Дмитрий Шпаро

Неизвестный Пири

© Шпаро Д. И., 2022

© ООО «Паулсен», 2022

Предисловие

В истории борьбы за достижение Северного и Южного полюсов Земли ключевым стало первое десятилетие ХХ века. Именно на эти годы приходятся главные походы на собачьих упряжках к обоим полюсам, увенчавшиеся успехом на рубеже первого и второго десятилетий. Все мы хорошо помним полярное соревнование Руала Амундсена и Роберта Скотта в декабре 1911 года и январе 1912 года, завершившееся триумфом норвежца и трагедией англичанина, погибшего вместе со своими спутниками на обратном пути.

Как ни странно, гораздо меньше мы знаем об истории достижения Северного полюса и драме, разыгравшейся в связи с этим. Я помню свои школьные годы, когда на уроках географии нам рассказывали об американском путешественнике Роберте Пири, ценой больших усилий в апреле 1909 года все же побывавшем в районе Северного полюса и, стало быть, ставшем его первооткрывателем. И мы совсем не были осведомлены о другом американце, Фредерике Куке, который, как теперь известно, дошел на собаках до Северного полюса на год раньше. Оба этих величайших события вызвали в Соединенных Штатах отчаянную борьбу, в которую были втянуты десятки, если не сотни, тысяч людей, включая американский Конгресс, закончившуюся признанием Роберта Пири открывателем Северного полюса со всеми вытекающими отсюда почестями и наградами.

Уже в те годы в США возникла непримиримая борьба сторонников двух путешественников, не прекращающаяся до сих пор. Не знаю, завершится ли она когда-нибудь, но предлагаемая читателю книга Дмитрия Шпаро спокойно и убедительно объясняет и доказывает реальное первенство Фредерика Кука в достижении самой северной точки Земли.

В книге Дмитрия Шпаро перед читателем возникают два ярких и очень разных по устремлениям человека. Роберт Пири – один из первых людей в Арктике, пересекший Гренландию в самом широком месте этого острова, обладающий упорством, волей и организаторским талантом, но в то же время переполненный злостным эгоизмом, стремлением быть первым невзирая ни на что, сметающий со своего пути конкурентов любыми, в том числе недозволенными, методами. А рядом – доктор медицины Фредерик Кук: «Главное для меня не в самóм достижении цели, а в преодолении препятствий на пути к ней».

Автор подчеркивает совершенно разную мотивацию двух путешественников: «Пири даже в мыслях не допускает существование конкурента – Кук хочет выиграть соревнование». И поэтому Фредерик Кук использует весь свой полярный опыт, привлекает ограниченное количество участников в свои экспедиции и упрямо идет к целям – к высочайшей вершине Северной Америки Мак-Кинли и спустя 2 года к Северному полюсу Земли.

Роберт Пири действует иначе: у него большая экспедиция, в которой участвуют многочисленные местные жители, вереницы собак, вспомогательными отрядами командуют в основном белые американцы, хотя последний отрезок пути к Северному полюсу Пири предпочитает преодолеть с чернокожим американцем, своим слугой Мэттью Хенсоном, и четырьмя аборигенами. И все-таки есть много недоверия к успеху Пири, и автор книги убедительно выявляет все сомнительные результаты и предполагаемые подлоги. Д. Шпаро недвусмысленно говорит, что Пири не был на Северном полюсе. Об этом свидетельствуют и несообразная скорость движения всей группы по дрейфующему льду к полюсу и на обратном пути от него, и отсутствие измерений долготы.

Судя по рассказам Пири, в районе полюса он проехал в нескольких направлениях, но не сделал все необходимые географические расчеты, и автор едко замечает: «Что толку считать шаги, если ты не знаешь, куда идешь?»

За спиной Роберта Пири стояла могущественная организация – Национальное географическое общество. Напомню, что это Общество было создано в 80-х годах XIX века для издания известного и сейчас журнала National Geographic. Все подписчики журнала были членами Общества (и я в свое время) и тем самым приносили ему серьезный доход. Общество активно поддерживало Пири и отчасти финансировало его экспедиции.

С точки зрения исторических фактов очень странно выглядит отсутствие прямой связи и поддержки экспедиции Пири Американским географическим обществом – старейшей научной организацией США в области географии, созданной всего через 7 лет после основания Русского географического общества в 1845 году. Очевидно, Пири сделал ставку на Национальное географическое общество, которое хоть и не щедро, но все же финансировало его полярное предприятие. Вполне понятно, что Пири нужно было признание не столько научной общественности, сколько государственной власти.

Однако нестыковки в полученных результатах, сомнения специалистов в высказываниях Пири о пройденном пути и поддержка многими и многими конкурента Пири доктора Кука, в свете огромного значения достижения Северного полюса, вынудили Конгресс США провести специальные слушания «дела Пири». Эти слушания, в случае их благополучного исхода, могли повысить авторитет всей миссии Пири.

Слушания в Конгрессе – довольно своеобразная процедура, предшествующая обычно принятию какого-либо важного государственного решения или закона. Мне пришлось однажды, в 1987 году, участвовать в таких слушаниях по приглашению Конгресса, обсуждавшего возможность поддержки Соединенными Штатами всемирной геосферно-биосферной программы, тогда уже вовсю «работавшей» в Советском Союзе.

Дебаты по результатам экспедиции Пири были долгими и кропотливыми, нашлось много недоверчивых конгрессменов и иных деятелей, но заключительное голосование было все же в пользу Пири, что поддержало его славу, дало ему большую пожизненную пенсию и звание контр-адмирала. Правда, награду он получил за «арктические исследования, завершившиеся достижением Северного полюса», слов «открытие» и «первооткрыватель» законодатели избежали.

Недоверие к результатам экспедиции Пири сохранилось вплоть до его ухода из жизни, а в последующие годы усилилось. В книге Дмитрий Шпаро подробно разбирает все нестыковки в записях и наблюдениях Роберта Пири – и делает это профессионально, ведь он сам за 76 дней дошел на лыжах до Северного полюса в 1979 году, преодолев все те сложности пути по дрейфующим льдам, которые могли встретиться Пири.

Безусловно, и этого не отрицает автор настоящей книги, Роберт Пири был упорным и самоотверженным полярным исследователем, но он был тщеславен и эгоистичен, а это не лучшие черты для человека вообще и полярника в особенности. Дмитрий Шпаро ставит под сомнение два главных триумфа Пири – рекордный финиш на пути к полюсу в 1906 году, превышающий победный результат итальянцев во главе с герцогом Абруццким в 1900 году, и достижение Северного полюса в 1909 году. Не красит американца и недостойное очернение Кука, когда Пири сыграл «роль обвинителя, присяжного, судьи и палача», как выразилась дочь Фредерика Кука. Сам доктор Кук был вынужден назвать Пири «террористом в области географической славы».

Книга не изгоняет Роберта Пири из клуба выдающихся полярных исследователей, но она подчеркивает, что человеческие страсти и борьба за свое первенство, безусловно допустимые, должны носить честный характер. Автор замечает, что только люди, склонные к обману, требуют от других подтверждения их правоты. А именно такое поведение было свойственно Пири еще до начала похода Фредерика Кука к полюсу.

Это вторая книга Дмитрия Шпаро о двух полярных антагонистах. В 2016 году увидела свет его книга «Фредерик Кук на вершине континента. Возвращаем Мак-Кинли великому американцу», и вот теперь готова новая книга о Роберте Пири. Книга настолько подробна и увлекательна, что, безусловно, вызовет большой интерес у читателей всех возрастов, и, я думаю, она будет небезынтересна и для американского читателя, потому что, насколько я понимаю, такого качественного анализа событий, сопровождавших первые достижения Северного полюса, до сих пор не существует даже в США.

Научный руководитель Института географии РАН, Почетный президент Русского географического общества академик В. М. Котляков

Глава 1. До похода в Гренландию

Рассказывая о первых 30 годах жизни Роберта Пири, мы используем хвалебную книгу Джона Уимса «Пири, исследователь и человек» (1988) и критический разбор Роберта Брайса «Кук и Пири. Полярная контроверсия завершена» (1997). Оба автора были допущены к семейному архиву Пири, причем Уимс – первый, кому оказали такое доверие. В предисловии к своей книге Уимс сообщает: «Он [Пири] держал дневник и наблюдения… в сейфе – мера предосторожности, которая продолжала действовать и после его кончины. Остальные бумаги были помещены в 62 большие картонные коробки и хранились… в доме Пири… После смерти Пири в 1920 году Исайя Боумен, глава Американского географического общества… предложил и впредь держать дневник и наблюдения Пири в недоступности от публики с тем, чтобы сторонники Кука не могли… воспользоваться ими в своих собственных целях. Документы в 62 картонных ящиках тоже не были представлены на суд общественности».

Получить доступ к драгоценному архиву мог только верный друг Пири и истинный враг Кука. Именно таким и был Уимс. Что касается Брайса, выдающегося архивиста, он, занимая аналогичную разоблачительную позицию по отношению к Куку, при оценке Пири вполне объективен.

Роберт Эдвин Пири родился 6 мая 1856 года в Крессоне, штат Пенсильвания. Его отец, Чарльз Пири, занимался торговлей бочарными досками. Мальчику не исполнилось и 3 лет, когда отец умер от пневмонии, и мать, Мэри Пири, в девичестве Мэри Вайли, вернулась в штат Мэн, где она и Чарльз Пири жили до женитьбы. Мэри Вайли Пири поселилась в Южном Портленде, похоронив супруга на местном кладбище. Имея неплохой доход, она не помышляла о повторном браке, не меняла фамилию Пири и, когда братья ее покойного мужа стали произносить свою фамилию по-новому – Пери (P-e-r-r-y), воспротивилась этому и сохранила первоначальное произношение, созвучное слову cheery[1].

Мэри называла сына Берти, что ему определенно не нравилось. Она воспитывала его как девочку, обучала рукоделию, заставляла надевать чепчик, чтобы его каштановые волосы не выгорали. Он выглядел маменькиным сынком, однако с обидчиками смело дрался.

Уимс пишет: «Мэри не могла понять, почему Берти был таким вредным, даже когда его никто не трогал. Он разбивал камнями окна, чтобы услышать звук разбившегося стекла, он ставил подножки своему немощному дедушке Вайли и смотрел, как тот падает, он пугал маленьких девочек разными подлыми уловками, произносил ругательства, которые не мог услышать дома, и иногда даже повторял их в присутствии священника».

Роберту Пири 4 года

Несмотря на протесты по поводу излишней опеки, Берти был очень привязан к матери. Уже будучи взрослым, он постоянно посылал ей письма, в которых откровенно разговаривал с ней, будто с самим собой. Уимс приводит дневниковые записи Берта той поры, когда он учился в средней школе Портленда:

Около 9 часов, когда мама собралась ложиться спать, она неожиданно почувствовала сильную слабость и онемение с левой стороны, так что не могла двигаться. Меня это сильно напугало, но мама легла на мою кровать, и я растирал ей руки и ноги до тех пор, пока она не почувствовала себя лучше…

Я так разволновался в тот вечер, что не мог заснуть почти до полуночи и проснулся вскоре после 4 часов утра. Весь дрожа, я пошел в комнату матери и с облегчением увидел, что ей стало лучше. Затем я оделся и сел у камина, где дремал до 6 часов, когда снова развел огонь и занялся работой по дому.

Хорошо успевая в школе, мальчик находил себе множество других интересных дел. Он набивал чучела птиц и знал о пернатых так много, что даже читал лекции в городском Музее естественной истории. Его увлекала походная жизнь, и в лесах штата Мэн он знал места, где не ступала нога человека. Страдая небольшой шепелявостью, он охотно декламировал; сам сочинял стихи и прозу. В школьном эссе 16-летний Берт написал:

Исследование природы – это неизменный источник счастья для самого убежденного искателя мудрости. Того, кто учится, природа не отталкивает своей монотонностью, а, наоборот, каждый раз, когда к ней обращаются, показывает новые стороны своего характера. У природы находятся утешение и развлечение для человека, пребывающего в любом настроении, в любом состоянии души. Чем больше мы изучаем природу, тем больше она манит нас проблесками своих скрытых сокровищ и заставляет идти все дальше в исследованиях.

Тут уместна фраза «одни наблюдательны, а другие нет», потому что тот, чьи глаза и уши открыты, увидит и услышит то, о чем другой даже и не подумает. Например, предположим, что однажды прекрасным утром вы прогуливаетесь по полю со своим другом. Вы видите, как жаворонки и рисоеды деловито строят свои гнезда, перед вашими глазами предстают многочисленные семейства насекомых, погруженных в труды и заботы своей короткой жизни. Кругом богатство кипучей восторженной жизни. Ваш друг, который идет рядом, ничего этого не видит и удивляется – чем же вы восхищаетесь. Мне жаль таких людей, поскольку они упускают много жизненных радостей».

Очевидно, что юноша, сочинивший эти строки, умен и любознателен, чувствуется, что он доволен собой. Уимс приводит и более «взрослые» размышления Берта, написанные в том же возрасте:

Без веры в собственные силы никто не может надеяться на большой успех в любом предприятии, потому что, если человек сам в себя не верит, то скоро окружающие его люди тоже перестанут в него верить, хотя он может быть компетентным во всех отношениях.

Уимс комментирует: «…сказанные слова кажутся слишком мудрыми для столь молодого человека. Но, с другой стороны, он был обычным мальчиком: его интересовала некая девушка, упоминавшаяся в его дневнике под интригующим именем Эм».

Последний год в школе Берт усиленно занимался и подал заявку на стипендию для обучения в колледже Боуден. Получив подтверждение, он продал коллекцию чучел птиц и купил учебники. Мама настояла, что будет жить вместе с ним, и они сняли комнаты рядом с университетским кампусом. Любопытно, что колледж Боуден в 1825 году закончил великий Лонгфелло. Уимс утверждает, что Лонгфелло был любимым поэтом юного Пири и будущему полярному герою особенно нравилась строка: «Мальчишечьи сны, как ветер, вольны»[2].

Один из одноклассников рассказывал о Берте: «Не думаю, что товарищи хорошо его знали. Все, что их связывало, – это вежливое утреннее приветствие при встрече… Казалось, что он был замкнут в себе и часто уходил на длительные прогулки, занимался охотой и рыбной ловлей, а также сбором образцов. Он всегда был крепким и бодрым и смеялся над холодом, от которого мы все страдали. Я никогда не слышал, чтобы он с кем-то особо дружил… хотя вполне возможно, что в научных кругах он мог завести себе друзей».

Пири выбрал специальность «гражданское строительство». Жизнь юноши была весьма насыщенна – вот короткие записи из его дневника и строчки из его письма к Мэри Килби, той самой, которую в школьные годы он называл Эм:

Всю прошлую неделю, начиная с понедельника, я работал с 5 часов утра и до 8 часов вечера, что не так уж и плохо.

В течение последних двух недель я тянул за собой команду нашего класса, и вчера мы победили в состязаниях по гребле.

Мне нужно было заниматься тысячей мелких дел и в результате приходилось беспрестанно ездить… Вдруг кто-то в классе вспомнил, что на приближающийся праздник у нас нет куратора… и в результате куратором выбрали меня. Это добавило мне забот…

Во вторник вечером я не ложился спать до 11 часов, а… в пятницу встал в полпятого утра и до завтрака свежевал гагару и скопу.

Осознанное желание быть первым совмещалось в юном Пири с прагматической рациональностью. К примеру, мечтая стать лучшим учеником в классе из 51 человека, он рассудил, что все силы на это тратить не стоит. Чтобы обойти товарища, занимавшего первое место, Берту пришлось бы перераспределить свое время: более основательно засесть за учебники и отказаться от других способов саморазвития. «Хватит мне и второго места», – сказал себе молодой человек, и все 4 года, проведенных в колледже, занимал именно это место.

Теперь две истории на спортивные темы, рассказанные самим Бертом. В первой речь идет о его участии в соревнованиях по метанию бейсбольного мяча:

Против меня выступали 2 самых лучших в школе игрока… и никто из них понятия не имел о том, что я могу что-то сделать. Так уж получилось, что моя очередь бросать мяч была последней. После того как каждый из них выполнил по 3 подхода, а лучший из бросков составил 306 футов, я был почти уверен, что уж последним-то я не буду. Когда я занял позицию для броска, некоторые учащиеся начали надо мной посмеиваться и говорить, что лучше уж и не пытаться, если не сможешь бросить дальше… Я ничего на это не ответил, а просто взял мяч и сделал первую попытку… Ветер подхватил мяч и снес его, в результате он пролетел всего 290 футов. Во второй попытке у меня получилось то же самое, но мяч улетел немного дальше, а вот в третьей попытке я уже полностью использовал ветер, и мяч улетел на все 316 футов… Когда объявили победителя и расстояние, на которое улетел мяч, то я заметил много удивленных взглядов. Я слышал, как один из учащихся говорил обо мне другому: «Не думал, что он сможет сделать такой бросок, до этого он никак не походил на победителя».

Приятно быть чемпионом, но нельзя быть проигравшим. Об этом вторая история юного Пири. На младшем курсе команда, в которую он входил, стала чемпионом в соревнованиях по гребле. Через 2 года, понимая, что шансов на новый успех нет, Берт покинул своих и перестал участвовать в гонках, объяснив это так:

Время второкурсников 18 минут 56 секунд. Наша команда пришла на 25 секунд позже… Видишь, насколько верной оказалась моя тактика. Если бы я не вышел из игры, мои прежние лавры увяли бы.

Мысли о себе, но никак не о товарищах. В будущем Берт готов думать о спутниках по полярным путешествиям, но либо с самолюбованием, либо с корыстью…

Ему исполнился 21 год, и он написал Мэри Килби:

Единственное, чем я отметил свой день рождения, это мои размышления о том, будет ли на самом деле для меня соревнование с миром труднее, чем соревнование с колледжем. Окажется ли оно для меня непосильным? Буду ли я через десять лет в штате Мэн, в Патагонии, в Швеции или в Австралии или для меня все это к тому времени станет безразличным? Мне кажется почти невозможным мечтать, как это делают некоторые люди, например, фермеры, о том, чтобы всю жизнь провести на одном месте и заниматься тем же делом, каким занимались отцы и деды.

Сегодня, когда я размышляю об окружающем мире и вся моя жизнь впереди, ничто не кажется мне невозможным. Мне бы хотелось, чтобы, как в книгах, какая-нибудь фея поставила передо мной зеркало и разрешила увидеть в моей жизни все, что я захочу. Но если бы действительно такая возможность была предоставлена, то я закрыл бы глаза и отказался смотреть в зеркало. Сколько людей размышляли и мечтали о загадочном будущем так, как я сейчас, и все же, если бы мне разрешили немного раздвинуть занавес, то я не сделал бы этого из-за страха вместо ожидаемых гладких дорожек увидеть каменистые тропы с разверзнутыми могилами.

После окончания колледжа Берт вместе с мамой переехал в городок Фрайбург, штат Мэн. Работы по специальности для инженера-строителя не было, и Берт первое время с тоской вспоминал свою беспокойную жизнь в колледже:

Прошлой ночью я пошел спать… с тоской по дому. Тоскуя по моему колледжу, по моему классу, по всем тем годам, которые уже никогда не повторятся в моей жизни… Я иногда думаю, что у меня нет никаких чувств, ибо я могу покидать места и людей, в чьей компании я ежедневно находился в течение нескольких лет, без всякого сожаления, даже зная, что я могу больше никогда сюда не вернуться, но затем какое-нибудь незначительное событие возвращает мои мысли назад, и я едва могу вынести боль моего страстного желания увидеть старые сцены и лица снова. Каждый год я нахожу подтверждение моего вывода, что я – импульсивный человек, с быстрой сменой настроения. Я знаю, что могу добиться многого, как умственно, так и физически, и, думаю, во всем могу достигнуть вершин.

Роберт Брайс подмечает: «Тут выражена его характерная особенность, которая будет сопровождать его на протяжении всей жизни… Он… подвержен резким перепадам настроения… Несмотря на то что он внешне казался самоуверенным, Роберт Пири во многом не верил в собственные силы».

Фрайбург выглядел безнадежно скучным и провинциальным. В письме матери молодой Пири отводит душу:

Этим утром я пошел [в церковь], и в этом не было ничего приятного. Не было ни одного человека в хорошо сидящем костюме, ни одной подобающей дамской шляпки, ни одного новенького элегантного платья во всей аудитории. Места были без подушек и неудобные, у проповедника были грязные манжеты, и он говорил в нос, а регент[3] начал петь церковный гимн на такой высокой ноте, что не мог продолжать дальше, и ему пришлось начать все сначала. Другой раз – тоже так высоко, что только 2 человека смогли поддержать его. Я не думаю, что опять пойду туда в ближайшее время. Я предполагаю, что люди здесь будут считать нас ужасной семьей… Что касается ландшафта, то не бывает даже двух дней, когда горы оставались бы одинаковыми.

Берт Пири – ученик колледжа Боуден

Природа успокаивала Пири, будто насыщала его:

Есть стихотворение Уиттьера[4], которое, как мне кажется, я никогда не забуду. Оно так органично влилось в меня:

В течение недель облака прочесывали холмы

И волновали долины дождями,

И все леса были печальны из-за тумана,

И все ручьи жаловались.

Вначале только отдаленное напоминание о нем промелькнуло в моей голове, затем я вспомнил первую строчку, затем, спустя день, до меня дошло, кто написал его. Сразу же я нашел его в томике Уиттьера. Оно настолько точно подходило к окружающей меня природе, что подобного я больше никогда не встречал.

Занятия таксидермией приносили прибыль: чучела птиц бойко шли от полутора долларов до двух с четвертью. Много времени Пири проводил в седле, даже объезжал лошадей. Иногда он навещал в Портленде свою возлюбленную Мэри Килби, с которой был обручен.

Однажды и она приехала к нему. Уимс рассказывает: «Пири снял комнаты для нее в местном отеле и тщательно соблюдал все нормы поведения и морали, которые были весьма многочисленны и весьма строги во Фрайбурге XIX столетия. Он написал ей после ее отъезда в Портленд:

…До сих пор я не слышал ни одного замечания в твой адрес.

Как и раньше, у Берта существовал план саморазвития или, лучше сказать, самосовершенствования, и молодой человек пунктуально придерживался его. В письме невесте он отмечает свои достижения:

Я сейчас пытаюсь провести эксперимент. Ты знаешь, я всегда любил это. Я проверяю мою способность сделать себя человеком, приятным в общении. У меня не возникло никаких затруднений с маленькими детьми. Они сразу же воспринимали меня. Больших усилий требовали подростки и молодежь. У некоторых пожилых людей мне не удалось пока разбить корку их некоммуникабельности и старомодности; однако я буду пытаться, так как я хочу стать настолько привлекательной личностью, чтобы нравиться людям, с которыми я буду общаться, хотят они этого или нет.

С предприимчивостью и желанием сделать что-то необычное, и сделать это хорошо, Берт взялся за составление карты Фрайбурга. Это был личный и, по-видимому, некоммерческий проект. Парень вышагивал, брал направления, подсчитывал футы и мили, чертил, и когда карта была готова, она неожиданно пригодилась. Берт нашел объявление о вакансии на должность чертежника в Береговой и геодезической службе в Вашингтоне и, отправив резюме, приложил к нему только что изготовленную карту как пример своих возможностей и стараний. Пири приняли на работу с испытательным сроком шесть месяцев, о чем он с характерными подробностями сообщил возлюбленной:

…Уже 2 года, как я закончил колледж, и с тех пор ничего не сделал, и сейчас как раз время чем-нибудь заняться. Я обнаружил, что Бертон (одноклассник в колледже Боуден. – Д. Ш.) тоже принят на работу… Я рад, что он будет там, и не только потому, что мы будем вместе, но и потому, что у меня появится стимул работать лучше. Я возненавидел бы саму мысль о том, что я должен уйти в конце испытательного срока, а он останется там.

Уимс рассказывает, что однодолларовую купюру из первой получки Пири «завернул в бумагу, подписав, что это его “первые заработанные деньги под руководством дяди Сэма”, и с характерной для него сентиментальностью положил купюру среди других памятных вещей»…

Как раз в это время Берт услышал о проекте канала между Тихим и Атлантическим океанами на территории Никарагуа. Получив на работе полдня отпуска, он закупил уйму книг, заказал материалы в Библиотеке Конгресса и погрузился в чтение. Другой новостью стало то, что он расторг долговременную помолвку, о чем и известил маму:

Моя помолвка с мисс Килби – уже в прошлом. …Я сообщаю тебе, хотя, может быть, ты знаешь, как обстоит дело, но если кто-нибудь заговорит с тобой об этом, то мне не хотелось бы, чтобы ты вообще обсуждала эту тему, и если кто-то спросит тебя, то ответь, что ты не хочешь говорить об этом. Теперь остались только я и ты, моя мама, и еще Провидение, которое позволит мне устроить последующие годы твоей жизни достаточно счастливо и хоть немного компенсировать всю ту боль, огорчения и беспокойство, которые я причинил тебе в прошлом. Я очень далек от идеального человека, но я думаю, что все же я немного люблю тебя, хотя до последних нескольких месяцев я не знал, насколько сильно.

В дневнике Берта появилась запись:

Я вступаю в новый год… свободным от помолвки, которая в течение последнего года была кошмаром для меня. Прошлое умерло. Да здравствует будущее!

Пири с честью прошел испытательный срок и следующие 1,5 года прилежно работал в Береговой и геодезической службе, всячески улучшая свою жизнь. Он вступил в атлетический клуб, посещал крытый бассейн, учился танцам, ходил в театры, однако его невидимой страстной целью стал проект канала в Центральной Америке.

Он советовался с мамой:

Я хочу обстоятельно поговорить с тобой о предмете, о котором я размышляю уже долгое время, – о желании поехать на этот перешеек. Я бы хотел обсудить с тобой все за и против… Сейчас тот момент моей жизни, когда годы еще не обременительны, и я чувствую, что должен сделать что-то, пока время безвозвратно не ускользнуло от меня. Что хорошего принесет мне слава или имя, если они придут, когда я буду старым человеком? Я хочу, чтобы у меня было время, когда я мог бы насладиться ими, и, моя мама, я хочу, чтобы и ты тоже получила от этого удовольствие. Мне 24 года, но что я сделал, что я делаю или что я из себя представляю? Ничего. Пройдет немного времени, и мне будет 30 лет. Если я останусь здесь, то я смогу зарабатывать 2000 долларов как чертежник, работая много часов в день, и мое имя будет известно лишь по платежной ведомости департамента. Когда я думаю обо всем этом, то меня охватывает сильнейшее беспокойство и я с трудом могу заставить себя успокоиться. Я ощущаю себя так, как будто мне уже 30 или 40 и что я так ничего и не достиг. Тогда я чувствую лихорадочное желание сделать что-то немедленно. Думаешь ли ты, мама, что все это – неугомонное честолюбие, которое побуждает людей быть впереди своих собратьев, или это просто бесплодное беспокойство, создающее лишь тревогу для своего несчастного обладателя? Думая обо всем этом и размышляя о том, что я смогу сделать, я прихожу к выводу, что продолжительная слава придет ко мне скорее на небольшой полоске земли, в 2 раза меньшей штата Мэн, называемой перешейком, чем где-либо в другом месте.

Многие люди добились известности потому, что видели перед собой что-то определенное и важное в будущем. Они основательно сосредоточивались на выбранной теме и, когда наступал нужный момент, выступали в качестве главного или единственного эксперта…

Есть люди, способные работать как самостоятельные механизмы, и есть люди, которые не могут ничего сделать, пока им это не разрешат, и миру нужны и те, и другие. Если бы разговор шел о хлебе насущном, то ситуация была бы иной, но я сражаюсь не за деньги, а за славу, хотя деньги в качестве дополнительного вознаграждения не вызывают никаких возражений.

Мама ответила «нет», и покорный сын записал в дневнике:

Я подчиняюсь ее желанию, хотя это может изменить всю мою жизнь.

Пири ждал своего счастливого часа, и новый шанс представился в виде должности инженера в военно-морских силах Соединенных Штатов. Взяв отпуск для сдачи экзаменов, не сказав о своих намерениях ни слова никому из друзей и даже маме, ибо никакой уверенности в успехе не было, он принялся готовиться к интеллектуальным тестам, продолжавшимся 10 дней. Изнуренный и убежденный, что провалился, Пири приложил к последнему экзаменационному ответу записку:

…если бы я знал, какое направление примут экзамены, то я бы не осмелился участвовать в конкурсе, но так как я начал, то не в моих принципах отступать, несмотря даже на то, что я видел – надежды завоевать награду нет.

Но у меня есть маленькая личная гордость, и чтобы правление не подумало, будто я абсолютно невежественен, я прикрепил несколько приложений с целью показать, что я что-то могу и привык делать все хорошо и тщательно. Это 3 профиля горы, сделанные с различных точек наблюдения в свободное время, когда я был проездом в этом районе. Каждый профиль включает 120° горизонта…

Пири приняли, он стал лейтенантом. Ранее он писал маме:

Я не хочу жить и умереть, не совершив чего-то и оставаясь известным только узкому кругу своих друзей. Я хочу приобрести имя, которое будет волшебным сезамом для входа в культурные круги и другие утонченные сферы, имя, которое заставит мою маму гордиться мной и которое заставит меня почувствовать, что я буду равным любому человеку, встретившемуся на моем пути.

И в другом письме:

…Я не знаю, счастье это для меня, или несчастье, или это признак неблагородного устройства души, но я не могу переносить общения с теми, кто, имея тот же возраст и те же возможности, что и я, превосходят меня в чем-либо. Чтобы чувствовать себя комфортно, я должен быть равным или превосходить людей вокруг меня, и не потому, что мне важно показать свое превосходство, нет, мне достаточно самому осознавать это…

Я думал о том… каким я хочу быть в 30 или, самое позднее, в 35 лет.

Высоким, прямым, с широкими плечами и грудью, с сильными, гибкими суставами, ясными глазами, с большими усами, прекрасным цветом лица; метким стрелком, сильным, неутомимым пловцом, первоклассным наездником, опытным боксером и фехтовальщиком; человеком, отлично чувствующим себя в любой компании и все же всегда сосредоточенным на неописуемой красоте дикой природы, свободы лесов и гор, знатоком французского, немецкого и испанского языков, и все это – просто мои личные достижения, а вот в качестве специальности – знания о перешейке, которые превосходили бы знания всех живущих в мире людей…

Теперь можно было и покрасоваться:

Сейчас я босс, а не подчиненный. У меня есть своя комната, курьер, секретарь и чертежник. Под моим руководством около сотни человек. Но больше всего времени я посвящаю тому, что ставлю подписи… Так забавно «писать» письма, когда тебе нужно лишь подписывать их. Уникальность моей подписи была отмечена командующим верфью. Больше дел, чем у иного светского льва. Тороплюсь.

Первым назначением Роберта Пири стало место ассистента Анисето Менокала, гражданского инженера ВМС, главного инженера в двух уже состоявшихся экспедициях в Никарагуа – в 1872–1875 годах. Уимс пишет, что «интерес Пири к каналу стал известен Менокалу, и это… было причиной назначения Пири – Менокал попросил о назначении. Между этими двумя людьми возникла взаимная симпатия, продолжавшаяся несколько лет».

Однако в Никарагуа Пири не поехал, получив в начале 1882 года назначение в Ки-Уэст, Флорида, в качестве специалиста, контролирующего строительство военного причала. Лейтенант великолепно проявил себя: был въедлив, самоотвержен и смел. Похоже, он делал многое из того, что другие на его месте делать не стали бы: исследовал качество поставляемых железа и строевого леса; оспаривал мнение водолазов, сам спускался в водолазном костюме на морское дно; вступал в споры с проектировщиками и со строителями. По мнению Пири, используемое оборудование было неподходящим, а строители не были в состоянии довести работу до конца. Лейтенант под свою ответственность приостановил стройку, вызвав ярость проектировщика, подавшего на Пири в суд. Начальство, однако, поддержало именно лейтенанта. Когда причал был возведен, то выяснилось, что из суммы 30 000 долларов, выделенных Конгрессом, Пири удалось сэкономить 10 %.

В конце 1884 года сбылась мечта Пири – поступил приказ о его направлении в Центральную Америку. Менокал предполагал, что существует более короткий маршрут канала, чем тот, который был нарисован на бумаге, и именно Пири предстояло возглавить разведочную партию. Американцев в проекте участвовало четверо: Менокал – главный инженер, руководитель базового лагеря, врач и Пири. Уимс приводит записи из дневника лейтенанта:

…все люди, и я тоже, постоянно [в воде] по колено и пояс, и даже по шею, занимаемся рубкой, подъемом и переноской грузов, тащим, толкаем, плаваем.

Люди шли в воде и тянули лодки за собой, я сам работал с людьми, пел вместе с ними, кричал на них и в последний момент давал им глоток джина по кругу так, что они пришли в лагерь в 6:05 вечера с криками и воплями, хотя каждый из нас был абсолютно мокрым и усталым, так как мы пробыли в воде более 10 часов.

Протяженность будущего канала сократилась на 16 миль. Менокал отозвался о работе лейтенанта Пири так: «Информация была получена главным образом благодаря неиссякаемой энергии, умению и преданности долгу инженера-строителя Пири, который при всем дискомфорте и трудностях, испытанных во время долгих дождливых дней в полевых условиях и во время многих ночей, когда лишь несколько пальмовых листьев служили укрытием, а парусиновое одеяло, брошенное на кучу пальмовых листьев – кроватью, используя скудные рационы, не отступал никогда, если требовалось выполнить какую-либо работу».

Лейтенант Пири в Никарагуа, 1885 год

Кампания в Никарагуа завершилась, доклад изучался в правительственных кабинетах, и у Пири снова появилось свободное время. В одном из букинистических магазинов Вашингтона он нашел брошюру Норденшёльда «Исследование внутренних районов Гренландии».

Из книги Роберта Пири:

Струна, вибрировавшая во мне в детстве, когда я читал удивительные книги Кейна[5], снова была затронута[6].

Скажем несколько слов об открытии Нильса Адольфа Эрика Норденшёльда в Гренландии. Шведский ученый был первым, кто проник вглубь этого огромного арктического острова. Посетив Гренландию дважды, в 1870 и 1883 годах, в первый раз Норденшёльд одолел 50 километров, второй раз – 117, причем лапландцы (по-русски лопари), сопровождавшие его, от достигнутой точки пробежали на лыжах еще 230 километров. Так, выяснилось, что внутреннюю часть страны занимает лед, а не обширные леса, как предполагали многие ученые.

Сообщение об успехе Норденшёльда, независимо друг от друга, прочли Роберт Пири и молодой норвежец Фритьоф Нансен. Реакцию Пири мы видим. Вот что написал Нансен:

«Однажды осенним вечером… я сидел и довольно равнодушно слушал, как читалась вслух газета. Вдруг мое внимание остановила телеграмма, сообщавшая о том, что Норденшёльд благополучно вернулся из своей экспедиции в глубь Гренландии, что там он не нашел никаких оазисов, а лишь бесконечные снежные пространства, где двое его лопарей обнаружили удобную для лыж поверхность и прошли за короткое время невероятно большое расстояние.

Как молния пронеслась в моем мозгу мысль: экспедиция через Гренландию от одного берега до другого на лыжах».

Джозефина Дибич

Оба, в будущем великие арктические авторитеты, а тогда – восторженные новички, загорелись идеей пересечь ледяной щит Гренландии.

Пири взял отпуск. Нелегко было уговорить маму, но, в конце концов, она согласилась и выдала Берту в долг на поездку 500 долларов. 6 июня 1886 года Пири сошел с корабля на гренландскую землю.

Но еще до Гренландии и даже до экспедиции в Никарагуа в его жизни произошло важное событие. В классе, где лейтенант брал уроки танцев, он познакомился со своей будущей женой Джозефиной Дибич, коротко – Джо. Самые первые в жизни Пири полярные сани для транспортировки груза в Гренландии будут названы «Свитхарт»[7] – в честь Джо Дибич.

Глава 2. Путь наверх

У напарника Пири, молодого датчанина Кристиана Майгора, не было возлюбленной, и свои сани он назвал «Принцесса Тира» – в честь младшей из датских принцесс.

Пири и Майгор прошли лишь небольшую часть намеченного маршрута, но все-таки осилили 160 километров, поднялись более чем на 2000 метров и преодолели массу преград. Уже в самом начале пути случились неприятные происшествия:

Незадолго до отправления я ходил около саней без лыж и альпенштока и провалился в узкую расщелину; я повис на мгновение, удержавшись на раскинутых руках, прежде чем выкарабкаться, а обломки предательской снежной арки скатывались вниз в лазурную глубину до тех пор, пока вызванное ими эхо не стало похоже на бой серебряных курантов. Наши снегоступы страховали от повторения подобной неприятности во время перехода через сеть трещин, распространившихся к востоку от нашего лагеря. По мере движения вперед они исчезали, и в холоде раннего утра вся поверхность стала твердой, сплошной коркой, очень удобной для передвижения. Два или три маленьких углубления, которые оказались на нашем пути, были достаточно замерзшими, чтобы выдержать нас, когда мы быстро проходили их, наполовину идя, наполовину скользя на лыжах. Переходя одно из них, Майгор оказался слишком близко за мной; лед, треснувший и ослабевший под моим весом, сломался, и «Принцесса Тира» оказалась в воде глубиной около 5 футов; ценой огромных усилий нам удалось вытащить ее. Это событие заставило нас остановиться в углублении на высоте 3300 футов над морем; мы легли с подветренной стороны саней и проспали несколько часов, после чего провели весь день, просушивая нашу обувь и спальные принадлежности Майгора, намокшие и одеревеневшие на морозе.

19 июня, на 25-й день продвижения на восток, когда запасов осталось меньше чем на неделю, Пири решил возвращаться. Сильный ветер с купола, главное препятствие прошлых дней, стал попутным. Друзья надежно связали двое саней, сделав, по словам Пири, «крепкий и гибкий… маленький плот». Они поставили парус и понеслись вниз. Через некоторое время смелые испытатели приноровились, вошли во вкус и соорудили руль – топор, привязанный к концу полоза. Все шло отлично, но настала очередь Майгора висеть над бездной:

Вершины почти всех ледяных холмов были испещрены расщелинами, где-то больше, где-то меньше, и одна из них, покрытая легкой, снежной аркой, чуть было не стоила жизни моему другу. Мы толкали сани, как обычно, до тех пор, пока их концы не оказывались на противоположных краях расщелины. Я перескочил через нее, чтобы подтянуть наш санный плот, в то время как Майгор его толкал. К несчастью, прыгая за мной, он поскользнулся, наступил на снежную арку, обрушившуюся под его весом, и провалился в расщелину, цепляясь за заднюю часть саней, передок которых резко рванул вверх, едва не вырвавшись из моих рук. На мгновение сани повисли, качаясь на краю пропасти, и жизнь человека зависела от того, упадут они или нет. Мне все-таки удалось удержать их, и голова Майгора появилась из расщелины; сани медленно наклонялись, и Майгор, бледный, но улыбающийся, выбрался на лед. Чуть поодаль от того места неприятное, хотя и неопасное приключение ждало уже меня: когда я спускался в ледниковый ручей глубиной по колено, чтобы перетащить «Свитхарт» и «Принцессу Тиру» через него, поток сбил меня с ног, я оказался в глубокой впадине ниже этого места, а затем поток с головокружительной быстротой увлек меня вдоль своих полированных краев. Моя беспомощность в борьбе с этим потоком, едва более 6 футов шириной и 5 футов глубиной, буквально взбесила меня, и как только на отмели появилось место, где можно было упереться заостренным концом моих снегоступов, я вскарабкался на крутой берег и побежал на помощь Майгору, который с трудом удерживал полупогруженные сани, борясь с течением потока.

Опасный спуск благополучно завершился. Расставшись с «рыжебородым, голубоглазым другом Майгором», Пири затеял еще одну трехдневную «разведку большого льда». В одиночестве он прошагал 25 миль, а затем вернулся по своим следам к палатке; началась буря. Пири делится своими чувствами:

Эта уединенная прогулка в молчании, унынии и бесконечной шири «большого льда» произвела на меня огромное впечатление.

Нельзя не поразиться настойчивости лейтенанта и его преданности начатому делу, его жизненным ресурсам и вдохновению. Для автора цепь событий из молодой жизни Роберта Пири: карта Фрайбурга, строительство причала в Ки-Уэсте, сражения с болотами в Никарагуа, несколько безрассудная вылазка в год 30-летия на «большой лед» в Гренландии – создает образ могучего, волевого человека, отличный пример для юноши, желающего с пользой для мира проявить себя. Очевидно, что Пири готов не только говорить, но и страдать за дело, не только мечтать, но и самозабвенно творить.

Пири рассказал маме:

Ну вот, дорогая мама, я опять вернулся в цивилизацию… Я показал, что один решительный человек, если он руководствуется обыкновенным разумом, может достичь всего на свете…

Я чувствую, что я словно вышел из другого мира. Мне пришлось работать гораздо тяжелее, чем когда-либо раньше, и у меня были определенные переживания, но ни на миг я не сомневался в том, что добьюсь успеха, и ни минуты я не испытывал страха, что со мной случится что-то плохое. Если бы я был суеверным человеком, то временами я испытывал бы священный трепет от того, как все сглаживалось передо мной, а я лишь улыбался про себя и думал: «Это моя мама рассеивает тучи».

На родине полярного пионера встретили мама и несколько товарищей по службе, среди которых был Менокал.

Зимой 1887 года Пири рассуждал в письме к маме:

Мое прошлое путешествие явило мое имя миру, следующее же даст мне положение в мире… Это путешествие означает для меня, моя мама, во-первых, бессмертное имя и славу; во-вторых, уверенность в том, что меня оставят в военно-морских силах, даже если появится неблагоприятное законодательство в отношении инженерно-строительной службы ВМС; в-третьих, социальное продвижение, так как благодаря престижу моей летней работы и содействию друзей, которых я приобрел этой зимой, уже следующей зимой я стану одним из самых первых лиц в высших кругах столицы и заведу знакомства с влиятельными людьми, вместе с которыми распланирую свое будущее, а не опущу руки: будь что будет… Помни, мама, я должен получить славу, и я не могу смириться с серой, нудной работой, длящейся годами, и прославиться лишь на склоне лет, если я вижу возможность завоевать все это сейчас и выпить прекрасный напиток, пока я молод, силен и имею возможность насладиться этим в полной мере. Но я не законченный эгоист, мама. Я хочу получить славу сейчас, когда ты тоже сможешь насладиться ею…

Роберт Пири с невестой Джозефиной Дибич

Пири – руководитель геодезических изысканий и инженеры его партии. Никарагуа, 1887 год

Будь снова снисходительна ко мне, мама, и не удерживай меня от той возможности, на которую я смотрю такими тоскующими глазами и которая будет для меня источником истинного удовольствия…

По поводу Джо он написал маме так:

То, что она любит меня, – я знаю; что она сможет сделать меня счастливым – я полагаю; что она будет мешать мне меньше, чем любая другая женщина из тех, кого я встречал или встречу, – я уверен. Я содрогаюсь от мысли, что добровольно свяжу себя цепью, и ненавижу перспективу подчинить мою последнюю и самую прекрасную мечту холодному свету прозаичной повседневной жизни.

Видимо, чувства к Джо и вера в то, что она подходит ему более, чем другие, перевесили сомнения, и в сентябре 1887 года Берт сделал Джо предложение.

Между тем планировались последние исследования в Никарагуа. Уимс сообщает: «И опять ветеран Менокал был назначен главным инженером, и он выбрал Пири своим первым заместителем».

Фронт борьбы за славу снова сместился из Арктики в Центральную Америку, и Роберт многозначительно обращается к маме:

Я не мог писать тебе… об этих вещах, пока все не было определено, так как это значит для меня очень много. Даже сейчас я не могу рассказать тебе о том, чем для меня все это может обернуться в будущем. Мы обсудим с тобой позже. В настоящее время это означает, что в течение следующего года у меня будет зарплата от компании и от правительства в размере 6600 долларов и что с того момента, как наш пароход покинет Нью-Йорк, я буду командовать отрядом из 150 человек.

Пири нанял чернокожего слугу по имени Мэтт Хенсон[8].

Кипучая деятельность Пири в Никарагуа в 1887–1888 годах – словно прообраз событий, которые через три года будут происходить на севере Гренландии. Инструкции и распоряжения, написанные лейтенантом на перешейке, схожи с его приказами в блестяще проведенной Северо-Гренландской экспедиции – по стилю, тщательности, вниманию к деталям. Уимс приводит одну из инструкций Пири в Никарагуа:

Повара должны встать и приготовить кофе с галетами на всех членов отряда, чтобы они могли стартовать в 6:30 утра. Вы будете постоянно следить за тем, чтобы всем офицерам вашего отряда был подан кофе в их москитных убежищах перед подъемом. Вы возьмете с собой на место работы холодный ланч или завтрак, состоящий из консервированного мяса и галет, как предусмотрено в рационе. Вы прекратите работу на полчаса в 11 утра для ланча и затем продолжите работу до 16:30, когда вы вернетесь в лагерь на обед.

Рекомендовано, чтобы офицеры по прибытии в лагерь приняли небольшую дозу (1 или 1,5 унции) спирта, и затем вы должны проследить, чтобы каждый из офицеров немедленно снял свою рабочую одежду, как следует принял душ, вытерся и надел свой толстый фланелевый спальный костюм. К этому времени повара должны поставить обед на стол. Перед тем как покинуть Грейтаун[9], лично проведите проверку, а затем доложите мне, у каждого ли офицера из вашего отряда имеются соответствующая москитная сетка и толстый фланелевый или мериносовый спальный костюм и носки. В любом случае при выборе местоположения лагеря вы должны стремиться установить его на сухом месте рядом с ручьем. Лично проследите за тем, чтобы палатки офицеров стояли выше по течению, чем палатки рабочих. Вы также обязаны удалить весь кустарник и деревья с территории лагеря, чтобы обнажить землю и дать солнцу свободный доступ к палаткам и территории вокруг них. Санитарные удобства для людей должны быть размещены на ручье ниже их стоянки, и все отходы лагеря неизменно должны выбрасываться в ручей именно в этом месте. Нельзя позволить, чтобы какой-либо мусор или отходы оставались и накапливались в лагере или около него.

Пири и его слуга Мэттью Хенсон. Никарагуа, 1887 год

Вы должны вести ежедневный подробный журнал обо всем происходящем, и этот журнал после завершения вашей работы вы передадите мне для регистрации событий.

Вы должны вежливо обходиться со всеми, кто посетит ваш лагерь; в то же самое время вы не должны никому сообщать никакой информации относительно проводимых исследований без разрешения главного штаба…

Особенно бережно вы должны относиться к рабочим, нанятым в Никарагуа. Почти все они послушны и хотят работать, но они не привыкли к ругани, или телесному наказанию, или оскорблению; и вы, и офицеры в вашем отряде постараетесь использовать должную комбинацию из твердости и доброты, чтобы контролировать их и направлять без отклонения в ту или иную сторону. Несомненно, вы сочтете разумным выбрать подходящего человека или из рабочих, нанятых в Никарагуа, или из рабочих, нанятых на Ямайке, который благодаря своему уму и силе завоюет уважение остальных…

Вы сделаете неизменным правилом для каждого в вашем отряде сразу же по прибытии вечером в лагерь сдавать свое мачете в вашу палатку, где оно будет оставаться до утра, пока не понадобится для работы…

Компания по морским каналам, пригласившая Пири на работу, предписала ему нанести визит президенту Никарагуа. Из столицы Манагуа Пири, довольный собой, делился с мамой:

…Неважно, насколько тяжела дневная работа, насколько промокшим или уставшим я могу быть, вечером я думаю про себя: «Я поднимаю себя»; «Я вывожу свое имя перед всем миром»… Это замечательное занятие… чувствовать, что каждое усилие имеет значение для тебя, что награда не будет отнята кем-то другим, а избавит тебя от нудной работы в будущем. Им придется предложить мне нечто особенное или отказаться от меня.

В другом письме он рассказывал ей о работе:

…моя палатка в главном штабе – это самое последнее место, где я хотел бы находиться. Леса с их просторами для исследований и проектирования, где невозможно вмешательство посторонних, – это мое пристанище. Я прошел уже не одно неприятное испытание и буду счастлив, если впредь их не будет. Один из начальников моих отрядов превратился в помешанного невменяемого пьяницу, опозорил себя и косвенно всю экспедицию, что вызвало у меня сильнейшее раздражение и напряжение даже после того, как я уволил его. Другой впал в депрессию со склонностью к суициду, несколько раз пытался убить себя и наконец, несмотря на все предосторожности, выстрелил в одного из докторов и ранил его, а затем покончил жизнь самоубийством… Иногда я думаю, что буду глупцом, если позволю себе когда-нибудь снова заняться такой работой, но затем я начинаю думать о своем имени…

Через два месяца Пири гордился:

Я буду незаменим для Компании по морским каналам после этой поездки и смогу ставить свои собственные условия. В то же время я уже сделал свое имя известным, как ты можешь видеть из «Геральд»… Я надеюсь, что ты удовлетворена моими успехами. Я достиг много из того, о чем мечтал 11 лет тому назад, когда покинул колледж, а впереди перспективы выше того, о чем я мечтал. Теперь у меня больше знаний в отношении канала и хватка крепче, чем даже у самого Менокала, так как, кроме его знаний об общем объеме работы, у меня есть еще личные представления о каждом футе земли… За эти 5 месяцев я узнал больше о своих возможностях, чем за всю свою предыдущую жизнь.

Пири руководил шестью наземными отрядами, одним гидрографическим и двумя буровыми. Работа продолжалась семь месяцев. Колоссальные площади были исследованы, маршрут канала, запланированный ранее, был смещен, однако вся эта работа не имела продолжения[10].

11 августа 1888 года Роберт и Джо поженились, и мама Пири сопровождала их во время медового месяца. Пири снова вернулся к рутинным занятиям. Брайс подытоживает:

«Работа Пири в Никарагуа завоевала ему какое-то признание. Но бо́льшая часть похвал пришлась на долю Менокала как главного инженера. Пири считал, что получил слишком мало, его чувство обиды превратилось в ненависть к его прежнему благодетелю…

Поскольку мечты о славе на юге как топографа и, вероятно, главного инженера межокеанского корабельного канала свелись к нулю, Пири снова обратил внимание на север».

Но времени ушло слишком много. Читатель помнит, что сообщение Норденшёльда воодушевило не только Пири, но и Нансена. «Нансен не мог терять времени, если не желал, чтобы его опередили», – читаем в книге «Нансен в замерзшем мире». Свои надежды он реализовал полностью.

(В 1887 году никому не известный 27-летний лаборант Музея естественных наук в Бергене Фритьоф Нансен приехал в Стокгольм и добился встречи со знаменитым Норденшёльдом, чтобы изложить ему проект пересечения Гренландии. Разговор занял несколько часов, и Норденшёльд одобрил смелый замысел. В самой Норвегии общественность была против.

Буквально накануне отплытия в Гренландию в Копенгагене Нансен встретился со спутником Пири – Майгором, чтобы узнать от очевидца полезные подробности.

Все происходило так, как хотел Нансен. Он и пятеро его товарищей пересекли лед Гренландии за 40 дней, с 10 августа по 19 сентября 1888 года, пройдя 470 километров.

Возвращение Фритьофа Нансена в Норвегию было триумфальным. Он стал народным героем и сохранил это звание до конца своих дней. Правительство, отказавшее ему в 5000 крон на гренландскую «авантюру», без колебаний выдало 300 000 крон, когда он решил построить «Фрам», хотя новый проект – движение судна вместе с дрейфующими льдами к Северному полюсу – мог показаться нормальному человеку куда более сумасшедшим, чем пересечение Гренландии на лыжах. Страна верила своему герою!)

Для лейтенанта Пири триумф Нансена был ударом. Биограф Пири Фитцхью Грин от лица Джозефины Пири изобразил драматическую сцену:

«Он пришел во второй половине дня, выглядя так, будто только что видел чью-то смерть…

Он тяжело сел на кровать. Я сказала: “Боже мой, Берт, что произошло?” Он покачал головой; казалось, что он был не в состоянии говорить. На мгновение я испугалась. Я подумала о его матери. Он увидел это на моем лице. Затем он просто сказал: “Джо, Нансен пересек Гренландию”».

Позднее Пири писал маме:

…Я недавно купил книгу Нансена… и мы читали ее. Это – претенциозный труд в двух толстых томах с многочисленными иллюстрациями и картами. Однако оригинального материала в ней едва ли больше, чем я собрал 4 года тому назад…

Фритьоф Нансен

В большей степени Нансен воспользовался моим опытом и часто ссылается на меня в своей книге. Его карты показали мою работу, и он назвал там гору в честь меня и опубликовал ее фотографию.

В книге «По большому льду», заканчивая отчет об экспедиции 1886 года, Пири приводит карту Гренландии, на которой пунктиром обозначены возможные, по его мнению, пути через остров: два в районе полярного круга – на юге острова, один в центральной части и один на севере. Он объясняет:

В 1888 году Нансен пересек Южную Гренландию, отправившись по кратчайшему из указанных мною путей…

Это исполнение задуманного мною предприятия оказалось для меня серьезным ударом… и мне оставалось только выбрать другой, более северный путь.

Пири ждала Северная Гренландия – территория, сулившая массу географических открытий. Северные пределы Гренландии были неизвестны – восхитительная задача!

В 1890 году Пири с блеском прочел лекцию в Бруклинском институте гуманитарных и точных наук о походе 1886 года и своих задачах в Северной Гренландии. Академия естественных наук в Филадельфии выделила на проект запрошенные Пири 6000 долларов с условием, что на борту экспедиционного судна разместится группа ученых. Поддержку оказали Американское географическое общество и Бруклинский институт. Брайс снова пишет о «резких перепадах настроения» Пири: «По мере того как его планы определялись, депрессия последних лет стала уходить. Он уверенно сказал маме:

Я много работаю, но это не злит меня так, как раньше, поскольку нет причин для беспокойства. Я вижу все ясно перед собой, и успех, и почетное имя мне обеспечены».

В двух письмах маме он слагает хвалы себе и своим будущим победам, рассуждает о деньгах и мести:

Я сейчас начинаю то, что будет достижением всей моей жизни, достижением, которое сделает мое имя известным всюду, не только сейчас, но и в будущем, и приведет меня к такому положению, которое я должен занять, или же я буду вечно неудовлетворенным…

Кейн получил от 70 000 до 80 000 долларов за свою книгу, Стэнли продал свою, как говорят, приблизительно за 200 000 долларов и заработал около 50 000 долларов лекциями. Не думай, что я мечтаю о таких цифрах, но существует большая дистанция между этими результатами и 2700 долларами в год. Я совершу посадку где-то посередине между этими числами…

…Только трое знают о моих чувствах по отношению к Менокалу… Но я должен быть таким, чтобы осознание моего превосходства постоянно кололо его.

Компания [по морским каналам] предпринимает большие усилия для того, чтобы правительство взяло на себя канал. Если это произойдет, то весьма вероятно, что канал будет построен военными инженерами и мистер Менокал потеряет свою работу. Если дела пойдут хорошо, то я вернусь в зените своей славы и т. д. Если я не смогу достичь всего этого никаким другим способом, то я отдам свою правую руку, лишь бы занять такое положение, чтобы каждый смог почувствовать мое превосходство в способностях и достижениях, а также в физических данных над этой трусливой мелкой коричневой шавкой.

Слава, деньги и месть подстрекают меня идти вперед. И иногда я не могу заснуть от страха – вдруг что-то случится и помешает моим планам.

Я перевернусь в гробу, если не лишу его возможности ухмыляться по поводу того, что я обязан ему хоть какой-то частью своего успеха.

Уимс в биографии Пири говорит о Менокале только уважительно и трижды подчеркивает, что именно он пригласил Пири на работу. Брайс называет Менокала благодетелем Пири. Откуда же у лейтенанта такая агрессия? Уимс на это патологическое чувство не обращает внимания, и биографа Пири, создающего образ положительного героя, можно понять – пышущая ненависть не украшает его любимца.

Пири мечтал об Арктике:

Работая там, находишься во власти той же дикой и жестокой поэзии… которая присутствует в северных сагах…

Верно! Но не суровая красота, не девственные и беспредельные северные просторы, не желание разгадать тайны природы и принести пользу человечеству, а собственная роль покорителя Арктики захватила Пири:

…я вернусь более сильным и твердым, чем когда-либо, и имя Пири станет известным всему миру и всем будущим поколениям.

Между походом с Майгором и новой экспедицией прошло 5 лет. Одно за другим мы услышали откровения Пири: его жизненное кредо – добыть славу в Никарагуа или в Гренландии; он преодолел сомнения и женился; прилагая большие усилия, используя свои знания и талант, он нашел первых друзей, имеющих влияние и деньги. Родилась и первая ненависть – к начальнику, который, по мнению лейтенанта, недооценил его заслуги в Никарагуа. Его ненависть, как он говорит, – не только чувство, но и призыв к действию. По-видимому, триада: «Слава, деньги и месть» – это и есть девиз Пири. Годы от 30 до 35 – лучший возраст в жизни мужчины, и Пири в расцвете сил предстает перед нами настоящим – не выдуманным. Он именно такой и никогда не станет другим; ничто не научит его, и никто не выручит.

Глава 3. Пересечение Гренландии. 1891–1892 годы

6 июня 1891 года паровая баркентина «Кайт»[11], обитая железными листами и снаряженная для плавания в Арктике, отошла от причала в Бруклине. Кроме зимовщиков – лейтенанта Пири, миссис Пири и пяти членов отряда – на борту разместились девять профессоров, которые называли себя Западно-Гренландской экспедицией. Руководил группой доктор Анджело Гейльприн.

Пири представляет членов команды:

Моими помощниками стали: Фредерик Кук, врач и этнолог экспедиции, родом из Нью-Йорка, получивший степень в Колледже врачей и медиков и в Нью-Йоркском университете. Он практиковал в Нью-Йорке в течение нескольких лет. Ему было 26 лет.

Лэнгдон Джибсон из Флашинга, о. Лонг-Айленд, мой орнитолог и главный охотник; крепкий молодой охотник 26 лет, член Общества американских орнитологов…

Эйвин Аструп из Христиании в Норвегии (сегодня – Осло. – Д. Ш.); крепкий юноша, только недавно приехавший в Соединенные Штаты… Он получил диплом первой степени коммерческого колледжа в Христиании и брал многочисленные призы в спорте, в особенности лыжном.

Джон Вергоев из Луисвилля, штат Кентукки, минералог и метеоролог. 25 лет, учился в одном из восточных университетов. Мистер Вергоев щедро содействовал решению финансовых проблем экспедиции.

Роберт Пири – глава Северо-Гренландской экспедиции в 1891–1892 годах

«Кайт» у берегов Гренландии, 4 июля 1891 года

Портреты членов первой Северо-Гренландской экспедиции Пири (слева направо, сверху вниз): Фредерик Кук, Лэнгдон Джибсон, Эйвин Аструп, Джон Вергоев, Мэттью Хенсон

Мэттью Хенсон, мой слуга; смелый чернокожий парень родом из Виргинии, 23 года. Его ум и преданность, выдающаяся отвага и выносливость, проявленные им в течение нескольких лет, проведенных со мной в различных экспедициях и в джунглях Никарагуа, убедили меня в том, что он очень ценный член партии.

Миссис Пири сопровождала партию. Здоровая, молодая, энергичная и полная восторженного интереса к делу, она не видела причины, почему она не сможет перенести условий и среды, в которых датские женщины проводят годы своей жизни.

У Пири – мы увидим это – отличная команда. Да и в целом вся его Северо-Гренландская экспедиция кажется великолепно отлаженным грандиозным предприятием. Смелость, настойчивость и упорство Пири восхищают, и он предстает умелым организатором. Ему удалось все: добыть деньги, найти людей, снарядить судно и причалить к северным берегам Гренландии, построить дом и созвать окрестных инуитов, поселить их рядом и наладить с ними дружеские отношения, подготовить снаряжение – сани, приборы, сшить одежду, приобрести у местных людей собак и научиться управлять упряжками, собрать рационы питания, создать на ледяном куполе депо со снаряжением и продуктами для предстоящего перехода.

Участница экспедиции Джозефина Пири

Повествование Пири о Северо-Гренландской экспедиции превосходно: интересно, познавательно. Оно словно кладезь полярных откровений, и хотелось бы процитировать многие места из него, очень понятные и близкие автору настоящей книги. Одного не мог Пири – умерить свое себялюбие, свою патологическую ревность к успехам других, свое болезненное тщеславие. «Мой врач», «мои эскимосы», «мой верный чернокожий помощник»… Мой, моя, мои, мое – любимые слова в лексиконе Пири.

Вергоев погиб, Аструп, как мы увидим, тоже в самом расцвете сил уйдет в мир иной; они расстались с жизнью, будучи нешуточно обиженными на лейтенанта. Кук отдалится от Пири. В 1909 году Кук будет оклеветан Пири, и только сила духа поможет ему достойно жить с клеймом всемирного обманщика. Вина Пири в трагедии Кука бесспорна.

Вернусь к словам: «Вергоев щедро содействовал решению финансовых проблем». Они означают, что за свое участие в экспедиции юноша заплатил 2000 долларов. Письмо Пири Вергоеву:

Уважаемый сэр,

Ваши письма и телеграммы благополучно получены, и я думаю, что все приемлемо, если только Вы четко поняли один момент, а именно: Ваш вклад, каким бы он ни был щедрым, не может дать Вам какого-либо права участвовать в руководстве экспедицией или в ее контроле. Эти обязанности – абсолютно моя прерогатива.

Как я уже писал, Вам будет оказано полное доверие как участнику, и я постараюсь, чтобы Вы были довольны…

Я думаю, что какие-то серьезные риски Вам не грозят, но Вы должны быть готовы к любым объемам тяжелой работы. Я не думаю, что Вы должны как-то специально готовиться перед поездкой…

Каждый из участников подписал контракт. Люди Пири были «согласны с тем, что в течение года после публикации официального отчета о результатах экспедиции они не имеют права писать о поездке или распространять информацию…». Брайс замечает, что Пири засекретил даже имена членов отряда, кроме миссис Пири. Цель та же: лейтенант, и только он – источник сведений о путешествии.

На подходах к Годхавну[12] всех удивил Вергоев, решивший сплавать к берегу, до которого от корабля, стоявшего на якоре, было около 200 метров, и вплавь вернуться. В бухте застыли айсберги, вода была ледяная, и зрители заволновались. Доктор Роберт Кили из академической группы поспешил за смельчаком в лодке. Но все обошлось, Вергоеву аплодировали, хотя бравада юноши в свете последующих трагических событий была словно неприятным предупреждением.

1 июля «Кайт» достиг залива Мелвилл, где почти неделю простоял, окруженный льдами. 11 июля битый лед настолько сильно сжал руль, что штурвал вырвался из рук рулевого, и железный румпель ударил по правой ноге Пири, вдавив ее в рубку и сломав две кости над лодыжкой. Пострадавшего унесли в каюту. Кук с помощью миссис Пири закрепил сломанные кости гипсовой повязкой. Велики были страдания пациента от боли при столкновении судна со льдами.

Айсберги – арктические скитальцы

В подробнейшем отчете об экспедиции Пири отводит совсем немного места своим мукам, тем не менее короткие записи позволяют судить об истории болезни:

Мне перебинтовали ногу и уложили на длинной постели в каюте, где я был вынужден оставаться до тех пор, пока меня не перенесли на берег в наш зимний лагерь…

Моя сломанная нога зажила, и 15 августа на костылях я вышел на первую прогулку; 16-го я взошел ковыляя на холм и слегка оперся сломанной ногой на землю…

3 октября я впервые прошел почти полмили без костыля и палки.

14 января 1892 года во время вылазки на ледяной купол:

Что меня радовало, так это состояние моей сломанной ноги – она еще не позволяла полноценно перепрыгивать препятствия, но уже не болела.

Все это подытоживается:

Благодаря профессионализму моего врача Кука и неусыпной и чуткой заботе миссис Пири я вскоре полностью поправился.

Однако через 17 лет, на пути к Северному полюсу, Пири будет жаловаться, что нога, сломанная на «Кайте», ноет.

Конечным пунктом плавания стал южный берег бухты Мак-Кормик. Место для зимовки было выбрано перед красными отвесными утесами. Пири, привязанного к доске, вынесли с корабля и уложили в палатке, откуда он мог наблюдать за строительством дома, получившего название Дом Красной Скалы[13]. 30 июля «Кайт» снялся с якоря.

Доктор Кили нарисовал грустную картину прощания: «…после обмена несколькими памятными подарками и пожеланиями мы сказали друг другу “до свидания”. Три пронзительных гудка и оружейный залп известили об отплытии. Никогда я не слыхал звуков прощального салюта, которые вызвали бы у меня такую грусть… Когда лодка отплывала, они [группа Пири] три раза прокричали “Ура!..”, но радости в голосах было куда меньше, чем раньше, когда я слышал тех же людей. Колокол в машинном отделении просигналил полный вперед, и через несколько минут мы отплыли от самого северного белого поселка Земли, оставив наших товарищей перед лицом выбранного ими долга в этих беспощадных арктических условиях».

От Дома Красной Скалы до Северного полюса лежало 750 миль льда – расстояние не такое уж большое, и вряд ли шестеро мужчин, мечты которых так последовательно воплощались в реальность, разделяли грусть отплывающих. Пири в палатке написал письмо маме, которое отправил с «Кайтом»:

Я стремлюсь к тому времени, когда буду удлинять шаг на моем пути к северной цели, к почетному имени и славе…

Что касается моей команды, то я ей очень доволен и чувствую доверие к каждому ее члену. Все они – джентльмены, насколько мне удалось узнать.

Особое доверие я испытываю к доктору Куку. Он, несомненно, большой специалист в своей профессии, имеет очень хороший запас медикаментов и т. д. Он спокоен, аккуратен, внимателен и в высшей степени невозмутим. Я имел возможность убедиться в этом после досадного несчастного случая 3 недели назад.

Спустя 10 дней члены отряда уже обживали построенный дом 22 на 12 футов: одну комнату размером 20 на 7,5 футов заняли пять членов команды, в другой, почти в два раза меньшей, разместилась семья Пири.

Дом Красной Скалы

Поход через ледниковый купол Пири хотел осуществить следующим летом на собаках, и главным теперь было наладить дружеские отношения с инуитами, поскольку только они могли снабдить экспедицию собачьими упряжками, дичью и шкурами животных для изготовления одежды и обуви. Расплачиваться с аборигенами Пири намеревался ружьями, топорами, ножами, безделушками, иголками.

Одно из поселений находилось в 70 километрах от Дома Красной Скалы, и туда Пири послал Кука, Вергоева, Аструпа и Джибсона. Каждый имел письменное распоряжение.

Стоит сказать, что все приказы и распоряжения Пири, все отчеты его подчиненных времен Северо-Гренландской экспедиции педантично собраны в книге «По большому льду». Они впечатляюще подробны. Видно, как внимательно лейтенант относится к мелочам, – он в курсе буквально всего и, словно гордясь своими знаниями, дотошно излагает все факты на бумаге: смотрите, мол, как было, – документы подтверждают.

Начальником экспедиции был назначен Джибсон, на Кука возлагалась вербовка инуитов. Предписание доктору гласило:

12 августа 1891 года

Сэр, Вы назначаетесь заместителем командира лодочной экспедиции… и в случае, если с мистером Джибсоном случится что-либо серьезное, Вы примете команду.

Во время… экспедиции Вы должны скрупулезно отмечать месторасположение всех эскимосских деревень на посещенных вами берегах и заносить все необходимые сведения, касающиеся их планировки, размеров, материалов и т. д.

Если Вы обнаружите туземцев, то попытайтесь получить от них шкуры северного оленя, медведя, песца, а также, что особенно важно, комаги[14].

Попытайтесь объяснить туземцам, где находится дом и что они могут найти в нем необходимые для них вещи в обмен на меха и орудия.

По возможности убедите семейную пару (у которых есть каяк и прочие принадлежности) вернуться с вами и поселиться на зиму вблизи нашего лагеря.

Если вам это не удастся, постарайтесь привести хотя бы одного мужчину с каяком, пообещав ему в качестве вознаграждения ружье.

Отряд отправился на вельботе, рассчитывая возвратиться через две недели. На третий день на острове Нортумберленд Кук и его товарищи увидели первого инуита. В отчете о поездке Кук пишет: «Он был больше похож на какое-то животное, чем на человека. Эскимос не выказывал страха, а сошел прямо к берегу и помог нам пристать, смеялся и несколько раз принимался что-то говорить. Конечно, мы не понимали ни слова из сказанного. Вскоре появилась женщина с двумя детьми. Мы сели завтракать и предложили им поесть с нами. Им, как нам показалось, было приятно наше гостеприимство, они ели все, что мы давали, но из всей нашей пищи им понравились только кофе и бисквиты».

Первый местный житель. Фото доктора Кука

О последующих событиях мы узнаем из неопубликованной книги доктора Кука[15]: «Через несколько часов наш гость-дикарь вновь появился со своей женой…

Эти двое подошли, держась за руки, как влюбленные, с огнем эмоций в ярких раскосых глазах. Женщина была просто крошкой, ростом 4 фута 6 дюймов, но было видно, что в ней – целая вселенная понимания. Она вела весь разговор в мягкой женской манере. Мало улыбалась, но усердие глубокомыслящего человека было в каждой черте ее лица. После краткого вступления… она подошла к каждому из нас, посмотрела прямо в глаза и вопросительно сказала: “А-тинг-а”[16]. Это повторялось так часто и так быстро, что мы просто повторяли это слово, как ответ. Это вызвало продолжительный смех, но женщина настаивала. Ни одного другого слова предложено не было.

“Что имеет в виду эта глупая женщина?” – спросил Джибсон.

“Она не в своем уме”, – отозвался Аструп.

Но специфичная манера женщины, задающей вопрос, выдавала желание втолковать нам некую мысль. Она становилась более настойчивой и более серьезной с каждой попыткой. Мы предлагали продукты, предлагали подарки, но она ничего не брала. Вергоев был маленького роста, практически размером с эскимоса. Она схватила его за воротник, почти вытряхнула его из куртки и сказала: “А-тинг-а”. Затем она оттолкнула его, улыбнулась и произнесла с умоляющим взглядом: “А-тинг-а”. Наша глупость стала сейчас очевидной для всех. Джибсон, который традиционно был общепризнанным юмористом в нашем отряде, на этот раз наблюдал за всей этой сценой с нарочитым молчанием. Неожиданно у него появилась идея. Поднявшись с многозначительным видом, он положил свои огромные руки на ее маленькие плечи, посмотрел в ее черные глаза и спросил: “А-тинг-а?” Ее беспокойство вдруг исчезло, и она быстро ответила с выражением: “Мане. Мане-ап пиблокто ибсе”, – и затем, указывая на своего мужа, добавила: “Иква”[17].

Семья инуитов и палатка (вверху). Иглу, вход. Остров Нортумберленд. Фотографии доктора Кука

Инуиты с каяками на земле

Все еще в недоумении, по-прежнему не понимающие смысл обращения этой далекой от цивилизации женщины только одним словом, мы были поражены ее безропотной настойчивостью. С материнской интуицией она старалась научить нас одному слову, которое, как мы поняли позднее, позволило нам со временем узнать весь эскимосский язык. Мы были настолько недогадливы, что нам потребовалось 2 дня, чтобы осознать всю преподавательскую мудрость этой женщины. Слово “а-тинг-а” означало: “Что это – как ты это называешь – как тебя зовут”. Отвечая Джибсону, она назвала свое имя Мане и добавила: “Да, я Мане. Вы сошли с ума. Это – мой муж. Его зовут Иква”.

Одно слово “а-тинг-а”, которое вдолбила нам эта дикарка, помогло нам больше, чем все книги об арктических исследованиях, поскольку, используя его, мы смогли не только быстро и легко приобрести практические навыки эскимосского разговорного языка, но и понять основные приемы жизни в Арктике. Ни один исследователь не сможет добиться серьезного успеха в полярных регионах без сокровенных знаний местных жителей, позволяющих безопасно переживать тяжелые периоды голода и морозов, которые всегда маячат на горизонте в этом белом мире».

Вскоре Кук смог объяснить Мане, что ему нужен материал для изготовления обуви. Она пошла в свое поселение и вернулась с тюленьей кожей и костяной иглой. Мане повесила кожу на колено Кука и начала шить комаги. Пока Мане шила, Аструп рисовал на песке разные предметы и спрашивал их названия. Потом Мане, в свою очередь, изобразила контуры острова и отметила местонахождение племени. Все поплыли туда и были тепло встречены тринадцатью жителями.

В отчете Кук рассказывает о поездке: «Каждый мужчина имел каяк, гарпун, копье и птичью сеть, у двоих были луки и стрелы, а у нескольких – веревки и жилы нарвала. Их запасы сала и мяса, казалось, были свалены в одну кучу; нежирное мясо вялилось на веревках.

В первую же ночь эти люди доказали, что они не боятся белых и вполне нам доверяют. Около 10 часов вечера все мужчины стремительно запрыгнули в свои каяки и погнались за нарвалом, оставив своих жен и детей совершенно беззащитными. Около 5 часов утра они вернулись с нарвалом…

Для себя я также отметил характерные особенности поведения жителей этого поселения: заботливое отношение к охотничьим принадлежностям, внимание к мелочам, очень бережное и экономное отношение к железу и дереву.

Они сказали нам, что слышали свисток “Кайта”. Мы объяснили, где был наш лагерь и что у нас в изобилии есть дерево и ножи…

Мои мягкие камики. Подпись из книги Р. Пири

Я снова попытался убедить Икву ехать с нами. Он колебался, но затем согласился, забрал свои вещи и… сложил их в наш вельбот и вместе со своей семьей отправился с нами…

Иква говорил нам, прежде чем сесть в вельбот, что его жена и дети заболеют морской болезнью, но, когда мы плыли по проливу, она и дети спокойно спали и, не просыпаясь, так и доплыли к Красной скале».

По прибытии Иква разбудил Мане, и белые мужчины с удивлением увидели, что на дне лодки под оленьими шкурами женщина спала совершенно голая. Семья поставила палатку и вечером была приглашена на обед. Икве понравилась миссис Пири, и он попытался обнять ее, показывая, что ожидает от хозяина соблюдения местного обычая – на некоторое время обмениваться женами с другом, который пришел в гости. Жест остался словно незамеченным[18]. Через две недели, когда бухта Мак-Кормик замерзла, появились новые инуиты, и постепенно Дом Красной Скалы стал центром маленькой колонии.

Пири пишет:

7 ноября в лагере, не считая членов нашей партии, было семнадцать мужчин, женщин и детей; вой 21 собаки делал ночь очень «оживленной». Мой маленький городок рос почти каждый день, и стало ясно, что нам нужно что-то вроде гостиницы. Поэтому 11 ноября было построено иглу площадью 60 квадратных футов[19], где могли остановиться посещающие меня друзья.

В знаменитой книге Илайши Кент Кейна, которую вспоминал Роберт Пири, инуиты при первом знакомстве предстают примитивными, неопрятными, грязными, крайне несносными детьми арктической природы, внушающими европейцам страх и недоверие. Но, прожив рядом с ними почти два года, отчасти даже усвоив – в силу необходимости – их образ жизни, Кейн меняет свое мнение: «Я мог их всех назвать поименно, и они в той же мере хорошо нас знали…

…наши друзья принимали нас как гостей… [Мужчины] и юноши были нашими главными работниками, но женщины, дети, а еще и собаки тоже вносили свой вклад…

…никогда не было у нас таких преданных и искренних друзей, как они».

Восхищается инуитами и Фредерик Кук: «Интересно… найти в самом отдаленном полярном регионе маленькое племя, спрятанное рукой самой природы за огромными замерзшими морями и другими естественными препятствиями, живущее в состоянии счастья, покоя и мира, не зараженное пороками белокожих людей».

Джон Уимс пишет, что зимой Пири изучал аборигенов, говорит об этнографических исследованиях лейтенанта. Верно это только в том смысле, что изучением местных жителей с энтузиазмом и большим успехом занимался член команды доктор Кук. Уже после окончания экспедиции сам Пири, выступая в Академии естественных наук в Филадельфии, заявил:

Отчет будет неполным без признания моей благодарности доктору Куку, терпеливому и искусному хирургу, неутомимому работнику, серьезному исследователю своеобразных людей, среди которых мы жили; я полагаю, что он получил данные о племени, не имеющие равных в этнологических анналах.

Портреты инуитов

Кук выучил язык этих детей арктической природы, составил словарь эскимосских слов, записывал местные легенды, научился понимать инуитов: «Эти люди, живущие на Крайнем Севере, похожи на животных по образу жизни, но их отношение друг к другу и к окружающим говорит о том, что они человеческие существа. Они имеют глубокое чувство чести, уважают права собратьев и обладают дружелюбным характером. Случаи воровства почти неизвестны, обман и предательство встречаются крайне редко. Споры, хотя и происходят часто, быстро прекращаются благодаря хорошо развитой привычке сдерживать свои эмоции. В моральном отношении, если опираться на наши стандарты, они превосходят белых завоевателей их страны. Физическое и умственное развитие не на высоте, но оно достаточно для того, чтобы удовлетворять существующие потребности. Один из наиболее интересных аспектов изучения жизни эскимосов – определение мотивов, которые ведут людей к той или иной цели…

Что вынуждает человека идти сквозь бурю и снег по льду, лезть в ледяную воду, попадая в гибельный мир холода? Поверхностный наблюдатель ответит, что это потребность в питании, одежде и укрытии. Более серьезное погружение в жизнь эскимосов подтвердит, что при достижении цели жизни все это второстепенно. Основной же целью всех усилий является уважение товарищей, а с этим неразрывно связана и любовь женского сердца. Не это ли вдохновение всего мира?»

Инуиты, в свою очередь, прониклись к Куку, знахарю, к тому же говорящему на их родном языке, особым уважением. Доктор мог войти в родильное иглу, где до момента появления на свет ребенка разрешалось находиться только матери[20]. После возвращения в Нью-Йорк на лекции доктор Кук рассказывал: «Когда женщина готовится стать матерью, ее помещают в дом и дают мороженое мясо в количестве достаточном, чтобы продержаться 2 недели, и немного жира. Если она переживет испытание и будет слышно, как плачет ребенок, то другие войдут и помогут ей, но если крики ребенка не слышны, то в этот дом больше никто никогда не войдет».

Кук измерял отдельные части тела инуитов и фотографировал «своих “хаски”[21]». Было описано и сфотографировано 75 мужчин, женщин и детей.

Кук обратил внимание, насколько хорошо тела инуитов приспособлены к холоду: уши, нос, руки и ноги небольших размеров, а жир и ареолярная соединительная ткань сглаживают мускулы. По его мнению, последним они похожи на некоторых арктических животных.

Доктор живо интересовался питанием местных жителей. Он полагал, что свежее мясо в рационе инуитов надежно предохраняет их от цинги – страшной болезни «пришлых» экспедиций. Кук и Пири спорили на эту тему.

«Кук: Белые люди страдают цингой, а эскимосы нет. Не должны ли мы учиться чему-то у этих нецивилизованных дикарей?

Пири: Возможно, но не в вопросах питания. Они едят одно мясо, и в основном сырое, что для нас неприемлемо. У нас должна быть цивилизованная пища.

Кук: Может быть, но цинга затаилась на линии между консервированной пищей и сырым мясом. В процессе кулинарной обработки что-то важное для нашей жизни разрушается. Наши обрюзгшие, слабые и бледные тела свидетельствуют об этом… Что разрушается?

Пири: Откуда же я знаю!.. Понятия не имею!

Кук: Но я слежу за вашим здоровьем. За своим, за здоровьем других. Воздействие на нас, неприспособленных белых людей, налицо, тогда как эскимосы полны жизненных сил. Ответ – сырое мясо…

Пири: Если я должен есть сырое мясо, то тогда я отказываюсь от посещения этой части света».

Всем шестерым членам команды надо было научиться новой жизни, и особенно трудно пришлось миссис Пири – привыкнуть к местным жителям она не могла. По ее словам, они были «самыми странными и грязными личностями, которых я когда-либо видела». «Одетые в меха, они напоминали скорее обезьян, нежели человеческие существа».

«Мне в высшей степени не нравится находиться вместе с дикарями в моей комнате, потому что они очень грязные, и особенно потому, что на них живут паразиты, приводящие меня просто в ужас, что очень веселит нашу команду… После того как они заканчивают работу, я беру свой веник… и тщательно выметаю комнату… Веник прекрасно справляется с работой… После тщательной уборки я сбрызгиваю комнату раствором сулемы́[22], который мне дал доктор, и это позволяет полностью избавиться от насекомых. И я, и мистер Пири каждый вечер перед сном обтираемся спиртом в качестве дополнительной защиты против этих ужасных “кумакши”[23], и наши старания вполне оправдывают себя».

На следующий год, покидая на «Кайте» Гренландию, миссис Пири рассуждала сама с собой: «Вспоминая этих бедных невежественных людей… я все думаю о том, действительно ли они получили пользу от общения с нами или мы просто открыли им глаза на их убогую жизнь?»

Доктор Кук задавался противоположным вопросом: «Мы многому научились у мудрых дикарей, интересно, было ли наше общение в свою очередь полезно для них».

К зиме руководитель составил мудрые правила. Судите сами. С 8 утра до 7 вечера никто не мог расположиться на своей койке. Нельзя было отойти от дома более чем на 500 ярдов без разрешения начальства. Вахта длилась 4 часа, и люди дежурили посменно. Дежурный поддерживал огонь и следил за лункой во льду, чтобы в случае пожара всегда существовал доступ к воде. В число дежурных вошли Кук, Аструп, Джибсон и Вергоев. Что касается Хенсона, то ему были поручены домашнее хозяйство и «черная» работа, в том числе он подавал чай инуитам, которые трудились на благо экспедиции.

Миссис Пири раздает домашнюю утварь. Подпись из книги Р. Пири

Вергоев, борец за справедливость, опротестовал правила. По его мнению, в график следовало включить Пири и Хенсона. В результате слуга Пири был приобщен к дежурству.

Главная проблема любой зимовки – сосуществование очень разных людей в ограниченном жизненном пространстве. Кук дипломатично, но вполне точно описал особенности своих товарищей, обойдя, правда, руководителя и его супругу: «У каждого из нас были странности, которые мы старались не показывать. Эти особенности характера я записал в виде медицинских карточек или рабочих записей врача. Некоторые из заметок носят настолько конфиденциальный характер, что их нельзя напечатать.

Джибсон был, пожалуй, самой динамичной личностью. Ростом выше шести футов, с фигурой атлета, с отличной физической подготовкой. Он был завзятым, умелым охотником, хорошо управлял лодкой… Лэнгдон знал толк в искусстве, и в особенности в женщинах, но в Арктике у него не было шанса блеснуть этими способностями… Джибсон… всегда был верен руководителю и соблюдал интересы каждого члена команды.

Вергоев жил в своем сером мирке. Он был выпускником Йельского университета с хорошим общим образованием. Его увлечением были проблемы погоды и наблюдения за приливами, и он выполнял эту работу с чрезвычайной тщательностью и усердием. Но во всем остальном его теоретические знания, оторванные от жизни, давали ему ничтожное преимущество перед остальными. Он любил спорить по любому поводу, но с трудом адаптировался к жизни в лагере и к работе в Арктике в целом. Так же, как и большинство остальных участников, он считал, что планы экспедиции и снаряжение были неправильными. “Но давайте все-таки объединимся и заставим Пири проявить здравый смысл хоть в чем-нибудь” – было его ежедневным предложением. Он также сильно невзлюбил миссис Пири и Мэтта Хенсона… Вергоев оставался добросердечным человеком; ни разу не сказал дурного слова об остальных, но каждый раз, когда он видел Пири, в его глазах вспыхивал огонь.

Аструп – обычный мальчик с красивым мужественным телосложением… Масштабность американских методов вызывала у него восторг. Аструп был поэтом в душе и артистом по натуре… Он был тактичен в суждениях, верен цели и точен в деталях во время работы.

Хенсон – смесь цветных и бледнолицых. Среднего роста, худощав. Занимал должность повара лагеря, а также прислуживал Пири и его жене, поэтому на сторонние дела у него не оставалось времени. Хенсон был импульсивен и резковат в своих высказываниях. Общаясь с участниками экспедиции, он рассказывал разные сплетни о сокровенном из жизни других людей. Мы подозревали, что когда-нибудь он и про нас что-нибудь расскажет. В каждой тюрьме и в каждой экспедиции всегда имеется тайный осведомитель. Мы считали, что Хенсон и был этим тайным проводником информации. Такие подозрения его обижали.

Имея описания характеров участников и воспринимая их в еще большей степени подсознательно, я мог предвидеть реакцию каждого на все текущие и будущие события. Во всяком случае, я думал, что мог, и это в конечном счете означало одно и то же. Молодой доктор всегда очень уверен в своих способностях, пока не поймет, что ему еще учиться и учиться».

Миссис Пири тоже составила свое откровенное досье, лишенное и тени дипломатии. Важную для нас характеристику она дает и главному герою книги, своему мужу: «Я ненавижу людей, окружающих меня, с каждым днем все больше и больше. Все их действия свидетельствуют о грубости и неотесанности. Боюсь, я слишком аристократична, чтобы привыкнуть когда-нибудь к таким людям. Для меня совершенно очевидно, что Б[ерт] не разделяет эти мои чувства и даже возмущен ими… Он воспитан так, чтобы, говоря или действуя, всегда соответствовать тому, что другие люди думают или высказывают. Я же, напротив, привыкла к независимости: говорю что думаю и делаю что хочу, не беспокоясь о мнении других. Самое лучшее, что я могу сделать, – это избегать любых разговоров с парнями, и тогда своими речами я не буду по крайней мере раздражать Б[ерта]…

Члены партии, как они мне представляются: доктор Ф. Кук – чрезвычайно грубый человек, не имеющий никакого представления о поведении джентльмена. Бывший молочник, изучавший за счет своих сбережений медицину, не в состоянии написать и одной страницы без орфографических ошибок. Какой он врач, я, конечно, не знаю, но он был сама доброта во время несчастного случая с Бертом, и даже женщина не смогла бы быть более нежной. Я высоко ценю это и никогда не забуду, но его неотесанные манеры и неучтивый разговор постоянно раздражают меня. Представьте себе врача… который говорит за столом об “отрыжке из желудка[24] как признаке брожения в кишечнике”. Закончив есть, он откидывается назад на своем стуле и потирает живот, часто приходит к столу в грязных нижней рубашке и штанах, хвастается, что причесывается только по воскресеньям, и его волосы, которые он не стриг с момента отбытия из Нью-Йорка, свисают прядями над ушами и шеей. На днях, когда он что-то показывал на скатерти, по его руке проползла вошь. В целом он грязнущий представитель мужского населения, но хороший работник и человек с очень добрым сердцем.

Следующим, пожалуй, будет Дж. Вергоев, он странный и жутко неказистый карлик. В нем нет ничего от джентльмена. Очевидно, что он не получил никакого домашнего воспитания. У него есть какие-то деньги, и он обучался в научной школе. Он крайне эксцентричен и воображает о себе, что он – эталон любезности и настоящий денди. Без сомнения, у него не все в порядке с головой. Ему ничего не стоит плюнуть на пол, и он рассказывает о своих родственниках: один из них – полисмен, другой содержит богадельню и т. д. Он ограничивается двумя приемами пищи в день и во время еды просто набивает свой желудок, перемешивая все блюда на одной тарелке, что отнюдь не способствует аппетиту других участников экспедиции. Но мужчины говорят, что у него очень доброе сердце. Он не может одновременно заниматься больше чем одним делом, но это дело он выполняет тщательно, и на него можно положиться.

Дальше следует Лэнгдон Джибсон. В его внешности нет ничего отталкивающего, такого, как у двух вышеназванных людей. Раньше он был посыльным, затем – служащим на Уолл-стрит, и очевидно, что он воспитывался среди людей из более высокого общества. Его внешность, как, к сожалению, я должна отметить, единственная его положительная характеристика. Он ленивый, инертный, подхалимистый, законченный лжец и, кроме того, трус. Хотя он заявляет, что он – орнитолог, он знает о птицах немногим больше, чем заурядный охотник-любитель. У него нет никакого общего образования… и он на каждом шагу демонстрирует свое невежество.

Эйвин Аструп – иностранец, и поэтому не всегда может изъясниться на английском языке. Когда мне случается быть в комнате вместе с ним, он кажется молчаливым и застенчивым, не могу сказать о нем много. Он был бы привлекательным юношей, блестящим молодым человеком, если бы содержал себя в чистоте. Остальные научили его ругаться, и, кажется, он считал первоочередной задачей сквернословить как можно больше. Первое, чему он учит туземцев, когда они появляются, это go to h-[25]. Он еще молод, и, я думаю, он прирожденный джентльмен, так что я питаю надежду на его исправление. Эти люди вместе с чернокожим юношей составляют культурное общество, с которым мне приходится иметь дело каждый день. По мнению Берта, я должна относиться к ним как к равным и видеть только их хорошие стороны. Он обижается, что я так не делаю; но он понятия не имеет, чего мне стоит даже просто вежливо общаться с ними. Я бы предпочла просто игнорировать их».

А вот рассчитанные на публику и поэтому куда менее интересные оценки самого Пири. Эти записи завершают его отчет о Северо-Гренландской экспедиции:

Все без исключения члены экспедиции трудились ради достижения ее целей, и мы не добились бы таких блестящих результатов без личного вклада каждого из моих товарищей.

Заботы доктора Кука позволили нам избежать болезней, даже незначительных. Лично я многим обязан его профессионализму, терпению и хладнокровию. Кроме своих специальных этнографических исследований, принесших большое количество в высшей степени ценного материала, доктор во всем и всегда был полезным и неутомимым работником.

Вергоев, пожертвовавший щедрые суммы на организацию экспедиции, посвятил себя наблюдениям за приливами, погодой и т. д. и получил серию блестящих результатов.

Джибсон, прирожденный охотник и стрелок, кроме своей орнитологической работы, более чем кто-либо содействовал снабжению экспедиции свежей дичью.

Аструп, молодой норвежец, еще юный с точки зрения формального возраста, но мужественный по характеру, на длительный период времени стал моим единственным спутником в продолжительном и нелегком санном путешествии.

Хенсон, мой верный чернокожий помощник, хороший работник, способный ко всякому делу, был и поваром, и охотником, и погонщиком собак, и экономкой, и телохранителем; по выносливости и способности сопротивляться холоду он ни в чем не уступал другим членам экспедиции.

Признание заслуг моих товарищей будет неполным, если я не упомяну о миссис Пири. Ее успокаивающее присутствие утешало в то время, когда в начале предприятия, в котором физическая форма и сила в чистом виде являются непременным условием, я превратился в беспомощного калеку. И, помимо того, я совершенно беспристрастно могу заявить, что ее постоянному женскому присутствию и ее ценной помощи и советам, особенно в отношении нашей одежды, экспедиция многим обязана…

Такие люди, заинтересованные в деле и успехах экспедиции, могут мириться с бездеятельностью данного момента, имея в виду работу в будущем. Ресурсы, помогающие противостоять угнетающему и деморализующему влиянию длинной зимней ночи, заключены в них самих. Их азарт и увлеченность более чем уравновешивают их неопытность или недостаток выносливости.

Последние утверждения Пири совершенно справедливы. Например, Кук и Аструп как никто другой нашли себя в Северной Гренландии. Осознание, что там обретается новый жизненный опыт, было для них лучшим средством от психологических конфликтов. Им нравилось там независимо от того, пойдут они с Пири в поход или нет. Оба к тому же были спокойными, интеллигентными, добрыми людьми и изо всех сил старались хорошо выполнять свои обязанности. Именно Аструпа Пири пригласил в поход через ледники к неизвестному восточному побережью, и – удивительно – только одни сани из многих выдержали путь через Гренландию и обратно – сани, сконструированные и сработанные лично самым молодым участником экспедиции.

О Куке можно говорить и говорить. Он решил спать в своем спальном мешке из оленьего меха на улице. Автор книги, без труда мысленно ставя себя на место Кука, сделал бы так же. Небо в ясную погоду словно притягивает, чувство единения с природой наполняет покоем.

Кук изучал природу человека в самом широком смысле слова. Вот превосходные рассуждения доктора: «У нас был большой запас великолепных журналов нашего времени. Это были ежемесячные издания, и хотя прошел год с даты их выпуска, для нас они были самыми свежими новостями. Я уже давно заметил, что по мере того, как мы становились все дальше и дальше от источника информации, разнообразие тем наших разговоров постепенно сужалось….Теперь, когда все внешние источники интеллектуального насыщения отсутствовали, часто повторяемые истории, шутки и сентенции стали раздражать, и желание общаться практически свелось к нулю. Отвлеченные идеи, содержащиеся в журналах, послужили мне инструментом исследования на тему, что же может быть источником мыслей… По сути, посредством пересказывания мыслей из журналов, к всеобщему удовлетворению, было показано, что разум всего лишь перерабатывает впечатления, поступающие извне… Каждый, кто имеет широкие познания в психологии, пройдя через полярную ночь, станет твердым сторонником бихевиоризма с его идеей об основополагающем влиянии на мышление внешних впечатлений».

В отличие от Аструпа и Кука, Джибсон тяготился тяжелой арктической работой, условиями зимовки, да и компанией. В экспедицию его пригласили на должность заместителя начальника, но Пири быстро разочаровался в атлете. Претензии начальника к Джибсону – самые неприятные из тех, которые могут быть адресованы члену полярного отряда:

…легкомысленность и очевидное отсутствие самого понятия ответственности.

…либо лень, либо трусость отвращает его от путешествия на ледник…

Джибсон чувствовал отношение Пири и, конечно, не соглашался с его оценками. Брайс пишет: «В своем дневнике Джибсон стал называть Пири не иначе как “инвалид”, а миссис Пири, которая не переставала всем рассказывать о достоинствах мужа, – “обузой”. “Все мои думы сейчас занимает одна мысль – это неуместность женщин в арктических регионах. Неважно, кто они и что собой представляют”».

У Джибсона росла неприязнь и к доктору: «…идеи Кука самые нелепые. И другие зачем-то тратят время на споры с ним… Некоторые из его утверждений, хотя не так изящны, как аргументы сэра Исаака Ньютона, весьма оригинальны. Он очень болезненно воспринимает любое неприятие его идей или улыбки касательно его утверждений».

«Мне приходится прилагать определенные усилия, чтобы оставаться любезным с бывшим молочником, ныне – немецким доктором, который облокачивается на мое плечо и поглаживает меня ладонью, пока я улыбаюсь ему и выкладываю шутки, хотя на самом деле готов взорваться. Я могу продолжить и рассказать что-то подобное и о других, но я не буду. Это некрасиво, да и какой смысл».

Все объяснимо и типично. Но полярная зимовка трудна и опасна не только психологической несовместимостью людей. Случается и так, что внешние негативные факторы, непредсказуемо соединяясь, ставят людей буквально на грань катастрофы. Вот три истории из жизни Пири и его спутников.

Первая – достаточно комичная, но за действиями всех участников сценки, которую описывает лейтенант, угадывается панический страх перед огнем, грозящим пожаром, который для любого полярного зимовья может мгновенно стать трагедией.

Роберт Пири:

13 января – день происшествия: едва не начался пожар. Аструп уронил с полки ящик со спичками, и они рассыпались на печку и вокруг нее. Спички моментально вспыхнули. Доктор Кук, дежуривший на ночной вахте и спавший на ближайшей к печке скамье, спрыгнул прямо в спальном мешке на пол и упал как раз «вовремя» – я с размаху выплеснул полное ведро воды, которая по большей части попала доктору прямо в лицо. Второе полное ведро, моментально последовавшее за первым, убедило доктора Кука в слаженности и четкости действий «пожарного отделения» и заставило его в замешательстве отступить. Третьим ведром огонь был потушен.

Второй случай Пири называет

самым серьезным событием экспедиции 1891–1892 годов во время работы на ледяном покрове.

13 февраля Джибсон и Вергоев были посланы на расстояние 7–8 километров от дома с заданием построить снежный дом – иглу – для наблюдения за первым после полярной ночи восходом солнца. Они вернулись, «сообщив, что стены иглу окончены, но им не удалось, хотя они и принимались за дело несколько раз, построить кровлю». Высоту места они определили в 2050 футов.

Как строится иглу? Снежные блоки, которые вырезаются или выпиливаются из достаточно твердого снега, укладываются по окружности, и это служит фундаментом. Сверху мастерится второй ряд, меньшего диаметра. И так далее. Идея состоит в том, чтобы возвести купол, поэтому снежные заготовки – это не ровные кирпичи-параллелепипеды, а несколько скошенные, и скошенные именно в той части, которая смотрит внутрь дома. Как быстро должно происходить сужение дома? Хороший вопрос. Наверное, между диаметром пола и высотой иглу существует некоторое наилучшее соотношение, однако искушенный строитель полагается, конечно, не на математику, а на свои опыт и интуицию. Ведь значение имеют и ширина блоков, и их высота, и то, насколько крепко спрессован снег. Изобрели иглу инуиты. Научиться возводить эти удобные дома несложно. Самое трудное, как догадывается читатель, положить последний блок – замкнуть крышу. Вход в иглу вырубается в стене с подветренной стороны, собственно, это не вход, а лаз.

По словам Пири, Джибсон и Вергоев возвели стены высотой 4,5 фута, длиной 9 футов и шириной 6 футов. Пири упоминает об углах, а это значит, что снежные блоки в основании дома образовывали прямоугольник. То есть построена была четырехстенная избушка, которую Пири называет иглу. Снег – великолепный строительный материал, но дом с углами не будет ветроустойчивым.

На следующий день к недострою прибыли Пири, Кук и Аструп. Из лыж и снегоступов они соорудили настил, на который «положили снежные глыбы»: так образовалась крыша.

Путешественники заползли внутрь, на спиртовке приготовили ужин и, оставив на себе только нижнее белье, уютно устроились в спальных мешках. Меховые штаны были положены под головы, меховые куртки использовались как подстилки. Порывы ветра усилились, но в доме было тепло, в 21 час температура равнялась +22°[26].

Пири рассказывает:

Я проснулся от покалывания мелкого снега, летевшего мне в лицо. Я зажег свечу и увидел, что было 4 часа утра. Вход в иглу уже был полностью занесен снегом, а ветер проделал небольшое отверстие в стене. Через эту дыру и влетал снег, покрывший уже на несколько дюймов нижнюю часть моего спального мешка и плечи и голову доктора, лежавшего в противоположном направлении. Доктор поспешно вскочил, заткнул дыру снегом, перевернул свой спальный мешок и лег в одном направлении со мной и Аструпом.

Я заснул, с тем чтобы снова проснуться от шума бури и от снега, летящего мне в лицо. Посмотрев в ноги, я увидел при слабом свете дня, что ветер снес угол иглу, совершенно занес снегом часть нашего жилища и быстро засыпал нас. На моих глазах кровля и стена исчезали, словно мелкий песок, когда на него плеснули водой. Я с трудом выбрался из засыпавшего нас сугроба… и разбудил доктора Кука. Он также успел вылезти, но Аструп, лежавший с другой стороны иглу, не мог выбраться из сугроба.

Кук приоткрыл отверстие спальника, чтобы Аструп не задохнулся, Пири же принялся его откапывать. Лишенные крыши над головой Пири и его спутники расположились полусидя, спиной к натиску бури. Кука и Аструпа снова быстро занесло снегом, потребовались новые раскопки, которые, к большой радости неудачников, принесли побочные результаты: попалось съестное – пеммикан и галеты. Им удалось перекусить, а тем временем наступила вторая ночь.

Мы лежали на ледяном покрове без меховой одежды, на высоте 2000 футов над уровнем моря, на вершине сугроба, под которым была погребена наша снежная хижина. Снег пролетал над нами с таким ревом, что я был вынужден кричать изо всех сил, чтобы меня услышал Аструп, лежавший буквально рядом. Прошло около часа, давившая на меня тяжесть тела Аструпа и снега стали просто невыносимыми. Я выбрался из снега, отполз немного в сторону по направлению ветра и лег в углубление сбоку громадного сугроба, наметенного на дом. Здесь я провел ночь, сидя спиной к ветру и боком к сугробу. Прижимая подбородок к груди, я сметал снег с лица, а поднимая голову, я скорее чувствовал, чем видел 2 темных распростертых предмета, в сторону которых я кричал, спрашивая, тепло ли им.

Несколько раз я начинал дремать, но большую часть времени размышлял о том, как выбраться из сложившейся ситуации, особенно если буря продолжится еще несколько дней. Больше всего меня беспокоило то, что наша верхняя одежда и обувь остались глубоко под снегом; мне удалось спасти только мои собачьи штаны. Их и лопату я держал около себя…

Я снова задремал, но внезапно проснулся, услышав шум, как будто падал град, и, выставив руку из мешка, почувствовал крупные капли дождя, замерзавшие прямо на лету. Подвигавшись в мешке, я почувствовал, что он сильно задубел, но, к счастью, еще не примерз. Посоветовав моим спутникам раскачиваться из стороны в сторону вместе с мешками, чтобы не примерзнуть к снегу, я с беспокойством ожидал развития событий…

К моему безграничному облегчению, дождь длился не более часа, а затем снова начал падать снег. Ветер также вскоре прекратил свои постоянные и однообразные завывания и налетал перемежающимися порывами… Я снова заснул. Проснувшись, я увидел, что отверстие моего капюшона затянуто льдом, но ветер был много слабее, и промежутки между его порывами продолжительнее. Выставив руку и счистив наледь, я с удовлетворением отметил, что внутренний лед был залит лунным светом; луна только что выглянула из-за черных туч…

Я немедленно сообщил приятную новость своим спутникам и узнал от доктора, что ему было холодно. Я пополз к нему, не вылезая из мешка, и лег у изголовья, с наветренной стороны. Но так как ему не стало теплее, а температура быстро понижалась, я вернулся назад, взял лопату и вырыл яму в снегу. Затем я распустил завязки мешка доктора, снял с рукавов наледь, поправил капюшон и помог ему доползти до ямы, в которой он и устроился. Для защиты от снега я положил ему на голову свои штаны, а сам лег у наветренного края ямы над ним. Я с радостью отметил, что полная защита от ветра вкупе с движением восстановили его температуру и ему стало совсем тепло.

Мы лежали таким образом в течение нескольких часов; ветер постепенно утихал, день становился светлее. Я попросил Аструпа, одетого теплее всех, попытаться откопать нашу одежду. Но прежде мне нужно было помочь ему: развязать мешок, очистить наледь с отверстия капюшона и помочь ему сесть. К несчастью, один из рукавов его мешка оторвался, и его рука замерзла до такой степени, что он не мог больше работать, поэтому я велел ему лечь, а сам взял лопату… С большим трудом, из-за очень твердого снега, замерзших рук и неудобства работы в спальном мешке, я откопал меховую куртку, пару штанов и пару комаг. Аструп переоделся в них и, быстро пробежавшись, чтобы размяться, взял лопату и продолжил отбрасывать снег. Температура была +3°…

Как только Аструп откопал вторую куртку, пару штанов и пару комаг, я отправил его помочь доктору Куку надеть их. Доктор снова совершенно окоченел и хотел вылезти из мешка, чтобы подвигаться и согреться.

Пока они занимались всем этим, я отрыл в своем углу иглу спиртовку, чай, сахар и молоко и вскипятил воду. Было 11:45 утра.

До появления солнца (местный полдень) оставалось 15 минут. Приближался прекрасный момент – победители невзгод должны были увидеть долгожданное божественное светило.

И золотой диск выплыл. Пири с восторгом пишет:

Ни богатство, ни слава никогда не затмят в моей памяти воспоминания о том торжественном моменте, когда я, ликуя вместе со сверкающими волнами великого белого моря, радовался возвращению солнца на ледяном покрове…

Пири, Кук и Аструп провели двое суток в борьбе со смертью. Они уцелели, помогая друг другу, придерживаясь некой коллективной стратегии. Пири, наделенный большой физической силой и выносливостью, ощутил, я думаю, огромное счастье от того, что сумел помочь своим спутникам. Именно после таких испытаний люди сближаются и начинают верить друг другу.

Несмотря на два дня удивительного сближения со своими товарищами, Пири не может написать: «Мы, ликуя… радовались…» Даже теперь слово «мы» не дается лейтенанту.

И третья история. Через три дня после благополучного возвращения Кук и Аструп в сопровождении собаки по кличке Джек направились к вершине утеса в 3–4 километрах от дома, чтобы воздвигнуть там пирамиду из камней для топографических наблюдений. По крутой и скользкой поверхности, выбивая ступени задником снегоступа, Кук и Аструп карабкались вверх. Стало темнеть, и разумно было бы повернуть назад, но, как часто бывает, спуск казался более опасным, чем движение вверх. Джек, пока мог, верно сопровождал людей, но в какой-то момент его собачьей сноровки стало не хватать, и он остался один. Идти вниз пес боялся, и с этого момента над округой в воздухе повис его жалобный вой.

Вечером знакомый нам Иква, вернувшийся в Дом Красной Скалы с той стороны, куда ушли Кук и Аструп, рассказал, что обратил внимание на шум сошедшей лавины. Другие инуиты сообщили, что в том же районе слышали крик доктора Кука и лай собаки. Лейтенант встревожился и тотчас отправился с Джибсоном на поиски.

Пири:

…мы нашли следы наших товарищей, которые вели прямо по отвесному снежному склону… Идя по следам, насколько это было возможно во мраке, мы нашли 2 или 3 места, где путники оступались и скользили, затем, в момент особенно жалобного завывания Джека, я увидел на снегу лыжу доктора Кука, упавшую сюда сверху. Немного выше нее в нескольких местах в снегу были выбоины, оставленные, по-видимому, падающими обломками лавины…

Командир предположил, что Кук и Аструп сбиты снежной лавиной и что Кук, будучи еще в сознании, сумел окликнуть проходящих мимо инуитов.

Джек, со своим собачьим инстинктом несчастья, выл рядом с двумя своими друзьями, бывшими, вероятно, без чувств. Я гнал от себя мысль, что ситуация могла быть еще хуже.

Пройдя несколько шагов вперед, я убедился в совершенной бесполезности попытки взойти наверх в темноте, без веревок или топоров…

Лучше всего было поспешить домой и вернуться назад с тремя туземцами, Вергоевым, санями, спальными мешками, фонарями и всем необходимым для немедленного спасения несчастных, как только мы доберемся до них. Я бегом вернулся домой и по дороге уже решил, что именно каждый должен делать, чтобы мы могли отправиться назад менее чем через 10 минут. Я толкнул дверь, с моих губ уже было готово сорваться первое приказание, но представшая перед моими глазами картина заставила меня замолчать.

За столом сидели наши два путника и с аппетитом поглощали ужин. Часы в столовой показывали 11:45 вечера. Только те, кому довелось побывать в подобной ситуации, поймут охватившее меня чувство облегчения.

Разгадка была чрезвычайно проста. Добравшись до вершины утеса, Кук и Аструп нашли плато, которое вывело их к легкому спуску.

Пири:

Этот случай может показаться смешным. Возможно, что мрак большой ночи сделал меня слишком чувствительным, однако ко мне, словно кошмарный сон, возвращается воспоминание о том моменте, когда из темноты беззвездной ночи до меня донесся жалобный вой Джека и я, представив своих товарищей, лежащих мертвыми или искалеченными, размышлял о вероятности катастрофы. И мои страхи были небезосновательными. Шесть месяцев спустя другой член моей партии, молодой Вергоев, исчез бесследно при полном свете длинного летнего дня; это несчастье произошло в ситуации, которая казалась гораздо менее опасной, чем только что описанная.

Дошла очередь до спасения Джека. Назавтра отряд из супругов Пири и Аструпа попытался вызволить пса, но безуспешно. На следующий день к рискованной операции приступили Пири и Кук. Лейтенант рассказывает:

Бурные снежные шквалы ослепляли, не давали дышать и почти срывали нас, когда мы, прижимаясь к скале, цеплялись за узкие ступени, которые мы вырубали топорами в снегу и во льду. С чувством облегчения я, прижимая к себе воющее и дрожащее животное, наконец достиг подножия утесов: мое лицо было исколото снегом почти до крови, ноги и руки болели от постоянного напряжения при спуске.

В эту историю встраивается размолвка Пири с Вергоевым, о которой стоит упомянуть.

После очередных метеорологических наблюдений Вергоев отправился к скалам, до которых было 2 мили, чтобы увидеть солнце. Услышав лай Джека, Джон вскарабкался к псу и готов был сойти вниз вместе с собакой, но у подножия скал появилась группа спасения во главе с Пири. Взволнованный всем случившимся начальник запретил Вергоеву спускаться, что, видимо, было в самом деле не просто, и парню ничего не оставалось, как, оставив собаку на старом месте, продолжить подъем и окружным путем через 3,5 часа вернуться к дому.

Из дневниковой записи Вергоева мы узнаем о разборе происшествия: «Он сказал мне при всех, что я совершил безрассудную глупость, нарушив приказ не отходить более чем на 500 ярдов от дома; он говорил об этом около 5 минут, что было излишне. Заканчивая, мистер Пири немного сменил тон и любезно спросил меня о том, когда я вернулся. Я ответил ему, и он сказал, что я очень быстро преодолел расстояние. Вероятно, мистер Пири решил, что его выговор эффективно подействует на меня и можно прекращать, поэтому, не желая расстраивать меня, он сменил тему. Так или иначе, не было необходимости устраивать мне выволочку при всех, тем более что у меня не было злого умысла. Тем не менее я считаю, что правило о 500 ярдах призвано лишь нагонять страх».

Очевидно, Вергоев неправ. Пири трудно сдержаться, и, кроме того, у него появился отличный повод донести до ушей всех участников экспедиции постулаты безопасности. В дневнике лейтенант пометил:

Шальная выходка Вергоева, лекция, прочитанная ему мной.

Однако публичный выговор, уязвивший Вергоева, имел пагубные последствия. Брайс пишет: «Однажды вечером Вергоев признался Куку, что не хочет возвращаться назад с остальными членами экспедиции. Вергоева угнетало и раздражало отношение к нему четы Пири. Молодой человек считал, что, судя по публичному выговору, лейтенант не верит в него. Он [Вергоев] сказал, что вполне мог бы жить как эскимосы, и намекнул также, что ему по силам совершить путешествие к самой северной, недостигнутой точке Гренландии или даже попробовать достичь Северного полюса».

Пири, пытаясь загладить свою вину, подарил молодому человеку пару штанов из медвежьей шкуры и рукавицы. 30 марта Вергоев в дневнике словно пожаловался: «Я совсем не хотел [брать рукавицы], так как он [Пири] мне был неприятен, [но] я едва ли мог отказаться и взял их».

30 апреля должен был начаться поход через Гренландию, ради которого люди приплыли сюда и вынесли столько мучений.

Дневник Вергоева, 26 апреля: «Вечером, когда я один вышел на улицу, чтобы принести лед, ко мне подошел Пири и сказал, что, ввиду того что я проявил большой интерес к метеорологическим и приливным наблюдениям, он решил не отправлять меня в долгое путешествие на ледник, а дать мне возможность спокойно вести эти наблюдения. Миссис Пири и я останемся в доме вдвоем, пока через неделю или 10 дней не вернется отряд поддержки. Я поговорил с ним откровенно. Я спросил его, будут ли ограничения по дальности прогулок, он сказал, что нет. Также мы упомянули о выговоре, который я получил 20 февраля. Он извинился и сказал, что если обидел меня, то очень сожалеет и все в таком роде, что сломанная нога сделала его раздражительным. Он сказал, что результаты моих наблюдений должны быть одними из важнейших материалов путешествия».

Уимс считает, что «это, вероятно, было чем-то вроде дипломатического триумфа для Пири: ненадежный, непредсказуемый Вергоев был устранен от какой-либо роли в экспедиции, но сам он не осознавал этого и не возмущался».

Не совсем так. Согласен, Пири сделал то, что мог: одарил, приободрил, извинился. Но, сняв ограничение на дальность маршрутов, в своей деланой лояльности он зашел слишком далеко. Для Вергоева именно это разрешение Пири стало моральной компенсацией, потому он и успокоился. Полярная ночь сменилась полярным днем, но путешествия в одиночку по ледникам и при дневном свете крайне опасны. Вергоев, прося разрешение, не осознавал риска. Пири опасность, скорее всего, оценивал правильно, но отказать не решился, боясь усугубить и без того непростую ситуацию.

Наконец долгожданное путешествие началось. Кук, Джибсон, Аструп и пять инуитов подняли снаряжение по скалам на ледяное плато. Выше местные идти отказались – по их убеждению, ледяной купол был населен душами умерших.

Когда 3 мая Пири и Хенсон присоединились к передовому отряду, стряслись три беды: Кук на собачьей упряжке проехал по лыжам Пири, сломав их, из нескольких бутылей вылилось горючее, а Хенсон отморозил пятку. Пири в дневнике отметил:

Я был рад, что он сказал нам о своей проблеме сейчас, а не позже, ни в коем случае я не жалел, что ему приходится вернуться. Это будет лучше для Джо.

Джибсон проводил Хенсона до дома и 10 мая вновь присоединился к отряду, доставив новые лыжи и спирт. Движение возобновилось, но налетела невероятная буря, разметавшая лагерь и унесшая часть снаряжения вниз по склону. Вырвавшиеся собаки уничтожили изрядную долю продуктов, но самое ужасное – псы заболели пиблокто[27], что поставило все предприятие на грань срыва. Четыре собаки умерли. Ловя разбежавшихся животных, люди буквально сражались с ними. Одна из собак сильно покусала Пири.

Снаряжение для похода по леднику

Инуит-каюр и собаки

14 мая буря утихла, и потянулись монотонные дни.

На расстоянии 130 миль от бухты Мак-Кормик Пири обратился к спутникам с сакраментальным вопросом, кто готов идти с ним в белую неизвестность:

…Я напомнил им о том, что говорил ранней весной: …я выберу из них спутника, с которым продолжу путешествие. Они пробыли довольно долго на ледяном покрове и понимают, что это предприятие – не детская игра, что для вызвавшегося нет пути назад. Я добавил также, что многим покажется опасным, даже безумным, что два человека отправляются в эти неизвестные области, не имея другой надежды на безопасное возвращение, кроме как на свои ресурсы и здоровье. Лично я не считал это предприятие опасным, но каждый должен решить за себя. Доктор первым вызвался идти, за ним Джибсон и Аструп. В итоге я принял решение: Аструп пойдет со мной… доктор Кук по прибытии к Красной скале примет на себя обязанности начальника до моего возвращения…

В Доме Красной Скалы от руководителя зависели безопасность миссис Пири и остальных членов команды, сохранность имущества и результатов научных исследований. К тому же Пири мог и не вернуться из своего рискованного путешествия. В этом случае попытка организовать спасательные работы и возвращение экспедиции домой полностью ложились на плечи нового командира.

Если бы Хенсон не отморозил пятку, то, возможно, он был бы включен в маршрутную группу, но ясно, что ни он, ни Аструп на роль заместителя Пири во время его отсутствия не годились. Эндрю Фримен рассказывает, что накануне разговора о том, кто станет спутником Пири в санном маршруте, лейтенант конфиденциально сообщил Куку, что именно он будет главным в Доме Красной Скалы, в поход же Пири пригласит либо Джибсона, либо Аструпа. Назначение Кука, несомненно, правильное решение. На следующий день отряд разделился: Пири и Аструп с 14 собаками и двумя санями, нагруженными до предела, пошли дальше, Кук и Джибсон с двумя псами и рационами на 10 дней повернули назад.

Тем временем отношения Вергоева и миссис Пири накалились до предела. Причиной могло быть нервное истощение Джозефины, которую изводили суеверные разговоры инуитов о том, что ее муж не вернется с купола. Во время полярной ночи вся компания разделилась: семья Пири плюс Хенсон – с одной стороны, остальные – с другой. Но если Кук, Аструп и Джибсон договорились не падать духом и извлекать для себя пользу из арктической жизни, то у Вергоева неприязнь к семье Пири росла и в какой-то момент, по-видимому, затмила все остальные чувства. Попытки компаньонов отвлечь его от обид не помогали. Чтобы ослабить напряжение, по возвращении Кук и Джибсон позвали Вергоева в недельное плавание по заливу Инглфилд и бухте Боуден. Молодой человек радовался путешествию, но в верхней части бухты удивил спутников, объявив, что с этого места пойдет к Дому Красной Скалы по суше. Кук отговаривал Вергоева, ссылаясь на опасные ледниковые трещины на пути и строгое правило: длительные маршруты в одиночку запрещены. Вергоев настоял на своем и через отведенное время появился дома.

В санном походе все сложилось благополучно, можно сказать – стандартно. На ровном леднике скорость возросла до 20 миль в день. Путники страдали от нестерпимого солнца, поэтому сменили режим работы и отдыха: ночью, когда солнце било в спину, шли, а днем стояли лагерем. Они не строили иглу, ограничиваясь стенкой из снежных блоков, предохранявшей от ветра. Спальные мешки не распаковывали – меховой одежды для сна было вполне достаточно. Опасные трещины встречались, но были локализованы. Уже на восточном берегу Пири и Аструп убили несколько овцебыков – свежее мясо отлично восстановило силы людей и собак.

Оба мечтали о севере, но возникающая перед ними земля заставляла их уходить вправо, идти на восток и даже отклоняться к югу. Пири:

30 июня 1892 г. Еще меньше расположен писать, чем в предыдущие 3 или 4 дня. Не покидает чувство, что моя многолетняя мечта оборвалась… Я еще не был на 82-м меридиане. Но я сделаю все, что может сделать человек.

Аструп: «Во время нашего движения по материковому льду мы перекинулись всего несколькими словами. Обычно мы довольствовались тем, что думали, и, признаюсь, перед тем как в эти дни ложиться спать, я давал волю своим мыслям. Они летели к северу за ближайшую широту, пока не достигали 85-й параллели, где в своем воображении я представлял себе самую северную точку Гренландии. Еще неделя, и мы, похоже, будем там. “Мы должны быть там. Если только не подведет материковый лед… не остановит… Но тогда почему мы с такой скоростью устремились сегодня вниз? Не потому ли, что ‘царственная тропа’, как мистер Пири называет ее, приближается к концу?.. Действительно ли смысл нашей жизни состоит в том, чтобы проникнуть как можно дальше на север, чего никогда не делал ни один смертный?.. Приблизиться к самому Северному полюсу?.. И с таким нехитрым снаряжением… У нас хватает сил и энтузиазма… Если только проклятый ледник не сыграет с нами злую шутку!..”

Звезды и полосы на скале Флота. 4 июля 1892 года (вверху). Скала Флота. Подписи из книги Р. Пири

Но жизнь полна горьких разочарований. В тот вечер, едва мы отправились, как уже в третий раз в поле зрения появилась земля, которая преградила нам путь».

4 июля они забрались на гигантский утес, с которого осмотрели окрестности. Пири назовет это место скалой Флота[28].

Канал Пири

Дневник Пири:

…мое скромное открытие – лишь фьорд Гренландии, вместо моей цели многих лет – Северного мыса.

Дневник Аструпа: «У нас… был превосходный вид на обширный фьорд, который начинался на восточном побережье, врезаясь в толщу земли и переходя в гигантский ледник на восточной стороне, на котором мы стояли, а слева от нас (на севере. – Д. Ш.) тянулись высокие и крутые горные склоны, уходящие на запад насколько хватало взгляда. Однако с нашего поста наблюдения мы не могли разглядеть ложе фьорда дальше, на севере и северо-востоке, так что сложно что-либо сказать о его протяженности… Но одно мы знали точно: континентальный лед Гренландии не распространяется дальше 82-й параллели на север. Пири назвал наше открытие Индепенденс-фьорд (но пока осталась неопределенность, назовет ли он его фьордом или заливом) – в память о том дне, когда на этот фьорд впервые смотрел человек»[29].

Под парусом

Первые дни обратного пути были простыми. Но затем все мыслимые трудности обрушились на усталых людей и обессилевших собак. Запись в дневнике Пири за 14 июля:

Сегодняшний день для меня тягостный, и у меня случился тяжелый приступ хандры, так что мне пришлось отправить Аструпа вперед и самому управлять собаками, чтобы отвлечься от своих мыслей.

Налетали бури, опускался многодневный туман, путешественники угодили в рыхлый снег, где движение с нартами из-за трения стало мучением. Используя опыт экспедиции 1886 года, на нарты поставили парус. Последние 7 дней отряд летел под горку со средней скоростью 32 мили в день. Всего в пути они провели 72 дня.

Превосходная экспедиция. Второе в истории – северное!.. – пересечение Гренландии. Впервые люди прошли путь туда и обратно: от западного берега к восточному и от восточного к западному. Успешная зимовка! Сама жизнь шести колонистов, включая женщину, – ценнейший вклад в мировую культуру. Научные результаты! И метеорологические записи, и геологические коллекции, описания флоры и фауны, наблюдения Вергоева за приливами, исследование доктором Кука почти неизвестных миру полярных жителей Гренландии. Всем этим лейтенант Пири мог гордиться, и, бесспорно, это была ступень к признанию его заслуг во всем мире.

Но Пири торопился. Он был тенью своей безудержной самооценки. Его не устраивал скромный фьорд на восточном побережье Гренландии, ему требовалось сенсационное открытие: Гренландия – остров. Но как доказать это, если северного края Гренландии наши герои не видели? Пири предположил, что существует канал, идущий от скалы Флота на запад-северо-запад и соединяющий Индепенденс-фьорд на восточном побережье Гренландии и фьорд Норденшёльда на западном. Этот воображаемый водный раздел якобы образует северную границу Гренландии; дальше, севернее, лежит другая земля – остров или острова, – названная лейтенантом Землей Пири. Восточнее Индепенденс-фьорда появилось Восточно-Гренландское море. Три объекта, придуманные Пири, – канал, фьорд и море – исчезли с карт уже в начале XX века. Земля Пири – полуостров – осталась, она и есть самая северная часть Гренландии.

В 1909 году, обвиняя доктора Кука во лжи, Пири использовал американский фразеологизм gold brick – «обман», буквальный перевод на русский язык – «золотой кирпич». Слова означали, что вместо слитка золота – открытия Северного полюса – доктор Кук преподнес миру кирпич, завернутый в золотую фольгу, то бишь ложь об открытии Северного полюса. Сообщая о канале Пири в 1892 году, лейтенант, если использовать его жаргон, подарил обществу именно «золотой кирпич» – не то, что он увидел, а то, что он хотел увидеть.

Автор вспоминает, что еще в молодости с восторгом прочел книгу Пири «По большому льду», так же как и книгу Нансена «Пересечение Гренландии». В 2000 году автор сам стал организатором не менее эпохальной лыжной экспедиции через Гренландию, от восточного берега до западного. Скажу о ней несколько слов.

Один из трех новых «пересекателей», использующий в обычной жизни для передвижения инвалидную коляску, в Гренландии сидел в специальном кресле, поставленном на лыжи, и шел вперед, отталкиваясь от снега и льда лыжными палками, – силой рук. Автономная команда из России прошла 640 километров, поднялась на высоту 2046 метров и была в пути 46 дней. Так вот, восхищаясь Пири, автор никогда не размышлял о том, что же именно он открыл, что он увидел, находясь возле своего утеса, что он сказал и нарисовал в этом историческом месте. Какая разница? Я думал так, потому что главным для меня были переход Пири по ледниковому щиту Гренландии и его зимовка. Тогда я полагал, что Пири – великий первопроходец. Собственно, таковым мое мнение и осталось. Но кое-что добавилось. Еще раз шлю поздравления Роберту Брайсу, американскому архивисту и писателю, автору объемной книги «Кук и Пири. Контроверсия завершена». Главы 3–5 в значительной степени посвящены Северо-Гренландской экспедиции Пири – в них собран великолепный материал. И в том числе строка из дневника Пири: «Мое скромное открытие – лишь фьорд Гренландии». Пири знал правду. Но этой правды, по его мнению (автор абсолютно уверен: по его ошибочному мнению), было недостаточно для настоящей славы.

В 1891–1892 годах в Северной Гренландии лейтенант Пири приобрел громадный опыт. И кроме прочего, он провел неприметное исследование – примут американцы его выдумку или нет? Первую, потому что за первой последуют другие. Публикой «канал Пири» был принят охотно.

Роберт Брайс пишет: «В Европе, однако, возникли определенные сомнения… Эйвин Аструп, составляя свой собственный доклад для Норвежского географического общества, отметил, что невозможно сделать однозначный вывод из того, что они видели со скалы Флота. В Германии и Франции критики назвали выводы Пири “опрометчивыми” или того хуже. “Норвежцы, как правило, точные наблюдатели, и, если не доказано иное, их докладам следует доверять” – сказано в одном из комментариев».

Журнал Американского географического общества привел мнение французского географа Шарля Рабо, сравнивавшего опубликованные записи Аструпа с отчетом Пири: «Эти два документа и приложенные карты показывают противоречия, которые в значительной степени уменьшают значение путешествия. Карта [Пири] в Geographical Journal доказывает островное положение Гренландии… Карта Аструпа совершенно иная… Более того, отчет Аструпа формально опровергает отчет мистера Пири. “Мы признали, – пишет первый, – что, возможно, Гренландия простирается на север”. Где и когда мистер Аструп получил право вложить эти слова в уста Пири?»

Джон Уимс, защищая Пири, предположил: «С того места, где он стоял, казалось, что Индепенденс-фьорд простирается далеко вниз на северо-запад, без сомнения, до западного побережья, словно канал; огромная расщелина отделяла вершины ближайшего плато от вершин за ним. Пири подумал, что это доказывает островное положение Гренландии. Однако он ошибался, расщелина не была каналом, и окончание земли Гренландии лежало в сотне миль от этого места. Позднее враги Пири использовали эту ошибку с целью поставить его в неловкое положение и превратили расщелину “канал Пири” в ярлык. Но некоторые исследователи, последовавшие за Пири к скале Флота, объяснили, как могла произойти ошибка».

В самом деле, некоторые датские ученые деликатно пришли на помощь Роберту Пири. Однако, возможно, они не стали бы напрягать фантазию, если бы прочли горькие слова Пири в его дневнике: «Мое скромное открытие – лишь фьорд Гренландии».

Пири «забыл» об этой записи, преданный Уимс ее тоже не упоминает.

Удалил с карты канал Пири Людвиг Мюлиус-Эриксен, датский писатель и опытный исследователь, возглавивший в 1906–1908 годах экспедицию в Северную Гренландию. Эриксен обнаружил, что там, где должны были быть вода и лед, лежала труднодоступная пересеченная местность. Эриксен и два его спутника, Нильс Петер Хоег-Хаген и Йорген Бронлунд, умерли от голода, и широко распространено мнение, что причиной их смерти была как раз ошибочная карта, которую преподнес миру искатель славы лейтенант Пири.

Тело Бронлунда было найдено сразу, тела двух других обнаружила датская правительственная экспедиция Эйнара Миккельсена (1909–1912). Документы Мюлиуса-Эриксена были доставлены в Данию. Из них следует, что канал Пири не существует. Честь того, что это открытие стало известно миру, принадлежит Миккельсену.

Еще один датчанин, знаменитый Кнуд Расмуссен, нанес рельеф «канала Пири» на карту. Подойдя к скале Флота через 20 лет и 10 дней после Пири и Аструпа, Расмуссен обнаружил их гурий[30]. В нем лежали записка лейтенанта и американские газеты со статьями о нем. Вот документ Пири, очень полезный для нашего повествования:

В этот день с одним компаньоном Эйвином Аструпом и 8 собаками достигли этой точки, пройдя по внутриматериковому льду от бухты Мак-Кормик Китового залива более 500 миль. Как мы, так и собаки находимся в хорошей физической форме.

Я назвал этот фьорд Индепенденс в честь Дня 4 июля – дорогого для всех американцев. В этот день внизу мы увидели его [фьорд].

Убили 5 мускусных быков в верхней долине и видели несколько других.

Завтра я отправляюсь обратно к Китовому заливу.

Р. Э. Пири, ВМС США

Никаких намеков на канал Пири.

Вернемся к двум первопроходцам. 4 августа захватывающий дух поход завершился. Чуть раньше в бухте Мак-Кормик появился «Кайт», готовый забрать участников экспедиции. Полярная эпопея близилась к концу, и, казалось, все складывалось превосходно. Но несчастье, которое настойчиво стучалось в дверь, все-таки произошло.

Вергоев

Вот что известно о смерти Вергоева. 9 августа Пири отправился в боте в залив Инглфилд, чтобы

изучить неизвестные и потому такие влекущие к себе берега.

Лейтенант перечисляет тех, кто пошел в это плавание, названное им «пикником, простой прогулкой»:

Пять моих верных эскимосов… были гребцами, а на Мэтта были возложены обязанности повара. На корме рядом со мной сидела миссис Пири.

Говорится о восьмерых, хотя в лодке был и девятый – Вергоев. Через два дня бот находился в куте бухты Боуден. Пири пишет:

Отсюда ушел Вергоев, чтобы пройти по леднику, а затем к Красной скале. Здесь я в последний раз видел его.

По-видимому, Вергоев успешно повторил один из своих предыдущих маршрутов. Дальнейшие события описывает Эндрю Фримен, пользовавшийся независимыми источниками. Вергоев сказал Куку, который был старшим в отсутствие Пири, что идет в верхнюю часть бухты Мак-Кормик собирать минералы и вернется через четыре дня. Он взял винтовку и несколько банок мясных консервов. Когда время вышло, Кук начал поиски[31]. После прихода бота с начальником экспедиции поиски были усилены, и о них подробно рассказывает сам Пири.

Следы бедного юноши были обнаружены на краю одного из глетчеров. Но, как пишет Пири:

Нигде на всей поверхности большого ледникового потока не было найдено следов человека, сходившего с ледника. Вывод был неизбежен: Вергоев, переходя ледник, вероятно, в туманную погоду, поскользнулся и упал в одну из бесчисленных зияющих расщелин. Подобного рода несчастья ежегодно случаются в ледниках Альп. Большой ледниковый поток, где безвременно погиб наш товарищ, носит теперь имя Вергоева.

В сноске к основному тексту книги Пири добавляет:

Поиски Вергоева в течение 6 суток вели все члены моей партии и экспедиции профессора Гейльприна, экипаж «Кайта» и девять эскимосов. Последним было обещано, что первый увидевший Вергоева получит ружье и ящик патронов. Поиски были прекращены после того, как стало ясно, что никакой надежды найти его нет.

На одном из наиболее заметных мысов лейтенант оставил запас продуктов, которых «одному человеку должно хватить больше чем на год».

…Я просил туземцев предпринять все возможные усилия, чтобы найти Вергоева. Если же он придет когда-нибудь в их поселения, они должны позаботиться о нем, как обо мне самом, а я, вернувшись сюда следующим летом, вознагражу их так щедро, что они даже представить себе не могут.

В Доме Красной Скалы 23 августа Пири оставил письмо:

Джону Вергоеву

Минералогу Северо-Гренландской экспедиции 1891–1892 годов

Уважаемый сэр,

Мы сделали все, чтобы найти Вас в течение прошлой недели силами всего отряда, но безуспешно. Цепляясь за мизерную надежду, что у Вас еще может быть все в порядке, я оставил для Вас [запасы]…

Все эскимосы будут заботиться о Вашем комфорте в меру своей способности и проведут Вас на мыс Йорк весной следующего года, где вельбот остановится для Вас. Рекомендую Вам добраться до мыса Йорк не позднее 1 июня.

С уважением,

Роберт Пири, командир Северо-Гренландской экспедиции 1891–1892 годов

Вергоев сделал последнюю запись в своем дневнике двумя неделями раньше. Грустные слова: «Вторник, 9 августа 1892 года. Температура в 7 утра – 36,5°, мистер Джибсон обратил мое внимание на снегопад; я увидел несколько снежных хлопьев. Вместе с тем это самое теплое время года, и снег кажется странным».

Фредерик Кук прокомментировал смерть Джона Вергоева по-своему: «Он был энтузиастом, который не пожалел ни времени, ни денег, ни самой жизни ради Пири. С ним обращались, словно с эскимосской собакой. Когда я видел его в последний раз в лагере, он, весь в слезах, рассказывал о несправедливости Пири. Миссис Пири (я упоминаю ее весьма неохотно) тоже сделала многое, чтобы отравить ему жизнь, и об этом Вергоев только и говорил. В конце беседы он произнес: “Я не хочу ехать домой на одном корабле с этим человеком и этой женщиной”. Это последние слова, которые я от него услышал. Он так и не поехал домой на корабле Пири, а пошел через ледники, где остался навеки, провалившись в синюю пасть трещины».

Эти слова написаны в книге «Мое обретение полюса» в пору резкой и скандальной полемики между Куком и Пири. Думаю, доктор Кук субъективен, но и Пири не откровенен. Отчитываясь самым подробным образом о поисках Вергоева и прочувствованно сообщая о скорби, он нигде не упоминает о своем явном или неявном, но существовавшем конфликте с Вергоевым. С точки зрения политеса все верно. Лейтенант вовсе не заинтересован в каких-либо упреках в свой адрес.

А фраза «Я не хочу ехать домой на одном корабле с этим человеком и этой женщиной» все-таки представляется достоверной. И вот почему. В 1892 году вышла книга Роберта Кили «Путешествие на “Кайте” с экспедицией Пири». Кили приводит письмо, которое он получил от дяди Джона Вергоева А. Кейгвина. Из текста выясняются следующие факты: «Вергоев держал при себе (вероятно, пряча около Дома Красной Скалы) все записные книжки, все исходные записи наблюдений и температур, приливов и т. д., все свои инструменты, которые находились в хорошем состоянии; и он оставил только те, которые были сломаны или повреждены.

В своей комнате в Доме Красной Скалы он оставил только одежду, которая была абсолютно никчемной, а несколько хороших костюмов вместе со всем своим нижним бельем спрятал».

То, что юноша скрыл данные своих бесценных наблюдений, можно объяснить неприязнью к Пири, но прятать инструменты и одежду, включая нижнее белье, имело смысл только в том случае, если он хотел остаться в Гренландии. Далее Кейгвин пишет: «Вергоев не был “авантюрным” или “безрассудно храбрым”. Он тщательно анализировал ситуацию даже в тех случаях, когда другие вели себя опрометчиво. У него был очень большой запас осторожности, и он не знал неудач, так как прекрасно осознавал, что он может совершить, а от чего ему следует отказаться…

Он никогда не обманывал, даже в самом раннем детстве. Он был очень добросовестным. Он был порядочным во всех своих делах. У него были две странности (единственные две, о которых я знаю): он никогда не принимал одолжений и не гостил ни у кого, так как всегда хотел жить по собственным средствам и платить за все, что получал.

…Кажется, он никогда не думал, что кто-то особенно интересуется тем, где он находится. Он обычно пропадал и приходил, не информируя никого о своих передвижениях. Близко зная его, мы объясняли это его скромностью и недооценкой своих возможностей, что было присуще его характеру. Он никогда не хвастался своими достижениями и никогда не волновался, когда кто-то его хвалил или ругал. Он редко говорил о себе».

Дядя Джона Вергоева справедливо говорит, что только один факт подтверждает смерть племянника – то, что его не нашли. И приводит аргументы в пользу того, что он не погиб, а остался жив, скрывшись. И главный довод, конечно, – спрятанная одежда и приборы…

«Будут, конечно, разные мнения относительно того, можно ли оправдать его поведение, – пишет Кейгвин, – но нужно иметь в виду одну вещь. Он выполнял свою работу хорошо и честно до того дня, когда экспедиция завершила свои исследования. Его определенно можно извинить, если он отказался участвовать в триумфальной процессии в честь возвращения экспедиции. Он не заключал никакого контракта о возвращении обратно вместе с отрядом. Это только предположение, что все хотели вернуться. Он не хотел и, как свободный человек, имел право остаться. Четыре члена отряда высказали свое мнение, что руководитель заставит всех участников вернуться вместе с ним. Вергоев оспорил свое право поступить таким образом и предпринял единственный способ, чтобы предотвратить акт произвола, – спрятался. Я думаю, что каждый разумный и великодушный американец оправдает его поступок».

Это логичное рассуждение. Наверное, задержаться в Гренландии было правом Вергоева. Похожий случай, когда член команды Пири вопреки его желаниям и приказу остался в Гренландии, а не вернулся домой в Соединенные Штаты, произошел в 1902 году – ослушником стал доктор Дедрик. Мы поговорим об этом в главе 7. О Вергоеве же придется сказать одно – если бы он остался жив, через какое-то время об этом узнало бы цивилизованное общество…

Заканчивая историю о первой, очень успешной, экспедиции Пири, автор хочет заверить читателей, что на небосклоне полярного исследователя, кроме славы и денег, могут гореть и другие звезды. Изнуренный, голодный, сплошь и рядом разочарованный неудачами, ты возвращаешься из полярных районов домой, говоря себе: хватит; хорошо, что все завершилось; не самым лучшим образом, но терпимо, и пусть этот мой поход в высокие широты будет последним. Однако время идет, и ты понимаешь, что вовсе не устал, сил более чем достаточно, и тебе необходимо снова попасть туда – в мир, где вокруг лед, хотя бы потому, что этот мир прекрасен, а ты чувствуешь и знаешь это.

Глава 4. Вторая экспедиция в Гренландию. 1893–1895 годы

Пири рвался на Север и продолжал мечтать. В декабре 1892 года он написал маме:

Следующей весной и летом я должен завершить исследование северной земли, которую я обнаружил прошлым летом… вернусь в сентябре на корабле, который придет за мной. После моего возвращения мне нужен еще год отпуска, во время которого я планирую читать лекции и писать книгу. Мое пребывание на Севере по времени будет не дольше, чем это было раньше, и я не нацелен завоевывать Северный полюс, да и не планируется никакая работа, которая не была бы достаточно обычной, безопасной и простой…

…Я верю, милая мама, что все же совсем скоро твой сын станет известнее Стэнли и ничто не омрачит поставленный мной рекорд.

Но прежде предстояло кое-что сделать: получить отпуск, найти деньги, собрать команду и подготовить снаряжение.

В ответ на прошение об отпуске пришел отказ. В резолюции министра Трейси говорилось, что инженер-строитель Пири направлен на верфь в Норфолк. Успехи путешественника вызывали очевидную ревность у военных коллег; общее мнение состояло в том, что негоже быть лейтенантом на флоте, носить военную форму и не прослужить на корабле и одного дня. Неприязнь со стороны морских офицеров будет сопровождать Пири долгие годы, до тех пор пока он не уйдет на пенсию в чине контр-адмирала.

Президент Американского географического общества генерал Вистар поверил во все географические открытия Пири и, как пишет Брайс, «впечатленный планами и решимостью Пири… связался с министром Трейси, убеждая его отменить все приказы и предоставить Пири отпуск».

Ходатайство подействовало – Пири отпустили, и он не забыл услугу – в 1895 году вершину к северу от скалы Флота он назовет горой Вистар.

Чтобы добыть деньги, Пири взялся за лекции. Он прочел 165 лекций за 106 дней!

Мэтт Хенсон, одетый в полярные меха, и пять ездовых псов украшали лекционные залы. Когда выступление затягивалось, собаки начинали выть, вынуждая Пири закончить рассказ. Сбор денег продолжался даже перед отходом судна «Фэлкон»[32], на котором разместились члены экспедиции. Экскурсия на корабль, заваленный снаряжением, стоила 25 центов – желающих были тысячи.

В состав новой партии Пири позвал в первую очередь тех, кого уже проверил в Гренландии: Кука, Аструпа, Хенсона. Кук ответил: «…я решил, что пойду с вами в следующее путешествие…»

Пири не скрывал радости:

Надо ли говорить, как я счастлив услышать, что Вы готовы снова испытать опасности Арктики.

На следующий день после Вашего письма пришло письмо от Аструпа: длинное, страстное и полное энтузиазма. Он безумно хотел бы отправиться в путь еще раз, и я был более чем рад сказать ему «да».

Мэтт также полон желания поехать снова, так что бо́льшая часть моей старой команды будет со мной.

Но между Куком и Пири возникли разногласия. Друзья Кука, узнав, что он изучал гренландских аборигенов, попросили его выступить с докладом в Королевском медицинском обществе в Бруклине. После лекции многие слушатели настоятельно советовали Куку написать книгу о его медицинских и антропологических работах. Главный аргумент звучал убедительно: уникальные наблюдения, измерения и фотографии, сделанные в Северной Гренландии, приобретут ценность для ученого мира только в том случае, если сам автор, основательно проанализировав их, сделает выводы. Согласившись с коллегами, Кук попросил у Пири разрешение на публикацию.

Казалось бы, исследования доктора Кука, оформленные в виде научного произведения, могут быть только плюсом для Пири – организатора и руководителя экспедиции. Но он отказал Куку.

В контракте были прописаны права Пири, и Кук подчинился, однако считал отказ несправедливым. Правда Кука состояла не только в законопослушности, но и в его собственных представлениях о честности и порядочности, и он известил Пири: «После второго и более внимательного рассмотрения вопроса об Арктике я определенно решил не участвовать в следующей экспедиции.

Я сожалею, что так поздно сообщаю Вам об этом, но надеюсь, что это не причинит Вам серьезного неудобства.

Если, однако, я могу быть чем-то полезен Вам при подготовке к будущей экспедиции, в частности, в то время, когда Вы находитесь в Европе, я буду очень рад помочь Вам».

Пири ответил:

Стоит ли говорить, что я крайне расстроился, узнав о Вашем решении. Оно не причинит мне серьезного неудобства, скорее это личное разочарование. Я получил письма от пары десятков врачей, которые хотят пойти со мной. Я планирую быть в Нью-Йорке в пятницу и субботу на этой неделе и надеюсь встретиться с Вами.

Пришло еще одно письмо:

Я сожалею, что Вы не поедете, но полагаю, что у меня нет возможности убедить Вас отказаться от Вашего взвешенного решения.

Миссис Пири была на четвертом месяце беременности и вновь сопровождала мужа. Хороший врач был необходим Пири, но Кук проявил твердость и не изменил решение. Тем не менее они остались друзьями, и по просьбе Пири перед отплытием «Фэлкона» Кук проверил здоровье каждого члена отряда.

На зимовку шли 14 человек: чета Пири и няня, врач Эдвин Винсент, Аструп и Хенсон, Самюэль Энтрикин – первый помощник, Ивлин Бриггс Болдуин – метеоролог, Хью Ли, Джордж Кларк, Джордж Карр, Джеймс Дэвидсон, Уолтер Свейн и Фрэнк Стоукс – художник, оплативший свое участие в экспедиции.

Слишком много! Предыдущая экспедиция Пири, если забыть о смерти молодого Вергоева, прошла на ура. Ее кажущаяся легкость и захватывающие результаты оказали лейтенанту медвежью услугу. Он увлекся. Куда делась его славная теория о том, что больших результатов следует добиваться малой группой? Добавлю: малой группой, в которую входит сам Пири! Ведь он – движущая сила, он – сгусток энергии, его воле подчиняются все и вся. Среди спутников нет второго Пири, да и не может быть.

План лейтенанта состоял в следующем. Весной отряд из восьми человек пересечет Гренландию. От скалы Флота три человека пойдут вдоль побережья на север и, может быть, посетят Северный полюс. Трое других будут держать курс на юг, нанося на карту неизвестное северо-восточное побережье Гренландии. Вторично преодолев белую пустыню уже новым путем, они возвратятся на зимовочную базу. Двое последних – охотники. Они заготовят мясо овцебыков на обратную дорогу для северного отряда и для самих себя.

План впечатляющий, но донельзя легкомысленный. Никакой связи между отрядами нет, на помощь друг другу путешественники прийти не могут. Люди, между тем, почти все новые и непроверенные. Вероятность беды при таких условиях чрезмерно велика.

В Гренландию Пири взял восемь осликов, почтовых голубей, стеклянную крышу для дома, против которой, кстати, возражал Кук. Но самым рискованным экспериментом, по мнению автора, были роды в Арктике. И я имею в виду не только здоровье матери и ребенка, но и тот дискомфорт и напряжение, которые должна была испытывать мужская часть колонии – десять человек (не считая врача и начальника). В первой Северо-Гренландской экспедиции никто из четырех членов команды не был в восторге от соседства с семьей Пири. Теперь семья пополнилась младенцем и няней, а мужское население увеличивалось в 2,5 раза. Странный и крайне экстравагантный эксперимент над своими коллегами поставил лейтенант.

3 августа «Фэлкон» подошел к берегу в заливе Инглфилд. Через неделю закончилось строительство дома, названного Энниверсари-лодж[33], и 20 августа судно ушло. 12 сентября Джозефина родила девочку весом 9 фунтов, получившую имя Мэри Анигито[34]. На протяжении всей зимы в Энниверсари-лодж из близких и далеких поселков приезжали люди, чтобы поглядеть на белую малютку и убедиться, что она состоит из плоти, а не из снега, как были уверены все местные. И тем не менее за Мэри закрепилось еще одно имя – Snow baby (Снежный ребенок). Джо приняла меры на случай своей смерти – с первых дней приучила кроху к бутылочке, подкармливая ее сгущенным молоком.

«Фэлкон»

К сожалению, рождение Мэри было единственным счастливым событием, за ним последовала череда неприятностей.

31 октября огромный айсберг откололся от ледника Боуден, подняв циклопический вал воды, обрушившийся на лед залива и берег. Новый катер и две лодки поселенцев были уничтожены. С берега волна унесла почти все запасы горючего. Во время несчастья Пири в лагере не было, и Ли поспешил сообщить начальнику ужасную весть. По словам Ли, лейтенант задумался, а затем с бессознательной театральностью воскликнул:

Судьба и сама преисподняя против меня, но я все же выйду победителем!

Кажется, что когда Роберт Пири пишет, то одновременно с восторгом читает себя, а когда говорит, то с тем же восторгом слушает себя. Это и есть неконтролируемая театральность, обращенная к главному зрителю – самому себе.

Энниверсари-лодж

Караван из осликов

Комната семьи Пири

«Она потянулась к золотой полоске». Подпись из книги Р. Пири

Топливо исчезло и привезенный генератор, предназначенный для освещения дома, стал не нужен. Быстро выяснилось, что ослики неэффективны, нескольких из них загрызли собаки. Голуби погибли от холода. Стеклянная крыша пропускала тепло, и ее следовало постоянно чистить от снега, который своей тяжестью мог проломить ее.

6 марта начался переход. Восемь участников экспедиции, пять инуитов, 12 саней и 90 собак составили караван. 10 марта одна из собак заболела бешенством. Через четыре дня Аструп свалился с сильнейшим расстройством желудка, а Ли отморозил палец на ноге. Пострадавших проводили в дом, и 22 марта движение возобновилось. Погода, однако, не благоприятствовала.

Книга Пири:

…свирепый встречный ветер и жалящий снег в лицо при температуре -35° заставили нас остановиться, когда было пройдено всего 3 мили. Собаки совершенно отказывались идти. Мы разбили лагерь. Я, Энтрикин и Болдуин со спиртовой плиткой заняли маленькую многофункциональную палатку, тогда как остальные трое разместились в шелковой палатке. Собаки были привязаны как обычно… и после ужина мы легли спать. Около пяти часов утра я был разбужен стремительным порывом ветра, который теперь дул с такой силой, что если бы наша палатка не была цельной, соединенной с полом, на котором мы лежали, то можно было ожидать, что ее в любой момент унесет ветром.

Ветер, сопровождавший эту бурю, фактически не поддается описанию, и если бы члены отряда были одеты чуть хуже, то наружу выйти было бы невозможно. Впрочем, Болдуин проводил свои систематические наблюдения у саней, примерно в 100 футах от палатки, и поочередно с ним я приносил горячий чай и гороховый суп тем троим, кто находился в другой палатке, на расстоянии примерно 50 футов. На протяжении всего дня и всю следующую ночь сила ветра неуклонно возрастала до тех пор, пока наши голоса перестали быть слышны во второй палатке, даже когда мы кричали изо всех сил.

В четверг после полудня ветер ворвался в шелковую палатку, и, чтобы не задохнуться, ее жильцы вынуждены были любыми способами выбраться наружу и перейти в бо́льшую палатку. Во время этого перехода Дэвидсон отморозил себе пятку, а Кларк – палец на ноге и три пальца на руках. Как только они оказались в безопасности в нашей палатке, Энтрикин уступил свой мешок Кларку. Я отдал свои спальные брюки из оленьей шкуры Дэвидсону, а доктор свернулся калачиком у большого мешка. Осталось немного места между шестом и входом в палатку, где могли стоять мы с Энтрикином. Это место постоянно уменьшалось в размерах, потому что снег, несмотря на наши максимальные усилия, продолжал просачиваться через полог после того, как вошли парни. Какое-то время спустя места осталось только для одного из нас, и мы по очереди стояли, держась за шест, и периодически опускались на снежный занос, чтобы вздремнуть пару минут. За ночь мы несколько раз готовили чай, чтобы согреть и взбодрить ребят. Хлопанье палатки, оглушительный рев ветра и дьявольский свист пурги, а также визг и вой бедных собак создавали картину сущего ада, которую невозможно забыть.

Утешало лишь то, что благодаря качеству и покрою нашей меховой одежды никто из отряда серьезно не пострадал от холода, покуда мы были в палатке. Хотя сам я во время всей этой бури был без спального мешка или какого-либо иного покрывала, а только в походной одежде из оленьего меха, мне было тепло и уютно.

Рано утром в пятницу, 23 марта, ветер начал стихать, а в 7 часов я вышел, и увиденное зрелище повергло меня в уныние. Половина собак крепко вмерзла в снег – некоторые лапами, некоторые хвостами, а некоторые и тем, и тем. Две были мертвы, а все остальные находились в самом плачевном состоянии. В результате безжалостного ветра в их шерсть набилось множество льда и снега. Несколько собак смогли отвязаться и разорвали двойной спальный мешок и большую часть упряжи… Анемометр Болдуина, его барограф и термограф, которые в результате его изобретательности и настойчивости продолжали запись на протяжении всей бури, показали, что в течение 34 часов средняя скорость ветра составляла свыше 48 миль в час, средняя температура была около -50°, а минимальная – ниже -60°… С учетом того, что мы находились на высоте около 5000 футов над уровнем моря… можно считать, что эта буря побила рекорд как самый суровый шторм, когда-либо встававший на пути арктических экспедиций[35] (выделено мной. – Д. Ш.).

Еще двое покинули ледяной щит: Дэвидсон и доктор Винсент. Последнему вменялось довести Дэвидсона до базы и остаться там, чтобы лечить больных. План Пири потерпел крах.

Энтрикин отморозил ступни и потянул спину. Сани ломались, собаки слабели и умирали. Шторм остановил путников на три дня. Повествование Пири:

…еще две собаки заболели пиблокто… Одна из них… – сильный, большой и похожий на волка зверь… преподнес нам перед тем, как его убили, самое свирепое и кровопролитное зрелище, которое я когда-либо видел. Он в ярости набрасывался на всех собак в упряжке и, полуслепой от пены и крови, был нещадно изорван собаками, на которых нападал. Когда на него наставили ружье, он стоял совершенно обессиленный. Его голова и шея опухли и увеличились в размерах вдвое, уши были порваны в клочья, глаза налиты кровью. Из пасти капала кровавая пена, которой также было покрыто все его тело. Шерсть была всклокочена. Хотя собака настолько ослабла, что едва стояла, она все же готовилась наброситься на ближайшего к ней пса, но пуля пронзила ее мозг, и она рухнула, дергая лапами, на забрызганный кровью снег.

10 апреля в 128 милях от базы Пири остановил движение. Он спрятал запасы, обозначив депо шестом высотой 14,5 фута, и измученные люди повернули к дому. Брайс пересказывает дневник художника Стоукса, встретившего несчастных: «Он [Пири] выглядел оторопелым, растерянным, взгляд его был совершенно диким. На лице, красном и обмороженном, с выцветшими бородой и бровями, слепящая метель и встречный ветер оставили оттиск в виде морщин. В каждой из них читались разочарование и крушение надежд. Оставшаяся часть группы вскоре вернулась назад в Энниверсари-лодж. Все либо имели серьезные обморожения, либо страдали от снежной слепоты и были покрыты вшами».

Они прибыли 20 апреля и долгое время приходили в себя. 16 мая Пири и Ли отправились на юг, к мысу Йорк, чтобы увидеть Железную гору[36], состоящую, судя по рассказам инуитов, из трех метеоритов, получивших названия «женщина», «собака» и «палатка». Охотник, сопровождавший Пири и Ли, в нужном месте раскопал снег. Пири пишет:

…когда яма достигла около трех футов в глубину и пяти футов в диаметре, точно в 5:30 утра в воскресенье, 27 мая 1894 года, бурая глыба, бесцеремонно разбуженная во время своего зимнего сна, впервые за долгий период своего существования встретила устремленный на нее взгляд белого человека.

Пафос, я думаю, к месту. С точки зрения карьеры лейтенанта день 27 мая 1894 года не менее важен, чем 4 июля 1892 года, когда Пири стоял возле скалы Флота. Новый подарок, предназначенный Соединенным Штатам Америки, был, в отличие от канала Пири, настоящим и, как выяснится, во всех смыслах весомым: «женщина» весила 4 тонны, «собака» около 400 килограммов, «палатка» – 31 тонну. Лейтенант Пири (но тут, конечно, уместнее сказать: инженер-строитель Пири) разработает уникальную операцию по вывозу «палатки», и через три сезона все метеориты станут экспонатами Американского музея естественной истории. Президент музея Моррис Джесуп возглавит Арктический клуб Пири, станет главным меценатом, а Пири в 1901 году назовет северную точку Гренландии мысом Моррис-Джесуп. Об этом разговор впереди.

Пири нацарапал на железном камне букву «П» (как выяснилось, прикоснулся он к «женщине») – и в 112 ярдах оставил записку.

Между тем в Энниверсари-лодж «в команде назревало недовольство». Уимс отмечает: «…много раз хирург доктор Винсент в обращении с Пири был демонстративно груб».

Спутники Пири страдали от бюрократии и автократии, от плохого и раздельного питания. Готовя пищу для семьи Пири, помощница Джозефины «травила байки о том, какими изысканными нездешними деликатесами наслаждались Пири, в то время как остальные довольствовались тюленями и моржами».

Кто-то назвал жизнь отряда «кромешным адом».

Позже в газете Philadelphia Press были опубликованы слова Свейна: «…Ни один из участников экспедиции не был приглашен на обед к ним [семье Пири]. В течение последних двух месяцев… меню для общего стола членов команды было таким:

Завтрак. Кукурузная каша, которую Пири скудно посыпал сахаром, бекон, полностью лишенный жира, иногда – столовая ложка консервированной тушеной фасоли, кофе.

Обед. Вареное мясо тюленя, по вкусу напоминающее залежалую баранину, приправленную керосином, кукурузный хлеб, кофе.

Ужин. Мясо оленя, если мы могли добыть его, или мясо тюленя, если не могли добыть оленину. Иногда бобы, половина ломтика белого хлеба, кофе.

В воскресенье утром в качестве особого угощения мы получали на десерт банку консервированных томатов на всю группу».

Одной из причин общего недовольства было присутствие миссис Пири. Та же газета дипломатично сообщила: «Члены отряда… единогласны во мнении, что присутствие женщины – это большая помеха в арктических исследованиях и никогда ничем иным не будет. Миссис Пири проявила смелость и самоотверженность, но участники последней экспедиции ее мужа, видимо, думают, что команда добилась бы большего успеха без нее».

Так или иначе, Джо с дочкой готовилась к отъезду, а лейтенант твердо решил проработать в Гренландии еще один год. Уимс интригует: «…наступил момент, когда Пири мог узнать, сколько же людей вызовутся остаться с ним».

Командир словно ответил на этот вопрос:

Дэвидсон и Карр были нетрудоспособны – первый отморозил пятку, второй повредил спину; другие члены моего отряда обнаружили, что работа в Арктике – это вовсе не пикник, как они предполагали, и, мудро рассудив, что осмотрительность – лучшая составляющая доблести, решили вернуться домой; только Ли и Хенсону хватило достаточной твердости характера и преданности, чтобы остаться.

Аструп

Фактически лейтенант обвинил своих спутников в дезертирстве, в число «предателей» попал и Аструп. Тот самый юноша, что сопровождал Пири в его великолепном походе через Гренландию в 1892 году, знавший лучше любого другого, насколько трудна работа на куполе. Аструп ни в чем не подвел шефа, и лишним доказательством того, что Пири был доволен своим юным спутником, служило приглашение Эйвина в новую экспедицию. Чем же молодой ученый прогневал начальника?

Спустившись с купола в лагерь и придя в себя после жесточайшего отравления испорченными консервами, норвежец по собственной инициативе в сопровождении инуита отправился в 25-дневное путешествие, чтобы изучить берега залива Мелвилл. Пири и Ли искали железное богатство инуитов, Аструп занимался исследовательской работой. Самоотверженность юноши не подлежит сомнению. Именно Пири Аструп вручил свои результаты – подробное описание всей крайне сложной береговой черты залива.

Норвежский полярный исследователь Эйвин Аструп

По-видимому, несправедливое и обидное обвинение в адрес Эйвина было спровоцировано не его отъездом, а именно его успешной работой.

Аструп в отличие от мудрого Кука не стал спрашивать разрешения Пири и опубликовал свои исследования. Упомянутый в главе 3 французский географ Рабо высоко оценил работу норвежца: «В течение этого времени господин Аструп… обошел на санях северо-западное побережье Гренландии… и исследовал 300 километров ранее неизвестного побережья. Эти топографические изыскания являются главным географическим результатом экспедиции…»

Американцы обиделись: «…неправильно говорить, что этот документ [доклад Аструпа] – единственный или даже самый важный результат экспедиции, напротив, он несомненно уступает очень тщательной и точной работе лейтенанта Пири в заливе Инглфилд, полную карту которого он сделал первым…» В адрес норвежца последовали упреки: «Мистер Пири – человек, имеющий прекрасную репутацию, опыт и возможности которого хорошо известны, был руководителем экспедиции и нес ответственность за ее результаты. На мистере Аструпе никакой ответственности не лежало. Он был волен, если его не останавливали моральные принципы, заявить о себе любым способом, сулящим надежду на временное признание столь молодому человеку. Он выбрал правильный момент, так как его отчет и карта появились в печати в то время, когда мистер Пири вновь был на ледяном Севере, вне досягаемости для каких-либо видов связи на неопределенный срок; человеку с критичным складом ума это должно дать повод для сомнений, если только не для подозрений».

Аструп, как и Вергоев, погиб. New York Sun напечатала сообщение из Христиании: «Отряд, вышедший на поиски Эйвина Аструпа, норвежца, который был с мистером Пири… сегодня обнаружил его мертвым… За несколько дней до Рождества Аструп отправился в лыжную экспедицию. Он отсутствовал около трех недель, его друзья начали беспокоиться и собрали отряд для поисков».

Фредерик Кук дал свое объяснение: «Берега залива Мелвилл были исследованы Эйвином Аструпом, когда тот был членом экспедиции Пири 1894–1895 годов. Аструп был также и в первой экспедиции Пири в 1891–1892 годах и служил бесплатно. Он зарекомендовал себя преданным делу человеком и верным помощником мистера Пири и помогал ему, когда тот в 1892 году совершил переход через ледники внутренней Гренландии. В 1895 году[37] Аструп серьезно отравился пеммиканом 20-летней давности. Это произошло оттого, что Пири совершенно беззаботно поставил ему негодное для употребления продовольствие… В невероятно сложных условиях он [Аструп] исследовал и нанес на карту контуры ледяных барьеров, ледники, горы и прибрежные острова в заливе Мелвилл. Это была серьезная работа, настоящее исследование. Вернувшись, он обработал собранные материалы и опубликовал их, принеся известность и славу экспедиции, которая в остальном окончилась неудачей.

Эта публикация вызвала зависть Пири, и он публично осудил Аструпа. Тот, совсем еще молодой человек с чувствительным сердцем, сильно страдал от такой несправедливости и едва не лишился рассудка… Днями и неделями Аструп отказывался говорить о чем-либо, кроме как о низости Пири по отношению к нему и его спутникам, которых Пири обвинил в позорном дезертирстве. Затем совершенно неожиданно Аструп покинул мой дом и вернулся в Норвегию. Тогда мы узнали о его самоубийстве. Так из-за узколобости, несносной жестокости Пири была загублена человеческая жизнь. Это не прямое убийство, однако случившееся ужасно, так как жизнь молодого, благородного человека была погублена трусливым диктатом завистливого эгоиста»[38].

Как и в случае смерти Вергоева, комментарий Кука, возможно, слишком прямолинеен. Но его слова – свидетельство того, что Аструп и в самом деле чувствовал себя оскорбленным.

Роланд Хантфорд в книге «Скотт и Амундсен», изданной в России под заголовком «Покорение Южного полюса. Гонка лидеров», упоминает, что Амундсен очень тепло относился к Аструпу. Знаменитый норвежец признавался: «…он воодушевил меня». Амундсен тоже считал Пири виновным в смерти Аструпа.

Эйвину было 24 года. Легко представить себе, в какое крайне болезненное состояние может прийти молодой человек, когда тот, кто долгое время был для него и близким товарищем, и начальником, и кумиром, уничтожил все то прекрасное, что сложилось в восторженной душе. Чувство обиды и подавленности подспудно притупляет механизм самозащиты, природная осторожность снижается. Возможно, несчастный во власти этих чувств и не ищет гибели, но беда сама будто преследует его. Все это, вероятно, относится и к трагедии Аструпа, и к трагедии Вергоева.

В свою двухтомную книгу, которая вышла уже после кончины норвежца, Пири включил исследование молодого ученого в Северной Гренландии с таким учительски-назидательным примечанием:

Содержание этой главы уже было опубликовано. Аструп огласил свои результаты сразу же по возвращении домой в 1894 году.

Однако, признавая, что это очевидное нарушение этики было лишь результатом юношеского стремления увидеть свою работу в печатном виде, я очень рад придать его труду тот вид, в котором, как я надеюсь, он обретет свою более долговременную форму и более широкое распространение, чем те, которые он, вероятно, получил бы, имея свой первоначальный вид.

«Я покончил с этим»

Дневник Пири от 28 августа 1894 года:

…Должно быть, тех, кто остался на корабле, впечатлило это зрелище: маленькая лодка, отошедшая от борта судна… Я не смотрел ни на что другое, кроме белого платка, которым Джо махала мне из иллюминатора своей каюты. Так с уходящим кораблем заканчивается злополучная первая часть моей экспедиции и начинается вторая.

Лодка удалялась от судна, и люди на борту спрашивали себя, сохранят ли свои жизни эти три смельчака, обреченные еще на один год заточения. По определению Пири, первая часть экспедиции закончилась, и ее финалом можно было считать эту безрадостную картину.

Поговорим о мотивах Ли, оставшегося на вторую зимовку, сулившую, казалось, только невзгоды.

Журнал Американского географического общества утверждал, что лейтенанту удалось «уговорить одного из мятежников остаться с ним и его чернокожим слугой Мэттом Хенсоном».

Брайс словно объясняет: «Он [Пири] убедил Ли остаться, пообещав ему по возвращении высокий пост в правительстве».

Кажется, оба источника не совсем верны. Почти за месяц до прихода «Фэлкона» Ли написал маме: «Мистера Пири действительно преследуют серьезные неудачи. Иногда мне кажется, что я почти готов расплакаться, но это, конечно, не поможет. Наши люди от него отвернулись, и я остался практически единственным верным ему человеком, я – слабосильный слюнтяй. Чем же я могу ему помочь, что я могу для него сделать? Почти ничего. Если дома есть какие-либо дела, требующие моего присутствия, то я буду в отчаянии, ведь я нужен ему здесь. Мне придется с большой неохотой оставить его. Мне будет трудно, поистине трудно это сделать. Ты не представляешь, какие чувства я испытываю к этому человеку! Чем больше наговаривают на него, тем больше он мне нравится… Все так злятся на него, и если одна из сторон неправа, а я думаю, что так и есть, то я точно знаю, что неправы именно они… Все участники знают, что я верен своему договору и мистеру Пири…»

Строчки вызывают теплые чувства и симпатию к автору письма. 3 августа Ли засвидетельствовал в дневнике: «[Пири] сказал мне, что спросил у каждого участника, останется ли он еще на год, и каждый из них отказался. Потом он сказал мне, что Мэтт остается, и спросил о моем решении. Я ответил, что остаюсь с ним. С радостью он дважды переспросил меня, так ли это на самом деле, и когда я заверил его в своих словах, то все, что он смог сказать в ответ, было: «По рукам!»

Эту запись приводит Уимс. У Брайса находим другое. Дневниковая запись Хью Ли от 7 августа 1895 года: «Мистер Пири заверил, что у меня будут большие шансы занять высокую должность в Штатах не только если здесь все пройдет успешно, но и в противном случае. И я действительно считаю, что это лучший вариант для меня».

Брайс сообщает, что позже Ли в самом деле был взят на важную государственную службу.

И все же не посулы Пири заставили Ли ответить согласием на сакраментальный вопрос. Откажись Ли, начальник во власти своей гордыни, возможно, обосновался бы в Энниверсари-лодж вдвоем с Хенсоном, и тогда зимовка стала бы для лейтенанта еще невыносимее, а со стороны «вторая часть» полярной кампании выглядела бы просто нелепой. По сути, Ли спасал Пири, и делал это, вероятно, не только из чувства долга, не только из соображений личной выгоды, но и следуя своему душевному порыву.

Хью Ли

Уимс говорит о Ли как об образованном, непреклонном, энергичном человеке, всегда соблюдающем субординацию. Пири искал подходящих людей, но получалось неважно. Ли, возможно, был счастливым исключением. Широко известно высказывание Пири после похода на Северный полюс в 1909 году:

Мой отряд можно было считать идеалом, воплощенным в действительность, – он был верен и послушен моей воле, как пять пальцев моей руки.

Пири имел в виду группу, которая, по его словам, 6 апреля 1909 года достигла Северного полюса, – он сам, Хенсон и четверо инуитов. На куполе Гренландии Ли и Хенсон составляли такую же идеальную команду, полностью послушную воле Пири, и, само собой, управляемость группы очень желательна, необходима, но для полярной победы далеко не достаточна. Иной просчет командира может убить все старания, все приготовления. Наглядный пример тому – события, случившиеся в Энниверсари-лодж осенью 1894 года. Надвигалась зима, весной предстояло новое путешествие, и пока полярная ночь не наступила, начальник спешил пополнить запасы мяса. Вместе с инуитами он успешно охотился на оленей, были убиты несколько моржей. Лишь два фатальных события, по мнению Пири, могли помешать весеннему походу к скале Флота: бешенство собак и смерть одного из членов команды. Кстати, в отчетной статье Пири откровенничает:

Последнюю возможность я намеренно ставлю на второе место, потому что без собак было бы безумством даже думать о попытке завоевания «большого льда», в то время как сокращение команды до двух человек не обязательно означало бы то же самое. Однажды поход к Индепенденс-фьорду уже был совершен двумя путешественниками, и нет оснований сомневаться, что и на этот раз успех может быть достигнут двумя людьми.

Беда обрушилась совсем иная: Пири не нашел склад с провизией и горючим (спиртом), оставленный весной на куполе. Видимо, мысль о том, что депо, обозначенное высоким шестом, может быть утеряно, даже не приходила ему в голову. Для осмотра склада были посланы Ли и Хенсон с одним инуитом, но они запасов не обнаружили. Обеспокоенный командир сам лично с Хенсоном и инуитом Максингвой[39] отправился на поиски.

Из книги Пири:

На следующее утро мы встали задолго до рассвета и после… чая с галетами[40], подкрепившись замороженным мясом тюленя, вновь отправились в путь. Я знал, что для этого похода мы не можем посягнуть на мои ограниченные запасы… предназначенные для весеннего путешествия, поэтому наш рацион состоял, помимо чая и скромного количества галет, из мяса тюленя, замороженного до твердости камня. Не было видно никаких опознавательных знаков, но в 4 часа по измеренному шагами расстоянию я понял, что мы в окрестностях первого тайника, и пока я шел по снежному полю, мне показалось, что я обнаружил цель своих поисков, так как отчетливо и ясно на фоне западного небосклона, сейчас желтого от заходящего солнца, стоял шест, выступающий из снега примерно на фут и находящийся от нас на расстоянии нескольких сотен ярдов. Когда я направился к нему, то несколько сотен ярдов обернулись целой милей, а маленький шест превратился в 4 шеста, выступающих из снега на 9 футов и отмечающих тайник, который оставил Ли несколько дней назад.

Когда я вернулся к моим саням, холодная синяя тень ночи, спустившись с северо-востока и победив свет, вступила в полное владение всем ледяным полем, так что я распорядился привязать собак и поставить палатку… Был приготовлен чай… и вскоре [мы] уснули…

В 6 часов туман и тучи закрыли все. Ветер сменил направление… и та безжизненная серая мгла из мельчайших крошечных снежных частиц, с которой я был так хорошо знаком, окутала весь мир. Я развернул палатку тыльной стороной к ветру, рядом поставил сани, привязал собак у входа в палатку, а все вещи занес внутрь, – приготовления, которым меня научил не один неприятный случай. Закончив с этим, я вернулся в палатку, и Мэтт последовал за мной.

Погруженный в свои мысли, я какое-то время не обращал внимания на то, что Максингва не вошел в палатку вместе с нами и что я не слышу никаких его звуков снаружи. Тотчас мне в голову пришло подозрение, что он удрал, перепугавшись октябрьского шторма на устрашающем сермиксоаке[41] (ледниковом куполе). Выглянув наружу и не увидев его, я надел снегоступы и, следуя по колее от наших саней, нашел поверх нее следы, указывающие, что он направился обратно. Я не пошел за ним. Если нам предстояла затяжная буря, то он не мог бы принести нам ни малейшей пользы, в то время как его отсутствие существенно сэкономило бы наши запасы и позволило выдержать более продолжительную осаду. Бедолага, на путь до базы, как я узнал позднее, у него ушло 4 дня, и к концу этого срока он настолько ослаб от холода и голода, что едва передвигал ноги.

Ветер усилился до непрерывно свистящего урагана, воздух наполнился горизонтально летящим снегом, и наши арктические барометры – собаки – все как одна свернулись клубочком спиной к ветру, схоронив носы и лапы в свои пушистые хвосты… В конце следующего дня ветер несколько ослаб, что позволило выйти наружу, накормить и распутать собак и надеть намордники на некоторых подозрительных представителей стаи, от которых можно было ожидать, что во власти той дьявольской штуки в виде буйства и жажды разрушения, которая во время бури на «большом льду» охватывает эскимосских собак, они сгрызут свою упряжь и привязь. Затем безумство началось снова и продолжалось шесть тоскливых, мучительных дней и ночей, которые были самыми ненавистными из всех, которые я когда-либо проводил на ледниковом покрове.

Моя маленькая палатка, установленная на высоте в 5000 футов над уровнем моря, находилась на совершенно цельной и голой поверхности «большого льда». Неистовый ветер продувал снег сквозь стенки палатки постоянным душем мельчайшей белой пыли, которая оседала на нас и на всем, что было внутри. Тучи и метель практически полностью поглотили тот малый дневной свет, который оставался в это время года, и держали нас в нескончаемом мраке. Примерно дважды в сутки мы разжигали маленькую керосиновую плитку и готовили по чашке чая, съедали по галете и немного тюленьего мяса, после чего гасили плиту… и, отворачивая лица от снежной пыли, снова пытались заснуть.

Однако по истечении первых трех дней я уже не мог спать, а просто лежал и прислушивался к проклятому шуршанию снега на палатке, зная, что этот демонический белый поток уничтожал последнюю надежду найти мой тайник, уничтожал всю работу предыдущего года, на которую я так рассчитывал… Мои планы на будущее рушились. Меня уже ничто не интересовало. Мною овладели мысли о жене и голубоглазой дочери, о моей матери; перед глазами вставали картинки из моего детства; счастливые сцены и воспоминания всего, что было до этих чертовых арктических исследований, захватили меня, поднялись и выстроились против того драгоценного времени моей жизни, которое было растрачено напрасно, всех жертв, принесенных мною или ради меня и ни к чему не приведших. Все это продолжалось до тех пор, пока мне не стало казаться, что с этими мыслями и с непрекращающимся воем пурги я теряю рассудок…

Единственным результатом девяти потерянных дней и всех усилий была моя абсолютная уверенность в том, что все мои основные припасы для санного путешествия следующей весной, весом почти в полторы тонны, включая каждую унцию моего спирта и пеммикана, были безвозвратно и навсегда похоронены в ненасытной утробе «большого льда» и что вся работа последнего года была полностью уничтожена. Я был просто ошеломлен моей потерей; я чувствовал себя так, как человек, который после кораблекрушения выбрался на необитаемый остров, не имея ничего, кроме одежды.

Нельзя не посочувствовать лейтенанту Пири, но уверен, что его припасы пропали не во время жуткой пурги, а летом, когда под лучами солнца ледяной покров Гренландии самым причудливым образом меняет рельеф, затем сглаживаемый осенними метелями. Так или иначе, оставшись без качественного горючего и съестных припасов, наш герой размышлял: идти или не идти. Мы знаем, какое решение он примет. Одни его выбор назовут стойкостью, другие – неоправданным риском, третьи – глупостью. Сам себе Пири доказывал свою правоту «от противного» – если он останется в Энниверсари-лодж, то его экспедицию назовут провалом, что неприемлемо. Значит – идти. Не ради науки, не ради открытий, не ради того, чтобы расширить свою полярную практику, а ради только лишь одного – все обязаны знать, какой он непреклонный и твердый.

Для людей вместо пеммикана Пири взял замороженную оленину, для собак – вместо вяленого мяса оленя – мороженое мясо моржа. Спирт был заменен керосином, более тяжелым и менее эффективным. Общий вес возрос – просто немыслимо! – в четыре раза. Пири написал Джо письмо, которое походит на завещание:

Моя дорогая!

Накануне нашего выхода на «большой лед» я пишу тебе то, что позже вручу сам. Не знаю почему, но я не могу собраться с мыслями и написать то, что хочу. Эта зима была для меня кошмаром… Моя жена, моя дорогая! Я целую место, на котором покоилась твоя голова, целую носочки моей голубоглазой дочери, а возле сердца я ношу последнее письмо от тебя и твой маленький флажок. Они будут со мной до самого конца, независимо от того, каким он может быть.

Я начинаю путь с провизией и снаряжением, которые состоят практически из ничего. Как ты увидишь из моего журнала, который находится в большем из жестяных сундуков под полом нашей комнаты, чудовищный снегопад прошлого лета похоронил на ледниковом покрове все мои запасы: галеты, молоко, гороховый суп, клюквенный джем, пеммикан и – хуже всего – спирт. В качестве топлива я вынужден использовать керосин… такого низкого качества, что при температуре чуть ниже нуля он становится похожим на сгущенное молоко. По этой причине я соорудил плитку, на которой можно поддерживать малый огонь, который будет гореть постоянно на протяжении всего пути к северу. Из мясного у меня есть оленина – частично приготовленная и частично сырая, а для собак – моржовое мясо. На себе мы сможем унести только рационы, которых нам хватит на дорогу к Индепенденс-фьорду и обратно, а также чай, молоко и галеты, рассчитанные на трехмесячный поход…

Свои сани, сделанные по гренландскому образцу, я назвал «Джозефина» – по имени женщины, которую люблю; маленькие прицепные сани в честь своей дочери я назвал «Чопси»[42]. Поход я начинаю с 35 собственными собаками и с 30 собаками, взятыми напрокат. Со мной идут четверо местных жителей… обещавшие сопровождать нас в течение 10 дней, за которые мы должны пройти путь больший, чем прошлой весной… Мне было очень непросто добыть собак, и я смог добиться этого только благодаря преданности норвежского участника экспедиции [Аструпа], который ранее сказал местным жителям, что вернется сюда через год или два, и если они подержат для него этих собак, то за каждые две собаки они получат по ружью. Я сам должен по ружью членам судовой команды Ингерападу и Акпалисуалио[43]… С другими я просто договорился… Из трех бивней нарвалов… – один для Эмиля[44], чью доброту я никогда не забуду, один для Бриджмена[45], который более чем заботлив, и… еще один – для тебя.

Миссис Пири. Подпись из книги Р. Пири

Бумаги и записи в большом сундуке и в двух… небольших ящиках. Ящики с амуницией спрятаны под полом в нашей комнате, а поверх них я уложил оставшуюся провизию. Из-за того, что эскимосы здесь постоянно, у меня не было возможности положить все это в каком-либо ином месте. После тщательного обдумывания я пришел к выводу, что лучше всего от воровства и пожара вещи можно сохранить именно здесь. Два ружья также под полом. Три за книгами, а твое ружье – в одном из шкафов. Одно ружье и один карабин взял у меня взаймы Нукта[46], который останется здесь до прихода корабля. Я пообещал ему дом Стоукса. Три других человека, которые нас сопровождают, проведут лето в Канрахе, и я пообещал им ту часть дома к востоку от перегородки, которая раньше была между прежними столовой, кухней и мужским туалетом. Если я не вернусь, то остальная часть дома должна быть перевезена на корабле. Если ее выставить, это обеспечит тебе финансовую независимость. Все ключи я положил за книгами на верхней полке.

До свидания, моя дорогая! Берт

1 апреля 1895 года Пири, Ли, Хенсон и пять инуитов начали путешествие. Сани были сильно перегружены.

Снова устали. Подпись из книги Р. Пири

Через 128 миль от того места, где Пири в прошлом году остановил движение, инуиты повернули назад. Лейтенант зафиксировал свой новый рекорд:

На протяжении шести ночевок и шести длительных и скоростных переходов они [инуиты] беспрекословно следовали за мной в самое сердце сермиксоака, где никто из их племени никогда не бывал и не отваживался даже подойти. Никогда раньше, даже во время самого долгого преследования белого медведя по замерзшей поверхности… они не упускали из поля зрения скал и гор своего дикого побережья (выделено мной. – Д. Ш.).

Ли заболел и три дня лежал в санях. Снова свирепствовала буря, и снова собаки умирали. Сани Ли пришли в полную негодность, а сам он, ко всему прочему, отморозил палец и, чтобы унять боль, принимал морфий. Продукты, взятые на дорогу «туда», к 5 мая закончились. На следующий день Пири увидел землю. Ли остался в палатке, а Пири и Хенсон долго искали овцебыков – от результатов охоты теперь в самом буквальном смысле слова зависела жизнь трех людей. К счастью, овцебыки нашлись. Почти отчаявшиеся путешественники и полуживые собаки, наевшись свежего мяса, восстановили силы.

Примерно в 75 милях к северу от скалы Флота лейтенант увидел новую вершину, которую назвал в честь своего благодетеля горой Вистар. Единственное открытие. Горемычному отряду с девятью собаками, отделенному от дома пятьюстами тревожными милями арктической пустыни, было совсем не до открытий – пересекателям следовало во весь дух мчаться назад. В пятый раз лейтенант вступал в схватку с безмолвным миром от края до края Гренландии, но никогда прежде он и его спутники не были в столь плачевном состоянии. Уильям Хоббс назвал их возвращение в Энниверсари-лодж «гонкой со смертью». В пути Ли, страдая несколько дней жестоким расстройством желудка, полностью лишился сил.

Биограф Пири Хоббс приводит отрывки из неопубликованного дневника Ли:

«Я сказал Пири, чтобы они шли без меня…

Пири возразил: “Мы больше не будем вести таких речей. Или мы вернемся домой все, или не вернется никто из нас…”

Мы поставили лагерь, и Пири выхаживал меня, как ребенка, весь этот день».

Они тащили сани вместе с оставшимися в живых животными, собачье мясо стало основной частью рациона. Дневник Ли:

«…Пири гордо вышагивал впереди, как будто не замечая их [трещины], и… создавалось впечатление, что он надеется покончить со всем, упав в одну из них, и таким образом избежать последствий поражения».

На 25-й день стоики с одной собакой вернулись в лагерь. Выжившей псине Пири посвятил сентиментальные строки:

Неровная дорога вниз по скалам была слишком большим испытанием для моей бедной собаки, которая обессилела и легла на землю на некотором расстоянии от убежища. Зная, что после передышки она снова, сражаясь, будет идти за нами, я оставил ее. Когда она пришла, то своими собственными руками, еще до того, как сам проглотил какой-либо кусочек, я накормил ее нежным, незамерзшим оленьим мясом… Бедное животное! Память о тех голодных днях на «большом льду» настолько живо сохранилась у собаки, что в течение недель после нашего возвращения, оставаясь слабой и больной, как и мы сами, в любое время, кроме сна, она прятала каждый кусок мяса или жира и каждую косточку, которые только могла найти.

Полярная ночь

Полярный писатель, историк Жаннетт Мирски отозвалась о походе, совершенном Пири, Ли и Хенсоном: «Эта экспедиция проходит красной нитью как один из самых безрассудных вызовов замерзшему северу, который человек когда-либо бросал и вышел живым. Но несмотря на поразительное мужество, результаты были такими же бесплодными, как и в предыдущей неудачной попытке».

Похоже оценил экспедицию британский географ доктор Дж. Гордон Хейс, один из биографов Пири: «Было много путешествий, в которых люди страдали гораздо больше, но сопряжены с таким риском были немногие. Это была одна из худших экспедиций не только из-за опасностей и лишений, но и потому, что она не достигла ничего… Короткий путь Пири к славе в этот раз оказался провальным».

Под «коротким путем к славе» Хейс имеет в виду экспедицию Пири 1891–1892 годов.

Несчастные не знали, придет ли за ними судно. Пири предупредил Джо, что если корабль добыть не удастся, то на собаках они пройдут 700 миль к датским поселениям на юге Гренландии и уже оттуда пароходом выберутся в Европу.

Джозефина Пири снарядила спасательную экспедицию. Фотография размещена на фронтисписе книги Р. Пири

Но Джозефина, приложив огромные усилия, снарядила спасательную экспедицию. Для начала она попросила Министерство военно-морских сил отправить за мужем судно, но ей отказали. Затем она разослала письма, умоляя о пожертвованиях на спасение. Ее принял миллионер Моррис Джесуп, пообещав добавить недостающую сумму, если миссис Пири проявит настойчивость и соберет часть денег. Средства поступили от Американского географического общества, колледжа Боуден, Американского музея естественной истории, Общества естественной истории города Ньюпорта. Джозефина читала лекции. В критический момент Джесуп выполнил обещание, и за Пири был отправлен уже знакомый читателю «Кайт». Сама миссис Пири плыть в Гренландию не захотела, однако на борту был ее брат Эмиль Дибич. Джо написала мужу горестное письмо:

«Когда в апреле прошлого года мы сидели на берегу озера Бэйб и ты рассказал мне о своих планах, я ощущала себя так, будто ты вонзил нож мне в сердце и оставил его там, чтобы время от времени проворачивать его.

Мой муж, я много размышляла о нашей семейной жизни и решила отказаться от места, которое ты отвел мне через час после нашей свадьбы. Это было второе место, и мне было очень больно, мне больно до сих пор, и эта боль никогда не пройдет. Год назад ты поставил меня на третье место, возведя свою славу на первое; то, что было на первом месте, стало вторым, а то, что на втором – стало третьим…

Мой Берт, жизнь моя, если удача изменила тебе, согласишься ли ты отодвинуть славу на задний план и пожить немного для меня, как это было когда-то?»

3 августа Эмиль Дибич вошел в комнату Пири. Лейтенант выглядел беспокойным и угрюмым – он тяжело переживал поражение в двухлетней кампании. В книге он вспоминал:

Я чувствовал, что… не могу подняться на борт и сказать, что потерпел неудачу. Было бы предпочтительнее остаться там, где я был. Временами я даже надеялся, что корабль не придет и я смогу сделать еще одну попытку следующей весной.

Несмотря на душевные муки, Пири в тот момент действовал вполне рационально. Он задержал отплытие, дождавшись максимально теплой погоды. Судно подошло к мысу Йорк, и метеориты «собака» и «женщина» с превеликим трудом и большой инженерной выдумкой были водружены на борт «Кайта»[47].

2 октября 1895 года газета New York Times процитировала профессора Льюиса Дайча, участника спасательной экспедиции: «Не думаю, что Пири еще раз попытается пойти в Арктику. Его последняя экспедиция стала катастрофической неудачей».

Доктор Кук, узнав о результатах эпопеи, написал Энтрикину: «Неудача Пири – это печальная новость, так как это бросит еще одну тень на полярное дело, но именно этого ожидали Вы и все мы, кто знал, насколько плохо его снаряжение. Он упорно боролся с колоссальными трудностями, чтобы достичь чего-то. Он заслуживает сочувствия».

Наиболее точный диагноз своему провалу поставил сам Пири:

Мне никогда не увидеть Северный полюс, если только кто-то не принесет его сюда. Я покончил с этим. По моему мнению, для этой работы требуется человек, который будет гораздо моложе меня. Руководитель подобной команды должен быть способен не только делать столько же, сколько остальные, но больше, чем любой другой. Скорее ему должно быть до тридцати лет, чем больше сорока. Я слишком стар, чтобы проходить на снегоступах 25–30 миль в день неделями и нести бо́льшую часть времени тяжелый груз. Для этого человек должен быть тренированным, настоящим спортсменом, а я таковым не являюсь…

Я покончил с этим. Я не старик, если судить по возрасту, но я слишком стар для подобного занятия.

Фоном для бед Пири стали блестящие достижения его давнего соперника Фритьофа Нансена, который 9 апреля 1895 года установил рекорд продвижения к Северному полюсу – 86°14’ северной широты.

(Два слова о том, как был достигнут этот красивый предел. В Норвегии по чертежам Нансена было построено судно «Фрам», подводная часть которого имела необычайные обводы – нечто в форме яйца. По замыслу автора этого необыкновенного проекта, «Фрам» должен был выскальзывать из сжимающих его ледяных тисков. Нансен намеревался вклинить судно в дрейфующие льды к северу от Новосибирских островов и доверить его океаническим течениям. Ученый был убежден, что генеральный дрейф пронесет плененный корабль через огромную неисследованную часть земного шара, окружающую Северный полюс, и выпустит на волю в Гренландское море.

В июле 1893 года «Фрам» покинул Норвегию, миновал северные моря России: Баренцево, Карское, Лаптевых – и вмерз в лед именно там, где рассчитывал Нансен. Судно дрейфовало и успешно сопротивлялось сжатиям. Минули две зимы. Теория Нансена подтвердилась – течение несло «Фрам» в пролив между Гренландией и Шпицбергеном, но… южнее Северного полюса. Вдвоем с Ялмаром Юхансеном на собаках Нансен направился к заветной точке. Было очевидно, что на «Фрам» этим смельчакам не вернуться. Да и вернутся ли они вообще?

Достигнув рекордной широты, покорители дрейфующих полей повернули на юг и, сумев выбраться на один из островов Земли Франца-Иосифа, построили хижину, в которой перезимовали. 19 мая 1896 года они продолжили путь к берегам родной Норвегии и случайно встретились с английской экспедицией. 13 августа корабль доставил героев домой. Через неделю в Норвегию прибыл «Фрам».)

«Фрам» в Северном Ледовитом океане

Брэдли Робинсон в книге о Мэттью Хенсоне «Черный компаньон» замечает: «Это была горькая пилюля, которую Пири должен был проглотить на самом пике собственного поражения. Он морщился от терзающей его зависти, хорошо помня о том, как Нансен похитил у него мечту стать первым, кто пересек Гренландию».

Глава 5. «Небесные камни»

Метеориты мыса Йорк Пири называл «небесными камнями»[48]. Они были словно подарок с неба, причем и для инуитов, и для лейтенанта. Первым метеориты помогли перебраться из каменного века в железный, Пири же благодаря им выбрался из бездны поражения в мир почестей и наград. Вывоз из Северной Гренландии космических пришельцев он описал подробно и вдохновенно во втором томе книги «По большому льду к северу».

Коснемся истории. В 1818 году знаменитый мореплаватель из Великобритании Джон Росс увидел в руках гренландских охотников ножи с железными лезвиями и гарпуны с железными наконечниками. Выменяв эти удивительные вещицы, Росс передал их в лондонские музеи, причем уже тогда было ясно, что предметы сделаны не из скальной породы, содержащей металл, а из метеоритного железа.

В промежутке между Россом и Пири многие и многие пытались найти «Савиксу»[49] – и датчане, и англичане, и Норденшёльд в 1883 году, и китобои. В своем стиле Пири замечает:

К счастью, закрыть вопрос окончательно и определенно было предназначено мне. После того как я завоевал доверие целого маленького племени эскимосов пролива Смит, Телликотина[50], один из охотников, в мае 1894 года провел меня к «Железной горе», где я обнаружил не железнорудную жилу и не гору железа, а три больших глыбы из однородного металла, специфические и неоспоримые характеристики которого и особенно природная среда вокруг доказали, что это было, без всяких сомнений, настоящее метеоритное железо…

Данные из прошлого, которые можно получить от местных жителей относительно метеоритов, достаточно скудны. В соответствии с ними, Савиксу… находилось в том месте, где я нашел его, с незапамятных времен и первоначально представляло собой сидящую за рукоделием эскимосскую женщину, ее собаку и палатку, сброшенные с небес Торнарсуком[51] (злым духом). В результате того, что в течение веков фрагменты от верхней части туловища «женщины» постепенно откалывались, она уменьшилась в размерах на одну треть или наполовину. Много лет тому назад ее голова отделилась, и отряд эскимосов из Петеравика или Эта (поселки к северу от Китового залива) попытался унести ее, желая, по-видимому, иметь запас заветного металла поближе, дабы избавить себя от продолжительных и тяжелых поездок на мыс Йорк… для возобновления своих запасов железа. Голова была помещена на сани, и отряд направился домой, но, когда они уже были далеко от берега, морской лед внезапно с грохотом проломился, и голова исчезла под водой, утащив за собой сани и собак. Сами эскимосы чудом спаслись, и с тех пор никаких новых попыток переместить [метеориты] сделано не было…

Современная наука определяет возраст «небесных камней» Пири в 4,5 миллиарда лет, столкновение же их с Землей датировано восьмым тысячелетием до нашей эры. Инуиты вполне утилитарно использовали небесные подарки. В музейной аннотации по поводу роскошных экспонатов сказано, что в 1895 году, когда Пири вывез первые два метеорита, рядом с «женщиной» лежали многие тысячи каменных молотков из базальта, с помощью которых аборигены откалывали свою долю от общественного богатства.

Совершенно удивительно, что инструменты, сделанные из Савиксу мыса Йорк, были обнаружены на расстоянии 500 и даже 2200 километров от мыса, что говорит об экстенсивной торговле среди инуитов по всей Арктике.

Местоположение метеоритов тщательно скрывалось, и только благодаря хорошим отношениям с охотниками и подаркам Пири узнал тайну.

Комментарий доктора Кука, как и раньше, отличается жесткостью: «“Пири-тиглипо-савигаксуа”[52] (“Пири украл железный камень”), – повторяют теперь с горечью эскимосы. В 1897 году Пири пришло на ум, что музеи могут заинтересоваться эскимосами и так называемым “Звездным камнем”[53], которым те владели. Эскимосы передавали этот камень из поколения в поколение как собственность племени… Без согласия эскимосов Пири забрал этот метеорит на свой корабль… В Нью-Йорке драгоценный метеорит был продан, однако барыши не были разделены с его законными владельцами».

В музейной экспозиции предусмотрительно сообщается, что к тому времени, когда Пири открыл метеориты, инуиты могли приобретать железо с помощью торговли. На эту тему высказывается и Пири:

На протяжении нескольких поколений… местные жители уже не использовали железо этих метеоритов, ножами их изредка снабжали китобои и экспедиционные суда…

«Женщина» и «собака»

Книга Пири:

…в августе 1895 года на судне «Кайт», которое было послано миссис Пири, чтобы доставить меня и моих двух спутников домой, я обогнул мыс Йорк и увидел, что залив Мелвилл относительно свободен ото льда. И «Кайт» на предельной скорости помчался на восток к тому месту, где лежали метеориты…

…закрепив судно с помощью ледовых якорей, мы остановились в миле от берега…

Как только это было сделано… я перелез через борт «Кайта», пересек лед, достиг припая внутри залива и, пройдя маленькую долину, вновь оказался рядом с рожденной небом громадой…

Сейчас, когда весь снег на поверхности «женщины» и вокруг нее растаял, можно было оценить все трудности, связанные с транспортировкой махины на корабль. Я был рад, что метеорит оказался не больше моей первоначальной оценки… Сохранившееся значительное количество спрессованного снега и льда в маленькой долине между метеоритом и заливом стало для нас также благоприятствующим фактором. И все же участок в несколько сотен футов, сплошь покрытый огромными гнейсовидными валунами, между метеоритом и верхним краем этого скопления снега, а также широкая полоса открытой воды, разделяющая лед в заливе и берег долины, представляли для нас трудности, преодолеть которые можно было, лишь мобилизовав все наши силы.

Первоначальное положение метеорита «женщина»

На следующий день Дибич с командой корабля и эскимосами начал работу. С помощью домкратов «женщину» подняли с места, а для «собаки» были сооружены грубые сани из еловых жердей. На второй день «женщина» была закреплена и готова к транспортировке, а «собаку» закатили на сани и общими силами корабельной команды и моих местных союзников стали тащить через валуны и потом вниз по сугробам к берегу; затем ее переправили через открытую воду на льдине и, наконец, тянули около мили по льду залива до корабля, где подняли на борт и уложили в трюме.

На третий день из тяжелых бревен была сооружена волокуша для «женщины», на которой она была размещена и закреплена, затем волокушу стали медленно транспортировать на железных валиках по настилу из досок, положенных на примитивное дорожное полотно, неровно вымощенное моими эскимосами множеством камней, найденных в окрестностях. Таким образом метеорит был доставлен к верхнему краю снежного участка. Затем, пополуночи, когда поверхность этой площадки крепко замерзла, метеорит спустили к берегу, куда специально вплотную была подогнана огромная льдина длиной 40 футов, шириной 20 футов и толщиной 7 футов. На этом своеобразном пароме он был переправлен через открытую воду на лед залива в специально вырубленный для этого док. По льду залива движение на валиках по настилу продолжилось, а в полумиле от корабля с него были сброшены все сплесненные[54] свободные канаты, и мы ускорились, перейдя на тягловую силу лебедки. Как только вожделенный трофей оказался рядом с кораблем, с максимальной скоростью мы попытались зацепить его корабельными талями и рычагами, но, прежде чем мы успели это сделать, лед под большим весом треснул… К счастью, лини и цепи, уже закрепленные на метеорите, были достаточно прочными, чтобы удержать его, хотя и неспособными поднять. Наконец, несмотря на то что «Кайт» из-за несбалансированности груза накренился и в результате этого метеорит почти полностью погрузился в воду, к нему были прикреплены дополнительные лини, и он медленно вполз на леера и водрузился на борт. Все с облегчением вздохнули, когда неповоротливый гигант был безопасно размещен в трюме.

Перетаскивание метеорита «собака» по скалам (вверху). Передвижение метеорита «женщина»

Вся работа по транспортировке и погрузке этих двух громад была инженерным проектом Дибича…

Ледяной паром

Пири навестил и самый большой «небесный камень» – «палатку», находившийся неподалеку на острове. Свободные от работы люди попытались докопать до нижнего уровня метеорита, но безуспешно. Во время отчаянных попыток пошевелить металлическую глыбу сломались два 10-тонных домкрата. Лейтенант решил, что для гиганта нужно иное оборудование, да и иной – больший – корабль. Между тем молодой лед уже покрыл залив, и «Кайту» следовало на всех парах уходить прочь, чтобы не застрять здесь на зиму.

Книга Пири:

С двумя надежно закрепленными метеоритами «Кайт» отправился к мысу Йорк и оттуда – к Сент-Джонсу, Ньюфаундленд… Необычное количество железа до такой степени влияло на наши компасы, что любая туманная или штормовая погода вынуждала нас часть времени полагаться только на навигационное исчисление, иначе удержать курс было невозможно.

«Палатка», 1896 год

В четвертый раз Пири отправился в Гренландию, и теперь только с одной целью – забрать исполинский метеорит. Фитцхью Грин пишет: «Именно за эту единственную идею Пири… цеплялся, как утопающий хватается за маленький обломок в вихре своей схватки со смертью. Пири не только находился в отчаянии, но и голые факты его положения были просто убийственными… Он миновал пик своей физической формы… Страшное напряжение борьбы на ледяном куполе растянуло некие незримые нити его тела за пределы их упругости».

Книга Пири:

Полный решимости завладеть этим гигантом, я зафрахтовал в июле 1896 года более крупное судно «Хоуп»[55] регистровой вместимостью 307 тонн, с более мощным оборудованием…

Еще до того, как мы подошли к природному причалу буквально рядом с метеоритом, его темно-бронзовый гребень был виден на вершине уступа, выглядывающего из развалин прошлогодних раскопок…

Вся моя армия эскимосов с лопатами и кирками сразу же приступила к работе, расчищая пространство около метеорита, и к ужину бурый монстр выступил во всей своей необъятности в длину и ширину, хотя еще нельзя было определить его высоту. С этого времени работа возле метеорита кипела круглосуточно на протяжении 10 дней. Капитан с экипажем стояли на дневной вахте, а мы с Хенсоном, Ли и моими эскимосами несли вахту ночью.

Первое, что нужно было сделать, – это вынуть небесного гостя из его замерзшего векового ложа. Когда, повинуясь непреодолимой силе гидравлических домкратов, он начал медленно, дюйм за дюймом, подниматься, постепенно показывая свои массивные бока, он завладевал нами, как завладевает наблюдателем Ниагара. Мы все были под огромным впечатлением от невообразимых размеров этой горы металла. Эскимосы реагировали на Савиксу… тихо, но серьезно. И оно, и способное приподнять его с ложа другое «великое железо» – домкраты – внушали им поистине благоговейный страх.

«Палатку» от склона, по которому метеорит можно было просто скатить, отделяло расстояние всего в несколько ярдов. На этом участке Пири соорудил некое подобие железнодорожного полотна: на грунт положили шпалы – тяжелые бревна, затем стальные рельсы и поверх снова бревна, на которые и затащили адски тяжелую штуковину. Лейтенант делает примечание: при работе один 60-тонный домкрат сломался.

Книга Пири:

После того как метеорит оказался внизу склона, он снова был поднят на рельсы с бревнами и его медленно и с трудом потащили к причалу.

Никогда у меня не было такого ясного и наглядного представления о необыкновенном величии силы гравитации и значении понятий «импульс» и «инерция», как при транспортировке этой железной горы. Никакие механизмы или приспособления, которые мы могли бы применить к метеориту помимо домкратов, не производили на него ни малейшего впечатления. Когда его медленно, блокируя домкратами, опустили на тяжелые бревна, он, оседая, непреодолимо врезался в дерево и, казалось, никогда не остановится. Древесина скрипела и стонала всеми фибрами, а непосредственно в месте давления ее структура была полностью разрушена и превратилась в беспорядочную массу волокон… Природное дьявольское коварство неодушевленных объектов никогда не было настолько поразительно проиллюстрировано, как в случае этого монстра. Если бы вопрос о его форме был предметом исследования небесного кузнеца на протяжении недель, то я сомневаюсь, что была бы изобретена более неудачная конфигурация для транспортировки любым способом, будь то качение, скольжение или перенос.

Захватить его также было крайне трудно. Плавность ноздреватых углублений на поверхности оставляла только несколько мест, где можно было поставить домкрат. Но даже когда удавалось захватить метеорит, плотность металла в сочетании с чрезмерным давлением и меняющимся по мере движения углом контакта головки домкрата и поверхности метеорита требовали, чтобы в непосредственной близости от махины в постоянной готовности находились клинья и блок. Такая страховка нужна была на случай, если бы у домкрата отлетела головка… чтобы метеорит не обрушился назад.

Еще два 30-тонных домкрата вышли из строя. Остался один 100-тонный, большой и громоздкий, и продвижение было крайне медленным. Погода испортилась.

…cтало значительно холоднее, и начал образовываться молодой лед, толщина которого быстро росла. Падение температуры подействовало на флотилию айсбергов, стоящих в заливе Мелвилл, поразительным образом. На протяжении одной искрящейся ночи рев и грохот их конвульсий был практически непрерывным, и огромные волны, вызванные их оседанием, подбрасывали «Хоуп» и заставляли ее раскачиваться на швартовах… Ясная и холодная погода сменилась несколькими сутками тумана и снега, вслед за которыми начался юго-восточный ветер…

Ухудшение погоды, туман, шторм, укорачивающиеся осенние дни вынудили Пири прекратить работы. Он описывает последнюю ночь пребывания на острове:

Дикий шторм несся из глубин залива Мелвилл, завывая в такелаже корабля, и гнал снег в горизонтальном направлении. Белые склоны холма, по которым был спущен метеорит, в темноте казались грязно-серыми, огонь, вокруг которого виднелись силуэты эскимосов в мехах, распространял свой яркий, красный свет на небольшое расстояние; немного сбоку, сквозь кожаную стену отшельнической палатки, пробивался тусклый свет. Мой собственный маленький отряд трудился возле метеорита, и на переднем плане выступало главное действующее лицо, raison d’etre[56] всего этого, Савиксу, «Железная гора», возвышаясь над человеческими фигурами, черная и непреклонная. В то время как все вокруг утопало в снегу, Савиксу оставалось нетронутым. Большие снежные хлопья исчезали, прикасаясь к нему, и это производило неизгладимое впечатление. Гигант словно говорил: «Я далек от всего этого, я рожден небесами и все еще несу в сердце тепло тех давних времен, когда я не был заброшен в эту замерзшую пустыню». Иллюзию, что метеорит до сих пор хранит отблески небесного огня и тех чувств, усиливали целые фонтаны мерцающих искр, которые зажигались во мраке, когда сани, с трудом направляемые в темноте… случайно ударяли по нему, и глубокий звук, похожий на колокольный звон, полярный набат или на разъяренно-страдальческий крик погибшей души, был ответом на удар.

Все это время… мои эскимосские помощники честно и с довольным видом работали, отсыпаясь между палубами, когда могли найти время для этого. Они всячески помогали и ни разу не высказывали ни малейшего возражения против того, что я забираю их небесного гостя. На самом деле они казались практически такими же расстроенными, как и я, когда лед, набивающийся в залив, вынудил меня отказаться от приза до следующего раза.

«Палатка», 1897 год

12 января 1897 года Американское географическое общество наградило Роберта Пири только что учрежденной медалью Каллома[57] – «За исследования, проведенные в Северной Гренландии». На заседании Пири огласил свой план достижения Северного полюса, считая его «не просто самым практичным, а единственным». В Северной Гренландии он создаст базу, и все дальнейшие операции займут 5 лет. Стоимость проекта – 150 000 долларов. Комитет, созданный для изучения плана Пири, рекомендовал Обществу выделить средства.

Но прежде всего лейтенанту нужно было добиться пятилетнего отпуска. Просьбы главного союзника Чарльза Дэйли, президента Американского географического общества, и других научных и деловых тузов о длительном отпуске не увенчались успехом. Полярный исследователь получил назначение на военно-морскую базу Мар-Айленд в Калифорнии, однако его выручил знаменитый кадровый республиканец округа Нью-Йорк Чарльз Мур, который обратился непосредственно к президенту Мак-Кинли. Книга Фитцхью Грина:

«Мистер Мур ничего не знал о полярном море, но что-то в Пири подкупило его боевую натуру. Он выслушал историю Пири и поинтересовался:

“На какое время вам нужен отпуск?”

“На пять лет”, – быстро ответил Пири.

“Хорошо. Я сделаю это для вас”, – прозвучал поразительный ответ.

Господин Мур лично отправился к военно-морскому министру. “Вы сделаете мне одолжение?” – спросил он. Министр был бесконечно рад возможности отблагодарить человека, который так много сделал для того, чтобы республиканцы пришли к власти. Но когда он услышал, что объект покровительства – Пири, лицо его вспыхнуло румянцем и он воскликнул: “Мур, все что угодно, но только не это!”

“Что ж, – невозмутимо возразил политик, – в таком случае я попрошу президента приказать вам сделать то, что я хочу”…

Господин Мур перешел улицу, и не прошло и часа, как он уединился с президентом… “Помнишь, мистер Мак-Кинли, как ты сказал мне, чтобы я пришел к тебе, если мне когда-нибудь что-нибудь понадобится?”

“Помню”, – смело подтвердил президент… Мур ни разу не требовал вознаграждений, и президент приготовился выслушать просьбу большой важности. “Я хочу, чтобы лейтенанту Пири из военно-морских сил был дан отпуск на 5 лет для того, чтобы он смог продолжить свое великое дело на Севере”.

Президент откинулся в кресле. Улыбка облегчения заиграла на его добром лице. “И это все, Мур? – тихо засмеялся он. – Конечно, я сделаю это”. Он послал за секретарем и продиктовал распоряжение в Министерство военно-морских сил…

Извещение об отпуске на 5 лет пришло к лейтенанту Пири спустя 48 часов”.

26 мая 1897 года Пири освободили от службы. Теперь он стал, можно сказать, государственным путешественником – партийный босс от республиканской партии и президент США направили его на Северный полюс.

«Хоуп» возле острова Метеоритный, 17 августа 1897 года

В этот год Пири доставил-таки в Соединенные Штаты третий необыкновенный метеорит, тот, что оставался на острове, получившем название «Метеоритный», фактически на берегу. Еще он привез в Нью-Йорк шесть инуитов: двух мужчин, женщину, двух мальчиков и девочку, о чем пойдет речь в следующей главе.

Книга Пири:

Прибыв на мыс Йорк 12 августа, мы увидели, что ледовая обстановка в заливе Мелвилл благоприятна для того, чтобы немедленно подойти к метеориту…

Мои десять дней работы с Савиксу в 1896 году позволили досконально познакомиться с его особенностями и своенравием и дали полное представление о его весе, неуступчивой форме и о его почти непреодолимой инерции.

Однако с полной уверенностью я считал, что то оборудование, которое я привез с собой [в этот раз]: мощные гидравлические домкраты, внушительные дубовые бревна (лучшие из тех, что можно было купить), тяжелые стальные рельсы, болты, цепи и инструменты различных типов, все – самого лучшего качества, даст мне возможность доставить метеорит без происшествий на борт при условии, что враждебные арктические льды позволят мне подойти к нему близко…

[В этом году] было гораздо меньше открытой воды, айсбергов же в два раза больше, чем в прошлом, но, к моему большому облегчению, пробив путь через два или три ледяных барьера и после того, как корабль два раза сел на мель, из-за того что его толкали к берегу льды, «Хоуп» была принесена точно к естественному скальному причалу – туда, где я оставил метеорит год назад.

Несмотря на эту удачу, положение корабля и окружающая обстановка были такими, что могли бы вызвать беспокойство в душе даже у человека, который имел арктический опыт; что касается новичка – то они просто приводили в ужас… Полоса открытой воды, по которой мы ползли около берега, по ширине была чуть больше длины корабля, и ее уже покрыл слой молодого льда, а за ее пределами простирался неописуемый лабиринт из айсбергов, через которые даже наметанный взгляд не мог найти никакого прохода. В добавление к этой мрачной картине и психологическому напряжению многих членов команды мы шли… в сильную метель, покрывшую спустя 12 часов наш мирок снегом выстой в фут и образовавшую на поверхности воды плотное покрывало из месива снега и льда, которое после 48 часов сильного холода превратилось в непробиваемые оковы для «Хоуп». Тот, кто здесь не был, не сможет представить себе дикость и враждебность этой сцены. Были все основания поверить, что арктическая зима уже наступила.

К счастью, естественный рельеф берега в том месте, где лежал метеорит, оказался уникально благоприятным, чтобы перенести его на борт корабля, и прошлым летом я оставил эту огромную глыбу близко к краю естественного скального причала при достаточной глубине воды около него – корабль мог подойти к берегу на расстояние в 18 футов.

Я предложил соорудить прочный мост от берега и через корабль. На него положить самые тяжелые стальные рельсы и после того, как мы поместим метеорит на массивную вагонетку, поставленную на рельсы, катить эту огромную глыбу по мосту до тех пор, пока она не окажется прямо над главным люком, затем разобрать мост и опустить метеорит с помощью моих гидравлических домкратов через люк в трюм.

Если одной из опор моста была земная твердь, то другой – борт судна, находящегося на плаву и потому зависящего от волнения на море, от приливной волны и, наконец, от того, в какой части моста будет находиться груз, ибо, приближаясь к судну, он будет утапливать его. Так что, как понимает автор, важной технической задачей Пири была подготовка судна, и тут участники операции сделали многое. Они перераспределили запасы угля, утяжелили нос и корму многотонными дубовыми бревнами; на палубе почти всюду из таких же бревен выложили пол, а все пространство в центре заполнили крупным и тяжелым балластом. Эти меры увеличивали устойчивость судна и нивелировали последствия удара в том случае, если метеорит упадет.

Несущей опорой моста стали два дубовых бревна длиной 60 футов, весом по 3 тонны. Люди были расставлены, каждый шаг спланирован, и тут чуть было не случилось несчастье.

Книга Пири:

…Огромный айсберг в лабиринте, в стороне от нас, разрушился на куски, послав ряд огромных волн на берег. На этих волнах «Хоуп» плясала и крутилась, как поплавок, норовисто дергаясь на швартовах и заставляя меня дико волноваться в течение нескольких минут, казавшихся часами. Я знал, что если один из линей порвется, то огромные бревна, одним концом все еще опирающиеся на вздымающуюся палубу, сработают как сильнейшие рычаги, которые вырвут блоки из-под метеорита и позволят ему рухнуть с края причала в воду. С огромным облегчением я увидел, как волны постепенно утихают, и все же это происшествие держало меня в страхе в течение следующих двух суток, пока метеорит не был надежно водружен на свою тележку и не навалился всем весом на конец моста, находившийся на берегу.

Массивная тележка, скрепленная, как и мост, тяжелыми нарезными болтами и защищенная снизу стальными пластинами, была поднята на рельсы и подогнана к метеориту. Железную гору водрузили на транспортное средство, а затем с помощью дубовых клиньев и цепей метеорит и тележка были неразлучно спаяны.

Теперь следовало расположить судно настолько точно, настолько филигранно, чтобы, как пишет руководитель, метеорит оказался в нужном месте «с точностью до дюйма».

За счет тщательного манипулирования тросами якорей, а также швартовами, которые крепко соединяли корму и нос корабля со скалами на берегу, положение «Хоуп» было скрупулезно выверено. Конец моста, находящийся на корабле, стропами прикрепили к рым-болтам на палубе и внизу на правом борту, затем тросы и швартовы все были туго натянуты и аккуратно закреплены.

На «земной» конец моста, позади тележки, был положен 15-тонный противовес. Самый тяжелый корабельный такелаж был привязан к тележке, и конец его прикреплен к барабану паровой лебедки. Гидравлические домкраты были пристроены за тележкой.

Сейчас оставалось только… смазать рельсы густой смесью из жира и мыла, дождаться нужной фазы прилива, стронуть с места огромную глыбу домкратами и затащить ее на борт лебедками, если они смогут удержать ее, а если нет, то домкратить ее все расстояние…

Наконец пришло время прилива, и миссис Пири и капитан Бартлетт[58], будучи у рычагов домкратов, запустили подъем монстра, покрытого государственным флагом США, к кораблю, а в это время ребенок[59] разбил о метеорит маленькую бутылку вина и назвал его «Анигито». Затем домкраты, управляемые из машинного отделения, стали непрерывно толкать его к краю причала…

…Лебедка начала работать, установив нужное натяжение тяжелых талей, и огромный монстр рывками вполз на мост.

Водружение метеорита «Анигито» на борт

В этот момент все эскимосы сошли с корабля по кормовому трапу на берег. Со всей своей верой в меня и благоговением перед размерами и мощью корабля, который, как они неоднократно видели, пробивал себе дорогу сквозь паковый лед и даже разбивал на куски айсберги, встающие на пути, они не могли побороть суеверный страх, что громадный вес «небесного камня» раздавит омиаксоа[60] (корабль), и они предпочли проститься с ним с берега.

Когда метеорит оказался на середине моста, мастер своего дела мог бы сыграть торжественный марш на туго натянутых нитях стальных тросов, как на струнах скрипки. Когда метеорит достиг леерного ограждения, «Хоуп» начала крениться, но не сильно, и люди, стоящие у швартовых, натягивали каждый дюйм троса, когда он ослабевал.

Через час после начала всей операции я остановил жестом работу лебедки – метеорит был точно над главным люком. Троекратное ура прокричали все, кто находился на корабле и берегу, и славный флаг США, а также корабельные флаги взлетели, развеваясь на мачте.

…«Хоуп» накренилась в сторону берега, и у моста образовался явно выраженный угол наклона. Теперь следовало убрать мост. Для этого все было уже подготовлено.

Пири заканчивает рассказ:

Сейчас 6 часов вечера, пятница, 20 августа. Мы занимались работой с метеоритом пять суток, трудясь целый день и большую часть ночи, и в течение всего этого времени начиная с момента, как «Хоуп» подошла к метеориту во время ослепляющего шторма, туман и метель непрерывно чередовались. Это не только серьезно замедлило работу, но и угнетающе действовало на людей, особенно на суеверных матросов; некоторые были со мной в прошлом году и назвали это нормальной метеоритной погодой. Они утверждали, что бурый монстр приносит несчастья, что я никогда не смогу доставить его на борт, а если и сумею, то никогда не довезу до дома, так как он определенно потянет корабль на дно. Эти же люди имели привычку ежедневно смотреть через леера на лабиринт из айсбергов вокруг нас и на постоянно образующийся молодой лед и предсказывали, что если даже метеорит не раздавит корабль при подъеме на борт, то мы определенно вмерзнем в лед и останемся здесь зимовать.

Без сомнения, в этих условиях я мог почти простить им ассоциации сверхъестественных явлений с метеоритом, ведь странный, но действительный и непреувеличенный факт состоял в том, что пока огромная масса медленно ползла по мосту и через корабельные леера, лоскуты голубого неба появились у нас над головой, а когда наконец метеорит был надежно закреплен над главным люком и когда последняя связь с берегом была разорвана, горизонтальные лучи низкого полуночного солнца вырвались из-за утесов… упали на метеорит, изменив его цвет на расплавленную бронзу, осветили бесчисленные айсберги к востоку от нас и залили зазубренные черные пики и плавные ледниковые купола… неописуемыми розовыми и желтыми красками.

Автору хорошо знакомы такие чувства. Человек, сделав что-то, по его мнению, важное, правильное, достойное, богоугодное, ищет подтверждения своим ощущениям и прежде всего находит их в окружающем мире: шел дождь – он прекратился, ревела буря – стихия утихла. В этом нескончаемом ряду противопоставлений проблески синего неба и появление солнца на хмуром небе – самые верные товарищи твоей правоты.

Лет 20 назад на севере Якутии, в устье реки Оленёк, автор руководил полярной археологической экспедицией. Целью исследований была могила-легенда лейтенанта Василия Прончищева, командира Ленско-Енисейского отряда Второй Камчатской экспедиции Витуса Беринга, и жены Василия – Татьяны Прончищевой, первой русской арктической путешественницы. Могилу вскрыли, останки первопроходцев исследовали. Ученые определили причину смерти лейтенанта Прончищева, с черепов были сняты слепки, чтобы восстановить портреты этих русских героев первой половины XVIII века. Епископ Ленский и Якутский Герман прочел молитву, и первые горстки земли были брошены на плащаницу, покрывавшую останки Василия и Татьяны. И тут небо, все время темное и пасмурное, просветлело на западе, возникли синие полосы, прогалины, и в одной из них блеснуло солнце, которое казалось небольшим, но было ярким и лучистым. Все обратили на это внимание.

«Хоуп», словно ледокол, пробивала барьер из айсбергов. Все тревожились, не сместится ли «Анигито» в результате сокрушительных лобовых ударов корабля, ломающего лед, но все обошлось. Пири пишет:

Мои эскимосские чернорабочие. Подпись из книги Р. Пири

…на мысе Йорк… я отправил своих верных эскимосов на берег в сопровождении нескольких бочонков с галетами и груза из ружей, ножей, патронов и других многочисленных предметов, которые я привез, чтобы вознаградить их за преданную службу.

Слова «несколько бочонков с галетами» мгновенно вызывают у автора больную ассоциацию. Вот живописная картина не расставания Пири с его «верными эскимосами», а, наоборот, встречи с ними, описанная в книге всемирно известного французского этнолога и писателя Жана Малори «Последние короли Туле»[61]: «Даже несмотря на то, что Пири был уже мертв, он внушал эскимосам почти такой же страх, как в былые времена. Однажды вечером, в августе 1967 года, в Сиорапалуке старый эскимос пришел поговорить со мной о Пири. Он до сих пор настолько боялся этого американца – эскимос обычно называл его “великим мучителем”, – что перед тем, как приступить к своим воспоминаниям, он вышел из хижины, чтобы убедиться, что никого нет вокруг. Кто знает? Может быть, дух Пири бродит где-то рядом. Я никогда не видел, чтобы этот человек был настолько взволнован. “Пиулиссуак[62]?.. Люди боялись его… действительно боялись… как я сегодня вечером… Его большой корабль… – он произвел большое впечатление на нас. Он был настоящим командиром. Ты всегда чувствовал, что, если ты не сделаешь того, что он хочет, он осудит тебя на смерть. …Я был очень молод, но никогда не забуду, как он обращался с инуитами. Это было в Уманаке [Туле] в июле 1908 года… Его большой корабль вошел в залив. Пири был едва заметен с берега, но он кричал: ‘Кисса Тикери-Унга!’[63] – ‘Я добьюсь своего непременно!’ – Инуиты поднялись на борт. У Пири был бочонок с галетами, который принесли на палубу. Два или три охотника, которые подошли к кораблю на каяках, склонились над бочонком и стали есть двумя руками. Позднее бочонок снесли на сушу, и содержимое было высыпано на берег. Мужчины, женщины, дети набросились на галеты, как собаки, что очень позабавило Пири. Мое сердце до сих пор холодеет, когда я вспоминаю об этом. Этот эпизод очень хорошо говорит о том, как он относился к этому народу – моему народу, – который, несмотря на все это, был предан ему”. Пири считал инуитов “первобытными”».

Лейтенант посетил историческое место – мыс Сабин, где, как он рассказывает:

Стал первым, кто вошел в дом Грили после спасения в 1883 году оставшихся в живых членов этой злополучной экспедиции… (выделено мной. – Д. Ш.).

(Имя генерала Адольфа Грили, выдающегося американца и великого героя всемирной арктической летописи, как мы увидим, было постоянным и чрезвычайным раздражителем для Роберта Пири. О Грили поговорим позже.)

Пири пишет:

В субботу, 2 октября 1897 года, 100-тонный плавучий кран верфи Нью-Йорка… поднял гиганта с «Хоуп» и поместил его на причальную стенку[64]…

Три года упорных усилий победили. Великий Звездный Камень Севера… был благополучно вывезен сквозь лед, штормы и мглу арктических морей.

Пири благодарит капитана Джона Бартлетта, Эмиля Дибича, коллег, команду, местных друзей:

Которые, вручную управляясь с тяжелыми рельсами и бревнами, работая киркой, лопатой и ломом и качая домкраты, сделали все возможное, чтобы передать мне во владение «Железную гору» своих предков.

Перемещение метеорита на причальную стенку верфи Нью-Йорка

Автору книги эта метеоритная история, имеющая, конечно, планетарное значение, кажется очень интересной. И вот еще несколько, так сказать, научных подробностей и любопытных размышлений лейтенанта.

Книга Пири:

Поверхность всех метеоритов темно-коричневая, с зеленоватыми вкраплениями, и напоминает бронзу. На первый взгляд металл кажется одинаковым – плотным, прочным, волокнистым мягким железом… с серебристым блеском и звучным, как колокол. Однородность металла поразительна. Вероятно, во всей массе каждого метеорита едва ли найдется хотя бы одна посторонняя частица. Металл можно разрезать ножом, и если его поскоблить напильником, виден яркий серебристый блеск… Анализ показывает типичный метеоритный никелево-стальной сплав, приблизительный состав которого 92 % железа и 8 % никеля. Несмотря на то что три метеорита внешне похожи, я убежден, что есть ярко выраженное различие: «женщина» имеет самый мягкий металл. Мнение туземцев на этот счет неизменно, и их слова подкрепляются огромным количеством сломанных базальтовых камней, окружающих «женщину», в то время как около «собаки» разбросано не более двух десятков таких обломков, и их совсем не обнаружено возле «Анигито»…

…анализы установили то, в чем я лично был убежден с самого начала, – что эти три глыбы были фрагментами одного первичного образования. Различие в прочности, на котором настаивают эскимосы, – это, вероятно, результат… вызванный различием показателей массы и, как следствие, разницей температур, когда в конце падения метеориты погрузились в снег и лед…

Тот факт, что «женщина» и «собака» не были погружены в землю и что не было следов разбитых скальных пород под ними и абразии или вдавления нижней поверхности самих метеоритов, что должно было бы сопровождать их падение непосредственно на землю, дает основание предположить, что поначалу они обрушились на поверхность огромного ледяного щита и, по мере его отступания, постепенно оказались в том положении, в котором были найдены.

С другой стороны, один из мощных снежных наносов, которые образуются на этом побережье даже в самые обычные зимы, мог принять метеориты и смягчить силу удара при их падении, а высокая температура масс вызвала их постепенное опускание и окончательное расположение на подстилающей скальной породе.

Само существование у эскимосов легенды относительно этих метеоритов заставляет верить, что их пришествие произошло уже после того, как здесь поселились люди, иначе как бы у этих невежественных дикарей могла возникнуть мысль о небесном происхождении метеоритов? Почему эти бурые глыбы не были для них просто виаксу[65] (скалами)?..

И потом, то, что мне кажется самым удивительным, – как могли эти убогие аборигены открыть свойства материала, составляющего эти глыбы, и то, как можно его использовать?..

…Я склоняюсь к мысли, что эти маленькие темные кудесники севера некогда в течение прошлых столетий изучили в лаборатории здравого смысла и практического опыта каждый камень… и придумали, как эти свойства можно использовать в повседневной жизни.

Вся эта сцена с маленькими детьми ледяных полей, одетыми в меха и использующими в течение столетий сплав, изобретенный на небесах (никелевая сталь), который имеет практически такой же состав, как и броневые листы из никелевой стали, защищающие сегодня наши линкоры, является для меня одной из самых поразительных в анналах арктических исследований.

Метеориты как свою собственность Пири подарил жене, и она уже демонстрировала их в музее Джесупа. «Женщину» и «Анигито» разместить в выставочном зале было непросто – пришлось изготовить специальные опоры, проходящие через пол и вбитые в скальную породу под зданием.

Переговоры о покупке «небесных камней» шли с 1897 года, но в январе 1908 года Джесуп умер. Британский путешественник Уолли Херберт в книге «Петля из лавра. Роберт Пири и гонка к Северному полюсу» приводит письмо Джозефины Пири новому президенту музея Генри Осборну: «Я думаю, справедливости ради следует констатировать, что метеориты – моя собственность, и деньги, полученные за них, не будут израсходованы на исследования в Арктике. Это все, чем я располагаю, чтобы дать образование моим детям, если что-нибудь случится с моим мужем. Мистер Джесуп знал об этом, и он полностью одобрял мой план хранить вырученную сумму как средства, отложенные на черный день».

Рисунок, показывающий размеры «Савиксу» в сравнении с мужчиной ростом 6 футов. Подпись из книги Р. Пири

Наконец выплата состоялась. Газета New York Times 4 февраля 1910 года сообщила, что вдова Морриса Джесупа купила у миссис Пири метеориты и пожертвовала их музею.

Интересно проследить более чем вековую историю «небесных камней» уже в стенах Американского музея естественной истории. Подобная хроника дана в статье Патриции Хантингтон «Роберт Пири и метеориты мыса Йорк», напечатанной в 2002 году в журнале Polar Geography. В заключительных абзацах автор подытоживает: «Кажется, что теперь, когда стали расти сомнения относительно заявления Пири о достижении Северного полюса, Американский музей естественной истории стремится дистанцироваться от Пири… При посещении… музея в наши дни можно заглянуть на выставку Линкольна Элсуорта[66] и увидеть чашку с “Фрама” Нансена, фотографию Амундсена и сани Элсуорта. Но единственное упоминание о Пири в этом музее в наши дни можно найти на подписях под метеоритами – говорится о его выдающейся инженерной изобретательности при их перевозке из Северной Гренландии. Указана также сумма, выплаченная за них, – 40 000 долларов[67]. “Палатка” остается самым большим метеоритом, который “находится в неволе”[68]…

Возможно, что, исключив… тему связи Пири с эскимосами, Американский музей естественной истории и общественность смогут посмотреть на инуитов в новом свете – не как на детей или дикарей, а как на людей, которые выживали в очень суровых условиях и делились своими знаниями с теми исследователями, которые были готовы уважать их мудрость».

Глава 6. «Они вернулись домой»

Антрополог Американского музея естественной истории Франц Боас просил Пири: «…если вы сможете привезти эскимоса средних лет, с тем чтобы он остался здесь [в Нью-Йорке] на зиму, это позволит нам без спешки получить определенную информацию, имеющую величайшее научное значение».

Лейтенант выполнил просьбу и вместе с вселенским метеоритом доставил в Америку не одного, а шестерых инуитов: мальчика Миника, шести или семи лет, его отца Кессу, молодого человека Уисаакассака и семью – Нукту, его жену Атангану и их дочь, 12-летнюю Авиак[69]. На борту «Хоуп», когда она пришла в Нью-Йорк, была устроена плавучая выставка: за 25 центов каждый желающий, а их за два дня набралось 30 000, мог поглядеть и на могучий метеорит, и на полярных жителей.

Затем северных гостей разместили в подвале музея, где они в самом скором времени заболели. Доверенное лицо Морриса Джесупа – Уильям Уоллес, старший смотритель строений музея, был назначен попечителем несчастных. С октября по февраль инуиты жили то в его доме, то в музее, то лежали в госпитале. В феврале 1898 года Кессу скончался, и Миник остался сиротой.

В марте умерла Атангана, в мае – Нукта, вскоре ушла из жизни и девочка Авиак. Уисаакассак летом был отправлен в Гренландию. Что касается Миника, то жена Морриса Джесупа предложила провести социальный эксперимент – посмотреть, как образование преобразит маленького дикаря, и его оставили в США. Уильям Уоллес и его жена Ретта, имея собственного одиннадцатилетнего сына Вилли, усыновили мальчика. Все любили его, а Джесуп, искренне желая ему добра, настоял на том, чтобы нового американца назвали Миник Пири Уоллес.

О судьбе новоиспеченного американца написана великолепная книга «Отдайте мне тело моего отца – Жизнь Миника, нью-йоркского эскимоса». Автор – Кенн Харпер, проживший многие годы в Арктике. «В 1986 году [книга]… получила враждебный отклик со стороны Музея естественной истории, настроенного хранить эти печальные события в тайне». В течение многих лет книгу было непросто купить – заказы на нее принимали лишь несколько магазинов в Канаде, но в 2000 году она была переиздана и стала доступной. Кроме того, существует статья Харпера «Дело Миника – роль Американского музея естественной истории» в журнале Polar Geography за январь – март 2002 года. Кстати, в том же номере размещено исследование Патриции Хантингтон о метеоритах мыса Йорк, цитируемое нами в предыдущей главе. Обе работы охватывают более века, и тональность их схожа: и Харперу, и Хантигтон удалось показать те изменения, которые происходят в культуре. Восторгов от деятельности Пири давно не слышно. Но если Хантингтон говорит об этом сдержанно, то Харпер обрушивает на Пири жестокую критику. Одна из глав его статьи называется «Мошенничество». Вот несколько строк из нее.

«Роберт Пири вел прибыльный бизнес, связанный с арктическими мехами и бивнями нарвалов и моржей, которые он получал в торговле с инуитами. Он нанял агента по продажам в США, но прикрытием для ввоза в страну большей части товаров служили Арктический клуб Пири и Американский музей естественной истории. Моррис Джесуп был президентом этих двух организаций.

Пири изрядно усердствовал, чтобы упрочить свою репутацию благодетеля музея. Большая часть его усилий была направлена на то, чтобы скрыть разработанный обходной путь, доставляя товар под видом подарков для музея, хотя в то же самое время подальше от глаз общественности… ему щедро платили за его “подарки”».

Харпер приводит не одно доказательство своих обвинений, в частности, рассказывает: «Торговому агенту удавалось оставаться анонимным, хотя он и был высокопоставленным лицом и состоял в родстве по супружеской линии с контр-адмиралом Колби Честером… руководившим в 1909 году якобы беспристрастным подкомитетом из трех человек, который был назначен Национальным географическим обществом, чтобы установить, дошел ли Пири до Северного полюса»[70].

Харпер продолжает: «…Пири извлек выгоду из продажи не только образцов животных, но и людей. В 1896 году он достал из могил черепа и тела инуитов, умерших во время эпидемии предыдущей зимой, и привез их останки в Нью-Йорк. Записи музея показывают, что Пири не пожертвовал эти образцы… музей купил у него 3 скелета (мужчины, женщины и ребенка), 3 черепа и 1 свод черепа[71]».

Приличный доход приносил торговцам обмен с аборигенами не только Северной Гренландии, но и Арктической Канады, Аляски, Русского Заполярья. Этот не совсем честный бизнес вряд ли стоит называть мошенничеством. Но Харпер возмущается не самим фактом торговли, а ее скрытыми путями. К тому же взаимовыгодный обмен с местным населением – дело все-таки не полярных исследователей. Трудно представить себе, что норвежцы Нансен или Амундсен, швед Норденшёльд, итальянец герцог Абруццкий, русские – адмирал Фердинанд Врангель или барон Эдуард Толль – занялись бы подобным обогащением.

Наверное, правильнее в этой главе сказать о другом – о неприкрытом, неприличном лицемерии Пири и его уродливой бесчеловечности. Уродливой, ибо она постоянно сопровождалась все тем же лицемерием и к тому же сентиментальностью. Привезя шесть инуитов в Штаты, он, как пишет Харпер, умыл руки. Люди, словно рабы, были проданы и бывшего хозяина больше не интересовали. Но продавец делает вид, что переживает:

Когда я работаю над этой рукописью, у меня перед глазами предстают мои эскимосы… Из памяти всплывает много знакомых лиц.

Пири перечисляет человек пятнадцать, и среди них:

Нукта – мой верный охотник и погонщик собак… Кессу, он же Насмешник, – охотник на моржей…

Это их счастье, что они, не имея никакой собственности, не возбуждают жадность европейца; там, где они обитают, никто, кроме них, не сможет обеспечить себя средствами к существованию; и их, вероятно, оставят в покое в том краю, который был назначен им Творцом, не смущая понятиями белых о Боге, праве и нравственности, и не заразят пороками и болезнями…

Монолог звучит кощунственно, ибо по милости Пири Нукта вместе с женой и дочерью давно умерли в застенках музея, и Кессу, оставив Миника сиротой, тоже покинул бренный мир.

Для Пири инуиты – расходный материал. Вот его низкие откровения:

Меня часто спрашивали – какую пользу эскимосы приносят миру? Они слишком далеко, чтобы представлять какую-то ценность для коммерческих предприятий, более того, у них отсутствуют амбиции. У них нет литературы, нет, строго говоря, никакого искусства. Они ценят жизнь так же, как лиса или медведь, – исключительно на основании инстинкта. Но давайте не будем забывать, что эти люди, надежные и выносливые, еще докажут свою ценность для человечества. С их помощью мир откроет полюс.

Миник

В то время, когда другие инуиты умерли, Миник был тяжело болен, но благодаря заботе Уоллесов поправился.

Он посещал школу, любил спорт, особенно футбол; Уоллес купил ему велосипед, мальчик катался на коньках, верхом на пони. Он занял третье место на соревнованиях по плаванию, обожал ловить змей. Миник очень привязался к «тете Ретте» – так он называл свою приемную мать.

В 1898 году Миника привели на похороны отца, устроенные приемными родителями и сотрудниками музея. Но, как выяснилось через несколько лет, обряд был постановочным, фальшивым.

Уоллес в 1909 году рассказал, что произошло: «Этим вечером по приказу некоторые из нас собрались в саду музея… принесли старую колоду, имеющую длину человеческого тела. Ее обернули одеждой, с одной стороны прикрепили маску, и все было готово.

Для фиктивных похорон были выбраны сумерки, поскольку существовало некоторое опасение привлечь слишком много внимания, что могло бы навлечь гибельное расследование. Да и мальчику было гораздо труднее раскрыть хитрость. Участники похоронной процессии знали, что действовать нужно быстро и тихо, так что, когда начали вспыхивать фонари, Мене[72] привели в сад. Имитацию тела положили на землю, а сверху по эскимосскому обычаю сложили могильный холм из камней…

Миник вскоре после прибытия в Нью-Йорк

В то время как Мене стоял, рыдая, люди из музея слонялись вокруг, наблюдая за происходящим. Все сработало правильно. Мальчик ничего не заподозрил…»

Скелеты четырех инуитов стали выставочными экспонатами музея, спорить с этим было бесполезно, что касается имитации похорон, это была, как считал Уоллес, «святая ложь» – во имя спокойствия души Миника.

В 1901 году Уоллеса уличили в преступлениях. То ли он брал взятки со строителей-подрядчиков, чтобы разрешить им работать для музея, то ли присылал строителей на свою ферму, а оплату проводил по счетам музея. Реакция последовала жестокая – Уоллеса уволили, он лишился хорошо налаженного бизнеса, потерял ферму, а затем и престижный дом в Нью-Йорке. Джесуп хотел забрать Миника из семьи Уоллесов и отправить в частную школу…

Книга Харпера: «Разоблачение финансовых дел Уильяма Уоллеса стало страшным шоком для Ретты Уоллес, которая понятия не имела, что ее муж вовлечен в такие аферы, но она поддержала его, и семья не распалась. Что касается Миника, то она считала его частью семьи и не хотела ничего слышать о том, чтобы мальчика забрали. Моррис Джесуп отказался от малейших выплат на содержание мальчика… Уоллес затребовал компенсацию за свое предыдущее попечительство над Миником… но не получил ничего…

…Уоллес настаивал: “Вы предложили мне заботиться о мальчике, так как миссис Джесуп хотела увидеть результаты эксперимента – что́ цивилизация могла бы сделать для такого ребенка”».

Босс не хотел слышать об этом. Как и Пири, он снял с себя всякую ответственность. К сожалению, «тетя Ретта» в 1904 году тяжело заболела.

«…Он [Миник] отказался ходить в школу и редко покидал свое место у кровати больной. Уильям Уоллес заметил, что этот “бедный мальчуган… обреченный на жизнь, полную слёз”, обращался с Реттой Уоллес так же, как Кисук[73] обращался с ним самим во время его болезни…

Когда конец стал близок, она “подозвала свою семью и прошептала свои последние слова каждому из них. Затем она повернула голову к Минику и, слабо улыбаясь, сказала: ‘Последний поцелуй тети Ретты – для ее маленького Миника’”».

Впереди было новое потрясение – в 1906 году мальчик узнал, что скелет отца экспонируется в музее. По словам Уоллеса: «Однажды снежным днем, после полудня, он [Миник] вернулся из школы вместе с моим сыном Вилли и вдруг начал плакать: “Мой папа не в могиле, – сказал он, – его кости находятся в музее”.

Мы расспросили его и выяснили, как он узнал правду. Но после этого он уже никогда не был прежним мальчиком. Он стал болезненно впечатлительным и беспокойным. Часто мы видели его плачущим, и иногда он не разговаривал по несколько дней.

Мы старались утешить его, но это было бесполезно. Его сердце было разбито. Он потерял веру в новых людей, среди которых оказался».

Миник пытался объясниться с музеем. Он настаивал на том, чтобы кости отца убрали из демонстрационного зала и похоронили как полагается, но тщетно.

6 января 1907 года газета The World опубликовала статью «Отдайте мне тело моего отца!». Художник изобразил Миника, стоящего на коленях с простертыми в мольбе руками. Подпись гласила: «Душераздирающая история Мене[74], эскимосского мальчика, который растет в Нью-Йорке и собирается когда-нибудь найти Северный полюс, а сейчас больше всего хочет забрать кости своего отца из Музея естественной истории».

Уолли Херберт пишет: «Дело Миника бросило гротескную тень на безупречную репутацию [М. Джесупа] как человека, исповедавшего принципы заботы и любви к ближнему и уважения человеческого достоинства»[75].

Из статьи в газете The World: «Миник, эскимосский мальчик, желает получить только один подарок на Рождество, но этот подарок он не получит. Он просит вернуть ему кости отца, чтобы поместить их в укромную могилу, где они упокоятся с миром навечно.

Будучи настоящим стоиком, Миник плакал совсем немного, когда узнал, что это невозможно…

…Миник живет здесь, в Нью-Йорке… отчаявшись когда-либо увидеть своих соплеменников вновь. Он единственный выживший из шести эскимосов, которых лейтенант Роберт Пири привез сюда… Четверо умерло, включая Кессу[76], отца Миника, а один снова вернулся домой на холодный север, счастливый, потому что спасся от смерти и болезней Нью-Йорка.

Ученые, которые с восторгом неспешно исследовали эскимосов в Нью-Йорке, давным-давно забыли этих простых людей из суровой Арктики. Правда, четверо из них умерло здесь, все – от туберкулеза, но не раньше, чем эти мудрецы узнали все, что хотели.

А потом, разве их тела не были переданы докторам для очень интересного анатомирования, которое значительно пополнило наши знания в области этнологии? Но самое-самое лучшее – это то, что полные скелеты были переданы Американскому музею естественной истории на Манхэттене, где ученые, желающие изучать анатомию эскимосов, могут это делать вполне комфортно.

Первая газетная статья, описывающая попытку Миника забрать тело своего отца из Американского музея естественной истории

И вот где деликатно сочлененные кости отца Миника сейчас находятся…

Здесь же заветный каяк – его лодка из кожи, его ружье и нож и его эскимосская одежда – самая интересная экспозиция… Миник думает, что согласно американским законам о наследовании эти вещи должны принадлежать ему. Он также слышал в школе о порядочности и справедливости и оперирует идеей, что ему должны разрешить похоронить отца так, как это делают христиане, – на каком-нибудь тихом загородном кладбище.

Но помещение на верхнем этаже музея – это последняя могила его отца. Его гроб – это витрина, его саван – кусок витринного стекла…

Лейтенант Пири давно уже не интересуется маленьким Миником… и другие, кто оказывал ему поначалу поддержку, перестали помогать ему…

“…Я вовек не буду счастлив, пока не похороню своего отца в могиле [сказал Миник]. Я плачу каждый раз, когда думаю о его несчастных костях там, наверху, в этом музее, в витрине, где каждый может смотреть на них. Почему только из-за того, что я – бедный эскимосский юноша, я не могу похоронить своего отца по тому обычаю, по которому он хотел бы быть похороненным?..

Наши бедные люди воспитаны так, чтобы любить своих родителей и предков. Даже беднейший из них там, в Гренландии, может похоронить своего отца и свою мать в могиле, обложенной камнями, а я не могу. И когда человек умирает, его ружье, нож и каяк всегда переходят его сыну. Почему я не могу получить вещи моего отца?”»

Миник продолжал безуспешно отстаивать свои права на тело отца. В конце концов он решил вернуться в Гренландию. В июне 1908 года, когда Пири в очередной раз собирался в Арктику, Уоллес попросил его отвезти юношу домой, на север. Исследователь отказал: по его словам, корабль был перегружен. Брайс высказывает предположение: полярный герой боялся, что Миник расскажет соплеменникам, как гнусно с ним обошлись в Америке, вызвав тем самым у них враждебное отношение к Пири, а в конечном итоге отказ помогать ему.

Еще через год в приложении к журналу Sun Francisco Examiner появился материал под тревожным заголовком: «Почему эскимосский мальчик, брошенный на произвол судьбы арктическим исследователем Пири, хочет застрелить его?» Снова был нарисован Миник, в ужасе смотрящий на скелет отца в стеклянной витрине Музея естественной истории; рядом были помещены фотографии как юноши, так и дочери Пири, одетых в полярные меха. Цитировался Миник: «Я никогда не смогу простить Пири. И я надеюсь увидеть его, чтобы явить ему ту катастрофу, которую он вызвал». В заключительных словах угроза: «И если он встретит Пири, что тогда может случиться?»

Пири был в Арктике, но его супруга, прочитав статью, пришла в ужас, и с помощью Бриджмена – главного организатора всех дел лейтенанта – Миник был отправлен на родину на судне «Джини»[77].

Накануне отплытия газета Evening Mail опубликовала гневную тираду молодого инуита: «Вы – раса ученых-преступников. Я знаю, что никогда не смогу забрать кости моего отца из Американского музея естественной истории. Я весьма рад убраться отсюда, пока мои мозги не сцапали и не засунули в банку!

Вы, американцы, никогда не откроете Северный полюс… Только эскимос может жить там продолжительное время.

Самая сенсационная из всех статей о Минике, появившихся в американских газетах. Публикация от 9 мая 1909 года. Подпись из книги К. Харпера

По возвращении домой, в Эта на севере Гренландии, я собираюсь организовать свою собственную экспедицию и сам пойду на поиски полюса».

Бриджмен гордился договором, который он вынудил подписать опекуна Миника: место высадки – выбирает Пири, что именно молодой человек сможет взять с собой из корабельных запасов – решает Пири, и, главное, никаких исков к владельцу «Джини» предъявлено быть не может. Довольный собой Бриджмен докладывал Джозефине: «У Мене Уоллеса по-прежнему нет контракта или какого-либо другого документа, подписанного мной. Они все подписали меморандум, копию которого высылаю Вам».

Бриджмен заверил супругу полярного исследователя, что у молодого инуита не будет в руках огнестрельного оружия, когда он окажется в родной стране.

Миссис Пири, видимо, всем довольная, напутствовала мужа в письме, отправленным с «Джини»: «Я надеюсь, что ты перекинешь Мене через колено и будешь лупить его до тех пор, пока он не запросит пощады. Ни при каких условиях не разрешай ему вернуться в страну [Америку]».

Когда юноша сошел с корабля на гренландский берег, в руках у него, вопреки россказням лагеря Пири, не было ничего. Вот доказательство этого поразительного факта – запись в дневнике миссионера Густава Олсена: «В этот день прибыл еще один корабль, под названием “Джини”… На корабле… был… уроженец Гренландии по имени Миник, который возвращался домой. Еще ребенком он оказался среди тех, кого забрал с собой Пири. Он полностью забыл свой язык… Они дали ему немного пищи, а из одежды он имел только то, что было на нем»[78].

Миник не знал никого вокруг, и его тоже никто не знал, но родственник Соккак[79], шаман и опытный охотник, пригласил молодого человека к себе. Миник заново выучил родной язык, адаптировался к новой жизни и проявил себя как способный охотник.

В сентябре 1910 года Миник получил возможность послать письма нескольким друзьям в Соединенные Штаты. Вот одно из них – Честеру Бикрофту – трогательное и горькое (Харпер, который частично приводит это письмо, сетует, что английский Миника «стал немного запущенным»).

Миник с ружьем и биноклем в Эта

«Дорогой Доб, я все еще жив, не пойму – каким образом и почему… Пири сказал им высадить меня в заливе Норт-Стар далеко к югу от моего дома…

…Так как они нарушили и обещания, и в целом человеческие нормы… я не был удивлен, когда они оставили меня по приказу Пири в незнакомой части Гренландии без мехов, ружья, ездовых собак или снаряжения, которые позволили бы бороться за существование в пустынных льдах.

…Я не могу передать тебе, через какие битвы, мучения и трудности мне пришлось пройти, чтобы вернуться в Эта… В конце концов я добрался до дома, и в следующем письме я расскажу тебе потрясающе интересную историю о встрече с родственниками моего отца, которого американцы убили во имя науки; как они живут, как я подействовал на них и как новая-прошлая жизнь подействовала на меня…[80]

Почему я больше не пригоден к жизни там, где родился? Не пригоден к жизни там, куда меня вывезли похищенного? Почему я являюсь экспериментом там и здесь – и меня мучают с тех пор, как великий белокожий Пират вмешался в природу… и оставил меня беспомощным сиротой – малыша, брошенного на расстоянии 10 000 миль от дома?..

У меня нет друзей здесь, нет нигде. Я очень-очень одинок. Приезжай сюда, и я покажу тебе, как найти полюс. Я сделаю тебя королем. Затем, если ты захочешь, я уеду с тобой обратно в Нью-Йорк, или останусь здесь, или отправлюсь в ад для тебя, мой друг, если только ад не здесь…

До свидания. Твой маленький друг Мене.

…Доб, я жду снежное Рождество…

P. S. Доб, не представится ли какая-нибудь возможность прислать мне ружье?..»

Харпер подводит печальный итог: «Внешне Миник стал инуитом… Но что-то было неладно. В сущности, у Миника не было дома. Когда он был подростком в Нью-Йорке, его влекло в Гренландию. Теперь, вернувшись в Гренландию, он рвался в Америку. Ни то ни се – он чувствовал, что нигде не будет “своим”».

В сентябре 1916 года Миник вернулся в Нью-Йорк, навестил Уильяма Уоллеса и его сына Вилли, через год в Питтсбурге нашел работу и обрел верных друзей. Казалось, все идет хорошо, но осенью 1918 года, во время эпидемии испанского гриппа, он заразился и умер. Друзья похоронили его в окрестностях Питтсбурга…

Через 7 лет после выхода книги Харпера произошло неизбежное. Американский музей естественной истории исправил свою ошибку или, если угодно, исправил положение дел, и в июне 1993 года военный транспорт США доставил кости четырех инуитов на военную базу в Туле, Гренландия, а затем вертолет перенес их в селение Каанаак[81].

Из статьи Харпера: «…Тела, каждое в своем небольшом гробу, были помещены в общую могилу в освященную землю на склоне холма с великолепным видом на море в сторону запада. На могильный холм, по эскимосскому обычаю, сложили камни. На краю могилы справили краткую службу. Музей подготовил мемориальную пластину, которую установили на месте погребения. Надпись на гренландском гласит: “Nunamingnut Uteqihut”, что значит “Они вернулись домой”».

Кладбище в Гренландии. Могила инуитов, вывезенных Пири из Гренландии и умерших в Нью-Йорке. Фотографии Гали Моррелл

Глава 7. Завоевание форта Конгер. 1898–1899 годы

Биограф Пири Уимс истории о метеоритах посвятил всего несколько строчек, а драму Миника вообще проигнорировал. Возможно, он прав. Главное – это предстоящая борьба за Северный полюс. К тому же – читатель помнит – Пири стал, так сказать, государственным путешественником; сам президент США приказал предоставить ему отпуск на 5 лет: с мая 1897 года по май 1902 года.

Первый летний сезон ушел на вывоз «Анигито». В декабре 1897 года в Англии лейтенанту вручили награду Королевского географического общества – медаль Патрона. Здесь же, в Лондоне, Пири получил щедрый подарок – судно «Виндворд»[82], в придачу были обещаны два мотора. Казалось, все идет ладно, однако сумятицу в жизнь внесли норвежцы, которые, по мнению Пири, снова пытались перейти ему дорогу.

Еще осенью 1896 года, за четыре месяца до доклада лейтенанта в Американском географическом обществе, Отто Свердруп – соратник Нансена, пересекший вместе с ним на лыжах Гренландию, и капитан «Фрама» во время его легендарного дрейфа огласил свой план четырехлетних арктических исследований. На знаменитом «Фраме» Свердруп шел в проливы между Северной Гренландией и Землей Элсмир, чтобы картировать новые земли, причем подчеркивалось, что «не было речи о попытке достижения полюса». Участники норвежской экспедиции достигли прекрасных результатов, и через несколько лет именно карты Свердрупа стали служить всему миру.

Для Пири появление «Фрама» в районе Гренландии стало болезненным вызовом. Американский автор Деннис Роулинс пишет, что «…консул США в Бергене тайно передавал Пири информацию о снаряжении и графике подготовки Свердрупа…».

В декабре 1897 года Пири взывал к совести Свердрупа:

Я до сих пор с трудом могу заставить себя поверить, что Вы решились посвятить свое время, силы и деньги попытке предвосхитить или дублировать ту работу, которую я наметил почти год назад и подготовка к которой идет уже полным ходом.

Уверен, что Вы простите меня, если я напомню Вам, что подобные действия с Вашей стороны, подразумевающие вторжение в ту область, где я работаю уже несколько лет, и присвоение объектов, которые я официально объявил целью моей собственной работы, будут беспрецедентными во всей летописи арктических исследований.

В своей личной переписке Пири был не столь вежлив. Он жаловался Джесупу на

беспринципную попытку… присвоить себе мой маршрут, мои планы и мои объекты [исследований]…

Забастовка в Англии помешала установить новые моторы на «Виндворде». Тем не менее Пири распорядился отправить судно в США с его стандартной скоростью в 3,5 узла.

«Фрам» вышел из Норвегии 24 июня 1898 года. «Виндворд», загруженный снаряжением и провиантом, отчалил из Нью-Йорка через 10 дней. Пири был взволнован: из-за тихоходности его корабль придет к берегам Северной Гренландии только вторым – после «Фрама». Лейтенант заявил:

Присвоение другим лицом моего плана и района работ вынудило зафрахтовать дополнительное судно, если я не хочу допустить, чтобы меня опередили в моих собственных владениях[83].

Слова «присвоение моего плана» выглядят некорректными, поскольку Свердруп огласил «свои планы» раньше Пири. Что касается «присвоения района работ» и «в моих собственных владениях», то вряд ли Свердрупу или другим европейским ученым было понятно, что имеет в виду американский исследователь.

Странно. Ведь Свердруп не идет на Северный полюс. По-видимому, Пири не верит этому. Впрочем, достаточно и того, что норвежец покушается на его мечты о славе. Здравые мысли не могут соседствовать с этой идеей фикс. Боссы поддерживают лейтенанта, Америка поставила на него и готова помочь в борьбе с норвежцами. Вторым зафрахтованным судном стала быстроходная «Хоуп», на которой 7 июля 1898 года Пири и начал свою многолетнюю осаду Северного полюса. Рядом с лейтенантом были неизменный Хенсон и новичок в Арктике – 32-летний хирург Томас Дедрик.

«Хоуп» обошла «Виндворд» и обогнала «Фрам». В поселении Эта судно было разгружено. Плавучей базой Пири снова стал «Виндворд», на котором были размещены 38 инуитов и 60 собак. Продвинувшись на север на небольшое расстояние, судно встретило льды и 18 августа встало на якорь значительно южнее, чем рассчитывал Пири. То же через три дня случилось и с «Фрамом»[84].

Лейтенант теперь должен был выбрать место, где он сосредоточит экспедиционные грузы и откуда начнет путь к полюсу. Пири остановил выбор на историческом форте Конгер на Земле Гранта, который он посетил 2 года назад на той же «Хоуп» с «Анигито» на борту.

(В 1881 году в связи с I Международным полярным годом ряд стран, в том числе и Россия, создали в Арктике метеостанции. Самой северной из них был форт Конгер[85]. Руководителем зимовки министр обороны США назначил лейтенанта Адольфа Грили. Работа шла успешно. Наряду с плановыми наблюдениями участники экспедиции осуществили ряд смелых санных маршрутов, сопровождавшихся красивыми географическими открытиями. В историю вошел поход лейтенанта Джеймса Локвуда, исследовавшего 125 миль неизвестного побережья Гренландии и достигшего 83°24’ с. ш. Прежний рекорд продвижения человека на север был превзойден на 3 минуты. Летом 1882 года судно с новым составом зимовщиков не сумело пробиться в форт Конгер, однако такого рода обстоятельства были предусмотрены, волноваться пока было не о чем, и отряд Грили продолжал с энтузиазмом работать.

Спасательная экспедиция, направленная в следующем году, сама закончилась катастрофой. Судно, идущее в форт Конгер, было раздавлено льдами, все люди уцелели, но положение отряда Грили стало крайне неприятным. Предписание требовало, чтобы в подобной критической ситуации лейтенант и его подчиненные самостоятельно продвигались к югу.

Действуя согласно инструкции, Грили и его люди достигли острова Пим возле мыса Сабин, где из камней была построена хижина. Новая зимовка, третья по счету, обернулась трагедией. Большинство несчастных умерли от голода, и летом 1884 года спасатели обнаружили лишь семерых еле живых людей, среди них Грили.

Уимс пишет: «Некоторые из оставшихся в живых исступленно умоляли моряков не стрелять в них, так как Грили был вынужден отдать приказ о смертной казни для человека, воровавшего продовольствие».

Горестный эпизод расстрела выглядит так: «Вопреки обещаниям, данным вчера рядовым Ч. Б. Генри, он после этого, как сам мне признался, сходил в старый лагерь и тайно присвоил ремни из тюленьей кожи, а может быть, и какую-либо иную пищу. Это упрямство и дерзость доведут отряд до гибели, если им немедленно не будет положен конец. Рядовой Генри будет расстрелян сегодня, причем необходимо принять все меры, дабы он не причинил вреда кому-либо, ибо он физически сильнее двух любых людей. Расстрел произвести двумя боевыми патронами и одним холостым. Этот приказ имеет императивный характер и абсолютно необходим для сохранения нашего шанса остаться в живых…»[86]

Члены экспедиции Грили. Сидят: четвертый слева А. Грили, пятый Д. Локвуд

Около двух часов пополудни раздались выстрелы, а потом приказ зачитали всему отряду. Все без исключения признали, что Генри заслужил смерть».

Экспедиция Грили вошла в арктические анналы как эталон мужества, терпения и служения долгу[87]. Руководитель, генерал Адольф Грили, всеми уважаемый исследователь, в 1906 году стал первым президентом американского Клуба исследователей[88]. Вторым президентом в 1907–1908 годах был избран доктор Кук. Роберт Пири занимал этот высокий пост дважды: в 1909–1911 и 1913–1916 годах.)

Суда Пири и Свердрупа стояли близко друг к другу, и, кажется, встреча полярных исследователей была неизбежна. Они увиделись 6 октября, когда лейтенант и его местный каюр случайно натолкнулись на полевой лагерь норвежцев. Пири в письме Джозефине вспоминает:

У меня состоялась краткая и сдержанная встреча со Свердрупом…

Отто Свердруп о визите знаменитого американца рассказал подробнее и с видимым удовольствием: «Он приехал по нашим следам прямо к нам, и я спустился к фьорду навстречу ему. Когда мы встретились, он спросил, не я ли капитан Свердруп, на что я ответил утвердительно, и затем мы обменялись рукопожатием и вместе подошли к палатке… Я пригласил его выпить с нами кофе, но он отказался, сказав, что его палатка находится не более чем в двух часах пути отсюда и что он едет домой обедать… Он пробыл с нами несколько минут… Я проводил Пири вниз и наблюдал, как исчезают его сани, управляемые погонщиком-эскимосом…

Приезд Пири был событием дня для нашей палатки. Мы только об этом и говорили и не могли нарадоваться, что пожали руку этому отважному исследователю, даже несмотря на то, что его визит был настолько краток, что мы едва успели снять рукавицы».

Уже 29 октября, используя две недели лунного света, Пири стал перевозить грузы по направлению к форту Конгер.

Робинсон приводит диалог Пири с Хенсоном.

«[Лейтенант] расхаживал взад и вперед по каюте в нервном возбуждении.

“Может быть, в эту самую минуту Свердруп планирует, как, обогнав меня, первым добраться до форта Конгер, – кричал он с заметным раздражением, – я не могу допустить этого!.. Я доберусь до Конгера, опередив Свердрупа, даже если это будет стоить мне жизни”.

Отто Свердруп

“Но, лейтенант, сейчас разгар зимы. Бушуют бури, и на маршруте адски холодно. Не будет ли лучше подождать до весны?” – спросил Мэтт.

“Нет, – неистово вскричал Пири, – любым путем я должен использовать мой единственный шанс и не отдать северную базу сопернику!”»

Такие страсти бушуют в сердце Пири. К счастью, он не умер, но гонка обошлась ему очень дорого.

Последним аргументом против безрассудного ночного похода стала эпидемия среди собак: 30 животных – ровно половина – погибли. И все-таки с 20 декабря по 6 января, 17 дней, Пири, Хенсон и инуиты ползли свои гибельные километры.

Из-за сильного встречного ветра и метели на девятый день они прошли лишь полпути. Через два дня луна покинула небосвод и продукты подошли к концу.

Книга Пири:

29 декабря я стартовал с мыса Лоуренс с легкими санями… надеясь пройти расстояние [до форта Конгер] за 5 дней. Во время первого перехода… береговой лед был довольно хорошим, хотя из-за одного-двух дюймов солевых кристаллов сани шли словно по песку. По мере продвижения припай становился все хуже, пока… не стал практически непроходимым даже для легких саней. Луна светила всего несколько часов в сутки. И даже когда свет был самым ярким, его было недостаточно, чтобы позволить нам выбирать маршрут на морском льду.

К югу от мыса Дефосс мы съели наши последние галеты, а к северу от него – последние бобы. Во время следующего перехода над каналом стал дуть пронизывающий ветер, и один эскимос… окоченел до такой степени, что нам пришлось остановиться… и вырыть нору в снежном заносе, чтобы спасти его. Когда шторм прекратился, я оставил его с другим эскимосом и девятью самыми плохими собаками…

Луна нас полностью покинула… мы шли на ощупь, спотыкаясь, по неровному морскому льду до мыса Бейрд. Здесь мы проспали несколько часов в норе в снегу, затем двинулись через залив Леди Франклин… Мы двигались вслепую, спотыкаясь и падая, через хаос сломанного и вздыбленного льда в течение 18 часов, пока не взобрались на припай на северной стороне. Здесь для еды мы убили собаку.

О строительстве иглу не могло быть и речи, поскольку не было подходящего снега, а полупещера под огромной ледяной глыбой была настолько холодной, что мы могли задержаться в ней только для того, чтобы приготовить чай. Здесь я оставил сломанные сани и девять выдохшихся собак. Сразу на восток от нас на берег вынесло ледяное поле. Оно поднималось над припаем до тех пор, пока его осколки не покрыли 100 футов берегового ската. Все это казалось непроходимым… Вскоре мы обошли это место, и по «ощущению» берега (поскольку мы не видели ничего) я понял, что мы стоим у одного из входов в гавань Дискавери, какого именно – я не мог сказать.

Несколько часов перехода вслепую показали, что это был восточный вход. Мы направились к центру острова Беллот, и в полночь 6 января вползли через полуразрушенную дверь в форт Конгер.

Измученные, но довольные тем, что жуткие испытания ночного перехода по льдам закончились, они зажгли масляную лампу. В дневнике Пири записал:

К моему удивлению, галеты на столе, хотя и немного затвердевшие, не были ни испорченными, ни заплесневелыми… Кофе на дне одной из жестяных банок, открытых 16 лет назад, имел достаточно сильный аромат, причем, если использовать его в двойном количестве, то получался вполне пригодный напиток. После немалой задержки… мы все смогли насладиться кофе и галетами в неограниченном количестве.

Однако Пири ждал страшный удар: выяснилось, что он самым диким образом отморозил ноги. В книге лейтенант сообщает об этом сдержанно:

…подозрительное чувство одеревенения в правой ноге заставило меня стянуть комаги, и, к своей досаде, я обнаружил, что обе ноги обморожены.

Робинсон нарисовал трагедию более образно: «Обе ноги были бескровно-белыми до самых колен, и, когда Мэтт сдирал с них вкладыши, два или три пальца каждой ноги прилипли к меху и с треском отломились в районе первого сустава».

Книга Пири:

После того как все необходимое для моих ног было сделано, мы, бросившись на койки в офицерской комнате, спали долго и крепко. Когда мы проснулись, стало очевидным, что я потеряю… пальцы и буду прикован к постели в течение нескольких недель. Средняя минимальная температура во время этого путешествия составляла -51,9°, самая низкая -63°.

Форт Конгер. Фото Уолли Херберта

В течение следующих недель наша жизнь в Конгере была определенно в духе Робинзона Крузо. Поиски вещей в полной темноте… при крохотном язычке пламени в блюдце были похожи на поиски иголки в стоге сена. Постепенно все предметы первой необходимости были обнаружены, тогда как два моих верных эскимоса принесли пустые ящики и бочки и разломали их, чтобы подбросить в огонь. Оставленных… собак забрали сюда, но несколько из них умерли… Туземцы предприняли две попытки добраться до тех двух людей, которых мы оставили… и привести их сюда, но оба раза были вынуждены вернуться из-за темноты и бешеного ветра. Наконец… они опять дошли до нее [пещеры] и увидели, что те два человека съели нескольких собак и направились пешком к кораблю, а несколько уцелевших собак последовало за ними.

Доктор Дедрик сделал Пири операцию, частично удалив семь пальцев, и несчастный полтора месяца пролежал на спине в форте Конгер. 18 февраля больного закутали в меха, привязали к саням и повезли на «Виндворд». Семь лет назад лейтенант лежал в каюте на «Кайте» и вздрагивал от боли в сломанной ноге, запаянной в гипс, когда корабль таранил льдины. Теперь о лед бились сани, и физические терзания были чудовищными.

К телесным пыткам прибавлялись муки душевные. Второй год из пяти, отведенных на завоевание полюса, закончился более чем бесславно. Восстановится ли путешественник таким же счастливым образом, как это произошло после травмы на «Кайте»? Сможет ли он вообще ходить?

С 18 по 28 февраля Пири диктовал Дедрику. Вот записи:

18 февраля… я лежу на малых санях Конгера, которые тянут пять собак… Наша провизия и лагерное снаряжение уложено на санях… которые тянут восемь собак… На протяжении нескольких миль пути по всторошенному льду… сани сильно трясло…

19 февраля… Меня втащили по… склону берегового припая… и… практически на руках перенесли через битый лед на ровную поверхность…

26 февраля… Либо холодает, либо я сам зябну, но сегодня меня накрыли второй шкурой овцебыка…

28 февраля… Мы пришли к кораблю в полдень. Никто не знал о нашем прибытии до тех пор, пока мы не подошли близко к борту, после чего тотчас все собрались на мостике. Переход длиной примерно в 250 миль, половина которого была сделана до появления солнца, к тому же с грузом в виде покалеченного человека, был выполнен за 11 дней без каких-либо происшествий или опасностей… Доктор и Мэтт, как и эскимосы, совершили отнюдь не слабый подвиг, пройдя такое расстояние за одиннадцать дней (выделено мной. – Д. Ш.). Им было труднее, чем мне; и не может быть более верных товарищей, чем мои два эскимоса, которые весь день проводили на ногах и управляли собаками, после чего ночью без единого слова жалобы сооружали или выкапывали наши снежные укрытия. Когда с меня сняли все одеяла и привязные ремни и перенесли в палубную рубку, где я смог стянуть одежду, которая была на мне постоянно все эти 11 дней, я и сам почувствовал себя потрепанным. Температура во время нашего прибытия была -64°… Как я и ожидал, люди на судне уже почти потеряли надежду увидеть нас и намеревались, собрав отряд эскимосов, организовать спасательную экспедицию…

13 марта на судне доктор Дедрик ампутировал Пири пальцы на обеих ногах.

Расскажу историю из другой эпохи. Четыре раза, ежегодно, в 1993–1996 годах, от мыса Арктического – северной точки российского архипелага Северная Земля – в одиночку к полюсу шел на лыжах японский путешественник Мицюра Оба. Из-за плохого снаряжения первая попытка не удалась. Во второй раз лыжная обувь была тесновата, и Мицюра сильно отморозил ноги. Он послал сигнал SOS, но спасательный вертолет не смог подняться из-за плохой погоды, а когда через день летчики прилетели в лагерь, путешественник был почти без сознания. В Москве Мицюре оказали первую медицинскую помощь, в Токио сделали операции. Он потерял все пальцы на ногах и несколько пальцев на руках. Передняя часть каждой из его ступней стала ровной наклонной плоскостью без намека на выпуклости фаланг.

Через год калека, славный, бесконечно храбрый, одержимый Мицюра Оба снова был в Москве, готовый лететь на мыс Арктический, чтобы начать третий поход к Северному полюсу. Он не заказал необходимой ортопедической обуви, и в Москве, в Институте протезирования, специалисты изобретали вкладыши и супинаторы в его ботинки, чтобы обрубленные ступни могли эффективно работать. Неожиданно выяснилось, что лыжные крепления, которые составляют с ботинками единый комплект, тоже требовали модификации. Человек без пальцев на ногах с помощью стандартных лыжных креплений не может управлять лыжами. Крепления переделали.

23 февраля, в тот же день, что и в прошлые два года, автор провожал своего друга на мысе Арктическом. Продукты и бензин Мицюра брал на 90 дней, его нарты весили 115 килограммов и рюкзак – 25 килограммов. Все было как и раньше, за исключением одного. Накануне старта в маленькой гостинице он показал мне культи, и на правой я увидел кусочек марли. Красное пятнышко на нем означало, что из незажившей ранки еще сочится кровь. Оба взял с собой 100 марлевых салфеток, чтобы ежедневно защищать ранку.

Оба снова шел один и снова не достиг полюса. На следующий год – с четвертого раза – он добился своего, и, думаю, Япония вправе гордиться этим мужественным, скромным и достойнейшим человеком.

О происшествии с японским путешественником автор вспомнил лишь для того, чтобы как-то облегчить наше сегодняшнее восприятие беды Пири. У него по-прежнему были шансы. Но замечу, что разница в этих двух схожих случаях все-таки колоссальная. Одно дело – операция в лучшей японской клинике в конце XX века, другое – ампутация пальцев на судне, зажатом льдами, во времена столетней давности. Да и морфология тела у Пири и Обы различна: первый – огромный, второй – совсем маленький.

Хоббс предвосхищает наши «открытия» по поводу лыжных креплений для человека без пальцев на ногах: «Даже после заживления это увечье было серьезной помехой при ходьбе, и особенно в снегоступах, когда требуется эффективно работать пальцами».

А вот комментарий Робинсона: «…он больше никогда не сможет пройти, как раньше, дневной переход в 18–20 миль. С горечью он уже смирился с тем, что Мэтту придется прокладывать путь во время весенних переходов, в то время как он проведет большую часть маршрута в своих санях».

Весной второй помощник с «Фрама» Виктор Бауман приехал на «Виндворд», чтобы выразить сочувствие пострадавшему Пири. Он предложил перевезти американцев на своем судне на Север и высадить их в том месте, которое укажет лейтенант.

В письме жене подозрительный Пири разоблачил норвежца:

При сложившихся обстоятельствах меня позабавило такое предложение. Это был просто предлог, чтобы посмотреть, как у меня обстоят дела и что я успел сделать.

19 апреля Пири снова встал в строй. В книге он пишет:

…Моя левая нога зажила, хотя из-за длительного бездействия она и была еще слишком слабой и окостенелой, и я не мог ходить без костылей. …Я отправился в форт Конгер с отрядом из 10 человек, примерно 50 собаками и семью санями, нагруженными собачьим кормом и провиантом для складов…

28 апреля мы достигли Конгера.

Он совершил рекогносцировочную поездку в сторону Гренландии, но хорошей дороги не нашел:

Травмированный, каким я был тогда, представлявший собой просто мертвый груз на санях, я посчитал дорогу непроходимой. Если бы я был здоров и находился на своем обычном месте – впереди саней, прокладывая путь своими снегоходами, то ситуация была бы совсем иной.

Пири, пробуя все-таки найти путь, послал на разведку Хенсона, но и тот, вернувшись, сообщил, что льды крайне тяжелые. Лейтенанту пришлось отказаться от путешествия в Гренландию. Он рассуждал:

…вероятно, хорошо, что я так сделал, поскольку состояние незажившего места на моей правой ноге стало ухудшаться, и она выглядела крайне нездоровой из-за лечения в суровых условиях.

На корабль люди прибыли 29 мая, проделав обратный путь за шесть дней.

Скоро, совсем скоро Роберту Пири придется пересмотреть красивую и правильную идею о малочисленном, сильном и хорошо управляемом коллективе, который может покорить Северный полюс. В форте Конгер у лейтенанта сложилась вполне управляемая группа из трех человек, но про нее, конечно, не скажешь, что она – сильная. И в будущем никогда команда Пири не будет достаточно сильной, ибо главное место в ней всегда будет занимать он сам, а ему былую спортивную форму уже не вернуть. Он – одержим, и это плюс, но у одержимости должны быть союзники: выносливость, знания, интуиция, осмотрительность и все та же элементарная физическая сила. Присутствует же (пока присутствует) только выносливость.

Неизбежно сравнение результатов экспедиций Пири и Свердрупа, которые трудились одновременно в одном и том же труднодоступном районе Земли, где каждый вдумчивый шаг сулил географические открытия. Это сравнение – не в пользу Пири. Во-первых, лейтенант был сосредоточен на Северном полюсе, и наука для него имела второстепенное значение, во-вторых, в его отряде географическими исследованиями мог заниматься только он сам, но получалось у него это не лучшим образом, к тому же теперь он стал калекой.

Уолли Херберт, арктический исследователь XX века, объехавший на собаках северные районы Канадского Арктического архипелага, убийственно замечает: «…Пири, несмотря на все свои усилия осенью 1898 года, не составил конкуренции для людей Свердрупа, чье картирование выставило его дилетантом».

Доктор Хейс сделал свой вывод: «Видны лихорадочные усилия без видимых результатов. Всепоглощающая страсть Пири к славе разжигала его чувства… Мы тщетно пытаемся увидеть какие-либо фундаментальные достижения на протяжении всей этой экспедиции от и до».

А вот дома, в США, дела шли явно неплохо. 29 марта 1899 года состоялось первое заседание Арктического клуба Пири. В уставе новой организации была сформулирована ее главная цель: «Достижение предельной северной широты в Западном полушарии…» Однако отцы смотрели на мир шире – в задачи Клуба входило: «…собирать и коллекционировать предметы, интересные для науки или с иной точки зрения, которые могут быть доступны во время настоящей экспедиции Пири или других подобных экспедиций…»

На собрании присутствовали знакомые нам Моррис Джесуп, Герберт Бриджмен и еще несколько весьма известных и богатых персон. Штатными сотрудниками Клуба стали: Джесуп – президент, Генри Кэннон, банкир, президент Chase National Bank, – казначей, Бриджмен – секретарь.

Первым шагом Арктического клуба Пири была отправка на Север судна «Диана», на борту которого отбыл сам Бриджмен. Уже на месте, узнав, что у Пири ампутированы пальцы, он всячески убеждал лейтенанта вернуться домой для лечения. Такого же мнения придерживался врач Дедрик. На увещания Пири ответил:

Я буду готов вернуться, когда закончится мой отпуск или когда я дойду до полюса.

Пришло письмо от Джозефины, из которого Пири узнал, что 7 января она родила дочь, названную Фрэнсин. Пири пишет в ответ слова радости и любви:

Никогда ни одному мужчине не везло с женой так, как мне, никогда не было жены более любящей, нежной, очаровательной и при этом – с ясным и рассудительным умом. Твое письмо было как изысканный, мягкий, теплый весенний бриз в этой одинокой пустыне.

Когда же… я получил твой саквояж, я повел себя настолько нелепо, что достал из него различные предметы и думал про себя: «она сложила эти вещи, и ее прикосновение все еще сохраняется на них». Затем в воскресенье я принял ванну, отбросил свои меха, оделся полностью в твой подарок, положил твое письмо во внутренний карман и посвятил этот день тебе. О дорогая, если бы и вправду ты оказалась рядом, хотя бы на один день!

Пири не мог не написать Джо о своем несчастье:

Мой день испытаний, так же как и твой, пришелся на 7 января.

Но сделал это осторожно, стараясь уменьшить ее боль:

Прошедший год был свободным от досадных обстоятельств и поводов для раздражения, за исключением одного неприятного случая, о котором ты узнаешь из газет до того, как это письмо попадет к тебе в руки. Это обморожение пальцев на ногах, что дало возможность доктору немного обрезать пальцы. Теперь, когда я вернусь, я буду носить обувь на размер меньше. Это несчастье не имеет особого значения. Пальцы очень медленно излечивались, поскольку я не давал им отдыха. Сейчас с ними все в порядке, они не причиняют мне никакого беспокойства, и никто не сможет узнать об этом несчастье, если только о нем не рассказать.

Пири откликнулся на горькие слова жены о том, что жизнь проходит мимо:

Ты права, моя дорогая!.. Жизнь пролетает мимо. Эта мысль не может приходить к тебе с большей убедительностью, чем та, с которой она приходила ко мне много-много раз во время темноты и бездействия в прошлом году. Я многократно ругал себя за свою глупость – оставить такую замечательную жену и дочь (а теперь уже двух дочерей) ради этой работы. Однако есть что-то выше моего понимания, что-то помимо меня самого, что заставляет меня неудержимо делать это. Я непременно вернусь к тебе. Я верю, что достигну цели, и затем рука об руку мы будем вместе в течение многих дней и лет, до конца.

…Я не пессимистичен и не оптимистичен в отношении следующего года, но я знаю, что положение дел для предстоящей работы лучше, чем когда-либо раньше, и у меня есть твердая, глубокая убежденность, что я завершу то, ради чего приехал сюда. Я думаю, что сделаю это следующей весной. Вся моя подготовительная работа закончена, и я не оставил никаких дел на осень. Не только мы трое, но также эскимосы и собаки останутся здесь до февраля, накапливая силы и рвение для работ на севере.

Пири находит добрые слова для Дедрика, Хенсона, экипажа судна, а заканчивает письмо тем, что сравнивает собственные успехи с достижениями Свердрупа:

…Я совершил гораздо больше путешествий в прошлом году, чем Свердруп…

Я оставил его далеко позади себя по количеству дичи каждого образца…

В очередной раз Пири возвращается к трагедии отряда Грили, удивляясь, что люди погибли от голода в районе, где возможна богатая охота.

Глава 8. Первый поход к Северному полюсу. Северная точка Гренландии. 1900 год

План оставался прежним:

…в начале февраля передвинуть мой отряд на эту станцию [форт Конгер] и после возвращения солнца стартовать оттуда и осуществить попытку дойти до полюса через мыс Хекла[89]. Я могу добиться успеха, несмотря на низкую широту точки моего старта, и в любом случае, имея доскональные знания о побережье и природных условиях в северном направлении, вернусь на корабль прежде, чем вскроется лед.

От Конгера до Большого гвоздя[90] более 900 километров, реально ли пройти туда и обратно на собачьих упряжках? Да, реально. Для тренированного, здорового человека, который разгадал стихию дрейфующих льдов и который не будет перекладывать работу на своих спутников. В виде «балласта», сидя в санях, до полюса не дойти – собакам и спутникам просто не сдюжить. Слишком трудно! Невозможно! Физическая форма Пири, как мы слышали от него самого (еще до хирургической операции), отнюдь не та, что нужна для полюсного похода. Да и представления об океанских льдах у лейтенанта все еще нет. Путь Конгер – полюс – Конгер для него заказан. Ничего, к сожалению, не изменится и позже – не может измениться! – во время новых попыток.

С места зимовки в форт Конгер ушли три группы, в третьей был Пири:

…я не решил, идти ли мне от Конгера на север через мыс Хекла или следовать по маршруту вдоль северо-западного побережья Гренландии. Теперь я выбрал второе. Поздний сезон и состояние собак могли помешать совершить очень продолжительное путешествие, и, если бы я выбрал маршрут через мыс Хекла и не смог осуществить свои самые главные цели, то результатом стал бы полный провал. Зато, если я выберу гренландский маршрут и обнаружу, что на север по паковому льду идти невозможно, то у меня все же останется неизведанное побережье и возможность проделать там ценную работу.

Романтический «зов севера», который помогает человеку найти себя, уже давно не звучит в сердце Пири. Лейтенант стал заложником своих прошлых успехов и своих многочисленных неудач, заложником громогласно объявленных амбициозных задач, заложником богатых друзей и Америки, которая с надеждой наблюдает за непонятным и великим борцом с Арктикой. Пири стал рациональным рекордсменом.

Поход к полюсу начался 9 апреля 1900 года. Через месяц лейтенант достиг мыса Вашингтон, открытого 19 лет назад лейтенантом Локвудом. О счастье, севернее мыса простиралась земля! Пири пишет:

Теперь я знал, что мыс Вашингтон не является самой северной точкой Гренландии, как я боялся раньше. Для меня было бы большим разочарованием, продвинувшись так далеко, обнаружить, что кто-то опередил меня и первым увидел желанную, самую северную точку.

Следуя линии берега, через четыре дня, 13 мая 1900 года, гигант Пири зафиксировал захватывающую дух точку, которая получила имя главного мецената Морриса Джесупа[91].

С таким эксклюзивным трофеем можно было возвращаться, считая задачу сезона выполненной, но лейтенант решил ступить на лед океана, на тот пока неизвестный ему лед, по которому лежит путь к Северному полюсу. Книга Пири:

…мы двинулись к северу по паковому льду и поставили лагерь в нескольких милях от земли.

Два последующих перехода были сделаны в густом тумане, сквозь который мы шли ощупью на север по битому льду и через гигантские, похожие на волны, наносы плотного снега. Еще один марш[92] мы прошли при ясной погоде по ужасному участку, состоявшему из кусков старых льдин, гребней из тяжелого льда высотой от 25 до 50 футов[93], трещин и ям, замаскированных снегом; все это было испещрено узкими каналами открытой воды. Этот переход привел нас в 5 часов утра 16 мая к северному окончанию фрагмента многолетней льдины, окруженной водой. Осмотр с вершины льдины высотой около 50 футов показал, что мы на краю распавшегося пакового льда, с плотным водяным небом[94] не так далеко от нас.

Дневник Пири:

Сегодня я несколько раз ударился ногами о скрытые куски льда. Боль была такой сильной, что меня затошнило, а в глазах потемнело. Два особенно сильных удара по плохо защищенному носку правой ступни заставили меня думать о возможном повреждении костей.

С этой стоической записью соседствуют слова:

Высокие широты подождут до следующей весны, потому что в списке я и так, бесспорно, второй[95].

Один из биографов Пири назвал километры, пройденные отрядом по океанскому льду, исторически важными для Пири. Да, для лейтенанта, что и говорить, это было полезно. Его кругозор расширился. Однако кругозор человечества не расширился ни на йоту, ибо уже десятки, если не сотни, людей испробовали под ногами эту странную, движущуюся поверхность полярного океана.

Впрочем, нет. Пири ведь не дотянул до «живых», дрейфующих полей. Он шел по припаю. Он говорит о трещинах, о каналах с открытой водой, о заснеженных торосах высотой до 15 метров. Все это – трудные препятствия, но… на неподвижном льду, который крепко «припаян» к берегу.

Упрямый, великолепный Пири продолжил движение на восток и 20 мая достиг точки чуть южнее 83° с. ш. Отсюда он, по его словам, разглядел пик, нанесенный им на карту в 1895 году под названием гора Вистар. Через 8 лет после «открытия» несуществующего канала Пири лейтенант «положил в карман» красивую победу: доказательство того, что Гренландия – остров.

В гурии, сложенном из камней, исследователь оставил записку, в которой упомянул Арктический клуб Пири, назвав поименно его членов. Каких-либо добрых слов о Грили и Локвуде, предшественниках и соотечественниках, сказано не было.

10 июня 1900 года открыватель островного положения Гренландии вернулся в Конгер. Книга Робинсона: «Мэтт тихим шагом осторожно подошел к закутанной в меха фигуре, сидящей в санях. Он наклонился, подхватил Пири под руку и постарался помочь ему встать на ноги…

Стряхнув руку Мэтта, Пири с трудом поднялся. Он ощутимо качался из стороны в сторону, хотя расправил плечи и гордо поднял голову.

“Ты не доживешь до того дня, когда со мной можно будет обращаться как с беспомощным калекой”, – сказал он высокомерно и, шатаясь, как пьяный, направился к дому. Когда он добрался до дверного проема, его высокая фигура покачнулась, и он споткнулся. Мэтт схватил его руку, чтобы поддержать, в то время как он старался восстановить равновесие».

Следующие 10 месяцев Пири провел в форте Конгер. Зимой членов отряда поразила цинга: симптомы болезни наблюдались у Пири, скверно чувствовал себя Хенсон. Роберт Брайс, рассказывая об этих черных месяцах Пири, отмечает роль доктора Дедрика, который, оставаясь самым сильным в отряде, проявил себя хорошим врачом и мужественным охотником.

Дома, в Америке, в этом году произошли печальные события. Про них Пири известили в письмах, но прочел он горестные страницы лишь следующим летом.

Весть от Джо: «Наша дорогая малышка, которую ты так и не увидел, ушла от меня 7 августа 1899 года в возрасте семи месяцев. Она болела всего несколько дней, но болезнь крепко вцепилась в ее маленькую головку, и мы не могли ничего сделать… Я уже никогда не буду чувствовать себя как прежде, потому что часть меня ушла в маленькую могилку».

Мэттью Хенсон

В ноябре 1900 года умерла мать Пири. Об этом рассказала кузина: «В одно из ее “просветлений” [незадолго до смерти] я спросила ее, знает ли она, что сильно больна, на что она ответила “Нет”. Я рассказала ей о болезни и сказала, чтобы она постаралась поправиться ради нас, но она ответила, что выздоравливать не хочет. Я спросила ее, разве она предпочитает умереть, и в ответ услышала “Да”… Уверена, что за несколько недель до своего ухода она почувствовала, что тебя уже нет, и думаю, что в это время жизнь перестала ее интересовать…»

И в том же 1900 году, в августе, в 250 милях к югу от жилья Пири разыгралась жестокая драма, будто поставленная неким недобрым мастером.

Алекасина[96]

Преданная Джозефина, узнав от Бриджмена о состоянии Пири, взяла с собой Мэри и направилась на «Виндворде» на Север с твердым намерением увезти мужа из этого страшного мира.

Лейтенант не подозревал, что Джо находится так близко. Между тем на борт «Виндворда» поднялась юная инуитская женщина, гордящаяся тем, что она жена Пири, и тем, что в руках она держит его сына, которому всего несколько месяцев.

В Гренландии во время зимовки миссис Пири со страхом и негодованием насмотрелась на многое. В жаркой комнате местные женщины «снимали всю свою одежду, за исключением ожерелий… с таким беспечным видом, как будто в комнате больше никого, кроме них, не было». Инуит, приехавший в новое селение без жены, получал в свое распоряжение жену хозяина иглу, в котором остановился. Если он привозил с собой собственную женщину, то, как «с очевидным отвращением Джо пометила в дневнике, “они [гость и хозяин] менялись на время визита”». Джозефина называла инуитов «самыми странными и грязными личностями» и с дрожью вспоминала, как Иква, первый гость в Доме Красной Скалы, обнял ее за талию и Куку пришлось объяснять, что у белых людей другие обычаи.

И вот ужас!.. В то время, когда Бог забрал ее младшую дочь, Роберт, опора, несравненный, безгранично любимый муж, спал с инуитской женщиной. Новая боль обрушилась на многострадальную миссис Пири, и она написала мужу письмо на 26 страницах: «Сегодня меня одолевают такие чувства, как будто мне не стоит видеть тебя в этом году, а лучше изложить на бумаге все, о чем я надеялась поговорить с тобой… Ты будешь удивлен и, вероятно, даже раздосадован, когда узнаешь, что я прибыла на корабль… но, поверь, если бы я знала, как у тебя обстоят здесь дела, то не стала бы приезжать».

Брайс (в книге) и Харпер (в газетной статье) сокрушаются, что это письмо Джо находится в частной коллекции. Первый дает лишь короткий абзац из него (см. конец главы), второй пересказывает содержание письма и приводит из него несколько отрывков:

«…не вдаваясь в подробности того, что она узнала о его личной жизни, она посвятила следующие две страницы деловым и финансовым вопросам.

На странице 5, наконец, она пишет о том, что разбило ее сердце:

“Я позаботилась об Алакасингве[97] и твоем сыне и позволила им быть в каюте вместе с Мэри. Это большая уступка с моей стороны… Меня как будто пронзили ножом, когда я услышала, как она рассказывала Мэри все о тебе… Только подумать, что она была в твоих руках, что ты ее ласкал, она слышала твои страстные признания, я просто могу умереть при мысли… Мой муж, думал ли ты когда-нибудь о том, чем были для меня эти годы, с тех пор как я попрощалась с тобой? В течение этих лет ожидания я утешала себя… мыслью о том, что это было так же тяжело и для тебя и я должна быть храброй ради тебя… Когда я приехала в Эта, то узнала, что ты даже не думал обо мне и существо, едва похожее на человека, имело власть над тобой и заставило тебя забыть все и думать только о нем. Моя любовь, почему я жива?”

Затем Джозефина резко обрывает себя словами: “Ну хватит, я не собираюсь давать волю своим чувствам”. Она возвращается к обсуждению новостей с юга, которые могли бы заинтересовать его. И затем: “Ты, кто причинил мне больше боли, больше радости, больше огорчений и больше счастья, чем кто-либо другой в жизни. Я не могу оставить тебя. Не могу”.

Джозефина написала, что она сделает все, что в ее силах, чтобы продвинуть дело Пири, как только вернется на юг, но добавила: “У меня очень сильное чувство, что я никогда больше не увижу тебя. У меня были подобные ощущения все время, но я никогда не чувствовала это так отчетливо, как хороня своего ребенка и вот сейчас”.

31 августа Алекасина серьезно заболела. Джозефина провела день, ухаживая за своей соперницей, в то время как Мэри играла со своим сводным братом-инуитом. На следующий день, когда состояние Алекасины ухудшилось, Джозефина написала: “Я очень боюсь, что ты потеряешь свою «Алли»[98]. Сегодня утром она являла собой печальное зрелище”. Все же Джозефина продолжала заботиться о ней и лечить, заметив: “Смею тебя заверить, я бы не стала этого делать, будь на ее месте кто-то другой, но я чувствовала, что делаю это для тебя”.

2 сентября Алекасину переместили в лагерь инуитов на берегу. Джозефина слышала, что у племени был обычай убивать младенцев в случае смерти их матери, и, беспокоясь о безопасности маленького Анаукака[99], она попросила… обеспечить его безопасность. Она приписала: “Я надеюсь – ради тебя, что эта женщина поправится”.

И здесь, на странице 26, письмо резко обрывается без подписи».

Уимс роняет фразу: «Женщина наивно хвасталась своими отношениями с Пириарксуа[100], не понимая громадных различий в моральных нормах». О да! Моральные нормы двух дам были совершенно различны, однако 17-летнюю Алекасину нам упрекнуть не в чем. И если уж говорить о моральных нормах, то, конечно, не женщин, а мужчин, и не мужчин вообще, а нашего героя – Роберта Пири.

Уимс приводит меморандум Пири, написанный им самому себе в октябре 1885 года. Роберту 29, до женитьбы 3 года, до Северо-Гренландской экспедиции 6 лет. Уимс гордится: два других биографа Пири – Грин и Хоббс – не знали о документе или не упомянули о нем.

Главная мысль документа: путь к славе лежит через Северный полюс. Пири с энтузиазмом создает систему аксиом, которая обеспечит ему достижение цели. Одна из них касается женщин:

Присутствие женщин – абсолютная необходимость для того, чтобы удовлетворить мужчин; кроме того, они – во многих отношениях настолько же способные, как и мужчины, и почти, если не полностью, равны им по силе и выносливости…

Вся история попыток колонизации в условиях лишений и необыкновенных, не изведанных ранее опасностей показывает, что хотя в результате может быть неудача и при наличии женщин, но без них она случится непременно. Нужно слишком много требовать от мужской природы, чтобы ожидать от нее, что она реализуется в арктическом климате, выдерживая постоянные трудности, без хотя бы одной успокаивающей детали. Женское присутствие влечет за собой не просто бо́льшую удовлетворенность. Оно, обеспечивая душевное и физическое здоровье, способно удерживать истинно мужские качества на высшем уровне, что необходимо.

По поводу инуитской жены Пири Алекасины известно многое. Именно ее фотография была опубликована на странице 500 в книге Пири Northward over the ‘Great Ice’, издание 1898 года. Подпись под фотографией: «Мать тюленей (эскимосская легенда)». Миссис Пири при встрече, конечно, узнала Алекасину.

Херберт пишет: «Люди, которые были с Пири на Севере и, безусловно, все эскимосы хорошо знали и принимали тот факт, что Пири был очарован Алекасиной с тех пор, как впервые увидел во время своей первой зимы в Энниверсари-лодж, когда ей было около 10 лет. Описание их первой встречи сохранилось в черновых заметках, написанных характерной рукой Пири:

Когда я пришел, чтобы сделать этнологические фотографии семьи, то девочка, только начавшая развиваться в женщину, выказала крайнее нежелание фотографироваться, и только прямой приказ ее отца позволил мне достичь желаемого результата…

Он описал ее как “первую красавицу племени” в 1896 году, когда ей было только 13 лет, и было известно, что в 1898 году он проводил с ней время так же, как и ее муж Пиугаток[101]. Более того, она родила двух сыновей от Пири: первым в мае 1900 года появился Анаукак, а в мае – июне 1906 года родился Кале[102]».

Харпер рассказывает, что «Пири… одалживая ее [Алекасину] у… Пиугатока, вознаграждал его гораздо щедрее, чем других охотников, под видом платы за его услуги как охотника и погонщика». Также «было известно, что он [Пири] был чрезвычайно ревнив, когда кто-то из других мужчин проявлял к ней интерес».

Мать тюленей (эскимосская легенда). Подпись из книги Р. Пири

Пири, делая предложение Джо, венчаясь с ней, не сообщил возлюбленной, что с неизбежностью (в соответствии с меморандумом) на его пути к Северному полюсу у него появятся одна или несколько полярных жен. Не известил он об этом и свою почитаемую и любимую маму, с которой так откровенно всем делился. Не знал, конечно, и Моррис Джесуп, стоящий, как помнит читатель, на страже христианской морали и общественной нравственности. Херберт по этому поводу замечает: «Но определенно Пири не мог позволить, чтобы его благочестивый бескомпромиссный друг и наставник Моррис Джесуп узнал о таких вещах, и, что примечательно, он никогда этого и не узнал»[103].

Фредерик Кук обрушивает на Пири свой праведный гнев. Широко известна его телеграмма президенту США Тафту, в которой покоритель Северного полюса весьма эмоционально протестует против того, что Пири уходит в отставку в чине контр-адмирала с выплатой высокой пенсии: «Подписывая законопроект о Пири, Вы оказываете почести человеку, чьи руки испачканы грехами. Он забрал деньги у наших невинных школьников[104], и я полагаю, что часть этих средств была использована для того, чтобы комфортабельно устроить жизнь своих арктических любовниц…

Сейчас на мрачном Севере есть по крайней мере два ребенка, которые нуждаются в хлебе, молоке и отце. Это – растущие свидетельства порочного характера Пири. И Вы поддерживаете это?

В этом законопроекте Вы оказываете почести тому, кто в поисках средств для законных исследований ходил с протянутой шляпой за легкими деньгами в течение 20 лет. На мой взгляд, большая часть этих денег была потрачена на продвижение прибыльной торговли мехами и бивнями, в то время как реальная попытка дойти до полюса откладывалась, по-видимому, с целью коммерческой выгоды. Таким образом, поглощенный пропагандой лицемерия, он опустился до аморальности и бесчестия…

Если Вы можете закрыть на все это глаза, то подписывайте законопроект о Пири».

Эскимосские рисунки (вверху).

Рисунок 14-летней эскимосской девочки. Работала около часа. Подписи из книги Р. Пири

В последующие годы семья Пири по поводу его двоеженства хранила молчание, друзья же полярника предпочитали считать обвинения в этом злонамеренной клеветой. Например, в книге «Гонка к Северному полюсу» (1960) Уимс пишет: «Что касается слухов относительно эскимосской жены Пири, то их пустил Кук. В своих лекциях доктор объявил также, что Пири оставил двух детей-эскимосов страдать на холодном севере, и в своей книге опубликовал фотографию эскимосской женщины и ребенка, подписав ее: “Полярная трагедия – брошенный ребенок Султана Севера и его мама”[105]. Эту выдумку должны были подхватить многие другие».

Читая знатока гренландской жизни Малори, кстати, современника Уимса, легко разобраться, кто выдумывает – доктор Кук или биограф Пири: «По датским гражданским законам его официальное имя – Пири, он очень похож на своего отца. “Я никогда не получал никакой весточки от моего знаменитого отца, – сказал он. – Также я никогда не получал никаких денег. Все, что я имею от него, – это его фотография, которую я сам вырезал из журнала. И все же я помню его очень хорошо. Мы жили на его большом корабле вместе с моей мамой, и он хорошо относился к нам”.

Однако, как справедливо заметил Роулинс: «…честность оказалась не только самой достойной линией поведения, но и самой мудрой». И вот уже в новой биографии Пири Уимс, во-первых, цитирует меморандум Пири, а во-вторых, пересказывает трагическое знакомство Джозефины с Алекасиной на борту “Виндворда”».

Журнал National Geographic – главный современный защитник Пири – выбирает ту же «самую достойную линию поведения» и в 1988 году публикует статью Эдварда Пири Стаффорда (сына Мэри Пири Стаффорд) «Семья Пири».

«В возрасте 69 лет я… обнаружил, что моя семья в два раза больше, чем я предполагал.

…Пришло время установить личный контакт между двумя ветвями семьи Пири».

И Эдвард отправляется в Гренландию.

«Меня встречала делегация эскимосских Пири, – продолжает он, – возглавляемая Кали, его дочерью Паулиной и его внуком Робертом. Неожиданное теплое родственное чувство охватило меня, когда я стал пожимать их руки и смотреть им в глаза…

Мне было грустно узнать, что Анаукак, первый эскимосский сын Пири… умер в 27 лет от болезни, описанной как “дырка в желудке”, – вероятно, за неимением более полного клинического описания, от перфорации язвы.

Кали, второй сын, намеревался дать своей дочери имя Мэри в честь моей матери, но во время ее рождения он был на охоте, и ее назвали Паулиной. Вернувшись, он исправил положение и назвал дочь Паулиной Мэри Пири…

Мне сказали, что брат Паулины, Питер Пири, пошел по стопам прародителя и стал здесь величайшим охотником и погонщиком собак, он единственный человек, кто дважды путешествовал до полюса на собачьей упряжке – с итальянской экспедицией в 1971 году и с японской в 1978 году…»

Безмерно гордясь своим дедом, Стаффорд чуть-чуть романтизирует историю: «Среди мучительного одиночества в ледяной темноте бесконечной зимы у моего деда появилось два сына с интервалом в 6 лет. Матерью обоих была молодая эскимосская женщина, чье имя – Алекасина – он как-то назвал “мелодичным” и чье лицо, по описанию Джозефины… как бы “освещалось двумя рядами зубов безупречной ровности и белизны” и было “безукоризненно красивым”».

Но он высказывает искреннее сочувствие своим бабушке и маме: «К тому времени, когда я достиг совершеннолетия, о существовании по крайней мере одного из этих сыновей было известно в семье. Но, по понятным причинам, этой темы избегали. Упоминания об этом вызывали явную боль у моей горячо любимой бабушки, и, пожалуй, еще большее огорчение они приносили моей матери».

Вернемся к письму Джозефины мужу от 28 августа 1900 года: «Ты подарил мне три года самого изысканного счастья, которое только может иметь человек. После этого счастье было поровну разделено с болью, а сейчас все – сплошная боль, за исключением памяти о том, что было».

«Виндворд» должен был уйти, и Джозефина Пири передала письмо для мужа. Но выход из гавани, где стояло судно, перегородил айсберг, и все остались в Гренландии на зиму.

Долгие холодные месяцы супруги провели на расстоянии менее 500–километров друг от друга. Она – на корабле со своим горем и со своей дочкой, он – в форте Конгер.

Глава 9. Второй поход к Северному полюсу. 1901 год

4 апреля, за день до выхода, Пири написал письмо маме, не зная, что ее нет в живых:

…Не проходит и часа, не говоря уже о дне, чтобы я не скучал по тебе, Джо и моим детям. Я был очень глупым. Я понимаю это сейчас, когда уже слишком поздно. Я был очень и очень эгоистичным, и все же я знаю, что ты простила меня, ведь так часто ты была со мной и отводила от меня беду.

Во время моего похода прошлой весной творились вещи, в которых, я знаю, принимала участие ты, и все же они кажутся мне настолько странными, что если бы мне о них рассказал кто-то другой, то я бы счел их невероятными.

Например, в трех случаях медведи проходили рядом со складами продовольствия, которые я заложил на обратный путь. Эти хранилища были очень важными для нашего возвращения, если не сказать жизненно важными. И медведи их не тронули! В другой раз медведь прошел прямо через тайник и все же не прикоснулся к нему. Однажды открытая вода, преграждавшая мне путь, замерзла, позволив мне пройти, а через 12 часов лед снова растаял.

Я часто вижу тебя в самых живых снах и знаю, что ты оберегаешь меня.

Меня не одолевают, мама, ни болезни, ни тревога, ни уныние. Но я стал старше и многое вижу более ясно.

Благослови и храни тебя Бог до моего возвращения…

А вот запись того же дня, адресованная Джо:

Огромную часть наших жизней мы провели вдали друг от друга – и ради чего. Только ради небольшой славы. Я бы обменял все это только на один день с тобой…

Уже через семь дней поход бесславно завершился – путешественники не достигли даже берега океана. Отчет Пири:

По прибытии в залив Линкольна мне стало очевидно, что такое состояние людей и собак может свести на нет возможность достижения Северного полюса, и я скрепя сердце повернул назад.

Робинсон нарисовал безрадостную вылазку по-другому: «Мэтт пробивал путь через глубокий мягкий снег, а Пири шел за ним странной, но стремительной, шаркающей походкой… Пири замедлил шаг и, наконец, силы покинули его.

“Бесполезно, Мэтт, – сказал он мрачно. – Это мои ноги. Если мы облегчим сани… чтобы я мог ехать в них, то у нас мгновенно кончатся запасы пищи”».

Перед нами словно три разных портрета Пири. Фон один и тот же: беспредельные ледяные пространства, низкое солнце, завихрения белесой поземки, собаки, сани, люди, закутанные в меха. Могучая фигура Пири на переднем плане.

1892 год. В руках Пири вымпел, сшитый миссис Пири. Лейтенант полон энергии, неутомим, одухотворен, ему 36. Он широко и твердо шагает впереди своих молодых коллег: Кука, Джибсона, Аструпа.

1895 год. В глазах изможденного Пири сумасшедшая храбрость и отчаяние сильного человека, теряющего веру в себя. Он надеется, по словам Ли, «покончить со всем, упав в одну из трещин».

1901 год. Полярному герою 45. После ампутации пальцев на ногах он не прошел необходимую реабилитацию. Он шагает «странной, но стремительной, шаркающей походкой», быстро устает и обречен ехать в нартах. Кажется, что звезда Пири угасает. Из пяти лет, отведенных на взятие полюса, потрачены четыре, и очевидно, что ни сил, ни времени на главный поход нет. Лейтенант по-прежнему не знает, как идти к Большому гвоздю. Нансен знал, Пири – не знает. Он не может рассчитать скорость движения своего отряда по дрейфующему льду и, следовательно, не представляет себе, сколько нужно снаряжения, продуктов питания, саней и собак.

На следующий день после возвращения в форт Конгер отношения Пири и Дедрика были бесповоротно разорваны. Роберт Брайс, исследуя документы Пири и дневник Дедрика, проливает свет на причины конфликта.

Первоначально ничто не предвещало раздора. В письме жене от 27 августа 1899 года Пири говорит о Дедрике более чем дружелюбно:

Доктор – преданный, трудолюбивый человек, некоторыми чертами характера похожий на Вергоева: никогда не признается в том, что замерз, или голоден, или устал, и с тем же упрямым упорством завершит то дело, которое начал. У него есть большой недостаток – он медлительнее, чем божий гнев (гораздо медлительнее); ему не хватает естественных мастеровых способностей, чтобы забить гвоздь. Впрочем, он учится этому.

А вот отзыв о докторе, так сказать, извне, из книги Свердрупа: «Доктор Дедрик… выглядел лет на 35. Он был хорошо сложен, среднего роста, одет как эскимос: брюки из медвежьего меха и анорак из оленьей шкуры, он много не говорил, но был очень любезен… Во время охоты он совершил удивительный, достойный восхищения поступок. В долине… они набрели на стадо мускусных быков. После нескольких выстрелов по стаду некоторые животные остались на ногах. Тогда доктор схватил свой нож и бросился в атаку…»

Накануне отъезда на Север лейтенант сообщил в Арктический клуб Пири:

Его работа, профессиональная, в качестве охотника и в других областях, была очень ценной.

Если бы экспедиция заканчивалась сегодня, то я без всяких сомнений заплатил бы ему премию, указанную в нашем с ним контракте, заключенном в августе 1898 года.

Тогда же на бумагу легли слова, адресованные самому доктору:

Я полностью доверяю вашему опыту и благоразумию.

В случае если Пири не вернется, Дедрик назначался руководителем лагеря. Брайс, правда, обращает внимание на то, что в записях Пири этих дней сквозит мотив прощания с жизнью. Поэтому, возможно, сказанное о Дедрике и Дедрику – лишь красивые слова, написанные для потомков.

Причиной разлада, по-видимому, стал откровенный протест Дедрика против доклада Пири боссам, написанного после возвращения в Конгер, который должны были взять с собой китобои, уходящие на юг: «“Все хорошо”. Дедрик поправил: “Все хорошо у тех, кто не болен”. Доктор Дедрик хотел сам отправиться на север; Пири не разрешил, и Дедрик отказался от должности».

Роберт Брайс: «Пири тщательно скопировал пространное заявление Дедрика об отставке от 13 апреля 1901 года. Отрывок, говорящий о желании Пири монополизировать результаты экспедиционной работы, выглядит особенно разоблачающим:

“…Судя по Вашей позиции, самовозвеличивание должно сопровождать все Ваши дела…

Никогда я не буду иметь ничего общего на официальном уровне с такой экспедицией… Даже Ваше вероятное старание лишить меня [премии] не помешает мне защищать свое достоинство и клеймить Вашу экспедицию.

Вполне достаточно и того, что все члены отряда этой весной страдали от ранней стадии цинги (Хенсон – бесспорно) из-за Вашего плохого руководства, Вашей любви к удовольствиям и частным покоям… Ваше эго пронизывает даже процесс охоты…”

Пири был не только возмущен этим подрывом своего авторитета, но и, возможно, испугался, что Дедрик раскроет секреты его лагеря и попытается погубить его репутацию. И Пири резко обрушился на Дедрика, написав длинную докладную записку, где подробно изложил все недостатки доктора, включая

серьезную склонность к мании величия,

беспокойство по поводу малейшего физического недомогания у самого себя и у других,

не соответствующую профессиональной этике болтливость,

крайне преувеличенное представление о своей собственной значимости».

30 апреля Пири встретил отряд охотников, передавших ему почту, включая письмо Джозефины, написанное на борту «Виндворда» в августе прошлого года. Мир рушился: умерла дочь, сам он так виноват перед Джо. Впрочем, мы не знаем, чувствовал ли Пири себя виноватым. Его связь с Алекасиной в ближайшие годы не прервется. Письмо, которое Пири держал в руках, жена написала в прошлом году – корабль, конечно, давно ушел. «Нет, – сказали ему охотники. – Судно зажато льдами и стоит на мысе». «Он [Пири] медлил и несколько дней пребывал в нерешительности… прежде чем пойти на корабль».

Между тем в Нью-Йорке царил переполох: от Пири не было известий, и миссис Пири с дочерью на «Виндворде» тоже не вернулись. Весной 1901 года Бриджмен возглавил спасательную экспедицию и пригласил на роль своего заместителя Фредерика Кука, ценя его как врача, опытного полярного путешественника и, кроме того, считая другом Пири. Но Кук был полон сомнений. На севере среди льдов уже стояло судно с миссис Пири и ее дочуркой на борту. Кук не считал, что Пири или его семье угрожает опасность. Незваную помощь лейтенант мог воспринять болезненно, и кто знает, не станет ли для него дополнительным испытанием именно появление доктора Кука, о ком только вчера Пири говорил «мой врач» и кто теперь, будучи абсолютно независим, пребывал в высоком статусе единственного американца, зимовавшего и в Арктике, и в Антарктике[106].

В конце концов профессиональный долг перевесил, и доктор Кук согласился помочь Бриджмену, но отказался от гонорара. Он взял в поход собственное полярное снаряжение и сам оплатил свои экспедиционные расходы. Бриджмен заверил Кука, что «результат вашей индивидуальной работы будет принадлежать вам».

Спасательный отряд Бриджмена – Кука на судне «Эрик» достиг поселка Эта, где стоял «Виндворд». Семья Пири встретила гостей со сдержанной вежливостью. Лейтенанту нечем было гордиться, и он плохо себя чувствовал. Только благодаря настойчивым просьбам миссис Пири и Бриджмена он разрешил доктору осмотреть себя.

В неопубликованной книге Кука приведены результаты осмотра: «Рост Пири 6 футов 4 дюйма… вес – нормальный, развитие мускулатуры неравномерное. Мышцы рук и грудной клетки в хорошем состоянии, но ноги слабы. Ступни изувечены старыми язвами, результатом многократного обморожения. Восемь пальцев ног ампутированы, вместо них болезненные обрубки, не желающие заживать. На лице отсутствовало нормальное выражение, взгляд отрешенный, нездоровый вишнево-коричневый цвет лица. Кожа на теле бледная, грубая, висела мешковатыми складками. Цвет кожи был ужасным, не коричневая, как на лице, а серо-зеленая с желтоватым оттенком. Весь внешний облик соответствовал человеку, страдающему болезнью.

При повторном исследовании в моче обнаружилось немного сахара и белок, но не в таком большом количестве, чтобы подозревать сахарный диабет или воспаление почек. Пульс нерегулярный и поднимался слишком быстро даже при легких физических нагрузках. Патологического изменения клапанов не наблюдалось. Артерии были плотными, свидетельствующими о прогрессирующей органической дегенерации в ближайшем будущем. На обеих ногах наблюдалось серьезное варикозное расширение вен и характерное вздутие малых вен на других частях тела. Физическое расстройство, на которое указывало общее состояние организма, можно было объяснить только ярко выраженной и сильной анемией.

Все чувства Пири притупились. У кожи отсутствовала быстрая реакция, характерная для здорового человека. Глаза тусклые. Были жалобы на прогрессирующую куриную слепоту. Также наблюдалось постоянное воспаление не только глазного яблока, но и окружающих мягких тканей. Зубы были в плохом состоянии, с кариесом и пародонтитом. В деснах присутствовали симптомы, предвещающие цингу. Слизистые оболочки носа и горла были слегка подвержены атрофии. Желудочно-кишечный тракт неизменно отказывался функционировать нормально».

Далее Кук пишет: «…когда Пири предстал передо мной, чтобы пройти медицинский осмотр, все признаки вреда, нанесенного ему долговременным использованием консервированной пищи, были хорошо заметны. Я сказал ему об этом так убедительно, как только мог: “Сырое мясо стоит между вами и вашей будущей работой. Сырое мясо между вами и смертью. Неужели вы ничему не научились за 10 лет? Ваше нынешнее состояние напрямую связано с долгим потреблением консервов из банок. Вы можете понять это?”»

Доктор Кук рекомендовал Пири вернуться в Соединенные Штаты и основательно подлечиться. Джо поддерживала медицинские доводы, но Пири был непреклонен: он останется здесь, пока не закончится его отпуск. Столь же категорически он потребовал, чтобы доктор Дедрик вернулся в Америку.

В письменной форме он приказал Дедрику сдать дневники, списки добытых животных, медицинское имущество. После этого Пири обещал:

…я дам поручение Клубу выплатить Вам премию в размере 50 долларов в месяц, что оговорено в нашем контракте, за добросовестную работу.

«Эрик». Фото Фредерика Кука

Хирург, который жил на берегу в каменной хижине, уезжать отказался. В письме Пири он мотивировал свою позицию: «Я никогда добровольно не лишу Вас возможности получить от меня медицинскую или какую-либо иную помощь, пока вы находитесь в Арктике. Если мне нельзя остаться в вашей команде, то можете рассчитывать, что я буду на берегу в ближайшей возможной точке от Вас, где я смогу самостоятельно поддерживать свое существование. Выплата моего жалования, конечно, прекращается с этого дня. Пожалуйста, напишите распоряжение в Арктический клуб Пири, чтобы мне была выдана вся моя законная зарплата в размере 1800 долларов в год. Я буду воздерживаться от того, чтобы делать какие-либо частные или публичные комментарии относительно той цепи событий, которая привела к разрыву наших отношений, пока мы не вернемся в США, где я выступлю с оправданием своей линии поведения ради моей семьи и моей чести, если сочту это необходимым».

По просьбе Пири Кук и пассажир «Эрика» Кларенс Викофф[107] сошли на берег, чтобы уговорить Дедрика возвратиться в Америку. Он решительно возражал. Переговоры были продолжены на корабле с Бриджменом, пригрозившим доктору, что ему «не дадут ни унции еды с этого корабля». Позже Дедрик добавил: «…Также было сказано, что премия в размере 1800 долларов, которая была мне обещана, аннулируется».

Бриджмен в специальном меморандуме зафиксировал ход событий: «Он [Дедрик] решительно утверждал, отвечая на мои расспросы, что он… не предпримет никаких действий, которые могли бы ослабить влияние Пири среди местных жителей, и он не будет предпринимать попыток посетить мыс Сабин или штаб мистера Пири, если только тот сам не пошлет за ним…

Встреча завершилась в штурманской рубке в присутствии доктора Кука и мистера Викоффа; первый настойчиво убеждал доктора Дедрика, что еще одна зима в Арктике может иметь для него серьезные последствия, особенно для его психического состояния. Доктор Дедрик посмеялся над этим и заявил, что он не только полностью знает все о собственном состоянии, но и способен хорошо позаботиться о себе во всех отношениях. На этом наши попытки и весь разговор закончились».

Смелый доктор покинул корабль с новой винтовкой, патронами, меховой одеждой, продуктами и семью кусками хозяйственного мыла из личных запасов доктора Кука и Кларенса Викоффа. Фредерик Кук высказывает мнение, что Дедрик «остался в Эта… ради поддержания своей репутации врача».

Брайс продолжает психологические исследования: «В течение зимы 1901 года Пири начал писать докладную записку в третьем лице, угрожая судебным процессом:

Мы также берем на себя смелость сказать, что уполномочены нашим клиентом командиром Пири известить Вас, что он обратился с вопросом о Вашей недавней публикации, касающейся медицинских тайн, которые Вы узнали в ходе работы в качестве врача в экспедиции, к авторитетным специалистам в области медицины и юриспруденции и, действуя на основании их рекомендаций, выдвинул официальные обвинения против Вас как врача и человека.

Вероятно, это то, чего Пири боялся больше всего: Дедрик раскроет ухудшение состояние его здоровья, последнее же никоим образом не совместимо с гигантскими физическими нагрузками, которые надо вынести, чтобы достичь Северного полюса.

В своем дневнике Дедрик раскрыл тайну, мучившую его. Положение доктора можно резюмировать в эпиграфе, который он нацарапал в дневнике в 1900 году: “La glorie des méchants ne dure pas, mais la paix intérieure des bons est permanente” (“Триумф злодеев не длится долго, но спокойствие духа доброго человека – постоянно”). Дедрика мучила совесть. В ужасном одиночестве форта Конгер он, как и Пири, искал утешения у местной женщины, но, очевидно, в отличие от Пири, раскаивался в своей неверности. Возможно, решение остаться на Севере было его средством искупить вину за то, что он считал своими грехами… После расставания с Пири он сказал, что почувствовал, как “лучшая сторона его души” возродилась вновь, и надеялся на то, что его пребывание на Севере каким-то образом компенсирует его моральные прегрешения».

Но вернемся к Пири. «Виндворд» с миссис Пири и Мэри отправился домой, а «Эрик» пересек пролив Смита и высадил командира, Хенсона и эскимосов на мыс Сабин, выбранный Пири местом зимовки.

Дневник Пири:

8 сентября… Мысли об уходе матери не покидают меня. И днем, и ночью, и утром, и вечером перед моими глазами предстают воспоминания о тех сценах, о том времени и о тех местах, которые связаны с ней. Вслед за ними приходит мысль о том, что это уже никогда не повторится…

Доктор Томас Дедрик

5 октября. Прошлой ночью мне приснился странный сон о том, как «Виндворд» льдами выбросило на скалы. Корабль разломился на две части и сразу же затонул. При этом Джо и Мэри остались в каюте, а я стоял на льду.

29 октября. Едва ли могу себе представить, что существует мир… отличный от этого «карцера». Ах, Джо и Мэри, было ли преступной глупостью с моей стороны остаться? Неужели в самом деле я не увижу вас больше?

Между тем среди инуитов началась эпидемия. Люди умирали, причиняя лейтенанту физиологический дискомфорт. Несчастный Пири призывает себя быть твердым и живет воспоминаниями:

29 октября. Очень тяжелая ночь. Сауне сильно бредила, практически постоянно бормотала, кричала, дралась и пачкала свое ложе. Почти самая плохая ночь, что я пережил. Из-за того, что меня всю ночь тошнило, утром я чувствовал себя немного ослабленным…

5 ноября. Состояние Мэтта и Ангмалоктока постоянно улучшается. Пообла и Сауне слабее, но стойко сопротивляются.

Теперь я должен вести записи каждый день, мне следует быть решительным, невзирая на обстановку; но я не могу настроить себя на работу, когда верные люди, которые работали, жили и путешествовали со мной в течение трех лет, умирают вокруг меня, цепляются за меня руками, следят за мною взглядом, молча умоляют меня уберечь их от пугающего странствия к Богу.

Прогуливался по местам, где мы с Джо и Мэри были такими счастливыми. Сейчас это кажется настолько далеким…

Корабль прибудет сюда через девять месяцев.

6 ноября. Прошел год со дня смерти матери. Как будет все отличаться, когда я вернусь. Всю прошедшую неделю я вспоминал места моей молодости… Эх, мама, мама.

17 ноября. …Кардасу снова бредил после полудня…

Только эти злоключения или моя собственная болезнь смогут удержать меня от первоначальных планов. Если так случится, это встанет в ряд с другими происшествиями за последние несколько лет. Время покажет.

19 ноября. …Снова я соорудил должную могилу, притащил туда тело и совершил обряд погребения вместе с женой Ангмалоктока. Это лишило меня аппетита на весь день.

Снова туземцы фактически бесполезны на четыре дня[108].

Каждая из этих смертей наполняет меня грустной мыслью, что мама ушла, когда меня не было рядом. Если бы я был там, я смог бы обнять ее перед смертью.

Я не могу осознать, что ее действительно больше нет.

30 ноября. Сегодня последний день самой тоскливой осени. Как было бы приятно провести год с Джо и Мэри, путешествуя по всем столицам мира. Мечты, лишь мечты.

Еще в октябре через инуитов Пири передал Дедрику письмо:

Если у меня будут основания подозревать, что Вы каким-либо образом, напрямую или косвенно, попытаетесь противодействовать интересам экспедиции или посягнуть на любые из моих запасов, я буду считать себя вправе принять эффективные меры по предотвращению этого.

В ответ совестливый и благородный Дедрик предлагал свою медицинскую помощь. Он сообщил, что готов жить не в доме лейтенанта, а поблизости, но Пири не хотел видеть и слышать Дедрика.

5 марта Пири написал Джо:

Этот нахал притащился с другой стороны, как только лед стал прочнее (6 января), желая выполнять любую работу для экспедиции. Я объяснил ему очень доходчиво, что вопрос закрыт, и как только он собрал свои вещи, я прогнал его ко всем чертям. Он писал снова, но я не обращал внимания на его письма. Он не создавал никаких неприятностей и не был способен каким-либо образом навредить.

Волею судеб ровно через 8 лет у могил инуитов на мысе Сабин склонил голову Фредерик Кук. Он пишет: «С чувством скорби открыл я одну из самых мрачных страниц арктической истории. Когда в 1901 году пароход “Эрик” повернул обратно, много эскимосов осталось с Пири на мысе Сабин. Вскоре все они заболели… Там не было ни медикаментов, ни врача. Доктор Т. Дедрик, который преданно служил мистеру Пири, был уволен… Однако Дедрик отказался возвращаться домой, чтобы не оставить экспедицию без медицинской помощи. Он остался в Эта, проживая с эскимосами в подземном жилище, пожертвовав домашним комфортом и личными интересами… Когда наступила зима, доктор Дедрик получил известие об эпидемии и о том, что эскимосам нужна медицинская помощь. Полярной ночью, в шторм он пересек полный опасностей пролив Смита, предложил Пири свою помощь для того, чтобы спасти эскимосов. Пири запретил Дедрику даже пытаться лечить больных людей… Дедрик жил без цивилизованной пищи, он сам был нездоров после ужасного путешествия через штормовое море и льды. Прежде чем пуститься в обратный путь, он попросил немного кофе, сахара и галет. Пири отказал ему и в этом. Доктор Дедрик вернулся. Туземцы умерли от боли и лихорадки».

Рисунки инуитов – спутников Пири

Есть три комментария на тему гибели инуитов.

Книга Пири:

…мои эскимосы начали болеть, и к 19 ноября шесть из них умерли.

Хоббс: «Так как его врач уехал, Пири был не в состоянии справиться с эпидемией, хотя он делал все возможное».

Грин: «Пири не мог ничего сделать. Не было доктора, врач экспедиции уехал домой».

Глава 10. Третий поход к Северному полюсу. 1902 год

Начав движение 13 февраля, Пири, Хенсон и три инуита 21 апреля достигли 84°17′ с. ш. Лейтенант улучшил собственный рекорд проникновения человека на север в Западном полушарии. До планетарной отметки Нансена осталось 117 миль.

Автор книги думает, что это – лучшее достижение Пири в полярном океане. Путешествие всамделишнее, отчет о нем не затуманен недомолвками, известны даты, расстояния, скорость, в нем присутствует непосредственность, природа диктует Пири свои правила, к полюсу идет обыкновенный человек, не взваливший на свои плечи поручение президента Соединенных Штатов, не наперсник божественной воли, а ведь именно так через несколько лет представит свою северную миссию Роберт Пири. Да, следующие путешествия – в 1906 и 1909 годах – будут совсем другими. Они будут погружены в метафизику, в рассказе о них будет царить заданность, Пири будет словно исправлять природу, цитируя свои унылые, выдуманные дневниковые записи.

Итак, 1902 год, третье путешествие к полюсу. Хронология в лексике Пири:

11 февраля. Шесть саней посланы с легким грузом, чтобы выбрать дорогу.

12 февраля. Два лучших охотника отправлены на рекогносцировку и охоту.

3 марта. С трехдневной задержкой из-за пурги вперед ушел Хенсон с шестью санями и 50 собаками.

6 марта. В 9 утра 14 саней стартовали на север.

Эскимосская выставка. Рисунки, подписанные художниками. А) Сани, эскимосы и палатка. Охота на оленя. Б) Преследование северного оленя. Эскимосы с мясом, развешанным сушиться. Белый фотографирует эскимосов. В) Ловля маленьких птиц. Вельбот и байдарки. Нагруженные сани и палатка. Подпись из книги Д. Борупа

6 марта. Полдень. В движении сам Пири. Начальника сопровождают двое саней. Его большие сани названы «Длинная змея» и запряжены 10 отличными собаками.

24 марта. После четырехдневного отдыха в форте Конгер Пири идет на север с девятью санями.

6 апреля. Первопроходцы ступили на полярный пак.

Книга Пири:

Мы были в походе уже месяц. Мы прошли не менее 400 миль труднейшего участка при температурах от -35° до -57°, но фактически только теперь начиналось наше главное дело – завоевание паковых льдов, самое тяжелое предприятие во всем арктическом пространстве.

Примерно в двух милях от мыса лежал пояс тонкого, совсем молодого льда, который повторял линию побережья. Попадавшиеся участки неровного льда вынуждали нас делать огромные зигзаги, что удваивало путь. Было легче пройти окружным путем лишнюю милю по молодому льду, чем толкать сани через одно из этих нагромождений.

Северный край молодого льда представлял собой высокий барьер, состоящий из валунов многолетнего льда. После разведки мы нашли проход к старой льдине, где я распорядился построить иглу. Теперь мы находились примерно в 5 милях от земли.

Утро 7 апреля принесло хорошую погоду. Оставив позади многолетнее поле, мы натолкнулись на полосу обломков старого льда, покрытых глубоким снегом. С трудом мы пробивались через эти неровности; собаки барахтались в снегу и были практически бесполезны. Время от времени то одна, то другая вмиг пропадала, нам приходилось утрамбовывать снег вокруг саней, чтобы выкопать животное из дыры, в которую оно провалилось. Мы сами перетаскивали сани через барьеры ледяных глыб, отклоняясь от курса то вправо, то влево, петляя, прокладывая дорогу с помощью снегоступов и киркомотыг[109].

В конце дня узкий проем дал нам возможность пройти небольшое расстояние, затем появилась пара ровных маленьких участков, затем – несколько небольших старых льдин, которые, хотя и были покрыты глубоким снегом, показались нам по сравнению с предшествующим мучительным трудом благодатью, посланной самим провидением. Мы поставили лагерь под защитой большого тороса на северном краю крошечной, но очень толстой старой льдины; все крайне устали, и собаки упали в снег без движения, как только кнут прекратил свою работу.

Мы шли от мыса Хекла прямо на север, и я подсчитал, что позади осталось около 6 миль, возможно – 7, а возможно – только 5. Во время такой работы затруднительно определить точное расстояние, пройденное за день…

12 апреля мы были задержаны ураганом с запада, упрятавшим даже тех собак, которые были привязаны совсем близко к иглу. Во время этой стоянки ледяное поле, на котором стоял лагерь, с громким хлопком раскололось на две части, лед трещал, грохотал и ревел с короткими перерывами.

Затем, на первом переходе, нам пришлось отклониться на запад из-за частично открытой полыньи. Тонкий слой молодого льда, покрывающий ее, был небезопасным даже для собаки. Немного дальше широкий канал открытой воды вынуждал нас то и дело менять направление все далее на северо-запад, а потом на запад, пока участок крайне неровного льда не остановил нас. С высокого тороса было видно, что, насколько хватает глаз, вся территория на запад и на северо-запад рассечена каналом. Оставалось только одно – поставить лагерь и ждать, когда этот канал, очевидно, расширившийся… в результате вчерашнего урагана, закроется или замерзнет… Отсюда я отослал обратно двух эскимосов.

14-го в конце дня разводье начало закрываться, и, наскоро упаковав сани, мы поспешили перейти через движущиеся обломки льда. Теперь мы оказались в зоне высоких параллельных хребтов из ледяных глыб, покрытых глубоким снегом… Когда спустя некоторое время приемлемый проход через этот барьер был найден, мы вышли к серии очень маленьких, но чрезвычайно могучих и крепких многолетних льдин, снег на которых был еще глубже и мягче, чем на южной стороне разводья. В конце 16-часовой работы я остановил продвижение, хотя мы были лишь в 2–3 милях к северу от большой полыньи.

Во время первой части следующего перехода мы переправлялись через обломки очень мощных старых льдин, медленно движущихся на восток. Часто нам приходилось ждать, когда куски подойдут друг к другу достаточно близко, дав нам возможность перейти с одного на другой. Далее мне пришлось отклониться на восток из-за непроходимого участка, простиравшегося на запад, северо-запад, север и северо-восток, насколько хватало глаз. Когда же мы обошли это препятствие и снова взяли курс на север, нас остановила полынья шириной около 50 футов. С этих пор каждый следующий день был очень похож на предыдущий, иногда мы проходили больше, иногда – меньше, но суточное продвижение, несмотря на все наши усилия, неуклонно сокращалось. Туман и штормовая погода тоже задерживали нас.

Цитата из моего журнала:

«21 апреля. Игра закончена. Конец моей 16-летней мечте. Ночью прояснилось, и утром мы вышли. Снег глубокий. Две крошечные старые льдины. Мы пришли к новому участку из многолетних ледяных глыб и глубокого снега. Осмотр с высоты тороса показал, что все это, насколько можно увидеть, простирается на север, восток и запад. Две старые льдины, на которые мы только что вышли, – единственные в поле зрения. Далее все непроходимо, и я отдал приказ поставить лагерь. Я знал, что я сражался наилучшим образом, и это сражение было отважным. Но я бессилен совершить невыполнимое».

Через несколько часов после того, как мы остановились, с севера донесся звук, напоминающий мощный прибой, и он продолжался все время, пока мы стояли в этом лагере. Видимо, льдины в этом направлении под воздействием ветра сталкивались друг с другом, или, что, пожалуй, более вероятно, поскольку шум продолжался длительное время, весь паковый лед медленно двигался на восток. Ясный день дал мне возможность сделать наблюдения, которые показали, что наша широта 84°17′27′′ с. ш., магнитное склонение[110] 99° к западу. Я сделал несколько фотографий лагеря, вскарабкался и с трудом пролез по сломанным льдам и по снегу, проваливаясь по пояс, на несколько сотен ярдов к северу, дал собакам двойной рацион и решил поспать несколько часов, если удастся, чтобы подготовиться к возвращению.

Мы начали обратный путь вскоре после полуночи 21 апреля. Было облачно, ветер дул с запада, и шел сильный снег. Я спешил с выходом, чтобы как можно дольше использовать наши следы, прежде чем они исчезнут. В условиях сомнительной видимости и метели след держать было крайне трудно. Мы не раз теряли его, и нам приходилось рыскать, как ищейкам. Когда мы подошли к последней полынье нашего северного маршрута, то на месте открытой воды, прервавшей тогда наше продвижение, располагалась громадная гряда торосов предположительно 75–100 футов высотой, под которой исчезли наши старые следы. Из-за движения льдин след здесь был утрачен…

Для меня это был мучительный переход. Я не спал предыдущую ночь, и к физическому напряжению от транспортировки саней добавились умственные усилия, направленные на поиски следа. Наконец мы поставили лагерь, но лишь на несколько часов, ибо я сознавал, что весь пак медленно движется и наш след исчезает повсюду, прерывается новыми торосами и разводьями и наше возвращение в известной степени будет почти таким же (если не таким же) медленным и трудным, как наше продвижение вперед… При пересечении полыньи я чуть не потерял двое саней и собак, привязанных к ним. По прибытии к Большому каналу[111], как я называл полынью, от которой я отослал обратно двух эскимосов, я увидел, что это место изменилось до неузнаваемости.

В двух переходах на юг от Большого канала изменения льда со времени нашего движения на север до момента возвращения моих двух людей от канала были настолько разительными, что они [эскимосы], абсолютно опытные во всем, что касалось ледовых условий, были совершенно сбиты с толку и явно блуждали по крайней мере день, не в состоянии обнаружить следы. Уже после них произошли новые изменения, так что в результате я установил путь к земле по компасу и принялся прокладывать новую дорогу. Во время следующего перехода мы снова вышли на старый след.

Рано утром 22-го мы добрались до второго иглу, построенного по пути на север от мыса Хекла, и разбили лагерь в сильную бурю. В этом иглу шторм задержал нас… и 29-го мы возобновили движение к земле в густом тумане… по компасу. С трудом продвигаясь через торосы и глубокий снег, избежав неприятных падений только благодаря предостережениям, исходящим от собак, после продолжительного и утомительного перехода мы добрались до острова Крозье. Пояс молодого льда вдоль берега исчез, превратившись в беспорядочные хребты и насыпи из хаотично наваленных глыб.

Льдина, на которой стоял лагерь на острове, раскололась надвое, трещина прошла через иглу, половинки которого смотрели друг на друга через глубокую расселину. Последний переход погубил двух моих собак, а три или четыре явно были на последнем издыхании. Мы не чувствовали, насколько устали, пока не достигли острова. Теплая туманная погода и последний марш – все это вместе вызвало падение нашего физического барометра на несколько делений.

Рассказ Пири о льдах к северу от мыса Хекла напомнил мне собственный 300-километровый переход от острова Врангеля к советской дрейфующей станции «Северный полюс – 23» в 1976 году. Первые 24 километра мы ползли восемь дней: 3 километра в день, нас окружали горы, состоящие из льдин, бесконечный хаос. Ровные поляны площадью 50 квадратных метров были счастливой случайностью. На лыжах идти было немыслимо, и мы переносили рюкзаки, а потом возвращались и несли лыжи и лыжные палки. Путь утраивался. Как возникли эти невероятные катакомбы? Вполне понятно: северные ветры толкают океанские льды на остров Врангеля, разрушают их и прессуют, образуя месиво – «бранное поле».

Видимо, возле мыса Хекла природные силы поработали тоже на славу, и можно сделать вывод, что мыс Хекла не то место, откуда следует начинать путь к полюсу.

Второй вывод из мытарств Пири в 1902 году напрашивается такой. Надежда на обратном пути отыскать «след» весьма призрачна. Инуиты в попытках увидеть на снегу свои старые отпечатки, по словам лейтенанта, провели день. Сам Пири махнул рукой на поиски следов и взялся за компас.

Уимс приводит дневниковые записи Пири. 6 мая:

…Мне уже 46. Слишком стар для такой работы.

16–17 мая (17 мая отряд вернулся в зимовье на мысе Сабин):

Конец моей 16-летней мечте. Я закрываю эту книгу и перехожу к делам не столь интересным, но более подходящим для моего возраста…

Цель остается открытой для человека, который будет лучше меня, или окажется в более благоприятных условиях, или же и то и другое вместе.

24 мая (накануне отряд добрался до форта Конгер):

…Мое настроение нельзя назвать прекрасным. Я вспоминаю время 4-летней давности, когда, несмотря на то что я не мог продвинуться на судне дальше на север, я был полон жизни и с надеждой и предвкушением смотрел на эти… берега, видневшиеся в августовском солнечном сиянии, и мечтал о своих будущих свершениях. Теперь я всего лишь искалеченный старик, не добившийся успеха в своем самом трудном деле, находящийся вдали от жены и дочери, у которого умерли мать и второй ребенок. Стоила ли вся эта игра свеч? И все же я не мог поступить иначе. Я сражался, как и обещал, и это сражение было отважным. Я не достиг цели только из-за непреодолимых препятствий, а не по причине лени, усталости, беспечности или ошибок в управлении. Буду рад уйти от всего этого, и все же, когда я оглядываюсь на эти скалы, меня охватывает чувство, схожее с тоской по родине, но это тоска по молодым годам и связанным с ними безрассудным надеждам и мечтам (молодым, если 42 года можно считать молодостью по сравнению с 46-летним возрастом). Сейчас по сравнению с тем возрастом я старше гораздо более, чем просто на эти четыре года.

6 июля:

…Когда я оглядываюсь на все, что несколько лет назад наполняло меня энтузиазмом, когда я думаю о высоких надеждах того времени и сопоставляю их с нынешним отсутствием интереса, энергии и радостных эмоций; когда я думаю о последних четырех годах и обо всем, через что я прошел; когда я вспоминаю все те мелочи, которые были в моей жизни и которыми я все еще занимаюсь, то все это кажется мне таким незначительным, таким бессмысленным, что я готов заплакать от одолевающих меня душевных страданий.

«Виндворд», посланный Арктическим клубом Пири, пришел 5 августа. На борту были любящие миссис Пири и Мэри. Главная новость из большого мира состояла в том, что весной 1900 года пал рекорд Нансена. В спор за Северный полюс, не спрашивая ни у кого разрешения, вступили итальянцы. Новое достижение, установленное Умберто Каньи – командиром отряда экспедиции Луиджи Амедео Савойского, герцога Абруццкого, равнялось 86°34′ с. ш. Победный флажок сдвинулся на север на 20 миль.

(Племянник короля Умберто I герцог Абруццкий консультировался с Нансеном и даже получил в подарок двух ездовых собак, родившихся на «Фраме». Вообще же ездовые собаки были закуплены в России, их доставил в Архангельск обский промышленник Александр Иванович Тронтгейм, в свое время снабжавший собаками и Нансена.

Предполагалось, что судно экспедиции «Стелла Поляре»[112] достигнет Земли Петермана, откуда санный отряд и стартует. Эта земля послужила обманчивым ориентиром для многих путешественников. «Открытая» еще в 1874 году к северу от Земли Франца-Иосифа, на самом деле она была всего лишь миражом.

Не найдя Земли Петермана, «Стелла Поляре» была вынуждена зазимовать у острова Рудольфа – самого северного в архипелаге Земля Франца-Иосифа. Место стоянки – бухта Теплиц – было выбрано неудачно. Под напором льдов судно оказалось на мели и легло на борт. Экипажу пришлось переселиться на берег и жить в палатках.

Зимой герцог Абруццкий отморозил пальцы на руке, и ему отняли два сустава. Начальником полюсного отряда был назначен капитан первого ранга Умберто Каньи, спутник герцога Абруццкого в его знаменитом восхождении на гору Святого Ильи[113] на Аляске в 1898 году.

Десять человек – все итальянцы – с 13 нартами и 102 собаками направились к полюсу; шестеро из них, обеспечив заброску грузов для ударного отряда, должны были вернуться. На 12-й день к земле ушла первая партия из трех человек во главе с Франческо Кверини. Через 19 дней Каньи отправил на юг вторую группу. С оставшимися продуктами можно было идти вперед 19 дней, но в положенный срок, 18 апреля, итальянцы не остановились и, несмотря на отчаянный риск, еще неделю бились со льдами. Усилия не пропали даром, и 24 апреля рекорд Нансена пал. Каньи, размахивая итальянским флагом, прокричал: «Да здравствует Италия!», и его спутники «ответили торжествующим возгласом, выражавшим ликование их душ».

Каньи записал в дневнике: «Эти заветные слова, повторяющиеся эхом среди чистых и вечных льдов, – сверкающая жемчужина. Ибо ни одна победа, завоеванная мечом, не украсит корону Савойского дома[114] большей славой!» (В 11-й главе у нас будет хорошая возможность сравнить эти восторженные умные слова жителя южной страны с победной тирадой Роберта Пири, утверждавшего, что он побил рекорд итальянцев.)

Луиджи Амедео, принц Савойский, герцог Абруццкий

2 мая налетела пурга, идти стало невозможно, и Каньи занялся давно назревшей проблемой – отмороженным пальцем на руке. Тревога возникла еще 22 марта: «…На конце моего указательного пальца правой руки образовался волдырь… Кроме непрерывной боли, я постоянно чувствовал еще и страх перед опасностью… серьезного обморожения, которое могло помешать дальнейшему моему движению». Палец давно почернел, распухли подмышечные железы, началась гангрена. В палатке левой рукой обычными ножницами в течение двух часов Каньи мучительно ампутировал свой отмороженный палец: «…маленькая косточка оказалась очень твердой…»[115]

Придя в базовый лагерь, победители узнали, что группа Кверини не вернулась.)

Дедрик

Кроме Хенсона и семьи Пири, на борту «Виндворда» домой шел доктор Дедрик. Бывшие партнеры между собой не разговаривали.

Прибыв в Америку, врач экспедиции поделился с журналистами: «Ни разу я не пожалел о том шаге, который счел необходимым предпринять, когда около года назад покинул экспедицию. Осознание того, что я действовал честно, значительно смягчало неприятные воспоминания о печальном опыте, накопившемся у меня, и о тех ужасных атаках, которым я подвергся».

Однако, узнав, что Бриджмен год назад в газете New York Times назвал его «практически сумасшедшим, одержимым манией… оставаться в Арктике до конца экспедиции в одиночестве с эскимосами…», Дедрик спокойно объяснил свое поведение: «Мои мотивы остаться на Севере были так же чисты, как свежевыпавший снег, так же ясны, как алфавит, и так же благородны, как все, что дано человеку Богом. Я остался просто потому, что не хотел бросать людей в Арктике без шанса получить медицинскую помощь. Враждебность, проявившаяся в стремлении объявить меня сумасшедшим и создать мне сомнительную репутацию, такой техничный отказ выплатить мою заработную плату, фактически бесчеловечное обращение Пири со мной в течение всего последнего года без всяких причин и его угроза высадить меня на пустынном побережье на пятый год… все это делает излишним называть причину моего заявления об отставке…»

Опальный доктор назвал журналистам время, когда в доме Кука он сделает официальное сообщение, однако на встречу не пришел, и Кук очутился в неуютном положении судьи-комментатора. Впрочем, он был в своем репертуаре и сказал то главное, что и должен был сказать: «Конечно, доктор Дедрик в здравом уме, и та линия поведения, которой он следует, – это лишь его представление о справедливости и честности…

Вы должны помнить, что эти три человека провели в Арктике долгие три года и пережили там три арктические ночи, а арктическая ночь – это 110 дней. Я не знаю людей, которые, прожив вместе арктическую ночь, не хотели бы побить друг друга».

Закончу эту историю очень логичным предположением Брайса: «Похоже, Пири смертельно боялся, что Дедрик обратится к человеку, считавшемуся главным лицом во всех вопросах нравственности и добродетели в Нью-Йорке [Моррису Джесупу]… И он написал патрону:

Я надеюсь, Вы не будете терять ни одной минуты своего драгоценного времени на него. Я знаю этого человека, и я попросил бы Вас все письма, которые Вы можете в дальнейшем получить от него, отсылать мне. Я считаю, что Ваше время слишком ценно для таких пустяков».

План Фердинанда Петровича Врангеля

Для читателя небезынтересно, что в 1900 году из Кронштадта на восток, фактически по пути «Фрама», вышла шхуна «Заря», на борту которой находилась Первая русская полярная экспедиция под руководством барона Эдуарда Толля. Главная цель Эдуарда Васильевича заключалась в поисках Земли Санникова в районе Новосибирских островов. Во время зимовки возле острова Котельный умер друг Толля, врач экспедиции Герман Вальтер.

В дневнике Толля мы находим такую запись: «За два дня до своей смерти он [Вальтер] рассказывал, что точно подсчитал потребность в снаряжении и продовольствии для достижения Северного полюса с острова Беннетта[116]. “Это получается так дешево, – сказал он, – что я мог бы предпринять это путешествие на свои собственные средства”».

Северный полюс – эпидемия смелых людей во второй половине XIX и начале XX века. Вымышленный Жюлем Верном капитан Гаттерас открыл вулкан на Северном полюсе. А сколько всамделишных экспедиций отправилось к заветной точке! Почти все – в Восточном полушарии: шли, плыли, летели. Среди них были выдающиеся: Нансен; герцог Абруццкий; погибшие швед Соломон Андре на воздушном шаре и американец Джордж Де-Лонг на судне «Жаннетта»… К этому времени относится и призыв русского адмирала, создателя первого в мире ледокола, Степана Осиповича Макарова: «К Северному полюсу – через льды напролом!»

Из континентальной Европы попасть на Шпицберген или на Землю Франца-Иосифа было куда проще, чем пробиться к точкам, которые облюбовал Пири: мысу Моррис-Джесуп или мысу Хекла. Возможно, поэтому и путь от европейских арктических островов к Северному полюсу казался легче. Среди выдвигаемых проектов находились чисто безумные. Один фантазер, к примеру, предлагал установить на берегу океана «станцию по изготовлению супа». По его идее, надо льдом следовало протянуть шланги, чтобы санная экспедиция непрерывно получала горячий суп. Второй рекомендовал построить на земле лесопилку и выстелить деревянный тротуар до самого полюса.

Дорога от северных берегов Гренландии или острова Элсмир выглядела куда проблематичнее. Однако, однако… Истина состоит в том, что идти к полюсу от северных берегов земли в Западном полушарии – все-таки логичнее, проще. Во-первых, до полюса ближе. Во-вторых, можно (и нужно!) использовать инуитов в качестве опытных каюров и их имущество: собак и меховые одежды. Казалось бы, эти идеи принадлежат Пири. Но это не так. За полвека до Пири, в 1846 году, русский ученый, полярный исследователь адмирал Фердинанд Петрович Врангель на годовом собрании Русского географического общества выступил с докладом «О средствах достижения полюса». Моряк считал, что на экспедиционном судне можно пройти вдоль западного побережья Гренландии далеко на север и встать на зимовку возле одного из местных поселений. На судне должно иметься: «10 нарт с собаками при ловких, смелых проводниках, таких именно, которые находились в распоряжении Сибирских экспедиций[117]; также провизия и корм в достаточном запасе». Основной и вспомогательный отряды передвигают запасы по земле дальше на север. На следующий год весной ударному отряду «оставалось бы… проехать до полюса и обратно около 1800 верст по прямому направлению или с изгибами не более 2300 верст, а это возможно на хорошо устроенных нартах с выезженными собаками и исправными проводниками».

Фердинанд Петрович Врангель

Идеи Врангеля воплотили в жизнь Пири и Кук. Из пяти попыток Пири достичь полюса мы увидели первые три. Каждая неудача вызывала искренние страдания лейтенанта. Но после поражений – Пири умел об этом позаботиться – он доставлял в США некий победный символ: два метеорита; еще один, очень большой; открытие северной точки Гренландии. Меценаты хвалили его и предлагали вернуться в Арктику, чтобы снова попытать счастья. В 1902 году Пири шел домой в звании американца, пробившегося дальше всех на север в Западном полушарии. Что и говорить, почетное отличие, но оно никак не свидетельствовало о том, что Пири лучше других готов к сражению с дрейфующими льдами и лучше других способен решить полюсную задачу. Он – лучший с его собственной точки зрения. Шефы из Арктического клуба Пири тоже считают его непревзойденным. Возможно, того же мнения придерживается и американская публика, но, по существу, это совсем не так. Нансен подготовлен лучше, итальянец Умберто Каньи – лучше. А чем хуже подготовлен, например, доктор Фредерик Кук? Ничем. Он знает все то, что знает Пири. Он – врач, и это большой плюс, он владеет языком инуитов, что дает ему несравненные технические и интеллектуальные преимущества, он моложе и сильнее Пири. Он – исследователь. Последнее тоже имеет колоссальное значение, ибо исследователь, ученый способен видеть и анализировать природные процессы. Пригласи Нансен Кука в свой удивительный марш от борта «Фрама» к Северному полюсу, вероятно, эти два титана стали бы хозяевами большого приза[118]. Повторяю, Кук знает все, что знает Пири, но на самом деле – гораздо больше, потому что все мы учимся главным образом не на том, как надо делать, а на том, как делать не надо.

Вторая и третья северогренландские экспедиции Пири, безрассудное, плачевное взятие форта Конгер и его три попытки достичь полюса дают нам не только поразительные примеры человеческого мужества, твердости духа, силы воли, верности цели, но и наглядные примеры того, как не следует поступать. Как не надо унижать товарищей по работе, как не надо ненавидеть своих братьев – полярных исследователей, как не надо пренебрегать судьбами и жизнями преданных аборигенов, которые все-таки не товар, а люди. Отталкивают, вселяют ужас невероятное себялюбие Пири, его кромешный и крайне опасный эгоизм.

Отдельный разговор, начну его сейчас, о «системе Пири», то есть запланированном использовании вспомогательных отрядов.

В 1896 году в книге о гренландских экспедициях Пири писал:

…время больших полярных экспедиций прошло. Великая задача будущего, подобно многим задачам прошлого, будет решена очень маленькими партиями.

Эту мысль он обосновывал, в частности, рассуждениями о безопасности:

Множества несчастных случаев… можно было бы избежать, если бы партии были маленькими.

Очень верные рассуждения. Однако в 1902 году, возвратившись в форт Конгер из третьей полюсной вылазки, Пири поделился с Хенсоном своими новыми идеями: надо изменить систему походов, использовать вспомогательные группы.

Для лейтенанта это вынужденная мера: в составе малой группы, мы уже говорили об этом, до полюса ему не дойти.

Впрочем, почему бы не использовать вспомогательные отряды? Такая система имеет право на существование. Ее применяли многие, к примеру, тот же герцог Абруццкий. Менее безопасно? Да, в итальянской экспедиции погибли три человека. Очень дорого? Да. Но безопасность – понятие относительное, а средства… На достижение цели никаких денег не жалко, лишь бы они имелись. Без сомнения, вспомогательные отряды могут сделать работу экспедиции очень эффективной. Дружный, слаженный, равномерно сильный коллектив – лучшего не пожелаешь! Вокруг эгоцентричного Пири никакой дружный, слаженный, равномерно сильный коллектив сложиться не может. Такое счастье – не для него. Для него совсем другое – преданные слуги: Хенсон, Ли, бессловесные инуиты. Система, которую придумывает Пири, – не коллективная, а индивидуальная. Лучше было бы назвать ее не «система Пири», а «система для Пири». Она позволит лейтенанту двигаться в санях, перекладывая всю тяжесть борьбы со льдом на спутников. Ничего хорошего из этого получиться не может.

Глава 11. Четвертый поход к Северному полюсу. 1906 год

Бриджмен заявил репортерам: «Лейтенант Пири проделал великую работу, и ему удалось пройти на север так далеко, как ранее не удавалось ни одному американцу…»

Газета New York Tribune нашла свой ракурс: «Ни один из живущих на Земле людей не провел столько лет в Арктике, выполняя полевые работы, как он… Следовательно, когда он заявляет о смелом предприятии [достижении Северного полюса], которое, по его мнению, не безнадежно, то мир науки без колебания принимает этот вердикт, а также выражает пожелание, чтобы сам Пири был послан еще раз на Север, дабы использовать любой шанс для выполнения этой задачи».

В январе 1903 года лейтенант разослал письмо богатым людям, приглашая их в ряды Арктического клуба Пири:

…В течение еще двух лет я хочу целиком погрузиться в работу и совершить запредельное усилие, которое увенчает успехом все предыдущие попытки, при условии что я буду располагать подходящим снаряжением, в первую очередь я имею в виду первоклассный корабль…

В случае если я одержу победу, имена тех, кто сделал этот поступок возможным, будут жить во все грядущие века, воспарив над забытыми и заброшенными осколками нашего времени и всей эпохи. И это не образное выражение, а беспристрастный факт.

Единственное, что мы помним о Фердинанде из Испании, так это то, что он послал Колумба выполнить дело всей его жизни.

По словам биографа Пири Грина, у Арктического клуба Пири существовали две насущные задачи: «…первая – изменить общественное мнение и уменьшить существующее предубеждение по поводу арктических работ. Вторая – построить корабль, который доставит Пири с отрядом на базу на берегу полярного моря. Каждая из них требовала исключительного таланта и большого количества денег… В течение месяца… по всей стране появились статьи в журналах и газетах, в которых новые арктические планы предстали в самом благоприятном свете. Пропагандистская кампания была выполнена чрезвычайно искусно и ловко».

Строительство корабля с помощью Джесупа, кораблестроителя Чарльза Дикса и банкира Джеймса Колгейта тоже успешно продвигалось. Пири хотел, чтобы судно обладало тем же замечательным свойством, что и нансеновский «Фрам», – льды при сжатии должны были выталкивать его из воды.

Лейтенант сдал экзамены и стал лейтенант-коммандером, а потом коммандером[119]. Отношения с высшими чинами военно-морских сил выровнялись, и покорителю арктических просторов было предложено на выбор несколько назначений. Одно время коммандер рассчитывал на пост главы Управления верфей и доков, но разговоры о новой полярной экспедиции помешали столь заманчивому карьерному росту.

Пири был успешно прооперирован и теперь ходил скользящей походкой, не прихрамывая. 29 августа 1903 года Джозефина родила сына, которого назвали Роберт. Исследователь получил награды Шотландского и Парижского географических обществ и сам стал президентом родного Американского географического общества. Все складывалось превосходно, и коммандер попросил отпуск на три года, написав помощнику министра ВМС[120] Чарльзу Дарлингу:

Достижение Северного полюса является, по моему мнению, нашей безусловной привилегией и долгом. Достижение полюса другой страной станет укором и позором для нас.

Положительный ответ не заставил себя ждать: «Достижение Северного полюса должно быть Вашей основной целью. Ничто меньшее не удовлетворит. Открытие полюсов – это все, что осталось совершить, чтобы заполнить карту мира… Наша национальная гордость связана с этим предприятием, и министерство ожидает, что Вы осуществите свое намерение и традиции признанных заслуг дополнятся новой славой.

В заключение я рад сообщить Вам, что президент США выражает свою симпатию Вашим мотивам и одобряет эту смелую инициативу».

Пири хотел назвать судно именем Морриса Джесупа, однако мудрый шеф предложил имя президента США – «Рузвельт». Большие суммы дополнительно пожертвовали Джордж Крокер, банкир и директор железнодорожной компании Southern Pacific; Томас Хаббард, юрист, генерал, директор Western Union и других крупных корпораций.

«Рузвельт» отчалил 16 июля 1905 года. В прощальных словах Пири пошел дальше обычного:

Я отправляюсь сейчас во имя Господа, и я надеюсь с Божьей помощью достигнуть цели в обозримом будущем.

На «Рузвельте» у коммандера была просторная каюта и рядом ванная комната –

единственная роскошь, которую я себе позволил.

На стене каюты висели фотографии Морриса Джесупа и президента Рузвельта. Личный штат Пири состоял из четырех человек: стюарда Чарльза Перси, в обычной жизни работавшего в поместье Пири на острове Игл[121]; Росса Марвина, 24-летнего выпускника Корнелльского университета, секретаря и помощника; доктора Луиса Вольфа и Мэтта Хенсона. Последний, как рассказывает Брайс, «отправляясь снова на Север после нескольких низкооплачиваемых мест работы и неудачной службы на железной дороге в качестве носильщика, был словно оживлен».

Кроме новенького «Рузвельта», в Арктику шло судно «Эрик» с углем и дополнительным провиантом. После перегрузки, завершившейся в Эта 16 августа, «Рузвельт»

был заполнен углем так, что вода едва не доставала до планширя[122];

«Рузвельт» во время зимовки при лунном свете. Экспозиция при полнолунии в течение трех часов. 12 декабря 1905 год. Фото доктора Вольфа, хирурга экспедиции. Подпись из книги Р. Пири

На судне находилось более 200 собак и полсотни инуитов – мужчины, женщины, дети вместе с пожитками.

5 сентября 1906 года «Рузвельт» встал на зимовку возле северо-восточного берега Земли Гранта, у мыса Шеридан, в 111 километрах к северу от форта Конгер. В течение долгой зимы было заготовлено мясо, сшита одежда и отлажено снаряжение.

Западнее мыса Шеридан лежит мыс Хекла – место старта прошлой экспедиции, а еще западнее – мыс, получивший название Пойнт-Мосс[123], от которого Пири намеревался идти до полюса и обратно – 844 мили. Предполагалось, что шесть вспомогательных групп местных охотников возглавят: Роберт Бартлетт, капитан «Рузвельта»; Хенсон; Марвин; доктор Вольф и два матроса – Райан и Кларк. Отряды должны были перебросить экспедиционные грузы на 200 миль к северу, на широту, как выражался Пири,

самого дальнего [рекорда] Абруццкого, моего пункта отправления [к Северному полюсу].

Каюта Пири на «Рузвельте»

По мнению полярного исследователя, предстоящий маршрут от Пойнт-Мосс до «моего пункта отправления» будет достаточно прямой линией, вдоль которой транспортные группы устроят один за другим склады продовольствия и снаряжения. Помощники возьмут на себя и разведку, и прокладку пути, и строительство снежных домов для продолжительного использования, то есть основные трудности. Главный же отряд будет следовать, сберегая силы, по проторенной тропе. В назначенной точке к моменту появления босса должны быть сосредоточены все припасы для его финального броска и возвращения с Северного полюса к земле.

Редкий случай – Уимс критикует своего героя: «План оригинальный, но он был обречен на неудачу из-за одного принципиального недостатка. Несмотря на все свершения Пири в Арктике, у бывалого исследователя по-прежнему не было достаточного опыта работы на морском льду. Хотя он и понимал, что с определенной вероятностью льдины будут перемещаться, он не осознавал в полной мере величину постоянного дрейфа арктического льда на восток. Оказалось невозможным сохранять один рабочий маршрут такой протяженности через льды».

Дорогой Уимс, в принципе, льды перемещаются во всех направлениях, ибо, кроме генерального движения, заданного океанскими течениями, существует ветровой дрейф – льды подчиняются и ветру. Сформулирован закон, связывающий направление ветра и направление дрейфа, но дело не в формулах, а в том, что поверхность Северного Ледовитого океана – это стихия, которой человек управлять не может.

Уимс пишет о недостаточном опыте коммандера Пири, но так ли это? Экспедиция 1902 года дала лейтенанту массу информации, к тому же ему был известен богатый опыт Нансена, Каньи и многих других полярных исследователей.

Впрочем, пусть так – согласимся с Уимсом – у Пири не было достаточной практики. Заглянем в ближайшее будущее. Природные условия в 1906 году в пух и прах разнесут идеи Пири о прямолинейности маршрута и о способности вспомогательных отрядов согласованно действовать между собой на большой дистанции. И вот, уже имея этот опыт, этот почти катастрофический опыт, в 1909 году полярник ни на йоту не откажется от своих догм. Как странно! Как объяснить упрямую, непоколебимую веру инженера-строителя Пири в прямолинейность дороги к полюсу, без постоянной ее коррекции с помощью навигационных наблюдений и расчетов?

В меморандуме, адресованном самому себе, в 1885 году Пири нарисовал такую таинственную картину взятия полюса:

…Когда наступит подходящий момент, экспедиция сможет вырваться к Северному полюсу, как ядро из пушки…

…Очевидно, что шансы экспедиции попасть в благоприятный по погодным условиям период в течение одного сезона и сейчас, и спустя 10 и более лет весьма малы… Единственный выход – затаиться и ждать в подходящем месте, пребывая в готовности; наблюдать сезон за сезоном и использовать самый благоприятный из них, и, поверьте мне, такой сезон наступит. Тогда счастливчик, ожидающий на краю неизведанной территории, сможет устремиться к полюсу…

Пири, когда он писал эти строчки, было 27 лет, и, по-видимому, фантазия, что поход к полюсу схож с ядром, выпущенным из пушки, не оставляла его все последующие годы. (Снаряд летит прямо к полюсу – очевидно, он должен прилететь и обратно, причем так же прямо.)

Иной юноша, создавая в мечтах счастливый и идеальный образ своего героя, потом всю взрослую жизнь старается походить на него, и, возможно, подобно этому яркая метафора из восторженной молодости: «поход к полюсу – ядро из пушки» – мешала Пири в зрелые годы реалистично смотреть на вещи. Но есть и другое, более прозаическое объяснение. Подспудно Пири стремился к простоте. Ему, пожилому человеку с травмой ног, преодолеть реальные сложности на льду океана было не под силу. Физическая слабость определяла его постулаты, и главным из них стала удобная фантазия, придуманная когда-то, – на пути к полюсу все складывается идеально, ядро летит из пушки и потом возвращается.

В книге Пири «Вблизи полюса» из 411 страниц путешествию по океанским льдам отведено всего 43. Это 10,5 %. Выходит, книга о чем-то другом, а не о путешествии к рекордной точке.

Эту странную сдержанность нашего героя компенсируют прекрасные исследования: знаменитая книга капитана Томаса Холла «Был ли открыт Северный полюс?», изданная в Америке в 1917 году; монография преподобного Гордона Хейса «Роберт Эдвин Пири», появившаяся в 1929 году в Великобритании, и произведение Теона Райта «Большой гвоздь», опубликованное в Штатах в 1970 году и переведенное на русский язык. Все три автора уверены: Пири сочинил свой рекорд продвижения на север в 1906 году. Он не достиг точки с объявленной широтой 87°06′. Позже, в 1989 году, к этим обличителям прибавился знаменитый полярный путешественник Уолли Херберт, допущенный к архиву Пири. В отличие от Холла, Хейса и Райта, Уолли Херберт превозносит Пири, но, несмотря на это, обнародует документ, опровергающий рекорд 1906 года. Предел 87°06′ – придуман, Пири соврал, обвел всех вокруг пальца, и никто не узнал о лжи: ни военно-морской министр, ни президент США, ни моралист Джесуп, ни жена Джозефина.

Достижения 1906 года – еще один «золотой кирпич». И заметьте, если гренландскую выдумку – канал Пири при большом желании можно объяснить ошибкой исследователя: увидел то, чего нет, ибо показалось, что есть, – то «рекорд продвижения на север» оплошностью не назовешь, это – подлог. Цель понятна, она та же, что и раньше, – привезти в США ожидаемую победу; оправдать доверие; проглотить очередную ложку славы; добиться «следующего раза». Уверенность коммандера в том, что его афера удастся, – стопроцентная. Раз уже на заре карьеры, в 1892 году, канал Пири приняли на ура, то по прошествии 14 лет, на пике карьеры, «новый рекорд» будет встречен тем более с восторгом и ликованием. Итак, с одной стороны, перед нами история смертельно опасного, необыкновенного полярного похода, а с другой стороны – история позорного мошенничества.

Пойнт-Мосс – Большая полынья

Книга Пири:

19 февраля капитан Бартлетт наконец отправился на мыс Хекла. Марвин и отряд вышли на следующий день, потом были доктор Вольф и его отряд, и спустя два дня пошел я.

Коммандер, руководители отрядов и двадцать один инуит со 120 собаками собрались на мысе Хекла. Следующим пунктом был Пойнт-Мосс, лежащий в 20 милях к западу.

Из книги Робинсона: «Мэтту план показался очень надежным. “Это сработает, – сказал он Пири, – если только Господь, ветер, разводья, лед, снег и все дьяволы этой проклятой застывшей земли пожелают”.

Пири уверенно улыбнулся: “Конечно, это сработает. Профессор Марвин, Бартлетт, доктор Вольф, я и два члена экипажа «Рузвельта» образуют основную группу. И чтобы быть чертовски уверенным в успехе, я посылаю тебя, Мэтт, раньше на шесть дней с передовой группой”».

1 марта отряд Хенсона скрылся из виду, и в течение четырех следующих дней за ним потянулись отряды-снабженцы. Торжественно звучат слова Пири:

6 марта я покинул Пойнт-Мосс и направился от земли по полярному паковому льду на север.

Коммандер Пири

Капитан Бартлетт

Мистер Марвин

Мэттью Хенсон

В 1902 году исследователь стартовал с мыса Хекла месяцем позже. Выигрыш – благодаря «Рузвельту» – колоссальный. Объясним почему. В марте – апреле стоят жестокие морозы, которые сковывают воду льдом. В мае теплеет, и открытой воды становится больше. Так что чем раньше пуститься в путь, тем лучше. Немаловажно и то, что в 1906 году люди и собаки, доставленные на «Рузвельте» почти к месту старта, начали движение свежими, а не изнуренными сотнями пройденных километров, как в прошлые годы.

В конце первого марша Пири, расположившись в иглу, построенном отрядом Хенсона, послал инуитов вперед на разведку.

Они вернулись с сообщением, что в том месте, где проследовал вчерашний отряд, произошли сильные сдвиги льда и след разорван.

Временами Пири цитирует свой дневник. Запись от 7 марта:

Пока мы двигались траверсом по ледяному полю, началось ярко выраженное торошение, и вокруг стали образовываться разводья и трещины. Иногда они возникали между санями, следующими друг за другом, и тогда требовалась быстрая, оперативная работа: все сани следовало собрать на фрагменте старой льдины, имевшем в поперечнике несколько сотен ярдов…

Из второго лагеря Марвин и Райан вернулись в первый, чтобы привезти оставленные грузы.

…Они рассказывали, что лед там все еще находится в движении. Они добрались до грузов как раз вовремя и успели их спасти, иначе они были бы затерты сильным торошением.

В этот же день:

Пока мы были в лагере, льдина с двумя моими иглу разломилась на две части, разрушив оба иглу. По-видимому, под большим, жестоким давлением лед постоянно скрипел и трещал.

В третьем лагере. 9 марта:

…Льдина, на которой были построены мои иглу, раскололась под страшным давлением, иглу сотрясались и дрожали, как при землетрясении, так что некоторые эскимосы в испуге выбежали наружу… Мы рано отправились в путь, несмотря на сильный северо-западный ветер и неприятный дрейф.

Пири в этот день встретил Бартлетта, который возвращался от первого склада, сделанного в конце шестого марша, за новыми грузами.

Он [Бартлетт] сказал, что лед везде в движении; льдину, на которую были помещены мои передовые грузы, вчера сместило на милю или больше на юго-восток, и след разорван на большом протяжении.

Сам Пири в этот же день обратил внимание, что его сносит на восток.

Странно в свете всех этих ежедневных тревожных сообщений о движении льда звучат слова Пири, записанные в дневник 10 марта:

Обстоятельства слишком благоприятны. Я подавлен страхом встретить впереди открытую воду.

Что именно «слишком благоприятно»?

Пири погружает читателя в два параллельных мира. Один – явно придуманный и реализующийся только в словах мечтателя: «чертовски уверен в успехе» и «обстоятельства слишком благоприятны». Другой – реальный, и, слава богу, пока мы видим его. В построенном в уме, мифическом пространстве отряд ожидает большая вода, которая и в самом деле через две недели преградит путь. Но почему опытный полярник испытывает страх перед объективно существующим препятствием? Очень верно написал Херберт: «По полярному паку он [Пири] ехал позади армии своих людей с бешеным желанием достичь своей цели, но никогда не испытывал того чувства благоговения и свершения, которое доступно только первопроходцу, того трепета и приятного возбуждения, которые человек, идущий во главе, ощущает где-то под ложечкой, совершенно точно зная, что подвергает себя опасности».

Дневник Пири. 17 марта (одиннадцатый марш):

Чудесный день, чистый, как кристалл, и солнце сияет почти 12 часов. Земля отчетливо видна, но она не так далеко, как мне хотелось бы.

Несмотря на смещение льда, которое, как видел читатель, сопровождало отряды буквально все время, путь Хенсона от Пойнт-Мосс до первого склада и дальше – до точки, отмеченной как конец одиннадцатого марша, расположен скорее всего на прямой, имеющей направление (по мнению Пири и Хенсона) юг – север, то есть на меридиане, ибо, зафиксировав характерную точку на земле (позади себя), оглядываясь, всегда можно по компасу следить за курсом, корректируя его по выбранному месту; это элементарно, доступно каждому и, конечно, Мэтту Хенсону[124]. Внимательный читатель, впрочем, отметит, что Пири стартовал шестью днями позже Хенсона и за эти дни след головного отряда вполне мог сместиться. Не совсем так. Пири сообщает, что 15 марта он догнал Хенсона и отправил его дальше. Так что 17 марта Хенсон был впереди Пири всего на один марш. Поэтому, приблизительно (а все наши рассуждения приблизительны), путь Пири 6–17 марта отклоняется от прямой незначительно, и на схеме, которую мы построим, это отклонение не будет учитываться.

После четырнадцатого марша передовыми отрядами был сооружен второй склад. Пири подошел к нему 20 марта. Он пишет:

Несмотря на то что работа двигалась не так скоро, как мне хотелось бы, она шла настолько гладко, что я постоянно испытывал страх – не ждет ли нас впереди какое-либо непреодолимое препятствие. А еще я чувствовал, что может случиться и так, что 20 лет труда, разочарований и жертв приведут наконец к победе.

Ночью поднялся сильный западный ветер, продолжавшийся весь следующий день, и поля быстро изменили конфигурацию. Льдина, по выражению Пири, «громыхала». Стены снежного дома дали трещину. В этом лагере Пири провел два дня. Он рассказывает:

Хотя я постоянно с этим борюсь, я не могу не предаваться мыслям об успехе при нынешних обстоятельствах, когда с таким трудом пробиваюсь вперед. Нетерпение мое растет, так что останавливаться в иглу мне не хочется, а только идти и идти вперед. Ночью я плохо сплю, дожидаясь того момента, когда собаки достаточно отдохнут, чтобы продолжить путь. Затем я думаю, что будет, если некое непреодолимое препятствие – открытая вода, совершенно непроходимый лед или ужасный снегопад – выведет меня из игры теперь, когда все выглядит так обнадеживающе? Разорвет ли это мне сердце или просто повергнет меня в безразличие? И тогда я понимаю – какое это имеет значение? Самое большее через два месяца страданиям настанет конец, так или иначе я узнаю, что произойдет, и чем бы все ни обернулось, еще до того, как с деревьев опадет листва, я снова вернусь на остров Игл и буду бродить по знакомым местам вместе с Джо и детьми, слушая пение птиц… (существует ли все это в реальности на этой замерзшей планете?).

Американский писатель Райт подмечает: «Такие рассуждения Пири могли бы послужить интересным объектом исследования для психиатра. И даже если сделать скидку на некоторую рисовку, отрывки из его воспоминаний показывают, какую странную, можно сказать шизофреническую, задачу поставил перед собой Пири. Стремление пройти как можно дальше на север и вечный страх, что ему что-нибудь помешает, боролись с сильным желанием поскорее вернуться домой, на остров Игл»[125].

После шторма коммандер усмотрел «явные изменения в состоянии льда».

Где-то в двух милях от лагеря только что образовавшаяся полоса воды шириной в сотню ярдов или больше заставила нас поволноваться… В двух местах из-за ужасного давления образовались разводья… Лед с северной стороны всюду был смещен на восток.

Однако погода была чудесной, и четыре дня – 23, 24, 25 и 26 марта – Пири шел быстро.

Десять лет тому назад я бы сказал, что протяженность каждого марша была 15 миль, теперь же, я надеюсь, мы проходили по меньшей мере 12 миль.

(Запомним: за 4 дня 48 миль!)

Дневник Пири, 26 марта:

Прекрасный день и блестящий марш. Самая лучшая скорость, и затем удар – то, чего я все время боялся. Я слишком много мечтал в последние несколько дней, и это могло иметь только один результат – мои надежды на быстрый успех подорваны.

Вечером 26-го выяснилось, что все три отряда, находящиеся в авангарде, собрались вместе около

широкого открытого разводья, простирающегося на запад и восток.

Пири отмечает:

Северный лед медленно двигался на запад (выделено мной. – Д. Ш.).

27 марта полынья расширилась. Пири передал Бартлетту, что

если он не сможет переправиться, то ему нужно возвращаться…

Первая часть предложения написана для публики, так как понятно, что перебраться через полынью Бартлетт не в силах. Начальник продолжает:

Я хотел бы отправить его и Кларка с их людьми назад за дополнительным провиантом.

И обосновывает свое решение:

Я не имел возможности кормить все эти упряжки и людей здесь во время ожидания, которое могло продлиться несколько дней.

Капитан и Кларк ушли утром с семью санями… Вечером полынья все еще продолжала расширяться и лед медленно двигался на запад (выделено мной. – Д. Ш.).

Любопытно было бы узнать, что делали Бартлетт и Кларк, повернув назад. Судя по записям Пири следующих дней, Бартлетт был послан за провиантом на берег, а Кларк – ко второму складу. До земли порядка 100 миль[126], до второго склада более 48 (расстояние, пройденное Пири за его последние четыре марша). Неужто можно ожидать их скорого возвращения с «дополнительным провиантом»? Кларку потребуется минимум 8–9 дней, Бартлетту – существенно больше. Книга Пири не рассказывает, пытался ли капитан «Рузвельта» выполнить задание коммандера или почему он не смог его выполнить, но известно, что Бартлетт благополучно достиг Земли Гранта. Также известно, что матрос Кларк подошел к Большой полынье через два дня после того, как Пири пересек ее. Разводье снова открылось, и Кларк повернул к земле. Он не достиг Пойнт-Мосс, не выбрался на мыс Хекла и не прибыл на мыс Шеридан. Проделав длиннейший путь, чудом избежав голодной смерти, он очутился в Гренландии.

Большая полынья, 84°38´ с. ш.

Но, дорогой читатель, стоит поразмышлять, что было бы с Кларком, если бы он все-таки перешел Большую полынью. Ее ширина, по словам Пири, достигала 2 миль. Разведчики, посланные начальником на запад и на восток вдоль ее южного берега, сообщили о ее рукавах. То есть она представляла собой огромное, местами разветвленное, «живое» водное пространство. «Живое» в том смысле, что очертания берегов постоянно менялись. Люди, успешно наладившие переправы с интервалом в несколько дней, могли оказаться очень далеко друг от друга. Это предельно ясно. Как же Кларку, преодолевшему полынью, к примеру, через неделю после Пири, искать его следы на северном берегу? Как искать и как найти? Поставить перед матросом Кларком такую задачу значит послать его на верную гибель. К счастью, Кларк, встретив бескрайнюю воду, повернул и волею судьбы оказался в Гренландии.

Книга Пири:

28-го северный лед продолжал медленно двигаться на запад (выделено мной. – Д. Ш.) в течение всего дня, который был очень хорошим…

Поздно вечером… лед вокруг нас треснул со свирепым раздирающим звуком, и наше иглу задрожало…

Движение северного льда уменьшилось, и полынья затянулась пленкой. Миновал еще один ясный день. Движение льда почти прекратилось…

Наблюдения с секстантом и теодолитом показали удовлетворительные результаты: широту 84°38′ с. ш. и долготу 74° з. д. (приблизительно) и магнитное склонение 107,5º к западу. Мы сдвинулись на запад сильнее, чем я намеревался, из-за того, что Хенсон и его люди постоянно обходили полыньи и участки торошения слева.

Поразительную безграмотность демонстрирует Пири. Вот факты, ему известные. Хенсон шел 18 дней. Он сместился на запад на 40 миль[127]. Выходит, в среднем за день Хенсон отклонялся к западу почти на 2,2 мили. Но, держа курс на север и обходя препятствия слева, сместиться за день на запад на 2,2 мили невозможно. Это абсурд.

К тому же, находясь позади Хенсона, имея собственный компас и видя ошибку спутника, Пири вполне мог одернуть его: слишком влево берешь, приятель. Но таких замечаний командир не делал.

Видимо, дрейф смещал отряд Хенсона. Роберт Пири имел все шансы сделать географическое открытие, ибо в этом районе и в самом деле существует постоянное западное течение, зафиксированное в атласах[128]. (Локально дрейф мог быть и восточным. Пири дважды упоминает западный ветер и дважды говорит о смещении льда в восточном направлении.) Спутники Пири, аборигены, заметили западный дрейф, исследователь Пири не заметил. Более того, в книге он одернул инуитов:

Мои эскимосы… все были абсолютно уверены, что дрейф нас относит на запад. Лишь по той единственной причине, что лед на северной стороне Большой полыньи, пока я не присоединился к ним… явно дрейфовал (по их словам) в западном направлении.

Сам Пири четырежды[129] упоминает лед, плывущий на запад. В чем же упрекать местных? Это и есть западный дрейф.

Наряду с движением льда, возможно малозаметным, существует иная причина отклонения Хенсона к западу, если хотите, рукотворная – неверно взятое магнитное склонение. В районе, где пролегал маршрут Пири, вдоль меридиана магнитное склонение достаточно постоянно, но при смещении влево или вправо, то есть на запад или на восток, оно меняется. Если магнитное склонение увеличилось или уменьшилось, то курс следует корректировать, иначе… линия движения ляжет мимо полюса: западнее или восточнее. В случае Пири – западнее. Да плюс западный дрейф.

Первые 11 маршей Хенсон выверял направление движения по ориентирам на юге (на земле) и шел по компасу, используя магнитное склонение, заданное ему начальником на Пойнт-Мосс. Но величина, взятая Пири, была неверной: он использовал магнитное склонение мыса Шеридан, между тем на Пойнт-Мосс оно увеличилось на 11°[130]. Соответственно, направление движения Хенсона составляло с меридианом Пойнт-Мосс угол в 11° к западу. По мере продвижения Хенсона магнитное склонение росло, и поэтому направление движения все более отклонялось к западу. Если бы Большая полынья не остановила отряды Пири и он продолжил в том же духе, то через 7–10 дней в полной уверенности, что он идет на север, он стал бы приближаться к земле.

Подвоха можно ожидать и от меридионального времени. Самый простой способ вычисления широты места – это определение высоты солнца в полдень, когда светило находится строго на юге, в точке кульминации. Но полдень на каждом меридиане свой. Разумеется, отклоняясь влево или вправо на незначительные расстояния, мы без потерь пренебрегаем возникающими погрешностями, но незаметная систематическая ошибка может расти и стать существенной.

Строчки из дневника автора книги, 1979 год, 74-й день лыжного перехода от острова Генриетты к Северному полюсу:

«29 мая. Кульминация происходит не в положенный полдень, а в 10:40. Почему? За последнюю неделю без солнца мы существенно сбились на восток, и “палаточное” время, выбранное еще на острове Генриетты, отстало от истинного – времени меридиана, на котором мы находимся».

Капитан Томас Холл, один из главных критиков Пири, высказывает предположение, что Пири просто не умел определять свое местоположение. Контр-адмирал Томас Дэвис, президент частной навигационной организации в городе Роквилл, штат Мэриленд, в National Geographic Magazine пишет противоположное: «…Он [Пири] был в высшей степени компетентным штурманом и топографом, что не удивительно при его образовании инженера-строителя и его предыдущем опыте…» Обосновывая свое мнение, Дэвис ссылается на «достаточное количество астрономических наблюдений, сделанных Пири в Арктике в 1890-х и начале 1900-х годов». Да, наверное, Пири и знал, и умел, тем не менее его неудачный путь от Пойнт-Мосс до Большого разводья – хрестоматийный пример неграмотных действий, и прав капитан Холл, говоря: «В тот самый день, когда Пири потерял из виду землю, каким бы этот день ни был, Пири потерялся сам».

Книга Пири:

Воскресенье, 1 апреля. Почти идеальный день…

Досадно терять такую погоду в бездействии… Направление течения было по-прежнему на запад (выделено мной. – Д. Ш.)…

2 апреля…

Вчера около 9 часов вечера со своими тремя людьми прибыл Райан…

Он привез совсем легкие грузы. Но и они помогли нам, к тому же Марвин и Кларк должны быть близко.

Матрос Райан сообщил, что доктор Вольф повернул к земле от первого склада. К северу от второго склада Райан встретился с Бартлеттом. Но матрос не упомянул ни Кларка, ни Марвина. Видел ли он их? Вероятно, нет, иначе сказал бы. О передвижениях Кларка мы уже говорили, и он не мог быть близко. Марвин вечером 15 марта был послан на мыс Хекла за «дополнительным провиантом». Легко прикинуть, что прийти к Большой полынье он мог в лучшем случае дней через десять. Поэтому все разговоры коммандера о Марвине и Кларке, которые «должны быть близко», – красивые слова при плохой игре.

Райану с двумя инуитами было приказано возвращаться на берег. Пири сообщает:

Пока мои люди проводили разведку, я составил записки-инструкции Марвину, Кларку, капитану, врачу и самому Райану, которые он взял с собой.

Содержание посланий неизвестно. Стоит вспомнить циркуляры Пири времен Северо-Гренландской экспедиции – тщательные, исчерпывающие формулировки, педантично приведенные в отчете об экспедиции. Теперь – не так, и причина в том, что существуют личные тайны Пири, или на копирование документов у него не хватает сил.

2 апреля в 2 часа ночи Пири приготовил чай и послал людей на разведку. Место, где можно переправиться, нашлось, и уже на другой стороне в 8 утра Хенсон продолжил путь. Начался второй этап экспедиции. Подытожим, что же удалось сделать Роберту Пири 6–30 марта.

6–11 марта, за шесть маршей, коммандер продвинулся от Пойнт-Мосс до первого склада и 12 марта, по-видимому, задержался в лагере. 13–17 марта было сделано еще пять маршей – до точки, откуда Пири последний раз увидел землю. Далее, 18–20 марта, три марша до второго склада. 21–22 марта путешественник стоял на месте, причем в буквальном смысле слова. Дул западный ветер, который, без сомнения, вызвал смещение льда в восточном направлении, компенсирующее западный дрейф. (Еще раз повторим: все наши рассуждения делаются в достаточно грубом приближении.) 23–26 марта Пири двигался очень быстро – за четыре марша прошел 48 миль, остановившись на берегу Большой полыньи. Следующие дни – 27–30 марта – начальник нервничал, командовал и искал место для переправы. Дрейф за 3,5 дня унес его на запад приблизительно на 2 мили[131]. 30 марта Пири провел астрономические наблюдения.

О движении «по вертикали». Мы уже отметили, что между параллелями, проходящими через точки А и Г, 100 миль. Свою среднюю ежедневную скорость на участке АВ Пири предлагает, вольно или невольно, сам. Рассуждения простые. Командир уверен, что 23–26 марта отряд покрыл 48 миль. Стало быть, 23 марта за спиной у Пири остались 52 мили, пройденные за 14 маршей, так что средняя скорость была 3,7 мили в день. За 11 первых маршей в направлении на север отряд прошел приблизительно 41 милю.

Схема 1. Путь Пири 6–30 марта 1906 года. Такой путь прошел путешественник, считая, что идет на север

А – Пойнт-Мосс; Б – место, откуда Пири в последний раз видел землю; В – позиция отряда на берегу Большой полыньи 26 марта; Г – место, где 30 марта были сделаны астрономические вычисления

Теперь о смещении на запад. Расстояние между меридианами точек А и Г, измеренное по 84-й параллели, ровно 40 миль. Используя элементарную тригонометрию, определим расстояние от Б до меридиана точки А – 7 миль. Наконец, расстояние между Г и В, а мы считаем, что эти точки на одной параллели, – 2 мили. Таким образом, за последние семь маршей Пири сместился на запад (от Б к Г) на 31 милю.

От Большой полыньи к точке с координатами 85°12’ с. ш., 62° з. д.

Пири рассказывает:

[По ту сторону Большой полыньи] мои люди построили иглу, дали двойной рацион собакам, а я привел в порядок их грузы и положил то, что осталось, в приметный тайник на торосе на той старой льдине, где был разбит лагерь.

Хенсон в это время уже продвигался на север. 3 апреля задул западный ветер. Коммандер жалуется:

Лед был окутан светом, не дающим тени[132]… что практически не позволяло разглядеть следы Хенсона (выделено мной. – Д. Ш.). Я увидел, что наша льдина… была изолирована; широкая полоса молодого льда отделяла ее от остального льда.

Описание трудностей заканчивается словами:

Мы добрались до иглу Хенсона. Его записи говорят о том, какой тяжелый переход они совершили, как они устали и т. д., и т. п.

Книга Пири, 4 апреля:

Рассеянный свет очень затруднял движение по следам, почти уничтоженным ветром (выделено мной. – Д. Ш.).

Снова сплошные неприятности, и итог такой:

Это был переход, который мог всерьез лишить мужества обычный отряд, но мои маленькие смуглые дети льдов бодро везли свои сани через препятствия со сноровкой, приобретенной жизненным опытом и привычкой.

Книга Пири, 5 апреля:

Мы начали путь в 3:30 утра. При рассеянном свете идти по следам было очень нелегко (выделено мной. – Д. Ш.). Глаза все время напряжены, требуется постоянное внимание. И это крайне утомительно… я принял решение впредь избегать… передвижения при туманной погоде, если только нет острой необходимости.

Препятствий снова было сверх меры: глубокий снег, плавучий лед, полыньи, торосы. Пири пишет:

Я не был удивлен, когда в конце 6-часового перехода мы натолкнулись на лагерь Хенсона: «Слишком туманно, чтобы идти», и все в большей или меньшей степени беспокоятся из-за того, что находятся так далеко, тяжело идти и т. д.

Три главы в книге Пири посвящены ледовому переходу: «От мыса Шеридан до Большой полыньи» – 18 страниц, «От Большой полыньи до 87°06′ с. ш.» – 13 страниц и «От 87°06′ с. ш. к гренландскому побережью» – 12 страниц. Изредка Пири цитирует свой дневник: в первой из этих трех глав – девять раз, во второй – два раза и в третьей – ни разу. Известно, что рукописный оригинал дневника утерян. Но читаем у Херберта: «…Среди гранок и черновых рукописей Пири в Национальном архиве я случайно наткнулся на машинописный вариант [дневника]».

Британский исследователь цитирует дневник Пири, и эти выдержки для нас крайне ценны. Упрек в адрес Хенсона 5 апреля, завуалированный в книге, в дневниковых записях за тот же день звучит куда откровеннее:

Не был удивлен, когда в конце 6-часового перехода мы натолкнулись на лагерь Хенсона. Отряд пребывал в крайне дурном настроении: «Слишком туманно, чтобы идти». Его люди ныли, что находятся так далеко [от земли], а идти так тяжело и т. д., и он хныкал так же, как и они, хотя, конечно, никогда бы этого не признал… Во время движения он неудачно упал, и если вскоре ему не станет лучше, то мне придется сделать замену.

Красивые слова в пустоту – на кого же Пири заменит Хенсона?

Погода между тем портилась. Вечером пошел густой снег и ветер с запада усилился. При постройке иглу с громким шумом возникла трещина.

Книга Пири, 6 апреля:

Иглу Хенсона… было разрушено, его люди построили новое в центре льдины и перебрались туда. Сейчас под воздействием приливов, вызванных апрельским полнолунием, и ветра, вероятно, снова откроется «Река Гудзон»[133]. Однако Марвин и, как я надеялся, Кларк должны быть уже значительно ближе со своим провиантом…

Дневник, 6 апреля:

10-дневная заминка отряда Хенсона и 7-дневная – моего при отличной погоде были ужасной задержкой. Без нее мы были бы сегодня дальше Абруццкого. Пока же я на два градуса дальше того места, где был четыре года назад, когда начал с мыса Хекла. Сегодня месяц, как мы покинули землю, а задержка и медлительность Хенсона уменьшили наше продвижение до 5 миль в день.

Пири, с одной стороны, словно коллекционирует трудности: после Большой полыньи отряд оказался на старой льдине, окруженной молодым льдом; туман и белая мгла мешают идти, и глаза болят; след Хенсона, который совсем недалеко впереди, найти почти невозможно; подвижки льда разрушают снежные дома; ветер переходит в пургу; инуиты испуганы удаленностью земли и непредсказуемостью льдов.

С другой стороны, он внушает нам, что в целом все элементарно, вполне посильно Хенсону, который, жалуясь на усталость и тяжесть дороги и «т. д. и т. п.», просто ленится. Что же касается «моих маленьких смуглых детей льдов», то они вообще словно рыба в воде. Так где, собственно, Марвин и Кларк? В их прибытии нет ничего особенного, они скоро появятся, и все пойдет своим чередом. Но своим чередом пойти ничего не может. И сейчас я имею в виду не то, что великий путешественник вместо того, чтобы идти на север, идет на запад. Я о том, что доктор Вольф, и Бартлетт, и Марвин, и, как мы знаем, Кларк и Райан ушли восвояси.

Начался шторм, закончившийся только 12 апреля. Семь дней Пири был прикован к месту, названному им «Штормовой лагерь».

Было бы удивительно, если бы «Гудзон» не был широко открыт сейчас, и я надеялся, что Марвин и Кларк успели перейти его со всем провиантом, и первый из них настолько близко, что сможет нагнать меня через 1–2 марша. Если «Гудзон» был открыт и они находились на его южной стороне, это требовало бы решительной смены моих планов, так как было уже слишком поздно по сезонным условиям, чтобы ждать, пока они догонят меня.

За все время ни намека на ту смертельную опасность, которая угрожала бы Кларку и Марвину, если бы они в самом деле «гуляли» по просторам полярного океана по северную сторону Большой полыньи, а не приближались к земле. Бравада Пири свидетельствует либо о провале интеллекта коммандера, либо о его стопроцентной уверенности – и Кларк, и Марвин спокойно идут к берегу. Стоит предположить, что в записках, отправленных на юг, содержался приказ всем возвращаться на землю. Такое распоряжение было бы естественно и актуально – зачем командиру иметь возле себя белых свидетелей? Иной возразит: Пири ждет не людей, а грузы. Да, это так. Но, заполучив грузы, что делать с теми, кто их доставил? Как отправить людей к берегам земли? Своих следов в этой очень динамичной части океана им не найти, и с большой вероятностью их ждет смерть.

Книга Пири, 9 апреля:

Я должен совершить рывок, располагая всем тем, что у меня есть в наличии. Мой шанс – высокая скорость, длинные марши и возможность вновь питаться собаками, пока я не вернусь на землю.

Это начало подготовки читателя к фантастической повести о рекорде, который установит коммандер.

Дневник Пири, 10 апреля:

Большую часть времени я провожу, планируя, что я буду делать, когда вернусь… а потом вновь сталкиваюсь с глухой стеной[134]; если я не добьюсь победы здесь, то все это провалится; все, что даст им [моим планам] жизнь, – это успех здесь. Тогда я снова пересматриваю, что буду делать в разных непредвиденных обстоятельствах, если только погода прояснится, но это не занимает много времени. Я знаю очень хорошо, что я должен делать в любом случае, который могу себе представить (выделено мной. – Д. Ш.). И всегда сквозь мрачную тень надвигающейся неудачи виден ровный свет многих дней на моем острове с его обитателями.

Что хочет сказать Пири фразой, которую мы выделили? Опыт в самом деле, даже при самых обескураживающих обстоятельствах, помогает найти решение. Но беда в том, что опыт Пири после трагической травмы ног в январе 1899 года скорее сузился, чем расширился, появилась потребность в помощниках. На «Рузвельте» их четверо, на льду – пять белых и многочисленные инуиты. Главнокомандующий все лучше управляет своими людьми, но этого на дороге к полюсу недостаточно.

Книга Пири, 11 апреля:

Еще один день, 6-й день нескончаемой бури… Ветер и дрейф продолжаются с нестихающим неистовством. Сегодня в течение трех часов я делал рывки вперед, а временами едва ли не ползал на четвереньках туда и сюда по нашей маленькой льдине…

Я делал это отчасти для тренировки, а отчасти потому, что не мог больше сидеть спокойно…

Этот образ живого существа за решеткой, разъяренного пленом, вселяет большую симпатию, но продолжение фразы возвращает нас к привычному самовосхвалению лучшего из лучших:

…и еще из-за желания достоверно убедиться, что, будь я более решительным, я бы все равно не стал продолжать движение [сейчас].

А вот и следующий шаг – коммандер пытается убедить нас, что природа готова помочь ему установить новый рекорд продвижения человека на север:

…последствия шторма не сделают дальнейшее путешествие… труднее; и не сотрут наш след от Большой полыньи сюда.

Пири предъявляет доказательство:

Весь новый снег и часть старого был сметен со льдин… а следы моих саней, собак и людей остались хорошо заметны…

Наши следы были гораздо более четкими, чем шесть дней назад.

Между тем 4 апреля он писал о следах, «почти уничтоженных ветром».

Собственно, может быть и так и сяк: зависит от ветра, температуры воздуха, поверхности льда. Но речь-то не о сохранении следов на льдине, а о сохранении самой льдины. Речь о разрывах льда и о торошении. Следующий эпизод, рассказанный коммандером, полностью сметает нарисованную им оптимистическую картину.

12 апреля во второй половине дня два инуита были посланы назад, чтобы

…встретить Марвина (если он к северу от Большой полыньи), а если нет, то привезти провиант, оставленный в маленьком тайнике на этой стороне полыньи.

Невозможно понять, блефует Пири или настолько наивен, что действительно предполагает, будто мини-склад, оставленный им на льдине-острове (см. запись Пири от 3 апреля), сохранился. Так или иначе:

Вскоре после полуночи мои два человека вернулись и доложили, что потеряли след за первым иглу к югу от нас; их остановили открытая вода и полностью разрушенный лед, простирающийся так далеко, насколько они могли увидеть с самой высокой точки.

Обратим внимание, что инуиты миновали одно иглу и уже затем, остановившись у открытой воды, потеряли след. К этому факту мы вернемся, рассказывая о пути Пири к берегу.

Сметенный со льда снег, как сказал бы математик, это «о» малое – величина, которой можно пренебречь, а вот трещинами и каналами пренебречь нельзя. След был потерян в нескольких милях от лагеря Пири, там – достаточно близко – плескалась вода, и до горизонта простирался разрушенный лед. Начальник тем не менее глубокомысленно убеждает читателя:

Как я и предположил после изучения вопроса накануне, шторм улучшил условия нашего путешествия. На старых льдинах, где он не вымел полностью весь снег, он получше спрессовал его, и участки неровного льда и гряды торосов были сейчас завалены снегом, вбитым так плотно, что он мог бы выдержать и мула.

4 апреля он нарисовал картину противоположную:

…всю ночь ветер дул с севера… На оставшейся части пути мы встретили мощные многолетние льдины… они прерывались старыми трещинами и поясами из ледяных глыб… Эти места выступали в качестве сетей, улавливающих снег, который выдувался с ровных мест. Он лежал мягкий и глубокий.

Так какой же снег после пурги: «мягкий и глубокий» или такой плотный, что может «выдержать и мула»?

Снова Пири противоречит сам себе, но опять-таки состояние снега после пурги может быть разным – зависит от того, насколько направление ветра в конкретном месте было постоянным, от конфигурации торосов и разломов. Но с точки зрения человека, движущегося по дрейфующим льдам на собаках, на снегоходе, на лыжах, принципиально другое. Поля после шторма двигаются быстрее. Возникают новые разрывы, воды становится больше, и за счет столкновения льдин образуются новые торосы, так что ледовые условия для путешественника не могут стать лучше.

12 апреля в полдень Пири определил координаты: 85°12′ с. ш. и долгота –

немного западнее нашего корабля у мыса Шеридан.

Херберт отмечает, что эти вычисления не занесены в дневник, и скептически высказывается по поводу долготы.

Перемещение отряда снова изобразим графически.

Схема 2. Путь Пири 30 марта – 12 апреля 1906 года

Д – место на северном берегу Большой полыньи, откуда Пири начал движение 3 апреля; Е – местоположение лагеря Пири вечером 5 апреля; Ж – точка обсервации 12 апреля

Широта точки Д та же, что и точки Г на схеме № 1 (см. с. 225) – 84°38′. Точка Д западнее Г на 2 мили, так как четыре дня (30–31 марта и 1–2 апреля) Пири, находясь то на южном, то на северном берегах полыньи, дрейфовал на запад.

Теперь о долготе точки Е. Во время трех маршей (3–5 апреля) генеральный дрейф был по-прежнему западный, но ветер все три дня дул навстречу движущимся полям, компенсируя их смещение на запад. Наше предположение: эти три дня Пири шел на север, то есть долгота точки Е – та же, что и долгота Д. С какой скоростью шли путешественники? Большой она не могла быть. Переправа через Большую полынью закончилась рано утром 2 апреля, и уже в 8 несчастный Хенсон был отправлен в дорогу. Трудностей хватало, и в записке, оставленной в иглу, он сетует на усталость. 4 апреля путешественники встретили полный набор препятствий. 5 апреля, как пишет Пири, шли 6 часов, которые много принести не могли. Вся картина напоминает сражение со льдами 6–17 марта, но дорогу для Пири теперь «трамбует» один Хенсон, а не вереница отрядов. Так что апрельская скорость не больше мартовской, то есть 3,7 мили в день. Считаем, что за три дня Пири одолел 11 миль. Широта точки Е – 84°49′.

Наконец, о точке Ж. Ее широта названа. Долгота – «немного западнее нашего корабля у мыса Шеридан». Пусть 62° з. д. Расстояние между меридианами точек Г и Ж, измеренное по 85-й параллели, – 63 мили. Расстояние между меридианами точек Д и Ж – 65 миль.

Итак, итоги шторма весьма внушительны: Пири сместился на 23 мили на север и на 65 миль на восток.

Почему возник снос на север? В записях Пири, сделанных в Штормовом лагере 13 апреля, упоминается южная составляющая воздушных потоков:

Ветер, который был немного южнее от чистого запада, отклонялся все южнее…

Так что дрейф временами был не восточный, а восточный-северо-восточный.

От точки с координатами 85°12 с. ш., 62° з. д. до точки на широте 86°30′

По словам Пири, он шел на север 7,5 дня. Не так много. Записи Пири об этих днях не ежедневные и не подробные. Хейс: «…текст становится путаным и невразумительным. Это необходимо упомянуть, ибо трудно разгадать, что хочет сказать Пири».

Херберт таинственно сообщает, что в найденной им машинописной версии дневника выше записи «40-й день. Суббота. 14 апреля 1906 года» есть слова: «First day of “dark”» – «Первый день “темноты”». Исследователь продолжает: Только оригинал может разрешить вопрос – были ли эти слова добавлены позднее или нет. В этом примечании нет астрономического смысла. Так что же он имел в виду? Эта запись не появляется в опубликованном отчете… В самом деле, все путешествие начиная с этого момента становится загадочным. Его переходы намного превышают все, что он когда-либо делал до этого, но логика в записях отсутствует».

Херберту, видимо, нравятся слова “First day of dark” (dark без кавычек), и в книге “The Noose of Laurels…”, в 12-й главе, посвященной броску Пири к самой северной точке, исследователь использует их как подзаголовок. По-видимому, смысл такой: темное дело.

Сравним дневниковые записи Пири за 14–20 апреля, найденные Хербертом, и события тех же дней в книге Пири, более 110 лет уже убеждающей читателей, что в 1906 году коммандер «обошел» великолепных итальянцев из экспедиции герцога Абруццкого.

14 апреля

12 апреля, сразу после обсервации, в 2 часа дня, Пири послал Хенсона вперед прокладывать дорогу, а через 2 часа два инуита ушли на юг, чтобы установить контакт с Марвином или принести имущество из мини-склада. Пири рассуждает:

Очевидно, что больше я не могу нисколько рассчитывать на мои отряды поддержки, и что бы теперь ни предстояло сделать, это будет сделано с теми людьми, и тем снаряжением, и тем провиантом, которые есть в моем распоряжении. К сожалению, мой отряд был больше, чем нужно (нас восемь человек), а запасов гораздо меньше, чем я мог бы желать. Я дал своим людям ужин и вновь лег вздремнуть, пока у них оставалось несколько часов для сна. Мне не о чем было думать или беспокоиться. Я уже знал, что я должен делать в данной ситуации.

Через день в 9 утра[135] Пири выступил из Штормового лагеря по тропе, проложенной Хенсоном. Собаки были в весьма скверном состоянии. Через три дня коммандер образно сообщит:

Здесь мы убили шесть измученных собак и скормили их остальным, чтобы сохранить наш маленький запас пеммикана. Жуткая худоба этих собак, которая стала видна, когда с них сняли шкуру, вызвала у моих людей временную панику, поскольку они сказали, что все животные могут выйти из строя в любой момент и что здесь надо повернуть обратно…

Херберт: «…машинописная копия его дневника сообщает, что они шли только девять часов “почти по 3 мили в час”».

Стало быть, прошли почти 27 миль. Пусть 27. Это очень большое расстояние, но в книге Пири его увеличивает:

Первый марш в течение 10 часов, когда я шел впереди с компасом… дал нам 30 миль…

Видимо, чтобы казаться более убедительным, он добавляет:

…мои эскимосы сказали – 40 миль.

По сравнению с дневником возросли и скорость, и время в пути. 23–26 марта, когда собаки еще не превратились в скелеты, Пири ликовал по поводу 12 миль в день. Теперь он идет в 2,5 раза быстрее. Географ Хейс настроен скептически: «Поразительно, что как только Пири покинул своих белых компаньонов, скорость его передвижения вдруг увеличилась почти в 10 раз по сравнению с предшествующей средней скоростью; и что все препятствия полярного пака, которые, как он сам учил нас, были практически непреодолимыми, мигом исчезли…

Нас просят поверить в то, что эти восемь человек могли продвигаться за один час почти так же далеко, как недавно они продвигались в течение целого дня, и что они могли удерживать такой темп 10 часов».

Автор книги присоединяется к Хейсу. Невозможно поверить, что по льдам океана с изнуренными собаками можно идти 10 часов со скоростью 3 мили (5,4 километра) в час.

Любопытно, как Пири определяет пройденное расстояние. Ведь нет никаких приборов – только опыт и интуиция. Но опыт он приобрел на неподвижном покрове Гренландии. Интуиция же заинтересованного человека плюс ссылка на инуитов, которые всегда из вежливости скажут то, что от них хотят услышать, – сумма малоубедительная.

На пространстве между Пойнт-Мосс и Большой полыньей Пири столкнулся с западным дрейфом, затем во время шторма льды понесли его на восток, но белые обманчивые поля могут двигаться и в меридиональном направлении. Сотни раз в своих экспедициях я с тревогой ждал, когда штурман Хмелевский огласит расстояние, на которое за рабочий день – 8–10 ходовых часов, иногда 11–12 – мы переместились на север. Из-за дрейфа, бывало, это расстояние увеличивалось, а бывало – уменьшалось. «Вверх по эскалатору, который движется вниз», – слова, набившие оскомину. Можно с досады сжимать кулаки и лить слезы, когда узнаешь, что встречный дрейф съел твои заработанные по́том счастливые километры, а можно, наоборот, будучи угрюмым, удрученным сплошными неудачами, встрепенуться и засмеяться, когда штурманы пропоют, что дрейф наконец преподнес подарок – хотя бы 3–4 попутных километра.

В мучительной полярной походной жизни основные силы уходят на передвижение, но быт: устройство лагеря, приготовление пищи, процесс еды, сборы ко сну и даже сам сон – все это тоже требует постоянной мобилизованности и стойкости. Возня на морозе с астрономическими приборами и математические расчеты – весьма неприятная дополнительная работа. В полярных экспедициях она возлагается на штурмана. Но в команде Пири нет такой должности. Дедрик учил Хенсона писать и считать, так что ему далековато до навигационных расчетов, инуиты безграмотны, и штурманское бремя целиком лежит на начальнике.

Но у начальника нет ни сил, ни желания заниматься навигацией. Он сокращает количество обсерваций до минимума, и эта минимизация никуда не годится.

В книге Пири пишет:

В конце марша я почувствовал большую усталость, натер волдыри на подошвах обеих ног, а после дней расслабления в лагере каждая косточка болела от быстрого темпа…

15 апреля

Дневник:

Шли 10 часов, затем устроили лагерь в плотном тумане…

Опять двигались с хорошей скоростью, и чувствую, что сегодня должны были пройти миль 25. Я надеюсь, что больше.

Книга:

Во время этого марша мы опять двигались с хорошей скоростью, и я почувствовал, что мы прошли еще 30 миль. Я надеялся, что даже свыше того.

Картина предыдущего дня повторилась: пройденное расстояние в книге по сравнению с данными дневника завышено на 5 миль. Для чего бы это? Скоро узнаем. В дневнике едкая запись в адрес Хенсона:

Стартовали в 8 утра. Через 20 минут встретили иглу Хенсона (эти два иглу в двух часах одно от другого!..) и нашли его записку с байкой о разводьях и т. д., и т. п. Через 4,5 часа после начала движения наткнулись на него самого, стоящего лагерем около закрытой полыньи, где он находился уже около 20 часов. Он утверждал, что она только что закрылась, но это ложь, и если бы я не подошел, он так бы и сидел. Дело просто в том, что он до смерти боится этих разводий, больше даже, чем эскимосы. Сегодня мы уже пересекли одиннадцать безо всяких проблем, небольшой обход всегда дает возможность где-то перейти.

В книге об этом совсем коротко:

Через 4,5 часа после начала движения мы наткнулись на Хенсона, стоящего лагерем около закрытого разводья…

Также сообщается:

…дул сильный ветер с запада-юго-запада… (выделено мной. – Д. Ш.)

16 апреля

От Херберта мы узнаем, что в дневнике Пири записал:

…мы шли со скоростью по меньшей мере 2 мили в час, и я уверен, что темп сохранялся до тех пор, пока было ясно.

А вот книга:

Когда мы начали следующий марш, было ясно и солнечно при легком ветре (здесь и далее в этом абзаце выделено мной. – Д. Ш.)… но в полдень с запада налетела темная гряда облаков и ветер усилился. В конце марша мы поставили лагерь возле открытой полыньи шириной около 50 футов… Строительство наших иглу в этом лагере при сильном ветре и метели было неприятным занятием. Скорость во время этого марша составляла не менее 2,5 миль в час. Мы пересекли несколько узких разводий и после полудня шли почти непрерывно по однолетнему льду.

«По меньшей мере 2 мили в час» превратились в «не менее 2,5 миль в час». Марш был урезан, сколько часов он продолжался, неясно, но известно, что «в конце марша мы поставили лагерь». Однако, прочитав дневниковую запись за 18 апреля (см. ниже), мы поймем, что отряды шли 6,5 часа. Итак, 16 апреля пройдено: 13 миль – по дневнику, 16 миль[136] – по книге.

17 апреля

Херберт, используя первичные записи Пири, сообщает, что в этот день «они не шли».

В книге по-другому:

Наше пребывание в этом лагере было дольше, чем обычно, из-за продолжающихся ветра и снегопада.

Слово «дольше» подразумевает, что отряды покинули иглу, построенные накануне, а в конце дня возвели новые, то есть марш не был пропущен. У Пири находим обоснование такого хода событий:

1. Именно 17 апреля жизни лишились «шесть измученных собак» и «люди Пири» предложили ему повернуть назад. Коммандер возразил, что он еще не готов возвращаться. Он заявил:

…и не буду готов, пока мы не пройдем по крайней мере пять маршей к северу.

Цифру «пять» следует воспринимать как директиву, и запланированные пять дней – это 17, 18, 19, 20 и 21 апреля. Таким образом, 17 апреля – ходовой день.

2. По словам Пири, возвращаясь от рекордной точки на юг, отряды останавливались в семи лагерях, построенных по дороге на север, поэтому иглу, возведенные 16 апреля, и иглу от 17 апреля – две разные стоянки.

Итог. Дневник утверждает, что отряды стояли на месте, книжная версия – двигались и, стало быть, наскребли хотя бы 2–3 мили, иначе неразумно было бы переносить лагерь. Зачтем 2,5 мили.

18 апреля

Херберт: «В своей дневниковой записи за 18 апреля, в первый полностью тихий день с того момента, как они покинули Большую полынью, Пири заявляет, что они шли 10 часов с четвертью, и это дает

всего 36 часов от Штормового лагеря[137], и если наша скорость 2,5 мили в час, то мы близки к рекорду Абруццкого.

Книга:

Ночью ветер утих… Вышли рано, и не возникло никаких серьезных затруднений при пересечении полыньи, как я ожидал. Сначала шли по крайне неровной поверхности, через нагромождения льда и большие наносы, затем до конца пути дорога была очень хорошей.

Это был первый полностью безветренный день с того момента, как мы покинули Большую полынью… Мы много раз пересекали однолетний лед и несколько раз совсем молодой, образовавшийся несколько дней назад. Не было старых льдин. Шли 10 часов. Сейчас мы должны быть близки к самому высокоширотному рекорду Абруццкого.

В книге Пири не указывает скорость движения, однако нарисована такая картина:

…в какой-то момент собаки сильно возбудились из-за какого-то запаха… и три или четыре мили задавали такую скорость, что мне, даже когда я бежал, было трудно держаться впереди, так что я отошел в сторону и пропустил их вперед.

Взяв скорость, названную в дневнике, – 2,5 мили в час и время – 10 часов, мы можем добавить в копилку Пири еще 25 миль. Таблица иллюстрирует, как Пири «улучшал» в книге свои дневниковые записи.

По дневнику – 90 миль, по книге – 104 мили. В первом случае рекорд Каньи превышен на 4 мили, во втором – на 18 миль. Но и в первичных записях, и в книге Пири прибедняется – дескать, он близок к рекорду Абруццкого. Объяснение парадокса, видимо, в том, что Пири вовсе не стремится к точности, а наоборот – заинтересован в приблизительности, размытости. «Близок к рекорду» – самые подходящие слова для такой тактики.

Однако книга, в отличие от эмоционального дневника, – итоговый материал, пишущийся post factum, все в нем должно быть продуманно, взвешенно и корректно. Так что в отчете «Вблизи полюса» имеется очевидный логический вполне курьезный провал: ради того чтобы превысить рекорд Каньи, исследователь мучает себя и своих спутников, рискует жизнью, а когда цель достигнута, не замечает этого. Никаких ура, никаких восклицаний. И это тот самый Пири, который всегда искал и находил повод, чтобы во всеуслышание заявить о своих потрясающих достижениях. Выходит, текст книги не только придуман, но и перед публикацией внимательно не прочитан.

И все же главное разоблачение впереди – это дневниковые записи путешественника за 19 и 20 апреля, находящиеся в вопиющем противоречии со страничкой в книге, повествующей об этих же двух днях.

19–20 апреля. Дневник

19 апреля:

Прекрасная тихая ночь и утро, обещавшее еще один хороший день. Я встал раньше пяти утра, приготовил чай, и в 6:45 мы были в пути. Примерно в миле от лагеря перешли через узкое разводье.

Снег мягче и глубже. Ноги тонут в нем на несколько дюймов при каждом шаге. Чуть позже наткнулись на разводья с обеих сторон, но надеялись, что они выклинятся. В 9:30 оказались в сети разводий между двумя крупными, и лед находился в движении. Как можно быстрее развернулись, в двух местах еле успели вовремя перетащить нарты, чтобы спастись с отдельной льдины. Потом я остановился, чтобы провести обсервацию прежде, чем надвигающаяся с севера гряда облаков закроет солнце. Установил теодолит и провел одно нечеткое дополуденное наблюдение, пока солнце не скрылось.

Затем мы пошли… вдоль большого разводья на юг примерно милю-две в поисках перехода, но заметили, что оно медленно расширяется, и расположились лагерем. В это время наполз густой туман и пошел легкий снег.

Увидели трех тюленей в разводье, и Сипсу одного подстрелил, но тюлень утонул. Это очень расстроило эскимосов.

Херберт замечает: «Из его дневниковых записей понятно, что люди и собаки почти обессилели, а условия для путешествия становились все более трудными».

20 апреля:

Встал рано и послал двух людей в разные стороны вдоль разводья посмотреть, не случилось ли каких изменений за ночь, которые позволят нам его перейти. Сипсу нашел такое место, и в 9 утра мы тронулись в путь. В этот момент сквозь плывущий туман проглянуло солнце… Случайный проблеск синего небосвода и перистые облака над головой показали, что выше них – чистое небо. Это дало мне надежду, что в полдень я смогу провести четкое наблюдение.

Херберт сообщает, что в 11 часов они остановились, Пири провел обсервацию, и не раньше 12:15 отряды возобновили движение, преодолев три узких разводья.

…В час дня остановились [у] разводья шириной около 200 ярдов, идущего с юго-запада на северо-восток и поворачивающего далее к востоку для соединения с тем, которое мы перешли сегодня утром. Велел людям построить иглу и поесть, потом отправил по два человека в каждую сторону, чтобы посмотреть, есть ли какой-нибудь шанс перебраться. Я не хочу испытывать силы собак, заставляя их совершать бесполезный путь, а углубление в местность, которая, очевидно, является еще одним тупиком, было бы именно бесполезным.

Следующие слова из дневника Пири Херберт называет «ключевыми»:

Перепроверил вчерашние и сегодняшние наблюдения, и они показывают очень схожие результаты, средний из которых 86°30′ (точки [обсервации] находятся на одной широте, только вчерашнее местоположение восточнее сегодняшнего), но меня пугает, что высота [солнца] в обоих случаях немного занижена, ибо измерения были произведены одно до полудня, другое – после.

Получается, что Пири не дотянул до рекорда Каньи всего 4 мили. Уолли Херберт, а он – опытный полярный штурман, увеличивает это отставание до 12 миль:

«Поскольку Пири хотел проверить данные о широте, маловероятно, чтобы время его наблюдений отклонялось от полудня более чем, скажем, на час. Имея это в виду, давайте поищем объяснение выражению: “но меня пугает, что высота в обоих случаях немного занижена”.

У Пири действительно была причина чувствовать отчаяние. На широте 86°30′ высота солнца 19 и 20 апреля за час до его прохождения через точку зенита или спустя час после этого хотя и ниже, чем высота точно в полдень всего на несколько минут…

Однако те два показателя высоты солнца, которые он получил 19 и 20 апреля и которые, по его словам, были “немного занижены”, дали бы ему значения широты где-то в районе 86°22′…»

Впрочем, в свете того, что Пири приписал себе рекорд 87°06′, не столь важно, до какой широты он добрался на самом деле: до 86°30′ или до 86°22′. Далее он пишет:

С момента обсервации мы прошли около двух миль.

И последние сохранившиеся строчки:

Мы находимся в настоящей западне разводий, испарения от которых затмевают солнце…

Приводим рисунок Херберта, изображающий блуждание Пири 19–20 апреля[138].

Теперь, зная широту 86°30′ (с поправкой Херберта – 86°22′), достигнутую Пири 19–20 апреля, мы можем уточнить скорость отрядов 14–18 апреля. Утром 19-го движение продолжалось около 3 часов – предположим, что отряды прошли 4 мили. Тогда широта лагеря, поставленного вечером накануне, – 86°26′ (86°18′), и расстояние, освоенное за 36 часов[139], равно 74 (66) милям[140]. Скорость – 2 (1,8) мили в час. Это очень высокая скорость, но все-таки существенно меньшая, чем провозглашенная Пири.

19–20 апреля. Книга

19 апреля:

По мере нашего продвижения качество льда улучшилось, поля стали несомненно бо́льшими и торосы более редкими, но количество трещин и узких разводий возросло, и они почти все были в движении. (Такого не может быть – поля стали бо́льших размеров, а количество «живых» трещин увеличилось. – Д. Ш.) Эти трещины были расположены равномерно под прямым углом к нашему курсу, и лед на северной стороне быстрее двигался на восток, чем на южной. Наш темп разрывал сердца, особенно из-за того, что мы были на скудных рационах.

Еще один штрих, указывающий на интенсивность движения:

Тех собак, которые выдохлись и были не в состоянии поддерживать заданный темп, скармливали остальным.

20 апреля:

…мы вошли в район с открытыми разводьями, простирающимися на север и на юг, и движение льда стало более выраженным. Торопясь пересечь этот участок, мы организовали форсированный марш среди этих разводий.

Эти бодрые записи похожи на текст от 14 и 15 апреля. По аналогии можно предположить, с какой скоростью и сколько часов отряды двигались, и к пройденному ранее расстоянию прибавить новые мили. Рекорд Каньи остался в далеком тылу, но по-прежнему никаких реляций!

В дневниковых записях сказано совсем о другом. Источники – дневник и книга – в корне противоречат друг другу, и понятно, что в книге – ложь.

Между тем записи в дневнике и текст книжного повествования за 14–18 апреля, как мы видели, достаточно идентичны, разве что в почтенном томе опущены обидные упреки в адрес Хенсона. Совпадение доказывает, что машинописная копия дневника, попавшая в руки Херберта, достоверна. (Легко представить себе, что оригинальный рукописный дневник – вредное свидетельство – уничтожен, но предположение, что машинописная копия дневника, найденная Хербертом в Национальном архиве, – подделка, кажется абсурдным.) Вывод очевиден: в книге подлог, и это уже не убеждение Хейса, Холла, Райта или автора настоящей книги, а непреложная истина. Благодаря Херберту, Пири документально уличен во вранье. Ставить ли точку? Нет, и тому есть две причины:

1. Исследование мистификации должно быть продолжено.

2. Досадно было бы прервать рассказ о путешествии Роберта Пири, плачевный лагерь которого 20 апреля отделяет от берега расстояние более чем в 200 миль. Наш путешественник должен выбраться на землю, и, возможно, его возращение в апреле – мае 1906 года и есть самое героическое из всего, что он сделал в жизни. Жаль, нет достоверных записей, а к его книге, а лучше сказать ко всем его будущим книгам, доверия теперь кот наплакал.

Херберт оберегает Пири от чрезмерно суровых оценок, не акцентирует внимание на катастрофическом различии описаний 19–20 апреля в двух источниках и раз за разом превозносит неукротимый нрав и железную волю первопроходца. И тем не менее британский путешественник, как и подобает исследователю, ставит вопрос: мог ли Пири из своего лагеря на широте 86°30′ (86°22′) сделать рывок и достичь 87°06′, преодолев 36 (44) миль за один день?

Повторим сакраментальные строчки из дневника Пири за 20 апреля:

…В час дня остановились [у] разводья шириной около 200 ярдов… Велел людям построить иглу… Я не хочу испытывать силы собак, заставляя их совершать бесполезный путь, а углубление в местность, которая, очевидно, является еще одним тупиком, было бы именно бесполезным…

Мы находимся в настоящей западне разводий…

Херберт: «Едва ли это звучит как описание места, из которого он собирается вырваться и совершить последний марш на север на расстояние от 38 до 43 морских миль[141] по прямой, и [к которым] необходимо добавить, самое меньшее, 25 % на обходы…

…мы остаемся с двумя вопросами, требующими ответа: удалось ли Пири превзойти рекорд итальянцев и установить новую точку Самого дальнего севера, и если да, то как далеко он прошел?..

Его лагерь 20-го числа был на “неподходящей” стороне открытого разводья шириной в 200 ярдов, и он знал, что от этого лагеря было всего несколько миль до итальянского рекорда. Так же как и мы, он не знал, сколько именно (от 4 до 12. – Д. Ш.). Но в одном мы можем быть твердо уверены: Пири был из тех, кто готов приложить сверхчеловеческие усилия, чтобы побить рекорд, и, вероятно, он дошел до нового Самого дальнего севера, превзойдя ранее установленный рекорд 86°34′ на несколько миль.

А что насчет заявления Пири о достижении широты 87°06′? Я считаю практически невозможным согласиться с тем, что из лагеря 20 апреля он прошел до заявленной как Самый дальний север широты и обратно в тот же лагерь минимум 76 морских миль, и это расстояние по прямой, без дополнительных миль на обходы…

Почему он просто не сказал, как далеко он продвинулся на самом деле?»

Этот вопрос Херберта – «рука помощи» Пири, ибо почти наверняка на север он не сдвинулся, и уже утром 21 апреля заспешил к югу – промедление было смерти подобно.

Спасая кумира, Херберт отвечает на свой вопрос: «Любое улучшение рекорда Самого дальнего севера меньше чем на 20 миль… почти наверняка будет рассматриваться в некоторых кругах как сомнительное. Даже новый рекорд, который был бы на 25 миль лучше прежнего, находился бы в районе 86° и поэтому упоминался бы наряду с результатами Нансена и Каньи. Но если бы он превысил 87°, то новый рекорд представлялся бы более веским и менее подозрительным. Но здесь я, конечно, представляю лишь свой взгляд на дилемму, которая могла прийти в голову Пири. Нет убедительных доказательств ее существования…»

С Хербертом согласиться трудно. Если бы из точки на «неподходящем» берегу разводья Пири в самом деле пошел на север и выжал хотя бы милю сверх рекорда Каньи, задокументировав победу (а документальная регистрация достигнутой отметки входит в регламент этих грандиозных международных соревнований, длящихся десятилетиями), это была бы одна из самых трагических и красивых полярных побед в арктической истории. Ибо каждый шаг Пири на север увеличивал вероятность гибели его людей. Мы воздали бы должное героизму коммандера военно-морских сил США Роберта Пири.

Но такая недостаточная, с точки зрения Херберта, или такая триумфальная, с точки зрения автора, победа не зафиксирована. Истина совсем в другом: Пири не был в точке с широтой 87°06′, а в книге начиная с 14 апреля планомерно подтасовывал события, чтобы эта фальшивая широта была бы хоть сколько-нибудь правдоподобной.

Он прекрасно понимал, что никто не поверит, будто он мог из лагеря на широте 86°30′ обернуться на север и обратно за два дня, пробежав 72 (88) мили. Именно поэтому он «потерял» дневник и завысил в книге расстояния, пройденные 14–20 апреля, оставив на финиш, на 21 апреля, по его мнению, правдоподобное количество миль.

Вернемся к движению Пири 12–20 апреля и изобразим путь графически, но сначала попытаемся понять, что в эти дни происходило со льдами.

За предшествующую неделю (5–11 апреля) Штормовой лагерь сместился на восток на 65 миль и скорость дрейфа составила 9,3 мили в день. Разогнавшаяся фантастически большая масса льда, обладая несусветной инерцией, продолжала двигаться в прежнем направлении, да и ветер оставался попутным. 12 апреля Пири пишет:

После полуночи неистовство ветра утихло… хотя по-прежнему присутствовал значительный дрейф…

На следующий день Пири говорит о западном-юго-западном ветре, «который вызывал слабый дрейф». Цитируя Пири на странице 238, мы выделили курсивом его упоминания о ветре, и всегда он был с запада, иногда чуть отклоняясь к югу. «Первым полностью безветренным днем с того момента, как мы покинули Большую полынью», командир называет 18 апреля, и это исключение словно подтверждает правило. Обобщающая фраза по поводу ветра звучит так:

С того момента, как мы покинули Штормовой лагерь и пошли по восходящему маршруту, ветер дул с большей или меньшей силой, но без перерыва, немного южнее чистого запада.

Займемся построением следующей схемы движения отряда. 12–20 апреля льды двигались на восток, чуть отклоняясь к северу, и этим смещением на север мы пренебрежем. С какой скоростью дрейфовали льды? Сперва мчались – 9,3 мили в день. Затем скорость снизилась, но была по-прежнему высокой, и наше предположение: первые два дня после окончания бури – 5 миль в день и в следующие дни – 2 мили в день. За новый отсчет возьмем позицию Пири днем 12 апреля – на схеме 2 это точка Ж.

За двое суток, 12–14 апреля, Штормовой лагерь сместился на восток на 10 миль, и 14 апреля Пири ушел на север. Введем обозначения: З_1 – точка, из которой 14 апреля начато движение, и И – точка обсервации 19 апреля. Эту конечную точку будем считать «собирательной»: в ней Пири наблюдал за солнцем и 19, и 20 апреля, и в этом же месте в эти дни люди стояли лагерем. Широта точки И – 86°30′. Долгота? На карте Пири весь его обратный путь от рекордной точки до Большой полыньи проходит по 50-му меридиану, и нам, к сожалению, ничего не остается, как считать, что точка И имеет именно эту долготу – 50° з. д.

Расстояние между меридианами точек Ж и И, измеренное по 85-й параллели, – 62 мили. Между Ж и З_1– 10 миль, так что от З_1 до меридиана точки И – 52 мили. За 7 дней Пири сместился на восток приблизительно на 52 мили, и это, на первый взгляд более чем странно. Он знал о вполне значимом восточном дрейфе и, делая рывок на север, должен был бы брать упреждение к западу. Холл по этому поводу острит: «Даже несмышленые животные, переплывая реку, догадываются об этом благодаря банальному инстинкту. Птицы догадываются об этом, когда летят в потоке ветра». Разумеется, Пири брал упреждение, но снова, как и в марте, роковую роль сыграло неправильное магнитное склонение. Херберт предполагает, что Пири использовал магнитное склонение, определенное 30 марта на южном берегу Большой полыньи. При движении к востоку оно уменьшалось, Пири не учитывал этого, и отклонение от севера на восток усугублялось. Мартовская дуга выпуклостью на северо-восток симметрично превратилась в дугу апрельскую выпуклостью на северо-запад.

Схема 3. Путь Пири 12–20 апреля 1906 года

З_1 – лагерь, из которого Пири ушел 14 апреля; З_2, З_3, З_4 – лагеря, построенные соответственно 14, 15 и 16 апреля; З_5 – точка, из которой Пири ушел 18 апреля; З_6 – лагерь, построенный 18 апреля; И – точка обсервации 19 апреля.

Точки З_2, З_3, З_4, З_5, З_6 располагаются на линии, соединяющей З_1 и И, так, что длины прямолинейных участков З_1 – З_2, З_2 – З_3, З_3 – З_4, З_5 – З_6, З_6 – И пропорциональны расстояниям, пройденным соответственно 14, 15, 16, 18 и 19 апреля.

17 апреля отряд стоял на месте, и лагерь, построенный накануне, продрейфовал на восток 2 мили

Всех этих бед Пири мог избежать, если бы регулярно определял долготу. Верно говорит Херберт: «Пири был из тех, кто готов приложить сверхчеловеческие усилия, чтобы побить рекорд». Автор согласен с этим. Но сверхчеловеку надо ежедневно делать достаточно простую вещь – определять долготу. У нашего героя либо не было сил на это, либо ему мешала уверенность в том, что долгота не нужна. Через 3 года, на маршруте к полюсу, Пири снова проигнорирует долготу. Человек, названный первооткрывателем Северного полюса, на своем маршруте к вершине мира ни разу не определял долготу!.. На пушечном ядре к Северному полюсу и на нем же обратно – вот как это называется.

Забудем на время разоблачительный документ – дневник Пири – и обратимся к головокружительным событиям повести «Вблизи полюса».

Путь 21–22 апреля (по книге Пири)

21 апреля:

…поспали несколько часов [20 апреля] и, возобновив путь вскоре после полуночи, спешили вперед практически до полудня 21 апреля…

Во время этого последнего броска мы пересекли четырнадцать трещин и узких разводий, которые почти без исключений были в движении.

Отряды шли 10–11 часов, и скорость была высокая, та же, по-видимому, что и в другие хорошие дни. Совсем просто предположить, что 21 апреля Пири прибавил к своему запасу еще 25–30 миль.

Когда мои наблюдения были проведены и быстро подсчитаны, они показали, что мы достигли 87°06′ с. ш. и, наконец, побили рекорд, за что я поблагодарил Бога, как только мог…

У автора, следящего за рассказом Пири, рекорд получился знатнее – на 1,5 градуса больше. По Холлу рекордная отметка Пири находится вообще за 89° с. ш.

Книга:

…я более чем стремился продолжить путь, но когда я посмотрел на осунувшиеся лица моих товарищей, на немногих оставшихся собак, которые походили на живые скелеты, на мои почти пустые сани и вспомнил дрейфующий лед, по которому мы пришли, и неизвестные размеры Большой полыньи, отделяющей нас от земли, я почувствовал, что стою у допустимого предела. Я сказал моим людям, что с этого места мы должны повернуть обратно.

Мои флаги были сброшены с вершины ближайшего к нам самого высокого пика… за ним я оставил бутылку, в которую положил краткую запись и кусочек шелкового флага, пронесенного мною по северному побережью Гренландии 6 лет назад.

Была сделана фотография. Два слова о ней.

Статья контр-адмирала Томаса Дэвиса, процитированная на с. 223, называется «Новые доказательства того, что Пири был на полюсе» и посвящена походу 1909 года. Путешествию 1906 года в ней уделено незначительное место: помещена эта самая, известная фотография и дана подпись: «Заявление Пири о том, что в 1906 году он прошел дальше всех на север, тоже оспаривается. Оно было подтверждено фотограмметрическим анализом фотографии, сделанной Пири в “самой дальней северной точке”. Экспертиза… установила, что Пири находился очень близко к широте 87°06′' с. ш., о которой он заявил».

Лучше бы Томас Дэвис не упоминал эту фотографию. Ибо нельзя делать научные выводы, используя столь нечеткую, столь размытую фотографию. Право, автор полностью дискредитирует себя.

Но дело обстоит в тысячу раз хуже. С помощью «фотограмметрического анализа» снимка, полученного с вероятностью единица не севернее 86°30′ с. ш., адмирал доказывает, что Пири был на 87°06′ с. ш. Получается, что доказательство Дэвиса такой же блеф, как и заявка Пири. Понятно, что эти фальшивки – в 1906 году Пири и в 1990 году Дэвиса – в равной степени ставят под большое сомнение утверждения обоих о следующей победе полярника – в 1909 году.

Вернемся к книге Пири. В самой северной, рекордной точке он не стал разбивать лагерь. Следующая запись относится ко второй половине 21 апреля:

Мы уже совершили хороший дневной марш. Теперь мы должны были повторить его без еды и отдыха.

И они повторили его, прошли те же мили – теперь к югу.

Когда мы наконец дошли, спотыкаясь, до лагеря, я почти ослеп от обжигающего снега и ветра и совершенно выбился из сил от продолжительного напряжения… Я волочил ноги, будто они были из свинца… Из четырнадцати трещин и узких полыней, через которые мы перешли во время последнего форсированного марша, все, за исключением трех, за несколько часов, пролетевших между нашим движением вперед и возвращением, явно изменились, и две или три сместились до такой степени, что мы с трудом нашли наши следы на их южной стороне. Как только мы оказались внутри иглу и был разожжен примус для приготовления чая, я начал кататься по спальному ложу, мучаясь жжением в глазах… В течение часа или больше я боялся приступа снежной слепоты, вызванного обжигающим ветром и снегом и напряжением глаз во время обсерваций…

Любопытно: вместо «10–11 часов» Пири пишет «несколько часов».

Итак, поздним вечером 21 апреля, после двух упомрачительных маршей, Пири вернулся в тот лагерь, где сутки назад они «поспали несколько часов» и из которого «вскоре после полуночи» вышли в путь. Теперь, снова в этом лагере, они

наконец-то выспались впервые за несколько дней.

Главная ложь, если так можно сказать, исчерпана. Далее в книге некая смесь вымысла и всамделишных событий. Причем доля правды непременно присутствует, ибо Пири и его спутники все-таки выбрались на берег, прошли свои 210 миль за 19 дней (21 апреля – 9 мая), и средняя их скорость – 11 миль в день – была очень высокой. Пири приобрел ни с чем не сравнимый, можно сказать, потрясающий опыт битвы со льдами возле северного побережья Гренландии. Он выйдет на землю в районе мыса Неймайер[142].

Разделим эту дорогу на четыре части: до Штормового лагеря; от Штормового лагеря до Большой полыньи; переправа; от Большой полыньи до берега.

От точки на широте 86°30´ до Штормового лагеря

По мнению автора, 21 апреля, находясь на широте 86°30′, Пири повернул на юг; как он выразился, «с максимальной скоростью». Книга:

В конце каждого марша мы, спотыкаясь, входили в наши старые иглу. Полностью измотанные, с глазами, воспаленными от ветра и метели, но благодарящие Бога за то, что нам не нужно прилагать дополнительные усилия для строительства иглу.

(По Пири, этих маршей было шесть, на самом деле, поскольку 17 апреля отряды стояли на месте, – пять.)

Прочтя последние слова начальника, подумаешь, что главная трудность в походе – построить иглу. Но снежные дома возводят инуиты; читатель может быть уверен, что Роберт Пири не режет снег длинным ножом, не таскает снежные кирпичи и не ровняет стены. А вот 25 миль пройти по льду – это каторга. Даже сидя в санях, 25 миль проехать трудно, но Пири ведь ищет след – и ноги будто налиты свинцом, и он катается по спальному ложу от нестерпимой боли в глазах.

Он рассказывает, что число собак сократилось, несколько саней были «списаны», и, как результат, появились свободные люди. Все силы были брошены на поиски следов. И следы обнаруживались.

Возвращаясь к залихватскому стилю записи 19 апреля: «Тех собак, которые выдохлись и были не в состоянии поддерживать заданный темп, скармливали остальным», Пири живописует:

Всякий раз, когда следы прерывались из-за движения льда, мы рассыпались цепью и брали вправо, на юго-запад (выделено мной. – Д. Ш.), пока не находили их опять. Когда мы подходили к трещине или к полынье, которые были слишком широкими, чтобы перетащить через них сани, один из моих эскимосов тотчас бежал налево, другой – направо, и тот, кто первым находил подходящую переправу, давал сигнал, махая рукой… саням, которые шли сзади, и сани брали курс на него, мы пересекали полынью, находили след на южной стороне и продолжали путь. Таким образом, сани не теряли время и мы могли сохранить такую же высокую скорость… как и на нашем пути к полюсу, несмотря на движение льда и необходимость придерживаться следа. Трое из нас часто бегали на значительные расстояния для того, чтобы… разведывать полыньи до того, как подъедут сани.

Можно представить себе, что спецназовцы, или спасатели, или полярные спортсмены проводят перед телекамерами показательную тренировку. В реальной жизни ничего подобного быть не может. По ровным полям большой площади бежать можно, хотя и трудно. Но если район движения динамичный, местами проглядывает открытая вода и под ногами лед разной толщины, то не до бега. Опасно ходить, не то что бегать. Разная твердость покрова, разная заснеженность, разная скользкость… Бугры, расселины, трещины. Легко упасть, легко получить травму, легко угодить под лед. Картина, нарисованная Пири, неправдоподобная и легкомысленная.

Ждешь, конечно, менее литературного, более реалистичного описания, но… какое есть, и важно, что люди в самом деле двигались к югу. Личные обязанности Пири на этом участке упростились, ибо не надо было хвататься за компас и размышлять о проклятом магнитном склонении. Книга:

Одному Богу известно, каким образом мы достигли Штормового лагеря. Последний переход был в тисках еще одной слепящей западной пурги с сильным снегом. В этой буре только один эскимос, очень хороший следопыт, мог держать след в течение пяти минут.

Мы не знаем точно, какого числа Пири начал движение, но, еще раз повторим, вероятно, утром 21-го. Он отчаянно спешил, ибо на карту была поставлена его жизнь. Если все шло гладко, то поздно вечером 25-го он должен был прийти в Штормовой лагерь, сместившись с широты 86°30′ на широту 85°12′.

Составим таблицу, из которой будет понятно, сколько времени и где «жили» без хозяев пять лагерей Пири, обустроенные в точках З_1, З_2, З_3, З_4, З_6 (см. схему 3). Новые местоположения лагерей, считая, что иглу в них оставались неразрушенными и сами стоянки дрейфовали на восток со скоростью 2 мили в день, обозначим: И_1, И_2, И_3, И_4, И_5.

На карте в своей книге коммандер расположил стоянки строго на 50-м меридиане. От точки З_1 (см. схему 3) до него – 52 мили, но в действительности, как показывает таблица, Штормовой лагерь продвинулся лишь на 24 мили и находился в момент возвращения Пири несколько западнее меридиана 55° з. д. Видимо, путешественник все-таки понимал, что «вчерашние» следы надо искать правее, на юго-западе, и этим объясняются его слова: «Всякий раз, когда следы прерывались… мы… брали вправо, на юго-запад».

Схема 4. Путь Пири 21–26 апреля 1906 года

– Путь Пири 14–19 апреля

Две ночи: 19–20, 20–21 апреля отряд Пири провел в точке И

И_1, И_2, И_3, И_4, И_5 – новые положения лагерей Пири (см. таблицу, предшествующую схеме)

Кстати, мы должны отвергнуть следующее, казалось бы, убийственное обвинение Холла и Райта в адрес Пири. Оба исследователя объясняли смещение полярника 14–20 апреля только восточным дрейфом. И тогда, рассуждали они, Пири на обратном пути никак не смог бы попасть в свои старые снежные дома на 50-м меридиане, ибо они «уехали» бы далеко на восток. Теон Райт с издевкой сравнивает людей Пири с почтовыми голубями, возвращающимися, несмотря ни на что, в Штормовой лагерь. Так вот, еще раз: кроме дрейфа, была и другая причина смещения экспедиции на восток – неверно взятое магнитное склонение.

От Штормового лагеря до Большой полыньи

По книге, в Штормовой лагерь Пири вернулся 28 апреля, и здесь люди были задержаны на 24 часа непогодой:

…лед стонал и скрежетал привычным образом… возобновили движение, еще более сократив количество моих собак. Я определил направление «кратчайшего пути» до ближайшей части побережья Гренландии. Я один из всего отряда знал, насколько далеко нас отнесло дрейфом…

Разумеется, Хенсон и инуиты «не знали». Но и Пири – тоже не знал, ибо у него не было никакой возможности сориентироваться, не прибегая к навигации. И – аналогично – он не мог «определить направление “кратчайшего пути” до ближайшей части побережья Гренландии». Все это чистый блеф, но странно другое. Судя по карте из книги Пири, путешественник двигался вдоль 50-го меридиана, и в этом случае точка побережья, ближайшая к Штормовому лагерю, вовсе не мыс Неймайер, а мыс Вашингтон, причем ошибка солидная – 20 миль. Почему, выпуская книгу, держа перед глазами собственную карту, готовую для печати, Пири пропустил этот очередной ляп – непонятно. Но забавно: если долгота Штормового лагеря не 50° з. д., а 55–56° з. д., то тогда мысы Неймайер и Вашингтон приблизительно равноудалены от него.

Книга:

Когда мы дошли до того места (выделено мной. – Д. Ш.), где два моих эскимоса были остановлены во время их попытки принести провиант с [северного берега] Большой полыньи, я не удивился тому выражению изумления и едва ли не ужаса, с которым они вернулись ко мне. Сейчас там не было открытой воды, но хаос из разрушенного, вздыбленного льда, простиравшегося вдаль на юг, был неописуем.

Вспомним историю «того места». 3 апреля Пири оставил на льдине, которую он описал как остров, мини-склад. 12 апреля из Штормового лагеря к этому складу были отправлены два инуита. Они миновали снежные дома, возведенные с 4 на 5 апреля, – последние перед Штормовым лагерем. Далее к югу следы оборвались – путь преградила вода.

Теперь, более чем через две недели, Пири снова добрался до «того места». Иглу по пути следования он не упоминает. А ведь было бы крайне любопытно, если бы сохранились не только снежные строения, возведенные 14, 15, 16, 18, 19 апреля, но и дома, построенные после марша 4 апреля, которые (якобы) еще стояли 12–13 апреля. Без сомнения, эти иглу исчезли, иначе Пири упомянул бы их. И следов тоже нет. Но тогда как же Пири мог попасть в «то место» или как «то место» могло угодить под его ноги? «Того места» в природе не существует, и история про инуитов, испытавших «изумление и едва ли не ужас», придуманная Пири, в очередной раз свидетельствует, что он не понимает, где находится и что происходит вокруг.

Книга:

…беспощадный и изнурительный переход…

Отряды подошли к «рубцу» Большой полыньи. Так Пири называет ответвление полыньи, края которого сошлись и смерзлись. Путешественник с волнением сообщает, что представшая картина воодушевила его, ибо он решил, что Большой полыньи больше нет. Но через два дня препятствие, вселяющее страх, обнаружилось, и из уст разочарованного путешественника звучит почти заклинание:

…никому и никогда в этих местах не следует ни надеяться, ни рассчитывать на что-то, кроме самого худшего.

Жаль, что эта мысль не посетила Пири 10 апреля во время шторма. Тогда в дневнике он записал нечто противоположное: «Я знаю очень хорошо, что я должен делать в любом случае, который могу себе представить».

Книга Пири:

Во время третьего марша от Штормового лагеря мы пересекли «рубец» Большой полыньи.

Оставив «рубец» за спиной, уже во время пятого марша они

натолкнулись на участок с огромными грядами торосов, которые расходились во всех направлениях.

Через несколько часов «с вершины пика» инуиты подали сигнал «открытая вода». Пири зафиксировал интересный факт:

Сейчас полынья была на 30 или 40 миль дальше к югу, чем когда мы пересекали ее во время пути к северу…

Переправа

Книга:

…Мы продолжили движение на восток и обнаружили массу почти застывших ледяных глыб, еле-еле способных выдержать нас, которая соединяла края полыньи. Сани поспешно устремились на эти глыбы, но на расстоянии всего нескольких ярдов от твердого льда на южном берегу наш мост подвел нас, и лед под нами стал расходиться. Началась стремительная и непредсказуемая борьба за возвращение назад, наконец увенчавшаяся успехом. Мы расположились лагерем на куске большой старой льдины, с одной стороны граничащей с неизменно расширяющейся полыньей, а с трех других – с нагромождениями льда альпийского типа. Здесь мы остались, неуклонно сносимые дрейфом на восток, наблюдая за медленно увеличивающейся полыньей, как это происходило во время нашего перехода на полюс…

…Мы сидели в этом гнетущем лагере, глядя на далекий южный лед, за которым простирался мир, все, что было таким близким и дорогим, и, пожалуй, сама жизнь, в то время как на нашей стороне был только широко раскинувшийся лед и, возможно, мучительная смерть…

С каждым днем количество моих собак сокращалось, и мы разломали сани, чтобы приготовить тех животных, которых мы ели… Однажды полыньи сплошь образовались вокруг той льдины, на которой мы находились, превратив ее в остров диаметром в 2 или 3 мили.

…Два эскимоса, которых я послал на восток с разведкой… поспешно вернулись, запыхавшись, с сообщением, что в нескольких милях от лагеря есть тонкий слой молодого льда, который тянется прямо к южному берегу полыньи (она сейчас шириной около 2 миль) и который, как они думали, сможет выдержать нас в снегоступах. Не теряя времени, мы поспешили к этому месту. Для нас всех было очевидно, что это наш шанс, сейчас или никогда, и я отдал распоряжение надеть снегоступы и сделать попытку.

Пири описывает крайне опасную переправу:

Я завязал свои [снегоступы] более тщательно, чем делал это когда-либо… Мы уже опробовали лед и знали, что он не продержит нас и мгновенья без снегоступов.

Впереди шел Паникпа[143], самый легкий из нас и наиболее опытный, за ним следовали несколько оставшихся собак, тянувших длинные сани с широкими полозьями – «Моррис Джесуп», а позади в один ряд шли остальные участники отряда, далеко растянутой цепью, с интервалом в 50–60 футов, на некоторой дистанции от саней. Мы переправлялись молча, каждый был занят своими мыслями и поглощен своими снегоступами… Начав, мы не могли остановиться, не могли оторвать снегоступы. Нам приходилось непрерывно и плавно скользить, продвигая один снегоступ за другим с предельной осторожностью и сохраняя равномерное давление, и от каждого человека, когда он скользил вперед, во всех направлениях расходились волны по тонкой пленке, покрывающей черную воду. Впереди и сзади саней была широкая выпуклость. Первый и единственный раз за весь период моей арктической работы я чувствовал сомнения в исходе, а когда где-то в середине полыньи носок камика, которым я отталкивался, двигаясь вперед, два раза подряд проломил лед, я подумал про себя: «Это конец», и когда немного позднее раздался чей-то крик из нашей цепи, то с моих губ сами собой сорвались слова: «Помоги ему Боже! Кто это мог быть?» Но я не смел оторвать глаз от равномерного плавного скольжения снегоступов и притягательности зеркальных волн у их носков.

Когда мы ступили на твердый лед на южном краю полыньи, то отчетливо были слышны вздохи облегчения двух ближайших людей по обе стороны от меня.

Хорошо написано. Разделяю чувства Пири. Десятки раз подобным образом мы – лыжники с рюкзаками, освободив одну лямку рюкзака, чтобы в случае беды одним движением плеч сбросить его на лед, – плавно и медленно переставляли лыжи. Со стороны картина жутковатая, именно потому, что по льду идут волны.

От Большой полыньи до земли

Книга:

Лед на южной стороне полыньи представлял собой ужасное месиво… До горизонта простиралась преисподняя из разрушенного льда. Подобного я никогда не видел раньше и надеюсь, что больше никогда не увижу, – нагромождение из обломков от размера булыжника до, без преувеличения, величественного Капитолия…

Во время этого и следующего маршей, и еще часть следующего, мы отчаянно шли, спотыкаясь, на юг через этот замерзший ад, то и дело падая и получая многочисленные неприятные ушибы. Мои ничем не защищенные культи особенно страдали…

Пири рассказывает, что «в нашем первом лагере» (первом – после полыньи?) его челюсти болели, так как во время марша он непрерывно стискивал зубы.

Приведенная запись говорит, что движение по «замерзшему аду» продолжалось еще день и даже часть следующего дня. Затем коммандер пишет:

Во время следующего марша, после того как мы покинули южный край зоны разрушенного льда, мы разглядели далекие заснеженные вершины гренландских гор, и это улучшило настроение моих людей… Здесь было совсем мало полыней, и те были узкими и наконец исчезли, не наблюдалось заметного движения льда, и я определил, что мы находимся под защитой мыса Моррис-Джесуп и опасности, что дрейф пронесет нас мимо [Гренландии]… больше не существует.

Трудно уследить за датами, но, кажется, было 8 или 9 мая, когда Пири полностью успокоился:

…Понемногу контуры ее [земли] становились более четкими, и я направился прямо к холмистой части берега, на мыс Неймайер, где, я был уверен, мы найдем нескольких зайцев…

9 (или 10) мая[144]:

Наконец мы дотащились до подошвы припая у мыса Неймайер и за час добыли четырех зайцев…

Прямо перед тем, как ступить на землю, мы пересекли свежий след саней, который шел параллельно берегу и направлялся на восток. На мгновенье я подумал, что это отряд, разыскивающий нас, но, взглянув на эти следы, тотчас понял, что они кричат о беде. Там были три слабые собаки, тянувшие единственные сани, за которыми медленно, неровной походкой, шли четыре человека. Я предположил, что это мог быть Марвин со своим отрядом…

После нескольких часов сна Пири послал по следам двух инуитов.

На следующий день они вернулись с Кларком и его тремя эскимосами. Как и мы, они [люди из отряда Кларка] были снесены дрейфом на восток и спустились к гренландскому побережью. Эскимосы Кларка, так же как и мои, были одержимы безумной идеей, что их сносит ветром на запад… Мои два человека нашли их в нескольких милях к востоку от нашей стоянки, и это место вполне могло стать их последним лагерем. Они были обессилены и несколько дней питались запасной кожаной обувью. Трех собак, точнее их жалкое подобие, они собирались убить, и вскоре наступил бы общий конец… Они пришли [в наш лагерь] шатающейся походкой, настолько исхудавшие, что их головы казались лишь черепами, обтянутыми кожей.

В экспедиции Пири 1909 года погиб Росс Марвин – руководитель одного из вспомогательных отрядов. По первоначальной версии, поддержанной коммандером, он утонул, но сегодня известно, что его застрелил инуит. Очевидно, что гибельное движение группы Кларка и смерть Марвина дискредитируют систему Пири и подтверждают правило, которое в молодости он сам сформулировал: чем больше людей в экспедиции, тем менее она надежна.

Но это замечание – попутное. Появление матроса Кларка – принципиальный момент для нашего повествования. Райан – последний из белых, кто видел Пири вечером 1 апреля на южном берегу Большой полыньи, и Кларк – первый из белых, кто увидел Пири после всех его злоключений 10 мая на мысе Неймайер. Эти два свидетеля сузили возможности Пири для импровизации – и во времени, и в пространстве.

Коммандер Пири ставит себе в заслугу то, что он вызволил из смертельной беды группу Кларка, и, отчитываясь перед Джесупом, пишет:

[Отряд] в состоянии истощения спасен мною.

«Спасен» и «случайно спасен» – понятия не тождественные. И это несовпадение смыслов заметно усиливается, ибо случайным спасителем Кларка и трех инуитов стал именно тот, кто и отправил их на верную гибель. Стоит благодарить Провидение, но никак не Пири. Да и самому Пири неплохо бы воздать должное судьбе – не пересекись тропы его и Кларка, не смог бы он закончить отчет Джесупу горделивыми словами:

В экспедиции никто не умер и не заболел.

Теон Райт в книге «Большой гвоздь» посвящает невероятной встрече отдельную главу и приходит к выводу: «Тот факт, что Пири прибыл на мыс Неймайер буквально вслед за Кларком, возможно, самая удивительная и наверняка самая большая загадка экспедиции 1906 года…

…логичнее всего было бы объяснить одновременный приход Пири и Кларка к мысу Неймайер тем, что они проделали одинаковое расстояние, двигаясь параллельно по разным берегам разводья».

Холл уверен в том же: «…[Два отряда] шли вместе или почти вместе все время по одному и тому же маршруту от лагеря возле Большой полыньи… до Неймайера…»

Херберт гипотезой Холла – Райта возмущен: «Эта теория не только абсолютно невероятна, но и чрезвычайно нелепа».

Но, помилуйте, что же здесь невероятного и нелепого? Уолли Херберт сам сформулировал альтернативу, которая могла бы стоять перед коммандером утром 2 апреля в лагере на северном берегу Большой полыньи: «…предпринять отчаянную попытку побить рекорд… или прекратить борьбу и направиться на судно?»

Правда, тут же Уолли очень эмоционально и взволнованно ответил на собственный вопрос: «Конечно, он пошел на север! Никакой иной вывод не вызывает доверия, поскольку любой исследователь на месте Пири поступил бы так же».

Отчет «Вблизи полюса» вызывает саднящее недоверие, и именно поэтому автор настоящей книги охотно поддержал бы Райта и Холла в их подозрениях, кабы… не прочел сакраментальных записей Пири – спасибо Херберту! – за 19 и 20 апреля, о которых Холл и Райт, к сожалению, не знали. Однако после хербертовской книги «Петля из лавра…» все становится на свои парадоксальные места: британский путешественник спасает Пири от несправедливого обвинения Райта и Холла в позорном отступлении и одновременно доказывает его вопиющий обман. Ложь коммандера – то же зло, что и махинация, заподозренная Холлом и Райтом. Херберт, конечно, был прав, воскликнув: «Любой исследователь на месте Пири поступил бы так же», но бесспорно и другое: никто из стоящих исследователей не опустился бы до обмана.

Британский путешественник, найдя безобразную истину, кажется, всеми силами старается смягчить черную вину Пири: «Ужасное напряжение обратного пути… едва ли способствовало такому образу мыслей – остаться с тяжелым грузом на совести в обмен на еще один шанс достичь цели. Такое жульничество в любом случае было слишком мерзким, чтобы его рассматривать, конечно, если только он не считал, что это “жульничество” незначительно и оно может быть оправдано благополучным конечным результатом. Но ему нужно было время, чтобы это обдумать, желательно покой, тишина и комфорт каюты, где он мог бы в полном уединении пересмотреть свое достижение и решить, как поступить».

Мы знаем решение коммандера, знаем, как он поступил. Разумеется, он считал себя достойным широты 87°06′. Конечно, он страшился, что без рекорда ему не собрать средства на следующую полюсную кампанию. Да и вообще, первая аксиома Пири состояла в том, что любые жертвы уместны для достижения его главной цели.

В заметках для лекций, которые Пири читал в 1904 году, Уимс находит откровения:

Когда я вспоминаю все лишения, голод, холод, усталость, безостановочные усилия, годы потраченного времени, принесение в жертву части самого себя, и когда я думаю о великолепном призе, который все еще ожидает меня там, среди вечных льдов, и что требуется найти еще совсем немного денег, чтобы завладеть им… я думаю иногда, что готов едва ли не продать душу… за возможность работать сейчас со своими нагруженными санями и своими преданными собаками впереди, пробивая дорогу по паковому льду к той цели, на которую я решился еще 16 лет тому назад, а не разговаривать с вами, как бы приятно это ни было.

Одно из писем Пири в том же году звучит как продолжение приведенного монолога:

…Если бы у меня были деньги или я смог бы их заработать даже при помощи той сделки, которая заключалась в старые добрые времена, когда души представляли собой ходовой товар и были всегда востребованы нечистой силой, я бы сделал это без посторонней помощи.

Понятно, каким было его решение и как он поступил. Одержимость Пири может привести в восхищение. Но все-таки, кому принадлежал рекорд Самого дальнего севера в 1906 году, после того как Пири в «покое, тишине и комфорте каюты» принял неправедное решение, и в течение всего 1907 года, и в начале 1908 года, до тех пор пока Фредерик Кук и два его молодых спутника не оставили за спиной широту 86°34′? Ответ простой – Каньи! На теле коммандер носил флаг Соединенных Штатов, подаренный ему Джо. Не опозорил ли Пири и Джо, и Соединенные Штаты?

Холл клеймит коммандера: «…попытка присвоить такими нечестными средствами славу блестящих побед Каньи и Нансена, достигнутых ценой огромных, сверхчеловеческих усилий, есть не что иное, как подлость».

Это ведь верно! Итальянцы беззаветно любили свою страну и своего короля и шли к победе с тем же желанием и тем же риском для жизни, что и Пири, а после успеха бессильно скорбели о гибели своих товарищей из группы Кверини. Этих доблестных людей с исторического пьедестала самым бессовестным обманом смел Пири. Что сказала бы его строгая, любящая и исстрадавшаяся мама, будь она жива и узнай об этом?

Недобро и с презрением Пири отзывался о Нансене, зло и агрессивно – о Свердрупе и подло попрал блистательных итальянцев. Чего еще можно ожидать от этого сверхчеловека?

Вот простенькая параллель с сегодняшним днем. Жил-был спортсмен, завоевавший самые высокие медали: золото, золото, золото. Но некая общепризнанная инстанция уличила его в допинге и лишила золота, золота, золота. Он был опозорен, его дисквалифицировали на несколько лет, а может быть, и пожизненно.

Пири тоже применил незаконный прием, подлог, обман. Он не взлетел выше заветной планки, не взял самый, казалось бы, непосильный вес и не показал на дистанции воодушевившую всех новую скорость. Он просто солгал, и ему поверили – ибо соревнования проходили там, где нет судей, нет фиксирующих приборов, нет ничего и никого, кроме льдов, инуитов, слуги победителя и чести спортсмена, которая, к несчастью, по-видимому, давно была продана.

Херберт то восхваляет Пири, то осуждает – хоть стрелочки расставляй: «вверх», «вниз» – и в результате моральное преступление коммандера оказывается словно размытым, точно затушеванным.

Книга Херберта, стрелочка вверх: «Вне всяких сомнений, это была счастливая встреча, но только для Кларка с его людьми, а не для Пири. С присоединением отряда Кларка Пири отвечал за жизни 12 человек, четверо из которых были так слабы, что едва могли ходить».

(Абсолютно неверное рассуждение. Пири, как начальник экспедиции, всегда несет ответственность за всех ее членов.) Продолжение цитаты: «Если бы Пири с Хенсоном и трое эскимосов, которые были с ним в 1900 году, не знали этого побережья и вероятных мест, где можно найти дичь, отряд Кларка почти наверняка погиб бы, а у Пири с его группой тоже было бы мало шансов добраться до судна.

В этой ситуации, так же как и во время кризиса предыдущей зимой, мы видим проявление лучших качеств Пири: ответственность, увлеченность, стойкость перед лицом близкой опасности, опора на собственный опыт и на последние резервы уверенности в себе. Его штурм полюса мог быть неудачным; но ни один из тех, кто путешествовал по этим пустынным берегам или кто готов представить себя в том совершенно отчаянном положении, в какое попал Пири, дойдя до берега, не может прийти к какому-то другому выводу, чем тот, что он спас тем людям жизнь. Это именно тот разряд событий (и их много), которыми Пири завоевал такое уважение эскимосов, а также уважение своих коллег-исследователей, которое не сможет приуменьшить никакая доктринерская критика».

Последние слова – в адрес Холла.

Теперь самое время подвести итоги четвертого похода Пири к Северному полюсу. Перед нами весь его путь: от Пойнт-Мосс до мыса Неймайер. Про последний участок известно ничтожно мало, и нам ничего не остается, как соединить прямой точку, в которой находился Штормовой лагерь 26 апреля, и мыс Неймайер, сделав «ступеньку» на северном берегу Большой полыньи, где отряды отклонились к востоку (на 2 мили?).

Вполне вероятно, что двигаться к земле людям помогал южный дрейф. О сносе влево или вправо сказать ничего нельзя, ибо дрейф мог быть и восточным, и западным.

Вдоль берега к «Рузвельту»

Отряды Пири, Хенсона и Кларка ступили на землю. Теперь спасти людей от голода могла только охота. Пири и инуиты, увидев в бинокль на расстоянии 6 миль от лагеря стадо из семи мускусных быков, бегом бросились к ним. Эту безрассудную охоту (6 миль!) Пири описал так же превосходно, как недавнюю переправу. С сожалением, из-за нехватки места, опускаем детали.

Книга Пири:

Одиннадцать лет назад я пережил примерно то же самое, но такой опыт не прибавляет человеку оптимизма. Я бросился на тушу быка, поскольку она была не такой холодной и твердой, как снег, и услышал крики моих эскимосов, когда они тоже ринулись к тушам, затем – лязганье ножей и причмокивание губ. Потом холод заставил меня взять себя в руки. В одежде, мокрой от пота изнутри и покрытой инеем снаружи, я знал, что меня ожидают весьма неприятные часы, и, съев несколько кусков сырого мяса, поспешил завернуться в одну из шкур в попытке согреться. Бесполезно. Я был настолько мокрым, слабым и уставшим, что сырая шкура не прибавила мне никакой защиты от пронизывающего ветра, и в течение следующих 12 часов я дрожал и страдал в своей меховой рубашке, в то время как эскимосы и собаки ели, пока чуть не лопнули.

Мускусные быки были давно съедены, и снова скудный рацион состоял из собачьего мяса. Пири рассказывает, что два инуита, посланные на охоту, убили двух куропаток и «съели их целиком сырыми, за исключением перьев, даже не выбросив лапы и кишки». Наконец они увидели «Рузвельт».

Книга:

Я надеялся после нескольких часов сна и отдыха устремиться прямо к кораблю, но от голода и усталости никто не смог заснуть, и, наконец, я предложил людям убить еще одну собаку. Сначала они заколебались, сказав, что мы и три оставшихся собаки в состоянии дойти до корабля без какой-либо еды, но в конечном счете их голод так усилился, что еще один бедный ползающий скелет был убит и жадно съеден. После еды Ута[145] и еще один эскимос предложили пойти к кораблю, чтобы выслать нам навстречу кого-нибудь с едой, но я сразу отверг эту идею. До сих пор мне всегда удавалось возвращаться из своих путешествий без посторонней помощи, и я намеревался поступить так же и на этот раз.

Схема 5. Весь путь Пири в 1906 году

Стадо мускусных быков занимает круговую оборону

На следующий день, уже на «Рузвельте», Пири записал в дневнике:

Какая это восхитительная вещь – отдых. На стене над головой фотография Джо, я уткнулся в подушку Анигито из пихтовой хвои с острова Игл, вдыхая ее изысканный аромат, и… из самой глубины сердца всплывают слова Уты: «Слава Богу, я вернулся обратно!.. Несмотря на это, я знаю, что совсем скоро почувствую, что мог бы сделать больше и все-таки должен вернуться, но в глубине души я понимаю, что мы подошли к самому пределу…

С момента возвращения на корабль у меня не было желания браться за бумагу и карандаш, и мне хотелось только лежать, думать и планировать. Думать обо всем: о приготовлениях, о полученном опыте, усилиях, напряжении, рискованных ситуациях и о том… каким незначительным это путешествие будет выглядеть на карте и насколько все это далеко от моих надежд и ожиданий. Думать о том, что я опять потерпел неудачу, что у меня больше не будет шанса победить…

Херберт (стрелочка вниз) комментирует: «Так что же на самом деле проносилось у него в голове во время тех “восхитительных” часов в своей каюте в первую ночь по возвращении на судно? Не смотрели ли на него осуждающе висящие над пианолой фотографии его дорогого друга и наставника Морриса Джесупа, президента Рузвельта и Чарльза Дарлинга, помощника министра военно-морских сил?»

Еще в сентябре 1903 года Пири составил план экспедиции на полюс, как

результат почти непрерывного 12-летнего опыта в этих широтах,

и направил его министру военно-морских сил. В соответствии с этим планом, оставив судно возле мыса Шеридан, Пири надеялся

дойти до Северного полюса и вернуться обратно примерно за 100 дней или немногим больше, проходя в среднем около 10 миль в день.

Но в 1906 году от Пойнт-Мосс путешественник пошел совсем не туда, куда следовало. Достигнув широты 86°30′, он преодолел едва половину объявленного расстояния, и его средняя скорость составила всего 5 миль в день. Идея отрядов поддержки безнадежно провалилась.

Опыт, в том числе неудача 1902 года, когда Пири перенес все тяготы, связанные с дрейфом, помог мало. В 1906 году льды форменным образом таскали Пири на десятки миль в разные стороны, но главного вывода, что пренебрежение к астрономическим наблюдениям ведет к провалу, он не сделал. Нансен определял долготу, Каньи определял долготу, Пири считает, что долготу он и так знает. В книге «Северный полюс», а это отчет Пири о его главной экспедиции 1909 года, в главе «Основные факторы успеха», которых четырнадцать, один из них выделен курсивом[146] (очевидно, это означает, что он главный):

Вернуться тем же маршрутом, по которому экспедиция шла на север; использовать проложенный след и уже построенные иглу, чтобы сберечь время и силы, необходимые на постройку новых иглу и прокладывание следа.

Прошу прощения у всех почитателей коммандера, но рекомендация эта – безграмотна и даже нелепа.

В целом эпопея 1909 года, которая, по словам Пири, закончилась взятием Северного полюса, в изложении исполнителя очень похожа на его рассказ об экспедиции 1906 года. Отличие будет состоять только в том, что океанские льды будто окаменеют: ни течений, ни ветрового дрейфа. Вся дорога туда и обратно разместится на одной прямой: мыс Колумбия – Северный полюс. Свидетелями финала снова окажутся безгласные инуиты и Хенсон. Скорость отряда на участке «без свидетелей» будет опять баснословной. И нельзя не предположить, что именно после похода 1906 года Пири примет решение впредь никаких измерений долготы не производить. Без них куда легче импровизировать, подгонять и сочинять.

20-летняя мечта Пири снова не сбылась. Последовали, как это бывало и прежде, горькие стоны, не помешавшие, впрочем, – опять-таки как обычно – решению прагматических задач. Херберт (стрелочка вниз): «Ему необходимо было отвлечь внимание от своей неудачи… и на участке побережья, на его приметных местах, он, как и обещал, мог разместить имена всех главных членов его Клуба в надежде, что они продолжат его поддерживать, возможно, даже дадут ему еще один шанс.

Ничто другое не может объяснить импульсивного желания Пири спустя всего неделю после возвращения на корабль снова отправиться на запад “заполнить пробелы [на карте] побережья”… Протяженность неизвестного района… составляла не более 65 миль по прямой…»

Земля Крокера

С тремя инуитами Пири начал поход 2 июня и через шесть дней достиг мыса Колумбия. Дневник Пири[147]:

Сегодня исполнил то, что запланировал еще прошлой осенью, почти сразу же, как «Рузвельт» подошел к мысу Шеридан, – построил каменную пирамиду на вершине мыса Колумбия, северной оконечности материка, развернул звездно-полосатый флаг и вместе с кусочком этого флага оставил записку.

Документ в банке из-под какао обнаружили в 1953 году. Вот последние два предложения из письма потомкам:

В апреле этого года, следуя на север по меридиану этого мыса, я завоевал самую северную точку, еще никем не достигнутую, и вернулся к побережью Гренландии немного восточнее 50° з. д.

Я построил этот памятник и оставил эту запись с частью флага США как знак своего посещения.

Р. Э. Пири, ВМС США

Все странно. Во-первых, коммандер не шел по меридиану мыса Колумбия, и во-вторых, он не приводит ни широты «самой северной точки», ни даты, когда установлен рекорд.

Херберт: «Возможно, это означает, что Пири еще не решил, представить ли свой рассказ о последних… днях пути на север точно так, как он его записал в дневнике, или же не упоминать о тех двух наблюдениях широты 86°30′ и создать совершенно другую версию событий…»

На 16-й день Пири ступил на ту часть побережья, которая еще не была нанесена на карту. Дневник коммандера, 17 июня:

…все, что я вижу перед собой во всей великолепной, залитой солнцем дикости, все это мое, мое по праву открытия, будет приписано мне и будет связано с моим именем в течение поколений после того, как я исчезну.

Дневник, 18 июня:

…мы миновали вход в мрачный залив с отвесными стенами, ширина этого входа от 8 до 10 миль; видимо, в заливе есть несколько внутренних ответвлений. Мой!!

К 24 июня исследование неизвестной территории завершилось, и в надежде разглядеть что-то новое, не усмотренное конкурентами, Пири поднялся на 2000-футовую высоту мыса Колгейт[148], но в дневнике ничего интересного не отметил.

Семейная группа карибу Пири (северный олень Пири I). Установлена с помощью «замороженной таксидермии», фотографирование при вспышке. Подпись из книги Р. Пири

Через четыре дня новая гора, рядом с мысом Томаса Хаббарда[149], привлекла путешественника.

Дневник Пири:

По окончании моей работы на вершине и постройки пирамиды мы спустились к нартам и собакам, откуда я возвратился в лагерь…

(Херберт по поводу этой фразы замечает, что она начинается с новой страницы, а предшествующий текст в дневнике неожиданно обрывается.)

В гурии была оставлена записка, найденная в 1914 году Дональдом Макмилланом[150]:

Прибыли в полдень 27 июня, начав путь от… «Рузвельта»…

Убили двух оленей в течение получаса… а всего их взяли одиннадцать штук.

27-го и 28-го хорошие ясные дни, давшие мне прекрасный обзор с вершины мыса до северного горизонта. 29-го и 30-го юго-западные шторма с дождем и снегом.

Со мной два эскимоса и 12 собак. Рассчитываю начать движение обратно сегодня вечером.

Р. Э. Пири, ВМС США

Это сообщение как две капли воды похоже на документ, составленный Пири 4 июля 1892 возле скалы Флота (подумать только – 14 лет назад!)[151]. Тогда лейтенант тоже сообщил результаты охоты, сколько осталось собак и о том, что на следующий день путешественники намерены возвращаться.

Между Северо-Гренландской экспедицией и походом 1906 года есть и другая аналогия. Тогда лейтенант объявил о канале Пири, теперь коммандер поведает о еще более сенсационном открытии – в море к северо-западу от конечной точки его маршрута лежит неизвестная суша, названная им Землей Крокера.

Вот что, оказывается, увидел Пири 24 июня 1906 года с мыса Колгейт (книга):

На север простиралась хорошо известная неровная поверхность полярного пака, а на северо-западе я с трепетом различил в бинокль неясные силуэты белых вершин далекой земли, которые мои эскимосы, по их утверждению, видели, когда мы шли из последнего лагеря.

И вот что он увидел спустя несколько дней с мыса Томаса Хаббарда (книга):

На вершине мы построили пирамиду, такую же как и на мысе Колумбия, в которую я положил краткую записку и лоскут моего шелкового флага…

Ясный день очень способствовал моей работе по измерению ряда углов, и с помощью бинокля я смог несколько более отчетливо разглядеть одетые снегом вершины далекой земли на северо-западе над ледяным горизонтом.

Мое сердце перенеслось через мили льда, разделяющие нас, когда я жадно смотрел на эту землю, и в своем воображении я ступал по ее берегам и поднимался на ее вершины, хотя и знал, что это удовольствие предназначено для кого-то другого и в другой сезон.

Далее в книге повторены ровно те слова, которые Пири записал в дневнике с новой страницы:

По окончании моей работы на вершине и постройки пирамиды мы спустились к нартам и собакам, откуда я возвратился в лагерь…

Итак, книжный рассказ о прекрасном событии – открытии новой земли – начинается с упоминания о записке, а кончается фразой из дневника. Записка и дневник – документы, строчки между ними, более чем очевидно, – фантазия, ибо ни в записке, ни в дневнике нет ни слова о Земле Крокера.

Записки, короткие итоговые отчеты, оставленные путешественниками в каменных пирамидах, тождественны дневникам, в том смысле, что они – первичны. Как же приятно бывает вкропить в книжное повествование что-то документальное: записку, упрятанную в историческом месте и обращенную к тем, кто ее найдет, или фрагмент дневника. Случай с Пири – противоположный. Его собственные оригинальные строчки не помогают ему, а мешают. Дневники ключевых дней 1906 года исчезли. Свидетельства, оставленные на северных мысах Канадского Арктического архипелага, к счастью, исчезнуть не могли. Настойчивые люди нашли их и с гордостью обнародовали. Но Пири задним числом вполне мог бы пожалеть, что написал эти послания, ибо они противоречат его новым сообщениям.

Обращаясь к потомкам, коммандер сообщает об убитых оленях, но о новой земле не говорит ни слова. Вернувшись на «Рузвельт», он не поделится потрясающей новостью с Бартлеттом, не включит ее в доклад, посланный в США по телеграфу 2 ноября 1906 года, не украсит ею свое выступление в декабре 1906 года на роскошном приеме в Национальном географическом обществе в присутствии полтысячи знатных гостей и не сообщит об увиденной земле в своих первых научных публикациях.

Поразительно! Земли в Северном Ледовитом океане «открывали» многие. В 1954 году советский географ В. Бурханов опубликовал статью «Происхождение ледяных островов в Арктике»[152] и на приложенной карте указал, кроме Земли Крокера, еще десять «увиденных» разными людьми в разные времена призрачных земель, забыв о Земле Оскара и Земле Петермана, «обнаруженных» к северу от Земли Франца-Иосифа.

Часто эти открытия были просто оптическим обманом, иногда за землю принимали блуждающие по океану ледяные острова – осколки шельфовых ледников, случались другие причины, но всегда, и исключение только одно – коммандер Пири, люди, сделавшие открытие, переполненные радостными эмоциями, говорили об этом, писали и рисовали. Молчунов не было.

Не могу не вспомнить двух полярных корифеев: Эдуарда Васильевича Толля и доктора медицины Фредерика Кука.

13 августа 1886 года. Толль увидел Землю Санникова: «Горизонт совершенно ясный. Вскоре после того, как мы снялись с устья реки Могур-Урях[153], в направлении на северо-восток 14–18° ясно увидели контуры четырех столовых гор, которые на востоке соединились с низменной землей. Таким образом, сообщение Санникова подтвердилось полностью. Мы вправе, следовательно, нанести в соответствующем месте на карту пунктирную линию и написать над ней: Земля Санникова».

30 марта 1908 года. Фредерик Кук: «Вскоре, словно подгоняемые бичом, облака рассыпались и унеслись прочь.

…Небеса на западе прояснились. К моему удивлению, под ними открылась новая земля. Кажется, я испытывал волнение самого Христофора Колумба, впервые заметившего зеленые берега Америки…

Насколько я мог заметить, земля представляла собой непрерывное побережье, которое простиралось примерно в 50 милях к западу параллельно нашему маршруту. Она была покрыта снегом, льдом и совершенно пустынна. Однако это была настоящая земля, которая внушала ощущение безопасности…

Все это побережье, положенное на карту, тянулось вдоль 102-го меридиана… Своими характерными горами и долинами напоминало остров Аксель-Хейберг. Я оценил высоту ближайшего побережья примерно в тысячу футов, и мне казалось, что оно покрыто льдами. Я записал на карте название: “Земля Брэдли” – в честь Джона Брэдли, благодаря щедрости которого стала возможной первая стадия экспедиции».

Так были открыты две из 11 земель, упомянутых Бурхановым: Земля Санникова и Земля Брэдли.

Джордж Крокер – богатый меценат, заплативший 50 000 долларов, которые коммандер оставался должен за строительство «Рузвельта». В 1906 году имя Крокера не попало на карту, но в 1907 году в книге благодарный Пири устранил несправедливость.

Роулинс назвал Землю Крокера «псевдооткрытием». Канадский писатель Гарольд Хорвуд в книге о Бартлетте высказался похоже: «К сожалению, доказательство намеренного обмана чрезвычайно убедительно…»

Лояльному Уимсу ничего не остается, как подтасовать факты: «…с этой вершины [мыс Томаса Хаббарда] он [Пири] смотрел на север в бинокль. Это должно было иметь знаменательный результат, поскольку он полагал, что вдалеке увидел землю». Следует цитата из книги Пири, и Уимс продолжает: «Путешествие по морскому льду к этой отдаленной земле было совершенно исключено – Пири знал, что он должен вернуться на “Рузвельт”».

Обратный путь в июле принес новые чрезвычайные трудности. Люди пробирались через

лабиринт озер и рек, сотворенный самим дьяволом в болоте из грязи глубиной по колено…

…нарты… толкали, тянули, волочили, поднимали, опускали… а иногда разгружали и вытаскивали задним ходом в самых неровных местах.

30 июля отряд закончил свой 58-дневный неповторимый экскурс, и воин Пири пожаловался:

Мои камики были прорезаны насквозь, жестяные подошвы разломаны на десятки кусочков, а ноги горели, болели и тряслись, и боль доходила до колен.

Между тем «Рузвельт» находился в катастрофическом положении. Льды перетащили его на новое место, руль и гребной винт были сломаны, велись интенсивные ремонтные работы. На следующий день после прибытия Пири Бартлетт услышал от начальника экспедиции:

Капитан, мы должны возвратить его к жизни. Мы собираемся вернуться сюда на следующий год.

Херберт в восторге (стрелочка вверх): «Откуда брались эта сопротивляемость обстоятельствам, это невероятное бесстрашие и почти фанатичная решимость? Несомненно, сейчас мы видим неотступную идею, а не просто желание славы. Определенно, человек, настолько преданный своей задаче, должен в конце концов разорвать цепь неудач, которые преследуют его столь несправедливо, и зашагать к успеху».

По поводу справедливости и несправедливости мнения могут быть разными. Но к словам «цепь неудач» следует присоединить слова: цепь провалов и цепь обманов. Из этих пут выбраться можно только при двух условиях: признать свою непрофессиональность и раскаяться по поводу лжи. Но для Пири, мастера, учителя и даже пророка, признаться в обмане – значит жирно перечеркнуть все то, во имя чего обман был совершен, а это немыслимо.

Все дальнейшее – фарс. Америка приглашает Роберта Пири – ортодоксального героя – на работу, Пири обманывает Америку, но она в это не верит.

Обратное плавание «Рузвельта» называют морским подвигом. Капитан Бартлетт пишет: «Я обычно поднимался на палубу, видел, что через несколько минут мы пойдем на дно, спускался и делал последнюю запись в своем дневнике. Потом я опять поднимался наверх – а мы еще были на плаву, и пытался объяснить себе, как это было возможно – не утонуть на таких обломках, как наш корабль… На временный руль, который мы поставили, сыпалось все больше повреждений, а днище получало все новые пробоины».

До Эта, где судно было вытащено на берег для ремонта, они пробирались сквозь льды 2,5 месяца.

Бартлетт, абсолютно преданный Пири, говорит о своем боссе только хорошо. И многое из сказанного, наверное, вполне справедливо: «…Пири обещал им [эскимосам], что, прежде чем он их оставит, он даст им достаточно свежего моржового мяса. Он также обещал высадить их с этим мясом там, где они захотят, – либо с друзьями, либо в поселке по их выбору… У нас было много веских причин не делать этого. Оставалось мало угля и продуктов, многие были травмированы. Надвигалась зима, и предстоял долгий путь по штормовому морю. Пири знал это лучше, чем кто-либо на борту. Но «Пириакшва»[154] никогда не изменял данному им слову, поэтому все было выполнено. Неудивительно, что эти люди любили и уважали Пири. Ни один человек во все времена – в прошлом или будущем – не смог бы добиться от этих людей того, чего добился он».

По пути к дому Пири прочел письмо Джо, написанное весной и отправленное на север с китобоями[155]:

«Мэри весь год была в числе самых лучших учеников в классе и очень гордится этим… Роберт тоже растет и с каждым днем все больше становится похож на своего отца. Его самое большое желание – стать таким же высоким, как папа, и иметь такие же большие усы… Оба ребенка – настоящие сорванцы, но я не представляю себе жизни без них…

О, я молюсь, чтобы ты вернулся благополучно на свой корабль и приехал домой. Подумай об этом: домой и остаться, потому что я больше не позволю тебе уехать. Возможно, ты улыбаешься, но сейчас я именно это имею в виду. Я напрасно ждала, что ты проявишь ко мне немного уважения, но теперь я этого требую. Я больше не могу так жить, у твоих детей тоже есть права на тебя. Мой супруг, мой любимый, ты так нужен мне. Только подумай – жизнь почти окончена, а мы пропустили ее большую часть.

…Благослови тебя Господь, мой дорогой, пусть он благополучно вернет тебя назад следующей осенью к твоей, любящей тебя, Джо.

P. S. Мой Берт, это еще одно “до свидания”. Приезжай, приезжай ко мне скорей. Джо».

Судно прибыло в Нью-Йорк в канун Рождества.

Уолли Херберт

У этой части книги два героя: Пири и Уолли Херберт, сэр Уолтер Херберт, полярный исследователь, знаток Арктики. С тремя друзьями в 1968–1969 годах он пересек на собачьих упряжках Северный Ледовитый океан: от Аляски через полюс до Шпицбергена. Без малого 6000 километров. Если акваторию океана считать эллипсом, то команда Уолли шла по большому диаметру. Через 20 лет – в 1988 году советско-канадская экспедиция «Полярный мост» во главе с автором этой книги прокладывала путь на лыжах вдоль малого диаметра того же эллипса: от Северной Земли, Россия, до острова Уорд-Хант, Канада. Я не виделся с Хербертом, хотя, бывая в Лондоне, звонил ему. В 2014 году доктор Хью Левис-Джонс, муж дочери Уолли Херберта Кари, попросил меня написать главу в книгу о Херберте. Я с радостью согласился. Он – мой полярный собрат. Его повесть Across the Top of the World, переведенная на русский («Пешком через Ледовитый океан»), многие годы была для меня настольной книгой, а с его товарищем по трансполярной экспедиции, канадцем доктором Роем Кёрнером, в 1987 году я виделся регулярно. Готовя советско-канадский поход «Полярный мост», раз за разом мы (советские участники будущей экспедиции) приезжали в Канаду, и Рой (всегда!) был нашим гостем в гостинице «Аристократ» в Оттаве. Он стал руководителем естественно-научной программы, реализованной во время похода. А однажды Рой привел в гостиницу еще одного члена команды Херберта – Аллана Джилла, и тогда я был счастлив уже беспредельно. Сохранилась фотография: мы – участники предстоящего перехода, и они – двое из команды пересекателей 1968 года.

Уолли Херберт

Приятные воспоминания.

То, что Херберт не верил в честность доктора Кука, разочаровало меня. Но таких людей много. Пол-Америки. Моя задача – изменить их мнение… И вот, уже написав эту 11-ю главу книги «Неизвестный Пири», я понял, какой же невероятно большой вклад в историю конфронтации Кук – Пири внес Херберт.

Именно он, Херберт, документально доказал, что Пири нечист на руку. Это подтвержденное историческое открытие. Одно дело – личные подозрения. Пусть даже не подозрения, а глубокая уверенность. И другое дело – доказательство. Доказательство! Спасибо, Уолли, от всех.

Джо Пири в письме мужу 17 июня 1904 года сказала страдальчески-пророческие слова: «…Ты находишься в ужасно неустойчивом состоянии, как умственно, так и физически, и я боюсь, что если ты как следует не отдохнешь, то у тебя возникнут серьезные проблемы.

…Я люблю тебя, мой дорогой. Я ничего не могу сделать, как только молчать. В этом деле – если ты победишь, то я потеряю любовь всей жизни. Если ты проиграешь, то в жизни не будет счастья для тебя…»

Херберт: «Это был ее крест. Его крестом была потребность дойти до Северного полюса, теперь отягченная обманом, который Пири даже не мог разделить с женщиной, которая его понимала».

Глава 12. Торжественная церемония

15 декабря 1906 года в Национальном географическом обществе чествовали Роберта Пири. На ежегодном обеде собралась вашингтонская знать, более 400 человек: министры, сенаторы, конгрессмены, послы, высокие чины армии и флота. Для вручения герою была изготовлена медаль Хаббарда[156]. Надпись на одной из сторон золотого диска гласила, что Национальное географическое общество награждает Пири за рекорд 87°06′, а на другой стороне была изображена карта земного шара, и соответствующую точку украшала сапфировая звезда. Возможно, в зале собрались не только люди, симпатизирующие Пири, но и те, кого раздражали его высокомерие и непомерное тщеславие. Однако бьюсь об заклад, что среди присутствующих не было ни одного, кто бы не верил в провозглашенный рекорд.

Объяснением этого всеобщего приятия могли бы служить перефразированные слова Уолли Херберта: «Любой исследователь на месте Пири не поступил бы так». А еще – столь явно видное дискретное историческое перемещение победной точки на север:

82°45′ – англичанин Парри[157], 1827;

83°24′ – американец Локвуд (экспедиция Грили), 1882;

86°14′ – норвежец Нансен, 1896;

86°34′ – итальянец Каньи (экспедиция герцога Абруццкого), 1900.

Так и хочется сдвинуть флажок повыше, и прав Херберт: если уж придумывать рекорд, то… за 87-й параллелью – и красиво, и убедительно, мы все радуемся успехам человечества.

Никто из биографов Пири не распространялся о его совести. Чувствовал ли он когда-нибудь ее угрызения? Сентиментальность в нем жила, но она – удобное чувство, ее можно публично демонстрировать и потом пожинать плоды. К примеру: глядите, каков я – ухаживаю за последним выжившим псом, верно служившим мне, кормлю сперва его и только потом ем сам. Совесть же – не публична, и славы из нее не выжмешь. Скорее наоборот: обратишься к совести – и слава скукожится, исчезнет, как облако над полыньей, которая замерзла.

Роберта Пири приветствовал посол Италии, барон Мейер де Планше, в чем был особый смысл – прежнее достижение принадлежало герцогу Абруццкому: «Итальянец, сын нашей древней и прославленной королевской семьи, принц, и в то же самое время настоящий моряк, в течение нескольких лет удерживал рекорд достижения самой дальней северной широты… Этот рекорд сейчас ваш, коммандер Пири. С какой энергией, с какой почти сверхчеловеческой стойкостью вы добились его, широко известно во всем мире, и я уверен, что герцог Абруццкий, с его великодушием, рукоплещет триумфу своего выдающегося последователя. Никто не был бы более достоин этого успеха, чем вы, коммандер Пири, – вы, американец, ветеран, в самом деле молодой ветеран войны с таинственными силами, которые ревностно защищают подходы к Северному полюсу.

На поприще науки нет места для низких чувств; в соревнованиях за освоение земного шара нет ничего, подобного зависти. Вся работа – для человечества. Поэтому я счастлив от лица всех итальянцев отдать должное вам, коммандер Пири, вашим храбрым и преданным спутникам, вашим смелым товарищам, миссис Дибич-Пири, и искренне выразить наше глубокое, горячее и сердечное восхищение».

Пири ответил:

Господин посол, я глубоко ценю ваши добрые слова. Произнесенные блистательным представителем страны Абруццкого и Каньи, они ценны вдвойне. Тот факт, что такие имена, как Абруццкий, Каньи, Нансен, Грили и Парри, навсегда запечатлены на белом пространстве около Северного полюса, убедительно показывает… что их усилия разрешить северную тайну представляют собой самый большой, самый чистый, самый смелый существующий пример международного дружеского соперничества.

Вокруг полюса установлена величественная плеяда флагов, и когда кто-то один действительно достигнет полюса, это добавит победителю славы, не умаляя, однако, славы других и не оставляя ощущения обиды или унижения остальным.

Тот факт, что годы опыта дали мне возможность установить американский флаг ближе к Северному полюсу, чем итальянский, ни в коей мере не умаляет заслуг или блистательного подвига Абруццкого. Не вызывало никакого удивления с нашей стороны, когда скандинавы, британцы и североамериканцы начали осваивать просторы безжалостного севера, но когда сын юга, солнечной Италии, пробился быстрее и ближе всех к тайне замерзшего севера, мы поняли, что только руки, голова и сердце вершат дела в этом мире, независимо от расы, климата или других обстоятельств.

После тостов и речей недавний глава Общества Александр Белл представил особого гостя, сидевшего за главным столом: «…меня попросили сказать несколько слов о человеке, чье имя должно быть известно по крайней мере всем нам, о докторе Фредерике Куке, президенте нью-йоркского Клуба исследователей. Здесь присутствует коммандер Пири из арктических краев, которого мы все рады приветствовать. Но в лице доктора Кука мы встречаем одного из немногих американцев, если вообще не единственного американца, который исследовал обе противоположные точки земли – районы Арктики и Антарктики. А сейчас он побывал на вершине Американского континента и, следовательно, на вершине мира, и сегодня вечером, как я надеюсь, доктор Фредерик Кук расскажет нам кое-что о горе Мак-Кинли»[158].

Фредерик Кук, вполне светский человек, чувствовал себя среди высшего общества уверенно и, соблюдая этикет, начал так: «Сегодня вечером я предпочел бы рассказать вам о блестящем подвиге и о благородном характере коммандера Пири, которому удалось расширить человеческую выносливость до самого крайнего предела, и все это с бескорыстной целью – пронести честь и флаг своей страны на самый дальний север, но ваш председатель поставил передо мной задачу описать, как мы добрались до вершины нашего континента.

Успех в покорении горы Мак-Кинли можно объяснить в большей степени тем, что мы использовали рабочее снаряжение полярных исследователей, а среди полярных исследователей коммандер Пири работал усерднее других, чтобы сделать экипировку как можно более простой. Таким образом, косвенно часть почестей за восхождение по арктическим склонам нашей величайшей горы должна принадлежать коммандеру Пири».

Фредерик Кук на Аляске

После этого вежливого поклона доктор Кук поведал свою захватывающую историю. Он дошел в ней до кульминации, когда объявили о прибытии президента Рузвельта. Докладчик закончил выступление: «Мы достигли нашего Северного полюса. Мы привязали флаг к ледорубу, и Баррилл, стоя на краю, был так близко к небесам, что о подобном при жизни не мог и мечтать. Мы поднимались 8 дней, но пробыли на вершине всего-навсего 20 минут. Однако мне потребуется несколько часов, чтобы поведать вам об увиденном. Этот рассказ я оставлю на будущее».

Президент великой страны, выполняя свои задачи, сказал: «Цивилизация предоставляет людям настолько комфортные условия, что их дерзостные добродетели имеют тенденцию ослабевать. И это утешение – воздавать почести выдающемуся человеку, который своими подвигами очевидным образом показывает, что по крайней мере в некоторых состязаниях эти качества не утеряны…

Вы (повернувшись к коммандеру Пири) – тот… кому в течение многих месяцев и год за годом приходилось смотреть в лицо опасности и преодолевать величайшие трудности, неся на своих плечах безраздельную ответственность за жизнь, свою собственную и тех, кто шел за вами… Вам пришлось проявить все моральные качества, необходимые в военное время… Вы совершили великий подвиг. Подвиг, имеющий значение для всего человечества, подвиг, вызывающий уважение по отношению к вам и к нашей стране. От имени присутствующих здесь и миллионов наших соотечественников я рад вручить вам медаль Хаббарда…»

Пири благодарил:

Президент Рузвельт, от лица Арктического клуба Пири и его президента Морриса Джесупа я хотел бы выразить нашу глубокую признательность за большую честь, оказанную Национальным географическим обществом в связи с присуждением этой золотой медали, и за двойную честь получить эту награду из рук президента Рузвельта.

Мистер Президент, ваш непрекращающийся интерес, разрешение назвать корабль Клуба в вашу честь были высочайшим образом оценены Клубом, а само ваше имя оказалось могущественным талисманом. Если бы я мог предвидеть такое обстоятельство, это знание осветило бы для меня многие темные часы, но, честно скажу, это не увеличило бы – просто не смогло бы увеличить – мои усилия.

Настоящий исследователь делает свою работу не в надежде на награды или почет, а потому, что поставленная им перед собой цель является частью самого его бытия и должна быть достигнута ради самого достижения. И он не придает большого значения трудностям, риску, препятствиям, если только они не преграждают ему путь к цели.

Я считаю, что окончательное и полное раскрытие полярной тайны, приковывающей внимание и интересы лучших мужей самых сильных и просвещенных народов в течение более чем трех столетий… это дело, которое должно быть выполнено во имя славы и чести этой страны, дело, которое предназначено мне, и дело, которое я должен свершить.

Затем коммандер рассуждал о трех составляющих успеха: люди плюс гренландские собаки; американский маршрут[159] к Северному полюсу; снаряжение, доведенное за последние 15 лет до совершенства. Он объяснил неудачу 1906 года теплой погодой в Северном полушарии. Более того, Пири предположил, что, обладай он данными, предсказывающими этот нестандартно теплый сезон, он применил бы иную тактику, которая позволила бы ему, вопреки природным аномалиям, дойти до цели.

Говорил коммандер и о следующем походе. Он не только достигнет полюса, но и в тот же радужный год нанесет на карту пока никому не известные берега Северо-Восточной Гренландии, а в океане проведет целую серию глубоководных замеров.

Ясно, что Пири «втирал очки». И президенту, и именитым гостям. Но этот невинный блеф вряд ли может вызвать протест. Пири – не исследователь, не ученый. Он – торговец и рекламщик, обладающий страстным стремлением к славе. Разумеется, он говорил и о патриотизме:

Что касается мнения, высказанного некоторыми, что достижение Северного полюса не представляет никакой ценности или интереса, то позвольте мне заметить, что если американец первым из всех остальных людей водрузит американский флаг в том желанном всеми месте, тогда не останется ни одного американца ни дома, ни за рубежом, а таких – миллионы, кто бы не почувствовал себя комфортнее и не стал бы больше гордиться тем, что он – американец. И только это добавит патриотизма и гордости миллионам и само по себе будет в десять раз дороже, чем вся стоимость достижения Северного полюса.

Фредерик Кук

О докторе Куке в нашей книге сказано уже немало. В 1891–1892 годах в Северо-Гренландской экспедиции он в буквальном и переносном смысле слова поставил своего начальника на ноги, остался его заместителем на базе в Китовом заливе, когда двое смельчаков совершали свой бесстрашный рейд к восточному побережью Гренландии, освоил местный язык и завоевал своим добрым отношением к аборигенам их симпатию и дружбу. Столкнувшись с чрезмерным эгоизмом Пири и несправедливостью с его стороны, доктор отказался участвовать во второй экспедиции в Гренландию, но из чувства профессионального долга пошел на «Эрике» «спасать Пири». Сейчас, в декабре 1906 года, Кук вежливо хвалил прославленного героя. Впрочем, читатели помнят крайне жесткие комментарии доктора Кука в адрес Пири, появившиеся в 1913 году в книге «Мое обретение полюса». Как сложилась судьба врача из Бруклина?

В 1897 году он присоединился к бельгийской антарктической экспедиции Адриена де Жерлаша на судне «Бельжика». Капитаном шел Жорж Лекуант, а старшим помощником – 25-летний норвежец Руал Амундсен, имевший в то время весьма скромный опыт двух арктических походов на китобойных судах. На «Бельжике» находилось 19 человек пяти национальностей.

В январе 1898 года «Бельжика» вошла в антарктические воды. В начале марта, когда летнее тепло в этих южных широтах иссякло, судно угодило в тиски ледяных полей. Руал Амундсен отметил: «…теперь весь экипаж корабля очутился перед возможностью зимовки здесь без соответствующей зимней одежды, без достаточного продовольствия для стольких людей, и даже ламп было так мало, что их не хватало по числу кают. Перспективы были действительно угрожающие».

Два человека за время плавания погибли, двое сошли с ума, почти все болели цингой. В этих критических условиях Фредерик Кук проявил себя безупречным профессионалом. По выражению Роланда Хантфорда, он «существенно опережал состояние медицины того времени».

Цинга свалила и начальника, и капитана, причем оба были так плохи, что написали завещания. Руководство перешло к Амундсену. Он рассказывает: «Доктор Кук и я, мы оба знали… что этой болезни [цинги] можно избежать, употребляя в пищу свежее мясо. Поэтому… мы провели немало трудных часов, охотясь за тюленями и пингвинами… Однако начальник экспедиции питал к этому мясу отвращение, доходившее до нелепости. Он не только отказывался есть его сам, но и запретил всей команде».

Став первым лицом, норвежец велел откопать туши. Все люди, включая де Жерлаша, с жадностью съели свои порции. Свежее мясо в рационе спасло несчастных – буквально через неделю экипаж «Бельжики» пошел на поправку.

Амундсен отзывался о Куке: «Он был единственным из всех нас, никогда не терявшим мужества, всегда бодрым, полным надежды, и всегда имел доброе слово для каждого… Мало того, что никогда не угасала в нем вера, но изобретательность и предприимчивость его не имели границ». С чувством удивления и восхищения великий исследователь повествует о роли Кука в избавлении корабля из ледового плена: «В один прекрасный день кто-то из нас заметил, что приблизительно в 900 метрах от судна образовалась небольшая полынья. Никто из нас не придал ей особого значения… Но доктор Кук каким-то образом увидел в этой полынье хорошее предзнаменование. Он высказал твердую уверенность, что лед скоро начнет ломаться, а как только он вскроется, эта полынья дойдет до нас, и он предложил нам нечто, показавшееся сначала безумным предприятием, а именно: прорубить канал сквозь 900 метров сплошного льда, отделявшего нас от полыньи, и провести туда “Бельжику”, чтобы, как только лед начнет ломаться, она сразу же могла использовать этот благоприятный момент…

Фредерик Кук (слева) и Руал Амундсен в антарктической экспедиции. Фото Фредерика Кука

Экипаж судна «Бельжика» пробивает канал во льду. Фото Фредерика Кука

За этой работой мы провели долгие утомительные недели, пока, наконец, не выполнили своего задания…

И вдруг произошло чудо – как раз то, что предсказывал доктор Кук. Лед взломался, и путь к открытому морю прошел как раз через нашу полынью. Радость придала нам силы, и на полных парах мы пошли к открытому морю…»

Бельгийское правительство высоко оценило заслуги американца. Он был награжден орденом Леопольда I степени – высшей наградой Бельгии.

В 1903–1906 годах Кук предпринял три попытки подняться на гору Мак-Кинли, расположенную рядом с полярным кругом на Аляске. Третья попытка увенчалась успехом; автор рад сослаться на свою книгу «Фредерик Кук на вершине континента. Возвращаем Мак-Кинли великому американцу», рассказывающую об этих путешествиях.

Штурмуя заоблачную ледяную вершину, доктор мечтал о походе на Северный полюс, о чем хорошо знали его спутники. Мак-Кинли он назвал «Северным полюсом гор», а свою речь 15 декабря 1906 года в Национальном географическом обществе закончил словами: «Мы достигли нашего Северного полюса». В статье «Покорение горы Мак-Кинли», сравнивая трехлетнюю эпопею восхождения на Большую гору[160] с походом на Северный полюс, Кук говорил о последнем как о «прирученном приключении». Не совсем верно, ибо, кроме дороги от земли к полюсу, предстоит и возвращение, и именно оно в 1908 году станет для Кука самым трудным и опасным испытанием за всю его жизнь.

Гренландская практика; трагический опыт выживания в Антарктике; настойчивость и находчивость, огромная физическая сила и стальная воля, проявленные на Аляске, – вот с чем пришел доктор Кук на чествование знаменитого коммандера.

Два американца осуществили в один и тот же год захватывающие путешествия: Кук покорил Мак-Кинли, Пири, стремясь к полюсу, прошел сотни миль, чудом остался жив и, по всеобщему мнению, завоевал Самый дальний север – 87°06′. Кук – честен, Пири – лжив, впрочем, последнего никто не знает. И оба готовы идти к Северному полюсу.

Сам коммандер уверен: именно ему Соединенные Штаты поручили покорить Северный полюс и именно он должен совершить этот подвиг. Кук не разделяет эти пафосные мысли. Он убежден, что геройство – не государственная категория, оно – индивидуально. «Главное для меня заключается не в самом достижении цели, а в преодолении преград на пути к ней», – простая мысль, принадлежащая доктору.

В завоевании полюса Кук, в отличие от Пири, видит не перст судьбы и не веление родины, а нечто вполне реальное: «…великолепный, беспрецедентный подвиг – подвиг человеческого ума и плоти, в совершении которого я должен буду превзойти других. Едва ли мое тщеславие и жажда успеха превосходили честолюбие тех, кто добивается известности в бейсболе, состязаниях по бегу или другим видам атлетики».

Разная мотивация у двух претендентов. Пири даже в мыслях не допускает существование конкурента, Кук хочет выиграть соревнование.

1906 год для обоих полярников стал итоговым. Кук, поднявшись на Мак-Кинли, окончательно поверил в себя, познал вкус победы и полон решимости идти к Северному полюсу. Пири, опробовав новую систему вспомогательных отрядов и получив медаль Хаббарда из рук президента, воодушевлен и горит желанием достичь, наконец, своей заветной цели.

Кажется, что ситуация, сложившаяся в конце 1906 года, гибельна для Кука. Он не может не идти к полюсу и, отправившись на полюс, с большой вероятностью достигнет его. Успех Кука неприемлем для Пири, и почти наверняка он оболжет соперника, если тот опередит его. Оболжет легко и убедительно, и это бесстыдство станет всего лишь небольшим довеском к прочим его грехам. Боссы поддержат. Им – умным, богатым и властным – останется лишь следить за буйным птенцом, направляя его, а то и придерживая, чтобы он ненароком не навредил себе.

Читатель возразит: но Кук может и не дойти до полюса. Конечно, это так. Однако позиция автора книги состоит в том, что Пири открыть Северный полюс не по силам, а Куку это сделать почти легко. У него есть алгоритм, и в 1907–1908 годах он блестяще реализует его.

Декабрьская церемония в Национальном географическом обществе будто предвосхитила те трагические события, которые разыграются через 3 года. Полный энтузиазма и жизненной энергии рассказ Кука о покорении Северного полюса снова будет прерван друзьями Пири. Но сам коммандер предстанет уже не обаятельным и лояльным, а взбешенным и бесконечно далеким от чести.

Кук придет на полюс 21 апреля 1908 года. Пири якобы достигнет примечательной точки 6 апреля 1909 года. «Несправедливость», состоящая в том, что он – второй, разъярит коммандера, и вслед за телеграммой, гласящей, что звезды и полосы вбиты в полюс, он отправит еще одну, где, употребив свои крылатые слова «золотой кирпич», безапелляционно заявит, что Кук морочит публику.

Пири исполнится 53 года, Куку – 40. У коммандера скверный, заносчивый характер, доктор – приветлив и интеллигентен. У одного в запасе победа в Гренландии и последующая безвыигрышная борьба со льдами, у другого 17 лет полярного стажа и триумфальные победы одна за другой.

Убедить американцев в том, что Пири покорил полюс, а доктор Кук не сумел этого сделать, сторонники Пири не смогут. Для того чтобы недоверчивые соотечественники поверили в сверхъестественное, потребуются не отчеты соперников о ледовых маршрутах, а нечто посущественнее – сногсшибательное, убийственное. Много пакостей пойдет в ход, и главной из них станет афера – «Кук не был на Мак-Кинли».

Травля, слежка, угроза жизни обрушатся на Кука. Защититься он не сможет, и, к всеобщему позору, в декабре 1909 года – через 3 года после награждения Пири за несуществующий рекорд медалью Хаббарда – Кука назовут мошенником века, а на голову коммандера водрузят венок открывателя Северного полюса.

Доктор Кук инкогнито скроется за границей. Через год, придя в себя, вернется на родину и начнет неравную борьбу с Арктическим клубом Пири. Доктора представят сумасшедшим, посадят в тюрьму, он умрет в бедности, не отказавшись от своих двух бесподобных, небесных побед – в 1906 и 1908 годах, на Мак-Кинли и на Северном полюсе.

Глава 13. Тревоги и страдания. 1907 год

Через год после победы на Мак-Кинли благосклонная судьба свела доктора Кука с Джоном Брэдли, азартным охотником, совладельцем одного из престижных игорных заведений Америки – «Бич Клаб» в Палм-Бич, Флорида. В декабре 1906 года Брэдли, вернувшись из Монголии с очередными охотничьими трофеями и будучи членом Клуба исследователей, президентом которого, как помнит читатель, был Фредерик Кук, принялся обсуждать со знаменитым путешественником возможность поездки на Север и в конце концов обратился к нему с просьбой организовать и возглавить охотничью экспедицию в Арктику. Кук согласился, и оба были счастливы, ибо богатого Брэдли ждало большое приключение, а полярник возвращался в любимые просторы и мог продолжить научные исследования арктических аборигенов. «Конечно, я и мистер Брэдли обсуждали проблему покорения Северного полюса, – пишет Кук, – однако это не было решающей предпосылкой моего предстоящего тогда путешествия. Однако чисто подсознательно эта мысль словно витала над всеми остальными – я чувствовал, что это путешествие может привести меня к окончательному решению».

Брэдли купил шхуну и все полномочия по подготовке экспедиции передал Куку. Руководитель переоборудовал судно, приобрел все необходимое снаряжение, закупил продукты на четыре месяца и еще дополнительно на год – на случай кораблекрушения. Судно получило название «Джон Р. Брэдли». Охотник рассказал следующее:

«Как-то, недели за четыре до отплытия, когда все приготовления были завершены, доктор Кук и я завтракали вместе… и он сказал мне: “Почему бы нам не попробовать дойти до полюса?”

Я ответил: “Только не я. Вы хотите попробовать?”

Он сказал: “Я хочу этого больше всего на свете. Это мечта моей жизни”. Он полагал, что дополнительно ему потребуется только 8000 или 10 000 долларов – чтобы приобрести необходимое снаряжение, и мы рассчитали данную сумму вместе. В заключение я сказал: “Давайте готовить эту экспедицию на Северный полюс, но никому об этом ни слова…”

Мы порешили все следующим образом: в случае, если мы доберемся до Эта и увидим, что эскимосы не очень расположены к нам, или что не хватает собак, или какие-то другие обстоятельства складываются неблагоприятно, наше путешествие в целом будет называться охотничьей поездкой, и мы тихо вернемся домой».

Брэдли выписал чек на 10 000 долларов.

3 июля 1907 года шхуна «Джон Р. Брэдли» отчалила из Глостера. Шеф-поваром на судне и личным стюардом Брэдли шел Рудольф Франке, которому в этот день исполнилось 29 лет и который останется в Гренландии вместе с Куком.

Охота на белых медведей, моржей и оленей удалась на славу, и страсти Джона Брэдли были полностью удовлетворены. Конечной точкой плавания стало местечко Анноаток в 25 милях к северу от Эта, по словам доктора, самое северное обитаемое место. Поселок был густо заселен, тут собрались лучшие охотники и больше сотни собак. «Я подумал, – пишет Кук, – что именно в Анноатоке мне нужно создать базу для броска на север… Здесь было много мехов для пошива одежды. Здесь было с избытком продовольствия. Эти припасы вместе со снаряжением на шхуне могли бы обеспечить осуществление моей кампании».

Брэдли предупредил, что не будет возвращаться за путешественником, но Кук и не рассчитывал на это. Он заверил состоятельного друга, что сможет на собачьих упряжках вернуться в поселок Упернавик на юге Гренландии и сесть там на пароход, идущий в Копенгаген. Анноаток от Упернавика отделяет 700 миль труднейшей местности, так что сам по себе этот «довесок» к грандиозному пути Кука на Северный полюс и обратно внушает большое уважение.

Кук написал письмо Бриджмену, которое взял с собой Брэдли: «Дорогой Бриджмен, я избрал новый маршрут к полюсу и остаюсь, чтобы попытаться пройти им. Этот маршрут через залив Бьюкенен и Землю Элсмир, на север проливом Нансен и далее по полярному морю представляется мне очень удобным. До 82° мне будут встречаться животные для отстрела; здесь есть эскимосы и собаки. Итак, к полюсу. Мистер Брэдли расскажет все остальное. Поклон всем. Ф. А. Кук».

Реакция в США на сообщение доктора Кука была различной. Вот, например, редакционная колонка газеты New York Times за 4 октября 1907 года.

Джон Брэдли на борту судна «Джон Р. Брэдли». Фото Фредерика Кука

«Новости о том, что доктор Фредерик Кук, восходитель на ледяные горы и эксперт как в арктических, так и антарктических исследованиях, уже благополучно обосновался в Эта в Гренландии, в 650 милях от Северного полюса, и имеет достаточное количество продовольствия на 18 месяцев, стали своего рода сюрпризом…

Мы больше верим ему, чем громогласным исследователям, которые долетят до полюса и вернутся за невероятно короткое время[161]. Сани, лодка и ноги все еще являются единственными надежными средствами передвижения арктического исследователя.

Судно «Джон Р. Брэдли». Фото Фредерика Кука

То, что доктор Кук опередил в старте Пири, не имеет особо большого значения. Пири будет участвовать в гонке. Но именно от таких людей, которые разумным образом подготовлены к встрече с препятствиями в Арктике, мы можем надеяться получить новые сведения о географии Крайнего Севера. Доктор Кук знает свое дело, и он начал экспедицию правильным образом».

Боб Бартлетт приводит в своей книге диалог с секретарем Арктического клуба Пири, позвонившим ему после письма Кука.

«“Знаешь ли ты, что Брэдли вернулся на шхуне и что доктор Кук остался на Севере, чтобы пойти к полюсу?”

“Что?” – вскричал я.

“Именно так”, – сказал мистер Бриджмен.

“Но как, ради всех святых, он сможет это сделать – без снаряжения и корабля?” – Я почувствовал, что вся моя вера в доктора Кука исчезла.

“Он не сможет”, – закончил разговор мистер Бриджмен и повесил трубку.

Я был ошеломлен, но думал, что дерзкая попытка доктора Кука может быть вознаграждена только полным поражением».

Разговор с тем же человеком из лагеря Пири вспоминал союзник Кука Брэдли.

«“Но как он собирается достичь цели?” – спросил Бриджмен.

“Туземцы ходили по этому льду в течение тысяч, может быть, миллионов лет, – ответил я. – Не вижу причин, почему этого не сможет сделать доктор Кук”.

“Ну, может быть, – пробормотал Бриджмен, – у него действительно хватит духа”.

“Верно!.. Из всех, кто когда-либо направлялся в район замерзших морей, включая Пири, доктора Нансена и герцога Абруццкого, эта экспедиция наиболее полноценно снаряжена. Но она была подготовлена тихо, и это – единственное отличие”»[162].

Бизнесмен и журналист Герберт Бриджмен после Северо-Гренландской экспедиции Пири охотно помогал Куку. Он буквально умолял доктора возглавить экспедицию на «Эрике», которая шла на помощь Пири. На Аляске в 1903 году Кук назвал неизвестную реку именем Бриджмена. Судя по письму, приведенному выше, доктор Кук рассчитывал на поддержку своего влиятельного друга. Но Бриджмен, твердо стоявший на страже интересов патрона, заявил: «Тайные сборы экспедиции Брэдли… вызвали удивление людей, уважающих честь и соблюдающих правила игры».

Теперь о реакции самого Пири. Осенью 1907 года известный полярный исследователь Вильялмур Стефанссон, вернувшийся с Канадского Севера, рассказал Пири о ходящих на Аляске слухах о том, что Кук прошел только полпути до вершины Мак-Кинли. Имена и адреса людей, которые сомневались в успешном восхождении на знаменитый пик, были в руках Стефанссона, и он предположил, что если это так, то сегодняшняя арктическая вылазка доктора Кука тоже может иметь мошеннические цели. Пири не согласился, сказав, что Кук не способен на бесчестье. К тому же Пири не верил в успех Кука, считая, что он не обладает необходимым опытом. Стефанссон возразил: местные охотники помогут ему добраться до побережья, остальную же часть пути он сможет придумать.

Видя, что Пири остался невозмутимым, Стефанссон применил другую тактику и решил заинтересовать Бриджмена. В выборе именитый ученый не ошибся. В статье «Кук и Пири»[163] он рассказывает: «Бриджмен начал немедленно собирать информацию, но, как он позднее сказал мне, не сообщая ничего Пири, ибо уже в самом начале понял, что Пири склонен подозревать Кука еще меньше, чем в исходном разговоре со мной. Таким образом, задолго до того как пресса открыла полемику, Бриджмен хранил у себя большую часть свидетельств, которые позднее были использованы для разрушения репутации Кука в отношении восхождения на гору Мак-Кинли».

Мотивы скрытного, закулисного нападения Стефанссона на Кука неизвестны. Возможно, он хотел угодить семье Пири, его окружению – полезным людям. Возможно, готовя свою карьеру главного полярного оракула, уничтожал потенциального конкурента. А возможно, это была элементарная зависть к провинциальному врачу, который за 17 лет завоевал всемирную славу, а теперь стоял на пороге крупнейшего в мире открытия – завоевания Северного полюса[164].

Однако скоро равнодушие Пири, удивившее Стефанссона, сменилось раздражением и злостью. Помешать сопернику, который находился далеко на севере, Пири не мог, но в мае 1908 года он направил главному редактору New York Times объемное письмо, полное обвинений в адрес Кука. Вот часть послания, попавшая в газету на следующий год, 9 сентября:

Я осмелюсь заметить, что доктор Кук расположился в Эта, а именно это селение годами было местом моего прибытия и моим сборным пунктом; что он взял с собой моих эскимосов и собак, собранных в Эта в ожидании встречи со мной прошлым летом; что он присвоил в собственных целях услуги эскимосов, которых я обучил приемам долгой работы с арктическими санями; что он пользуется глубокими знаниями маршрутов и охотничьих ресурсов северных земель – тем, что они приобрели под моим руководством и управлением…

Я хочу сказать, что расцениваю действия доктора Кука по осуществлению «тайной» экспедиции на север… с четкой целью опередить меня как поступок, который никогда не мог быть совершен человеком, который обладает чувством чести.

Собак, принадлежащих инуитам, Пири тоже считал своими – на основании некой пролонгированной бартерной сделки. Более того:

…Знание, приобретенное [исследователем] о конкретном маршруте… им разработанном, по которому путем многократных попыток он надеется достичь Северного полюса, – такая же часть его капитала, как золото и серебро в хранилищах банка. И до тех пор, пока он сам не откажется от этого маршрута, никто не имеет права без его разрешения воспользоваться им, точно так же как посторонний не может войти в хранилище банка и забрать его сокровища.

Доктор Кук никогда не соглашался с обвинениями Пири по поводу вторжения в чужую вотчину: «Претензии мистера Пири на то, что эскимосы, которых он снабжал огнестрельным оружием, порохом и иглами, якобы принадлежат ему, так же абсурдны, как и его притязания на единоличное обладание Северным полюсом. Несмотря на то что мистер Пири, пытаясь дойти до полюса, провел в своих роскошных экспедициях около четверти столетия, он сделал немногим больше, чем другие исследователи, и, по моему мнению, это не дает ему никаких прав на владение эскимосами и полюсом. Снабжая эскимосов ружьями и прочим, он также не сделал большего, чем другие исследователи и датчане. Благодеянием это никак не назовешь – что бы Пири ни давал эскимосам, он с лихвой возмещал мехами и костью».

Клуб исследователей предложил Пири стать преемником Кука на посту президента. Джозефина написала мужу: «…я должна признаться, что мне ненавистна сама мысль о том, что ты будешь связан с такими людьми, как Кук и Уолш[165]. Они все – самозванцы. Но, принимая во внимание текущее положение дел, тебе может быть причинен немалый вред, если ты восстановишь против себя этих людей. Вред в том смысле, что они будут поддерживать Кука любыми способами, только чтобы раздражать тебя.

Конечно, если ты станешь президентом, это увеличит твою популярность в этой среде (впрочем, лично меня это мало волнует).

Это все мысли, которые сейчас возникли у меня. Что бы ты ни решил, делай это с чувством собственного достоинства, которое к лицу самому великому исследователю Арктики нашего времени.

Даже учитывая, что отношение к Куку в Клубе сейчас негативное, если он возвратится во время твоего отсутствия, то они будут расположены сделать для него гораздо больше в том случае, если ты не станешь их президентом, чем в том случае, если ты будешь им».

О том, как шли переговоры, позже рассказала New York Times: «…мистер Пири… заявил, что доктор Кук отбыл в исследовательскую экспедицию, не уведомив об этом свой Клуб, что является, как он выразился, нарушением профессиональной этики.

Пири не согласится с назначением, пока Клуб не даст ему гарантии, что в случае, если доктор Кук вернется и заявит о достижении Северного полюса… от него потребуют надлежащих доказательств…

Мистера Пири все-таки убедили стать президентом, и Клуб уступил его требованиям насчет доказательств от доктора Кука».

Одновременно с письмом главному редактору New York Times Пири направил похожее заявление в Международную полярную комиссию в Брюсселе. По словам доктора Кука, видевшего эту обвинительную бумагу в 1912 году, она заканчивалась словами:

Если доктор Кук вернется и заявит, что дошел до Северного полюса, то его необходимо заставить доказать это.

Дважды Пири повторяет мысль: если Кук, вернувшись, сообщит о достижении Северного полюса, то его надо как следует проверить. Рефрен объясним. Пири, с его практикой установления дутых рекордов, прекрасно знает, что, с одной стороны, предъявить документальные подтверждения полярных побед трудно, а с другой – что восторженная публика может поверить исследователю и без каких-либо доказательств. Печально и несправедливо по отношению к Куку, что еще задолго до его сообщения о результате похода Пири вслед за Стефанссоном предлагает общественности заподозрить обман.

Досталось и Брэдли. В июле 1908 года коммандер написал президенту Рузвельту:

Джон Брэдли, спонсор доктора Кука в этом предприятии… является хорошо известным игроком… Я слышал, что он раньше был шулером на реке Миссисипи, пока его не прогнали, и реальный факт состоит в том, что он содержит игорный притон в Палм-Бич, где делают ставки как мужчины, так и женщины.

И все-таки тревоги Пири по поводу вторжения доктора Кука в его арктические владения стояли не на первом месте, ибо его собственный новый поход на север задерживался. Пири исполнилось 52 года, и хотя Уимс, утешая себя, рассуждает, что потерю стремительности и энергии компенсировали приобретенные опыт и знания, к сожалению, это совсем не так. Новых знаний давно не прибавлялось, а накопленный опыт был крайне субъективным. У глухого человека свой опыт, у слепого – свой… Опыт Пири определяли его возраст и травма ног. Он научился путешествовать с небывалым сопровождением: личный слуга; расторопные, интеллектуальные руководители отрядов – что-то вроде младших офицеров; и масса рядовых – арктические аборигены. До поры до времени Пири не обращал особого внимания на экспедицию Кука, ибо, исходя из своего опыта, считал, что без корабля добиться успеха невозможно. Позже, узнав, что конкурент все-таки пошел к полюсу, снова не слишком тужил, ибо Кука сопровождали всего два инуита. Опираясь на свой опыт, Пири думал, что это дурачество, глупость.

Коммандер искал деньги и снова читал лекции. Времени ни на что не хватало. Ласковое обращение в письмах к жене «моя дорогая» сменилось на две буквы: «М. Д.».

В начале 1907 года серьезную помощь Пири – и моральную, и финансовую – оказал президент Рузвельт, лично позаботившийся, чтобы отпуск коммандера был продлен на 3 года. Государство на этот раз помогло куда существеннее. Прежний приказ был аннулирован, коммандеру предписывалось явиться в Береговую и геодезическую службу, чтобы получить инструкции, как вести наблюдения за приливами вдоль Земли Гранта и побережья Северной Гренландии. Теперь он получал не урезанные отпускные, а полнокровную зарплату. Благодарственное письмо президенту Пири завершил так:

Я полагаю, что на этот раз я одержу победу, и я верю в то, что это предназначение всемогущего Господа Бога.

В январе 1908 года умер меценат, президент Арктического клуба Пири Моррис Джесуп. Коммандер назвал это событие «сокрушительным ударом». Однако кампания «Пири – на полюс», по сути-то государственная, не могла застопориться;

…идея слишком велика для того, чтобы умереть…

– читаем в книге нашего героя. Место президента Арктического клуба Пири занял генерал Томас Хаббард, которого Фримен назвал «человеком не таким состоятельным, как Джесуп, но более опытным».

В июне 1908 года за неоплаченные счета шериф собрался конфисковать «Рузвельт». Не хватало 50 000 долларов, но в последний момент Хаббард, миссис Джесуп и бумажный магнат Зенас Крейн выручили коммандера, и его судно наконец смогло отчалить.

Глава 14. Пятый поход к Северному полюсу. 1908–1909 годы

«Рузвельт» ушел из Нью-Йорка 6 июля 1908 года. Коммандера провожали президент Арктического клуба Пири Хаббард, члены Клуба и около 100 гостей. По пути на север корабль остановился в бухте Ойстер на острове Лонг-Айленд, где чета Пири должна была завтракать в летней резиденции президента Рузвельта.

Пири пишет:

Теодор Рузвельт – для меня человек необычайной силы, величайший из людей, каких порождала Америка. Он полон той кипучей энергии и энтузиазма, которые составляют основу реальной власти и успеха. Когда пришла пора крестить корабль, с чьей помощью мы рассчитывали проложить путь к самой недоступной точке земного шара, название «Рузвельт» казалось единственно подходящим и напрашивалось само собой. Оно являлось воплощением силы, настойчивости, выносливости и воли к преодолению препятствий – всех тех качеств, которые так возвеличили 26-го президента Соединенных Штатов…

После завтрака президент с супругой и тремя сыновьями поднялись на борт «Рузвельта». Мы с женой сопровождали их. На палубе от имени Арктического клуба Пири их приветствовал Бриджмен… Президент осмотрел судно, обменялся рукопожатиями со всеми присутствующими членами экспедиции, включая команду… Когда он сходил с судна, я сказал ему: «Господин президент, я отдам этому предприятию все – все мои физические, духовные и нравственные силы». Он ответил: «Я верю в вас, Пири, верю в ваш успех, – если только это в пределах человеческих возможностей».

План, составленный в 1906 году, сохранился без особых изменений, разве что точка старта сдвинулась на запад: вместо Пойнт-Мосс – мыс Колумбия[166], что, как казалось Пири, давало ему фору в борьбе с восточным дрейфом, а расстояние до полюса уменьшилось на 11 миль. Куда более тщательно, чем 3 года назад, были выбраны руководители вспомогательных отрядов, на этот раз все – специально приглашенные. Кроме известных читателю капитана «Рузвельта» Боба Бартлетта, профессора Корнелльского университета Росса Марвина и Мэтта Хенсона, в их число вошли: Джордж Боруп, год назад закончивший Йельский университет, силач, спортсмен и красавец; 34-летний Дональд Макмиллан, учитель, выпускник колледжа Боуден, альма-матер Пири, и крепко сложенный доктор Джон Гудселл из Пенсильвании. Херберт о новичках замечает: «Все трое буквально благоговели перед Пири, и двое из них[167] впоследствии сохранили такое отношение».

Президент Рузвельт прощается с Пири на борту «Рузвельта»

Дональд Макмиллан

Джордж Боруп,

Доктор Джон Гудселл

Сердцевину экспедиции должна была составить группа из Пири, Хенсона и четырех инуитов. Другие отряды – вспомогательные – везли на север грузы и, выполнив задачи, возвращались к земле. Еще существовал головной отряд. Пири объясняет:

Идея применения в Арктике сменных отрядов, разумеется, не нова… однако головной отряд является всецело моим детищем…

Головной отряд состоял из четырех наиболее сильных и опытных членов экспедиции. Он выезжал с легким грузом продовольствия на 5–6 дней и с лучшими упряжками собак…

Перед головным отрядом ставилась цель совершать суточный переход, невзирая ни на какие препятствия – за исключением, разумеется, непроходимых разводьев.

Дополнительная функция головного отряда:

Бартлетт и Боруп, находясь в авангарде, строили по иглу на каждой своей стоянке. Я, как самый старший в экспедиции, занимал одно из них…

Коммандеру шел 54-й год, и пальцы на его ногах, как помнит читатель, были ампутированы. Очевидно, что на маршруте, несмотря на помощь головного отряда, Пири было несладко. В начале пути он жалуется:

…впервые за 16 лет у меня сильно разболелась нога, которую я сломал в Гренландии в 1891 году.

По дороге к месту зимовки, мысу Шеридан, коммандеру предстояло набрать инуитов и собак, поэтому в районе мыса Йорк он вместе с Хенсоном переместился на экспедиционный грузовой корабль «Эрик», чтобы пройти по фьордам, посещая гренландские поселки.

Напомним теперь, что «Рузвельт» и «Эрик» шли, если так можно сказать, по следам судна «Джон Р. Брэдли», точнее – по следам экспедиции доктора Кука, с которой за год произошло следующее. В течение зимы в поселке Анноаток с помощью инуитов была пошита меховая одежда, сделаны сани и подготовлены рационы. В конце января с группой из девяти охотников Кук и Франке направились к точке старта, 103 собаки тянули 11 саней. Через некоторое время Франке, по указанию Кука, в сопровождении нескольких аборигенов вернулся в Анноаток и остановился в домике, построенном из ящиков. Кук же закончил свое, так сказать, предварительное путешествие в 400 миль на мысе Свартенвог[168] острова Аксель-Хейберг и, выбрав в спутники двух юношей, Этукишука и Авелу[169], начал свой главный поход по льдам. Два дня отряду Кука помогали друзья-инуиты, но и они повернули к дому, оставив на океанских льдах трех путешественников с 26 собаками и двумя санями.

Несчастья Рудольфа Франке

5 мая инуиты, провожавшие доктора Кука, вернулись в Анноаток, привезя письмо Франке, написанное Куком перед стартом:

«…на данный момент мы не видели ничего, что бы напоминало Землю Крокера, и я держу прямой курс на полюс. Парни хорошо справляются, и у меня много собак. Я надеюсь достигнуть своей цели. Во всяком случае, я сделаю отчаянную попытку.

Рудольф Франке. Фото Фредерика Кука

Я предполагаю, что вернусь к концу мая, но все же я хочу, чтобы к 5 июня ты был готов идти к Акпони, острову на выходе из залива Норт-Стар, куда заходят китобойные суда, и если я не вернусь – отправляйся с китобоями…

Собери все шкурки голубого песца, какие сможешь. Это станет нашими средствами на обратное путешествие. Если ты сможешь достать несколько шкур медведя, то возьми их с собой, так же как бивни моржа и нарвала, но не давай за них слишком большую цену…

Вероятно, будет много открытой воды между тобой и Эта, так что тебе лучше отправить сундук, бивни нарвала и все вещи, необходимые для возвращения, по крайней мере в Эта, если не дальше, так скоро, как только сможешь…

Итак, до свидания, и теперь – к полюсу. С уважением, Фредерик Кук».

Франке выполнил инструкции Кука и с несколькими инуитами направился на собаках в залив Норт-Стар. Он взял с собой вещи Кука и мешки с мехами и бивнями нарвала.

На полдороге Франке повредил ногу и, спрятав багаж Кука, вернулся в Анноаток. Поправившись, в начале июня он вторично пошел на юг, на этот раз в лодке. Погода препятствовала плаванию, и только через месяц Франке был у цели. Китобои уже ушли. 13 июля, оставив у местных жителей записку, невезучий Франке снова развернулся на 180 градусов. Новое плавание обернулось страданиями: боль в ноге усилилась, буря надолго задержала путешественников, кончилось продовольствие. Только 10 августа Франке добрался до Эта. Здесь, к счастью, он увидел «Рузвельт», стоящий на якоре.

На судне Франке встретили неприветливо. По свидетельству одного из матросов, «…человек едва мог ходить, но… стюард не дал ему ни глотка кофе, ни чего-то из еды. Он ушел спать на берег к эскимосам».

На следующее утро капитан «Рузвельта» Бартлетт нашел Франке, извинился перед ним и привел на корабль, приказав накормить. Франке рассказал Бартлетту и Марвину, как Кук ушел из Анноатока, о его снаряжении и о письме, в котором доктор Кук предлагал ему вернуться домой.

В этот день с охоты на моржей в Эта пришло вспомогательное судно «Эрик», на борту которого находился начальник экспедиции. Коммандер попросил врача Гудселла осмотреть Франке, а затем пригласил его к себе. «Эрик» возвращался в Соединенные Штаты, и Франке вручил Пири письмо: «Пожалуйста, мистер Пири, позвольте мне сейчас отплыть домой на Вашем втором корабле. Я буду благодарен Вам за это всю мою оставшуюся жизнь. Большое спасибо за Вашу доброту, и если я смогу быть чем-то полезен Вам, то я с большим удовольствием сделаю все, что в моих силах. С уважением, Рудольф Франке. Извините меня за плохой английский – я немец».

Пири дал согласие, но при условии, что все продукты и вещи, которые охранял Франке, будут переданы ему. Франке показал письмо Кука, но Пири возразил, что никогда и ни при каких обстоятельствах не отправлял из Гренландии в Америку каких-либо мехов или бивней; что же касается доктора Кука, то всю заботу о нем он берет на себя. Пири потребовал от Франке соответствующую расписку и пообещал выдать ему 50 долларов на дорогу от Сент-Джонса, куда шел «Эрик», до Нью-Йорка.

Франке попросил день на то, чтобы обдумать условия Пири, казавшиеся грабительскими. Угроза второй зимовки была нестерпима, и скоро появилось новое письмо, а точнее расписка, затребованная коммандером:

«…После тщательных размышлений я принял следующее решение:

Я оставляю Вам все запасы, находящиеся в Эта и Анноатоке, с тем чтобы Вы позаботились о них, так как я не смогу этого сделать… Ваши опыт и рассудительность позволят Вам распорядиться ими наилучшим образом.

Это письмо дает Вам полномочия сделать все, что Вы посчитаете нужным, в отношении пяти ящиков, связки бивней нарвалов, одного сундука с мехами и одного компаса… Это все – собственность доктора Кука, за исключением одного, самого тяжелого бивня с обломанным концом. Он принадлежит мне, и я прошу Вас принять его как подарок в ответ на Вашу доброту и гостеприимство».

В конце длинного письма Франке еще раз повторил, что, оставляя весь провиант и снаряжение, он предоставляет Пири «полную власть распоряжаться ими».

Коммандер отправил моторную лодку за вещами, оставленными Франке на полпути между Эта и заливом Норт-Стар, и лично забрал ключ от домика Кука у инуита Кулитингвы[170]. Корабельная команда снабдила Франке одеждой. Гарри Уитни – спортсмен-охотник, пассажир «Эрика» – одолжил ему 20 долларов.

По словам Франке, среди пассажиров существовало мнение, что меха и бивни Кука находятся на борту. Уже в Нью-Йорке Франке сообщил секретарю Арктического клуба Америки Брэдли Осборну: «Он [Пири] приказал мне открыть сундук Кука, что я и вынужден был сделать. Он хотел взять себе письмо Кука, адресованное мне, но после моих настойчивых просьб отдал его обратно. Я должен был передать ему меха так же, как побежденный противник сдает свое оружие победителю. Некоторые из шкур были мокрыми и заплесневелыми, но все прекрасного качества, и всего их было почти 200 штук».

Кук, излагая свою точку зрения, рассказал, что было дальше:

«Добраться до дома означало для него [Франке] выжить, остаться в Гренландии – умереть. Судно Пири было его единственным шансом. При таких обстоятельствах он был готов подписать любую бумагу, которую ему подсунут. Однако ни в одной стране законы не дают юридической силы такому документу.

Так мистер Пири вынудил Франке передать ему мехов и кости на сумму 10 000 долларов, не говоря уже о моей станции и запасах стоимостью по меньшей мере 35 000 долларов, которые не принадлежали Франке и которые он не мог передать другому лицу. Так были захвачены… меха и кость и переправлены на возвращавшийся домой корабль Пири.

Один из бивней нарвала, который обошелся мне по меньшей мере в 1000 долларов, был отполирован и послан в подарок президенту Рузвельту. Итак, при сложившихся обстоятельствах президента сделали укрывателем краденого, не так ли?

Когда Франке в качестве пассажира вернулся на снабженческом судне Пири “Эрик”, ему предъявили счет на 100 долларов за его содержание на корабле. Предположим, это была полная стоимость его проезда на корабле. Однако бесценные меха и кость были конфискованы без зазрения совести».

Книга Пири:

В Эта со мной встретился Рудольф Франке. Он приехал на Север в 1907 году вместе с доктором Куком и попросил разрешения отправиться домой на «Эрике». Он показал мне письмо от доктора Кука; тот предписывал ему вернуться домой на каком-нибудь китобойном судне в этом же сезоне. Доктор Гудселл, хирург моей экспедиции, при обследовании установил, что Франке страдает цингой в начальной стадии и находится в тяжелом психическом состоянии, так что пришлось отправить его домой на «Эрике».

Арктический клуб Пири передал в прессу сообщение, полученное от Пири:

Что касается пяти ящиков, одного сундука и одной связки бивней нарвала, о которых упоминается в письме Франке… как о собственности доктора Кука, то я сказал Франке, что не буду вывозить ни меха, ни другие принадлежащие этой стране предметы из этих мест для кого-то; что я пошлю за всем его имуществом, за исключением мехов и бивней, и он может взять его домой. Что касается мехов и бивней, то он мог передать их мне или оставить там, где они были. Он сделал первое. Когда вещи прибыли, то шкуры были мокрые, заплесневелые и гниющие, а бивни сломаны от ударов при перевозке.

Как видим, Пири подошел к ситуации вполне прагматично и извлек из нее и материальные, и политические дивиденды.

Мэри Кук, жена доктора, послала в Арктический клуб Пири 50 долларов за проезд Франке из Сент-Джонса в Нью-Йорк, счет же на 100 долларов за содержание пассажира на судне Клуб выставил Брэдли, указав, что средства пошли «на отправку Франке домой из человеколюбия».

Собаки экспедиции (всего 246) на маленьком острове в фьорде Эта. Подпись из книги Р. Пири

Вернемся к экспедиции Пири. Коммандеру удалось, как он говорил, «завербовать нужное нам количество эскимосов» и раздобыть собак.

Он грустил:

Со странным чувством радости пополам с печалью собирал я своих смуглокожих помощников, ибо чувствовал, что делаю это в последний раз.

Впрочем, сентиментальность начальника вовсе не искупала его жутковатого прагматизма. Хенсон рассказывает:

«Коммандер Пири дал мне четкие инструкции отправить на берег Нипсангву и Миу[171] так быстро, как позволит Создатель, но прежде убедиться, что семь их дворняжек остались на борту. В головах этих двоих хаски бродили возвышенные идеи об их правах и привилегиях…

Я подчинился приказу, но это не было приятной задачей. Я знал людей, которые нуждались в собаках меньше, но им за одного щенка платили намного больше, чем было уплачено Нипсангве за стаю из семи псов. Собаки – ценное имущество для здешних людей, и эти двое зависели от своих небольших упряжек гораздо сильнее, чем от жестяных тарелок и чашек, полученных в обмен на них».

Письма Марвина

Сообщив Бриджмену о намерении идти к Северному полюсу, Кук приобрел в лице Пири яростного врага, и уже тогда, в 1907 году, началась кампания по дискредитации Кука. Его обвинили в краже идеи, метода, местных проводников-охотников, собак; прозвучали призывы проверить его по всем статьям, если по возвращении он заявит, что достиг полюса.

Теперь коммандер приближался к разгадке тайны: что с Куком? Эндрю Фримен приводит письма, которые летом и осенью 1908 года на «Рузвельте» писал Росс Марвин, личный секретарь Пири, своему другу Луису Бементу[172].

30 июля, «Рузвельт» у южных берегов Гренландии: «Мы все задаемся вопросом, встретим ли доктора Кука. Коммандер не против того, чтобы он, если захочет, вернулся на “Эрике”. Но, пожалуй, это будет незавидным окончанием его путешествия. На протяжении целого обеда коммандер объяснял нам, что он думает о докторе Куке и его вылазке… в эти края».

Херберт прокомментировал этот разговор: «Та ненависть Пири [с которой он отзывался о Куке] лучше всего представила Макмиллану, Борупу и доктору Гудселлу ситуацию непримиримого соперничества, сложившуюся между двумя этими людьми, и не оставляла никаких сомнений, на чьей стороне должна быть их преданность».

7 августа, «Рузвельт» достиг поселка Эта: «…Кажется, доктор Кук – единственная тема для разговоров здесь, но, что бы я ни сказал тебе, прошу тебя считать все конфиденциальным. С мыса Хаббарда[173]… доктор Кук отослал всех обратно, за исключением двух туземцев. Он сказал, что хочет идти к Земле Крокера, а не к полюсу.

Человек, которого он оставил здесь [Рудольф Франке], спустился до залива Норт-Стар и оставил записку, которую мы подобрали. Он в вельботе, еще не вернулся, но предполагается, что он вернется через несколько дней…

Доктор Кук и два его местных спутника еще не вернулись, у них есть парусиновая лодка, достаточно большая, чтобы разместить в ней трех человек и сани. Все это мы узнали от эскимосов. Возможно, мы увидим его белого спутника перед тем, как уйдем отсюда.

У него есть… домик в Анаротоке[174]… Также он оставил склад у мыса Хаббарда и успешно охотился на мускусных быков и медведей… Похоже, что ему повезло гораздо больше, чем мы предполагали.

Местные не особо волнуются по поводу того, что он еще не вернулся. Они говорят, что он там, на другой стороне [пролива Смита], ест медведей и мускусных быков и вернется сюда, когда снова будет санный путь. В таком случае он, вероятно, нынешней осенью пойдет в Упернивик[175] и оттуда поплывет в Данию.

Я не осмелился бы писать все это о докторе Куке, если бы не был уверен, что ты все это будешь держать в секрете».

11 августа, «Рузвельт» в Эта: «…Ситуация с доктором Куком с каждым днем становится все более запутанной. Его человек – Рудольф Франке – прибыл вчера в лодке из залива Норт-Стар. Он хочет… вернуться домой на «Эрике». Он не получал никаких вестей от доктора Кука с 17 марта, когда тот был на мысе Томаса Хаббарда…

…Возможно, ты ждешь, что я расскажу тебе больше о докторе Куке, но, поскольку вся информация тут крайне запутанна, я не решаюсь много рассуждать об этом. Судя по текущим новостям, можно добавить немногое. Доктор Кук еще не вернулся, и никто не знает, где он находится. Он покинул мыс Томаса Хаббарда с двумя местными юношами и двумя санями. Это означает, что он не ушел очень далеко и что он находится сейчас не в самом лучшем положении…»

Марвин, как и Пири, считал, что если группа Кука состояла всего из трех человек, то она не могла продвинуться далеко. Уимс приводит аналогичное умозаключение из дневника главного инженера «Рузвельта» Джорджа Вардвелла: «Кук взял с собой только двух эскимосов, поэтому он не мог уйти очень далеко». Но это очевидное заблуждение, причем и тех времен, и более поздних. Добавим – странное заблуждение, ибо такой взгляд опроверг на заре своей полярной карьеры сам Пири, пересекший Гренландию в паре с Аструпом. Крепко же коммандер за последние годы сумел внушить публике, что полюс могут взять только многочисленные отряды, только полчище.

Профессор Росс Марвин, личный секретарь Пири

Письмо Р. Марвина Л. Бементу от 15 августа 1908 года (вторая страница)

15 августа, за три дня до ухода «Рузвельта»: «…Сейчас полночь, и мне надо еще сделать кое-какую работу, но я чувствую, что я должен написать тебе несколько важных строк; боюсь, у меня не будет другого шанса.

Дело в том, Лу, что ситуация с доктором Куком стала запутанной, труднорешаемой задачей. Я пишу конфиденциальные письма Пири в отношении этого дела и поэтому должен хранить молчание. Ты видишь, в каком положении я нахожусь. Я знаю больше, чем кто-либо другой, об этом деле, но я не могу ничего сказать. Другие могут написать о том, что они знают, для меня это станет нарушением обязательств.

Я предполагаю, что, когда «Эрик» вернется, это дело [история с Франке] вызовет шумиху в газетах. Поэтому я хочу от всего этого отстраниться. Что бы я ни сказал тебе и то немногое, что я могу добавить, все это между тобой и мной. Я надеюсь, что ты поймешь мое положение: я бы хотел рассказать тебе все, но я должен быть преданным коммандеру Пири.

Человек доктора Кука возвращается на «Эрике», и мы оставляем здесь двоих вместо него… Трудно сказать, где доктор Кук, но я искренне верю, что он жив и находится где-то к северу отсюда, на другой стороне нашего канала (на стороне Земли Гранта). Боюсь, ему придется туго, если мы не наткнемся на него, что весьма вероятно…»

Между словами «я должен быть преданным» и «я предан» большая дистанция…

Мы говорили уже, что система Пири не нова, разумна и имеет право на существование, но только в том случае, если все отряды состоят из надежных, опытных, доверяющих друг другу людей. При возвращении к земле отрядам приходится действовать автономно, их ждут серьезные опасности, и важно, чтобы все члены каждой группы знали, что нужно делать, и работали сообща. Было упомянуто, что на пути к земле Росс Марвин был убит. Истинная причина трагедии до сегодняшнего дня не раскрыта, а существующая версия поражает неправдоподобностью. Обо всем этом – в 29-й главе.

Арктическое соседство

В Эта 11–17 августа с «Эрика» на «Рузвельт» были перегружены 300 тонн угля и 50 тонн моржового и китового мяса, а еще 50 тонн угля оставлены в Эта для обратного плавания. Тут же Пири поселил двух людей – неграмотного боцмана Джона Мерфи и юнгу Билли Причарда, которых снабдил продуктами на 2 года.

Севернее, в Анноатоке, уже существовали склад и домик из ящиков доктора Кука. На основании письма-расписки Франке все имущество Кука перешло в собственность Пири. Перед уходом «Рузвельта» Мерфи и Причард получили от начальника экспедиции наставления – письменные и устные. Письменные – для публики и истории – были полны благородных слов; устные – представляли собой руководство к практическим действиям. В официальных бумагах собственное депо в Эта Пири именовал «станцией для оказания помощи доктору Куку». Роберт Брайс и Джон Уимс в своих книгах приводят инструкцию Пири боцману Мерфи:

Судно «Рузвельт». Эта, Северная Гренландия. 17 августа 1908 года.

Уважаемый сэр. Пока вы отвечаете за станцию для оказания помощи доктору Куку, следуйте этой инструкции.

Вы должны проявлять максимальное внимание и усердие при использовании и защите всего снаряжения и провианта, оставленного здесь.

Не нужно предпринимать никаких срочных мер по поиску доктора Кука по крайней мере до февраля или марта, и, вероятно, он сам вернется в течение зимы…

Если же он не вернется, то, пока вы бережете его провиант и станцию, следует послать на поиски эскимосов. Это лучше, чем идти самому…

Если доктор Кук вернется или его привезут обратно в плохом состоянии, то вы должны позаботиться о нем самым наилучшим образом и приложить все усилия, чтобы поставить его на ноги как можно скорее.

Если доктор Кук вернется в хорошем состоянии, то вы по-прежнему будете ответственным за станцию…

Доктор Кук, если сам он не вернется этой весной, приказал своему помощнику Франке идти домой на китобойном судне. Это означало бы, что все его снаряжение и провиант остались бы эскимосам.

Сейчас Франке передал все эти припасы мне, и доктор Кук не может предъявить на них никаких прав.

Однако вы должны особенно стараться следить за его снаряжением и провиантом и, когда он вернется, разрешить ему воспользоваться этим. Если доктору Куку потребуется что-нибудь из запасов с «Рузвельта», то выдайте ему и возьмите у него расписку…

Мистер Уитни, который выразил желание остаться здесь на всю зиму, в значительной степени облегчил вашу жизнь. Я бы посоветовал вам использовать провиант доктора Кука, и в первую очередь заняться разбитыми ящиками, чтобы воспрепятствовать порче продуктов, поскольку они хранятся уже целый год…

С искренним уважением, Р. Э. Пири

Те же благородные формулировки Пири использует в своем докладе министру военно-морских сил и в письме в Арктический клуб Пири. Однако в письме жене[176] флер отброшен: «Я выгрузил здесь провиант и оставил двух человек якобы (курсив мой. – Д. Ш.) для Кука».

Фальшь и лицемерие Пири, очевидные нам сегодня, в те времена оставались нераспознанными. К примеру, генерал Грили в журнале Independent писал: «…его [Кука] комфорт и безопасность были обеспечены Пири, выгрузившим в августе уголь и провиант для Кука и оставившим двух белых людей охранять все это».

Письмо Роберта Пири Джозефине, написанное на борту «Рузвельта» 17 августа 1908 года:

Моя дорогая.

Я почти закончил свои записи. Мой мозг истощен от превеликого множества крайне важных подробностей и фактов, о которых я должен думать.

До сих пор все шло хорошо, боюсь, что даже слишком хорошо, и я (исключительно из общих соображений) несколько недоверчиво отношусь к будущему.

Корабль в лучшей форме, чем прежде, участники экспедиции и экипаж, по всей видимости, ладят друг с другом…

Я взял Сэмми[177] на борт, чтобы Кук не забрал его обратно.

Обстоятельства, связанные с Куком, заставили меня побеспокоиться и выполнить большое количество дополнительной работы, но я успешно справился с ней.

Я выгрузил здесь провиант и оставил двух человек якобы для Кука. На самом деле я основал тут вспомогательную базу… как меру предосторожности в случае, если я потеряю «Рузвельт» во время плавания этой осенью или во время возвращения следующим летом…

Вдобавок ко всему Уитни собирается остаться здесь на зиму, чтобы поохотиться на мускусных быков на Земле Элсмир, он… собирается дождаться судна следующим летом. Это подтверждает мои мысли о том, что не возникнет необходимости задерживаться здесь еще на год в случае потери «Рузвельта». Все складывается удачно. Сестра Уитни, миссис Чарлиз Дики, проживающая в Нью-Йорке… обладает столь же значительным состоянием, как и он сам, и поможет ему. Советую тебе написать ей и сказать, чтобы она не волновалась об Уитни, а позже нанести ей визит.

Сердце мое, я постоянно думаю о тебе…

Скажи Мэри, чтобы она не забывала мое напутствие; «Мистеру Мужчине» [сыну Пири – Роберту] передай, чтобы он помнил девиз: «прямой, и сильный, и чистый, и честный», слушался приказов и никогда не забывал о том, что папа оставил маму на его попечение, пока он сам не вернется домой.

Мысленно я целую твои глаза, и губы, и щеки, сердце мое, и мечтаю о тебе, о наших детях и нашем доме и жду возвращения.

Поцелуй от меня наших детей.

Aufwiedersehen. Люблю, люблю, люблю.

Твой Берт

P. S. 18 августа, 9 утра… Скажи Мэри, что аромат ее хвойной подушечки помогает мне заснуть.

В письме есть слова о внебрачном сыне Пири. Папа боится, что мальчуган окажется в Америке, это отразится на репутации начальника экспедиции.

Гарри Уитни, богатый спортсмен-охотник, решивший провести зиму как можно дальше на севере, обосновался в Анноатоке в домике Кука. Жилище к этому времени обветшало, поэтому Уитни разобрал дом и возвел заново. Здесь же расположились Причард и Мерфи. Последний жил на два дома – и в Анноатоке, и в Эта.

Капитан Холл пишет: «…искусно и быстро, в соответствии с устными инструкциями, [они] стали “спасать доктора Кука” от его собственных аварийных запасов… Причард… сказал[178], что устные распоряжения Пири, адресованные Мерфи и ему самому, были точными… необходимо использовать все припасы Кука в Анноатоке и только затем приниматься за склад Пири в Эта… Устные распоряжения были выполнены. Письменные были явно намеренно и полностью проигнорированы. Все это могло бы показаться невероятным, если бы не произошло в действительности…

Пири располагал достаточным количеством собственного провианта, и такие действия в Анноатоке ни в коей мере не могли помочь ему ни в поисках Северного полюса, ни при его возвращении домой. Поэтому его поступки могли быть мотивированы только завистью или жадностью».

В книге «Северный полюс» коммандер упоминает об обязанности Мерфи, «человека во всех отношениях надежного»:

охранять от разграбления припасы и снаряжение, сложенные здесь доктором Куком.

Эхо Пири – Уимс развивает мысль: «Если бы припасы Кука попали в руки туземцев, как этого боялся Пири, то его собственные шансы были бы сведены к нулю; если бы эскимосы завладели такими сокровищами, то они потеряли бы стимул работать на Пири, вне зависимости от того, какое вознаграждение он предложил бы им».

Доктор Кук защищает друзей-инуитов: «Это гнусная, мелкая, недостойная клевета на смелых, преданных людей, которые вообще не знакомы с воровством».

Он обвиняет Пири в захвате припасов, домика и превращении его в торговую факторию: «…если бы Пири нуждался в моих припасах для проведения экспедиции, я был бы только рад отдать ему все до последней крошки, однако мою собственность использовали для удовлетворения корысти, для достижения коммерческой выгоды. Это известие было для меня горькой пилюлей».

По приказу Пири к дверям домика в Анноатоке была прикреплена записка:

Этот дом принадлежит доктору Ф. А. Куку, но, поскольку доктора Кука давно нет в живых и искать его бесполезно, я, коммандер Роберт Пири, отдаю этот заброшенный дом своему боцману.

Уолли Херберт объясняет «самоуверенную формулировку этой странной записки» тем, что с ее помощью Пири словно удалял со сцены соперника. Теперь «поблизости не было никого, кто бы мог похитить его приз или лишить славы, которую он заслужил своими страданиями».

Плоский айсберг и плавучий лед

Вслед за объявлением, прибитым к дому, Пири «послал своим самым влиятельным друзьям предупреждение, чтобы они, в случае возвращения доктора, были настороже и игнорировали любые заявления, которые он может сделать».

20 августа, через два дня после ухода «Рузвельта», в Эта прибыло канадское патрульное судно «Арктик» под командованием Джозефа Берньера, вице-президента Арктического клуба Америки, с припасами, собранными миссис Кук для своего мужа: 15 ящиков с продовольствием, снаряжением и одеждой. Берньер сложил все добро южнее Эта. Уитни взялся присматривать за складом.

Подведем итог. В конце августа 1908 года «Рузвельт» шел к мысу Шеридан; доктор Кук, Этукишук и Авела, достигнув Северного полюса, но не вернувшись летом в Анноаток, приближались к месту предстоящей зимней стоянки в 400 милях от Анноатока; Франке, подавленный несправедливостью, шел к дому на «Эрике»; Мерфи, расположившись в Эта, наведывался в Анноаток; Гарри Уитни и юнга Причард жили в Анноатоке в домике Кука, и Уитни охотился и приглядывал за складом припасов, привезенных капитаном Берньером.

Белый медведь. Установлен с помощью «замороженной таксидермии», фотографирование при вспышке. Подпись из книги Р. Пири

5 сентября, в тот же день, что и 3 года назад, «Рузвельт» встал на зимовку возле мыса Шеридан. На борту расположились многочисленные инуитские семьи, более 200 собак. Имелись тонны продуктов и снаряжения и неимоверное количество китового и моржового мяса. Пири расставил акценты:

У меня были собаки, люди, опыт и твердая решимость (тот же импульс, который гнал корабли Колумба по неисследованным просторам Атлантики) – а исход был в руках Судьбы, благосклонной к тем, кто не отступается от своей веры и своей мечты до последнего вздоха.

Глава 15. Пятый поход к Северному полюсу. 1908–1909 годы. (Продолжение)

Накануне отправления с корабля коммандер проделал важную процедуру. Доктор Гудселл рассказал о ней: «…Пири выложил на стол в кают-компании многозарядный винчестер, дробовик, машинку для снаряжения патронов, ножи, топор, наконечники для гарпунов, коробку табака и трубку. Он накрыл все это сукном и послал за эскимосскими мужчинами. После краткого изложения своих планов он убрал ткань, и все эти богатства предстали перед восхищенными взглядами инуитов, которым он объяснил, что такие же вещи получит каждый из четырех эскимосов, которые окажутся лучшими во время похода и которым будет доверено сопровождать коммандера до самого полюса. Кроме того, каждый из них получит по вельботу, древесину для нарт, масло и продукты. Эскимосы ушли, широко улыбаясь».

15 февраля от мыса Шеридан к мысу Колумбия направилась первая партия во главе с Бартлеттом, за ней – 21 февраля – отряды Гудселла, Макмиллана, Хенсона, Борупа и Марвина. На следующий день «Рузвельт» покинул сам Пири в сопровождении Инукитсока (Арко), по прозвищу Харриган, и Кудлукту[179].

Харриган был определен в головную группу Бартлетта, Кудлукту оставался в отряде Пири. В конце марта обоих инуитов коммандер отправил на берег с Марвином. Читатель знает, что этот трагический путь стал последним для молодого ученого.

90-мильный переход вдоль северных берегов Земли Элсмир трудностей не вызвал. Хенсон пишет, что когда Пири прибыл в лагерь, где собрались все люди, «он немедленно начал кричать и отдавать приказы. К тому времени, когда он успокоился, капитан Бартлетт и Джордж Боруп загрузились и спешно пошли по льду…»

Между «Рузвельтом» и мысом Колумбия

На следующий день, 1 марта, в лагере бушевал восточный штормовой ветер. Шесть собак умерли, два инуита заболели. Но Пири, несмотря на непогоду, отдал приказ о начале движения.

Вскоре на океанских льдах был весь караван: 24 человека, 133 собаки и 19 саней. Температура держалась -50°, и при ветре это было адским испытанием. На изломанном льду двое саней были напрочь разбиты, а одни сильно повреждены. После многих задержек основной отряд добрался до лагеря Бартлетта, где стояли два иглу, построенные инуитами. Пири и Марвин заняли готовые дома.

Выяснилось, что пострадали не только сани, но и банки с горючим, – были трещины и протечки.

В лагерь Матвея Шпаро и Бориса Смолина 28 декабря 2007 года, на шестой день их лыжного перехода, полярной ночью от архипелага Северная Земля к Северному полюсу пришел белый медведь. Слыша возню зверя, освещая пространство вокруг себя налобными фонарями, путешественники выбрались из палатки. Выстрелами из ружья они отогнали медведя и вернулись в дом с чувством исполненного долга, и только через несколько дней обнаружили – о ужас! – что белый гигант помял в нартах, стоящих, как обычно, возле палатки, банки с бензином. Горючее вылилось, но мало того – частично были испорчены продукты. Так мои друзья лишились надежды совершить первое путешествие к Северному полюсу полярной ночью без поддержки (without support). Добавить провизию и горючее пришлось с воздуха.

Осенний старт отряда. (Основной отряд, покидающий мыс Колумбия для полярного броска, выглядел именно так.) Подпись из книги Д. Борупа

Пири попал в похожее положение, но базовый склад находился недалеко, и вспомогательные группы могли довезти топливо. Предполагалось, что специальный рейс сделает Боруп, находящийся впереди вместе с Бартлеттом.

В конце второго марша все, кроме головных отрядов, собрались перед разводьем шириной около четверти мили. Утром берега сошлись, но следы Бартлетта и Борупа на северной стороне словно исчезли. После длительных поисков стало ясно, что Бартлетт ушел на север, а Боруп, как и предписывал общий план, – на юг, к берегу, однако юношу никто не видел – его встреча с начальником экспедиции, предписанная все тем же планом, не состоялась.

Ремонт саней в лагере

Дойдя до базового склада, Боруп уложил на нарты стандартный набор грузов, но появился Марвин, посланный Пири, чтобы предупредить о проблеме с горючим и помочь Борупу. Груз был перетасован. Когда молодые люди начали движение, то почти сразу дорогу им преградила открытая полынья. Страстно желая выручить начальника, надеясь оправдать доверие и спасти национальную экспедицию, они бедственно стояли перед черной водой пять дней.

Книга Борупа «Новичок с Пири»:

«Один Бог знал, где находятся следы. Мы этого не знали…

Принимая во внимание восточный дрейф льда… след мог находиться где-то в 30 милях…

Похоже было, что мы не дойдем до Пири. Таким образом, зная, что успех или провал экспедиции зависит от того, сможем ли мы догнать остальных, мы к тому же понимали, что, если не выберемся отсюда, никогда не сможем объяснить это и дома все время будет подниматься вопрос о ком-то, кто струсил».

Симпатичные рассуждения. Но вернемся к основным силам экспедиции.

Книга Пири:

Мы пошли вперед и вскоре достигли стоянки капитана. Тут моим глазам открылось безрадостное зрелище… белоснежное пространство льда прорезала река иссиня-черной воды, извергавшая густые облака пара, который мрачным пологом нависал над головой, временами понижаясь и закрывая противоположный берег…

Подход к полынье по разрушенному льду

Весь следующий день мы прождали перед полыньей, затем второй, третий, четвертый и пятый; дни проходили в невыносимом бездействии…

Полынья с каждым днем продолжала расширяться, и мы каждый день с тревогой смотрели на юг… не покажутся ли Марвин и Боруп. Но они не появлялись…

Я без конца шагал по ледяному полю перед иглу, то и дело взбираясь на вершину ледяного пика по соседству и напряженно вглядываясь в смутный свет на юге. Спал я всего несколько часов в сутки… Несмотря на усилия держать себя в руках, к моему беспокойству примешивались воспоминания о том, как повлияла на мои планы задержка у Большой полыньи[180] в мою прошлую экспедицию. В общем, за эти дни я морально пережил больше, чем за остальные пятнадцать месяцев пребывания в Арктике.

Добавочный запас керосина и спирта, который должны были доставить Марвин и Боруп, был совершенно необходим для успеха экспедиции. Но даже если бы они не пришли, я уже не мог повернуть обратно. Меряя шагами ледяное поле, я представлял себе, как мы пустим на топливо сани, чтобы готовить чай, после того как кончатся керосин и спирт. К тому времени, когда мы сожжем сани, станет достаточно тепло, так что можно будет сосать лед и снег для утоления жажды, и мы будем обходиться пеммиканом и сырой собачатиной без чая. Словом, я строил планы, но это были планы отчаяния.

Картина предельно неприятная: Марвин и Боруп перед своей полыньей, Пири и остальные – перед своей, и расстояние между ними под 40 миль. И те и другие полностью зависят от милости природы и ничего не могут поделать – только ждать.

Херберт пишет: «Между тем, несмотря на опыт 1906 года, он [Пири] упрямо и неразумно отказался взять с собой какую-нибудь лодку, и даже после того, как ему пришлось столкнуться с той же самой проблемой три года спустя, его гордыня не позволяла признаться спутникам в том, что теперь он пожалел об этом решении!»

Заметим, Кук в 1908 году взял с собой в поход на Северный полюс складную лодку, которая, правда, не помогла ему на пространствах льда (могла и помочь!), зато спасла жизнь в буквальном смысле слова при блуждании в Канадском Арктическом архипелаге при возвращении к людям. Однако прав ли Уолли Херберт, пеняя Пири? Его люди стояли перед двумя водными преградами: так что же – иметь две лодки? У Пири 100 собак… Сколько же рейсов должно совершить суденышко, притом что эти дикие псы – не лучшие пассажиры? Систему Пири лодка не спасет. Система не жизненна, вот в чем дело. Достичь Северного полюса с помощью этой системы можно лишь в болезненном воображении коммандера, а вот людей потерять легко. Пири повезло, что все участники экспедиции 1906 года остались живы – по-видимому, он и сам не ожидал этого.

Между тем инуиты стали проявлять беспокойство.

Книга Пири:

Они собирались группками по двое, по трое и о чем-то тихо говорили между собой. Наконец двое старших из них, Пудлуна[181] и Паникпа, которые работали со мной много лет и на которых я полагался, пришли ко мне и заявили, что они больны. Я обладал достаточным опытом, чтобы отличить больного эскимоса от здорового, и отговорки эскимосов меня не убедили. Однако я сказал, чтобы они, ради бога, поскорее возвращались на сушу, и дал им записку для Марвина, в которой просил поторопиться, а также записку для помощника капитана, в которой указал, как быть с этими двумя эскимосами и их семьями.

В дневнике за 7 марта Пири сделал запись более жесткую:

Вечером Пудлуна пришел ко мне, хныкая, что заболел, и я незамедлительно собрал его и Паникпу в обратный путь на сушу. Я разобрался с этими двумя.

«Разобрался» означало вот что. Еще на «Рузвельте» Гудселл отметил, что у Паникпа «плечо покалечено». Теперь, уже в пути, он снова определил: «левое плечо частично неработоспособно». И он же, Гудселл, рассказывает, что записка Пири помощнику капитана предписывала: «…снабдить этих людей провизией в разумных пределах, чтобы они и их семьи могли немедленно отправиться в долгий зимний путь на юг до Эта».

Тут, очень некстати, случилась новая беда; Пири упоминает о ней:

Двое [эскимосов]… находясь в иглу, на время потеряли сознание от алкогольных паров и до смерти напугали остальных эскимосов, так что я просто не знал, что с ними делать.

Подробности изложил Гудселл: «Это произошло, когда Макмиллан готовил чай в закрытом иглу. Два эскимоса потеряли сознание, прежде чем Макмиллан осознал, что причиной тому были пары от примуса. Как только он увидел, что случилось, то открыл дверь, дав приток свежему воздуху. Он не позвал меня на помощь, поскольку не хотел встревожить инуитов в других иглу. Через 15 или 20 минут эскимосы пришли в себя, к большому облегчению Макмиллана. Он попытался убедить их, что они спали…»

Убедить не удалось – когда Макмиллан вновь зажег примус, пострадавшие стремглав выскочили из иглу.

Все инуиты узнали о происшествии и были не на шутку напуганы. Похоже, что только находчивость Макмиллана спасла коммандера от неминуемого краха. Сам Пири восхищается:

Видя беспокойство эскимосов, он [Макмиллан], без малейшего намека с моей стороны, всецело посвятил себя тому, чтобы занять и заинтересовать их играми и всевозможными спортивными «фокусами». Это был один из тех случаев, когда человеку представляется возможность молча показать, из какого теста он слеплен.

Белый помощник коммандера оказался чу́дным аниматором, однако Гудселл рассуждает: «Если бы исход [катастрофы] для вовлеченных в нее эскимосов стал фатальным, то нет никакого сомнения в том, что все остальные быстро бы нас оставили…»

Управлять полярным народом даже обожествленному коммандеру непросто. Жизнерадостность, любознательность, чувство удовлетворения от своего мастерства и, конечно, материальная заинтересованность заставляли инуитов с энтузиазмом помогать Пири, но страх, инстинкты привычной жизни, усиленные коллективным мышлением, легко подавляли все остальное. Доктор Кук в своей бесподобной книге «Мое обретение полюса» многие строчки посвятил своим храбрым спутникам Этукишуку и Авеле. Несмотря на бесстрашие, их тревога росла по мере удаления отряда от земли, и, чтобы успокоить юношей, Кук, показывая на далекие темные облака над очагами открытой воды, говорил, что это земля. Молодые люди верили, и им становилось спокойнее.

Казалось, Боруп и Марвин потеряли всякую надежду догнать Пири, но в ночь с 9 на 10 марта полынья закрылась, а 10-го утром они перехватили возвращающихся заболевших инуитов, которые передали им записку от Пири и объяснили, где на северной стороне вчерашней полыньи искать след. К счастью, он был всего в одной миле от лагеря.

Полынья, преградившая путь Пири, тоже закрылась, и 11 марта его отряды возобновили движение. Пири оставил Марвину записку:

4-й лагерь, 11 марта 1909 года.

Ждали здесь 6 дней. Больше ждать не можем. У нас не хватает топлива. Продвигайтесь как можно скорее и догоните нас. Буду оставлять записку на каждой стоянке. Когда приблизитесь к нам, вышлите вперед легкие сани с запиской, чтобы они нас нагнали.

Через 3–5 переходов намереваюсь отослать обратно доктора Гудселла с эскимосами. Он должен встретиться с вами и сообщить, где мы находимся.

Пересекаем полынью по курсу ост-зюйд-ост.

Боковых подвижек льда не было в течение 7 дней. Полынья только открылась и закрылась. Не останавливайтесь здесь лагерем. ПЕРЕЙДИТЕ ПОЛЫНЬЮ. Давайте собакам полный рацион и погоняйте.

Совершенно необходимо, чтобы вы догнали нас с топливом…

Пири

P. S. На тот случай, если вы прибудете слишком поздно и не сможете догнать нас, попросил капитана забрать из ваших мешков общий материал.

Книга Пири. Вечер 12 марта:

Мы надеялись, что Марвин и Боруп со столь необходимым нам запасом топлива пересекут Большую полынью прежде, чем снова поднимется ветер; достаточно было шести часов крепкого ветра, чтобы подвижки льда начисто стерли наш след, и искать нас тогда в обширной снежной пустыне было бы все равно что искать иголку в стоге сена, как говорится в пословице.

Большое сходство с тем, что происходило после пересечения Большой полыньи в 1906 году, – тогда Пири несколько раз картинно взывал к Марвину и Кларку, так и не сумевшим преодолеть водную преграду. Теперь впервые прозвучало признание: след может быть начисто стерт и искать его в «снежной пустыне» будет бесполезно.

Природа пощадила путешественников.

Книга Пири:

К вечеру 14 марта… к стоянке подошел Марвин во главе арьергардного отряда. От людей и собак валил пар, как от эскадры боевых кораблей… Много раз в прошлом я был рад видеть преданные глаза Марвина, но никогда еще это не доставляло мне такой радости, как сейчас.

В этот же день к земле был отправлен отряд доктора. Пири сопроводил расставание словами:

Доктор помогал мне, как только мог, однако его услуги в поле не оправдывались обстоятельствами… Его место, разумеется, было на корабле, где оставалась основная масса людей, на которых уже одно его присутствие могло подействовать благотворно, пусть даже в его услугах как медика и не возникнет особой необходимости. Вот почему я не считал себя вправе продолжать подвергать доктора опасностям переходов через полыньи по предательскому молодому льду.

Возвращение Гудселла было своевременным. В его книге читаем: «Мое чувство слабости и усталости сохранилось. К моему ужасу, я едва мог доесть пеммикан и осилил только четыре галеты – половину предписанного рациона. Меня охватила палящая жажда, и вода ее не утоляла. По-видимому, у меня была очень высокая температура, но было бесполезно пытаться измерить ее с помощью термометра при таком морозе. Врач, когда он частично или полностью нездоров, должен прописывать лекарства самому себе. Пири и каждый член экспедиции были в высшей степени выносливы, и никто из них не просил о сочувствии».

К тому же накануне отъезда Гудселл «…отморозил левую ступню и левое запястье там, где замерзшая рукавица из медвежьего меха не примыкала плотно к рукаву».

За Гудселлом к берегу последовал Макмиллан, которого уже несколько дней мучила отмороженная пятка.

Книга Пири:

Ночь [с 15 на 16 марта] была шумная – более шумной ночи мне не доводилось проводить в иглу, и сон наш был неглубок. Час проходил за часом, а лед все ворчал и жаловался, так что мы вовсе бы не удивились, если бы трещина прошла прямо поперек лагеря или даже посередине какого-нибудь иглу.

Пири снова, как и в 1906 году, нападал на беднягу Хенсона. 16 марта:

Я по опыту знал, что вчерашние подвижки льда и вновь образовавшиеся полыньи измотают отряд Хенсона и основной отряд догонит его. И в самом деле: следующий переход оказался еще короче. Часа через четыре мы застали Хенсона с людьми на стоянке: у них поломались сани и они делали из двух одни. Они сослались на поломку саней как на причину задержки[182].

Херберт, назвав эти слова «лишенными благородства», добавляет: «…Пири не имел понятия о том, насколько тяжело прокладывать путь через движущийся и ломающийся паковый лед впереди основного отряда; ни разу за всю карьеру ему так и не пришлось узнать этого на собственном опыте». Не правда ли – поразительно!

Рано утром 18-го коммандер отправил Марвина пробивать дорогу. За два марша он должен был «наверстать упущенное». В первый день

Марвин обеспечил переход не менее чем в 17 миль. След шел сначала по очень торосистому льду, а потом по более крупным и более ровным ледяным полям, между которыми было много молодого льда.

На следующий день снова:

Марвин… обеспечил нам переход миль в пятнадцать, а то и больше. След шел вначале по тяжелому слоеному льду, а затем по крупным ледяным полям с более ровной поверхностью. Однако при этом читатель должен учесть: на полярном льду мы называем ровной такую дорогу, которую в любом другом месте сочли бы весьма ухабистой (выделено мной. – Д. Ш.).

20 марта на юг повернул Боруп.

Книга Пири:

Мне было жаль, что обстоятельства потребовали отослать Борупа… Наш молодой силач был ценным членом экспедиции. Он вкладывал в работу душу и управлялся с тяжелыми санями и собаками не хуже любого эскимоса… Однако при всем своем рвении Боруп имел слишком мало опыта работы на предательском полярном льду, и я не хотел подвергать его дальнейшему риску. Кроме того, так же как и Макмиллан, он отморозил пятку.

Выходит, что и Гудселл, и Макмиллан, и Боруп поморозились. Следующим на юг уйдет Марвин, и у бедняги та же беда, о чем, волнуясь, сообщил Хенсон: «его ноги были очень сильно обморожены». Странно, что об этом ЧП ни слова не сказал начальник экспедиции.

22 марта в первый раз была определена широта места. Наблюдения и вычисления сделал Марвин – 85°46′ с. ш., а после уточнения – 85°48′. Пири посчитал, что средняя скорость фактических переходов за все прошедшее время – 11,5 мили в день, назвав это хорошим результатом.

25-го Марвин вторично определил широту: 86°38′ и утром следующего дня с Кудлукту и Харриганом ушел к берегу.

Книга Пири:

Ничто не омрачало нашего расставания…

«Остерегайся полыней, мой друг!» – таковы были последние слова, которые я ему сказал.

Итак, мы пожали друг другу руки в безлюдной белоснежной пустыне, и Марвин повернул на юг, навстречу своей смерти, а я – на север, к полюсу.

Через несколько дней Марвин погиб. В книге Пири рассказывает об обстоятельствах смерти молодого человека – он утонул, переправляясь через полынью по тонкому льду. Через 16 лет Кудлукту признался, что застрелил белого. Зададим себе вопрос: если бы убийца был изобличен в то время, когда Пири писал свою книгу, сохранилось бы в тексте его напутствие «Остерегайся полыней, мой друг!»? Вряд ли. Уж больно банально это звучит. Такие менторские наставления годятся для всякого, кто идет пешком, или на лыжах, или с собаками по дрейфующим льдам.

Остерегайся полыней, остерегайся подвижек льда, остерегайся пурги… Красное слово нужно Пири только для одного: даже оплакивая Марвина, он пытается воздать должное самому себе. В глазах читателя он хочет выглядеть пророком и заодно, подчеркивая, что смерть на дрейфующих льдах вполне естественна, как бы снимает с себя вину за гибель участника экспедиции.

В книге Пири рассказывает:

Прекрасно понимая, что случилось с Марвином, они [инуиты], тем не менее, со свойственным их расе ребяческим суеверием расположились поблизости от лагеря в надежде, что он вернется. (В свете того, что Марвин не утонул, а был хладнокровно и расчетливо застрелен, нарисованная картина выглядит жутковатым гротеском. – Д. Ш.) Однако время шло, белый не возвращался, и тогда Кудлукту и Харригана охватил страх. Они окончательно осознали, что Марвин утонул, и испугались, что его дух будет преследовать их. Поэтому они сбросили с саней вещи, принадлежавшие Марвину, чтобы дух мог найти их, если вернется, а сами во весь опор помчались к суше…

Марвин, укрывшись за снежной стеной, проводит навигационные наблюдения

К счастью, сбрасывая на лед вещи Марвина, эскимосы не заметили небольшого брезентового свертка с его заметками. Среди них оказалась запись, – вероятно, последняя…

Бумага, уцелевшая самым удивительным образом, стала документом № 1 экспедиции.

Достоверна ли записка Марвина?

Вот ее полный текст: «25 марта 1909 года. Настоящим удостоверяется, что от этой точки я [сегодня] отправляюсь обратно с третьим вспомогательным отрядом[183]. Коммандер Пири продолжает путь на север с отрядом из девяти человек на семи санях со стандартным грузом и с 60 собаками. Люди и собаки в прекрасном состоянии. Капитан с четвертым и последним вспомогательным отрядом предполагает повернуть обратно через 5 переходов. 22 марта и сегодня, 25 марта, производил астрономические наблюдения и определил наше местоположение. Копии данных наблюдений и расчетов прилагаются. Результаты наблюдений в полдень 22 марта – 85°48′с. ш.; в полдень 25 марта – 86°38′ с. ш. Расстояние, пройденное за три перехода, составляет 50 минут широты, в среднем 16 2/3 морские мили за переход. Погода нам благоприятствует, дорога хорошая и с каждым днем улучшается. Росс Марвин».

Бумага написана 25 марта после астрономических наблюдений. Пири сообщает в книге:

Как увидит читатель, она [запись] была сделана в тот день, когда я в последний раз видел его живым, – в день, когда Марвин повернул на юг с крайнего северного пункта своего маршрута.

Значит, Марвин ушел из лагеря 25-го, после обеда. 25-го!

Но в той же книге написано другое:

Наутро, в пятницу 26 марта, хорошо выспавшись, я поднял людей в 5 часов…

В половине десятого утра Марвин, Кудлукту и Харриган на одних санях с 17 собаками выехали на юг.

26-го!

Хенсон называл третью дату – 27 марта. В его книге так: «27 марта. Я должен был начать движение в 6 часов утра, но перед тем, как стартовать, я подошел к иглу Марвина, чтобы попрощаться с ним. В своей тихой, искренней манере он советовал мне продолжать путь и выразил надежду на наш успех… и мы крепко пожали друг другу руки в знак нашего почетного братства… Мой добрый, хороший друг больше не увиделся с нами…»

На неразбериху с датами указал конгрессмен от Северной Дакоты Генри Хельгесен. Выступая 21 июля 1916 года в палате представителей с речью «Пири и Северный полюс», он привел таблицу:

[184][185]

Казалось бы, такой печальный и трагический день – в последний раз Пири и Хенсон видят своего дорогого полярного сотоварища, уходящего навстречу своей ужасающей смерти, – и вот на тебе, дата расставания точно не названа. Хельгесен пересказал четыре (!) истории смерти Марвина, изложенные Борупом, Хенсоном и Пири (в книге и журнале). Книжный и журнальный рассказы Пири не похожи друг на друга. Отличается от других и картина Хенсона, знавшего местный язык лучше, чем другие цивилизованные спутники коммандера. Видя все эти разночтения, досадуешь – неужели Пири не попытался узнать, какая же драма в действительности разыгралась на льду? Почему он не допросил потенциальных виновников – Кудлукту и Харригана точно так, как спустя несколько месяцев допросит Этукишука и Авелу, спутников Кука? Ответ прост: не хотел, не нуждался в истине.

Кроме досады по поводу неуважения к Марвину, возникают и принципиальные вопросы: когда Марвин произвел свои вторые астрономические наблюдения – 25 марта или 26-го? Сколько дней прошло между обсервациями – три или четыре? Понятно, что высокая скорость, которая так нужна коммандеру, во втором случае существенно снижается. Да и достоверна ли записка Марвина? Если наблюдения сделаны 26-го, то почему в ней указано 25-е? И верно ли, что «дорога хорошая и с каждым днем улучшается»?

Чтобы ответить на возникающие вопросы, сравним тексты Пири и Хенсона за 22–26 марта. Сделать это не совсем просто из-за того, что в эти дни начальник разделил своих людей на две группы: в одну – авангардную – вошли отряды Бартлетта и Хенсона, в другую – команды Пири и Марвина. Головная группа уходила рано утром, прокладывала путь, разбивала лагерь и строила иглу. Вторая начинала движение поздно вечером и, придя в лагерь Бартлетта – Хенсона утром следующего дня, занимала готовые иглу. Разрыв во времени затрудняет сравнение текстов Пири и Хенсона. Кстати, стоит сказать, что придуманная схема идеальна для коммандера. Он гонит собак по отменному следу, и снежные дома ждут его. Есть время обсудить со своим помощником Марвином все дела экспедиции, и, заканчивая каждый марш, Пири может дать текущие поручения Бартлетту и Хенсону.

Хенсон

21 марта. «В 9 часов вечера мы поставили лагерь, капитан был в пути 15 часов, я – 13, и мы подсчитали, что, к нашей чести, мы прошли добрых 14 миль».

Пири

В следующий переход, 22 марта, мы прошли не меньше 15 миль. Сначала наш путь был очень извилист и пролегал через тяжелый торосистый лед, от которого доставалось и людям, и собакам, и саням, но потом мы пошли по прямой, через большие и ровные ледяные поля. Закончив переход, мы узнали, что Бартлетт с одним из своих эскимосов уже снова вышел в путь, но отряд Хенсона был еще в иглу.

Пири говорит о пути, пройденном в ночь с 21 на 22 марта. То есть Пири и Марвин пришли поутру в лагерь Бартлетта и Хенсона, поставленный накануне, и через несколько часов Марвин проведет здесь свои первые астрономические наблюдения.

Хенсон

«22 марта было лучшим днем из всех, что у нас были, необыкновенно ясным и тихим… Поля льда и снега сверкали и искрились, и солнце сияло все 24 часа. Было 6 утра, когда в наш лагерь прибыл эскимосский курьер коммандера Эгингва[186] с запиской, содержащей приказ и ободряющие слова, и мы с капитаном тотчас покинули лагерь.

На север тянулось ровное, чуть сугробистое снежное пространство, поблескивающее в лучах солнца… Мы были искренне рады и в душе молились, чтобы такие условия продолжались бесконечно. Без инцидентов и происшествий мы шли 15 часов, проходя милю за милей неуклонно на север, и в 9 вечера остановились. Только тут мы осознали, насколько были измучены и утомлены. Нам потребовалось более полутора часов, чтобы построить иглу. Мы с трудом нашли подходящий снег для их строительства, и было ужасно холодно. Мы приготовили ужин из пеммикана и чая, накормили собак и легли спать».

В этот день в полдень в предшествующем лагере Марвин произвел астрономические наблюдения, и затем отряды Пири и Марвина прошли путь, только что описанный Хенсоном. Пири ничего не говорит об искрящейся под солнцем равнине. Его рассказ совсем о другом.

Пири

Следующий переход (в ночь с 22 на 23 марта. – Д. Ш.) совершался при температуре -30°… В 5 милях от лагеря нам пришлось здорово поработать, перетаскивая четверо из пяти саней через открывшуюся полынью. Переправа последних саней задержала нас на несколько часов, так как пришлось вырубать… ледяной плот и перевозить на нем, как на пароме, упряжку с санями и погонщиком. Импровизированный паром мы вырубили на нашей стороне и при помощи веревок, протянутых через полынью, перегоняли на тот берег…

В конце следующего перехода, примерно в 15 миль, мы пересекли 86-ю параллель и, достигнув стоянки Бартлетта, застали Хенсона и его отряд в иглу.

Можно предположить, что задача Пири – запутать читателя. В двух абзацах, идущих один за другим, есть обязывающие слова: «следующий переход». Так что – следующий за следующим. Но ничего подобного. Речь идет об одном и том же марше, в ночь с 22-го на 23-е, первом марше после астрономических наблюдений, когда было пройдено 15 миль. Лагерь разбит приблизительно на широте 86°03′.

Переправа на льдине

Хенсон

23 марта: «Наши скованные сном глаза открылись из-за возбуждения, вызванного прибытием Марвина и его отряда. Он сообщил о таком же удачном переходе, который был и у нас вчера днем, а также сказал, что провел наблюдение высоты солнца и вычислил широту 85°46′ с. ш.[187] Мы передали иглу Марвину и его эскимосам, которые должны были ждать прибытия коммандера, и с капитаном Бартлеттом собрали наши отряды в путь.

Условия никогда не бывают одинаковыми; даже двух дней одинаковых не бывает, и наш переход в этот день никак не был похож на вчерашний рай. На небольшом расстоянии от иглу мы встретили высокие торосы из старого льда. Чтобы проложить путь через эти массы льда, мы были вынуждены постоянно использовать киркомотыги. Мы все время двигались вперед-назад. Сначала мы разведывали местность, затем прорубали лед, прокладывая тропу, потом возвращались и, впрягшись с собаками, помогали им тянуть сани, по-прежнему тяжело нагруженные. Эти действия повторялись практически весь день 23 марта, за исключением последнего часа, когда мы сделали зигзаг на восток, где лед оказался не таким грозным… Здесь мы поставили лагерь. Широта была 85°46′ с. ш.

Маршрут от земли к Северному полюсу не был прямым и не шел строго на север, так как мы выбирали пути наименьшего сопротивления и часто обнаруживали, что идем прямо на восток или на запад, чтобы обойти торосы, плавающие горы и полыньи».

Хенсон, отметив широту последнего лагеря как 85°46′ (85°48′), конечно, ошибся. Эта широта была определена Марвином накануне, в полдень 22 марта, новая широта (последнего лагеря) – 86°03′, но для нас сейчас важно не значение широты, а то, что за целый день отряды не продвинулись на север. С уверенностью отметим, что это мнение не одного Хенсона, а Хенсона и Бартлетта, поскольку они не могли не обсуждать северные мили – самое актуальное, что было в их походной жизни.

Сани «Пири». Длина: 12,5 фута, ширина 2 фута, высота 7 дюймов. Полозья стальные, шириной 2 дюйма. Подпись из книги Р. Пири

24 марта, рано утром, Пири и Марвин пришли в тот же лагерь, что и Бартлетт с Хенсоном накануне. Стало быть, северных миль не прибавилось. Посмотрим, что об этом «нулевом» дне расскажет сам коммандер.

Пири

Дорога в этот переход (в ночь с 23 на 24 марта. – Д. Ш.) была довольно трудная. Часть пути мы шли по небольшим старым ледяным полям, которые из сезона в сезон дробила стихия ветров и течений. Эти более или менее ровные поля были окружены тяжелыми торосистыми грядами, через которые нам приходилось перебираться. Зачастую погонщики были вынуждены своими руками перетаскивать тяжело груженные сани через препятствия. И если у какого-либо читателя сложилось впечатление, будто мы знай посиживали себе на санях, проделывая сотни миль по гладкому, словно каток, льду, то ему следовало бы увидеть, как мы поднимали и волочили на себе 500-фунтовые сани, помогая собакам…

В этот 15-мильный переход мы побили норвежский рекорд (86°13′6′′)… Когда головные сани моего отряда достигли места стоянки, Бартлетт и Хенсон все еще находились там, однако не успел я… войти в лагерь, они уже снова отправились прокладывать след.

Перед узким проходом через торосистый лед. Подпись из книги Р. Пири

Поскольку две пары, Пири – Марвин и Бартлетт – Хенсон, шли из одного общего лагеря в другой общий лагерь, расстояния, которые они прошли, могли различаться (за счет дрейфа льда) лишь незначительно. Не на 15 миль! Так что некто ошибся или приврал. По Хенсону, в копилку попало 0 миль, по Пири – 15.

Хенсон

24 марта. «Коммандер Пири прибыл в лагерь вскоре после 6 утра, и, выслушав несколько кратких его указаний, мы отправились в путь. Переход был не столь тяжелым, как в предыдущий день, но небо было затянуто облаками, и большие наносы определенно доставляли трудности собакам. В течение первых 6 часов мы шли по торосистому рваному льду, покрытому глубоким мягким снегом; в оставшуюся часть дня состояние льда было лучше. Мы встретили сравнительно ровный лед с несколькими торосами и местами, покрытыми глубоким снегом. Мы встали лагерем в 8 часов вечера около массивной гряды торосов, такой же длинной, как городская улица, и такой же высокой, как дома на улице».

Пири

Следующий переход (в ночь с 24 на 25 марта. – Д. Ш.) оказался очень удачным. Бартлетт… воспользовавшись хорошим состоянием льда, отмахал целых 20 миль, несмотря на то что часть времени пришлось идти при слепящей пурге… В течение этого перехода мы пересекли несколько полыней, затянутых предательским молодым льдом, который был припорошен недавно выпавшим снегом…

25 марта в 10 часов 30 минут утра я достиг лагеря, где, согласно моему распоряжению… нас ждали Бартлетт и Хенсон… Я поднял их на ноги, и мы энергично принялись чинить сани, перераспределять грузы…

Пока шла работа, Марвин… вторично измерил высоту солнца…

По книге Пири, 25 марта, около 4 часов дня, головной отряд Бартлетта ушел из лагеря. На следующий день, после завтрака, Хенсон поспешил за Бартлеттом, а в 8:30 Марвин, Кудлукту и Харриган взяли курс на юг. Прозвучали слова: «Остерегайся полыней, мой друг!»

Хенсона, согласно его записям, поздно вечером 24 марта мы оставили около гряды торосов, которая по длине напоминала улицу.

Хенсон

25 марта. «Встали в 4:30 утра и увидели, что на нас обрушился затяжной снегопад. Мы позавтракали и спустя 15 минут были опять за работой, прокладывая путь… В течение часа мы вырубали проход через них [гряду торосов] и вернулись в иглу за санями. Мы увидели, что основная колонна дошла до лагеря, и после обмена приветствиями коммандер Пири отозвал меня в сторону и дал указания… Он планировал, что на следующий день я должен остаться в иглу, чтобы отобрать лучших собак и перераспределить груз, поскольку Марвин повернет назад с четвертым вспомогательным отрядом. Мое сердце перестало бешено стучать, я вздохнул с облегчением, и тревога улетучилась. Была еще не моя очередь, и я должен был продолжать путь… Пока я не услышал слов коммандера, я боялся, что буду следующим после Борупа. Вместе с тем я не представлял себе, как Марвин сможет идти дальше, так как его ноги были очень сильно обморожены.

Послушные приказам коммандера, капитан, я и наши эскимосы покинули лагерь с нагруженными санями, с трудом пошли по только что проложенному маршруту и натолкнулись на неровный лед, который простирался на расстояние в 5 миль и задержал нас на несколько часов… Остальную часть дневного перехода мы проделали по ровному, неразбитому, молодому льду, и пройденное расстояние было солидным».

26 марта: «Коммандер и его отряд дошли до иглу в 10:45 утра. Капитан Бартлетт начал движение в 6:00 утра… Я немедленно принялся выполнять задачу, поставленную передо мной коммандером…

В 12 часов дня профессор Марвин сделал свое последнее наблюдение и после подсчетов сказал мне, что получил 86°38′ с. ш.

Я был занят работой по перекладке груза до 7 часов вечера. В процессе я наткнулся на свою Библию, которой так долго пренебрегал, и вечером, перед тем как лечь спать, я прочитал 23-й псалом и 5-ю главу от Матфея».

На следующее утро Хенсон трогательно попрощался с Марвином – «мы крепко пожали друг другу руки в знак нашего почетного братства».

Какой же вывод? Либо мы верим Пири, либо – приведенным записям Хенсона[188]. Если считать, что последние правдивы, то, скорее всего, Марвин написал записку под диктовку коммандера, назвав вместо 26 марта 25-е и сообщив об улучшении с каждым днем дороги, что, конечно, очень желательно, но точно не соответствует действительности.

Не оскорбительно ли по отношению к памяти Марвина такое предположение? На этот вопрос у автора нет ответа; нам не известно, при каких обстоятельствах была написана бумага, столь удачно и столь выгодно для Пири сохранившаяся после смерти профессора. Мы знаем следующее: Марвин – дисциплинированный личный секретарь Пири; Марвин и Пири последние дни (22–25 марта или 22–26 марта) были вместе; Марвина застрелил инуит Кудлукту.

Так или иначе, теперь к северу идут три отряда: Пири, Бартлетта и Хенсона. Повествование Хенсона, если так можно сказать, опережает прозу Пири на сутки, однако в ближайшие дни отряды, подойдя к открытой воде, соединятся и вместе будут ждать, когда берега разводья сойдутся. Движение возобновится 30 марта. Пири расплывчато скажет, что это произошло утром. Хенсон точно зафиксирует: «около 5 часов после полудня». Люди теперь будут шагать вместе – сдвиг времени исчезнет. Так что потерянный день должен вернуться на отрезке 26–30 марта. Проследим события этих дней.

Пири

Первые три четверти марша после того, как Марвин повернул назад, 26 марта[189], след, к счастью, пролегал по прямой, через большие, ровные, покрытые снегом ледяные поля различной высоты, окруженные старым слоеным льдом с торосами средней величины, а последнюю четверть почти сплошь по молодому льду в среднем около фута толщиной, развороченному и наслоенному. Идти по такой неровной поверхности в неверном свете было особенно тяжело. Если бы не было следа, проложенного Бартлеттом, идти было бы еще труднее…

По нашему общему мнению, за последний переход мы прошли 15 миль.

Следующий день, 27 марта, выдался ослепительно солнечный…

Температура… упала с 30° до 40° ниже нуля, дул резкий северо-восточный ветер… Мы радуемся сильному холоду на полярном льду, поскольку повышение температуры и легкий снег всегда означают открытую воду, опасность, задержки. Разумеется, такие мелкие неприятности, как отмороженные и кровоточащие щеки и носы, мы рассматриваем как издержки большой игры.

Последнее предложение мгновенно вызывает дорогие для автора воспоминания. Март 1979 года. Мы – участники полярной экспедиции «Комсомольской правды» – на острове Котельный: маршрутная группа – лыжники, семь человек, и базовая – радисты, пятеро. На Котельном мы обустраиваем лагерь, разворачиваем антенное поле, устанавливаем и налаживаем принимающую и передающую радиоаппаратуру.

На лыжном маршруте к Северному полюсу[190] радиосвязь будет двухступенчатой: палатка – Котельный и Котельный – весь мир. Радист маршрутной группы Мельников располагал одной крошечной радиостанцией весом 2,2 килограмма, а на Котельном сосредоточена современная связная техника весом, думаю, пару тонн.

Но не только будущая радиосвязь наша забота на Котельном. Мы готовим рационы, проверяем одежду, навигационные приборы, лыжи и прочее. Все работают не покладая рук в большом зале, но у меня есть своя небольшая комната, я участвую в общей работе, руковожу и одновременно готовлю свои будущие репортажи в газету «Комсомольская правда».

Просматриваю книги полярных классиков и выписываю цитаты – возможно, пригодятся. Первый классик – Роберт Пири. «Полынья – неизвестная величина полярного уравнения»; «Мы радуемся сильному холоду на полярном льду»; «Такие мелкие неприятности, как отмороженные и кровоточащие щеки и носы, мы рассматриваем как издержки большой игры». И т. д.

Я говорил себе про афоризмы Пири: «Сильно сказано. Про полыньи – точно, про сильный холод – правильно, про щеки и носы – верно. Он – мой великий предшественник».

Пири – открыватель Северного полюса, а Кук – самозванец, вот что я знал тогда. Я верил в это. Но мало ли во что я верил. В школе, во втором классе, в 1949 году, огромное впечатление на меня произвел Музей подарков Сталину. Прошли годы, и эти восторги вспоминаются с чувством досады.

Книга Пири:

Такого тяжелого перехода, как этот, у нас не было уже много дней. Сперва мы шли по развороченному торосистому льду, который временами, казалось, резал нам ноги сквозь камики… Затем мы попали на тяжелый обломочный лед, прикрытый глубоким снегом, через который нам пришлось буквально пропахивать себе путь, поднимая и удерживая сани руками…

Наконец мы достигли лагеря Бартлетта, разбитого в лабиринте обломков тяжелых полей торосистого льда…

Переход, несмотря на сумасшедшую дорогу, приблизил нас к цели на добрых 12 миль.

Следующий день (28 марта) продолжался всего 6 часов, поскольку головной отряд стоял перед широкой полыньей.

Книга Пири:

Уже засыпая, я услышал треск и стон льда вблизи иглу, но, так как шум был не сильный и скоро прекратился, я решил, что лед сжимается и полынья закрывается. Убедившись, что мои рукавицы под рукой и я могу в случае необходимости мгновенно схватить их, я перевернулся на постели из оленьих шкур и стал засыпать. Только я задремал, как вдруг снаружи раздался чей-то взволнованный крик.

Вскочив на ноги и заглянув в смотровое окошечко иглу, я обмер: между нашими двумя иглу и иглу Бартлетта протянулась широкая полоса черной воды, причем ближний край ее проходил чуть ли не перед самым нашим входом. На противоположной стороне полыньи стоял один из людей Бартлетта, он пронзительно кричал и жестикулировал со всей отчаянностью возбужденного и насмерть перепуганного эскимоса…

Трещина во льду прошла в каком-нибудь футе от того места, где были привязаны собаки одной из наших упряжек, еще немного – и их стащило бы в воду. Другая упряжка лишь чудом спаслась от погребения заживо под торосистым нагромождением… Иглу Бартлетта сносило в восточном направлении на ледяном плоту, отколовшемся от ледяного поля, а за ним, насколько позволял видеть валящий из полыньи туман, была сплошь черная вода. Похоже было на то, что ледяной плот с отрядом Бартлетта столкнется с нашей льдиной чуть подальше…

Затем я… оценил наше собственное положение. Два наших иглу… стояли на небольшом обломке старого ледяного поля, отделенном трещиной с торосистым нагромождением от большого поля к западу от нас. Было ясно, что еще одно небольшое растяжение или сжатие – и мы тоже отделимся от своего поля и поплывем, подобно отряду Бартлетта.

Я… приказал всем немедленно собирать вещи и запрягать собак… Как только грузы были переправлены и надежно устроены на ледяном поле, мы все подошли к краю полыньи, чтобы помочь Бартлетту перетащить сани на нашу сторону в тот момент, когда ледяной плот соприкоснется с краем полыньи.

Плот медленно подплывал все ближе и ближе и наконец с хрустом приткнулся к краю ледяного поля… И мы без труда переправили отряд Бартлетта на нашу сторону…

Поскольку мы лишились иглу, нам не оставалось ничего другого, как построить новые и немедленно лечь спать…

Следующий день, 29 марта, принес нам мало радости… Как ни мучительно было ждать, иного выхода не оставалось.

30 марта прогал закрылся.

Книга Пири:

В этот день все три отряда – Бартлетта, Хенсона и мой – шли вместе, то и дело перебираясь через узкие полосы молодого льда, на месте которого еще недавно была открытая вода. Нам пришлось пересечь озеро молодого льда в 6 или 7 миль шириной; лед был тонкий и прогибался под нами, когда мы во весь опор гнали собак к противоположному берегу. Мы изо всех сил старались наверстать упущенное время, и когда разбили лагерь на старом, тяжелом ледяном поле, пройденное нами за день расстояние составило добрых 20 миль.

Через день на юг должен был уйти Бартлетт, и, как пишет Пири, «он выжимал из себя все, что мог». Ветер дул с севера, открытой воды не было.

Книга:

Последнюю половину перехода (31 марта. – Д. Ш.) Бартлетт проделал в таком быстром темпе, что, если я по какой-нибудь причине останавливался на мгновенье, мне приходилось вскакивать в сани или бежать, чтобы догнать его…

При ясной погоде мы, несомненно, могли бы покрыть за этот переход 25 миль; однако при пасмурной погоде след не прокладывается так быстро, поэтому в тот день нам удалось пройти только 20 миль.

1 апреля Бартлетт определил широту – 87°47′ с. ш. Если в самом деле, как повествует Пири, люди шли вдоль одного меридиана, то расстояние между лагерем, из которого ушел Марвин, и «лагерем Бартлетта»[191] – 69 миль, пройденные за пять маршей: 26, 27, 28, 30 и 31 марта (29-го путешественники стояли на месте). Ежедневная фактическая скорость – около 14 миль в день. Но Пири привел ежедневные расстояния: 15, 12, 12, 20 и 20 миль, и всего выходит 79 миль – на 10 больше. Не будем придираться, «отдадим» излишек зигзагам. Интересно другое. Если движение началось не 26-го, а 27-го, то можно ли выбросить один день из приведенного графика? Да, можно – 29 марта. Осталось проверить, будет ли это соответствовать рассказу второго свидетеля.

Хенсон

«27 марта…

Оставив коммандера и Марвина в иглу, мой отряд начал переход на север по пути, проложенному капитаном (Бартлетт ушел, по словам Хенсона, накануне вечером. – Д. Ш.)… Через несколько минут мы подошли к молодому льду… разломанному и крепко смерзшемуся… затем мы вышли к открытой полынье, которая заставила нас сделать крюк на запад в 4 мили. Мы переходили по такому тонкому льду, что одно из полозьев саней прорезало его, а немного погодя одна из собак полностью погрузилась в воду, так что ее спасение оказалось опасным мероприятием… Собака встряхнулась, чтобы освободиться от воды, но… когда мех все-таки замерз, я как следует ее побил – не за то, что она упала в воду, а с целью раздробить на ней кусочки льда, дабы она могла стряхнуть их. Бедное животное! Это было бесполезно, и вскоре у нее появились симптомы ужасного пиблокто, так что из жалости она была убита…

…было только 5 часов вечера, когда мы подошли к иглу капитана. Ожидая прибытия коммандера, мы построили еще одно иглу, и примерно через 1,5 часа коммандер и его отряд пришли к нам.

28 марта. Было ровно 40° ниже нуля, когда мы подтолкнули сани к собакам, свернувшимся колечками, и погнали их по неровному льду, покрытому глубоким рыхлым снегом…

По прошествии 4 часов мы подошли к иглу, где в крайнем изнеможении спали капитан и его эскимосы. Чтобы не прерывать отдых капитана, мы построили еще одно иглу… Проснувшись, капитан сказал нам, что условия, в которых был пройден путь в этот день, были самыми трудными и что ему потребовалось 14 часов, чтобы совершить переход. Мы смогли показать лучшее время, поскольку следовали по проложенному им пути…

Утром 29 марта… густой, плотный и колючий туман навис над лагерем. В 4 часа утра капитан начал движение… Позднее я со своими эскимосами последовал за ним. На нашем пути мы прошли через участок очень неровного льда, чередующегося с маленькими льдинами, по молодому льду, возрастом несколько месяцев, и по одной многолетней льдине. Теперь мы оказались около полыньи шириной более 300 футов… Проследовав по следам Бартлетта до его иглу, мы получили приказ встать лагерем, поскольку продвижение вперед было невозможным…

Мы легли спать, но вскоре проснулись в необъяснимом хаосе; лед двигался во всех направлениях, иглу разрушились, и наши жизни каждое мгновение были в опасности. С глазами, скованными сном, мы пытались управлять охваченными ужасом собаками и оттолкнуть сани в безопасное место, но вдруг увидели, что отряд разделен и на фоне ломающихся льдин появляется черная вода.

К западу от нашего иглу, на острове, который, вращаясь, быстро дрейфовал на восток, стояло иглу капитана. В один момент маленькая льдина соприкоснулась с основным полем. Капитан, сосредоточенно ждавший своего шанса, быстро перешел на него вместе со своими эскимосами. Едва он ступил на новую льдину, та льдина, на которой он был в плену, отскочила и стремительно исчезла…

Совершенно измученные, мы легли и уснули…

Когда мы проснулись, было утро следующего дня, 30 марта, и мы увидели открытую воду. Мы не могли идти, пока полынья не замерзнет или пока она не закроется… Мы провели день, старательно работая в лагере, ремонтируя обувь, упряжь, одежду, осматривая собак и их постромки… В отличие от Александра Македонского, мы не осмеливались разрубать “гордиевы узлы”, но распутывали их.

Около 5 часов после полудня температура упала до 43° ниже нуля, и одновременно лед снова начал двигаться…

Мы наспех загрузились, и все три отряда покинули лагерь, пройдя то место, где недавно была открытая полынья, и дальше – более 5 миль, пока не достигли тяжелого и надежного льда больших полей… Мы вошли в лагерь, как пьяные, и построили иглу исключительно в силу привычки, а не благодаря человеческому интеллекту…

Следующий день был 1 апреля…»

Далеко не все ясно. Описания последних двух дней – 30 марта начиная с 17 часов и 31 марта – уместились в несколько строк. Но в целом понятно. Согласно Хенсону, люди шли пять дней, видно, что все были предельно измучены, и цифра 69 миль не выглядит невозможной.

Общий вывод такой. По-видимому, ради впечатляющих цифр, попавших в записку Марвина, Пири сначала скрыл день (23 марта), когда отряды не продвинулись на север, а потом вернул день (29 марта), решив, что возле полыньи можно провести не полдня, а полтора. Для такой манипуляции у коммандера был большой резон – совсем скоро средняя скорость Пири, по его словам, возрастет до 26 миль в день, и поэтому ему нестерпимо важно уже сейчас иметь запоминающийся пример роста скорости в зависимости от улучшения ледовых условий (придуманных!). И снова повторим: записка Марвина не соответствует реальным событиям.

Кто пойдет дальше?

Книга Пири:

…Последние несколько миль я шел с Бартлеттом в авангарде. Он был настроен серьезно и хотел идти дальше, но по плану ему полагалось повернуть обратно во главе четвертого вспомогательного отряда, так как у нас не было достаточно провианта, чтобы основной отряд мог идти в расширенном составе. Если бы мы израсходовали продовольствие, необходимое для того, чтобы его отряд прошел от этого пункта до полюса и обратно, это могло привести к тому, что нам всем пришлось бы голодать, прежде чем мы достигли бы суши.

Последний вспомогательный отряд, возвращающийся на землю, мог возглавить либо капитан, либо Хенсон. Второй, по мнению Пири, на эту роль не годился:

Будучи верен мне и со мною преодолевший на санях бо́льшие расстояния, чем кто-либо другой, он, поскольку в нем текла кровь другой расы, не имел дерзновения и инициативы Бартлетта, Марвина, Макмиллана или Борупа, и я не считал себя вправе подвергать его опасности и возлагать на него ответственность, с которой он в силу своей натуры не мог совладать.

Сентенция показательная. Перед автором три разных перевода на русский язык отчета Пири «Северный полюс», сделанные в 1948, 1972 и 2013 годах. Во всех трех придаточное предложение «поскольку в нем текла кровь другой расы» отсутствует. В первом и втором издании – сокращено, в последнем заменено словами: «в силу специфики своего характера». Очевидно желание редакторов избавить Пири от упрека в расизме.

Однако скрыть взгляды Пири невозможно. New York Times процитировала его:

…После стольких усилий, затраченных в течение всей моей жизни, я хотел, чтобы вся слава открытия Северного полюса досталась только мне.

Как понимать коммандера? А так: Хенсон и инуиты – способные и талантливые люди, но – другие. Мы говорим не о них. Мы говорим о белых. Пири вовсе не расист. «Было бы слишком просто охарактеризовать Пири как расиста, – пишет американский писатель Рассел Гиббонс. – Достаточно сказать, что он отражал классовую позицию своего окружения и семьи, в которую он вошел после женитьбы. Для них чернокожие были только структурированным рабским компонентом общества – устройство, которое не должно было ставиться под сомнение и которое не должно было оспариваться».

Гиббонс говорит о времени, когда Пири и Хенсон геройствовали в Арктике, как о «…периоде реконструкции, подверженном расизму, все еще существовавшему как в официальных кругах, так и в обществе».

Вспомним слова коммандера, противопоставляющие Хенсона другим руководителям отрядов. Они справедливы, но, как видится с высоты нашего более цивилизованного времени, дело тут не в различии рас, а в психологии «слуги», живущего в рамках установленного миропорядка. Как вести себя, если этот миропорядок разрушен? Разведать путь впереди хозяина, руководить инуитами, зная, что позади всесильный босс, это одно, идти к земле с теми же людьми, не имея тыла, – другое. Слуга не готов жить самостоятельно. Так бывает, конечно, далеко не всегда, но в случае с Хенсоном, по-видимому, было именно так (мы найдем подтверждение этому в главе 28).

У Пири есть и вторая причина не отпускать Хенсона, куда более понятная и существенная. «Рабство» слуги порождает «рабство» хозяина. Макмиллан во введении к книге Робинсона приводит слова Пири о верном Хенсоне: «Я не смогу без него обойтись». Что может быть лучше, чем преданный, все понимающий слуга, на которого, в конце концов, можно опереться чисто физически. Читатель помнит картину семилетней давности, когда грузный начальник с покалеченными ногами, входя в каменный дом форта Конгер, пошатнулся и был подхвачен Хенсоном[192].

Вернемся к путешествию. Чуть выше мы услышали слова Пири, что, не отправь он к берегу вспомогательный отряд Бартлетта, «нам всем пришлось бы голодать». Разумеется, это не так. Это полная ерунда. Другую причину Пири огласит на специальных слушаниях в Конгрессе США в 1911 году[193] – славу открытия Северного полюса он не хотел делить с Бартлеттом. Конгрессмен Мейкон, выступая в палате представителей, остроумно опроверг этот взгляд коммандера: «Он [Пири] знал, что Колумб открыл Вест-Индию и что с ним была целая толпа его коллег, он также знал, что ни один из них не разделил с ним славу первооткрывателя. Он знал, что Америго Веспуччи открыл континент, на котором мы живем и который носит его имя, и что с ним было множество компаньонов – и ни один из них не разделил с ним его славу первооткрывателя. Он знал, что, когда Магеллан открыл пролив, который носит его имя, он был в окружении исследователей, ни один из которых никогда не разделял с ним славу первооткрывателя…»

17 маршей из 22 Бартлетт, возглавляя головной отряд, пробивал тропу на север. Сейчас, почти с 88-го градуса, он уходил к земле, снова прокладывая дорогу – теперь обратную – для себя и своего шефа. Роль Бартлетта в экспедиции чрезвычайно велика, и сам он хорошо понимал это. Позже в интервью он сказал:

«Я действительно не думал, что мне придется возвращаться обратно…

…Это было горькое разочарование. Я встал рано на следующее утро, пока все остальные спали, и в одиночку отправился на север. Не знаю, возможно, я немного всплакнул. Мне кажется, я был несколько не в себе. Я думал о том, что оставшийся путь смогу пройти один… даже не имея собак, или еды, или других вещей. Я чувствовал себя таким сильным…»

Бартлетт трогателен, но очевидно фальшивит, ибо возвращение не было ни для него, ни для других неожиданностью. Существует любопытная и правдоподобная интерпретация Хенсона. В газете Boston American в 1910 году он сообщил, что «капитан Бартлетт повернул охотно», и затем как бы разъяснил: «Капитан Бартлетт был рад повернуть назад… Он откровенно говорил мне несколько раз, что у него осталось мало надежды вернуться живым. Несколько раз он сказал, что дошел достаточно далеко и будет «чертовски рад», когда придет время ему остановиться».

Отправив капитана к земле, Пири лишился компетентного свидетеля. Вероятно, цель как раз и состояла в этом – удалить со сцены капитана «Рузвельта». История 1906 года повторилась: с коммандером остались неграмотные Хенсон и инуиты. Пири же ликовал:

Теперь я занял свое настоящее место в авангарде…

Какой бы темп я ни задал, остальные будут поспевать за мной, но, если я выдохнусь, все остановится, как автомобиль с лопнувшей шиной.

В полдень 1 апреля Бартлетт определил широту и написал записку для Пири. В ней слова: «При такой же средней скорости, как в последних восьми маршах, коммандер Пири должен дойти до полюса через 8 дней».

Какая-то странная небрежность царит в книге Пири. Она ведь рассчитана на многие тысячи читателей, ну как так можно! Казалось бы, самое простое дело – посчитать среднюю скорость «последних восьми маршей» (с фирменной оговоркой Пири, что движение происходит вдоль меридиана). 22 марта Марвин определил широту – 85°48′, 1 апреля то же сделал Бартлетт – 87°47′. Расстояние между точками – 119 миль – пройдено за 8 дней, средняя скорость равна 14,87 мили в день. До полюса от лагеря Бартлетта 133 мили, за 8 дней их можно пройти со средней скоростью 16,62. Разница между этими средними скоростями почти 2 мили, в километрах более трех – весьма существенная. И это особенно хорошо знал Боб Бартлетт, сражавшийся до изнеможения со льдами по 15 часов кряду с одной лишь целью – приблизиться к вожделенной цифре 16 миль в день.

У записки Бартлетта судьба не менее загадочная, чем у записки Марвина. Конгрессмен Робертс в 1911 году на специальных слушаниях «дела Пири», вертя ее в руках, определил, что она – совсем небольшой текст – написана тремя разными карандашами. Позже конгрессмен Хельгесен нашел в бумаге ошибки, позволившие ему обвинить капитана в навигационной некомпетентности. Все это изложено в нашей книге в 22-й и 26-й главах, и все это чрезвычайно интересно, но все-таки выглядит мелким на фоне того, что начальник планирует пройти оставшиеся 133 мили за пять маршей со скоростью 26,6 мили в день и при этом успеть к полудню 6 апреля, чтобы определить высоту солнца и узнать свои координаты. Об этом он говорит как-то необычно скромно:

Мы находились на расстоянии 133 морских миль от полюса. Шагая взад и вперед по льду под защитой торосистой гряды, возле которой были построены наши иглу, я составил план. Мы должны были приложить все усилия к тому, чтобы совершить пять переходов по меньшей мере в 25 миль каждый, причем спрессовать переходы так, чтобы закончить последний в полдень и тотчас произвести определение широты.

Пири – провидец. Провожая Марвина, он напутствует его, словно зная, что несчастный провалится в полынью. Теперь с высочайшей точностью он предсказывает свое появление на полюсе. Конгрессмен Мейкон, жестокий и умный критик Пири, насмешливо разоблачил его: «…он [Пири]… сделал предсказание с удивительной интуицией: дойдет до Северного полюса через пять маршей, придет туда до полудня и проведет этот вечер, делая наблюдения, о которых он потом сообщил, что сделал их с точностью до часа. Причем не гладкие лед и снег предопределили его предсказание, ибо он сам отметил: “Льдины были старыми и большими, твердыми и чистыми, и их окружали гряды торосов, причем некоторые были просто громадными”.

Если ледяные поля были старыми и большими, твердыми и чистыми и их окружали гряды торосов, некоторые из которых были просто громадными[194], то как он мог предсказать, будто по такому непривлекательному участку сможет пройти со средней скоростью около 26 миль в день?»

Обвинения Мейкона могли быть куда более сокрушительными, если бы в 1911 году он знал то, что известно нам: подобный рывок, один к одному, 3 года назад уже был придуман Робертом Пири.

Само собой, коммандер забыл свои наставления читателям. В его терминах ровная дорога – это путь «весьма ухабистый», а езда на собачьих упряжках по дрейфующим льдам – это титаническая работа, когда необходимо поднимать и волочить на себе 500-фунтовые сани, помогая собакам. Все забыто. Постулируется более 26 миль в день – нелепо большая скорость.

Путь 2–6 апреля 1909 года (глазами Пири и Хенсона)

О каждом из этих дней рассказали и Пири, и Хенсон. Сопоставим описания, данные двумя путешественниками[195].

2 апреля

Прокомментируем первую цитату Пири. Во-первых, некорректно сравнивать походы с собаками по гренландским ледникам и по дрейфующим льдам. Во-вторых, к словам Пири «проделывая на лыжах по 20–25 миль изо дня в день» необходимо добавить: никогда такого не случалось в течение более чем трех дней подряд, и, главное, такие высокие скорости в Гренландии были достигнуты только при спуске с купола, как говорится, под горку. Слова: «при броске и по 30–40» – тоже лукавство. Максимальную скорость в Гренландии – 35 миль в день – Пири зафиксировал 3 августа 1892 года при спуске с купола. Он отметил тогда, что собаки чувствовали запах земли.

В отчетной книге, в главе «Основные факторы успеха», Пири объясняет, что такое дневное расстояние:

…среднее значение предположений Бартлетта, Марвина и моего о длине пройденного за день пути.

Автор вспоминает, как в 1979 году, подходя к Северному полюсу в облачную погоду и не имея возможности «взять» солнце, участники экспедиции определяли пройденные расстояния. Вот записи, сделанные 29 мая: «За первые 55 минут прошли – 2 километра. Рахманов и Шишкарев назвали именно два, Леденев, Давыдов, Хмелевский и Мельников оценили ходку в 1,8 километра, я предположил – 2,7. Понятно, что оценка зависит от самочувствия – легко идется или тяжело… За следующие 50 минут продвинулись на 2,8 километра. Максималистами были Мельников и Давыдов: 3,2 и 3 километра. Шишкарев дал 2,5, я оказался скептиком – 2,3 километра.

Чем больше экспертных оценок, тем лучше. В этой связи не очень понятно, что мешало Пири допустить в число оценщиков Хенсона.

Для того чтобы на эмпирическом уровне измерить путь, оставленный за спиной, особой учености не надо. Хенсон – слуга, Марвин – личный секретарь, Бартлетт – капитан «Рузвельта». Все они получают от Пири жалованье, и все они – опытные путешественники, но Хенсон – самый опытный. Он развит и любознателен. Херберт пишет о нем: «…трудолюбивый, чрезвычайно умный и неожиданно начитанный». В экспедициях Пири Хенсон всегда шел впереди. Он пользовался компасом, лавировал между препятствиями, выбирая оптимальный путь. На все это интеллекта слуги Пири хватало, так неужто его оценка пройденных миль никуда не годится? Видимо, «синдром хозяина» не позволял коммандеру сознаться в том, что он следует советам слуги.

Теперь, когда измерения стали особенно важными, Пири определяет количество пройденных миль единолично, не советуясь с сотоварищем, что было бы так естественно и полезно. Правда, Хенсон говорит противоположное: «С моими уже проверенными способностями измерять расстояние коммандер Пири был готов принимать те вычисления, которые я делал…» По Хенсону получается, что именно он называл число миль, покрытых за день, и именно эти данные приводит Пири[196].

В газете Boston American Хенсон сообщает: «Поскольку я проделал весь этот путь пешком, я знал, что мы проходили исключительно большое расстояние за каждый из пяти дней. Это понимали и эскимосы, потому что они тоже шли пешком. Лейтенант Пири был единственным человеком, которого результат удивлял. Из-за искалеченных ног он большую часть пути к полюсу и обратно провел в санях. Сидя в санях, не так-то просто судить о пройденном расстоянии».

Оценивая длину марша за 2 апреля, Хенсон называет четыре цифры: 20, 25, 34 и 35. Взяв для первых трех среднее, получим 26 миль. У Пири – 25, разница несущественная, но удивительно – Пири на этот путь отводит 10 часов, Хенсон цифру почти удваивает – 18 часов. Расхождение чрезвычайное.

Повествования Пири и Хенсона о следующих днях пути – 3, 4, 5, 6 апреля – разнятся настолько, что диву даешься. Томас Холл высказался так: «Кажется невозможным, чтобы эти два описания относились к одним и тем же четырем дням одной и той же экспедиции…»

3 апреля

«Задержка, которая потребовала работы киркомотыгами» и «постоянно использовать киркомотыги» – это совсем разные вещи. 10 и 16 часов!

4 апреля

Последние слова Пири – «я и мечтать не смел…» выглядят, извините, несуразными. Ведь без этих 25 миль, о которых Пири «и мечтать не смел», отряды бы не дотянули до полюса в предсказанное с точностью до часа время. Выходит, как раз мечтал, даже рассчитывал.

5 апреля

Подписи под фотографиями на страницах 271 и 284 книги навязчиво «столбят» эту широту. Рассказ Пири в New York Times и его статья в журнале Hampton’s подтверждают то, что 5 апреля была проведена обсервация. Однако Хенсон это опровергает.

Херберт в дневниках коммандера находит упоминание об измерении высоты солнца 5 апреля, но не в записях этого или следующего дня, а 6 марта, причем на полях, и делает вывод: «Не могло ли случиться так, что он вставил эту запись… когда понял, что критики могут с подозрением отнестись к его утверждению о том, что он проделал все расстояние от самого северного пункта Бартлетта до цели всей своей жизни только с помощью счисления?» Томас Холл задолго до Херберта сказал то же: «Выглядит так, будто запись “наблюдения” была сделана задним числом, с целью согласования с более поздними действиями». Классики правы: «так могло случиться» и «выглядит так». Более того – так и произошло. Тому есть подтверждение. Во время слушаний в Конгрессе в январе 1911 года под напором конгрессмена Мейкона Пири признал, что 5 апреля 1909 года он наблюдений не проводил[197].

6 апреля

Вероятно, копируя в 1909 году свою тактику 1906 года, Пири увлекся. Ведь тогда, 3 года назад, ситуация складывалась проще – лети себе, так сказать, на север. Теперь же лететь следовало с оглядкой, ибо нельзя миновать 90° с. ш. Стало быть, загодя надо остановиться и сориентироваться.

По Пири, его план с блеском выполнен – в полдень 6 апреля можно «брать» солнце. По Хенсону, план провален – пятый марш начался только 6 апреля утром и закончился поздно вечером, приблизительно в 22:30. Перед отходом ко сну, по словам Хенсона, «туман застилал солнце, было невозможно сделать наблюдения» (столь долгожданные!). Придумать такое можно лишь с самым злым умыслом, но заподозрить Хенсона в подобном нельзя. Да, странно. Оба сверхопытных путешественника убеждены, что достигли полюса, – момент потрясающий, разве забудешь! И, на тебе, воспоминания разошлись на 12 часов. Разумеется, говоря о достоверности, мы отдадим предпочтение Хенсону, ибо он-то не был обременен нереальными обязательствами явиться на место к полудню 6 апреля, да и вообще, кажется, чист перед нами – не выдумал рекорд 1906 года и не записал широту, будто бы вычисленную 5 апреля 1909 года.

Пири, 6 апреля:

После обычных приготовлений к разбивке лагеря, примерно в полдень по местному времени, по меридиану мыса Колумбия, я произвел первое на нашей полярной стоянке определение высоты солнца и вычислил широту. Наше местоположение было 89°57′ северной широты.

Что тут скажешь? Какую очередную фантазию преподнесет нам коммандер? От фальшивой точки на параллели 89°25′ с. ш. до новой точки на параллели 89°57′ за 12 часов компания одолела 32 мили, даже не 30 миль, как объявил Пири. («За 12 часов пути мы прошли 30 миль».) Скорость очень высокая – 2,7 мили в час, причем это скорость перемещения строго на север. Но, находясь на льдах океана, невозможно идти по прямой: встречаются препятствия, в поисках лучшей дороги необходимы разведки, обходы, зигзаги, поэтому реальное, отмеренное ногами расстояние куда больше чем смещение на север. Минимум на 20 %. Значит, скорость Пири – более 3,2 мили в час (6 км/ч).

Поясним важный момент. Члены команды Пири не едут на санях, а идут (бегут) рядом с ними. Собаки – не транспорт, который везет пассажиров. Животные тянут большой груз – все то, что требуется для нескольких маршей к полюсу и на всю обратную дорогу к берегу. Сидеть в санях разрешается только Пири. Но идти (бежать) в течение 12 часов кряду по снегу, по льду, следя за направлением, контролируя собак и сани, борясь с препятствиями, сохраняя скорость 6 километров в час, невозможно.

По Хенсону, вопиющая несуразность смягчается, но в целом «12 часов Хенсона» ситуацию не меняют. Пять последних маршей отряд летел со средней скоростью почти 26 миль в день. Коммандер чувствует неправдоподобность происходящего и находит объяснение:

Многие непосвященные удивляются, почему нам удавалось идти быстрее после отсылки каждого вспомогательного отряда, в особенности последнего. Всем, кому приходилось управлять военными частями, это ясно без объяснений. Чем крупнее отряд и чем больше число саней, тем больше вероятность поломок и задержек по той или иной причине. Крупный отряд не может передвигаться с такой быстротой, как маленький.

В целом-то верно, но, если сравнивать участки пути «Пири с Бартлеттом» и «Пири без Бартлетта», рассуждение Пири – полная чепуха. Капитан, управляя головным отрядом, уходил далеко вперед, жил в своем времени. Он и два его помощника-инуита не могли служить причиной задержки хотя бы потому, что Пири их почти не видел. Идти же за Бартлеттом, по его следу, было гораздо легче, чем по целине; уже одно то, что не надо думать о направлении движения, разительным образом экономит и силы, и время.

Можно предположить, что с уходом Бартлетта отряд вступил на качественно новые поля – сплоченные и ровные. Но это не так. Достаточно далеко от берега, скажем, севернее 87-й параллели, льды с точки зрения пешехода вполне однородны. И Пири, и Хенсон пишут о стандартных трудностях последних дней: рубка через торосы, падение в воду, тонкий лед, белая мгла, обходы. «Все та же трудная борьба», – как подытоживал Хенсон.

Пири продолжает:

Итак, учитывая, что мой отряд сократился до пяти отменных погонщиков, что каждый человек, собаки и сани находились под моим личным наблюдением, что я сам шел во главе отряда, что все сознавали важность момента, требующего последнего максимального напряжения сил, – совершенно естественно, что мы увеличили скорость передвижения.

Читатель помнит, как Бартлетт лез из кожи, чтобы добраться до 88-й параллели. Тщетно. За счет мотивации на полярном льду много не выжмешь. Да и кто попадет сюда без мотивации? Что касается довода «я сам шел во главе отряда», то он просто выдуман.

В журнале World’s Work мы прочли, как утром Хенсон сменял впереди Пири, уходившего из лагеря первым (см. с. 356). Нечто похожее говорится и в Boston American: «Он был очень тяжелым, и собакам было трудно везти его… Мы знали, что он может пройти по неровному льду только небольшое расстояние… Он был вынужден ехать… Большая часть моей работы была впереди основного отряда, где я пробивал дорогу и смотрел, что там дальше ожидает нас».

Если считать, что между Пири и Хенсоном возник неявный спор, то победу в нем, конечно, одерживает Хенсон. Но куда все-таки пришел отряд? В самом ли деле до полюса рукой подать – 3 мили?

Нет, нет и нет. До полюса очень далеко. И не потому, что коммандер завышал ежедневные пройденные расстояния. (Из таблицы на с. 241 следовало, что в книге 1907 года он добавлял к расстояниям, которые фиксировал в дневнике, в свою очередь завышенным, почти 15 %). Не потому!

И не потому, что, скорее всего, последние пять маршей он шел с той же скоростью, что и в те предыдущие дни, когда его отряд следовал за Бартлеттом, а именно 14–15 миль в день.

Истина в другом. Пири внушает нам, что держал курс на север, возможно, он даже думал, что идет на север, но шел он не на север, а неизвестно куда. Ибо не определял долготу и, значит, давным-давно потерял северное направление. Об этом поговорим позже.

Наша книга не о завоевании Северного полюса, а о Роберте Пири. Поэтому, опережая неуклюжий литературный рассказ Пири о его 30 часах на Северном полюсе и его мистическое повествование о 16-маршевом возвращении на «Рузвельт», мы приведем ликующие дневниковые записи Пири, появившиеся, как пишет Херберт, уже 26 марта. Они косвенно доказывают, что Пири на самом деле думал, будто приближается к цели.

Лавры покорителя С. п.

Метеоритная звезда

и бриллиант.

Вымпел

С. п. в чистых золотых

и эмалевых тонах.

Попросить Борупа сделать мою фотографию… в оленьей или овечьей шубе (лицо небритое) со свернутой медвежьей шкурой и фотографировать до тех пор, пока не получится хороший снимок. Попросить… нанести специальную краску, чтобы выделить серые глаза, обожженную солнцем кожу, выцветшие брови и бороду, покрытые инеем брови, ресницы, бороду.

Договориться с Harper’s[198], чтобы взяли все рукописи, книгу, журнальные статьи, иллюстрации и подписи (100), Каньи получил 75 за свою книгу, Нансен – 50 за свою.

Назвать стоянки от мыса Колумбия до полюса в честь арктических исследователей (своих и иностранцев, не забыть все страны), членов Клуба и других. Поместить стоянки Маркхэм[199], Локвуд, Нансен, Фрам, Абруццкий и т. д. на соответствующих широтах. Чередовать членов Клуба с исследователями. Поместить лагерь Джесуп[200] сверху…

Первое. Монумент для Мавзолея? Облицованный мрамором или гранитом, сверху статуя с флагом, в основании освещенное помещение для двух саркофагов? В бронзе фигуры эскимоса, собаки, медведя, мускусного быка, моржа и т. д., и т. п. или бронзовая мемориальная доска с изображением флага на полюсе и соответствующей надписью. Бюст.

Фотографии и около сотни слов или соответствующий текст о Северном полюсе всем географическим изданиям. Подготовить и предоставить географическую карту на целую страницу.

Контр-адмирал в отставке (с полным содержанием?). К.-ад. вымпел с белой полоской по диагонали.

Работа выполнена по специальным приказам, скрепленным подписью Президента, следовательно, был на службе. Правительству не пришлось тратиться, хотя вся слава – ему. В начале списка, наряду с именами Франклина (?), Макклинтока, Росса, Парри, Каньи, Холла, Де Лонга[201] и т. д., и т. п.

Англия возводила в рыцари и платила тысячи в качестве вознаграждения. Вспомнить Грили, Шлея[202], Мелвилла. През. Ам. гео. об. и чествование на 8-м Меж. гео. конг. Почет. член и золотая медаль ведущих геог. общ. дома и за рубежом. Отчет в военно-морское министерство. Канал Никарагуа. Все выдвигают на работу в министерство (ключевой пост), кроме През. Р ___.

«Есть и другие заметки, продолжающиеся через несколько пустых страниц, но все приведенные выше [записи] идут одна за другой перед основной записью в журнале, написанной на вложенной странице без даты. Очевидно, автор этих заметок уже с головой погрузился в омут самовосхваления», – пишет Херберт.

На Северном полюсе (глазами Пири и Хенсона)

Пири

6 апреля в 10 часов путешественники разбили лагерь, названный «Джесуп». «Примерно в полдень по местному времени» Пири определил высоту светила и получил широту 89°57ʹ. Он записал:

…Я слишком устал, чтобы сделать остающиеся несколько шагов. Усталость, копившаяся дни и ночи форсированных маршей, недосыпание, постоянная опасность и тревога – все это разом навалилось на меня.

В 18 часов начальник был готов произвести астрономические наблюдения, однако небо затянули облака. Тогда с двумя инуитами на двойной упряжке собак он проехал на север – «еще миль десять» и

смог произвести ряд удовлетворительных астрономических наблюдений в полночь по меридиану мыса Колумбия.

Представим себе место, где Пири, по его словам, сделал вычисления. Продолжением меридиана мыса Колумбия в Восточном полушарии, куда после Северного полюса вступил Пири, служит 110-й меридиан восточной долготы, бегущий от полюса к восточному побережью полуострова Таймыр. Держась этого направления, Пири проделал 7 миль и произвел полночные (по меридиану мыса Колумбия), или полуденные (по местному времени), наблюдения. Пири пишет:

Наблюдения показали, что мы находимся за полюсом.

По своим следам он вернулся в лагерь Джесуп.

В 6 часов утра 7 апреля, снова прибыв в лагерь Джесуп, я опять произвел ряд наблюдений. Они показали, что мы находимся в 4 или 5 милях от полюса в сторону Берингова пролива.

До настоящего времени фигурировал только один меридиан – мыса Колумбия, 70° з. д. Теперь, впервые, говорится о новом меридиане – «в сторону Берингова пролива», 170° з. д. Коммандер вычислял только широту, поэтому непонятно, каким образом он определил, что лагерь Джесуп расположен на 170-м меридиане западной долготы. Но, если в самом деле он вдруг нашел не одну координату, а две и новая долгота достоверна, то нам придется зафиксировать, что лагерь Джесуп переместился к западу на 100°, приблизительно на 5 миль.

Пири снарядился во вторую поездку:

…на легко груженных санях с двойной упряжкой я покрыл по направлению к солнцу расстояние в 8 миль и, вновь вернувшись в лагерь, 7 апреля в полдень по меридиану мыса Колумбия провел ряд окончательных и вполне удовлетворительных астрономических наблюдений. Их результаты в основном совпали с результатами наблюдений, которые я произвел на этом же месте 24 часа назад.

Первые счастливые наблюдения – 89°57′ с. ш. были сделаны Пири 6 апреля в 12 часов, по его словам, на меридиане мыса Колумбия. Через сутки Пири находится там же. Лагерь Джесуп с меридиана Берингова пролива вернулся на прежнее место. Странно, что все это написано в книге, у которой есть не только автор, но и редакторы.

Но теперь, по крайней мере, понятно, почему полярник решил расположить стартовую точку своего второго полюсного броска на 170° з. д. Шести утра (7 апреля) на меридиане мыса Колумбия соответствует полночь на меридиане 160° з. д. Для наблюдателя, находящегося на 70° з. д., солнце на востоке, для наблюдателя на 170° з. д. оно почти на севере; Пири идет «по направлению к солнцу», то есть на север. До полюса 5 миль. Он минует их, «наступает» на полюс, а затем еще 3 мили продвигается по 10-му меридиану восточной долготы, который «спускается» к западной части архипелага Шпицберген.

Начальнику экспедиции нравится крест из двух перпендикулярных маршрутов, проходящих через полюс. Он считает, что этот крест позволит ему сказать:

…никто, кроме людей самых невежественных, не усомнится в том, что в какой-то момент я прошел близко от самой точки полюса или, быть может, прямо по ней.

Долгота – несчастье Пири, и перемещение лагеря Джесуп влево и вправо по долготе придумано (или сформулировано) крайне неудачно.

Уолли Херберт в статье в журнале National Geographic умещает информацию обо всех полюсных прогулках Пири всего в несколько строк: «…прошел вперед… 10 миль, сделал измерения в полночь по меридиану мыса Колумбия и вернулся в лагерь Джесуп за новыми результатами [измерений] в 6 утра 7 апреля. Он проделал еще 8 миль под прямым углом к своему прежнему курсу перед тем, как вернуться…»

Лагерь Джесуп на меридиане Берингова пролива деликатно не упомянут.

Томас Холл, напротив, в своей вещей книге «Был ли открыт Северный полюс?», в обширной главе «Мнимые наблюдения Пири около полюса», насыщенной таблицами и диаграммами, подробно анализирует перемещения коммандера. Опираясь на факты и логику, Холл в пух и прах разносит полюсные сочинения коммандера и выводы его будущих навигационных помощников Митчелла и Дювалля. В главе 23 поговорим об этом.

Итог работы Пири, по его словам, следующий:

К этому времени я произвел всего тринадцать… наблюдений солнца на двух разных станциях в трех разных направлениях в разное время.

Две станции – это лагерь Джесуп (три обсервации) и точка на 110-м меридиане восточной долготы (одна обсервация). Три разных направления: в 12 часов 6 апреля, в 0 часов 7 апреля и в 6 часов 7 апреля. Всего за сутки, начав в 12 часов 6 апреля, коммандер проехал на собаках 36 миль и четырежды занимался навигацией.

Саму процедуру взятия высоты солнца коммандер описывает в книге дважды, практически одними и теми же словами:

Если дует ветер, строится полукруглое укрытие от ветра из снежных блоков, в два яруса высотой, открывающееся на юг…

Ящик с инструментом прочно устанавливается на снегу…

Лоток искусственного горизонта помещается на верх ящика, и в него дополна наливается ртуть, предварительно разогретая в иглу…

Лоток накрывается так называемой крышей – двумя оправленными в металлическую рамку матовыми стеклами, составленными наклонно, как скаты крыши дома. Назначение этой крыши не допускать искажения отражения солнца на поверхности ртути вследствие ветра, а также защищать поверхность ртути от находящихся в атмосфере снежинок и кристаллов льда…

Затем на снег рядом с ящиком, с северной стороны, кладется шкура, и наблюдатель ложится на нее животом, головой к югу, так, чтобы его лицо и секстант приблизились к искусственному горизонту…

Для глаз, которые многие дни и недели подвергаются неослабевающему действию яркого солнечного света, которые постоянно напрягаешь, прокладывая курс по компасу и двигаясь на определенную точку, проведение серии наблюдений – это обычно что-то кошмарное; после того напряжения, с каким сосредоточиваешь взгляд, ловишь на поверхности ртути отражение солнца и считываешь показания верньера на слепящем свету, о котором имеют представление только те, кто сам производил наблюдения при ярком солнечном свете на сплошных снежных пространствах арктических областей, глаза обычно наливаются кровью и болят потом несколько часов.

Впечатляют сложность и громоздкость процедуры и, конечно, ее болезненное действие на глаза. Теперь-то понятно, почему коммандер избегал навигационных наблюдений – заботился о себе и своих коллегах:

Мне не хотелось, чтобы Марвин, Бартлетт или я сам тратили на это энергию и утомляли глаза.

На пути к полюсу обсервации производились, по книге, пять раз, в действительности – четыре: дважды Марвином и по одному разу Бартлеттом и Пири. Впервые солнце «взяли» 22 марта, раньше, по словам Пири, светило поднималось недостаточно высоко. Любой уважающий себя штурман в ответ на это пожмет плечами: определиться можно по луне и по звездам.

Четыре раза за 37 дней! За навигационную работу Пири можно смело поставить неудовлетворительную отметку. Никто из других сопоставимых с ним полярных корифеев – Нансен, Амундсен, Каньи… не считал навигационные упражнения му́кой. В наших экспедициях штурманское дело было обыденным; ежедневно (ежедневно!), а бывало и дважды в день, мы «брали» солнце, и если его заслоняли тучи, то все душевно страдали. Само собой, у штурманов глаза не краснели и не болели.

Весьма сомнительно, что Пири утруждал себя многочисленными обсервациями на полюсе. Не могли вдруг проснуться в нем и понимание, и желание, и, главное, физические силы.

Хенсон

Как помнит читатель, главное отличие повествования Хенсона от рассказа Пири – жизнь на полюсе началась не утром 6 апреля, а поздно вечером.

Статья в World’s Work: «Арктическое солнце ярко светило, когда утром 7 апреля мы выбрались из наших иглу… Ожидание было написано на каждом лице, включая эскимосов, так как мы знали, что в полдень будут сделаны наблюдения и мы наконец узнаем, дошли мы до цели или нет».

Книга:

«Было около 10 или 10:30 утра 7 апреля 1909 года, когда коммандер отдал приказ построить снежный щит, чтобы защитить его от летящей поземки… Когда мы протянули ему сосуд с ртутью, был без нескольких минут полдень. Распластавшись на животе, он измерил высоту и сделал записи на обрывке папиросной бумаги… С глазами, ослепленными солнцем, он резко закрыл верньер… и по тому, как он решительно сжал челюсти, я понял, что он доволен и что путешествие закончилось. Чувствуя, что время пришло, я снял перчатку с правой руки и выступил вперед, чтобы поздравить его с успешным завершением нашей 18-летней работы, но порыв ветра что-то занес в его глаза или жгучая боль от того, что он долго смотрел на отражение солнца, заставила его отвернуться; и, закрыв двумя руками глаза, он велел нам не давать ему спать более четырех часов, так как… он намеревался осмотреть район в четырех милях впереди…

Я разгрузил сани и положил в них пару шкур, приборы и печку с достаточным количеством спирта, а также продукты для трех людей на один прием пищи. Затем я вернулся в иглу, где мои парни уже крепко спали… Я погрузился в сон без сновидений и спал, как мне показалось, одну минуту, когда был разбужен разговорами и шумом вернувшихся эскимосов и Пири».

Газета Boston American: «…на следующее утро [7 апреля] коммандер Пири отправился в путь с двумя эскимосами и одними санями, взяв банку пеммикана и приборы. Он оставил меня чинить сани и велел смотреть за лагерем… Примерно через час коммандер вернулся».

Хенсон снова повторяет, что 7 апреля утром он был оставлен в лагере, «но не на долгое время». И наконец: «после своего возвращения через час» Пири приказал начать торжественную церемонию с флагом.

Даже для инуитов Северный полюс представлял собой значимую ценность. Во-первых, они были рады тому, что оправдали доверие коммандера, ведь он выбрал для путешествия самых опытных и самых сильных охотников. Во-вторых, они предвкушали сказочные подарки. Наконец, полюс был отправной точкой для движения к дому. Но Хенсон был вполне цивилизованным человеком, и его мысли были более возвышенными. Он думал о себе как о посланце Америки и на вершине мира представлял свою расу. Будучи путешественником с колоссальной полярной практикой и отлично зная арктическую историю, он ощущал себя завоевателем всемирного приза. Чувства всех пятерых были предельно обострены, и трудно представить себе, что такие подробности, как две долгие поездки Пири на собаках, слились в памяти Хенсона в одну – совсем короткую. Мэтт Хенсон мог проспать какие-то важные события в буквальном смысле слова, но инуиты, с которыми у него были доверительные отношения, наверняка рассказали бы ему обо всем и во всех подробностях.

Скорее всего, двух длительных поездок Пири не было и они придуманы задним числом для практических навигационных выводов, убедительности и красоты.

В газете Boston American любопытный эпизод с поздравлением Пири Хенсон изложил так:

«Он выглядел серьезным и мрачным. Он не хотел говорить со мной…

“Ну, мистер Пири, – сказал я довольно жизнерадостно, – мы сейчас на Северном полюсе, не так ли?”

“Я не могу поклясться, что мы точно на Северном полюсе”, – уклончиво ответил он.

“Что ж, я следил за расстоянием на маршруте, мы прошли его с исключительной скоростью, – ответил я. – Мне кажется, что мы покрыли 132 мили с того момента, как капитан Бартлетт повернул назад. Если наше направление было неверным, это ваша собственная вина”.

Коммандер Пири промолчал, и, отойдя в сторону, сделал три отдельных наблюдения. Я сам тоже могу делать наблюдения, но, конечно, я не стал вмешиваться на этот раз».

На полюсе были подняты флаги.

Книга Пири:

…Я пожал руки всем участникам отряда – простая церемония, которую одобрят наиболее демократично настроенные люди.

Коммандер сочинил документ, заканчивающийся словами:

Сегодня я водрузил национальный флаг Соединенных Штатов Америки в этом месте, где, согласно моим наблюдениям, проходит северополярная ось Земли, и тем самым заявил права владения на всю эту и прилегающую область от имени и во имя президента Соединенных Штатов Америки.

В знак владения оставляю здесь эту запись и флаг Соединенных Штатов.

Роберт Пири. Военно-морские силы США

Сфотографировались. Пири написал письмо жене. Он пытался уснуть, но не смог, и 7 апреля в 16 часов группа покинула лагерь Джесуп, устремившись по своим следам к югу.

Возникает очередной вопрос. Если считать, что 7 апреля 16:00 – время достоверное, то люди на полюсе провели 30 часов, по Хенсону – 18 часов. Однако, сам Хенсон в Boston American говорит: «Мы оставались в лагере около 33 часов, после чего нам был дан приказ возвращаться». В таком случае крайне незначительное время, которое занимает обратный путь Пири, уменьшается еще на 15 часов.

Возвращение

Путь на север в изложении Пири выглядит невозможным, а с исправлениями Хенсона – крайне сомнительным. Рассказ коммандера о поездках на полюсе плохо придуман. Но самое ирреальное из истории 1909 года – это возвращение Пири на землю. Забудем, что на полюсе коммандер отмахал на собаках 36 миль и провел четыре мучительные обсервации. Начнем отсчет новых расстояний с 16 часов солнечного дня 7 апреля.

Книга Пири:

Первые 5 миль обратного пути мы мчались во весь опор. Затем мы подошли к узкой трещине, заполненной молодым льдом, где можно было попытаться измерить глубину океана… Мы… вытравили 1500 морских саженей[203] проволоки, но дна не достали. При наматывании проволока оборвалась и вместе с лотом пошла ко дну… Первого лагеря, под 89°25′ с. ш., мы достигли в хорошем темпе, и переход был бы просто приятен, если бы у меня не болели глаза из-за непрерывных астрономических наблюдений, проведенных накануне.

После нескольких часов сна мы вновь поспешили вперед…

На следующей стоянке (предпоследний лагерь на пути к полюсу. – Д. Ш.) мы вскипятили чаю и пообедали в иглу, дали собакам отдохнуть, затем снова двинулись в путь… Потребовалось собрать всю нашу силу воли, чтобы достичь следующих иглу (построенных с 3 на 4 апреля. – Д. Ш.), но мы их достигли и заснули сразу же, как только поужинали…

В пятницу, 9 апреля, день выдался бурный. Весь день дул сильный ветер с норд-норд-оста, к вечеру перешедший в штормовой; температура колебалась между 18° и 22° ниже нуля. Все полыньи, которые мы проходили по пути на север, значительно расширились, и образовались новые. Чуть севернее 88-й параллели мы наткнулись на полынью по меньшей мере с милю шириной; к счастью, вся она была затянута вполне проходимым молодым льдом. День был отнюдь не обнадеживающим. Всю вторую половину перехода под давлением завывающего шторма лед торосился вокруг нас и чуть ли не под самыми нашими ногами. Хорошо еще, ветер дул нам почти в спину… Собаки большую часть времени летели по ветру во весь опор. Под воздействием шторма лед, по-видимому, смещался на юг, унося нас с собой[204]. Все это сильно напоминало мне яростный шторм, в который мы достигли «Штормового лагеря» на обратном пути в 1906 году. К счастью, боковых подвижек льда не наблюдалось… Ночью[205], когда мы встали лагерем под 87°47′ с. ш., я записал в своем дневнике: «Путь отсюда к полюсу и обратно напоминает победоносный бег на короткую дистанцию с жестоким финишем. Вот плоды упорной работы, недосыпания, долголетнего опыта, превосходного снаряжения и везенья на погоду и отрытую воду».

Хенсон от описания обратного пути устранился. Есть всего несколько предложений, контрастирующих с беллетристикой коммандера: «Мы пересекали одну полынью за другой, иногда балансируя на льдинах, как цирковые наездники…» Слуга Пири снова оказался в воде: «На обратном пути со мной приключилось практически то же самое и – почти на том же месте»; «…я часто думаю, что все время с момента, когда был дан приказ о возвращении, и до тех пор, пока мы вновь не увидели землю, он [Пири] пробыл в полубессознательном состоянии»; «…после первых двух маршей обратного пути он фактически стал мертвым грузом…»

Другого у Хенсона нет, и мы сосредоточимся на том, что почерпнули у Пири.

Хронология маршей завуалирована, и временные рамки происходящего хорошо было бы воссоздать. На измерение глубины океана ушло не менее 4 часов (Теон Райт отводит 6, Уолли Херберт – 2 часа). «Несколько часов сна» – минимум 3. Ведь про один час или пару часов «несколько» не скажешь. «Дали собакам отдохнуть» – предположительно тоже 3 часа. Еще одна ночевка, которую упоминает Пири, не может продолжаться менее 4 часов. Хотя, по словам Пири, путешественники используют готовые иглу и это хорошая экономия времени, но собак-то надо распрячь и накормить, ужин приготовить, поесть. Итак, на «непроизводственные» дела у Пири ушло 14 часов (Херберт насчитал 15). К лагерю Бартлетта команда подошла «ночью». Уолли Херберт и Томас Дэвис, имевшие доступ к архиву Пири, называют время – 0:30. Таким образом, команда была в пути 56 часов 30 минут, из них 42 часа 30 минут – чистое движение. Путники махнули строго на юг 130 миль, и скорость их смещения по меридиану чуть больше 3 миль в час. Но расстояние, оставленное за спиной, надо по-прежнему увеличить на 20 %. Скорость движения возрастает до 3,6 мили в час. С такой скоростью Хенсон и инуиты бежали в меховых одеждах по льду рядом с упряжками 42,5 часа. Невозможно!

Фримен по поводу нового скоростного рекорда заметил: «Никогда раньше Пири не проходил такого большого дневного расстояния по арктическому льду. На пути к полюсу ему потребовалось два дня, чтобы набрать это количество миль, и он был настолько доволен своей скоростью, что отметил: “Я и мечтать не смел, что нам удастся так быстро продвигаться вперед”. Однако Пири, который без лишней скромности всегда искал возможности назвать себя “первым”, не упомянул о своем новом рекорде».

Свое рассуждение, косвенно доказывающее, что Пири выдает желаемое за действительное, приводит и Хейс. Вот оно. Боруп и Макмиллан, вернувшись на «Рузвельт», совершили поездку на мыс Моррис-Джесуп, где заложили депо на случай, если дрейф унесет отряд Пири на восток, к берегам Гренландии. На обратном пути они прошли по льдам 270 миль за 9 дней – 30 миль в день, и когда, уже на корабле, сказали об этом Пири, то он ответил:

Ну и ну! Вы побили мой старый рекорд в пух и прах!

Казалось бы, если у Пири в запасе в самом деле имелись его новое феноменальное по скорости достижение Северного полюса и еще более скоростное возвращение в лагерь Бартлетта, то он должен был бы сказать своим старательным помощникам что-нибудь иное, вроде: «Вы – молодцы, но мне, чтобы дойти до цели, пришлось идти со скоростью еще большей».

Хейс задается вопросом: «Почему он сказал, что был на Северном полюсе, и все же попытался скрыть скорость, которая только одна и могла принести ему успех?»

Ответ дает американский писатель Джон Эйлер в прекрасном очерке «Грандиозная ложь о Северном полюсе»: «Совершенно очевидно, что Пири находился в затруднительном положении. Если бы он обратил особое внимание на эти фантастические переходы, никто бы ему не поверил, а его заявка на полюс, возможно, не выдержала бы критики. Он решил дилемму, держа рот на замке, сделав письменные отчеты расплывчатыми и скрестив пальцы».

Путь Пири от лагеря Джесуп до лагеря Бартлетта 7–10 апреля

На слушаниях в Конгрессе Пири был задан вопрос: в какой день путешествия, на пути «туда» или на пути «обратно», было пройдено максимальное расстояние? Начальник назвал второй день движения к земле, оценив отрезок: «Приблизительно 50 географических миль»[206]. Из схемы видно, что это ложь.

Что же заставило путешественника, бывшего под присягой, скрывать правду? Видимо, он искал приемлемую цифру. Ему казалось, что конгрессмены, далекие от арктических передряг, расстояние 50 миль примут без разговоров. Так и вышло.

Послушаем, что о «невозможном» говорят защитники Пири. Практик Уолли Херберт, разоблачитель и одновременно поклонник, подсчитал, что всего со 2 по 9 апреля, меньше чем за 8 дней, коммандер одолел 296 миль (включая 36 миль на полюсе). Руководитель трансарктической экспедиции рассуждает: «…Еще труднее поверить в то, что от своего лагеря 5 апреля до полюса и обратно, к самой северной точке Бартлетта, он покрыл 198 миль за 4 дня. В итоге получается (добавим скромно 25 % на обходы) 62 мили в день – это просто феноменально! Ни один исследователь до Пири или после него не заявлял о прохождении таких расстояний по полярному паку за такое число последовательных дней ни на собачьих упряжках, ни даже на снегоходах.

Но какой шанс есть у любого историка, даже собрата исследователя, сейчас, спустя восемь десятилетий, узнать правду, если, по всей вероятности, во время этих последних пяти маршей Пири управлял не рациональный ум, а убеждение, что полюс принадлежит ему и что он имеет божественное право открыть его и вернуться, чтобы заявить о своем достижении?»

Не очень понятно, о чем говорит Херберт в последней красивой фразе. Может быть так: Пири, действуя в состоянии аффекта, обрел нечеловеческие силы. Но вместе с Пири были пять обыкновенных людей и собаки. И если у коммандера было право ехать в санях, то как быть простым трудягам? Сам Пири еще 6 апреля писал:

Эскимосы… должны чувствовать ту усталость, к которой меня сделал невосприимчивым мой возбужденный мозг.

Контр-адмирал Томас Дэвис: «Обратный маршрут Пири начиная с 16:00 7 апреля и до 00:30 10 апреля часто становится основой для скептицизма. Этот участок был пройден за три форсированных марша, около 45 миль за каждый. Были использованы старые следы и заранее построенные иглу. Члены отряда шли всего 48 часов при средней скорости около 2,8 мили в час с 9 часами на остановки для еды и отдыха».

Дэвис незаметно уменьшает вопиющую скорость Пири. При фиксированном расстоянии он увеличивает время движения отряда, сокращая «простои». Например, измерение глубины океана контр-адмирал вообще забыл. Но даже скорость 2,8 мили в час, названная Дэвисом, положение не спасает, ибо это ведь скорость смещения по линии север – юг, а не скорость движения. Увеличив ее на 20 %, получим почти 3,4 мили в час. Дэвис говорит: «Лишь немногие исследователи были настолько мотивированы, что могли довести себя и свои команды до предела прочности». Но бег с такой скоростью в течение почти двух суток лежит за всеми пределами[207].

Шторм, бушевавший ночью с 9 на 10 апреля, выдохся, и несмотря на пасмурный день отряд продолжил движение. Выйти из лагеря Бартлетта удалось днем. Пири коротко сообщает о стандартных трудностях, но в целом ему везло: не было бокового дрейфа и открытой воды, следы вспомогательных отрядов временами терялись, но снова обнаруживались, иглу, построенные группами Бартлетта и Марвина, стояли целехонькие. Только ближе к суше возникли трудности:

…Оставшуюся часть пути нам пришлось идти не по хорошему, наезженному следу, проложенному при движении на север, а по одиночному следу Бартлетта. Впрочем, жаловаться было грешно. До сих пор мы шли по хорошо пробитому следу и потеряли его всего лишь в 50 милях от суши.

Хенсон подтверждает это: «…Когда мы начали распознавать землю, мы потеряли след…»

Бартлетт в своей книге сообщает: «Мне пришлось несладко… Мы потеряли след на дрейфующих льдах, и я провалился сквозь молодой лед, чуть не утонув… Эскимосы вытащили меня и завернули в шкуры мускусного быка…

17 апреля я дошел до мыса Нэрс[208]…

После 36 часов отдыха и сна на мысе Колумбия мы начали движение и 23 апреля были на корабле».

В дневниковых записях капитана иначе: «18 апреля. Достигли берегового припая в нескольких милях к западу от мыса Нэрс… Построили иглу, немного поспали. Вновь тронулись в путь, достигли мыса Колумбия в конце дня.

20 апреля. Оставили мыс Колумбия, 24-го пришли к кораблю».

Гудселл подтверждает возвращение 24 апреля.

Теперь об отряде Пири. Он добрался до мыса Колумбия 23 апреля в 6 утра. Люди провели здесь двое суток. 90 миль до мыса Шеридан были пройдены за следующие два дня, и, как фиксирует Гудселл, 27 апреля в 13:30 Пири поднялся на борт судна.

Любопытно соотнести временные затраты отрядов Пири и Бартлетта, преодолевших один и тот же маршрут: лагерь Бартлетта – побережье в районе мыса Нэрс – мыс Колумбия – «Рузвельт».

Нет сведений об участке от мыса Нэрс до мыса Колумбия, но ясно, что коммандеру по следу Бартлетта идти было легко. На мысе Колумбия хранились запасы, и тут можно было и поесть, и отдохнуть, и поспать вволю. От склада к кораблю шла «протоптанная дорога». Все это означает, что сравнивать скорости Пири и Бартлетта стоит лишь на 280-мильном пути по дрейфующим льдам от лагеря Бартлетта до побережья. Пири прошел эту дорогу за 13 дней, Бартлетт за 17. Их скорости соответственно: 21,5 и 16,5 мили в день. А если пройденные расстояния увеличить на законные 20 %, то скорости возрастут до 25,8 и 19,8 мили в день (47,7 и 36,6 километра в день). Столь значимое различие в скоростях объяснить трудно, но Пири находит причину:

В то время как Бартлетт, Марвин и, как я позже узнал, Боруп подолгу задерживались перед открытой водой, нас ни одна полынья не задерживала более чем на 2 часа.

Два часа – тоже много при той бешеной скорости, с которой несся коммандер. Он буквально дышал Бартлетту в спину и пришел на «Рузвельт» через 3 дня после капитана.

Напрашивается предположение, что 36 часов на Северном полюсе и двое суток на мысе Колумбия понадобились коммандеру, чтобы на пути к «Рузвельту» не обогнать Бартлетта, что выглядело бы совсем неприлично. Вероятно, по той же причине послушный Бартлетт исправил в книге дату прихода на корабль с 24 на 23 апреля.

Временной интервал в 3 дня возвращения на корабль вспомогательного и головного отрядов выглядит поразительным. Препятствия в среднем должны были быть идентичными. А вот по силе и маневренности огромное преимущество имела группа Бартлетта.

Капитану «Рузвельта» 34 года, он на 19 лет моложе Роберта Пири и необыкновенно силен. Боруп писал о Бартлетте: «Его потрясающая выносливость и способность ходить без устали особенно ярко проявились в походе по полярному морю, когда он шел во главе отряда в 17 маршах из 22, а на обратном пути к земле иногда шел без сна 40 часов».

А вот письмо Бартлетта Макмиллану: «…Я шел прекрасно… дошел до корабля в отличном состоянии. Но, могу сказать, это была гонка».

1 апреля, когда капитан «Рузвельта» и начальник экспедиции разошлись на 180 градусов, с Бартлеттом были два инуита, одни сани и 18 собак, с Пири – Хенсон, четверо инуитов, пять саней и 38 собак. Команда Бартлетта была меньше и, очевидно, должна была двигаться сноровистее. Никто не сидел в санях. Они возвращались по тропе, проложенной буквально накануне, в то время как коммандер попал на след Бартлетта только через 10 дней – 10 апреля. Кто-то возразит и скажет, что среднюю скорость Бартлетта могла уменьшить последняя часть ледового маршрута, на которой был потерян след. Верно, но и для Пири это был более трудный отрезок – по нему прошли всего три человека, а не несколько отрядов, утрамбовавших путь тяжелыми нартами.

Пири восклицает:

…В отличной форме мы скатились с горки, именуемой Северный полюс.

И через страницу снова восторгается:

До сих пор мы шли словно во власти волшебных чар, охранявших нас от всех трудностей и опасностей.

Неправдоподобно, что на пути к земле Пири так безоглядно везет: бокового смещения льда нет, иглу гостеприимно ждут, полыньи впереди закрываются. Неправдоподобно, но теоретически возможно. Абсолютно неприемлемо другое.

Капитан «Рузвельта» ушел на юг 1 апреля, начальник экспедиции – на север на следующий день. Они явились в район мыса Нэрс один за другим. Капитан провел в дороге 17 дней, коммандер – 21 день. Малюсенькая разница. Но осилили Бартлетт и Пири несоизмеримые расстояния: первый 280 миль, второй – те же 280 миль, а еще 296: 130 до лагеря Джесуп, 130 обратно и 36 на полюсе.

Писатель Теон Райт предполагает, что Пири не искушал судьбу и после ухода Бартлетта, забыв о севере, «направился на юг по кругу», чтобы все время быть на небольшом расстоянии позади Бартлетта. Райт будто извиняется: «Мы хотим напомнить читателю, которому это предположение покажется жестоким и несправедливым, что именно в этом Пири обвинял Кука через пять месяцев, когда разразилась полярная контроверсия».

Идея Райта подкупает, но трудно представить себе технологию подобного маневра. Как можно идти «на юг по кругу» за Бартлеттом?

Хейс более реалистичен: «Место, где он [Пири] повернул назад, вероятно, никогда не станет известно. Похоже, от этого места он последовал за Бартлеттом и вернулся к мысу Колумбия[209] с северо-запада…»

Да, последовал за Бартлеттом. Но сначала были пять маршей «туда» и три марша «обратно». В этом можно сомневаться, но мы исходим из того, что эти переходы состоялись. Лагерь Джесуп и лагерь Бартлетта в повествованиях Пири и Хенсона – опорные точки: 130 миль на север и 130 миль обратно на юг, и рассказчики должны были бы по этим двум направленным отрезкам распределить все свои часы, километры, скорости и приключения, деля их один раз на пять маршей и второй – на три марша. «Обратную» задачу Хенсон решать не стал.

Результат абсурден, и потому эти два лагеря следует приблизить друг к другу. Бартлетт, так надеющийся пересечь 88-ю параллель, явно не стал бы занижать широту, которой достиг. Поэтому южную границу пятимаршевого пути мы сдвигать не будем, а вот лагерь Джесуп надо переносить к югу. Логично предположить, что группа Пири 2–6 апреля шла с той же (еще раз повторим – превосходной!) скоростью, которой отряды экспедиции могли достичь 27–31 марта, а именно 16 миль в день. За пять маршей Пири дотянул бы до 89°07′ с. ш. Приемлемый результат, вполне можно хлопать в ладоши, но, к сожалению, необходимы новые уточнения. В каком направлении шел коммандер? В противоположном тому, в котором скрылся Бартлетт. Однако направление Бартлетта никому не известно: к земле, к югу в широком смысле слова – правильно; совсем же конкретно – по своему следу. Пири считал, что он и его люди двигались на север по меридиану мыса Колумбия, но Хенсон, помнится, высказал сомнения: «Если наше направление было неверным, это ваша собственная вина».

Херберт скрупулезно доказывает именно это – отряды коммандера не шли по меридиану мыса Колумбия, а по мере продвижения неумолимо отклонялись к западу. Рассуждения прозрачны и понятны. Вот они.

Ветровой дрейф льда. Известно, что ветер в Северном Ледовитом океане увлекает за собой лед, движение которого отклоняется от направления ветра на 30° вправо. Первые три дня пути от места старта Пири сопровождал жестокий восточный ветер. Херберт вычислил, что к моменту, когда люди достигли Большой полыньи на 84-й параллели, их снесло от меридиана мыса Колумбия более чем на 20 миль на запад.

Но, скорее всего, эта дистанция была существенно больше, так как у северных берегов Канадского Арктического архипелага (мы уже говорили об этом) существует постоянный западный дрейф. Читатели помнят, что в 1906 году за первые 26 дней отряды Пири сместились на запад на 40 миль[210].

А вот еще одна причина, по которой Пири мог оказаться далеко на западе. В самом начале отчетной книги «Северный полюс» он сообщает:

…покинув сушу, я уклонюсь дальше на северо-запад, чем прежде, чтобы нейтрализовать или частично учесть подвижку льда в восточном направлении между северным побережьем Земли Гранта и полюсом, обнаруженную мною во время моей последней экспедиции.

По мнению Херберта, реализуй Пири это свое намерение, расположение лагеря Бартлетта было бы еще на 10 миль дальше к западу.

Местное время. Оказавшись на расстоянии 20 миль от меридиана мыса Колумбия, не зная об этом и полагая, что движение осуществляется по 70-му меридиану, Пири в полдень вполне обыденно засекал направление на солнце. Тень указывала на север. Однако неучтенный сдвиг местного времени, как рассчитал Херберт, давал отклонение к западу: 11 марта – на 5°25′, 22 марта – на 7°28′ и 1 апреля, в лагере Бартлетта – на 14°22′. Пири регулярно уходил влево, на запад.

Магнитное склонение. Опять-таки по расчетам Херберта, в лагере Бартлетта курс коммандера из-за возросшего магнитного склонения отклонялся от севера к западу на 27°. (Да плюс 14° за счет отставания по времени – итого 41 градус!)

Просуммировав все хербертовские поправки, получим, что из лагеря Бартлетта, расположенного миль на 30, а то и больше, западнее меридиана мыса Колумбия, Пири двигался вовсе не на север, а на северо-запад. Если верно наше предположение, что отряд продвинулся на 80 миль, то в лучшем случае он достиг 88°44′ с. ш.[211] Конечно, точный результат Пири назвать невозможно, но это и неинтересно.

Херберт огорченно восклицает: «Что… внушило ему безумную мысль, будто он сумеет быстро продвинуться по дрейфующему паковому льду и, не сделав никаких наблюдений долготы и не сверив магнитное склонение, устремиться к полюсу и достигнуть его?»

Возможный ответ: пожилой Пири не расстался со своим юношеским представлением о походе к Северному полюсу, схожем с выстрелом из пушки… Но кроме этого иррационального объяснения, существует и другое, напротив, вполне рациональное, позволяющее нам обвинить коммандера в преднамеренном мошенничестве. Доктор Хейс абсолютно логичен: «Его наблюдения на паковом льду в 1906 году серьезно ограничили историю о путешествии, которое он провел в том году… [Теперь] он был решительно настроен получить свободу действий для описания своего последнего путешествия и исключил бы астрономические наблюдения полностью, если бы мог без них претендовать на Северный полюс. Так как он знал, что это невозможно, он урезал их до минимума…»

По Пири, льды семь недель пребывают в терпеливой неподвижности, позволяя коммандеру прокладывать дорогу к славе вдоль меридиана мыса Колумбия. Подобная неподвижность совершенно невероятна, тем не менее пусть вдруг эта аномальная удача, на удивление всем, снизошла. Но и тут нет покоя! Американский писатель Хеншоу Уорд предъявляет новое обвинение: «…как смог Пири, как смог бы любой другой человек, коли он распространялся о безжалостном дрейфе в 1906 году, удержаться от восклицаний при виде застойной неподвижности льда в 1909 году? Это выше всякого понимания»[212].

По-видимому, общими усилиями обнаружены три постулата фальсификатора:

1. Придумать бешеные скорости, но не называть их в повествовании.

2. Не определять долготу, дабы не возникали «дорожные знаки», которые могут помешать сочинительству.

3. Забыть о дрейфе, который разрушает «систему Пири».

(В главе 22 к этим трем постулатам добавим еще один.)

Контр-адмирал Томас Дэвис, играющий роль адвоката коммандера, предлагает некий метод, позволяющий до 88-й параллели находить курс, не зная местного времени и магнитного склонения. Если так, то вторая и третья «придирки» Херберта упраздняются. Изложим идею Дэвиса, но прежде попытаемся понять, как быть человеку севернее 88-й параллели. Ответ контр-адмирала: «Севернее 88° с. ш… восход и заход солнца слишком незначительны, чтобы обеспечить точное направление с помощью этого метода. Таким образом, Пири больше полагался на счисление, чем на дополнительные наблюдения во время своих последних пяти переходов».

Чуть раньше адмирал-навигатор сделал такое обескураживающее утверждение: «В 135 милях от Северного полюса, где капитан Бартлетт повернул обратно… градусы долготы находятся в пределах 2,4 морской мили друг от друга, по сравнению с 60 милями на экваторе, севернее они лежат еще ближе друг к другу, пока не сольются на полюсе. Это обстоятельство делает наблюдения за долготой совершенно бесполезными, особенно если они проводятся ближе к полюсу».

Как же так? Полагаться на счисление и не определять долготу ввиду бесполезности этого занятия. Но, господи, что толку считать шаги, если ты не знаешь, куда идешь?

История из личного опыта, когда семеро лыжников, не зная своей долготы, вместо того чтобы приближаться к полюсу, почти удалялись от него. Дневник автора за 28 мая 1979 года:

«28 мая Хмелевский и Рахманов независимо произвели вычисления – 89°28 с. ш. и 160° з. д. Западной! И магнитное склонение сильно возросло. Произошло то, чего мы боялись: дрейф утащил нас на восток, мы этого не знали и считали, что находимся по-прежнему на 160-м меридиане восточной долготы; склонение росло – этого мы тоже не знали и учитывали старое. Магнитная ошибка как бы помогала дрейфу, и 27 мая наш курс составлял с направлением юг – север угол 50–60°, то есть мы приближались к полюсу меньше чем на половину того расстояния, которое проходили. Не появись солнце и откажись мы от плана 28 мая стоять на месте, север остался бы у нас за спиной».

В чем же состоит метод Дэвиса, которым можно пользоваться к югу от 88-й северной параллели? Если в руках путешественника хронометр и он знает свою долготу, а значит, локальное время, то в местный полдень он смотрит на солнце и фиксирует направление на него. Юг! Если часов нет, или долгота неизвестна, или и то и другое, но есть секстант, то, по Дэвису, путешественник может проделать, по сути, то же. А именно. Он должен остановиться и, глядя на солнце, почувствовать, что момент кульминации приближается. (С трудом представляю себе, как это осуществить практически, но, допустим, есть навык: следя за светилом, наблюдатель предчувствует, что скоро оно перестанет подниматься и начнет снижаться.) Дальнейшие действия Дэвис описывает так: «Марвин или Бартлетт (и в конце Пири) растягивались за сосудом [с ртутью] и наводили свой секстант… Наблюдатель в течение 10–15 минут ждал того момента, когда солнце достигнет кульминационной отметки… После этого все, что нужно было сделать, это встать и повернуться: тень показывала на север».

Дэвис пишет, что он и его коллеги просмотрели 225 кубических футов бумаг Пири. Прочел ли адмирал книгу Пири «Северный полюс»? В жизни было совсем не так, как пишет Дэвис. Для наблюдателя строилась защитная стенка, на снег стелилась шкура, на которую ему предстояло лечь, устанавливался ящик из-под секстанта, на него – лоток. В иглу нагревалась ртуть, которой по края заполнялся лоток. Процесс – трудоемкий и даже несколько торжественный – дважды, как было сказано, описан в книге. А потом… Потом начинались разговоры о болезни глаз.

Адмирал обманывает читателей – Пири «методом Дэвиса» не пользовался. Теоретически метод возможен, практически, по-видимому, тоже, но крайне нецелесообразен, а для Пири слишком обременителен.

Дэвис утверждает: «На самом деле это был метод, использованный Руалом Амундсеном во время его успешного путешествия на Южный полюс в 1911 году».

Обидно. Вероятно, адмирал не читал и книги Амундсена «Южный полюс». Хорошо усвоивший всемирную полемику о достижении Северного полюса, которая возникла в 1909 году, Амундсен, как никто другой из полярных корифеев, заботился о навигации. Четверо из пятерых членов его отряда были профессиональными штурманами. Идя друг за другом по неподвижному льду, имея не один, а три компаса, норвежцы тщательно и педантично следили за тем, чтобы ведущий лыжник не отклонялся от выбранного курса. Амундсен и его полярные собратья шли будто по струночке, натянутой от Фрамхейма[213] до Южного полюса.

Руал Амундсен не пользовался методом Дэвиса, ибо он знал свою долготу и свое точное время. В полдень или в полночь он и его спутники делали (независимо друг от друга) вычисления высоты солнца и определяли широту места, которая изумительно точно совпадала с тем отсчетом пройденных километров, которые фиксировали три (!) одометра. Сравнение Пири и Амундсена в смысле навигационных стараний и успехов, право, кощунственно.

Косвенным доказательством того, что Пири не был на Северном полюсе, стали наблюдения любознательного Хенсона за движением солнца по небосводу, правда, снова противоречивые. Гудселл вспоминает разговор с Хенсоном после возвращения отряда Пири на корабль: «Он рассказал мне также, что там, где они в конечном счете подняли флаг, солнце, по-видимому, равномерно ходило над горизонтом замерзшего моря, но поспешно добавил: “Оно, может, было чуть выше на севере”».

Видимо, Хенсон, волнуясь, вместо слова «юг» сказал «север».

В World’s Work он нарисовал следующую картину: «Это был один непрерывный период дневного света, и не было такого, чтобы солнце не стояло над горизонтом. Мы могли видеть его в любое время дня и ночи, если только его не заслоняли легкие облака.

Наверное, мне следует добавить, что солнце на этой широте не движется по небу, проходя над головой. Оно обходит горизонт по кругу – начинает движение низко, поднимается постепенно, а затем снова опускается к горизонту, но никогда не касается его».

Широту места, где Хенсон обратил внимание на эту природную особенность, он не указал. Но название статьи «Негр на Северном полюсе» дает привязку. Если уж некто, находясь на Северном полюсе, остановит свой взгляд на небесной солнечной окружности, то он должен заметить, что солнце следует все 24 часа на одной высоте над горизонтом. Оно не начинает движение низко, не поднимается постепенно, не опускается к горизонту. Причем, если эрудит хочет блеснуть перед слушателями, то удивить публику можно куда сильнее постоянством высоты солнца над полюсом, чем незакатным солнцем, набирающим и теряющим высоту, что характерно для всех северных окраин земли.

Собственно, движение солнца строго параллельно горизонту – это единственный зримый природный феномен, определяющий макушку мира. И коли при хорошей погоде любознательный человек, проведя на полюсе достаточное время, не обратил внимания на столь уникальное явление, это может стать косвенным подтверждением того, что он и не был на полюсе.

В заключение насмешливая реплика Холла: «Новичкам рискованно касаться законов природы. Пири избегал этого всеми возможными способами. Но, когда настало время что-то сказать, чтобы подтвердить, что он был на полюсе, – он становится настолько неконкретным, загадочным и неопределенным, насколько позволяет язык, но все-таки допускает фатальную ошибку в своем первом описании…[214] Такое упущение в случае Пири может быть расценено только как грубейшая ошибка. Но с Хенсоном по-другому. Это просто его неискушенность. Если бы отношения между Хенсоном и Пири в тот момент были такими, что второй мог советовать первому, то Пири, несомненно, сказал бы Хенсону: “Оставь солнце в покое, не связывайся с ним”. “Ты завязнешь там”. “Описывай лучше что-нибудь еще: воду, лед, небо, погоду, переходы, собак, разные подвиги, что угодно, кроме солнца”».

«Рузвельт» во льдах

На «Рузвельте»

Когда Хенсон поздравлял Пири, «порыв ветра что-то занес в его глаза или жгучая боль от того, что он долго смотрел на отражение солнца, заставила его отвернуться; и, закрыв двумя руками глаза…». Так – в книге Хенсона.

«Он выглядел серьезным и мрачным. Он не хотел говорить со мной…

“Я не могу поклясться, что мы точно на Северном полюсе”, – уклончиво ответил он». Так – в Boston American.

Но почему же Пири, если он обнаружил, что не достиг желанной точки, не помчался вперед, дальше, не сделал еще 2–3 марша? Люди, собаки, провизия – все было в его распоряжении. Ответы могут быть разными. Первый. Путешественник был выбит из колеи, обескуражен и теперь просто не понимал, как приблизиться к полюсу. Второй. Рассуждение Херберта: «Чтобы достичь полюса, ему теперь пришлось бы сначала признаться своим пятерым вконец измученным спутникам… а позже и всем сторонникам и общественности, что “самый великий исследователь Арктики нашего времени” (как гордо именовала Джо своего мужа) допустил навигационную ошибку, которая, безусловно, запятнает его репутацию».

И третий. Коммандер страшился обратной дьявольской дороги.

22 апреля Пири вышел на берег. В этот день (или на следующий), как сообщается в книге, он записал в дневнике:

Я сделал то, что мне с самого начала суждено было сделать… Я выколотил… Я завоевал… Моя работа является завершением… она была проделана чисто по-американски. Я доволен.

Но эта выспренняя фраза не могла быть написана ни 22, ни 23 апреля – ибо начальник не решил пока, что он скажет людям на «Рузвельте». Она противоречит поведению Пири и историческим документам.

Американский писатель Уильям Шиа представил себе сцену прихода Пири на «Рузвельт»: «Как только бы вы сообщили [команде], что вы победили, что вы совершили подвиг, который считался практически невыполнимым для человека, то ваши люди позабыли бы о дисциплине, забыли о должном почтении к вам как к своему командиру. Они бы плясали, кричали, бросали шапки. Возможно, они подняли бы вас на руки и пронесли так последние метры вашего странствия. Ваш успех – это их успех, они довольствуются триумфом, который отражается от вас на них…

Если бы Пири вернулся на корабль с червоточиной поражения, терзающей его сердце, то разыгралась бы совсем иная сцена. Опять же, если бы он вернулся на корабль, наполовину решившийся сделать обманное сообщение о своем успехе, то он был бы уклончивым, туманным, молчаливым. Он не стал бы делать никаких четких заявлений до тех пор, пока не определился с образом действий и с той историей, которую расскажет».

В 1911 году на слушаниях в Вашингтоне конгрессмен Робертс спросил Пири, поделился ли он новостью о достижении Северного полюса со своими людьми. Пири ответил:

Я рассказал Бартлетту и никому больше[215].

«Рузвельт» пришел в Эта. Здесь на корабль поднялся спортсмен-охотник Уитни. Уильям Шиа продолжает: «И опять поставьте себя на минуту на место Пири. Вы хорошо питались и хорошо отдохнули во время продолжительного плавания на юг от мыса Шеридан. Вы полностью пришли в себя после своего изнуряющего путешествия по арктическим льдам к Северному полюсу и обратно. Вы переполнены своими собственными темами для разговора. У вас наготове тысячи историй. Судьба посылает вам на корабль пассажира, обаятельного джентльмена, как и вы, охотника на крупную дичь. Как вы себя поведете? Не расскажете ли вы ему все?»

Робертс спросил Пири и об Уитни – расспрашивал ли его охотник о чем-нибудь? Пири пожал плечами:

Не думаю, что он спрашивал; я не помню[216].

Писатель делает вывод: «Я считаю крайне маловероятным, что человек с темпераментом мистера Уитни не спросил Пири – добился ли тот успеха? Расплывчатый характер ответа Пири – “Я не помню” – предполагает, что Уитни спрашивал. Несомненно, ответ Пири должен был быть весьма уклончивым…»

А вот высказывание самого Уитни: «Пири сказал мне, что зашел на север дальше, чем кто-либо, но не говорил, что достиг полюса. Конечно, я был удивлен, когда узнал, что он там был».

В отчете Пири нет ни слова о том, сообщил ли он кому-нибудь на борту «Рузвельта» о полюсной победе. Однако доктор Гудселл рассказывает, что «без всякого предисловия… напрямую спросил Пири: “Коммандер, я могу поздравить вас с достижением полюса?” На что он ответил:

Я не был совсем неудачлив».

По прибытии на «Рузвельт» начальник отправил инуитов с письмом к Макмиллану и Борупу, устраивающим склад на северных берегах Гренландии. Газета New York Sun воспроизвела письмо Пири:

28 апреля 1909 года. Мой дорогой Макмиллан! Вчера прибыли на борт. Северный поход полностью удовлетворительный. Нет необходимости в депо в Гренландии…[217]

В газете был дан и комментарий Макмиллана: «Вы можете себе представить, насколько это письмо сделало меня счастливым, хотя там так многого не было сказано. Насколько успешным было путешествие Пири на север? Подразумевалось ли, что он дошел до Северного полюса? Мы едва осмеливались верить этому…»

«Я не был совсем неудачлив», «Северный поход полностью удовлетворительный» – ну и формулировки! Да прибавьте еще ответ Хенсону 7 апреля: «Я не могу поклясться, что мы точно на Северном полюсе». Все это бесконечно далеко от чеканной формулировки: «Я завоевал… Моя работа является завершением… она была проделана чисто по-американски. Я доволен». Это говорят ведь не разные люди, это говорит один и тот же человек – Роберт Эдвин Пири.

Полярная сова

Закончим главу еще одним разоблачением Уолли Херберта: «Среди документов Пири, хранящихся в Национальном архиве в Вашингтоне, я обнаружил два вложенных листка с записями, сделанными почерком Пири, которые, если судить по упомянутым в них датам и типу использованной бумаги, были написаны по возвращении на судно.

На первой из двух страниц сообщалось:

Гудселл вернулся на корабль с 84°29′ с. ш. за 12 дней. Макмиллан за 11 дней, с учетом устройства склада продовольствия на острове Уорд-Хант. Боруп вернулся с 85°23′ с. ш. за 23 дня, с учетом устройства склада продовольствия у мыса Фэншо-Мартин. Люди Марвина дошли с 86°38′ с. ш. за 23 дня.

На второй странице перечень:

Капитан вернулся с 87°47′ с. ш. за 24 дня. Сам я дошел с __ за 20 дней (18 переходов).

И немой вопрос Херберта: «Почему Пири не написал, как далеко он зашел на север?»

Глава 16. «Эмоционально и физически истощен»

Действующими лицами в Анноатоке 18–21 апреля 1909 года были спортсмен-охотник Уитни, юнга Причард, боцман Мерфи, доктор Кук и инуиты.

В книге «Возвращение с полюса» Кук рассказывает: «Неожиданно вошел Уитни и сказал: «Доктор, вы самый грязный человек, какого я только видел. Мы приготовили для вас ванну – бочку с горячей водой, сколько угодно мыла, щетки и большие чистые полотенца». Мир предстал перед путешественником, год назад открывшим Северный полюс, в более привлекательном свете. «Самым главным фактором перемены настроения, – делится Кук, – стала пища… [Мистер Уитни] дал инструкции Причарду готовить одно блюдо за другим, а также всевозможнейшие деликатесы… Мои эскимосские парни были приглашены разделить со мной это пиршество».

Мерфи появился в Анноатоке через день. Томас Холл, ссылаясь на Кука и Причарда, приводит разговор на повышенных тонах между первопроходцем и боцманом, в результате которого Мерфи был выставлен из дома, но вскоре впущен обратно. Кук удобно устроился и заснул. Наутро боцман, встав раньше других, ушел в Эта, а «Уитни рассказал… о многих месяцах ссор и разногласий с Мерфи, о методах насилия и запугивания, используемых Мерфи, и наконец, о последней ссоре из-за запасов Кука и провианта Пири в Эта, во время которой боцман вспыхнул в дикой ярости и схватил топор… Юнга Причард… был на стороне Уитни и поднял ружье. То же самое сделал Уитни. Под угрозой выстрела во вспыльчивого боцмана им удалось установить более мирные отношения».

Проникнувшись доверием и симпатией к Уитни, Кук поведал ему о своем достижении. Холл пишет: «Не заметив, что Причард лежит на своем спальном месте, Кук тихо сказал Уитни: “Если вы можете обещать держать все в тайне до того момента, когда «Рузвельт» вернется в цивилизованный мир, то я поделюсь с вами великой новостью: я был на полюсе”. Причард услышал эти слова, и Кук попросил и его держать услышанное в секрете, с тем чтобы Пири узнал об этом только тогда, когда вернется домой. Причард обещал».

Как покажет будущее, оба – Уитни и Причард – остались верны своему слову.

Прошло три дня, и Кук решил идти на собаках к датским поселениям на юге Гренландии, где можно было сесть на рейсовый пароход, идущий в Европу. Он надеялся опередить Пири со своим сообщением об открытии полюса.

Впереди было 1300 километров, и путешествие могло закончиться крахом. Между тем в Эта, опережая «Рузвельт», шло судно «Джини», зафрахтованное Уитни. Охотник отговаривал Кука от рискованного похода по ледникам и заливам Гренландии и предлагал возвратиться вместе на «Джини». Но Кук не хотел терять время. «Я отправился в Эта… – пишет он, – и для этого путешествия Мерфи с ворчанием предоставил мне скудный запас продовольствия на одну неделю в обмен на мою расписку. Эта расписка была позднее опубликована мистером Пири и представлена как доказательство того, что будто бы все украденное было возвращено мне».

Арктический клуб Пири опубликовал этот документ. «Анноаток, 21 апреля 1909 года. Следующие товары были взяты из моих запасов, мистер Мерфи вернул аналогичные товары в таком же количестве из своих запасов: восемь фунтов кофе, два ящика галет (50 фунтов), также 30 мешков угля…»

Книга Кука: «Мистер Уитни, понимая, что мне предстоит трудный путь[218], предложил позаботиться о моих инструментах, записных книжках и флаге и забрать их с собой на юг на своем судне. Я знал, что если во время путешествия я потеряю продовольствие, оно может быть восполнено охотой. Инструменты, потерянные на леднике или упавшие в открытое море, уже нельзя ничем заменить… Таблицы поправок, заметки и другие данные были не нужны мне: все мои обсервации были выполнены в сокращенном виде, приведены в нормальное состояние, а поправки представляли ценность только на случай возможного пересчета в будущем».

Кук дотошно перечисляет имущество, оставленное Уитни… В случае смерти исследователя в предстоящем походе эти бумаги могли бы подтвердить, что он открыл полюс.

Он написал письмо Пири, но по каким-то причинам не оставил его в Анноатоке. Документ опубликовал Брайс.

«Анноаток, 21 апреля 1909 года. Ком. Р. Э. Пири…

Ваше незаконное (дальше неразборчиво, возможно – “обращение”) с моей собственностью уничтожило нашу существовавшую дружбу. Под видом станции спасения, на создание которой у Вас не было никаких полномочий, Вы намеревались украсть принадлежащие мне вещи, дабы утолить свою фанатичную жажду к товарообмену. Вы приказали своему человеку распоряжаться и пользоваться моим имуществом, отстранив эскимосов, которые несли ответственность за него. В то же самое время Вы отдавали приказы, которые делали невозможными любые работы по спасению. Поэтому «станция спасения» – это обман, а невидимая рука поддержки – это рука лицемера. За все это Вы должны ответить в надлежащее время. В настоящий момент я хочу уведомить Вас, что Вы обязаны заплатить за ущерб, нанесенный мне в результате Вашего произвола…»

Победитель и его друзья-инуиты шли на юг Гренландии то небольшой группой, то длинным нартовым поездом от одного жилья к другому, всюду Кук был своим, все ему были рады, и, без сомнения, в поселениях инуитов шли разговоры о том, что Кук, Этукишук и Авела побывали у Большого гвоздя.

21 мая Кук добрался до поселка Упернавик, где жил представитель датских властей губернатор Кроль. Прозвучал первый вопрос: «Есть ли у вас вши?»

Вшей не было, но и без них Куку хватало поводов для переживаний: «Я выглядел ужасно. На мне была потрепанная куртка из тюленьей кожи, потертые штаны из медвежьей шкуры, заячьи чулки и рваные ботинки из тюленьей кожи. Само собой разумеется, я был очень грязен. Мое загорелое, бронзовое лицо осунулось, а спутанные волосы были не подстрижены».

И снова он – желанный гость, но уже не в домике из ящиков в лагере Уитни, не в снежных домах инуитов, а в цивилизованном доме с фарфором и серебром, коврами, картинами, книгами, ванной, мягкой постелью с чистым бельем.

Следующей персоной, с кем свела судьба доктора, был владелец китобойного судна «Морнинг»[219], направляющегося на север, капитан Адамс. Чтобы поприветствовать губернатора, он сошел на берег и, познакомившись с Куком, пригласил его пообедать на судне. Впервые за 2 года Кук отведал бифштексов и рассказал капитану о том, что покорил полюс.

Кук получил подарок – мешок картошки, которую он и губернатор использовали ежедневно как лакомство. Но встреча с Адамсом имела и еще одно последствие. Совсем скоро, уже на Севере, капитан оставит для Пири письмо, в котором сообщит, что Кук открыл полюс. В Анноатоке ни Уитни, ни Причард не скажут Пири о достижении Кука, и первым сообщением из цивилизованного мира об успехе конкурента станет именно письмо Адамса. Оно будет как удар грома, который выведет Пири из сомнамбулического состояния. Все сомнения, размышления и фантазии сгинут в мгновение, и на их месте сложится бескомпромиссная формула: «Я, Пири, – завоеватель Северного полюса. Кук – мошенник, пытающийся украсть мою славу».

Кук в Дании

1 сентября 1909 года, через 16 месяцев после открытия Северного полюса, доктор Кук направил весть о своем успехе в цивилизованный мир: «Лекуанту, Обсерватория, Брюссель[220]. 21 апреля 1908 года достиг Северного полюса. Обнаружил землю далеко на севере[221]. Возвращаюсь в Копенгаген на пароходе “Ханс Эгеде”».

Настало время для 2000 слов, которые официально «столбили» Северный полюс. Это был первый в мире письменный рассказ о самой северной точке Земли – что там: земля, открытая вода или лед?

2 сентября статья доктора Кука появилась в парижском выпуске New York Herald – семь колонок и заголовок в три строчки:

«Северный полюс открыт доктором Фредериком Куком, который послал телеграфом эксклюзивный рассказ в Herald о том, как он водрузил американский флаг на вершине мира».

3 сентября «Ханс Эгеде» отдал якорь в Копенгагене, и доктора Кука встречали так, как в апреле 1961 года в Москве встречали Юрия Гагарина. Принц Вальдемар, брат короля Фредерика, главный адмирал военного флота Дании, обращаясь к путешественнику и посланнику США в Дании Морису Эгану, самым восторженным образом поздравлял американский народ.

На следующий день Эган представил Кука королю Дании – Фредерику VIII. В тот же день полярник ответил на вопросы журналистов. Уильям Стид, работавший в Копенгагене от имени газетной империи Херста[222], наиболее уважаемый член журналистского сообщества, вел пресс-конференцию. Он суммировал впечатления присутствующих: «Вначале в Кука верили немногие; сейчас в него верят все».

«Нью-Йорк Геральд», 3 сентября 1909 года, европейское издание. Париж

В Копенгагене, доктор Кук с наследным принцем Кристианом

Не совсем так. Филиппу Гиббсу, корреспонденту лондонской газеты Daily Chronicle, доктор Кук не понравился. Журналист заподозрил обман. На вопрос Гиббса: «Как вы можете подтвердить, что в самом деле дошли до Северного полюса?» – исследователь, по словам репортера, ответил: «Вы поверили Нансену, Амундсену и Свердрупу. У них были только их рассказы. Почему вы не верите мне?»

Да, верно. Нансену действительно поверили. Но за Нансена стояла Норвегия, которая безоговорочно признала своего героя после того, как он пересек Гренландию. То же – Отто Свердруп, верный соратник Нансена и крупный ученый. То же – великий Амундсен, уже в ту пору завоевавший бессмертие тем, что первым провел яхту «Йоа» по Северо-Западному проходу от Гренландии до Аляски. И Роберту Пири в 1906 году, когда он объявил о рекорде продвижения на север, тоже поверили, не требуя доказательств. В отличие от всех других первопроходцев, коммандер создал сообщество спонсоров – Арктический клуб Пири, и членам Клуба – влиятельным и очень богатым людям Соединенных Штатов Америки – Пири был нужен. За спиной Кука, когда пришло время защищаться, не было ни страны, ни денег, ни клуба, ни адвокатов. Стид приводит диалог с Куком.

«Когда я спросил его, какие меры предосторожности он принял, чтобы сохранить их [записи наблюдений], поскольку было чрезвычайно важно, чтобы он смог предъявить их, то доктор Кук ответил:

“Чтобы избежать любого риска потерять материалы, я разделил их на две части. Конечные расчеты моих наблюдений я привез с собой сюда, в Копенгаген, а исходные данные, на основании которых эти результаты были получены, я послал в Нью-Йорк…”

“Правильно ли я понял, – спросил я доктора Кука, – что, хотя вы и разделили документы на две части, при потере одной из них все же останется достаточно данных, чтобы подтвердить ваши заявления?”

“Это правда, – ответил исследователь, – вычисления придется провести заново, но весь нужный материал будет на месте”.

Слова «послал в Нью-Йорк» можно заменить словами «оставил Пири для уничтожения». «Вычисления придется провести заново» – звучит красиво, но сделать это ох как непросто. Впрочем, результат бесед датских ученых с доктором был более чем положительным.

Первыми собеседование с путешественником провели Ховгард, участник знаменитой арктической экспедиции Норденшёльда на «Веге» вдоль северных берегов России, считавшийся отменным специалистом в области навигации, и секретарь Датского королевского географического общества профессор Олафсен. Несколько часов Кук объяснял им, как на льдах океана он проводил астрономические наблюдения.

5 сентября, во время завтрака в дипломатической миссии, трудные разговоры были продолжены. Теперь Кука экзаменовали ректор Копенгагенского университета доктор Торп и профессор факультета астрономии Элис Стремгрен.

New York Times процитировала Торпа: «Доктор Кук ответил на все вопросы, к нашему полному удовлетворению. За все это время он не проявил ни нервозности, ни волнения. В связи с этим я осмелюсь сказать, что нет никакого оправдания тому, кто бросит тень хотя бы малейшего сомнения на его заявления о достижении Северного полюса и на те способы, которыми он это сделал».

Фримен сообщает, что «хотя ректор и не высказал такой просьбы, Кук предложил представить университету свои полевые вычисления, а также приборы, когда Уитни привезет их в Нью-Йорк. Ректор Торп согласился».

Официальный документ, опубликованный университетом, гласил: «…5 сентября 1909 года было проведено собрание естественно-математического факультета по инициативе ректора университета и в его присутствии. После некоторого обсуждения было решено сделать доктора Кука почетным доктором наук при условии, что последующий разговор между профессором Стремгреном и доктором Куком касательно его путешествия будет иметь благоприятный результат. Этот разговор состоялся в тот же день в доме американского посланника в присутствии ректора университета, и в результате этого разговора профессор Стремгрен объявил факультету, что теперь у него нет никакого права сомневаться в том, что доктор Кук действительно был на Северном полюсе или, во всяком случае, около него».

Уитни

Охотнику повезло самым волшебным образом: он стал свидетелем возвращения Кука в Анноаток и Пири в Эта. Первый – умирающий от голода, грязный и заросший, был счастлив, второй – отдохнувший, сытый и свежий, был угрюм и отстранен от людей. Первый поделился со своими соотечественниками сокровенным: «Я был на полюсе», второй на вопрос Уитни, чем закончился поход на север, ответил неопределенно.

Шхуна «Джини» опаздывала, и, боясь, что с ней произошло несчастье, Уитни договорился о каюте на корабле Пири. Охотник поднимался на борт, когда коммандер остановил его сакраментальным вопросом: есть ли в его багаже вещи доктора Кука? Ответ был положительным, и Пири тотчас потребовал, чтобы все предметы, принадлежащие Куку, были оставлены на берегу.

Уитни попал в то же скверное положение, в котором год назад был Франке: с одной стороны – реальная угроза провести еще одну зиму в Гренландии, а с другой – желание помочь Куку. Уитни не сдался сразу. Один из членов экипажа сказал ему: «Стыдно оставлять вещи Кука, я бы на твоем месте так не сделал. Коммандер больше не вспомнит об этом».

Уитни вынул из сундука собственные пожитки, чтобы упаковать хотя бы часть багажа Кука, но примерно за два часа до отплытия «Рузвельта» Пири позвал его в свою каюту и повторил просьбу:

Когда я сказал, что не хочу, чтобы на борту находилось что-либо, принадлежащее доктору Куку, я имел в виду, что здесь не должно быть ни одной его вещи. С этого времени я не собираюсь ничего больше говорить. Я полагаюсь на ваше слово джентльмена и уверен, что вы не возьмете ни одной из вещей доктора Кука на борт этого корабля.

Уитни упаковал все добро Кука в ящики из-под ружей и с помощью Бартлетта запрятал их в тайник на берегу. Позже в разговоре с корреспондентом New York Times Бартлетт отрицал свое участие в операции.

«“Это неправда, – настаивал капитан. – …Уитни унес их сам, или кто-то помог ему, но это был не я. Я видел, как уносили ящик”.

“Какой это был ящик?”

“Думаю, что это был оружейный ящик, в нем Уитни хранил свои ружья. Последний раз я видел его на земле в Эта”.

“Вам известно, что было внутри?”

“Нет, меня это не волновало. Насколько я знаю, Уитни не говорил, что в нем инструменты доктора Кука. Я не думаю, что коммандер Пири имел представление о том, что было внутри, полагаю – только вещи доктора Кука. Но послушайте, – добавил капитан Бартлетт, уходя от разговора. – Я сказал достаточно много на эту тему. Я не хочу говорить об этом”.

Гарри Уитни

Один из репортеров осмелился спросить, сможет ли доктор Кук вернуть ящик с инструментами и записями в этом году.

“Может быть, – ответил Бартлетт, – если за ним полетит самолет”»[223].

23 августа по пути на юг в заливе Норт-Стар мореплаватели встретили шхуну «Джини», которая шла, чтобы забрать Уитни, спасти Кука, если он жив, и перегрузить 50 тонн угля на «Рузвельт». Уитни перебрался на свое судно и рассказал капитану Сэму Бартлетту, хозяину «Джини», о вещах доктора Кука, оставленных в Эта. Сэм Бартлетт готов был тотчас спасать имущество Кука, но, как ни странно, Уитни воспротивился этому.

Объясняя свой отказ направить шхуну на север, охотник привел ряд аргументов. Главное – он не знал, что оставленные Куком предметы представляли для него безмерную ценность. Богач предполагал, что, вернувшись в Соединенные Штаты, он просто купит Куку новые инструменты. Уитни перечислил и другие причины, носившие уже технический характер: «…мотор на “Джини”, одном из самых маленьких судов, когда-либо ходивших в Арктику, работал неудовлетворительно, и мы в большой степени зависели от парусов…

Я обещал эскимосам, которые охотились со мной на мускусных быков… подарки. Они должны были прибыть на корабле, но на “Джини” их не оказалось. Я не хотел возвращаться без подарков и разочаровывать этих людей. Еще одна причина – в том, что я намеревался продолжить мою охотничью экспедицию…»

Легко предположить, что существовало еще одно, не менее важное обстоятельство. Во время плавания на «Рузвельте» Пири сделал все возможное, чтобы «перетянуть» Уитни на свою сторону. Уже то, что охотник был богат, возносило его в глазах коммандера, к тому же Уитни стал свидетелем номер один, и прагматику Пири впору было носить его на руках. Что, по-видимому, и происходило. Благодарный Уитни раскланялся: «Никто не мог быть добрее ко мне и проявлять больше внимания, чем коммандер Пири, когда я находился на борту “Рузвельта”. Он сказал, что будет безмерно рад, если я останусь на его судне и вернусь с ним, а не перейду на “Джини”».

Пока перегружали уголь, экипажи двух судов обсуждали насущные новости, но никто из людей с «Джини» не услышал ни слова о том, что Пири достиг Северного полюса. Придя в Сидней, Уитни заявил журналистам: «Коммандер Пири не говорил мне, что дошел до полюса. Насколько мне известно, до того момента, пока я не покинул корабль, он никому не сообщил на “Рузвельте”, даже капитану Бартлетту, как далеко он продвинулся на север. Конечно, на “Рузвельте” ходили слухи, что коммандер был на Северном полюсе, и я слышал это… Но, насколько я в курсе дела, никто на корабле не располагал какими-либо надежными источниками, чтобы утверждать, насколько далеко продвинулся руководитель их экспедиции».

«“Звезды и полосы” вбиты в полюс»

Видимо, Пири пока не сформулировал легенду похода к полюсу. Над каждым словом он размышлял, боясь, как бы сказанное не повредило в будущем. Скрытность казалась лучшей тактикой. Крайне любопытно, чем закончились бы терзания коммандера, если бы не участие в гонке к полюсу Фредерика Кука. Вероятнее всего, Пири не стал бы приписывать себе абсолютную победу, а довольствовался широтой, меньшей, чем 90°. Поясним почему. Северный полюс – это не область, а точка, имеющая определенные координаты. Три века люди гадали, что же в ней: земля или лед. Пири, как первооткрыватель, должен был разрешить все сомнения, и если бы он ответил на сакральный вопрос неверно, то в недалеком будущем его бы ждало разоблачение. Удобно – не дойти или почти дойти. Расплывчатость в этом случае на руку обманщику.

К несчастью, доктор Кук существовал. Табличка со словами о том, что он умер, была убедительной только для окружения командира, но сам-то он допускал худшее – Кук жив, пытается добиться успеха и, возможно, в самом деле побывал на полюсе. Кстати, в гренландских поселках Пири слышал об этом. Слухи распространялись со слов Этукишука и Авелы. В Эта оба инуита были допрошены. В расследовании приняли участие Макмиллан, Боруп, Бартлетт и Хенсон, но ничего внятного дознаватели от молодых людей не услышали[224].

26 августа медленно идущий «Рузвельт» сделал остановку возле мыса Йорк, где Пири ждало письмо от капитана Адамса с сообщением, что Кук 21 апреля 1908 года побывал на Северном полюсе, что он в Упернавике и планирует вернуться домой через Копенгаген. Позднее газеты процитировали Макмиллана: «Это первая информация, которую коммандер Пири получил по поводу заявления Кука».

Как удар гонга для боксера, твердо решившего именно в ближайшем раунде положить соперника на пол, было для Пири письмо Адамса. Период нерешительности закончился, коммандер знал, что делать.

Тот же Макмиллан сообщил газетчикам, что Пири «приказал впихнуть в котлы “Рузвельта” каждую унцию пара, которую они только могли вместить». Полным ходом «Рузвельт» полетел к ближайшему телеграфу в Индиан-Харбор на полуострове Лабрадор.

5 сентября вечером Пири был на месте – и на следующий день отправил множество телеграмм.

В New York Times:

Я завоевал полюс 6 апреля… организуйте быструю передачу грандиозного материала.

В Associated Press:

«Звезды и полосы» вбиты в полюс.

Миссис Пири:

Наконец достиг успеха. Я взял старый полюс. Здоров. Люблю…

Бриджмену:

Пожалуйста, как можно быстрее отправьте телеграммы во все основные американские и иностранные географические общества всех стран, включая Японию, Бразилию и т. д., с сообщением, что Северный полюс достигнут 6 апреля экспедицией Арктического клуба Пири под руководством коммандера Пири.

Генри Осборну – новому президенту Американского музея естественной истории:

Полюс наш. Я везу большое количество материала для музея.

Генералу Томасу Хаббарду:

Спасибо за Вашу помощь, 300-летние поиски Северного полюса завершились. Полюс захвачен экспедицией Клуба 6 апреля. «Рузвельт» возвращается без повреждений.

Агенту по газетным вырезкам в Нью-Йорке:

Вырежьте все редакционные статьи, иллюстрации, карикатуры и шутки, касающиеся моей работы, и держите у себя до получения дальнейших инструкций.

Послав ворох депеш, Пири перестал торопиться. Из следующей главы мы узнаем, что уже 10 сентября его ждали в канадском Сиднее: семья, вип-персоны, десятки журналистов. И было до этого города всего три дня пути, но «Рузвельт» пошел вовсе не в Сидней, а в другой порт на полуострове Лабрадор – Баттл-Харбор.

Первая страница «Нью-Йорк Таймс», 7 сентября 1909 года. Сообщение о достижении Пири Северного полюса

Уорд предлагает сделать несложное логическое упражнение – предположить, что Пири не одолел вместе с Хенсоном и инуитами свои быстрые мили, ведущие к полюсу, тем не менее объявил, что достиг загадочной точки. «[Тогда] ему необходимо было бы знать, – пишет Уорд, – что же на полюсе – земля или вода. Он не осмелился бы сделать даже предварительного сообщения о своем успехе до тех пор, пока не узнал бы, что же именно, по словам его соперника, обнаружено на полюсе. Поскольку, если этот воображаемый Пири угадал бы неправильно, а Кук действительно побывал на полюсе, то Пири почти наверное был бы дискредитирован, как обманщик. Этот вымышленный нами Пири, не зная, что находится на полюсе, не мог позволить себе выйти в цивилизованный мир до тех пор, пока он не узнает, какое описание полюса дал Кук. Он не мог ни в коем случае торопиться домой. Ему следовало потянуть время».

8 сентября из Баттл-Харбер Пири не передал свой «грандиозный материал», но отправил в New York Times сообщение в 250 слов: маршрут к полюсу и обратно и упоминание о смерти Марвина. Утром 9 сентября этот «Предварительный отчет» был опубликован.

Фримен рассказывает, что «когда мама Марвина прочитала о прибытии “Рузвельта” в Индиан-Харбор, она спросила Бриджмена, бывшего в Нью-Йорке, все ли в порядке с ее сыном. Бриджмен ответил: “Отсутствие новостей – это уже хорошие новости”. Семья Марвина обрадовалась, и его друзья стали готовить ему дома радушный прием».

Стоит вернуться еще раз к статье Дэвиса из National Geographic. Контр-адмирал не соглашается с подтвержденным всеми очевидцами мнением, что Пири, появившись на «Рузвельте», не сообщил членам экспедиции об открытии полюса: «Да, действительно, после похода он [Пири] был замкнут и подавлен, но это можно объяснить его горем по поводу смерти преданного молодого профессора Марвина во время его возвращения на корабль с двумя компаньонами-эскимосами или тем, что человек был эмоционально и физически истощен».

К сожалению, среди телеграмм, лихорадочно посланных Пири, не было соболезнования матери Марвина.

8-го вечером она приняла в своем доме в Элмире, штат Нью-Йорк, Фрэнка Триппа, друга детства Марвина, в то время репортера газеты Elmira Telegram, сообщившего ей о смерти сына. Трипп узнал о трагедии от Бемента, того самого, кому Марвин писал дружеские секретные письма с «Рузвельта» по пути на север[225]. Бемент же получил радиограмму Пири:

Немедленно сообщите о смерти Марвина его матери, до того, как она прочтет об этом в газетах. Утонул 10 апреля в 45 милях от мыса Колумбия, возвращаясь с 86°38’ с. ш. Величайшая потеря для меня и экспедиции. Каждый участник экспедиции шлет свое глубочайшее сочувствие.

Экономный коммандер отправил депешу Бементу collect – за счет получателя.

Глава 17. «По совету генерала Хаббарда»

Прочитав в газетах реляции Пири, завершающие долгую осаду полюса, профессор Хоббс, будущий биограф коммандера, откликнулся: «Я поверю всему, что может сказать Пири, так же, как я поверил бы Нансену, герцогу Абруццкому или другим великим исследователям».

Адмирал Мелвилл вторил Хоббсу: «Если он [Пири] сказал, что был там, то вы можете быть уверенным, что был и что он принес с собой доказательства того, что он был там, так как это его третья или четвертая попытка, и он узнал из своего прошлого опыта обо всех неточностях [измерений], допускаемых его оборудованием, чтобы избежать подобного в данном случае».

Президент Арктического клуба Пири генерал Томас Хаббард был того же мнения и заявил журналистам: «Любые инсинуации кого бы то ни было о том, что Пири говорит неправду, не подлежат рассмотрению. Коммандер Пири не обманщик, то, что он говорит, – правда».

Доктор Кук, находясь в Копенгагене, тоже отозвался на сообщение Пири: «Определенно, его победа принадлежит всем американцам. Я рад, что он победил, так как два рекорда лучше, чем один».

7 сентября 1909 года в присутствии короля, членов королевской семьи и более тысячи гостей в роскошном зале президент Королевского географического общества наследный принц Кристиан вручил Куку золотую медаль. На обеде, последовавшем за церемонией, Кук, еще не знавший, что его вещи остались в Эта, снова подтвердил, что передаст черновые заметки датским ученым, как только Уитни привезет их в Нью-Йорк.

На следующий день Пири отправил в Associated Press и в New York Times первое обвинение:

К истории Кука не стоит относиться слишком серьезно. Эскимосы, сопровождавшие его, сказали, что он не уходил далеко на север, все время оставаясь в пределах видимости земли. Другие члены племени подтверждают их слова.

Между Пири и газетой New York Herald произошел телеграфный обмен. Пири:

Не могу представить себе, что Herald верит басням Кука. К вашему сведению, Кук просто надул публику[226]. Он не был на полюсе ни 21 апреля 1908 года, ни в какое другое время. Вышеприведенное заявление сделано обдуманно и в должное время будет подкреплено доказательствами.

Газета потребовала эти доказательства. Снова Пири:

…Я уверен, что Herald и другие издания осознают всю важность положения и согласятся со мной, что эти подробности должны быть обнародованы только после полного и детализированного отчета Кука с картой-схемой его маршрута и за его подписью.

Находясь так далеко, я имею лишь отрывочную и противоречивую информацию о его версии рассказа, полную совершенно явных ошибок из-за спешной перепечатки и передачи.

Herald саркастически возразила: «Если мистер Пири, как он заявляет, имеет прямые доказательства, то он должен представить их немедленно, а не ждать появления истории доктора Кука с намерением попытаться найти в ней изъяны.

Если информация, которой он обладает, слишком отрывочна и противоречива, чтобы оспорить историю доктора Кука, то, мягко говоря, было бы куда достойнее подождать, пока не появится более полное повествование, и тогда уже предъявить свои обвинения».

После публикации «Предварительного отчета» Пири французская Le Temps высказала сомнения: «От точки с широтой 87°48’, когда до Северного полюса было еще далеко, Пири продолжил путь один [без белых компаньонов], и какие бы подозрения ни высказывались в адрес доктора Кука, они в равной степени относятся и к Пири».

New York Times назвала этот комментарий «диким».

Обвинения Пири стали началом противостояния, или контроверсии, Кук – Пири. Если бы выиграл Кук, то Пири в лучшем случае довольствовался бы вторым местом, при этом доверие к нему падало до нуля, ведь он некрасиво оболгал Кука. Хеншоу Уорд пишет: «На карту было поставлено гораздо больше, чем место в истории. Если бы заявление Кука подтвердилось, Пири был бы обречен на бедность. Журналы, газеты, книгоиздатели и лекционные бюро могли проявить некий интерес к Пири, спустя год достигшему полюса, но почти все их восхваления и деньги хлынули бы тому, кто пришел первым».

Выступление Кука в Датском королевском географическом обществе 7 сентября 1909 года

Если бы выиграл Пири, то человечество на докторе Куке поставило бы крест: общение со всемирным обманщиком противопоказано. Стоит отметить, что современные защитники Пири готовы признать любые его грехи, но на хвалебные слова в адрес Кука наложен строгий запрет.

Результат контроверсии зависел от аргументов сторон, но наступать, конечно, легче, чем защищаться. Пири – закаленный боец за свои правды и за свои неправды, Кук – интеллигентный простак. Своим сообщениям Пири умело придавал драматический оттенок. Он экстравагантно и остроумно декларировал победу: звезды и полосы вбиты в полюс – и вручил президенту США роскошный подарок:

Имею честь предложить Северный полюс в Ваше распоряжение.

Кук же спокойно констатировал, что побывал на полюсе, и сдержанно информировал высшее руководство страны о своем возвращении: «Имею честь сообщить президенту Соединенных Штатов, что я вернулся, достигнув Северного полюса».

Огромное преимущество Пири перед Куком в том, что ему не надо предъявлять доказательств, – коммандеру верят на слово. А главное, его Арктический клуб – бесконечно влиятельная и богатая организация. Шансы Пири, казалось бы, предопределены, однако и у Кука есть козырная карта, по сути-то необходимая и достаточная, чтобы мир провозгласил его королем Северного полюса. Он первым опубликовал описание природы центральной части Северного Ледовитого океана – те самые 2000 слов. New York Times, напечатав 12 сентября развернутый рассказ Пири, фактически подтвердила то, что Кук поведал публике 2 сентября на страницах New York Herald. Как ни парадоксально, но именно Пири своим «грандиозным материалом» доказал, что его соперник открыл полюс.

Вот характерное письмо доктору Куку от адмирала Шлея, датированное 7 января 1911 года: «Дорогой доктор Кук!..Хочу заверить Вас, что я никогда не терял своей убежденности, что Вы и гражданский инженер Пири достигли Северного полюса. После систематического и критического прочтения опубликованных отчетов обоих заявителей я был вынужден из-за их поразительного сходства прийти к выводу, что каждый из вас был свидетелем-очевидцем успеха другого.

Без тайного сговора было бы невозможно написать такие похожие отчеты, но, принимая во внимание оскорбительную полемику, которая имеет место с тех пор, трудно даже представить себе такую гипотезу».

Казалось бы, даже секретарь Арктического клуба Пири Герберт Бриджмен был согласен с тем, что отчет коммандера в некоторых аспектах повторил историю Кука: «Я должен признать, что цифры в отчете Пири, отражающие увеличение его скорости по мере приближения к Северному полюсу, сами по себе подтверждают высказывания доктора Кука о том, что он двигался тем быстрее, чем дальше продвигался на север. Как представляется, цифры Пири изгоняют весь скептицизм по отношению к заявлениям Кука о скорости его передвижения». И все же, словно заглядывая вперед, политик Бриджмен уже сейчас безошибочно отдавал предпочтение своему протеже: «Тем не менее я убежден, что когда Пири вернется, он найдет доказательства, которые подтвердят ошибочность веры, взращенной доктором Куком, о его достижении истинного Северного полюса».

Бриджмен не говорит о нечестности Кука, наоборот, подчеркивает его порядочность: «У меня нет ни малейшего сомнения в том, что сам доктор Кук совершенно убежден в том, что дошел до Северного полюса и что сделал свои наблюдения со всей возможной тщательностью…» Но это словно ничего не значит – секретарь Арктического клуба Пири уверенно предсказывает будущее: «…считывая показания своих приборов, он [Кук] сделал ошибки, которые лишат его славы. Я думаю, что, когда записи будут представлены ученым, там найдутся огрехи.

Я полагаю, что, когда мистер Пири обнародует свой доклад с рассказом двух эскимосских юношей, которые сопровождали доктора Кука, их повествования вплотную приблизят нас к тому, чтобы подтвердить или опровергнуть заявление доктора Кука. Они простодушный народ, но что касается географии, тут они поразительно умны».

Хаббард занял, по существу, ту же позицию. На первый взгляд, генерал готов блюсти нейтралитет и ждать от участников спора объективности. Вот что он пишет Пири на следующий день после его обличительной телеграммы: «Что касается дела Кука, то Вы знаете этого человека и знаете, что, возможно, имеется у него в качестве доказательств, также Вы знаете, что есть у Вас. По этим соображениям Вы являетесь единственным компетентным судьей в отношении того, какую трактовку должно получить это дело. Я не решаюсь делать какие-нибудь предположения и, таким образом, просто покоряюсь тому мнению, которое может быть у любого стороннего наблюдателя… Его рассказ, конечно, должен получить подтверждение в соответствии с фактами… Я считаю само собой разумеющимся, что, когда Вы приедете сюда, Вы будете тщательно подготовлены на основании аргументов, изложенных в должной форме».

Однако всего через три дня могущественный поборник честности уже возводил подпорки для своего подопечного: «Пири вернулся в относительную цивилизацию 23 апреля, и новость о его успехе сразу же распространилась среди эскимосов, собравшихся около “Рузвельта”. Доктор Кук, услышав эти новости, с конца апреля до конца августа смоделировал на основании оригинала свою собственную историю. Я не говорю, что он сделал это, но говорю о том, что он мог сделать это, и эта мысль, несомненно, сразу же пришла в голову коммандеру Пири, когда он узнал, что доктор Кук опередил его в гонке к полюсу».

Заметим, что в свете будущего высказывание юриста некорректно. Новость об успехе Пири не могла распространиться среди инуитов, ибо самой новости не существовало – Пири, как знает читатель, никому не сказал об «успехе», кроме Бартлетта, да и последнее, как мы увидим, весьма и весьма сомнительно.

Идею Хаббарда развил Макмиллан: «доктор Кук, должно быть, получил “параллельные данные” и конфиденциальную информацию от проводников-эскимосов мистера Пири». Но такого не могло быть, так как Кук со спутниками коммандера не виделся: к тому времени, когда Пири вернулся в Эта, доктор уже отбыл в Упернавик.

Между тем «Рузвельт» по-прежнему отстраненно стоял в порту Баттл-Харбор, труднодоступном для публики, и Пири явно не торопился предстать перед друзьями, близкими, знатными персонами и журналистами. Атмосферу ожидания в Сиднее передал Хеншоу Уорд:

«Люди, особенно заинтересованные во встрече, сочли нужным быть там [в Сиднее] уже 10-го. Миссис Пири приехала в Сидней на поезде из Портленда 10-го. С ней были 16-летняя дочь и 6-летний сын Роберт… Представители газет и издатели толпами стекались в Сидней… Герберт Бриджмен… был уже в Сиднее и встретил миссис Пири на железнодорожной станции. В его планы входило отправить ее из порта на частной яхте навстречу мужу, как только “Рузвельт” окажется в поле зрения…

“Рузвельт” не прибыл 11-го. Утром этого дня Times опубликовала интервью с миссис Пири, в котором ей задали вопрос: “Указывалось ли в каком-нибудь сообщении от вашего мужа о том, что находится на Северном полюсе – вода или земля?” Она ответила, что “ни в одном сообщении об этом не говорилось”…

Настолько большой спрос был на новости о Пири, что Associated Press решило послать несколько представителей для интервью. Мистер Фрэнк Барбер, тогда – директор AP [Associated Press] Новой Англии, рассказал мне о поисках буксирного судна в северных водах, и о том, как они обнаружили, что “Дуглас Х. Томас”… был единственным доступным судном, и как им пришлось заплатить 10 000 долларов, чтобы арендовать это маленькое суденышко. Оно добралось до Баттл-Харбор 13-го числа. Спустя три дня судно “Тириан” доставило в Баттл-Харбор два десятка репортеров…

Но толпе людей в отеле Сиднея пришлось ждать и задаваться вопросом, что же так задержало Пири. Никакого объяснения они не получали. Там были 50 корреспондентов из американских и канадских газет. “Каждый поезд привозил толпы людей, жаждущих встретить исследователя”. Но им приходилось ждать. Пошли слухи, что “Рузвельт” может не прибыть до 15-го числа.

14-го пресса объявила, что «Рузвельт», возможно, покинет Баттл-Харбор 16-го или 17-го.

А 17-го числа пресса объявила, что “Рузвельт” красят в Баттл-Харбор.

18-го, в 8 утра, “Рузвельт” все же наконец покинул Баттл-Харбор.

Я не знаю, почему задержался Пири. Я даже не могу попытаться угадать это. Но представляется несомненным, что задержка была обусловлена какой-то определенной целью, и эта цель не была морского характера – вроде ремонта двигателей или ожидания угля… Возможно, задержка имела некоторую связь с публикацией истории Кука в Herald. Она печаталась частями, в восьми выпусках начиная с 15 сентября…»

Стоит сказать, что газета New York Sun известила читателей: историю Кука Пири прочел, «пока был на Лабрадоре».

Среди репортеров Associated Press, высадившихся на «Рузвельт» с дорогущего буксира, был друг Пири Генри Руд, передавший ему письмо от Джозефины. «Любимый, любимый, после всех твоих лишений и жертв, сейчас, когда на тебя должны сыпаться почести и все должно идти по-твоему, это убогое создание вызывает беспокойство, которое не может не раздражать тебя и лишает удовольствия от собственного успеха. Я почти на грани умопомрачения и нахожусь в таком состоянии с 1 сентября, когда впервые получила эти новости. Было бы лучше, если бы ты смог не обращать внимания на это существо и не затрагивать эту историю до той поры, пока точно узнаешь, что он сказал и что сказали другие. О, если бы только знать, как лучше поступить».

Фредерик Кук («убогое создание») находился в это время на судне «Оскар II» на пути из Копенгагена в Соединенные Штаты. В один из дней телеграф принес ему очередное обвинение: в Анноатоке он никому не сообщал о своем успехе, и, значит, весь его отчет – выдумка. Кук тотчас рассказал корреспонденту Associated Press Роберту Берри, находящемуся на борту, о своих договоренностях с Уитни и Причардом и добавил, что уже не существует причин требовать от этих двух джентльменов соблюдения тайны, – он освобождает их от взятых ими на себя обязательств.

Берри направил новость шефам в Нью-Йорк, и она была переправлена Джону Регану, входящему в команду Associated Press на «Рузвельте». Реган показал сообщение Пири. Коммандер и все члены экипажа, включая Мерфи, были удивлены и озадачены, когда узнали, что Причард все это время хранил сообщение Кука в секрете. Юнга был настолько хорош, что и сейчас не пожелал говорить до тех пор, пока ему не показали телеграмму Кука. Получив таким сложным путем разрешение говорить, он подтвердил, что в ящичном домике в Анноатоке он слышал рассказ доктора Кука. Причард вспомнил и то, что доктор Кук показывал ему и Уитни “карту, которая иллюстрировала пройденный маршрут”».

Когда вслед за буксиром в Баттл-Харбор пришло судно «Тириан» с журналистами, Пири запретил экипажу общаться с прессой, но сам дал большое интервью корреспонденту New York World Бартону Карри, пересказанное Хербертом:

…Пири спросили, нашел ли он какие-нибудь доказательства того, что Кук был перед ним там [на Северном полюсе].

«Не было ни малейшего намека на то, что там был Кук или кто-нибудь еще…»

«Является ли возможным, – спросил один из журналистов, – что Кук мог быть там, а вы не нашли никаких свидетельств этого?»

«Да, – ответил Пири… и поднял руку. – Подождите минуту. Я сказал “да”, но разрешите мне объяснить это. Не касаясь Кука, хочу сказать, что там можно проложить сотни маршрутов помимо моего, и любым из них мог воспользоваться авторитетный исследователь с хорошо снаряженной экспедицией, не оставив следов, которые бы я заметил».

Когда Пири с мрачной улыбкой откинулся назад, неожиданно возник следующий вопрос:

«Возможно ли подделать наблюдения на полюсе так, чтобы обмануть ученых?»

Пири встал и, пока мускулы на его лице судорожно сокращались, резко ответил:

«По мнению адмирала сэра Джорджа Нэрса из военного флота Великобритании, адмирала Мелвилла из военного флота США и по моему мнению, квалифицированный человек может подделать наблюдения на полюсе, даже до такого уровня, чтобы обмануть ученых».

В то время как был задан очередной вопрос, коммандер Пири прервал разговор нервным жестом и сказал:

«Сейчас мы ходим вокруг и около вопроса о Куке, и я хочу сказать вам, какую позицию я занимаю относительно этого дела, чтобы вы мне больше не задавали подобные вопросы. Я повторяю то, что уже сказал: доктор Кук не был на полюсе… Сейчас я не намерен отвечать на соответствующие вопросы или открывать свои доказательства – пока доктор Кук не представит свое должным образом оформленное официальное заявление объективной незаинтересованной стороне».

Пири спросили о том, как он сам определил Северный полюс, но он ответил, что не готов обсуждать то, что происходило севернее широты 89°57’. «За пределами этой точки я производил другие наблюдения, но я сейчас не имею права говорить, что именно было сделано, прежде чем у меня появилась уверенность в том, что я нахожусь на полюсе».

…Пири позволил себе удовольствие эксцентрично улыбнуться перед тем, как объяснить, что «при специфичных обстоятельствах» он не считает для себя возможным давать какую-либо информацию относительно того, какие природные условия он наблюдал на Северном полюсе: «до тех пор, пока другие заявления относительно природных условий на полюсе не будут представлены». Его спросили, не является ли один из его маршей, длиной в 40 миль (74 километра), пройденных за 12 часов, исключительно быстрым переходом для Арктики, на что Пири с «его привычным щелканьем зубами, как будто он откусывал этот вопрос раз и навсегда», ответил: «Скорость с 88-й параллели до полюса не была большой для меня, но была бы очень высокой для любой другой экспедиции».

По мнению корреспондента New York Times, «…[он] отвечал медленно и осмотрительно. Взвешивал свои слова так, чтобы не проскользнуло ничего, что могло бы быть истолковано как заявление, находящееся в противоречии с той линией, которую он изначально запланировал…».

Коммандера попросили сравнить его прошлые неудачные попытки достичь Северный полюс с нынешним успехом. В ответ он перечислил сегодняшние благоприятные факторы: попутный ветер или, наоборот, встречный, удачная модификация саней и его физическая отвага. Часть объяснения звучала так:

Это были усовершенствования, схожие с теми, которые строитель яхт применяет на своей яхте после того, как в течение 10 лет возится со своим гоночным судном. Сани стали более прочными, менее подверженными поломкам, сопротивление было снижено на 20–30 %, и они стали лучше скользить по льду. Нагрузка на собак была уменьшена.

Вы должны понять, что не может быть никакой езды в санях, когда вы отправляетесь на охоту за полюсом.

Роберт Пири

Нереальные преувеличения! Вся книга «Северный полюс» пестрит упоминаниями о поломках нарт. А вот цитата из Борупа: «Что касается наших саней[227]… во время первого марша от мыса Колумбия двое так сильно повредились, что их владельцам пришлось вернуться обратно за новыми, шесть других были сильно разбиты, и за каждый дневной переход сани получали новые повреждения, пока в конце концов, 16 марта, отряд Хенсона не сломал все трое своих саней так серьезно, что им пришлось построить двое новых саней из трех разбитых!»

Слова «не может быть никакой езды в санях» комментировать не будем.

21 сентября «Рузвельт» вошел в гавань Сиднея. На яхте «Шелах» в 25 милях от причала миссис Пири и дети встретили главу семейства. Дочь Мэри вспоминала: «Я никогда не забуду, как мы впервые увидели “Рузвельт”, чей силуэт вырисовывался на фоне бурых береговых утесов. Корабль был украшен всеми своими сигнальными флагами; на фок-мачте был поднят флаг Арктического клуба Пири; личный флаг моего отца был на корме; “звезды и полосы” – на грот-мачте; а с вершины бизани развевался огромный красно-бело-синий флаг со словами “Северный полюс”, написанными на нем по диагонали…

Я не помню никаких подробностей этого дня, за исключением того, что все испытывали бурные эмоции, и папа был тут и там, и он выглядел таким счастливым и гордым, каким я его никогда раньше не видела».

По другим источникам, он был сердит и похож на человека, которого силой заставили молчать. Корреспондент New York Sun сообщил, что буквально через три часа после того, как Пири сошел на берег, он получил депешу от Бриджмена. Тотчас он продиктовал журналистам заявление:

Действуя по совету генерала Хаббарда и мистера Бриджмена, соответственно президента и секретаря Арктического клуба Пири, я хотел бы выразить свою благодарность всем моим друзьям за их добрые предложения и приглашения, и также я осмелюсь сказать, что я предпочитаю не принимать приглашения на общественные приемы и торжественные встречи до тех пор, пока существующая сейчас полемика не будет урегулирована компетентными представителями власти.

После этого Пири отправился в свой дом на острове Игл. По дороге произошла встреча с боссом Томасом Хаббардом. Еще из Баттл-Харбора Пири просил генерала:

Не могли бы Вы лично и конфиденциально встретиться со мной в Бангоре, штат Мэн, где-то в начале следующей недели? Нужен Ваш совет в отношении самого действенного пути, как представить и распространить мои доказательства о недостоверности сообщения Кука.

По сведению New York Times, Пири передал Хаббарду «бумаги чрезвычайной важности». Это не были доказательства того, что Пири достиг Северного полюса, это были доказательства того, что доктор Кук там не был.

Точнее – будущие доказательства, а пока некие сырые материалы – записи разговора Пири и К° с Этукишуком и Авелой, сопровождавшими Кука. Юристам предстояло оформить их в виде обвинений в адрес соперника, чтобы пресса затем могла опубликовать их. В New York Times материал появится 13 октября, а пока генерал Хаббард заявил журналистам: «Что касается доктора Кука, то я бы сказал так: пусть он представит свои записи и данные компетентным лицам, и пускай эти лица составят свое собственное заключение на основании этих записей и данных, полученных в полевых условиях…

Все, что необходимо, – это данные и записи, сделанные в Арктике. Компетентные лица установят с их помощью, где был доктор Кук.

Я хочу заметить: от коммандера Пири мы ждем, что для тех же целей он представит свои данные и наблюдения».

Казалось бы, все справедливо, и в этот момент мало кто знал, что Пири запретил перевозить на «Рузвельте» инструменты Кука, его «данные и записи, сделанные в Арктике». Генерал Хаббард, разумеется, знал.

Глава 18. Устранение Кука. 1909 год

Всего несколько дней доктор Кук наслаждался единоличной славой – ему верили и в Копенгагене, и в Америке. Друзья Пири – газета New York Times и Национальное географическое общество – не были настолько легкомысленны, чтобы обвинить Кука в фальсификации. Сразу после сообщения об открытии полюса New York Times рассуждала: «…до настоящего времени полный отчет каждой полярной экспедиции серьезно изучался. Еще ни разу ни один не был признан недостоверным…» А на следующее утро подзаголовки гласили: «В целом ученые поверили отчету доктора»; «Большинство географов убеждены, что доктор открыл полюс».

New York Herald сообщила: «Официальные представители Национального географического общества были воодушевлены новостями об открытии Кука». Президент Общества Уиллис Мур 5 сентября заявил: «После прочтения этого [рассказа Кука] нет никаких сомнений в успехе доктора Кука или точности его сведений. На всем этом лежит печать его честной работы…» По плану Мура Кука должны были чествовать вместе со знаменитым английским путешественником Эрнестом Шеклтоном, вернувшимся из Антарктиды с рекордным продвижением к Южному полюсу. Клуб исследователей направил Куку приглашение стать почетным гостем на ближайшем торжественном обеде. Мудро подытожил писатель Хеншоу Уорд: «…мы не можем понять, насколько малой казалась вероятность того, что Кук говорит неправду».

Но Пири, посланный к Северному полюсу президентом Америки и чуть ли не Господом Богом, был готов ответить не только за открытие полюса, но и за разоблачение Кука. Вслед за публичным обвинением доктора во лжи он телеграфировал жене:

Не беспокойся из-за истории Кука. Он у меня в руках.

Датчане защищали первопроходца. Газета National Tidende возмутилась: «Чтобы понять, что Пири станет бескомпромиссным врагом любого, кто посмеет соревноваться с ним в гонке к Северному полюсу, и будет использовать все возможные методы, чтобы нанести поражение сопернику, достаточно вспомнить, как Пири вел себя, когда много лет тому назад в проливе Смита он посчитал Свердрупа своим соперником. Однако того, что Пири будет использовать вероломные средства, предположить не мог никто». Свердруп был солидарен с Куком. Амундсен хотел «стоять рядом с ним в его борьбе».

А поддержка была нужна. Пири словно открыл шлюз для брани, обрушившейся на несчастного. Масштаб беды оценил известный журналист Уильям Стид: «…Кук подвергается нападкам с жесточайшими обвинениями со стороны анонимных оскорбителей… Каждое слово, которое он произносит, искажается или представляется в ложном свете. Каждый час поступают каблограммы, телеграммы и назойливые звонки с требованием ответить на эти обвинения, немедленно предоставив неоспоримые доказательства: “Являетесь вы бесчестным лжецом или нет?”»

Доктор Кук оставался внешне спокойным, но телеграфировал Джону Брэдли: «Чтобы вывести Пири на чистую воду, попытайтесь найти и послать корабль от Сент-Джонса за эскимосами за мой счет».

9 сентября в Большом зале Копенгагенского университета, во время церемонии вручения Куку почетной степени доктора философии, награжденный объявил: «Поскольку распространяются досадные толки, я хочу послать за свой собственный счет корабль за эскимосами, которые были со мной. Их привезут в Нью-Йорк, и они будут допрошены Расмуссеном…»

Роберт Брайс пишет и о практических попытках Кука осуществить плавание. Он спросил Гулда Брокоу, миллионера, друга посланника Эгана, нельзя ли взять его яхту, чтобы пойти в Гренландию. Брокоу не хотел рисковать, хотя он и предлагал на той же яхте отвезти исследователя в Америку. Кук мечтал, что капитаном в арктическом походе станет Свердруп, но датская администрация напомнила, что навигация в Северной Гренландии в этом году завершена и плавание возможно только следующим летом.

Сообщение Пири о его победе для многих меняло картину. Так, после заседания правления Национального географического общества 7 сентября тот же Мур поправил себя: «Есть такая традиция – ждать доказательств от исследователей, прежде чем оказывать им почести. Наш отказ оказать их в настоящее время не следует толковать как порицание кого-либо. Прежде чем мы сможем наградить медалями или Пири, или Кука, мы должны иметь несомненные доказательства того, что один или другой был на полюсе. Это обычный порядок».

Похоже вел себя Клуб исследователей. Бриджмен дал понять, что Пири, президент Клуба, в компании с Куком принимать участие в торжествах не будет. Последний, узнав о возникшей неловкости, сообщил, что Клуб вполне может отозвать свое приглашение. Что и было сделано.

Планы самого Кука изменились – он отменил поездку в Брюссель, куда собирался, и заспешил в Америку. Встреча в Нью-Йорке была не менее грандиозной, чем в Копенгагене. Herald сообщила о «демонстрации беспрецедентных в истории этого города общественного доверия и восторга». Однако стан Пири напряженно работал. Главные «доказательства» готовились, а пока сыпалась череда «дискредитирующих соображений». В первую очередь, возникли разговоры о средней скорости Кука, дескать, она выше возможной, такой скорости ранее никто не добивался. После публикации отчета Пири эти разговоры превратились в наивный лепет, ибо если уж сомневаться по поводу нереальной скорости, то очевидно – неуемный фантазер вовсе не доктор Кук.

26 сентября случилось нечто очень серьезное – доктор получил телеграмму от Уитни, посланную накануне из Индиан-Харбор: «Отправился домой на “Рузвельте”. Никто не пришел за мной. Пири не разрешил взять на борт ничего из Ваших вещей. Сказал оставить все в тайнике в Эта.

Встретил капитана Сэма в заливе Норт-Стар. Не стал возвращаться…

Надеюсь, у Вас все хорошо. Вскоре увидимся. Все объясню. Хорошая охота».

В книге Кук пишет: «Во время долгой ночи на мысе Спарбо (при возвращении с полюса. – Д. Ш.) я тщательно разобрался в большей части своих наиболее важных результатов наблюдений и свел их воедино. Старый, потертый, замасленный и рваный полевой журнал, поправки к показаниям приборов и прямые показания – все это было уложено вместе с приборами и оставлено на попечение мистера Уитни. Цифры представляли важность для будущих повторных расчетов…

В обычных обстоятельствах эти приборы и бумаги не представляли бы большой ценности, однако при том ажиотажном интересе ко мне со стороны общественности их значение возросло весьма существенно…

Я не собираюсь выдвигать претензии в отношении этих действий мистера Пири. Это было его судно, и он волен был распоряжаться – что брать на борт, а что нет. Но позже он заявил: “Он [доктор Кук] оставил свои записи в Эта намеренно, чтобы потом можно было объявить, будто он их потерял”. Если мистер Пири знал об этом, то почему не привез их?».

«Мы верим в Вас» – надпись на декоративной арке над Бушвик-авеню во время встречи Кука дома – в Бруклине, штат Нью-Йорк

Банкет в честь Кука как первооткрывателя Северного полюса, устроенный Арктическим клубом Америки. Уолдорф – Астория, Нью-Йорк, 23 сентября 1909 года

Уитни, кажется, был на стороне Кука и по прибытии в Сидней рассказал и о допросе Этукишука и Авелы людьми Пири, и о том, как припасы Кука были использованы для торговли. Тем не менее New York Times процитировала слова, якобы сказанные Уитни: «Определенно, Кук никогда не говорил мне, что оставляет со мной какие-либо записи». Уитни по этому поводу опубликовал опровержение: «Я категорически отрицаю, будто я сказал, что доктор Кук не оставлял со мной никаких записей. Я совершенно четко сообщил репортерам, что доктор Кук оставил несколько запечатанных коробок на мое попечение. Эти коробки являлись частной собственностью Кука, и если он говорит, что там внутри были записи, то следует воспринимать это как неоспоримый факт».

Брайс приводит косвенное доказательство того, что бумаги в самом деле были оставлены: «…в письме, написанном матерью Уитни, упоминается, что она получила письмо от сына из Гренландии, в котором он сообщил, что Кук оставил ему на попечение некоторые “ценные приборы и записи”».

После совещания с Хаббардом Пири распространил заявление:

Не могу представить себе, чтобы человек при данных обстоятельствах оставил такие бесценные вещи без присмотра даже на мгновение. Когда он поехал через залив Мелвилл в датскую Гренландию на трех или четырех санях с упряжками собак, то его приборы, записи и флаги едва ли добавили бы много дополнительного веса к его грузу.

Многие американские газеты были возмущены действиями Пири: «Мистер Пири настаивает, что доктор Кук должен доказать свою историю, но, кажется, Пири делает все возможное, чтобы воспрепятствовать Куку сделать это и унизить его в глазах общественности…

Почему люди, которые совершили действительно великие дела, иногда портят все тем, что ведут себя как хамы?»

«…Последняя демонстрация Пири своего отношения к соперникам-исследователям не прибавит ему популярности… Не разрешив Гарри Уитни взять даже самую маленькую вещь, принадлежащую Куку, на борт “Рузвельта”, великий исследователь проявил мелочность, низость и злобность, которые можно оправдать только временным помешательством от честолюбия и напряжения долгого путешествия…»

«Почему, спросит общественность, Пири не привез домой заметки и приборы своего соперника? Если Кук “обманывал”, то его заметки доказали бы этот факт. Из отказа Пири следует, что он боялся это сделать…»

Однако New York Times нашла форму защиты Пири: «Как Пири защитил бы себя, если бы ящик по прибытии в Нью-Йорк не содержал ничего ценного, а доктор Кук сказал бы: “Мои записи подделаны; ящик же был полон предметов чрезвычайной важности, когда я оставлял его Уитни, а теперь в нем нет ничего, кроме нескольких малозначительных записей”?»

28 сентября доктор Кук написал письмо ректору Торпу: «Когда я был в Копенгагене, я сказал Вам, что у меня с собой только обработанные данные наблюдений, которые опубликованы, иначе я бы оставил сразу все документы для незамедлительного исследования. С тех пор я ничего не получил из моего тайника в Эта. Мистер Уитни, которому я оставил свои приборы и часть исходных данных, к сожалению, был вынужден отрезок пути домой возвращаться на корабле мистера Пири… Мистер Пири умышленно вынудил его оставить на берегу все, что принадлежало мне. Таким образом, часть моих записей и приборы, которые сейчас необходимы для доказательства моей правоты, захоронены среди скал в Эта. Я привез с собой оригиналы дневников, что дало мне материал для публикации отчета. Однако в основном астрономические полевые записи содержались в отдельном журнале, который остался вместе с оборудованием. Без этого оборудования и всей серии исходных полевых записей мне кажется неблагоразумным и неприемлемым представлять для окончательного исследования настоящий доклад».

Это важное и нужное письмо Фредерик Кук не отправил. По-видимому, в этот момент он, обескураженный и усталый, просто не знал, что делать. Печально. Конечно, следовало спешно послать в Копенгагенский университет все имеющиеся данные и процитированное письмо ректору Торпу. Соотношение симпатий в тот час было на его стороне; по словам Роберта Брайса, «в вопросе о титуле первооткрывателя Северного полюса Кук опережал Пири в соотношении 35:1…». Все прекрасно понимали, что обещание, данное университету, представить записи и инструменты, оставленные в Эта, он выполнить не может. Скорее всего, доброжелательно настроенные ученые, взвесив обстоятельства, приняли бы неполный отчет доктора Кука и провозгласили его первооткрывателем Северного полюса. Но подходящим моментом Кук не воспользовался. Он не умел, а может быть, гордо не хотел «пользоваться подходящим моментом», не умел выстраивать защиту, не умел упреждать удары, не умел обращаться с просьбами, не умел извлекать выгоду. Критерий личной полезности в широком смысле слова был незнаком доктору Куку.

В New York Times 28 сентября появилось очередное обвинение Пири. Газета назвала его «самым существенным из тех, которые были до сих пор получены от исследователя».

Доктор Кук сказал, что был на мысе Томаса Хаббарда. Если он сможет предъявить записку, которую я положил в гурий на мысе Томаса Хаббарда (гурий настолько бросается в глаза, что ни один путешественник не мог бы его не заметить), это будет убедительным доказательством того, что он там был. Таков уж обычай у исследователей – забирать такие записки и вкладывать взамен свои.

В 1914 году Дональд Макмиллан проехал на санях по северным берегам острова Аксель-Хейберг и после двух дней интенсивных поисков нашел склад и записку своего патрона. Депо обнаружилось вовсе не в той точке, которую указал коммандер, определивший координаты места с большой ошибкой. Что касается Кука, он свой путь к полюсу начал не от мыса Томаса Хаббарда, а от мыса Свартенвог, находящегося в 12 километрах. С течением времени стало понятно, что претензия Пири по поводу его записки просто бессмысленна, но и тогда, в сентябре 1909 года, утверждение коммандера выглядело, мягко говоря, непродуманным. Например, оно противоречило словам самого Пири в его первой обвинительной телеграмме от 8 сентября о том, что Кук «не уходил далеко на север»[228], ибо, чтобы уйти даже недалеко на север, надо все-таки сойти на лед, оставив за спиной мыс Свартенвог. Кроме того, было известно, что Куку, Авеле и Этукишуку первые дни помогали два инуита со своими упряжками. Все пятеро движение по льдам начали с того самого проблемного мыса, и двое вернулись в Гренландию, став свидетелями пребывания Кука на мысе Свартенвог.

В тот же день, 28 сентября, Роберт Пири выразил свое презрение тем, кто не верит в его собственный успех:

Моя позиция непоколебима, так как у меня есть поддержка со стороны моей собственной совести. Мне все равно, кто не верит в предложенные мной доказательства, кто настроен против меня или какие возникают сомнения; я убежден, что я действительно дошел до Северного полюса.

Самоуверенность коммандера мало кому нравилась, симпатии же к Куку, выглядевшему невинной жертвой, росли. Профессиональный газетчик и друг Пири Генри Руд на следующий день после заявления коммандера послал ему тревожную телеграмму: «Очевидно, Вас неправильно процитировали. Почтительно советую не давать больше никаких интервью, пока не появится полное, окончательное заявление (курсив мой. – Д. Ш.)…»

Наконец подготовка этого финального, окончательного материала завершилась, и 4 октября Пири попросил генерала Хаббарда ознакомить с ним «своих» людей: Фрэнка Перкинса – руководителя Береговой и геодезической службы США, Уиллиса Мура, президента Национального географического общества, и журналистов Генри Руда и Уильяма Рейка. Последний работал в Times и должен был определить время, подходящее для публикации.

(Спор полярных исследователей сопровождался противостоянием двух газет: New York Times и New York Herald. Times заключила с Пири контракт на сумму 4000 долларов, рассматривающуюся как аванс за право первой публикации о достижении Северного полюса. Кук свое повествование отдал в Herald. Последняя слыла покровительницей исследовательских экспедиций. Хозяин издания Джеймс Гордон Беннетт финансировал поход лейтенанта Джорджа Де-Лонга на «Жаннетте» к Северному полюсу, путешествие Генри Стэнли в Африку и многие другие проекты. Сам босс основное время проводил в Европе, в Америке же одним из его главных помощников был Уильям Рейк. С течением времени Беннетт изменил структуру издания, повысив Рейка в должности, но одновременно отстранив его от оперативной работы. Рейк затаил обиду и уволился. Биограф Беннетта, Альберт Крокетт, приводит высказывание хозяина New York Times Адольфа Окса о Рейке:

«Я считал его одним из лучших журналистов в Нью-Йорке и очень хотел заполучить его, поэтому предложил ему крайне выгодный контракт». Желание Окса сбылось – Рейк перешел в Times. Крокетт продолжает: «…я был убежден, что… Рейк нацелен отомстить… Хорошо зная Рейка, могу твердо сказать, что шанс свести счеты имел для него такой же вес, как и любая мысль о личной выгоде». Разоблачая Кука, который ассоциировался с Herald, Рейк убивал сразу двух зайцев: помогал Пири и вредил Беннетту.)

Хаббард провел специальное заседание Арктического клуба Пири, объявив на нем, что обвинительный документ готов и будет напечатан в ближайшие дни. Генерал заметил: «Мое участие в данной полемике ограничивается только тем, что я привез заявление коммандера Пири… Когда оно будет опубликовано, люди сами смогут принять решение. Я не думаю, что я должен каким-то образом влиять на мнение общественности. Я думаю, что заявление коммандера Пири само расставит все по своим местам».

13 октября результаты долгой работы многих людей увидели свет.

Что сказали инуиты

Труд Пири и его помощников объемом в 2500 слов состоял из личного «Предисловия Пири», «Совместного заявления Пири, Бартлетта, Макмиллана, Борупа и Хенсона относительно показаний двух эскимосов Кука» и карты. Авторские права были закреплены за Арктическим клубом Пири. Доктор Кук обвинялся во лжи, и доказательством того, что он не был на полюсе, служил допрос Авелы и Этукишука, учиненный в Эта коммандером и его четырьмя спутниками. Доктора Гудселла от разговора с инуитами коммандер отстранил; Уитни, бывший в это время в Эта, мог бы быть понятым, но на допрос приглашен не был.

Что тут сказать? Пятеро заведомо заинтересованных людей стали одновременно следователями, прокурорами и присяжными. В голове не укладывается, но именно то, что они смастерили, во многом определило судьбу доктора Кука. Приводим – достаточно подробно – публикацию Times.

«Предисловие Пири»:

Когда я вернулся с мыса Шеридан, в самом первом поселке, куда я зашел (Нерке)… эскимосы рассказали мне в общих чертах, где был доктор Кук… Он сказал белым людям в Эта, что был далеко на севере, но… Этукишук и Авела говорили, что это не так. Эскимосы смеялись над историей доктора Кука.

Теперь «Совместное заявление»:

Пригласили одного из юношей. Его попросили показать по карте, которая лежала на столе, куда он дошел с доктором Куком. И он это сделал, указав маршрут пальцем, но не делая никаких пометок на карте.

Когда он вышел, пригласили другого юношу и его тоже попросили показать, как он шел с доктором Куком. Он тоже это сделал, не оставив на карте пометок, и указал тот же самый маршрут и те же детали, что и первый юноша.

Инуитов пригласили снова и дали им карандаш, чтобы они начертили свой путь. Далее в тексте:

После того как они переночевали в лагере, откуда эти два эскимоса повернули назад, доктор Кук и двое местных прошли еще один марш в северном или северо-западном направлении с двумя санями и более чем 20 собаками. Они наткнулись на всторошенный лед и разводье. Они не стали выходить на этот лед и не стали пересекать разводье, а повернули и прошли небольшое расстояние на запад или на юго-запад и вернулись к острову Хейберг, в точку, к востоку от которой они оставили тайник…

После того как коммандеру Пири сообщили о рассказе юношей, он предложил ряд вопросов, которые нужно было задать им относительно этого путешествия от земли и обратно.

Вопросы и ответы были следующие:

– Пересекали ли они много полыней с открытой водой в течение этого времени?

– Ни одной.

– Делали ли они тайники на льду?

– Нет.

– Убили ли они тюленя или медведя, когда были на льду к северу от мыса Томаса Хаббарда?

– Нет.

– Убили ли они или потеряли какую-нибудь из своих собак, когда были на льду?

– Нет.

– Сколько было у них саней, когда они стартовали?

– Двое.

– Сколько у них было собак?

– Точно не помню, но где-то двадцать с небольшим.

– Сколько у них было саней, когда они вернулись на землю?

– Двое.

– Оставалась ли у них какая-нибудь провизия на санях, когда они вернулись обратно на землю?

– Да, на санях по-прежнему было столько груза, сколько только можно увезти, поэтому они могли взять лишь несколько вещей из тайника.

Далее описывается обратный путь и появляется понятная для всех читателей деталь, свидетельствующая о честности Пири и показывающая, насколько он озабочен тем, чтобы составленный документ был безупречен:

Размеры и местоположение острова, нарисованного первым юношей, были раскритикованы другим: он сказал, что остров выглядит слишком большим и расположен очень далеко к западу…

С этой критикой и исправлениями первый эскимос согласился и начал изменять местоположение острова, но был остановлен, поскольку коммандер Пири дал инструкции не допускать никаких исправлений или подчисток на том маршруте, который эскимосы нарисовали на карте.

Наконец, вывод:

Ответы эскимосов… делают достижение ими [отрядом Кука] Северного полюса во время путешествия к северу от мыса Томаса Хаббарда физически и математически невозможным…

И это – правильно, поскольку, согласно приведенным ответам, отряд Кука вернулся на землю с неизменным числом собак и санями, полными продовольствия; продуктовые склады на дрейфующих льдах не устраивались, и успешной охоты во время движения не было…

Сравнивая сентябрьское и октябрьское обвинения, легко увидеть непримиримое противоречие. Маршрут, выведенный Авелой и Этукишуком, начинается от мыса Свартенвог, и эта карта была нарисована в Эта еще в августе. Как же, имея ее в руках, Пири 28 сентября мог обвинить Кука в том, что он не был в северной точке острова Аксель-Хейберг?

Профессор Армбрустер в газете Mirror города Сент-Луис подвел сокрушительный итог: «…Когда предъявили заявление от 28 сентября, заявление от 13 октября не было еще не то что состряпано – о нем не было даже мысли, и это доказывает, что Пири, Бартлетт, Макмиллан, Боруп и Хенсон, то есть все, кто подписал заявление от 13 октября, совершили грубый подлог и обман общественности…

Никакой здравомыслящий человек не поверит, что, располагая той убийственной информацией, которая была изложена в заявлении от 13 октября, они [Пири и К°] не пустили бы ее в ход, ограничившись вместо этого куда более мягкими обвинениями, которые к тому же, как им самим было известно, являлись ложными».

Теперь попытаемся расшифровать «Предисловие Пири». Инуиты, которых коммандер встретил в Нерке, рассказали ему, что доктор Кук вернулся с севера и уехал на юг и, когда он был в Анноатоке, сообщил Уитни и Причарду о своем открытии Северного полюса. (Пири, избегая слов «Северный полюс», пишет: «был далеко на севере».) Но компаньоны Кука по экспедиции Этукишук и Авела, услышав, что именно сказал Кук Уитни и Причарду, возразили: нет, это неправда, мы не были на Северном полюсе – и стали смеяться. Но как же тогда весть об открытии полюса достигла Нерке, и достигла раньше, чем туда пришел Пири на судне «Рузвельт»?

Единственными людьми в Арктике, кто знал от Кука об открытии полюса, были Уитни и Причард. Они обещали Куку хранить сообщение в тайне и свое слово сдержали. Исключено, что они стали бы втолковывать местным поразительное известие, услышанное от Кука.

Этукишуку и Авеле никто ничего не говорил, они знали только факты: или они вместе с Куком достигли полюса, или они на полюсе не были. «Если они не дошли до полюса, то скорее бы упала комета, чем эта тема или мысль пришла бы им в голову», – замечает Холл. Значит, если новость о том, что люди побывали у Большого гвоздя, распространилась среди племени, то либо Авела, либо Этукишук, либо они оба были ее авторами, и основываться они могли только на личном опыте.

Понятно, что когда Кук просил Уитни и Причарда держать в секрете свое сообщение, он должен был то же наказать и своим друзьям-инуитам, иначе молчание белых теряло всякий смысл. Но одно дело – по просьбе Кука не сообщить нечто важное Пири и его спутникам, и совсем другое – не поделиться фантастической новостью со своими близкими. (Стефанссон, знаток жителей Арктики, пишет: «Держать что-то в секрете в среде эскимосов, по сути, считается самым страшным грехом… обычно они приписывают возникновение голода, эпидемий и т. д. тому, что кто-то из членов племени что-то важное держал в тайне».) Для Этукишука и Авелы было абсолютно естественным рассказать соплеменникам о грандиозном путешествии с Куком, включая изюминку – прибытие к Большому гвоздю. Они не могли предвидеть, что в результате их задушевных бесед запретная информация достигнет ушей Пири еще до его прихода в Эта.

Фактически «Предисловие Пири» только подтвердило, что Кук и его спутники побывали на Северном полюсе или, по крайней мере, что Авела и Этукишук так думают. Авторская вводка коммандера противоречит заявлению пяти членов экспедиции, в котором утверждается, что Кук сделал только четыре марша от земли к северу, остановился перед разрушенным льдом и открытой водой и повернул назад. Пири опроверг сам себя. Остается проанализировать опубликованную карту и заявление пятерых.

Уитни после ухода Кука на юг отправился с местными, включая Авелу и Этукишука, на охоту, которая продолжалась больше трех месяцев. Любопытные выводы сделал американец: «У эскимосов нет никакого представления о расстоянии. Они наделены определенным художественным чутьем, которое позволяет им нарисовать вполне приличную карту побережья, с которым они хорошо знакомы, но они не могут сказать вам, как далеко отстоит одна точка от другой. В очень многих случаях я отмечал эту особенность, когда путешествовал вместе с ними. Часто, когда они говорили мне, что место, к которому мы шли, было совсем близко, оказывалось, что оно находится поразительно далеко».

На карте Times маршрут, нарисованный, по словам Пири, инуитами, и путь Кука к Северному полюсу соседствуют. Крошечная петелька возле земли резко контрастирует с гигантской дорогой до Северного полюса. Различие, конечно, должно произвести на читателей большое впечатление. Но очевидно, что абстрактное понятие «Северный полюс», который расположен где-то на севере, недоступно для аборигенов и маршрут по льдам, нарисованный ими, неинформативен. Изображая свою петельку, они могли считать, что воссоздали путь к Северному полюсу, но они не могли начертить рядом путь Кука, это – трюк белых.

И о «Совместном заявлении». New York Times, со слов Уитни, сообщила: «…На следующий день [после допроса] эскимосы Кука пришли к Уитни и спросили, что люди Пири пытались заставить их сказать. Люди Пири показывали им документы и карты, но эскимосы заявили, что не понимают этих бумаг».

Это наиболее правдоподобное описание «беседы». Неизвестно, кто задавал вопросы и кто отвечал. Непонятно, каким образом экзаменаторы справились с языком инуитов, которого ни Пири, ни члены его партии толком не знали.

Бартлетт пишет: «Мы не говорили по-эскимосски. Пири никогда не изображал из себя человека, умеющего изъясняться на эскимосском языке. Я знаю, в своей книге он пишет, что легко научиться этому языку. Легко нахватать достаточно слов, чтобы как-то обходиться, – это верно. Но мы владели языком только на уровне жаргона – грубо соединяли существительные, глаголы и прилагательные, не делая никакой попытки изучить грамматику».

Через моря хрустальной красоты к полярному центру. К мысу Спарбо в брезентовой лодке. Приз за 15-часовую битву – 400 футов мяса и жира. Фотографии Фредерика Кука. Подписи под фотографиями из его книги

Дональд Макмиллан в 1914 году прошел 280 километров по морскому льду вместе с Этукишуком и Авелой и из разговоров с ними составил свою версию полюсного похода Кука, которую опубликовал в 1918 году: «Кук в сопровождении четырех эскимосов в течение первого дня прошел по полярному морю около 12 миль. После того как был сделан снежный дом, два эскимоса вернулись к земле, оставив Этукишука и Авелу одних с доктором Куком.

Доктор Кук и два его эскимоса не пошли дальше этого места, находящегося от полюса на расстоянии около 500 миль. Над снежным домом был поднят флаг и сделана фотография…

Они провели в этом лагере две ночи и вернулись к тайнику на берегу острова Аксель-Хейберг. Забрали из него все содержимое и пошли на юг…»

Эта история не совпадает с интерпретацией допроса инуитов, заверенной в 1909 году компанией Пири, в том числе Макмилланом.

Ссылки белого на туземцев вообще некорректны. Руал Амундсен удивился: «Мой опыт общения с коренными эскимосами говорит о том, что они дадут вам тот ответ, который вы хотите услышать. Макмиллан сказал эскимосам: “Доктор Кук вдали от лагеря – только одна ночевка?” – и положил голову на руки, чтобы обозначить ночь, и эскимосы кивнули головой: “Да”. И такого характера свидетельства были использованы для дискредитации доктора Кука».

Существует презумпция невиновности, и Кука нельзя назвать лжецом, пока его ложь не доказана. Бремя сбора доказательств лежит на обвинителе. В суде, который подчиняется этим цивилизованным принципам, ни один из аргументов Пири не был бы принят: ни карта, по словам белых, нарисованная Авелой и Этукишуком, ни допрос без переводчика и независимых свидетелей.

Смеялись ли инуиты? Нет, конечно. Они не могли смеяться над тем, что сами же рассказали. Авела и Этукишук пришли к Уитни и спросили, «что люди Пири пытались заставить их сказать». Но как же хотелось Пири, чтобы они смеялись!

Летом 1908 года на двери ящичного дома в Анноатоке он повесил табличку со словами «доктора Кука давно нет в живых». Выяснилось, что Кук не только жив и здоров, но к тому же члены племени рассказывают о его походе к Северному полюсу. «Этого не может быть», – сказал Пири, и лучшим подтверждением его слов мог быть смех спутников Кука – настолько, дескать, неправдоподобно звучит, что кто-то, кроме Пири, смог «дотронуться» до Большого гвоздя.

Исторически последовательность была именно такой: не Пири узнал, что инуиты смеялись, а инуиты узнали, что Пири хочет, чтобы они смеялись.

18 октября 1909 года New York Times процитировала Хенсона, который накануне читал публичную лекцию: «Его [Кука] эскимосы, когда мы подняли их на борт нашего корабля в Эта, сказали нам, со слов Кука, что он был на полюсе. Они смеялись над этим, и мы тоже смеялись».

Из книги Хенсона: «Для нас там, в Эта, вся история в такой степени представлялась комичной и абсурдной, что мы лишь посмеялись над ней. Мы знали доктора Кука и его возможности… и, помимо его медицинских способностей, у нас не было никакой веры в него. Он не годился даже для повседневной работы, и сама мысль о его ошеломляющем заявлении, будто он дошел до Северного полюса, была настолько нелепой, что мы, после того как вволю повеселились, вообще прекратили разговаривать на эту тему».

Почему смеялся Хенсон, мы не знаем. Может быть, чтобы получить одобрение шефа, а может быть, в самом деле считал, что до полюса по плечу добраться только армаде Пири. Во всяком случае, слова «он не годился даже для повседневной работы» были явным перехлестом, и Пири, просматривая книгу Хенсона перед изданием, потребовал убрать их. «Удивительно, – пишет Брайс, – что… все это осталось в тексте».

Шумные высказывания слуги, с точки зрения Пири, были неуместными и могли принести вред. Когда официальные лица из Американского музея естественной истории взялись расспрашивать Хенсона о допросе Авелы и Этукишука, патрон в письме Бриджмену негодовал:

Если версия Хенсона о рассказе эскимосов будет держаться в абсолютной тайне до того, как будет опубликовано наше изложение, это не принесет никакого вреда, но каждый новый человек, который будет посвящен в суть этого заявления, увеличит шанс, что Herald или сторонники Кука завладеют им и опубликуют.

Побаивался Пири и самих инуитов. В декабре 1914 года Макмиллан, уверенный в том, что мнение Этукишука очень далеко от утверждений доктора Кука, предложил Хаббарду: «Если это принесет какую-то пользу, я легко могу привезти в Штаты Этукишука…»

Коммандер воспротивился, сказав, что

приезд эскимоса с Севера может окончиться его смертью или, того хуже, превратит его в еще одного Мене.

Роберт Пири и его люди приложили большие силы, чтобы убедить мир в том, что Кук – лгун, и в конце концов им это удалось. В цивилизованном обществе решающую роль сыграли могущественные друзья Пири, среди населения Гренландии с задачей коммандер справлялся сам.

Писатель Петер Фрейхен, свидетель триумфа Кука в Копенгагене, кстати, не поверивший ему, пишет: «Все эскимосы глубоко уважали “Пиули”, как они звали Пири; они считали его полубогом…» Пири словно было дано право наказывать и награждать. Так, со слов Фрейхена, жену Этукишука Арналуак во время его отсутствия коммандер отдал своему любимцу Кудлукту[229].

А вот, пожалуйста, материальные доказательства того, что Кук с Этукишуком и Авелой не достигли полюса: «Когда Итукусук [Этукишук] вернулся, не прибавив славы к своему имени, да еще ничего не получив от Кука – только два коробка спичек, – то он, конечно, не имел никаких оснований требовать жену обратно… Итукусук остался не только без жены и обещанного вознаграждения, но над ним, бедным, еще и открыто посмеивались – ведь он все уступил. И тех эскимосов, которые были с Пири, когда он, наконец, достиг цели своей жизни – Северного полюса, вознаградили, как никогда раньше».

Но вернемся к New York Times за 13 октября 1909 года. Расследование Пири не дало ожидаемого эффекта. Вот, например, отзыв Post Express из Рочестера: «Наконец Пири сбросил бомбу, которая должна была разнести доктора Кука на куски и уничтожить его заявление о том, что он стал первооткрывателем Северного полюса. После недель подготовки, многочисленных тайных угроз, открытых обвинений, которые стали оскорбительными для всех истинных американцев, длительных консультаций со своими юристами и другими советниками, изучения отчетов доктора Кука Пири представил свои сомнительные “доказательства” того, что доктор Кук никогда не уходил за пределы земли. И что же в этих “доказательствах”? Абсолютно ничего – Пири говорит то, о чем сказали эскимосы. И это все».

Клятва Баррилла

Хаббард и Бриджмен имели в запасе еще одно разоблачение, которое, по их мнению, должно было все-таки остановить победное шествие Кука. В тот день, когда Times поместила заявление Пири и его партнеров, газета Хаббарда New York Globe таинственно предсказала: «Похоже, что мы приближаемся к раскрытию одного из самых великих обманов, которые знало наше столетие, – разоблачению настолько исчерпывающему, что оно убедит даже самых доверчивых людей».

О том же, в своем ракурсе, сообщила New York Herald: «Эдварду Барриллу, гиду, который сопровождал доктора Фредерика Кука на вершину горы Мак-Кинли, штат Аляска, в 1906 году, предложено 5000 долларов, чтобы он дал показания под присягой о том, что исследователь из Бруклина никогда не совершал восхождения».

Пири торопил Хаббарда с публикацией клятвы Баррилла, но Уильям Рейк считал, что время еще не пришло.

15 октября на Манхэттене чествовали доктора Кука. Власти Нью-Йорка наградили путешественника ключами от города – наградой, которую до него получили только три знаменитости: Чарльз Диккенс, маркиз де Лафайет и принц Генрих Прусский. Награда никогда не вручалась американцу.

Именно к этому событию Рейк приберег убийственное сообщение. История развивалась следующим образом.

Как только обвинения были оглашены, генерал Хаббард предложил мэру Нью-Йорка Макклеллану отложить церемонию. Клуб исследователей настойчиво рекомендовал своему бывшему президенту не принимать столь высокую награду, пока специально созданный комитет Клуба не рассмотрит все обстоятельства восхождения на Мак-Кинли. Доктор Кук, следуя своим правилам, обратился к председателю правления ольдерменов[230] Патрику Макгоуну с просьбой отменить или перенести торжество. Законодатели отказали, и церемония началась строго по плану. Макгоун, представляя первооткрывателя, расставил точки над i: «Я нахожу справедливым по отношению к доктору Куку сказать, что он хотел отложить это мероприятие правления ольдерменов до момента, когда будут представлены все доказательства. Председатель категорически отказался перенести процедуру, поскольку существует полная уверенность в докторе Куке и вера в то, что правление тоже на его стороне. Кроме того, я убежден, что город Нью-Йорк верит в доктора Кука…»

Globe сопроводила клятву Баррилла суровым редакционным приговором:

«Доктор Кук разбит показаниями Эдварда Баррилла…

Сходство между обманом на горе Мак-Кинли и обманом по поводу Северного полюса легко увидеть. И в одном случае, и в другом члены отрядов были рассредоточены и количество свидетелей сокращено. В обоих случаях были заранее тщательно сфабрикованы записи… Понятно, что успех в одурачивании мира после первого выдуманного путешествия стал причиной того, чтобы задумать следующее. Понятно и то, почему была выбрана именно эта цель: новая фальшивая победа могла принести целое состояние за счет чтения лекций».

Globe раскрыла тайну: главный мотив мошенничества Кука – сбор денег от чтения лекций. Парадоксальная ситуация: первый американец получает исключительную награду, и этот же человек обвиняется в воровстве.

Что же сказал Баррилл, держа руку на Евангелие, кто он и при каких обстоятельствах появилась клятва?

Еще 6 сентября 1909 года New York Sun напечатала материал из города Бьютт, штат Монтана: «Фред Принц[231], хорошо известный проводник и постоянный житель Дарби, Монтана, использует данную возможность, чтобы обвинить доктора Кука в мошенничестве. Часть его доводов поддержал Эд. Баррим[232] – другой проводник… Оба утверждали, что нога доктора Кука не ступала на гору Мак-Кинли и восхождение было совершено на более низкие вершины. Участники подъема сделали фотографии меньших гор, чтобы обмануть общественность. В интервью Принц заявляет: “Я уверен, что доктор Кук никогда не видел Северный полюс. Это верно так же, как то, что я живу на свете. Любой человек, заявивший о мнимом восхождении на гору Мак-Кинли подобным образом, способен сделать заявление о достижении Северного полюса, которое пресса примет с доверием…”»

Коммандер инспирировать появление корреспонденции не мог, поскольку «Рузвельт» только 5 сентября вошел в залив Харбор. Всего три дня прошло после телеграммы Кука о достижении полюса, и этого времени было недостаточно, чтобы найти в провинциальном городе неграмотного погонщика скота, вложить в его уста мудреные рассуждения и отправить в редакцию нью-йоркской газеты. Так кто же догадался собрать досье и кто собрал его? В главе 13 мы назвали и автора идеи – знаменитого исследователя Стефанссона, и запасливого бизнесмена-политика, воплотившего идею в жизнь, – Бриджмена. Обо всем этом подробно рассказано в книге Д. Шпаро «Фредерик Кук на вершине континента…».

Главный «разоблачитель», кузнец Эдвард Баррилл, которого в родном штате Монтана называли «Большой Эд», важно заявил: «Я, несомненно, был единственным человеком рядом с Куком в то время [сентябрь 1906 года], и утверждения других членов экспедиции относительно восхождения на вершину не основываются на их личных знаниях».

Это означало – обращайтесь ко мне. Кроме того, Баррилл – патриот. Местная газета известила, что он «…выразил разочарование и даже раздражение в связи с тем, что Кук вернулся с Севера под датским флагом и высадился в Дании, вместо того чтобы направиться прямо к себе на родину, как сделал коммандер Пири».

Адвокат Кука спросил Баррилла: «Когда и по чьему подстрекательству или по чьей просьбе вы составили ваше письменное показание?» «Американского народа», – ответил Большой Эд.

Юрист, генерал Джеймс Эштон, которому было поручено добиться от Баррилла необходимых показаний, слал отчетные телеграммы Хаббарду, хранящиеся сегодня в семейном архиве Роберта Пири.

«21 сентября 1909 года. Армстронг[233] помогает мне. Необходимо собрать здесь людей, которым не была выдана зарплата и не были оплачены расходы во время экспедиции [летом 1906 года на Аляске]. Сумма задолженностей составляет около 2000 долларов или больше. Они не хотят давать письменные показания под присягой, пока им не заплатят. Должен ли я продолжать?

25 сентября 1909 года. Неожиданно столкнулся с трудностями, сообщу в самое ближайшее время.

27 сентября 1909 года. Может быть, в среду или в следующий четверг. Давлю изо всех сил, не ставя положение под угрозу.

30 сентября [1909 года]. Возникают трудности: люди увеличивают свои требования. Обеспечьте платежные поручения, покрывающие указанные суммы. Многочисленные препятствия вызывают отсрочку. Необузданные запросы и нерешительность людей.

1 октября 1909 года. Баррилл и Принц здесь со мной. Не мог получить ничего определенного или подходящего до сегодняшнего дня. Стенографисты усердно работают, расшифровывая дневник Баррилла. Выписал чек на 5000, все включено. Невозможно сделать лучше. Заявления указывают на крупный обман».

4 октября 1909 года Баррилл на Евангелии дал показания против Кука, которыми генерал Эштон остался очень доволен. Стоит заметить, что в деньгах Баррилл крайне нуждался: он был женат и имел пятерых детей.

Вслед за публикацией клятвы Баррилла появились свидетельства других участников летней экспедиции доктора Кука на Аляску 1906 года: Принца, фотографа Миллера, повара Бичера.

Комментарий Брайса: «Все изменилось в 1909 году, когда Бриджмен, Хаббард и другие богатые и влиятельные друзья Роберта Пири подвергли Кука жесткой критике. Участники экспедиции 1906 года, большинству из которых еще не заплатили за их работу, быстро поняли, что это тот шанс, когда им могут возместить убытки… Баррилл дал свои знаменитые показания под присягой и получил компенсацию “расходов”…

Правдивость Баррилла, впрочем, в любом случае не принималась в расчет, и… его показания под присягой не оказали такого воздействия, как ожидали их покупатели. Баррилл лгал или в показаниях под присягой, или когда рассказывал друзьям и знакомым, что он поднялся на гору Мак-Кинли с доктором Куком, и показывал им свой дневник, чтобы подтвердить это.

Некоторые могут возразить, что последнее – простительно… Но в октябре 1909 года в Нью-Йорке, встречаясь с генералом Хаббардом, Баррилл подписал и другие показания под присягой, которые не были обнародованы. В одном из них он поклялся, что никогда никому не говорил, что поднялся на гору, а просто избегал этой темы. Однако имеются важные показания незаинтересованных свидетелей, опровергающие это. Нет, Эд Баррилл лгал, как все делают время от времени».

12 октября на первое заседание собрался комитет Клуба исследователей, расследующий восхождение доктора Кука на Мак-Кинли. Как сообщила New York Times, изучалась «пачка писем» о том, что подъем Кука на Мак-Кинли – фальсификация. Комитет заявил, что Хаббард «работает над этой линией доказательств».

14 октября Баррилл появился в Нью-Йорке. Брайс прослеживает события: «…Генерал Хаббард сказал, что… Баррилл приехал, чтобы встретиться с ним, и заверил: каждое слово в его показаниях под присягой – правда. Но генерал заявил, что не знает, где тот остановился».

New York Herald откликнулась: «Баррилл, чье присутствие среди 4 миллионов людей хорошо конспирируется теми, кто стремится дискредитировать доктора Кука, был в городе часть дня. Согласно утверждению господина Бриджмена, он навестил генерала Хаббарда.

“Он спросил генерала, будет ли он нужен членам Клуба исследователей, – сообщил Бриджмен. – Генерал вызвал меня и сказал, что Баррилл, которого сопровождала жена, хотел бы посетить друга неподалеку, и задал вопрос, будет ли это правильным – отпустить его. Я ответил генералу, что мы можем позволить Барриллу прогуляться при условии, что он оставит свой адрес для связи”».

Очередное заседание комитета было назначено на следующий день. Баррилл не появился, и председатель комитета объяснил это тем, что «мистер Баррилл был таинственным образом похищен и исчез».

На следующее заседание комитета прибыли доктор Кук и его адвокат Генри Уэк. Сославшись на свою кромешную занятость, Кук попросил дать ему месяц, чтобы подготовить все необходимые материалы, связанные с восхождением.

Пири был в бешенстве. Он не понимал, почему сдвоенный удар (показания инуитов и клятва Баррилла) не свалил Кука. 19 октября он послал Бриджмену разъяренное письмо:

Беспринципный авантюрист, позорящий имя «Американец», намеренно оскорбил королевскую семью дружественной страны и выказал неисправимое неуважение и презрение ко всему ее народу, затем при поддержке, помощи и содействии профессионального картежника[234] и желтой прессы стал причиной того, что эта страна сделала из себя истеричного шута, и в заключение обдуманно и намеренно украл тысячи долларов с помощью такого злостного трюка, какой никогда еще не использовался ни фальшивомонетчиком, ни знатоком мошеннического ремесла[235].

По всем американским стандартам, доктор Кук должен был красиво держать удар, демонстрируя уверенность в своих силах. На опубликованную клевету Баррилла он прореагировал соответствующим образом – заявил, что намерен снарядить и профинансировать новое восхождение на Мак-Кинли, участники которого найдут на вершине его записку и вернут ее в цивилизованный мир. Экспедиция была назначена на весну 1910 года.

Эх, слишком много обещаний пришлось дать доктору Куку. Он должен был подготовить отчет о походе на Северный полюс для университета в Копенгагене, послать корабль за своими приборами и полевыми записями, оставленными в Эта, отчитаться о восхождении на Мак-Кинли в Клубе исследователей и отправить на вершину новую экспедицию. Выполнить все эти намерения было невозможно.

Клятва Баррилла и его дневник, напечатанные соответственно 14 и 15 октября 1909 года в газете Globe, обрели собственную жизнь и в более поздние времена были воспроизведены в газетных текстах, в журналах и книгах. Авторы повторных публикаций как один сокрушались, что местоположение оригиналов клятвы и дневника неизвестно. Наконец Брайс в книге «Кук и Пири…» сообщил, что оба источника хранятся в семейном архиве Пири.

Русскому читателю с клятвой Баррилла (газетная публикация) ознакомиться совсем просто. Ее дословный перевод дан в названной выше книге «Фредерик Кук на вершине континента…», глава 12. Клятву сопровождает так называемое «Доказательство С» – схема Баррилла, показывающая, где два альпиниста находились в период с 8 по 18 сентября 1906 года. Маршрут – в этом-то и поклялся Баррилл – пролегал по леднику Руфь, к юго-западу от Мак-Кинли, на приличном расстоянии от вершины. По словам же Кука, 16 сентября 1906 года оба стояли на вершине Мак-Кинли.

В показаниях Большой Эд говорит и о своем дневнике: «Начиная с этого числа [9 сентября] и по 18 сентября включительно все записи были сделаны мной, но под руководством доктора Кука». То есть в названные дни Кук диктовал Барриллу, что он должен записывать[236]. Дневник Баррилла с 8 по 20 сентября, как и его клятва, приведен в книге «Фредерик Кук на вершине континента…», глава 21. Следом даны дневники доктора Кука, неизвестные при его жизни и найденные только в 1956 году дочерью исследователя Хелен Кук-Веттер[237]. Сопоставление документов двух восходителей разоблачает предательскую ложь Баррилла и одновременно подтверждает правдивость его собственного дневника. Автор с легким сердцем отсылает читателей к своей книге. Однако это не все.

В Globe от 15 октября 1909 года, после дневниковых строчек Баррилла за 8 сентября, идет редакционная вставка: «Следующие семь страниц – зарисовки гор». После 12 сентября снова сообщается о четырех страницах рисунков. По общему мнению, Баррилл был отличным рисовальщиком, и все картинки из его дневника весьма ценны. Один рисунок сделан, как пишет Брайс, «немного выше [севернее] точки, от которой, по словам Баррилла, они повернули обратно». Брайс продолжает: «Его [Баррилла] собственный рисунок, кажется, показывает, что показания под присягой Баррилла, по меньшей мере в этом незначительном случае, не до конца правдивы».

Книга «Фредерик Кук на вершине континента…»: «Составители клятвы Баррилла позаботились о ее детерминированности; вранье Баррилла словно заковано во временные и пространственные колодки, из которых не выпрыгнешь. Из Доказательства С: “8-й лагерь, ночь 15 сентября, в месте, где мы повернули обратно из-за падения в трещины”[238]… По масштабной линейке Кука от точки “8-й лагерь” до места, где Баррилл сделал зарисовку, о которой сообщил Брайс, 6 миль. Если учесть, что весь путь Баррилла и Кука… составляет приблизительно 26 миль, то 6 миль – это не “немного выше”, а существенно выше. “Незначительный случай” – в действительности очень значительный, ибо он полностью разрушает Доказательство С».

Брайс не приводит злополучный рисунок Баррилла, сообщая читателям: «Был получен отказ на публикацию этого рисунка».

Но интересно – кто возражал и почему? Это ведь принципиальные вопросы. Исследователь Брайс на них не отвечает. Единственное, что известно, – рисунок, как и дневник, как и показания, хранится в семейном архиве Пири.

По всем альпинистским канонам, Кук и Баррилл совершили превосходное, выдающееся восхождение. Дневник Баррилла внушает к кузнецу из Дарби глубокое уважение, и горько, что этот талантливый человек продался за 30 серебреников.

В октябре 1909 года Кук приложил много усилий, чтобы увидеться с Барриллом, считая, что при встрече лицом к лицу с напарником он услышит от него правду. Во время лекционного турне по западным штатам Кук договорился о бесплатной лекции в городе Гамильтон, штат Монтана, пригласив на нее Баррилла и Принца. 28 октября лекция состоялась[239], произошла встреча, но надежды доктора Кука на совестливость Баррилла не оправдались.

Данкл и Луз

Трудно отделаться от ощущения, что эти господа – Данкл и Луз – всем хорошо известны. Хрестоматийная пара. Что-то вроде вороватых кота Базилио и лисы Алисы, которые в сказке «Золотой ключик» «разводят» Буратино на пять монет…

Отменив лекции, доктор Кук наконец занялся отчетом для Копенгагена. Чтобы сосредоточиться на работе, он переехал из фешенебельной гостиницы «Уолдорф-Астория» в отель «Грэметен» в небольшом городе Бронксвилл неподалеку от Нью-Йорка. Этот новый адрес, казалось, знали только секретарь Лонсдейл и адвокат Уэк, но именно в «Грэметен» пришло письмо, предупреждающее, что полюсные записные книжки будут украдены.

Рассказ Лонсдейла: «Сначала мы отнеслись к этому письму не слишком серьезно…

[Но] став подозрительными, внимательно оглядевшись, мы тотчас обнаружили, что каждый раз, когда мы покидаем отель, за нами следят…

Какова была цель этой слежки? Погоня за газетной сенсацией или кража подлинных записных книжек? Я, откровенно говоря, не знаю».

На вопрос корреспондента Times, почему хотят похитить дневники Кука, Уэк раздраженно ответил: «С какой целью? Это же ясно. Предположим, доктор Кук заявил бы, что данные, которые должны были доказать открытие им Северного полюса, – исходные данные – похищены по пути в Копенгаген. Что бы тогда сказали люди? Они бы сказали, что доктор Кук мошенничает, не так ли? Они бы сказали, что он сочинил эту историю, поскольку на самом деле не имел никаких данных. Это заставило бы их сомневаться в его честности. Доктор Кук все это понимал. Все мы это понимали».

Для доктора Кука его дневники были бесценны. Не только как оригинальный материал, результат бесконечных стараний, не только как почти божественная реликвия, но и как главное доказательство похода на полюс, которое он мог предъявить. К счастью, воровские планы не реализовались, но, без сомнения, охота за записными книжками была в разгаре, да и в будущем она не прекратится. Во время лекционного турне раздавались и более весомые угрозы, в связи с чем Кук пытался застраховать свою жизнь, но одна за другой страховые компании отказали ему, считая риск слишком большим. Как раз в этот момент, на редкость кстати, в окружении полярника появился страховой агент Джордж Данкл, светский человек, еще в 1907 году контактировавший с секретарем Арктического клуба Пири Гербертом Бриджменом.

Кука, работающего над отчетом, занимала проблема точности определения координат на льду, и Данкл представил Куку своего друга Августа Луза – профессионального штурмана (снова все произошло весьма кстати), предложившего обработать вычисления Кука с целью контроля – получить независимую оценку и тем самым развеять свои и чужие сомнения. Кук вручил Лузу публикации в New York Herald и попросил сделать перерасчет координат. Данкл устроил Луза в тот же отель, где жила семья доктора, и нанятому на работу штурману было заплачено 250 долларов – сумма, в которую вошли гонорар и текущие расходы, в том числе на покупку необходимых карт и книг.

Закончив доклад и предполагая в ближайшие дни отправить его в Копенгаген, 22 ноября Кук зашел к Лузу, которого не видел неделю.

Из книги Кука:

«Данкл был там. По всей комнате были разбросаны бумаги.

– Итак, – сказал Луз, – я думаю, что мы все это привели в порядок.

Данкл, как всегда, был льстив и дружелюбен.

– Теперь, доктор, – сказал он мне, – я хотел бы посоветовать вам отложить все ваши результаты наблюдений в сторону. Пошлите в Копенгаген вот это.

Я смотрел на них с изумлением и не верил своим ушам. Потрясенный, я какое-то время не мог найти слов, затем принялся внимательно изучать бумаги на столе. Это был полный комплект фальшивых вычислений. Я изучал их целый час. Все это время Данкл и Луз о чем-то тихо переговаривались между собой. Что они говорили, я не слышал, но сразу уловил суть игры, в которую играли эти два жулика. Когда я понял, в чем состояла цель их гнусного предложения, мой разум вмиг прояснился, и меня охватила тупая ярость.

– Господа, – сказал я им, – уложите все ваши бумаги вот в этот саквояж для одежды, все до единого клочка. Возьмите все свои вещи и немедленно покиньте этот отель.

Пока они укладывали вещи, я продолжал стоять в комнате. Никто из нас не проронил ни слова. Молчаливо и робко они вышли из комнаты, шаркая по полу. На их лицах было пристыженное и смущенное выражение. С тяжелым сердцем от мысли, что эти двое считали меня достаточно беспринципным для того, чтобы купить и использовать их фальшивые расчеты, я направился в свой номер».

Брайс в письмах Роберта Пири Бриджмену, Рейку и Хаббарду за октябрь – ноябрь находит его страхи по поводу новых гнусных действий, которых он ждет от Кука:

хозяин Herald Беннетт лично едет в Копенгаген, чтобы наладить отношения с датской прессой или повлиять на университет;

у экспедиции на Мак-Кинли, которую планируют альпинисты из Портленда, истинная цель – найти на «вершине» Мак-Кинли жульнические «записи» или, наоборот, оставить там таковые;

тот же Беннетт, по-прежнему лично, везет комплект сфабрикованных полярных записей Кука в Данию, и они «выстреливают» прежде, чем Арктический клуб Пири сумеет оказать давление на датчан.

Бриджмен успокаивал: «Эта закулисная борьба – деликатное дело, и я склонен думать, что мистер Рейк и Times смогут эффективно управлять этим процессом; во всяком случае, было бы ошибкой начать действовать раньше времени, опережая их».

Кук не строил коварных планов, Беннетт и альпинисты никаких действий против Пири не замышляли. Но вот Рейк и Times – Бриджмен абсолютно прав – действительно старались.

Брайс рассказывает: «3 декабря Уильям Рейк послал коммандеру Пири таинственную телеграмму:

“У меня есть то, что я считаю наиболее важным результатом, полученным до сих пор. Где мы можем встретиться?”

Затем он встретился с Пири, взял с него слово молчать и проинструктировал, что в будущей переписке по этому делу Кук будет упоминаться как “Блэк”. 6 декабря Рейк срочно запросил у Пири образец почерка “Блэка”.

На следующий день двое [Данкл и Луз] подписали в Вестчестере, штат Нью-Йорк, пространное заявление, утверждая под присягой, что Кук нанял их, чтобы сфабриковать серию фальшивых результатов наблюдений для обмана датских ученых».

Да, игра Данкла и Луза была беспроигрышной. Даже выставленные за дверь отеля, они чувствовали себя на коне. Косвенно они убедились, что доктор Кук честен, но задача состояла вовсе не в проверке правдивости Кука, а в том, чтобы ценой собственного падения нанести ему сокрушительный удар. Данкл и Луз направились в New York Times и заявили под присягой, что Кук предложил им 2500 долларов за полный цикл полярных расчетов и еще премиальные – 1,5 тысячи, если вычисления будут приняты в Копенгагене.

Негодяи гордились собой: они участвовали в подлоге, чтобы разоблачить Кука; причина же их обращения в газету – он не заплатил им. Times превозносила обманщиков как очень уважаемых граждан, ибо они нашли способ вывести Кука на чистую воду.

Показаниям шарлатанов газета отвела бескрайнее место – почти три полные страницы. Сообщалось, что накануне копия показаний Данкла и Луза была отправлена в Копенгагенский университет. Биограф Кука Хью Имс заметил: «История с Данклом и Лузом – ярчайший пример международной травли. Целью были вовсе не читатели американских газет, а официальные власти Дании».

10 декабря New York American напечатала интервью с Данклом. Он цинично бахвалился: «Мы знали, что уже через несколько дней все это потеряет смысл. Университет в Копенгагене принял бы доказательства доктора Кука, и после этого, что бы мы ни сказали, это не имело бы никакого значения. Мы предпочли предать эту историю гласности до того, как датчане ознакомятся с его документами».

Газета высказала свое мнение: «У Данкла, в связи с его выступлением, возникли трудности с деловыми партнерами, а капитан Луз, который до этого имел хорошую репутацию, должен нести бремя позора… Для капитана Луза есть только одно, самое небольшое оправдание – его бедственное финансовое положение».

В том же номере приводилась и каблограмма, посланная из Копенгагена Лонсдейлом, который привез датчанам отчет доктора Кука: «Никакие расчеты, сфабрикованные Лузом, не были использованы в докладе доктора Кука, посланном в Копенгаген…

Так как я лично занимался финансовыми делами Кука… то могу категорично заявить, что он не дал ни монеты сверх положенной платы за услуги кому бы то ни было и, насколько мне известно, не предлагал никому никаких взяток или какую-либо сумму около 4000 долларов, упомянутую этими людьми. Сам факт – заявление этих двух людей о том, что им была предложена большая сумма денег за фальшивые материалы для доктора Кука, и то, как они сейчас изменили курс поведения по отношению к нему с абсолютно ясной целью, характеризуют их как пару никчемных персонажей, готовых быть на любой стороне на то время, пока им это выгодно».

Никто не знает, в какой степени старания Рейка и Times повлияли на датчан. Скорее всего, сомнения в честности доктора Кука в самом деле были посеяны. Так или иначе, 17 декабря Копенгагенский университет огласил свой вердикт, никоим образом не упомянув о расчетах Луза. Однако знаменитая газета, давшая приют подонкам, по-прежнему стояла на страже честности и истово убеждала читателей, что вот-вот появится некое дополнительное заявление ученых по поводу того, что фальшивые данные были включены в отчет. Заголовки из Times:

28 декабря: «Кук использовал данные Луза».

29 декабря: «Кук использовал цифры Луза как примечания. После длительного совещания между Куком и Лузом Лонсдейл нанес их карандашом поверх напечатанного отчета».

8 января: «Карандашные заметки между напечатанными строками рассматриваются как попытки использовать цифры Луза».

Только 21 января все эти домыслы были опровергнуты заметкой, упрятанной в толще газеты: «Вопреки ожиданиям, наблюдения, сфабрикованные капитаном Лузом, в отчете не упомянуты».

«Моя жизнь важнее, чем полярный вопрос»

Доктор Кук намеревался инкогнито покинуть страну. Чтобы изменить внешность, он сбрил усы, постриг волосы, купил черную шляпу из мягкого фетра с опущенными полями.

Лонсдейл 25 ноября отбыл из Нью-Йорка в Копенгаген с отчетом, Кук же в Канаде тщетно искал своего друга капитана Берньера, чтобы составить с ним план похода в Эта за приборами и журналами. Через два дня миссис Кук получила письмо, в котором муж просил ее немедленно прибыть в Европу: «Если ищейки тебя все еще преследуют, положи оригиналы моих записей в банковскую ячейку… Если они за тобой не следят, привези бумаги с собой. Моя жизнь важнее, чем полярный вопрос, который при необходимости может подождать».

Муж и жена, она – из Соединенных Штатов, он – из Канады, проследовали в Европу. Записная книжка, которую привезла миссис Кук, была отправлена Лонсдейлу в Копенгаген.

Кажется, супруги сделали все, что могли, и, успокоившись, направились в тайное путешествие в Южную Америку. Доктор Кук должен был прийти в себя и восстановить силы.

Между тем привезенные материалы Лонсдейл вручил профессору Элису Стремгрену и ректору университета Карлу Саломонсену. В Дании не очень-то обращали внимание на бурную полемику за океаном между Куком и Пири. Ни показания инуитов, ни клятва Баррилла впечатления не произвели. Руал Амундсен, посетивший США с рекламой своего предстоящего плавания на «Фраме» по Арктическому бассейну[240], 21 ноября сказал журналистам: «Я был крайне удивлен, когда по приезде сюда узнал, что заявления доктора Кука подвергаются сомнению. Скандинавская пресса, как ни странно, молчала о полемике, которая здесь развивалась между сторонниками доктора Кука и коммандера Пири. Все это стало новостью для меня».

14 декабря Лонсдейл получил письмо, отправленное Куком из Марселя: «Дорогой Лонсдейл, после многих бессонных ночей я пришел к выводу, что несправедливо по отношению к датчанам просить их принять наш неполный отчет как окончательное доказательство победы. Хотя это оставляет меня в неудачном положении, я предпочитаю представить в качестве предварительного отчета то краткое изложение, которое у Вас есть, и просить университет отложить заключительное исследование, пока мои вещи не доставят из Гренландии… Внимательно прочтите вложенное письмо для профессора Торпа и снимите с него копию перед отправкой…»

«Письмо для профессора Торпа» – это то самое послание, которое доктор Кук сочинил еще в сентябре[241].

Путешественник сам сформулировал ответ, который могли дать ученые из Копенгагена. Официальное решение от 21 декабря звучало так: «Материалы, которые были представлены университету для исследования, не содержат результатов наблюдений или сведений, которые бы можно было рассматривать как доказательство того, что доктор Кук достиг Северного полюса в ходе своей последней полярной экспедиции».

На родине эту формулировку самым ужасным образом исказили. Уже на следующий день New York Times возопила: «Заявление Кука об открытии им Северного полюса отвергнуто; возмущенная Дания назвала его предусмотрительным жуликом. Так как у него не было исходных данных наблюдений, он использовал “подделки” Луза».

На рисунке в газете был изображен ящик с двумя телеграммами от Пири: одна, давняя, была заявлением о том, что Кук «надул публику», во второй, от 21 декабря 1909 года, говорилось:

Поздравления New York Times за твердое, настойчивое и победоносное отстаивание правды.

В пятиполосном материале Кук был назван «монстром двуличия», «бессовестным жуликом», «королем шулеров всех времен», «бесчестным негодяем», «подлым воришкой», «нечестивцем», «величайшим самозванцем всех времен».

3 января 1910 года Лонсдейл получил заказной пакет, посланный из Гибралтара, подписанный и запечатанный миссис Кук. Это была записная книжка, и Лонсдейл без промедления передал ее в университет. После исследования комиссия сообщила: «Содержание журнала существенным образом совпадает с материалами, которые мы получили ранее…»

В марте 1923 года в журнале World’s Work Гиббс, преследовавший Кука в дни его славы в Копенгагене, опубликовал статью «Как я разоблачил полярный обман доктора Кука». В ней журналист, гордясь собой, сообщил, что Копенгагенский университет официально аннулировал почетное звание, присвоенное доктору Куку.

Это была очередная ложь. Эндрю Фримен в 1937 году запросил правительство Дании и получил в ответ официальный меморандум датского МИДа: «Ни Университет, ни [Королевское датское] Географическое общество не отменяли тех почетных званий, которые присвоили доктору Куку на тот момент [1909 год]».

Глава 19. Устранение Кука. 1910 год

Поход «Беотика»

19 июня 1910 года из Сиднея ушло на Север зверобойное судно «Беотик»[242] под командованием Боба Бартлетта. На борту разместились спортсмены-охотники Гарри Уитни и Пол Рейни. Объявленной целью экспедиции была охота на крупного зверя, однако участие Бартлетта и Уитни подсказывало, что судно идет за багажом Кука. «Визит “Беотика”… – событие, до сих пор окутанное тайной, – пишет Роберт Брайс. – Среди бумаг Боба Бартлетта нет ни дневника, ни судового журнала из этого путешествия…»

Исследователь рассуждает: «То, что Бартлетт, правая рука Пири, был капитаном корабля, вряд ли можно считать невинным совпадением, а присутствие Уитни лишь увеличивает правдоподобность версии, что миссия “Беотика” заключалась не в том, чтобы привезти документы и приборы, а в том, чтобы ликвидировать их».

В Эта на борт был взят Этукишук. Единственной публикацией о походе стала статья Рейни в журнале Cosmopolitan в декабре 1910 года «Охота на арктических чудовищ с помощью веревки, ружья и камеры», отчасти посвященная доктору Куку.

Рейни писал: «С самого начала наша экспедиция привлекала большое внимание, пресса и общественность полагали, что мы направляемся за записями доктора Кука… Однако в действительности в мои намерения входило только посещение Арктики… Я надеялся, что смогу привезти оттуда живыми каких-нибудь полярных животных… И хотя в мои первоначальные планы не входило посещение тайника в Эта, где, как говорят, спрятаны дневники Кука, или его иглу на мысе Спарбо, но на самом деле я побывал в обоих этих местах и сделал там интересные снимки…

Днем 25-го я вышел на берег с [фотографом] Хемментом и несколькими эскимосами и наведался к этому широко обсуждаемому тайнику. Я воздержался от того, чтобы трогать или открывать его, так как вовсе не хотел быть втянутым в контроверсию Кук – Пири. Тайник – это каменное иглу (или эскимосский дом). Вершина провалилась внутрь. Содержимое, что бы там ни находилось, было накрыто брезентом, и я не мог ничего увидеть. Однако кажется странным, что исследователь, вернувшись с полюса и придя в место, где он мог бы получить любую помощь от эскимосов, оставил свои бесценные записи в таком незащищенном виде».

Это правильное обвинение, но оно должно адресоваться Уитни и Бартлетту…

«В том, что тайник Кука был открыт, можно не сомневаться, – пишет Брайс. – Эверетт Харри сообщил, что в 1910 году “один из самых близких соратников [Пири] часто приходил в Hampton’s Magazine, чтобы рассказать о деталях, которые Пири не мог вспомнить”[243]. Этот “соратник” заявил, что присутствовал, когда ящик Кука был открыт в Эта, и что там, в ящике, были приборы, включая искусственный горизонт. Этим соратником не мог быть никто другой, кроме капитана Боба Бартлетта».

Капитан же, вернувшись в Америку, рассказал: «Какой толк доктору Куку ехать в Эта за “доказательствами”, если их там нет? Единственными вещами в Эта, принадлежавшими доктору Куку, были кое-какая одежда и тому подобное, а еще, может быть, секстант. Что касается записей, то могу дать голову на отсечение, что их там не было. Принадлежавшие ему вещи разделили между собой эскимосы, которые, вероятно, думали, что доктор больше не собирается возвращаться сюда».

На одной из фотографий, опубликованных в Cosmopolitan, виден Этукишук. Судьба секстанта, о котором упоминает Бартлетт, похоже, такая. Жена Этукишука работала служанкой в доме писателя Фрейхена, когда он жил в Северной Гренландии. Секстант Кука Фрейхен обменял у Этукишука на будильник, немедленно разобранный инуитом на части, которые были розданы его многочисленным друзьям.

Журнал Cosmopolitan, декабрь 1910 года, страница из статьи П. Рейни

Удивительным стало сообщение Рейни, что Уитни не сходил на берег ни в Эта, ни на мысе Спарбо, где экскурсанты фотографировали пещеру, послужившую пристанищем Куку, Этукишуку и Авеле.

Истолковать это можно по-разному. С одной стороны, Уитни в своих комментариях всегда, желая того или нет, поддерживал Кука. Он называл его «одним из самых отважных исследователей», говорил, что «верит в его рассказ», и неготовность охотника сойти на землю в Эта и на мысе Спарбо, скорее всего, объяснялась его стремлением держаться подальше от этого дела. Бартон Карри из New York World писал: «Этот молодой охотник, который легко мог преследовать семью белых медведей, взбегая вверх по ледяным уступам ледника, явно дрожал при упоминании имен Пири и Кука». Он же говорил о «не вполне отчетливом страхе перед коммандером Пири», испытываемым Уитни. «Если только произойдет что-нибудь еще, что заставит их забыть обо мне, – сказал молодой человек, – я буду счастлив. Я был за шею втянут во все это дело. Если кто-нибудь покажет мне быстрый выход из всего этого – то я немедленно воспользуюсь им…»

С другой стороны, стоит вспомнить, что в августе 1909 года Уитни отказался, несмотря на предложение капитана «Джини», вернуться за вещами Кука, хотя прекрасно понимал, что возвращение было совсем простым делом[244]. Право, трудно не разделить досаду Холла, который высказал суровое подозрение: «Надо бы выяснить… взял ли он [Уитни] на борт… данные, принадлежащие Куку. И если он взял их на борт, то как ими распорядился?»

Нелестно отзывается об Уитни и Роберт Брайс:

«Он [Уитни] не любил гласности и… вскоре… встал на “правильную” сторону…

Ведущим мотивом в жизни Уитни было “большое удовольствие”. А что, в конце концов, мог предложить ему такой человек, как доктор Кук? Присутствие на борту “Беотика” Уитни, спокойно наблюдающего, как вещи, которые доктор Кук доверил ему доставить в сохранности в Соединенные Штаты, выкапываются из тайника на берегу в Эта, доказывало, что собственный комфорт он поставил выше всех принципов. Не может быть никаких сомнений в том, на чьей стороне была преданность Гарри Уитни. В списке “арктических исследователей”, о которых Кук сказал, что они поддержали его заявление в 1914 году, Пири карандашом напротив имени Гарри Уитни написал выразительное “Нет”».

Уже после возвращения из похода на вокзале в Бостоне Бартлетт и Уитни случайно встретили юриста Пири Чарльза Николса, который позже написал Пири: «Капитан сказал, что очень хочет Вас видеть, один или два раза начинал писать Вам, но не мог написать того, что хотел сказать, и что он собирался приехать к Вам на остров Игл, но опасается попасть в руки газетчиков, которые начнут его высмеивать. Уитни посылает Вам привет и многократно кланяется».

Брайс заключает: «…ни одна страница из записей доктора Кука, которые, по его словам, были спрятаны вместе с ним [секстантом], никогда не была найдена.

Если эти записи были, то что с ними случилось? Простым ответом будет – Бартлетт забрал их. Может быть, поэтому он так настойчиво выражал желание увидеться с Пири, когда встретил его юриста…»

Еще одно любопытное обстоятельство. Когда «Беотик» шел на север, в районе Упернавика датский правительственный пароход «Ханс Эгеде» послал на судно запрос, куда и с какой целью оно следует и кто находится на борту. С «Беотика» просигналили, что пункт назначения – Эта, на борту Джон Брэдли и Уитни, а цель похода – вывезти инструменты и записи доктора Кука. Эта информация появилась, когда «Ханс Эгеде» вернулся в Копенгаген. Пол Рейни назвал ее шуткой. Но «капитан Бартлетт отрицал факт, что источником “шутки” был “Беотик”».

Гарольд Хорвуд в книге о Бартлетте сообщает: «Пока они [Рейни и Уитни] были в Анноатоке, к ним присоединился другой отряд, в который входил Джон Брэдли… тоже искавший записи Кука…

Очень жаль, что Брэдли не присутствовал, когда тайник был распечатан».

Естественно предположить, что на запрос «Ханса Эгеде» ответил не «Беотик», а другое судно, на котором находился Джон Брэдли, тоже спешивший к складу. Газета New York World 18 сентября 1910 года сообщила, что Брэдли летом ушел на Север на шхуне «Бьюти»[245]. Кажется, все сходится. Вероятно, Брэдли на «Бьюти» и был последней надеждой доктора Кука вернуть доказательства, необдуманно оставленные в Арктике.

«Самое подлое дело за всю историю журналистики»

В январе – сентябре 1910 года в девяти номерах журнала Hampton’s публиковалось повествование Пири «Открытие Северного полюса». Казавшийся выигрышным издательский проект имел плачевный итог. По словам Брайса, «рассказы не только не подняли журнал на вершину 15-центового бизнеса, чего с уверенностью ждал Бен Хэмптон[246], но гигантские суммы, потраченные на рекламу, – 50 000 долларов только на первую статью, плюс то, что он платил Пири, почти обанкротили журнал. Хэмптон надеялся теперь спасти свое издание с помощью еще одной дорогостоящей авантюры – ряда статей Кука с рассказом о том, почему он выступил с фальшивым заявлением о Северном полюсе».

Кроме финансового, у Хэмптона имелся и политический интерес. Еще 16 декабря 1909 года Пири писал генералу Хаббарду:

После появления показаний Данкла и Луза я высказал мистеру Рейку предположение, что у Times есть лишь один путь к прояснению всего этого дела. Надо получить признание самого Кука.

Я могу ошибаться, но трудно отделаться от мысли, что если бы рядом с Куком был подходящий человек, оказывающий на него непрерывное воздействие, то такую задачу можно было бы выполнить.

Если бы это удалось сделать, это было бы совершенно окончательно и убедительно, и это лишило бы любого последней возможности и дальше доверять самозванцу. Возможно, это единственный способ разрешить данный вопрос в умах некоторых людей.

С практичной точки зрения газетного бизнеса, мне представляется, что материал, озаглавленный как «Собственное признание Кука», мог бы стать сенсацией.

Можно считать, что этот заказ коммандера был принят к исполнению. После возвращения осенью 1910 года из Южной Америки доктор Кук обосновался в Лондоне, и для встречи с ним в Англию был послан корреспондент журнала Эверетт Харри, сообщивший затворнику, что Бенджамин Хэмптон вслед за серией статей Пири хотел бы опубликовать рассказ Кука. Гонорар Hampton’s мог заплатить не ахти какой: четыре с небольшим тысячи долларов, существенно меньше, чем сулили путешественнику другие, но деньги для Кука не были главным, а вот идея выступить перед аудиторией, которая успела прочесть Пири, казалась удачной.

«Я сказал доктору Куку, – писал позже Харрэ, – что мистер Хэмптон не хочет публиковать рассказ, в котором вновь будет повторяться заявка на открытие Северного полюса. Он ждет сообщения, в котором бы разъяснялась позиция исследователя – почему он исчез и т. д. Я сказал ему, что мистер Хэмптон рассчитывает на пространный человеческий документ и, возможно, самым лучшим для него будет отказаться от заявления о достижении полюса. Как бы искренне он ни был уверен в том, что дошел до полюса, не могло ли быть здесь ошибки?

“Но я дошел до Северного полюса”, – был ответ Кука. Спокойно и с твердой убежденностью сказанное, это и осталось его позицией до самого конца.

Телеграммой я сообщил Хэмптону, что Кук непреклонен. Он благожелательно согласился предоставить нашему журналу историю своего исчезновения, поездок и т. д. Но там не будет никакого “признания” в мошенничестве.

Кук откровенно признал: ни он, ни Пири не могут утверждать, что достигли математической точки Северного полюса… Поскольку и Кук, и Пири проводили свои наблюдения в одиночку, оба могут претендовать лишь на условное достижение Северного полюса или его ближайших окрестностей».

Следующим, кто убеждал Кука, был главный редактор журнала Рей Лонг. Харрэ так изложил предложение Лонга:

«Вы можете рассказать, как вы начали долгое путешествие к полюсу. Бури, метели. Вскоре кончается еда; страдания от голода, холода; потеря направления в пурге. Вы думаете, что идете прямо, а на самом деле движетесь по кругу. Позже вы начинаете понимать в каком-то бреду, что просто внушили себе, будто дошли до полюса.

Доктор Кук выслушал Лонга молча, с непроницаемым выражением лица.

“То, что вы предлагаете, мистер Лонг, интересно, – сказал он, – но это неправда. Я дошел до полюса”.

Лонг отказался от дальнейших попыток».

Экстравагантная идея одного помощника редактора состояла в следующем. Кук тайно приезжает в Нью-Йорк и обращается к нескольким заранее выбранным психиатрам, которые признают его сумасшедшим. Он пишет статьи, рассказывая в них, что объявил о достижении полюса в состоянии помешательства. Оплаченные психиатры подтверждают это. Кук не отозвался.

Харри между тем придумал нечто приемлемое. Можно порассуждать о том, что полюс вообще недостижим в математическом смысле слова. Льды в океане постоянно дрейфуют, погрешности приборов размывают точность определения путешественником своего местоположения – прицельно попасть в точку Северного полюса невозможно. И, что важно, подобное «буквоедство» в равной степени относилось бы и к Куку, и к Пири.

Договоренность была достигнута. Кук пишет статьи в отеле в 100 километрах от Нью-Йорка, инкогнито подписывает гранки и уезжает обратно в Лондон. В декабре 1910 года, уже открыто, он возвращается в Америку. В январе выходит журнал с первой частью его рассказа. Американцы читают Кука, и приезд беглеца на родину становится настоящим возвращением. Тираж журнала резко идет вверх.

Бедняга Кук не подозревал, что Hampton’s Magazine жаждет услышать всего одну фразу: «Я, доктор Кук, не был на полюсе», гарнир же к этому главному блюду никого не интересует. Кук не знал и того, что между журналом и Пири существовал договор: редакция не имела права размещать в издании материал, каким-либо образом умаляющий заслуги коммандера. Поставь Hampton’s Пири и Кука на одну ступень – дескать, оба не дошли до полюса, ибо сделать это с математической точностью невозможно, – возник бы грандиозный скандал. 20 октября Бенджамин Хэмптон писал Пири: «Есть некоторые вопросы, связанные с доктором Куком, которые я не хотел бы доверять бумаге, но которые, мне кажется, должны Вас очень заинтересовать. Я не знаю, будет ли это важным и полезным для Вас, но Вы должны быть в курсе некоторых обстоятельств, которые недавно стали мне известны».

В довершение ко всему Кука попросили подписать бумагу, в которой говорилось, что журнал не дает «никаких редакционных гарантий», и простодушный человек подписал ее.

Мечтателя ждало не возвращение-воскрешение, а полный провал. Оттолкнувшись от умного, правильного утверждения, что полюс можно достичь лишь приблизительно, журнал приписал Куку отречение от полюса.

17 декабря январский номер журнала увидел свет. На обложке красовался заголовок: «Признание доктора Кука».

Далее шли главные слова: «Дошел ли я до Северного полюса? Признаюсь, я не знаю точно. Я до конца, честно и откровенно расскажу вам обо всем».

Мгновенно материалы из Hampton’s перекочевали в газеты. Броские заголовки трубили: «Доктор Кук признался в мошенничестве!», «Доктор Кук объявил о своем безумии!». Кованым сапогом журнал прошелся по простым и понятным надеждам покорителя Северного полюса.

В январе 1944 года Эверетт Харрэ сделал заявление: «Я даю эти показания под присягой, чтобы сообщить о существенном искажении фактов, известных мне лично. Так называемое “Признание” доктора Кука… было подделкой… Доктор Кук откровенно признал, что ни один исследователь не может определить местоположение Северного полюса с математической, “прицельной” точностью… После того как доктор Кук одобрил гранки… в них внесли изменения без его разрешения и моего ведома, чтобы полностью исказить смысл».

Обложка журнала Hampton´s, январь 1911 года

Из книги 1938 года американского писателя Чарльза Дрисколла:

«…Его [Кука] имя и репутация были уничтожены…

Это самое подлое дело за всю историю журналистики… Ответственность за этот “трюк”, в результате которого великого исследователя несправедливо заклеймили позором и окрестили самозванцем, в равной степени лежит и на Хэмптоне, и на Лонге… Это было преднамеренное искажение фактов и трюкачество, если не хуже, ценой счастья и репутации достойнейшего человека…

Журнал Hampton’s нанес удар, который уничтожил Кука как первооткрывателя Северного полюса, а тираж журнала мгновенно подскочил до небывалых высот».

26 января 1915 года на заседании комитета по образованию палаты представителей выступила стенографистка журнала Hampton’s Лилиан Киль, рассказавшая о подделке статей Кука. Протокол слушаний:

Мисс Киль: Мы разрезали гранки и вставили текст, который стал известен всему миру как признание доктором Куком своей «психической неуравновешенности»…

Доктор Кук отправился в Европу, к жене и детям… Я тогда была в полной уверенности, что это «признание» согласовано с доктором Куком. Я пришла в ужас, когда позднее поняла, что он абсолютно ничего не знал об этом…

М-р Таунер[247]: Когда вы получили рассказ доктора Кука, был ли он написан от руки или он был в другом виде?

Мисс Киль: Я никогда не видела рукописи. Я думаю, что доктор Кук написал статью и стенографистка напечатала ее. Все было сделано очень быстро.

М-р Таунер: Вы впервые узнали об этом материале, когда увидели гранки?

Мисс Киль: Да, сэр. Мне было дано указание разрезать абзацы и вставить небольшие кусочки бумаги, полоски бумаги с напечатанным текстом, который, как, пожалуй, любой может согласиться, доктор Кук не писал.

М-р Таунер: Другими словами, это напечатанное повествование, названное рассказом доктора Кука, является частично его историей, а частично – сфабрикованным материалом, который был вставлен в текст?

Мисс Киль: Да, сэр…

М-р Таунер: Ответьте на такой вопрос: если бы статья доктора Кука была напечатана в том виде, в котором она изначально была передана в журнал Hamptońs, то она оградила бы доктора Кука?

Мисс Киль: Оградила бы.

М-р Таунер: И для того, чтобы этого не случилось, и были сделаны эти вставки?

Мисс Киль: Совершенно верно.

М-р Таунер: Насколько я понял вас, некоторые из утверждений доктора Кука, которые он сделал, были полностью удалены?

Мисс Киль: Да, сэр.

М-р Таунер: И вместо них были вставлены другие тексты?

Мисс Киль: Да, сэр.

М-р Бейкер[248]: Подлог?

Мисс Киль: Вы можете называть это, как вы хотите.

М-р Бейкер: Да, это так называется.

М-р Таунер: Каждая вставка, которая была написана не доктором Куком, тем не менее была заверена его подписью?

Мисс Киль: Так как он одобрил гранки.

М-р Таунер: Были ли они заверены его подписью?

Мисс Киль: Вставки?

М-р Таунер: Да.

Мисс Киль: Естественно, ведь они были добавлены уже после того, как доктор Кук подписал гранки.

Лилиан Киль

Писатель Теон Райт: «…поскольку это повествование [статьи в Hampton’s], преподнесенное как публичное признание со стороны Кука, в конечном итоге разрушило его репутацию и его статус исследователя в глазах общественности, то, казалось бы, в интересах все той же общественности следует разоблачить все махинации, связанные со статьей.

Однако, когда комитет по образованию отказался направить резолюцию в палату представителей, первоначальный протокол слушаний был уничтожен. Таким образом… [свидетельские показания] были бы навсегда потеряны для истории, если бы не старания одного конгрессмена [Каравея[249] ], сохранившего копии протоколов слушаний.

…они [показания] увеличивают растущее число фактов, подтверждающих существование настоящего заговора, направленного на полную дискредитацию Кука, что, несомненно, стало для Пири единственным путем упрочить свое заявление о том, что он был первым на полюсе…»

Читатель согласится, что уничтожить «первоначальный протокол слушаний» – не такое простое дело, так что в заговор, о котором говорит Райт, были втянуты чиновники весьма высокого ранга. Верно и то, что в демократической Америке заговору сопротивлялись. Например, конгрессмен Каравей спас от уничтожения важные бумаги и опубликовал их[250]. Выступая в палате представителей в марте 1915 года, он заявил, что в протоколах «содержатся показания, которые, если они правдивы, разоблачают самую гнусную атаку на репутацию джентльмена, – как я убежден, в значительной степени оклеветанного, – доктора Фредерика Кука».

Глава 20. Вердикт и его авторы

Американская публика в сентябре 1909 года была хорошо осведомлена, что исследователь, вернувшийся из Арктики, может сфабриковать данные. В более ранние времена подобная мысль в голову не приходила, но преследование Кука словно раскрыло глаза, тем самым усложнив и положение Пири. Могущественные друзья теперь должны были не только смести с лица земли конкурента, но и доказать, что сам коммандер достоин почестей.

Работа началась, и профессор Генри Осборн попросил президента Национальной академии наук США Айру Ремсена назначить комитет из членов Академии, которому будут представлены записи Пири и Кука.

Доктор Ремсен не замедлил с ответом, который привела New York Times: «Мне представляется необоснованным собирать комитет по расследованию проблемы Северного полюса, пока не будет четкого понимания того, что коммандер Пири и доктор Кук готовы представить свои доказательства такому комитету. Если они захотят это сделать, то я без колебаний назначу такой комитет…»

Осборн тотчас предпринял шаги, чтобы получить согласие Пири и Кука, и генерал Хаббард сообщил: «Пири готов и хочет предоставить все свои записи и данные комитету Национальной академии или другим ученым, выбранным беспристрастно».

О дальнейших событиях рассказал Хэмптон Мур, конгрессмен от штата Пенсильвания, лучший друг Пири в Конгрессе и, кстати, пожизненный член Национального географического общества: «…доктор Ремсен сообщил, что он не сможет назначить вышеупомянутую комиссию до тех пор, пока не получит полномочия на это от своего совета, который соберется в конце ноября, и также если его об этом не попросят оба – как коммандер Пири, так и доктор Кук…

Ввиду того факта, что коммандер Пири с момента своего возвращения в сентябре ждал возможности предоставить свои записи научной комиссии в Соединенных Штатах, Национальное географическое общество считает, что оно должно получить его документы уже сейчас для того, чтобы его заявление о достижении полюса было рассмотрено безотлагательно».

Высказывалась и иная точка зрения – Ремсен не горит желанием ввязываться в подозрительное дело, вокруг которого гремят скандалы, но так или иначе дорога освободилась и Национальное географическое общество могло действовать вполне самостоятельно. Брайс замечает: «…Арктический клуб Пири был более чем счастлив заменить Академию на Национальное географическое общество. Гилберт Гросвенор[251] был испытанным и преданным другом Пири, а его власть над Обществом к тому времени была практически абсолютной».

15 октября президент Общества Уиллис Мур направил срочные телеграммы коммандеру Пири и в Данию.

Первая гласила: «Правление Национального географического общества желает рассмотреть данные Вашей экспедиции на очередном собрании в среду. Не могли бы Вы безотлагательно прислать нам данные в количестве, достаточном для подтверждения Вашего заявления?»

В Копенгаген: «Национальное географическое общество просит вас отказаться от плана первыми рассмотреть данные наблюдений Куком широты и долготы. Американские ученые обеспокоены задержкой и считают, что этот вопрос должен быть урегулирован в Америке».

Пири был готов:

Документы поступят в Вашингтон к среде. Я надеюсь, они подойдут Обществу.

Датчане, напротив, готовы не были: «Сожалеем. Университет не может выполнить вашу просьбу».

Получив отказ из Дании, Национальное географическое общество сосредоточило внимание на материалах Пири. 20 октября состоялось заседание совета директоров.

Хэмптон Мур продолжает: «Записи и данные наблюдений были немедленно переданы комитету [Общества] по исследованиям с директивой председателю [комитета] назначить подкомитет экспертов, членом которого он сам должен был состоять, для изучения упомянутых документов… Мистер Генри Ганнетт, председатель комитета по исследованиям, немедленно назначил остальных членов подкомитета – контр-адмирала ВМС Соединенных Штатов Колби Честера и начальника Береговой и геодезической службы Соединенных Штатов О. Х. Титтманна».

Конгрессмен не скупился на хвалебные слова в адрес назначенных вершителей судьбы Пири: «Мистер Генри Ганнетт, председатель комитета, который подготовит отчет о наблюдениях коммандера Пири, был главным географом Геологической службы Соединенных Штатов с 1882 года; он является автором работ: “Руководство по топографической съемке”… “Справочник высот”, “Магнитные склонения в США”… и многих правительственных докладов. Мистер Ганнетт – вице-президент Национального географического общества и один из основателей Общества в 1888 году.

Контр-адмирал Колби Честер, ВМС Соединенных Штатов, окончил Военно-морскую академию Соединенных Штатов в 1863 году. Он занимал практически все высокие посты в Министерстве ВМС, включая должности начальника военно-морской обсерватории Соединенных Штатов, командующего Атлантической эскадрой, начальника Военно-морской академии Соединенных Штатов, начальника Гидрографической службы ВМС. На протяжении многих лет адмирал Честер известен как один из самых лучших и квалифицированных навигаторов ВМС.

О. Х. Титтманн – начальник Береговой и геодезической службы Соединенных Штатов с 1900 года. Он член комиссии Соединенных Штатов по демаркации границ Аляски и один из основателей Национального географического общества».

Красивые слова «главный географ Геологической службы Соединенных Штатов» требовали уточнения. Оно появилось в 1914 году в официальном письме директора Службы Смита: «Мистер Ганнетт, хоть он и один из старейших сотрудников Службы, не является главным географом и не занимает никакого административного поста в Службе. Он был главным топографом с 1 июля 1889 года по 1 июля 1896 года. После этого, в то время когда он служил в нашем учреждении, его должность звучала как “географ”, но эта его работа не была беспрерывной».

Конгрессмен Генри Хельгесен, опубликовавший этот документ в 1916 году, заявил, что бумага показывает, «до какой степени обмана были готовы дойти поборники Пири, чтобы убедить комитет[252], ведущий расследование, будто экспертиза записей мистера Пири была сделана официально. На самом деле ни один из тех людей, которые тогда “исследовали” (?) данные Пири, не выполнял это с позиции официальной должности».

Уделим этим трем лицам побольше внимания. Писатель Уорд изготовил, будто специально для нас, короткие этюды – их биографии.

Ганнетт. «…Имеет ученую степень Гарварда и степень доктора права университета Боуден-колледж… На протяжении 27 лет он служил как знающий и способный сотрудник Геологической службы Соединенных Штатов… Он любезно включил в перечень своих наград в справочнике “Кто есть Кто” – “Член Национального географического общества”… и был восхищен необыкновенным успехом этого молодого редактора и директора по имени Гросвенор».

Честер. «…Во время гражданской войны стал лейтенантом… постоянно продвигался в звании, пока не стал контр-адмиралом в 1903 году… В последние годы был назначен для ведения переговоров о важных нефтяных концессиях с султаном Турции… В Америке нет более авторитетного лица в вопросах астрономических наблюдений».

Титтманн. «…Ему 59 лет… у него нет высшего образования. С 17-летнего возраста он связан с Береговой и геодезической службой… Он кое-что смыслит в астрономическом деле и направлял многие разведывательные экспедиции вдоль берегов Соединенных Штатов…

В сентябре 1909 года он поехал в Данию, представляя Национальное географическое общество, чтобы встретиться с доктором Куком. Его задачей было пригласить Кука прочитать лекцию для Национального географического общества и установить с ним дружеские отношения, чтобы Общество могло подготовить награждение его золотой медалью… Коммандер Пири, знаменитый герой, объявил Кука лжецом в то время, когда Титтманн был на пути в Европу…

Титтманну сообщили, что он – один из трех членов комитета, который будет исследовать данные, представленные Пири. Какое облегчение! Теперь он связан с лучшими людьми в Вашингтоне. Будет очень приятно принять участие в этой церемонии коронации монарха всех исследователей».

Небезынтересно услышать, как об этих трех героях отзывается доктор Кук. Ганнетта он называет «близким другом мистера Пири», а Титтманна – «начальником службы, под покровительством которой была выполнена часть работы мистера Пири». (New York Times сообщала: «Береговая и геодезическая служба очень гордится подвигом коммандера Пири – достижением полюса… Вся Служба считает, что лучи славы от такого результата коснутся и ее».) О Честере, одном из главных своих хулителей, Кук написал существенно больше, и одна из характеристик недруга звучит так: «…тесно связанный с меховой торговлей мистера Пири, один из круга лиц, делящих прибыль от обирательства эскимосов»[253].

Современный американский биограф Пири профессор Роулинс словно подхватывает последние слова доктора:

«…махинатор международного уровня по использованию политического влияния для извлечения личной финансовой выгоды…

…мерилом моральных устоев Честера могут служить его теневые многомиллионные сделки по персидской нефти, которые, начавшись в 1908 году, стали известны общественности лишь спустя 15 лет…».

Но вернемся к текущим событиям. Юрист Пири Николс передал в Национальное географическое общество отчет коммандера: три сертификата за подписью Марвина и Бартлетта, указывающие, что отряды достигали определенных широт; документы о прибытии на полюс и замеры глубин. Подкомитет дополнительно запросил данные, полученные непосредственно на Северном полюсе, и навигационные приборы.

Последняя просьба была некстати, ибо напоминала об инструментах доктора Кука, захороненных в Эта. 29 октября коммандер дал указание юристу:

Попросите мистера Ганнетта не акцентировать внимание на инструментах…

Вы можете также предложить мистеру Ганнетту встретиться со мной в моем отеле. В этом случае встреча будет не так бросаться в глаза и менее вероятно, что она привлечет внимание газетчиков.

Конечно, я полностью в распоряжении комитета, но мне кажется, что если я тихо войду в отель, не буду регистрироваться и дам указание администратору сохранять мое присутствие в тайне, а затем члены комитета тихо пройдут прямо в мою комнату, это может быть выгодно всем сторонам.

1 ноября Пири прибыл в Вашингтон. События этого дня задокументированы. Коммандер заглянул в помещение Национального географического общества и вместе с Честером отправился к нему домой. Их ждали Ганнетт и Титтманн; Уиллис Мур и Гилберт Гросвенор тоже были приглашены как наблюдатели.

Пири показал собравшимся разрозненные страницы, вырванные, по его словам, из записных книжек. На листах были измерения высоты солнца и координаты. Затем компания переместилась на вокзал, где коммандер оставил сундук с приборами. Инструменты осмотрели, не вынимая. Был вечер, полумрак, увидеть что-либо было трудно. Вся процедура заняла 10 минут. В целом на исследовательскую работу члены комитета потратили 5 часов, из которых значительная часть времени ушла на экскурсию в багажное отделение вокзала[254]. Уже в полночь Пири уехал на поезде в Нью-Йорк, а трое его почитателей подготовили доклад, прозвучавший 4 ноября на совете директоров Национального географического общества:

«Коммандер Пири представил подкомитету оригинал своего дневника и записи наблюдений вместе со всеми своими инструментами и приборами, а также некоторые из самых важных результатов экспедиции. Все это было тщательно изучено подкомитетом, и члены подкомитета единогласно придерживаются мнения, что коммандер Пири 6 апреля 1909 года достиг Северного полюса.

Они также считают обоснованным заявить, что организация, планирование и руководство экспедицией, ее полный успех и ее научные результаты самым блестящим образом характеризуют коммандера Роберта Пири и делают его достойным самых высоких почестей, которые Национальное географическое общество может ему оказать.

Генри Ганнетт, К. М. Честер, О. Х. Титтманн».

Все присутствующие 15 членов совета единогласно одобрили сообщение, и тотчас была принята восторженная резолюция. В тот же день обо всем этом рассказала New York Times, и в том же номере Уиллис Мур поспешно заверил читателей, что дружеское отношение к Пири со стороны членов подкомитета не мешало им быть абсолютно объективными: «…каждый член комитета был убежден, что не было оставлено ни малейшей лазейки для ошибки. Комитет не только увидел несколько записных книжек, в которые коммандер кратко заносил свои наблюдения и заметки… ученые также тщательно осмотрели инструменты, с помощью которых он делал свои наблюдения».

Одна задача была решена. Легковесное, предвзятое заключение «карманного» комитета и грубое вранье Мура стали основанием для того, чтобы придать предположению «Пири был на Северном полюсе» статус факта.

Вопрос о возможном предшественнике на полюсе оставался открытым, и именно этим следовало заняться. Главным было оказать давление на датчан. Роберт Брайс приводит письмо уже известного читателям генерала Эштона генералу Хаббарду: «…Профессор Генри Ганнетт был очень обеспокоен, и я встретился по его просьбе с ним, адмиралом Честером и еще одним джентльменом. С профессором Ганнеттом – несколько раз, так как он очень интересовался моими подробными объяснениями».

Эштон посоветовал собеседникам послать в Копенгаген информацию об обмане Кука, совершенном при восхождении на Мак-Кинли.

New York Herald рассказала о любопытном событии, которое произошло на следующий день: «Члены Национального географического общества, возглавляемые мистером Генри Ганнеттом, предприняли вылазку в Государственный департамент… Им вменялся режим молчания, мало что говорилось громче шепота, и часто можно было слышать: “Тссс! Тихо!” Какой-то репортер, узнав одного из членов делегации, подошел к нему пожать руку и назвал по имени. Ученый сразу стал отрицать свою идентичность и выглядел раздраженным из-за того, что его узнали».

New York Times тоже упомянула об этом визите:

«Точно не известно, на какую именно поддержку в Государственном департаменте рассчитывали географы, хотя мельком упоминалось, что в первую очередь они надеялись по дипломатическим каналам получить данные Кука из Копенгагенского университета.

Можно утверждать, что Государственный департамент не зайдет так далеко. Департамент крайне негативно относится к перспективе быть втянутым во что-либо похожее на полемику по поводу того, кто же на самом деле открыл Северный полюс. Еще меньше он хочет, чтобы сложилось впечатление, что он протежирует одного исследователя в ущерб другому, и об этом Департамент уведомил Гросвенора…»

Уместно сказать, что уничтожение Кука было делом не государственным, а частным, и Общество, название которого украшало прилагательное «национальное», было частным, коммерческим предприятием. Государство потенциально защищало своего гражданина Фредерика Кука.

Получив отказ правительственного учреждения, «искатели правды» направили новую депешу в Данию, но тактика сменилась – теперь это было не требование, а нижайшая просьба: «Национальное географическое общество готово послать своих представителей в Копенгаген. Поскольку наш комитет получил доступ к исходным записям коммандера Пири, мы почтительно просим Копенгагенский университет оказать любезность и позволить членам комитета присутствовать при официальном изучении документов доктора Кука».

Ответ был разочаровывающим: «Университет не может принять предложенную помощь, считая само собой разумеющимся, что все данные и записи после нашего исследования будут предоставлены в распоряжение других научных организаций».

Корреспондент New York Times в Копенгагене сообщил, что датские ученые «приветствовали бы включение в качестве члена комиссии американского ученого с признанным авторитетом», но предложением Национального географического общества они были возмущены, ибо «Общество никогда не имело научного статуса».

В декабре датчане отклонили притязания доктора Кука, и, казалось бы, звезда Пири должна была загореться еще ярче. Но и в это счастливое время полярному герою потребовалась поддержка Хаббарда, его высокие связи. Защищать коммандера пришлось теперь от выпада адмирала Шлея, президента Арктического клуба Америки, предложившего второму претенденту предъявить свои оригинальные записи той же датской комиссии, которая изучала материалы доктора Кука. 24 декабря Пири жаловался патрону:

Я боюсь, что предложение Шлея по поводу отправки моих материалов в Копенгаген является злонамеренным…

Несомненно, мои данные будут доступны для любой уважаемой организации, но я возражаю против того, чтобы раздраженные, возмущенные или озлобленные приверженцы Кука принуждали меня к каким-либо действиям, которые только могут прийти им в голову; представляется совершенно неприемлемым, чтобы отчетные материалы американского исследователя посылались в иностранную организацию, даже если она об этом попросит…

Я предлагаю, если вы не против, чтобы мистер Рейк посредством New York Times и ее связей с лондонской Times немедленно дал инструкции какому-нибудь компетентному представителю в Копенгагене добыть от Копенгагенского университета заявление о том, что у них нет желания изучать какие-либо новые полярные материалы, и чтобы это заявление было распространено Associated Press…

Если представляется нецелесообразным или невозможным немедленно получить от Копенгагена официальное заявление на эту тему, то можно распространить неофициальное сообщение о том, что нет оснований полагать, будто у Копенгагена есть желание исследовать доказательства Пири; указанная неофициальная информация могла бы подготовить почву для последующей официальной.

Хаббард подтвердил свои мастерство и возможности, и уже на следующий день в рождественском номере New York Times, под заголовком «Датчане не хотят изучать материалы Пири», было напечатано: «Доктор Морис Эган, дипломатический представитель Соединенных Штатов в Дании, прибыл сегодня в Вашингтон… и сделал два заявления… Он сказал, что Копенгагенский университет принял заявление коммандера Пири относительно его достижения полюса, согласился с мнением Национального географического общества и не имеет никакого желания изучать его [Пири] доказательства».

8 февраля 1910 года группа знатных миллионеров наградила коммандера премией в 10 000 долларов. Губернатор штата Нью-Йорк Чарльз Хьюз на встрече провозгласил: «Мы хотим воздать почести человеку, который храбро одержал, казалось бы, невозможную победу. Обстоятельства задержали эту церемонию, но отчасти мы можем оправдать себя тем, что эти обстоятельства были нам неподвластны».

Хьюз прочел телеграмму президента Тафта: «Я искренне надеюсь… что Конгресс по достоинству оценит всю важность великого достижения коммандера Пири, в значительной степени возвысившего репутацию американской предприимчивости, стойкости, мужества и выносливости».

Бывший мэр Нью-Йорка и член Арктического клуба Пири Сет Лоу предложил направить в Конгресс от имени собрания петицию с просьбой принять на законодательном уровне постановление о признании достижения Пири Северного полюса, и зал, стоя и аплодируя, высказал согласие.

На следующий день Сенат США единогласно принял законопроект, констатирующий арктические заслуги коммандера Пири и отправляющий его в отставку в чине контр-адмирала с выплатой ежегодной пенсии порядка 6000 долларов. Все шло как по маслу, но неожиданно произошла осечка: документ встретил противодействие в палате представителей – для его рассмотрения комитет ВМС назначил специальный подкомитет. (В дальнейшем называем его комитетом Конгресса.) Этот комитет провел пять заседаний: 4 и 7 марта 1910 года и 7, 10 и 11 января 1911 года. В него вошли семь конгрессменов; короткие характеристики им дал Уорд.

«Председателем был Томас Батлер от Пенсильвании, разумно председательствовавший. Самым видным, активным и проницательным был Эрнест Робертс от Массачусетса. Хотя он часто настаивал на строгих суждениях, он никогда не выходил за рамки вежливости. Единственным своеобразным представителем был Роберт Брюс Мейкон от Арканзаса, который сказал сам о себе в справочнике “Кто есть Кто”: “Всегда жил в своем родном округе”. Он был настолько бестактным и агрессивным… что сделал самого себя мишенью для нападок газет; но его доводы никогда не были основаны просто на выдумках, как это подавали репортеры. Он совершенно не доверял Пири и был с ним резок. Все друзья Пири должны были благодарить бога за такого врага; временами он становился настолько диким и так упорствовал в заблуждениях, что ни один благовоспитанный член комитета не захотел бы голосовать вместе с ним. Уильям Энглбрайт от Калифорнии обычно производил впечатление человека благоразумного, но находился в состоянии бурной ссоры с Мейконом и изводил его. Альберт Доусон от Айовы настаивал на том, чтобы ознакомиться с оригинальными записями, и часто задавал подробные, меткие вопросы. Артур Бейтс от Пенсильвании и Александр Грегг от Техаса никак себя не проявили, ограничившись несколькими словами».

Двое из семи – Робертс и Мейкон – особенно настойчиво искали истину. В результате первый поставил под сомнение вывод Национального географического общества о достижении Пири Северного полюса, а второй пошел дальше и высказал предположение, что Пири повернул на юг через день-два после ухода Бартлетта. Кроме того, Мейкон заявил, что Арктический клуб Пири и Национальное географическое общество тратят деньги на лоббирование интересов Пири в Конгрессе.

Для изучения материалов Пири законодатели решили собрать профессиональную команду. По словам New York Times, предполагалось, что в нее войдут: «…контр-адмирал ВМС США в отставке Мелвилл, контр-адмирал ВМС США в отставке Шлей и генерал-майор Армии США в отставке А. В. Грили; все эти лица завоевали признание Конгресса благодаря своим достижениям на ледяных просторах Арктики». В сообщении говорилось, что «члены комитета свяжутся с коммандером Пири, чтобы выяснить, удовлетворяют ли его предложенные три эксперта». Опережая события, корреспондент New York Times спросил об этом Пири. Газета отметила: «Он отказался каким-либо образом обсуждать данный вопрос, заявив, что это его совершенно не касается и что у него нет мнения, которое он хотел бы высказать».

Разумеется, со стороны Пири это было чистое лицемерие. Ход событий, предложенный конгрессменами, путал все его карты, поскольку выбивал почву из-под ног Национального географического общества, а именно его мнение должно было превратиться в законодательную оценку. Хаббард быстро устранил опасность. Его друг в Конгрессе Де Алва Александер направил председателю комитета Томасу Батлеру дружеское письмо.

«Дорогой Том, я рассчитываю на твою благосклонность к коммандеру Пири – и, конечно, не из-за твоей личной дружбы со мной, на которую, как ты знаешь, я отвечаю полной взаимностью, но потому, что… ты любишь быть справедливым и честным.

Есть две причины, почему адмирала Шлея, адмирала Мелвилла и генерала Грили не следует включать в число тех, кто будет рассматривать доказательства. Во-первых, это бросит тень на репутацию Национального географического общества. Во-вторых, это будет очевидно пристрастно и несправедливо, поскольку адмирал Шлей, как известно, настроен враждебно, а генерал Грили едва ли более доброжелателен. С другой стороны, адмирал Мелвилл настолько явный сторонник Пири, что любой вердикт, который он вынесет, не может считаться объективным…»

Членам комитета ничего не оставалось, как положиться на себя, и они пригласили на заседание Генри Ганнетта, Отто Титтманна и Колби Честера. Двое дали показания, Честер, находясь за границей, бесед избежал.

Стенограмма заседания 5 марта 1910 года свидетельствует, что ученые (лучше сказать, специалисты) тему знали очень поверхностно и не владели даже фактическим материалом об экспедиции.

Несколько страниц в стенограмме занимают дебаты об измерениях высоты приливов и глубин океана. Наверное, участники экспедиции стремились хорошо выполнить эти ответственные исследования, и в случае, если бы все методики были корректными, результаты могли стать весьма ценными. Но, измеряя глубины, Пири не определял координаты соответствующих точек, то есть не было известно, в каком месте океана измеряется глубина. Подобные данные бессмысленны. Что касается высоты приливов, эти попутные исследования на северных берегах с большим или меньшим успехом вели руководители вспомогательных отрядов, и понятно, что к теме завоевания полюса эта работа отношения не имела.

Отто Титтманн

Стенограмма:

Председатель: Вы уверены в том, что Пири достиг Северного полюса?

М-р Титтманн: Определенно.

Председатель: Укажите нам ваши причины такой уверенности…

М-р Титтманн: Позвольте я тогда начну с рассказа об имеющихся у меня официальных данных, относящихся к этому делу. Когда мистер Пири вернулся из Арктики, он послал нам тома наблюдений за приливами… также передал нам ряд замеров глубин, которые он выполнил, начиная от мыса Колумбия… до отметки примерно в 5 милях от полюса. Он послал мне все это в официальном порядке, и это – официальный отчет, который у нас есть, о том, что он был на Северном полюсе…

Председатель: …Расскажите нам, какой метод вы использовали, когда пришли к такому выводу.

М-р Титтманн: Мне кажется, я уже говорил, что ряд замеров глубин, представленный Пири, показал нам, что он находился в пределах 5 миль от полюса. Но, помимо этого, я, конечно, знал (и позднее это было подтверждено), что экспедиция мистера Пири отличалась от всех предыдущих. Так, когда он находился уже совсем близко от полюса, примерно в 140 милях, с ним была большая группа людей, в том числе капитан Бартлетт. До этого момента Пири во всем берег себя, предоставив выполнять самую тяжелую, первопроходческую работу более молодым и сильным участникам. Когда полюс, как я уже говорил, оказался в пределах досягаемости, то его [Пири] положение разительно отличалось от положения всех предыдущих исследователей, которые когда-либо находились на данном этапе путешествия. (Впрочем, до Пири никто так далеко на север не заходил.) Когда люди приближались к полюсу, они были в одиночестве, или обессилены, или не имели провианта. Когда же Пири достиг отметки в 140 миль от полюса, то его сани были в прекрасном состоянии, его собаки были в прекрасном состоянии, сам он был в прекрасном состоянии, у него был солидный запас провианта, и переход к полюсу представлял собой просто увлекательную прогулку, если бы только не вмешалась какая-нибудь случайность, вроде огромной полыньи, через которую он не смог бы перебраться. Так что выглядело бы абсурдным, если бы он не дошел туда. А то, что он продвинулся так далеко на север, разумеется, доказывать нет нужды, ведь все знают – Бартлетт и другие были с ним.

М-р Доусон: Какие есть официальные доказательства, подтверждающие факт, только что озвученный вами, – что отряд, состоящий из Пири, Бартлетта и других, дошел до этой точки – то есть на расстояние ударного броска к полюсу? Есть ли какой-нибудь официальный документ?

М-р Титтманн: У меня нет официальных доказательств этого, за исключением, как я уже сказал, ряда замеров глубин за подписью Пири, его официального отчета, который он сделал; этот отчет – строго официальный…

М-р Грегг: Видели ли вы журнал с исходными записями, в котором он регистрировал эти замеры глубин?

М-р Титтманн: Нет, не видел.

М-р Грегг: Я полагаю, вы понимаете, что я имею в виду, – журнал, который они заполняли периодически, по мере того, как продвигались вперед, своего рода ежедневник?

М-р Титтманн: Я такого не видел.

М-р Грегг: Мистер Титтманн, вы видели что-то, что он привел в конечный вид и послал в ваш офис?

М-р Титтманн: Да, сэр; послал в наш офис за своей подписью.

М-р Грегг: Вы видели когда-нибудь в любом качестве журналы с исходными записями, которые я описал?

М-р Титтманн: Нет, сэр, не видел…

М-р Робертс: Вы сказали, что он дошел до определенной точки перед тем, как расстался со своей командой. Сейчас я попрошу вас продолжить повествование начиная с этого момента.

Председатель: Расскажите нам обо всех фактах, которые, по вашему мнению, послужили основанием для комитета, исследовавшего их, прийти к тому выводу, к которому он пришел.

М-р Титтманн: Хорошо, сейчас о комитете. Когда все это произошло, я был в Европе. Вернувшись, я узнал, что меня ввели в комитет Национального географического общества. Однако это не было моей служебной обязанностью, я был сильно занят и пришел только на последнее заседание комитета; на этом заседании кэптен[255] Пири показал мне фактические данные наблюдений – астрономические наблюдения, которые он сделал, когда был на полюсе. Одно из наблюдений за положением солнца было сделано где-то в 3 милях от полюса. Он затем продолжал идти в том же направлении… Я не очень хорошо помню детали. Но, кажется, он прошел около 10 миль за полюс и снова оказался на более низкой широте. Он затем пошел в направлении, которое мы можем назвать восточным… и там еще провел астрономические наблюдения. Он показал мне оригинальные бумаги, на которых он записал их, и я попросил его объяснить мне все это; так что я просмотрел его астрономические наблюдения, увидел, в какой форме велись эти записи и как он их обработал, и остался совершенно удовлетворен, так же как и остальные члены комитета, которые к тому же имели возможность учесть все детали, в отличие от меня, так как я был сильно занят другими делами.

М-р Грегг: Записи, которые он вам тогда показал, – это были первичные записи, сделанные в то время?

М-р Титтманн: Да, сделанные в то время, на отдельных клочках бумаги.

М-р Грегг: Что показали эти бумаги?

М-р Титтманн: Они показали высоту солнца.

М-р Грегг: Я имею в виду – исследовали ли вы эти бумаги, чтобы понять – новая ли это бумага или старая? Были ли на ней признаки изношенности или все это было записано на новом, чистом листе?

М-р Титтманн: Ну, в это я не вникал – да и не мог вникнуть…

М-р Грегг: Мне сказал один ученый, будто человек может сидеть в Вашингтоне и составить наблюдения, показывающие, что он был на Северном полюсе. Это правда?

М-р Титтманн: Я отвечу на этот вопрос – да. Может быть, правда, что очень опытный человек сможет сделать это для одного конкретного места и времени, но вероятность того, что он сделает это на маршруте и повторит эти наблюдения… и соотнесет их с журналом или дневником, настолько мала, что когда встал такой вопрос, то я сказал, что если мистер Кук и мистер Пири представят свои расчеты и наблюдения – их оригиналы, а не просто заявления, то я увижу, являются ли они…

М-р Грегг: Являются ли они оригиналами?

М-р Титтманн: Я подразумевал именно оригиналы; если бы они послали их в мой офис, я бы передал их в отдел расчетов, и отдел расчетов изучил бы их и увидел, были они подделаны или нет…

М-р Робертс: Вы ведь сейчас говорите о сравнении наблюдений с журналом всей экспедиции, не так ли?

М-р Титтманн: С дневником.

М-р Робертс: С дневником с того момента, когда мистер Пири покинул свой основной отряд – когда он делал свой решающий бросок и оставался один?

М-р Титтманн: Нет, с дневником всей экспедиции.

М-р Робертс: Я думаю, вот что хочет узнать мистер Грегг. Если взять конкретно тот промежуток времени и соответствующее местоположение на карте, когда мистер Пири покинул свой основной отряд и шел самостоятельно, было бы возможным для человека… подделать все это?

М-р Титтманн: Возможно, во время четырехдневного путешествия он мог; да, я думаю, что он, вероятно, мог бы сделать это… но я не думаю, что мистер Пири мог так поступить.

М-р Робертс: …Я слышал утверждение, сделанное людьми, которые, насколько мне известно, имеют определенные знания… что они могут, сидя здесь, в Вашингтоне, состряпать для той местности наблюдения широты и долготы, которые будут неопровержимы.

М-р Титтманн: Может быть так для короткого путешествия; это – спорный вопрос.

Председатель: Профессор, лично я не могу понять, как кто-то мог бы быть настолько лживым, чтобы сказать, что он дошел до Северного полюса, если он этого не сделал; но тем не менее я хотел бы, чтобы вы каким-то образом подробно описали наблюдения, осуществленные Пири. …Я не знаю, как они были сделаны; я ничего не смыслю в астрономии, но я бы хотел, чтобы в этом документе были указаны виды наблюдений, которые он делал, те приборы, с помощью которых он делал эти наблюдения, а также – как именно он их проводил и что эти наблюдения показали… чтобы любой ученый-специалист, глядя на них, мог понять, как вы пришли к своему выводу и что позволило вам прийти к такому выводу.

М-р Титтманн: Я думаю, что мистер Ганнетт может предоставить вам все это, поскольку он здесь и свободен. Я же в самом деле должен быть в комитете по ассигнованиям.

Автору книги, прошедшему не одну тысячу километров по дрейфующим льдам, странно слышать об увлекательной прогулке в 140 миль в центре Северного Ледовитого океана. Эти слова Титтманна легкомысленны и безответственны. Что касается его утверждения: «ряд замеров глубин, представленный Пири, показал нам, что он находился в пределах 5 миль от полюса», фактически повторенного дважды, то оно вообще лишено смысла.

Титтманн испытал большое облегчение, переадресовав главный вопрос Робертса и Батлера: «Как вы пришли к своему выводу?» – коллеге по Национальному географическому обществу.

Генри Ганнетт

Разговор начался с выяснения статуса Ганнетта. На вопрос, находится ли он на службе у правительства, профессор ответил: «Я числюсь в Геологической службе». Председатель попросил назвать «официальную должность». Ответ гласил: «Ну, меня называют географом». В 1910 году Ганнетт стал президентом Национального географического общества.

Стенограмма:

Председатель: Пожалуйста, расскажите нам в деталях о тех методах, которые использовал комитет для исследования отчетов коммандера Пири о его экспедиции.

М-р Ганнетт: Вы хотели бы знать, что происходило на фактических встречах с ним?

М-р Робертс: Да.

Председатель: Расскажите нам самым простым языком, что вы увидели и что узнали об этом открытии. О тех отчетах, которые вы видели. О тех выводах, к которым вы пришли, и основаниях для ваших выводов.

М-р Ганнетт: Мистер Пири приехал из своего дома около Портленда, штат Мэн, и привез свои записи в саквояже и приборы в сундуке. Вначале он встретился с членами комитета в офисе Географического общества[256], и мы назначили встречу в доме адмирала Честера… Мы просто сели с ним и прочли его дневник с его оригинальными записями; его оригинальные записи были в виде маленькой книжицы – как записная книжка, знаете, и, по всем признакам, это был подлинный дневник. Он прочитал записи из этого дневника последних двух или трех дней, когда Бартлетт был еще с ним, мы все читали их вместе… и с этого места до Северного полюса и весь обратный путь до мыса Колумбия. У нас были также его повторно просчитанные астрономические наблюдения, мы их изучили, но не пересчитывали заново, так как он уже пересчитал их на этих листах. У него был один лист для серии наблюдений, и адмирал Честер пересчитал их[257]. Я не знаю, пересчитывал их мистер Титтманн или нет, я не помню; у нас была серия его замеров глубин, а его наблюдений за приливами я никогда не видел.

В один и тот же день, одним и тем же дознавателям Титтманн и Ганнетт сообщили далеко не одно и то же.

Титтманн: «показал мне фактические данные наблюдений… на отдельных клочках бумаги».

Ганнетт: «его оригинальные записи были в виде маленькой книжицы».

В тот же день выяснится, что коммандер запрещает публично оглашать (показывать) свои записи, хотя опасность, что Кук ими воспользуется, уже миновала. Почти через год Пири все-таки допустит конгрессменов до них, однако в руках его будут уже другие «исходные материалы» – не «на отдельных клочках» и не «в виде маленькой книжицы».

М-р Энглбрайт: Вы обращаете наше внимание на его наблюдения широты, но вы не упомянули, как он придерживался своей долготы.

М-р Ганнетт: Я не видел никаких наблюдений долготы, и, насколько я понимаю, он и не делал их; и я не вижу причины, зачем ему надо было это делать. Он держал свое направление с помощью компаса и положения солнца в полдень, и его целью было – идти на север.

Последнее замечание Ганнетта недостойно географа. Нельзя проводить астрономические измерения, не зная точного времени. Оно же «привязано» к меридиану, стало быть, путешественник обязан регулярно определять долготу. И точно так же нельзя двигаться вдоль меридиана по компасу, не измеряя систематически магнитное склонение. Мы говорили обо всем этом в главах 11 и 15, пытаясь сопровождать Пири в его путешествиях по дрейфующим льдам.

Стенограмма:

М-р Батлер: Комитет попросил профессора Ганнетта сообщить комитету результаты его исследований отчетов Пири и вместе с тем аргументировать, на основании чего он верит в точность отчетов, сделанных коммандером Пири.

М-р Ганнетт: Хорошо, насколько я понимаю вопрос, вы хотите, чтобы дневник и наблюдения, сделанные мистером Пири, были представлены на рассмотрение этого комитета?

Председатель: Нет.

М-р Мейкон: Я хочу, чтобы эти документы были представлены. Этот Конгресс принадлежит стране, и все, что мы делаем, как его представители, должно быть сделано открыто, а не втайне. Если мы делаем что-то и это должно держаться в секрете, то я сам предам это гласности. Моя позиция такова, что мы не будем иметь дело ни с какими тайнами…

М-р Бейтс: Я понимаю, что для этого есть очень веская причина. Не хотели бы вы указать, почему эти документы должны держаться в секрете от общественности?

Председатель: Не хотели бы вы указать причину?

М-р Ганнетт: Не думаю, что я хотел бы это сделать. Я предпочел бы, чтобы Пири сам указал свои причины…

М-р Робертс: Правильно ли я понимаю, что мистер Пири возражает, чтобы его наблюдения за широтой и положением солнца были обнародованы, или он просто не хочет представить общественности свой дневник путешествия, или и то и другое?

М-р Ганнетт: И то и другое.

Вопрос о секретности еще будет обсуждаться. Пока же, как ни поразительно, выясняется, что о самом путешествии коммандера Ганнетт знал совсем мало.

М-р Доусон: Вы сказали, что вашему комитету были предоставлены наблюдения, сделанные до той точки, когда Бартлетт повернул назад. Сколько дней Пири проводил наблюдения, пока оставался один, начиная с этой точки?

М-р Ганнетт: Сколько дней?

М-р Доусон: Да, сэр, помните ли вы, сколько дней проводились наблюдения, пока он был один?

М-р Ганнетт: Нет, Пири сделал только одну серию наблюдений после того, как расстался с Бартлеттом, и до своего достижения полюса, затем на полюсе он сделал еще несколько серий наблюдений.

М-р Доусон: Что я хочу узнать, так это – сколько дней прошло после того, как он расстался с Бартлеттом и до того, как он вернулся к своему отряду?..

М-р Робертс: …Сколько прошло дней, начиная с момента, когда он расстался с Бартлеттом, и… до встречи с отрядом у базы снабжения? Вот что мы пытаемся понять.

М-р Ганнетт: Я не могу вспомнить это сейчас, хоть и очень стараюсь. Я не помню, сколько дней.

М-р Гросвенор: Он шел к Северному полюсу 6 дней.

Писатель Уорд комментирует: «Таким образом, мы узнаем, что президент – директор – издатель Национального географического общества был на своем посту, спасая из затруднительного положения невежества таких сбитых с толку лиц, как великий высококвалифицированный географ Генри Ганнетт». Мы же заметим, что Гросвенор неточен: Пири, по его словам, шел не шесть дней, а пять – 2, 3, 4, 5, 6 апреля; причем 6 апреля до 10 часов утра. Психологически уловка понятна: при фиксированном расстоянии увеличение количества дней снижает среднюю скорость.

Вскоре некомпетентность профессора Ганнетта всплыла еще раз.

Стенограмма:

М-р Робертс: Рассказал ли он [Пири] вашему комитету, какое у него было снаряжение во время этого броска?

М-р Ганнетт: У него было двое саней.

М-р Робертс: Сколько было собак?

М-р Ганнетт: По-моему, 36 собак, мне кажется, 36 или 32.

М-р Робертс: Как много эскимосов?

М-р Ганнетт: Два эскимоса.

М-р Робертс: И Хенсон?

М-р Ганнетт: И Хенсон.

М-р Робертс: И он сам?

М-р Ганнетт: Да, сэр.

М-р Робертс: И на своих двух санях он вез все свои приборы, инструменты, провизию для четырех человек и 32 или 36 собак на 22 дня?

М-р Ганнетт: Я не помню, на сколько дней; должно быть, на большее количество, так как они не ожидали, что так быстро вернутся назад.

В официальном документе, составленном после окончания слушаний, Робертс подвел итог[258]:

Эти выдержки из показаний ясно дают понять, что мистер Ганнетт, после того как им были тщательно изучены доказательства и отчеты кэптена Пири, не имел представления, сколько дней понадобилось кэптену Пири с момента, когда он расстался с Бартлеттом, чтобы дойти до полюса и вернуться на «Рузвельт»… Можно отметить также, что мистер Ганнетт, в результате тщательного изучения доказательств и отчетов кэптена Пири, сообщает, что во время решающего броска к полюсу кэптен Пири имел следующие снаряжение и сопровождение: двое саней, 36 или 32 собаки, 2 эскимоса и Хенсон. Позже из показаний кэптена Пири мы узнаем, что во время того решающего броска у него было 40 собак, 5 саней и люди в количестве шести человек. Это расхождение в столь важном пункте дает убедительное основание утверждать, что исследование комитета Географического общества было каким угодно, но только не тщательным.

Стенограмма:

М-р Робертс: Кто-нибудь еще, кроме мистера Николса и мистера Пири, выступал перед вашим комитетом и давал информацию по этому вопросу?

М-р Ганнетт: Нет.

М-р Робертс: Другими словами, ваш комитет не вызвал никого из других членов отряда для подтверждения заявлений, сделанных мистером Пири?

М-р Ганнетт: Нет…

М-р Робертс: Выражали ли вы какое-нибудь мнение относительно того, дошел Пири до полюса или нет, до того, как вы стали членом этого комитета?

М-р Ганнетт: Ох, какой вопрос… Я не помню, чтобы я выражал какое-нибудь свое мнение.

М-р Робертс: Причина, по которой я задаю этот вопрос, состоит в следующем. Вы, конечно, знаете: в нашей стране существует мнение, что мистер Пири не предстал перед независимыми экспертами, а заглянул, так сказать, домой к своим друзьям, что комитет, назначенный для исследования его данных, был к нему расположен; и нашему комитету было сделано заявление о том, что некоторые члены того комитета, ну, скажем, не враждебно относились к мистеру Пири, но весьма скептически и были вынуждены принять его заявление вопреки своему неверию – все это причина того, почему я задал вам этот вопрос: выражали ли вы свое мнение?

М-р Ганнетт: …Я думаю, будет справедливым сказать, что я его друг, но, мне кажется, я не встречался с ним и десяти раз за всю жизнь; мы знакомы, и это все. Я думаю, что с Титтманном аналогичная ситуация.

М-р Робертс: Это не ответ на поставленный вопрос… Что я хотел бы узнать, если вы потрудитесь ответить, так это ваш собственный настрой. Поверили ли вы до того, как увидели доказательства, что Пири дошел до полюса, или ваш разум был абсолютно чист в этом отношении?

М-р Ганнетт: Все, кто знает репутацию Пири, знают и то, что он не будет лгать. Я знаю его репутацию.

М-р Робертс: Справедливым выводом будет, что вы поверили в его заявление, когда оно впервые появилось в прессе, до того, как вы увидели доказательства?

М-р Ганнетт: Да, я определенно поверил.

М-р Робертс: Теперь, с учетом того, что вы сказали о возможности сфальсифицировать наблюдения в окрестностях полюса, которые будут неопровержимы и на основании которых любой человек сможет заявить, что он был в этом месте, не повлияло ли в значительной степени личное отношение на решение комитета Географического общества?..

М-р Ганнетт: Если бы было выявлено, что доказательства Пири недостаточны или ошибочны, то, думаю, у комитета не было бы ни малейшего сомнения в том, чтобы отвергнуть его заявление.

М-р Робертс: Это все правильно, но это – не ответ на мой вопрос. Я предполагаю, что наблюдения, которые он представил, астрономические наблюдения, были математически правильными, и в этом случае все зависит от того, делал ли он эти наблюдения в том месте, которое назвал, не так ли? Ведь он мог сесть и записать эти наблюдения в Вашингтоне и заявить, что сделал их на полюсе… выходит, в конце концов все решает личное отношение? Иначе говоря, вера в то, что, по словам мистера Пири, происходило после того, как он расстался с Бартлеттом, и до того момента, когда он вернулся на мыс Колумбия, полностью зависит от личного отношения к нему; это позиция вашего комитета?

М-р Ганнетт: Как уже замечательно объяснил мистер Титтманн, едва ли можно поверить, что человек, после того как он с риском для жизни преодолел все опасности и сразился с неведомым, просто сидел бы в 130 милях от Северного полюса; уж не говоря о характере Пири.

М-р Грегг: Мог ли он сделать это на расстоянии 130 миль от полюса – составить наблюдения и записи?

М-р Робертс: Другими словами, мог ли он скрыться из поля зрения за айсбергом или за мысом и подделать все это?

М-р Ганнетт: Я не знаю, знает ли Пири астрономию настолько хорошо, чтобы это сделать.

М-р Батлер: Если у него было достаточно знаний в области астрономии, он мог это сделать?

М-р Грегг: Могли бы вы это сделать, профессор?

М-р Ганнетт: Я думаю, что смог бы.

Председатель: Могло ли это быть обнаружено таким ученым, как вы?

М-р Ганнетт: Ну, это полностью будет зависеть от множества вещей. Сейчас любой ученый, который прочтет отчет Кука, объявит его мошенником, так как его хроника содержит много несоответствий; у него полночное солнце восходит не в тот день, его записи указывают, что он шел на юг вместо севера… и все такое, понимаете. В случае если попытку подделки предпримет более знающий человек, то он, конечно, сможет избежать некоторых из подобных ошибок, но сможет ли он избежать всего?

Председатель: Вы могли бы одобрить доклад с наблюдениями, не располагая никакими фактами, не зная человека?

М-р Ганнетт: Просто на основании одних наблюдений, ничего не зная об этом человеке и без всякого повествования?

Председатель: Да.

М-р Ганнетт: Нет, я не думаю, что мог бы.

М-р Грегг: Личное отношение и уверенность в человеке играют большую роль, помогая вам прийти к выводу?

М-р Ганнетт: Да, и другие сопутствующие обстоятельства, о которых так хорошо сказал мистер Титтманн… Что касается взаимоотношений комитета Географического общества и мистера Пири, то мистер Пири поставил условие, что ни один из его материалов не будет напечатан, и на то была вполне понятная причина – предположительно в то же время Кук приводил в порядок свои записи, чтобы представить их в Копенгаген, и, если бы Пири опубликовал свои наблюдения, то Кук мог бы ими воспользоваться.

Председатель: Что ж, причина, по которой записи Пири не были обнародованы, сейчас исчезла…

М-р Грегг: Рассматривал ли ваш комитет какие-нибудь свидетельства относительно того, сказал ли он [Пири] кому-либо из членов своего отряда, встретившись с ними, что он нашел полюс?

М-р Робертс: Сказал ли он Бартлетту и остальным?

М-р Ганнетт: Должно быть, да.

М-р Грегг: Были ли какие-нибудь свидетельства в распоряжении комитета?

М-р Ганнетт: Я не помню, чтобы были какие-то прямые свидетельства.

М-р Грегг: Утверждал ли он, что сказал об этом Бартлетту, когда присоединился к отряду?

М-р Ганнетт: Я не помню, задавался ли вообще этот вопрос и прозвучал ли ответ на него.

М-р Грегг: Я слышал, как он утверждал, что не говорил об этом никому до тех пор, пока Кук не заявил, что дошел туда…

М-р Робертс: Ваш комитет не предпринял никаких усилий, чтобы допросить Хенсона и каким-то образом подтвердить любое из заявлений, сделанных Пири?

М-р Ганнетт: Нет.

М-р Робертс: Или подтвердить данные о времени, которое потребовалось ему, чтобы совершить свои разные путешествия, о количестве миль в день?

М-р Ганнетт: Нет….

Председатель: В докладе вы сказали, что коммандер Пири представил подкомитету свои оригинальные журналы и записи наблюдений.

М-р Ганнетт: Да.

Председатель: Есть ли у вас копии записей и наблюдений?

М-р Ганнетт: Да.

Председатель: Ввиду заявления, сделанного сегодня утром представителем Александером от Нью-Йорка в нашем подкомитете… о том, что коммандер Пири готов и желает полностью представить комитету все свои оригинальные записи, наблюдения, приборы и журналы, а также другие данные, предоставленные комитету Национального географического общества, на основании которых он подготовил свой доклад, имеете ли вы какие-либо возражения против передачи этих копий комитету?

М-р Ганнетт: Ввиду заявления мистера Александера – не имею.

М-р Александер: Я не беру на себя ответственность сказать, что то, что представлено этому комитету, может быть открыто всей общественности. Я не знаю, согласен ли он [Пири], чтобы это было обнародовано. Мое простое предложение состоит в том, что он с удовольствием готов представить на рассмотрение джентльменам из этого комитета все данные, исходные и прочие, которые у него могут быть, с тем чтобы они могли заявить: «Мы видели оригинальные данные, которые были представлены Национальному географическому обществу», и на основании этого комитет мог сделать свои выводы. Но хотел ли бы он даже сейчас предать все гласности – это вопрос; я не говорил с ним об этом, и в нашем разговоре не было никакого намека, из которого я мог бы составить мнение относительно его готовности.

Председатель: Я не вижу, как это все может быть скрыто от общественности, если будет представлено здесь. Вы должны это принять во внимание.

М-р Александер: Тогда мне не хотелось бы ничего представлять комитету на основании моего заявления этим утром. Времени достаточно; мистер Пири может сделать свое собственное заявление по этому поводу.

Председатель: Я думаю, что будет хорошо, если мы сейчас приостановим рассмотрение и встретимся снова через 2–3 дня…

New York Times опубликовала материал из Вашингтона; в частности, в нем сообщалось: «Три члена комитета были согласны получить доказательства Пири и не предавать их гласности. Представитель Мейкон горячо возражал и, заявив о своей позиции, в сердцах гордо вышел из комнаты».

На следующий день газета выстрелила статьей «Мейкон против Пири»:

«Весь цивилизованный и научный мир принял без вопросов доклад коммандера Пири о его успешном достижении полюса. Повсеместно люди выказывают ему полное доверие и уважение, как человеку, который разгадал, и разгадал первым, великую арктическую тайну. Сомнения сохраняются только в подкомитете комитета ВМС палаты представителей. Там притаились подозрения, и члены подкомитета требуют “доказательств” от Пири, тех доказательств, которые уже убедили квалифицированных экспертов…

Однако интерес публики будет сосредоточен не на доказательствах Пири, а скорее на экстраординарных персонах, из которых состоит этот подкомитет. О них можно сказать многое… Можно сказать, что, поднимая вопрос о честности коммандера Пири и реальности его достижения, они выставляют американский народ объектом насмешек и презрения со стороны остального мира, щедро воздавшего ему почести, которые мы одни задерживаем. Можно сказать, что их поведение выглядело бы отвратительным и в сообществе моллюсков, но оно становится чем-то большим, чем просто отвратительным, когда его демонстрируют те, кто заявляет, и, несомненно, с некоторым основанием, что они принадлежат к отряду приматов. Мейкон, который непонятно почему входит в этот подкомитет, является особенно буйным. Он угрожает, что если все материалы не будут предоставлены с разрешением опубликовать их, то “он разоблачит все это дело в палате представителей…”. На это есть только один ответ: спускайте себя с цепи, мистер Мейкон, позвольте насладиться вашим выступлением.

Терпение страны было подвергнуто крайне тяжелому испытанию этими недостойными слушаниями. Пора задаться вопросом, действительно ли этот подкомитет, с его невероятной низостью, с его очевидным заискиванием перед военно-морской кликой, которая завидует Пири, представляет волю палаты представителей. Если нет, то один из членов этого подкомитета с душой настоящего мужчины должен встать и сделать так, чтобы это дело было отобрано у данного комитета и завершено палатой представителей».

Такой окрик в СССР означал бы как минимум конец карьеры, а в сталинское время – и конец жизни. В США дела обстояли лучше. Могущество Хаббарда, New York Times и Национального географического общества было велико, и у этого трио вполне хватило сил, чтобы покалечить жизнь Куку, но все-таки заткнуть рот Мейкону они не смогли. Он скажет еще свое веское слово…

7 марта слушания были продолжены, но благоразумный Пири документы не представил. От его имени выступил Де Алва Александер:

Коммандер Пири и его друзья заявили, что контракты, подписанные несколько месяцев назад с издателями, не позволяют ему сейчас обнародовать записи и научные данные. Это не только повлечет серьезные денежные потери для Пири… но будет означать и потерю доверия у его издателей, чего он не хочет ни при каких обстоятельствах.

Члены комитета разочарованно промолчали. Через 6 лет разумную оценку позиции Пири даст конгрессмен Генри Хельгесен, самостоятельно изучивший все обстоятельства похода коммандера к Северному полюсу: «Естественно, по мнению мистера Пири, его контракт с издателями и собственный кошелек были гораздо важнее, чем правительство Соединенных Штатов, которому он служил, так что правительственные дела могли подождать, пока он и его издатели решат свои вопросы».

К тому же заявление Александера, на первый взгляд похожее на некое извинение, было насквозь фальшивым, ибо издатели, так же как конгрессмены, – мы увидим это в следующей главе – при всем своем старании не могли получить от путешественника никаких внятных данных. Разговоры об обязательствах, не позволяющих обнародовать записи и научные данные, – чистый блеф.

На заседании с горячей поддержкой Пири выступили известные в США люди – контр-адмирал, конгрессмен от штата Алабама Р. П. Хобсон и уже представленный читателю конгрессмен Хэмптон Мур. Их речи не попали в стенограмму, но New York Times стояла рядом:

«Член палаты представителей Хобсон… который сам был однажды героем и, следовательно, узнает другого героя, если встретится с ним, выступил перед подкомитетом и сказал, что завоевание Пири края света столь же несомненно, как и его [Хобсона] заход в гавань Сантьяго[259]…

Никто с правом голоса не сомневался в том, что Пири достиг полюса. Начать с того, что его слово положило конец разногласиям, однако у него также имелось изобилие доказательств, неоспоримых по качеству…»

Атака продолжалась, возглавил ее Хэмптон Мур, заявивший 15 марта в палате представителей: «Дискредитация Роберта Пири, после всех его лет усилий, не поднимет в глазах мировой общественности ни Конгресс, ни народ этой страны, но неизбежно повлечет за собой дискредитацию американских ученых, поставивших печать одобрения на его труды. Можем ли мы позволить себе сделать такое? С целью показать, что научные оценки тех, кто исследовал работу Пири, не отличаются друг от друга и полностью созвучны с официальной оценкой этой работы… я представляю на рассмотрение следующий доклад о заседании Национального географического общества Соединенных Штатов, состоящего из ведущих ученых страны, которые собрались 20 октября 1909 года, чтобы рассмотреть замечательный подвиг Пири…»

Был представлен проект резолюции: «…Этот Конгресс принимает вышеупомянутый доклад Генри Ганнетта, председателя Географического комитета Соединенных Штатов, О. Х. Титтманна, начальника Береговой и геодезической службы, и контр-адмирала К. М. Честера, ВМС Соединенных Штатов, в отставке, представленный ими Национальному географическому обществу 4 ноября 1909 года, как правдивое и правомочное заявление, которое должно рассматриваться с тем же вниманием и уважением, на которые оно имело бы право, если бы было официально представлено Конгрессу Соединенных Штатов».

По-видимому, это означало, что доклад менеджеров Национального географического общества следует считать официальным государственным документом, но план не сработал.

Писатель Хеншоу Уорд, упомянув патриотический спич Мура, назвал вещи своими именами: «Слова “[Общество] Соединенных Штатов” выражают идею, будто это Общество – официальная часть нашего правительства, а фраза “состоящего из ведущих ученых страны” – чистой воды вымысел. Характеристика Общества, озвученная мистером Муром, не просто искажение, она – выдумка. В 1909 году Общество состояло из 50 000 американцев, которые не были учеными, а просто платили свои три доллара в год, чтобы посмотреть на красивые фотографии[260]».

Писатель очень удачно сравнил славу Пири с конусом, балансирующим на своей вершине. «Она держится только на этой специфической коммерческой журналистской корпорации, состоящей из одного человека[261], – Национальном географическом обществе».

Задание руководителя с энтузиазмом выполнило лукавое трио: Титтманн заявил, что пройти 140 миль по дрейфующему льду – увлекательная прогулка; географ Ганнетт, величественно названный Муром председателем Географического комитета Соединенных Штатов, хотя был всего лишь председателем комитета, созданного Национальным географическим обществом, не понимал, почему путешественник на полярном льду должен заботиться о долготе, а Честер, на которого возлагались астрономические задачи, проигнорировал их, и более того, как мы увидим[262], скрыл правду.

Вердикт трех превратился в исторический миф. Легко проследить, как это произошло. Финальная часть слушаний, стенограмма:

Председатель: Вердикт Национального географического общества, подтверждающий отчеты и данные коммандера Пири относительно его достижения Северного полюса, был принят географическими обществами Лондона, Парижа, Берлина, Вены, Рима, Брюсселя, Антверпена, Женевы, Дрездена и Санкт-Петербурга, не так ли?

М-р Ганнетт: Да, сэр.

Председатель: Вердикт этого комитета, членом которого вы являлись, был принят научными обществами во многих разных городах мира?

М-р Ганнетт: Да, сэр.

Председатель: Материалы Пири не были представлены ни в одно из этих обществ? Они просто приняли заключение Национального географического общества?

М-р Ганнетт: Да, так и было.

В самой Америке никакой однозначной оценки деятельности Пири не существовало. К примеру, вот радикальное мнение американского ученого – профессора Уильяма Армбрустера:

«…исследование данных мистера Пири специальным комитетом Национального географического общества было самой пустой фальсификацией и позором для науки, грубым обманом и преднамеренным мошенничеством, совершенным перед лицом американского народа и всего мира. Это – искажение правды и исторический подлог…

То, что люди, занимающие столь высокие посты, допускают и поддерживают такие беззаконные дела, выше всякого понимания».

Роберт Брайс приводит многочисленные материалы, иллюстрирующие презрительное отношение соотечественников к исследователю Пири, в том числе редакционную статью в газете Emporia Gazette, штат Канзас:

«В нашей стране масса людей верит, что конгрессмен Мейкон поступает правильно.

Он говорит, что у Пири не больше доказательств, что он открыл полюс, чем у Кука, и он прав. Когда Пири только вернулся из Арктики, он отказался обнародовать свои предполагаемые доказательства, поскольку берег их для своего журнального рассказа, но его журнальный рассказ не содержит ничего, что можно было бы считать доказательствами. Множество географов и других специалистов подвергали критике этот его рассказ и отмечали, что в нем содержатся все возможные виды противоречий. Пири сотни раз спрашивали, как это стало возможно, что к полюсу он шел по дюйму, а возвращался словно в сапогах-скороходах, и он ни разу этого не объяснил.

Его поведение с самого начала было настолько высокомерным, что люди от него устали. Он получал выгоду за счет унижения Кука. Поскольку было доказано, что Кук мошенник, считалось само собой разумеющимся, что Пири должен быть настоящим героем, честным и благородным.

Меркантильность последнего, шагающая впереди него самого, вызывает у людей отвращение. Хотя он постоянно пишет о своей преданности науке, основной его заботой, видимо, является заколачивание денег».

Пири начал лекционное турне, и в первом же штате, Джорджии, знаменитость ждало разочарование – губернатор Джозеф Браун отказался представить публике путешественника. Браун, считая Пири лжецом, а доктора Кука – первооткрывателем, заявил:

«Какие доказательства представил Пири, за исключением своего собственного слова? Кук представил то же самое…

Пири должен объяснить, почему рассказ Кука – обман, а его идентичная история – правда. Американский народ не примет его улыбку как доказательство того, что он не такой же великий обманщик, каким он называет Кука. Пири и Кук рассказали аналогичные истории об открытии полюса, и теперь, как сиамские близнецы, они должны либо жить вместе, либо умереть вместе… Себялюбие Пири вызвало отвращение у всей страны.

Я рад, что Конгресс отказал в почестях Пири. Противное означало бы правительственное одобрение явной лжи: объявив историю Кука подделкой, в то же время предложить нам считать историю Пири правдой и восхвалять Пири только за то же, что сделал и Кук».

Дабы не подвергать коммандера новым унижениям, его менеджер предложил отменить лекцию в Питтсбурге, да и остальные тоже. Он написал Николсу: «Из-за того, что доказательства, затребованные комитетом Конгресса, не были представлены, отношение публики за последнюю неделю стало хуже чем нейтральным».

Пири пришлось взять тайм-аут. Впрочем, в целом ситуация была сносной. Коротко ее описал конгрессмен Хельгесен, через несколько лет ставший главным разоблачителем героя:

«…существовал стратегический шанс, что первоначальный азарт от этого дела угаснет и “расследование” станет еще более бессистемным и небрежным…

…Пири уже получил 50 000 долларов от правительства; его регулярное жалованье продолжало поступать без задержки; если ему назначат “офицерскую пенсию”, то эта пенсия будет выплачиваться с того времени, когда, по его заявлению, он достиг полюса; следовательно, вся регулярная зарплата, которую ему удастся вытянуть до назначения пенсии, будет чем-то вроде бонуса. Откладывание дела… давало Пири год на составление “оригинальных данных”. Иначе почему на первом слушании были представлены только копии “оригинальных записей”?»

С семьей и Бартлеттом коммандер отправился в Европу. Вояж стал триумфальным: обеды с королями, все возможные награды и многие почетные звания. Правда, скандинавские страны пожелали остаться в стороне.

В Лондоне Пири вручили специальную большую золотую медаль. Президент Королевского географического общества майор Леонард Дарвин, сын Чарльза Дарвина, 4 мая 1910 года произнес медовую речь: «…исключительно компетентный комитет из его соотечественников, назначенный Национальным географическим обществом из Вашингтона, исследовал его оригинальные данные и решительно подтвердил его заявление. Эта судейская задача не могла быть решена более надлежащим образом. На этих основаниях я стою здесь сегодня вечером и, как представитель Королевского географического общества, наделенный всей полнотой полномочий его совета, приветствую вас, коммандер Пири, как первого и единственного человека, который привел свой отряд к полюсу Земли».

Но снова Роберт Пири был возведен в ранг открывателя Северного полюса лишь на словах – надпись на медали гласила: «Роберт Эдвин Пири, 1910 год. Вручено Королевским географическим обществом за арктические исследования в 1886–1909 годах».

Президент США Тафт включил хвалу Пири в свое декабрьское послание Конгрессу: «Беспрецедентное достижение американца, который достиг Северного полюса 6 апреля 1909 года, подтвержденное самыми известными экспертами-учеными… делает честь стране. Его уникальный успех получил всеобщее, полное признание научных и образовательных учреждений Европы и Америки. Я рекомендую Конгрессу наградить должным признанием великое достижение Роберта Эдвина Пири».

Лавры и почести сыпались к ногам Пири. Но до спокойствия было далеко. 29 декабря 1910 года кэптен Пири плакался в жилетку Хаббарда:

Вы можете признать как факт, что проводится жестокая и беспринципная, хорошо выстроенная кампания с целью моей дискредитации.

Мотивы ее, как я уже говорил Вам, состоят в том, что, если меня удастся дискредитировать, это реабилитирует большое число лиц, организаций и газет (по крайней мере, в их собственном представлении).

Три стороны-организатора этой кампании образуют «единый фронт»; в порядке их значимости (и, полагаю, активности) – это New York Herald, сам Кук и его друзья…

Herald была патроном и покровителем Кука, и хотя она молчала на эту тему с ноября прошлого года, Беннетт снова начнет активно действовать со всей своей беспринципностью, если почувствует, что имеет хоть малейший шанс дискредитировать меня, поскольку, если этого добиться, это не только подтвердит его правоту в той кампании лжи, которую Herald вела против меня прошлой осенью, но и будет сокрушительным ударом по человеку, которого Беннетт ненавидит, вероятно, больше, чем кого бы то ни было другого, – по Уильяму Рейку из Times…

Письмо Валентина Вуда

В книге Уорда «Миф о Пири. Исследование американской славы» и затем в книге Роулинса «Пири на Северном полюсе. Факт или фикция?» приводится письмо коммандера Валентина Вуда Хеншоу Уорду от 12 сентября 1934 года. Документ нельзя не назвать сенсационным. Вот он.

«Летом 1916 года, после окончания Военно-морской академии США, меня направили для прохождения службы на корабль “Северная Дакота” на военной верфи в Нью-Йорке. Мой отец – коммодор[263]… М. Л. Вуд жил тогда в “Арми энд нейви клаб” на 43-й или 44-й улице, напротив отеля “Элкс”.

Однажды днем, когда я собирался вернуться на свой корабль после посещения отца, он дал мне очень грязную записную книжку, страницы которой были сплошь в пятнах и сальных отпечатках. Так как я должен был по службе находиться на борту корабля до конца недели, он попросил меня проверить вычисления в навигационном рабочем журнале.

Когда на корабле у меня появилось время, я пересчитал около половины наблюдений, которые были сделаны при очень низких высотах [солнца], гораздо более низких, чем я когда-либо видел. Результаты наблюдений были плохо вычислены, полны ошибок, и к концу работы я был абсолютно уверен, что они сфальсифицированы. Я сказал отцу, что считаю большинство из этих данных “наблюдениями с батарейной палубы”, то есть сделанными в каюте или сфальсифицированными.

Тогда мой отец сказал мне, что записная книжка, которую я проверял, была рабочим журналом Пири. Это был тот журнал, который он передал на рассмотрение в Национальное географическое общество как подтверждение своих заявлений с астрономической точки зрения. Общество попросило адмирала ВМС США в отставке Колби Честера проверить вычисления. Адмирал Честер поверхностно просмотрел этот журнал и сообщил, что заявление Пири подтверждено вычислениями. Позднее, когда в Конгрессе появилась оппозиция, Общество попросило адмирала Честера еще раз проверить этот рабочий журнал. Так как адмирал Честер собирался уехать в Европу, чтобы получить какие-то права на нефть в Персии, он попросил моего отца изучить этот журнал и послать ему результаты этого изучения.

Отец написал адмиралу Честеру, что считает большую часть результатов наблюдений сфальсифицированными и что Пири и близко не подходил к полюсу.

Примерно через год после этого я был с отцом в Нью-Йоркском яхт-клубе, когда к нам подошел один знакомый и сказал: “У меня есть два билета на очень занимательный прием в Клубе исследователей, не хотите ли вы пойти?” Мой отец спросил: “Для кого устраивается прием?” “О, я совсем забыл сказать: там будет самый великий исследователь из всех – адмирал Пири”. “Хм-м, нет, спасибо, – сказал мой отец. – И этот ответ – от имени нас обоих”».

Последний абзац письма приводит Роулинс: «Я надеюсь, что эта история о реальном исследовании пропавшей записной книжки сможет определенным образом помочь завершить уже довольно полную цепь изобличающих улик, которую Вы так компетентно выковали»[264].

Опускаем страницу книги Уорда, посвященную биографии и безупречной карьере Валентина Вуда. Далее писатель рассказывает: «Почти год я продолжал надоедать коммандеру Вуду своими вопросами, пытаясь понять, не было ли в его повествовании преувеличения или предвзятости. Его история оставалась неизменной… Самым важным для меня – он несколько раз повторил это – было то, что он ругал самого себя, как “плохого свидетеля”. Он понимал, насколько сильным было мое желание получить точные детали, но он не позволил себе ни на миллиметр отойти от того, что он отчетливо помнил. Когда я попросил его описать журнал Пири, он принес извинения за то, что события затуманились в его памяти, так как прошло уже 18 лет: “Когда я увидел журнал и он поступил в мое распоряжение, я не знал, чей он, и, следовательно, я изучал его не так тщательно, как если бы мне сказали, что он принадлежит Пири. Сам журнал, как я сейчас смутно припоминаю, был записной книжкой в черном переплете, размером примерно 7×11 дюймов и толщиной около половины дюйма. В журнале было довольно много наблюдений… Образцы наблюдений, приведенные в конце книги ‘Северный полюс’, – это самые лучшие примеры полярных наблюдений, которые только можно было найти. Представьте себе все то же самое в грязи, потертостях и, по большей части, запачканное жиром, и вы получите полное представление о том, как выглядели страницы в записной книжке Пири”».

Валентин Вуд рассказал об отце – Мозесе Линдли Вуде: «…окончил Военно-морскую академию в 1875 году и ушел в отставку в звании коммодора в 1909 году. Он многое сделал для Береговой и геодезической службы… Был первым по математике в своем выпуске и преподавал высшую математику в 1895–1896 годах в Военно-морской академии».

Об отношениях между отцом и адмиралом Честером: «Когда комитет Национального географического общества попал под огонь критики… адмирал Честер, как член [комитета], одобривший астрономические и навигационные данные, естественно, собрал все доказательства, которые он использовал, когда изначально подтвердил заявление Пири. В то время он был настолько занят, отстаивая свои азиатские нефтяные права, что у него не было времени заняться этим делом. Поэтому он послал соответствующие данные моему отцу…

Я видел этот посланный пакет… Он не был очень большим. Любой навигатор в такой ситуации в первую очередь будет проверять астрономические данные, представляющие наибольшее значение. И мой отец провел самую тщательную проверку и сделал график всех наблюдений, имеющихся в навигационной записной книжке…

Я не знаю, исследовал ли когда-нибудь комитет Конгресса серьезно записную книжку, которую я увидел. Я знаю, что она была представлена Национальному географическому обществу для подтверждения заявления Пири, что он был на Северном полюсе…

Я знаю, что весьма конкретной причиной, по которой моему отцу был передан этот журнал, было стремление ответить на атаки в Конгрессе против Пири и комитета, исследовавшего его доказательства…

Адмирал Честер был командиром гидрографического судна, на котором служил мой отец, и, как следствие, был глубоко уверен в способностях отца как штурмана, поэтому он послал записную книжку Пири отцу для проверки… Отец и адмирал Честер были старыми товарищами по плаванию… У них не было тесной дружбы, но с обеих сторон были уважение и симпатия…

Разумеется, адмирал Честер никогда не сомневался в честности Пири и принял и одобрил его заявление без каких-либо тщательных исследований, бросив лишь поверхностный взгляд на его записную книжку…»

Уорд приводит собственные этические рассуждения: «Было бы естественно для моралиста, который ведет полемику 20 лет спустя, прийти к выводу, что факты относительно записной книжки должны были быть оглашены. Но меня не интересуют абстрактные аргументы о таком скандальном долге… Коммодор Вуд не мог предать гласности подобные факты, не нарушив кодекс чести офицера и джентльмена. Единственным человеком, который мог опубликовать эти факты, был адмирал Честер».

Естественный вопрос: где находится журнал Пири, исследованный Валентином Вудом? У Брайса читаем: «Вуд рассказал, что, после того как журнал был возвращен его отцом, Честер передал его в Национальное географическое общество, но все запросы Уорда в Общество остались без ответа. Благожелательное контактное лицо в Обществе намекнуло, что заниматься этим бесполезно. “Там все верят в безгрешность Общества. К тому же во всем Обществе нет ни одного настоящего ученого!”»

Роулинс высказался так: «Сегодня Национальное географическое общество утверждает, что у него нет копии журнала Пири 1909 года, хотя известно, что когда-то она у них имелась».

Глава 21. Кто написал книгу «Северный полюс»?

В первые дни сентября 1909 года перед издателем журнала Hampton’s Бенджамином Хэмптоном стояла дилемма: послать корреспондента Эверетта Харри в Копенгаген, чтобы прославить доктора Кука, или направить журналистов в Сидней, чтобы воздать честь коммандеру Пири. Хэмптон сказал себе: «Приближается страшная битва. На стороне Кука общественность, но у Пири есть организация». И поставил на организацию – Харри поехал встречать Пири. Вместе с Харри писать о коммандере помчалась поэтесса Эльза Баркер, сотрудник того же журнала, восторженная поклонница Пири, написавшая о нем поэму «Студеная Грааль»[265], опубликованную в 1908 году, перед отплытием «Рузвельта». Пири был восхищен стихами, так что в тандеме Харри – Баркер поэтессе отводилась особая роль. Брайс приводит письма Баркер, посланные на борт «Рузвельта»:

«Я здесь от журнала, чтобы предложить Вам кучу денег за… рассказ о Северном полюсе…

…Я схожу с ума от радости, что Вы победили…

Я приехала из Портленда с миссис Пири…

Вы можете получить авансом 10 000 долларов или даже больше сейчас же, если отдадите свой рассказ мне…

Это было бы хорошей приметой – оформить с журналом права на публикацию через такого энтузиаста полярных исследований, как я».

«Это должен быть классический шедевр, поскольку он будет жить вечно. Именно с этим рассказом Ваше имя переживет века… Он будет постоянно цитироваться, и его переведут на все языки. …Эту книгу будут читать как историю – как мы читаем Плиния-младшего о разрушении Геркуланума и Помпей и как мы читаем Цезаря…

Никакие труды и усилия, предпринятые для того, чтобы сделать эту книгу образцовой, не могут считаться чрезмерными».

Но Пири согласия не давал, и 10 000 долларов были удвоены. Уже в конце октября талантливый и профессиональный Харри нашел-таки ключ к коммандеру, послав ему длинное письмо, в котором отчаянно ругал Кука:

«Мне бы не хотелось думать, что наши газеты… насквозь прогнили и что их тянет к Куку, как стервятников к падали! И более того, после Вашего ясного заявления, после показаний Баррилла, после проявленной самим Куком неспособности защитить себя они остаются в своей пучине лжи, грязи и измышлений…

…Коммандер, простите мне этот порыв, но я не смогу спать, пока держу все это в голове… И теперь я целиком понимаю чувства испанского инквизитора, когда он смотрел на своих еретиков. Я бы испытал горячую, праведную радость, зажав в тиски пальцы Джеймсу Гордону Беннетту… и окунув Кука в кипящее масло!»

Была воздана хвала мистеру Хэмптону: «О коммандер, я надеюсь и молюсь, чтобы Ваш рассказ попал к Хэмптону. Я знаю серьезность, старание и способности этого человека. Мне известны его энтузиазм, его искренность…»

В письме говорилось, что издатель «возьмет этих щенков за их редакторское горло и направит в нужную сторону». Цена снова удвоилась, и Пири согласился.

Чтобы зарядить читателей энтузиазмом, Эльза Баркер в декабрьском номере Hampton’s напечатала статью «Пири: человек и его дело». Вот строки из нее.

«Мы, люди XX века, слишком близко по времени находимся около этого человека, чтобы увидеть его в истинной исторической перспективе, но по сравнению с работой Пири труд Колумба, подарившего миру второе полушарие, был легким и недолгим…

Слава Пири в безопасности. Газетные столкновения, сопровождавшие его возвращение в Америку в сентябре 1909 года, будут мельком упомянуты в школьных учебниках истории будущих столетий, вполне напоминая неприятности Колумба 500 лет назад. Пири не подарил миру другое полушарие, но он доказал, что дух человека неукротим в его борьбе с условиями окружающей среды. Такого прежде не бывало в истории человечества».

Биограф Пири Хоббс сообщает: «Пока Пири жил в уединении на острове Игл, ожидая урегулирования полемики с Куком, он закончил серию рассказов о своей успешной экспедиции…»

Но дело было совсем не так. «Пири приезжал в Нью-Йорк, – вспоминал Харрэ, – и… отвечал на вопросы, щедро подготовленные Эльзой Баркер, его ответы записывались стенографистами. На этих конференциях присутствовали различные редакторы… и всегда – Эльза Баркер, которая сама стенографировала. Капитан Боб Бартлетт… активно сотрудничал, рассказывая о подробностях путешествия по арктическому льду… Из всех материалов, собранных на этих конференциях, и на основании данных, предоставленных Пири, миссис Баркер составила рукопись, которую Пири отредактировал и одобрил».

Написать девять статей от лица Пири было сложнее, чем пропеть ему хвалебный гимн, и Эльза Баркер изрядно помучилась, добывая материал и сражаясь за него. Ее письма приводят Уорд и Брайс. Цитируем:

«25 марта. Янгу, помощнику редактора Hampton’s. Пожалуйста, не давите на меня из-за места в июньском номере. Это, как Вы знаете, самая первая из больших статей, посвященных санному путешествию на полюс. Мне кажется, что эта великая мировая история, у которой никогда не будет аналогов ни в наши с Вами дни, ни во времена наших самых отдаленных потомков, в достаточной степени важна…

Пири рассчитывает быть здесь в следующий вторник. Это самая ранняя возможная дата, когда я смогу поработать с ним; так что не думайте, будто он не выполняет свою часть работы, – это не так.

P. S. Я только что получила телеграмму от Пири: он предоставит мне свои дневниковые записи в эту субботу, так что беспокоиться не о чем».

«26 марта. Коммандеру Пири. Мне придется зависеть от Вас и просить оказать мне больше помощи в этом месяце, чем прежде. До настоящего момента я никогда не возлагала на Вас бремя, которое могла нести сама, но, кажется, я переоценила свои силы.

Как Вы можете догадаться, у меня много забот и обязанностей, связанных с этим проектом журнала, и я стараюсь контролировать все – даже работу рекламного отдела, выполняя данное Вам в ноябре обещание.

Что касается самих публикаций, то, конечно, я должна готовить их все вплоть до последнего слова, поскольку нельзя допустить резкую смену стиля изложения – а стиль каждого автора так же отличается от любого другого, как и его почерк. Такая перемена плохо отразится на журнале, а еще хуже – на самой книге. За последние семь месяцев у меня было так мало времени подумать о себе, что я забыла: хоть я и имею мужскую работоспособность и мужскую волю, мои нервы остаются все-таки женскими…

Конечно, я не могу сдаться до окончания этой работы, как и Вы не могли сдаться на пути к полюсу. Я просто описываю Вам ситуацию, чтобы Вы помогли мне, чем только сможете».

«1 апреля. Коммандеру Пири. Я надеюсь, что Вы вышлете мне еще до того, как получите это письмо, больше данных, которые мне нужны, за 6 и 7 апреля. Это – кульминация всего рассказа, и это прекрасный шанс. Если у нас не получится такой материал, который удивит и заинтересует каждого, это будет наш собственный промах.

Очень надеюсь, что у Вас найдется время надиктовать 2–3 тысячи слов о тех днях[266]. Ваши глаза тогда так устали от наблюдений, что нет никаких записей в журнале. Весь мир горит желанием узнать, что Вы делали в течение тех двух дней, вплоть до мельчайших подробностей… Даже мои коллеги из журнала интересуются этими деталями, как мальчишки на улице…»

«4 апреля. Коммандеру Пири. Мистер Хэмптон хочет, чтобы в нашей июньской статье были сделаны некоторые изменения. Конечно, я выполню их, но я сохраню для Вас корректуру статьи в гранках в том виде, в каком она была написана первоначально, со всеми ежедневными деталями, и когда Вы захотите оформить все это в виде книги, Вы сможете использовать или журнальный вариант, или мой исходный вариант, более подробный… Я надеюсь, что Вы как можно скорее пошлете мне остальную часть материала, касающегося дней, проведенных на полюсе».

«5 апреля. Коммандеру Пири. Как я писала Вам… я буду хранить для Вас комплект гранок… когда Вы займетесь составлением книги, Вы сможете использовать любой вариант, который Вам понравится».

«8 апреля. Мистеру Бенджамину Хэмптону, издателю. Если, просмотрев повторную корректуру июньского материала, Вы останетесь более или менее удовлетворены и если в субботу Вы пошлете Пири телеграмму в Монреаль, Канада, где он выступает в этот вечер, то Вы, возможно, несколько избавите его от тревоги. Когда он успокоится относительно июньской статьи, то он уже с большей вероятностью сможет сконцентрироваться и сформулировать определенные данные, которые я просила его сообщить мне в связи с окончанием июльской статьи».

Редакторское введение в июльском номере сулило: «Пири представляет миру бесспорные доказательства… своего успеха…» Но ни намека на доказательства в материале не было. В послесловии те же обещания касались следующей, августовской публикации: «…коммандер Пири расскажет о своем путешествии к полюсу… Его история… представит миру научные доказательства открытия, за которое он получил мировое признание».

В августовской сводке заглавными буквами было объявлено: «В этой статье приведены доказательства Пири».

Что же это за доказательства? Географический рассказ о Северном полюсе, изображение секстанта, его техническое описание, подробная методология навигационных наблюдений, сокращенная в книге «Северный полюс» до 2,5 страниц примечаний, набранных мелким шрифтом, живописание страданий коммандера из-за болезни глаз и еще два цифровых расчета на листочках бумаги, под которыми писатель и поэтесса Баркер разместили трогательные слова: «Серия наблюдений, произведенных в лагере Моррис Джесуп, – оригиналы выполнены свинцовым карандашом на тонкой потертой бумаге». Имеется в виду обсервация 7 апреля 1909 года.

В книге «Северный полюс» эти математические бланки тоже приведены[267], но подпись под ними другая: «Факсимиле данных наблюдений, произведенных в лагере Моррис Джесуп 7 апреля 1909 года».

Уорд восторгается Эльзой Баркер – в дневнике Пири за 6 и 7 апреля зиял пробел, но она, проявив находчивость, нашла-таки доказательства, которые требовало руководство журнала, и среди них – состояние бумаги: тонкая и потертая. Уорд, вспоминая вопрос конгрессмена Грегга: «Новая это бумага или старая?» – и раздраженный ответ Титтманна («В это я не вникал»), сожалеет, что автор статей в Hampton’s не участвовала в слушаниях в комитете Конгресса 4 марта.

Помощницей Баркер была стенографистка Лилиан Киль, разоблачившая, как мы помним, подделку очерков доктора Кука[268]. Ее имя, так же как и имя охотника Гарри Уитни, вошло в историю. Уитни был первым, кто услышал откровение Кука «Я был на полюсе», и первым белым, который увидел Пири и его спутников после возвращения. Лилиан Киль посчастливилось первой прочесть журнальный рассказ Кука (без фальшивых купюр) и первой услышать красочную прозу Баркер о том, как Пири достиг полюса.

«Скромная маленькая стенографистка»

Протокол слушаний комитета по образованию палаты представителей от 26 января 1915 года:

Мисс Киль: В августе 1909 года, после того как я прошла тест на квалификацию стенографистки, меня позвали работать в Hampton’s… Моей работой были довольны и в конце концов меня пригласили заняться историей Пири – но взять ее нужно было не у самого мистера Пири, потому что мистер Пири не писал свою историю…

М-р Таунер: Я не понял вашего… утверждения. Вы сказали, что лейтенант Пири не делал своего собственного заявления.

Мисс Киль: Нет, сэр. Я сказала: «Он не писал свою собственную историю».

М-р Таунер: Не могли бы Вы быть так любезны, чтобы объяснить это?

Мисс Киль: Когда приступили к составлению истории, у мистера Пири не было никакой истории, у него не было данных, у него не было ничего, что он мог бы предоставить Hampton’s, а он должен был предоставить Hampton’s некий материал по условиям контракта. Когда он предстал перед комитетом Конгресса, они попросили у него доказательства, и он заявил, что «связан контрактом» с Hampton’s, согласно которому его доказательства впервые должны появиться в Hampton’s. Для этой работы был нанят государственный стенографист, и мистер Пири просто отвечал на вопросы. Из этих записей миссис Эльза Баркер составила историю. У нее была проблема со стенографистами, и, когда они дошли до определенного момента, а именно – до момента предполагаемого решающего броска мистера Пири от корабля к полюсу, миссис Баркер не могла продолжать историю из-за некомпетентности стенографистов. Я была просто скромной маленькой стенографисткой в Hampton’s. Я всегда старалась выполнять работу хорошо. В конце концов они пригласили меня, чтобы посмотреть, что я могу. Мы прекрасно справились, начиная с того момента, когда мистер Пири покинул корабль, до того времени, когда мистер Пири предположительно дошел до Северного полюса.

М-р Таунер: Вы пытались расшифровать рукопись тех предыдущих стенографистов?

Мисс Киль: Нет. Миссис Баркер диктовала мне свою историю. Это было ее собственное произведение, и время от времени она обращалась к той рукописи вопросов и ответов.

М-р Таунер: Выполненной другими стенографистами?

Мисс Киль: Да, сэр. Я не знаю, кто это был.

М-р Таунер: Вы сами не видели записи стенографистов?

Мисс Киль: Я видела эту рукопись.

М-р Таунер: Вы не пытались расшифровать записи?

Мисс Киль: Нет, записи – нет.

М-р Таунер: Эта леди возглавляла стенографический корпус?

Мисс Киль: Нет. Мистер Пири и Hampton’s просто наняли ее, чтобы она создала историю. Она была близким другом мистера Пири, а люди в Hampton’s пребывали в замешательстве, кого привлечь к работе…

М-р Таунер: После того как вы закончили, был ли этот материал передан на утверждение лейтенанту Пири?

Мисс Киль: Нет. Я вела историю с момента, когда он покинул корабль, до момента, когда, как предполагалось, он дошел до полюса. Никаких доказательств не было, так что Hampton’s Magazine был в ярости. Моя работа прервалась примерно на две недели. Затем я получила письмо от миссис Баркер, в котором говорилось, что она только что доделала «наблюдения», что они были слишком техническими, чтобы их диктовать мне, и она вызвала меня вновь, чтобы закончить историю. Это заняло совсем немного времени, поскольку после того, как мистер Пири достиг Северного полюса, вопрос был только в том, чтобы в журнале вернуть его обратно с полюса (смех), и я могу заверить вас, что мы сделали это очень быстро. После этого я сломалась. Я проделала так много работы, связанной с полюсом, что полярный лед стоял у меня перед глазами, и я оставалась дома около месяца. Затем, как я уже говорила, меня вызвали опять…

Хеншоу Уорд рассказывает о своем знакомстве с Лилиан Киль. Он и его супруга слушали ее историю часами. Оба были несколько подозрительны, стараясь уловить в повествовании преувеличения или подмену смысла. «Но, – пишет Уорд, – у нас обоих возникло одинаковое, очень стойкое впечатление, что мисс Киль не была выдумщицей, что она рассказывала именно то, что пережила. Мы не заметили какого-то противоречия».

Ей было около пятидесяти[269], она родилась с расщепленным нёбом и последние 25 лет жила с мамой, постоянно думая о том, как заработать на жизнь. Уорд рассказывает, что Лилиан Киль придумала приспособление, позволяющее людям с расщепленным нёбом говорить обычным голосом, и сама успешно пользовалась этим устройством. Более того, она мечтала наладить производство, сделав свое изобретение доступным для многих.

21 марта 1910 года Лилиан получила приглашение на новую работу – «делать историю Пири». Она описала поэтессу так: «высокая, розовощекая, пышущая здоровьем, прекрасно сложенная». Поэтесса встретила ее словами: «Я пишу историю Пири для Hampton’s, но вы не должны никому говорить об этом. У меня было много разных стенографистов, и они довели меня до отчаяния, так что я на грани нервного срыва. Я дошла до того места, когда Пири покинул корабль, и нам предстоит доставить его на полюс. Вы не возражаете, если я закурю?»

Эльза Баркер требовала только напечатанную расшифровку стенограммы, оригинальные же записи остались у Лилиан Киль, и она четверть века хранила их, как важные документы, в сейфе. Сенатор Пойндекстер, сопереживавший Куку, попросил мисс Киль дать ему копию записей, что и было сделано; также копию получил Уорд.

«Ее отношения с миссис Баркер были дружескими, – пишет Уорд. – Она [мисс Киль] продолжала восхищаться силой и находчивостью этой женщины… Вскоре мисс Киль обнаружила, что миссис Баркер пишет не только статьи для журнала, но и книгу. Но первостепенной задачей миссис Баркер был материал для Hampton’s…

В офисе Hampton’s ходили разговоры, что миссис Баркер подписала контракт, обязывающий ее после завершения статей о Пири 5 лет жить за рубежом. Правда это или нет, но поэтесса действительно жила за границей в течение этих 5 лет».

Из писем Баркер и со слов Киль ясно, что большой труд был вложен и в материал для журнала, и в будущий отдельный том. Сравнение текстов, как пишет Брайс, показывает, что «по крайней мере 80 % книги абсолютно идентичны статьям в Hampton’s и бо́льшую часть того материала, который не идентичен, можно отнести просто к редакторской правке…».

Сравнением скрупулезно занимался и Уорд: «Ранние статьи [в Hampton’s] имеют большее сходство с книгой. Например, январский номер содержит около 11 000 слов, и 93 % из них появились в книге “Северный полюс” – бо́льшая часть на страницах 11–41, но некоторые – на страницах 297–299. Февральская статья – это страницы 46–87 книги. Хотя абзацы значительно сдвинуты, все они, за исключением одного, идентичны по строению предложений; есть только одно предложение в журнале, которого нет в книге; вербальные же различия между журналом и книгой совсем незначительны и встречаются редко. Кто бы ни написал статьи в Hampton’s, тот же человек написал и книгу “Северный полюс”».

Вывод однозначный – книгу «Северный полюс» написала Эльза Баркер, и нам теперь придется искать объяснение еще одного поразительного обстоятельства из жизни Пири и людей, прикрывавших его.

Третий автор

В начале 1910 года полярный герой подписал контракт на публикацию книги с издателем Фредериком Стоуксом. В поисках литературного помощника он обратился к издателю:

Что мне нужно – это человек, обладающий хорошим литературным чутьем, с литературным опытом и образованием, чтобы освоить и переработать уже написанный материал, выбросить не очень удачные куски, перегруппировать текст, и, при необходимости, усилить под моим руководством.

Издательство рекомендовало Томаса[270], бывшего корреспондента газеты New York Sun, «человека необычайной работоспособности, трезвомыслящего и энергичного». Пири требовал:

Факт привлечения Томаса должен держаться в секрете.

Томасу, как и Эльзе Баркер, не хватало материала, и по поручению озабоченного этим Стоукса его сотрудник 15 апреля 1910 года теребил Пири: «Мистер Томас начинает беспокоиться насчет возможности закончить свою работу или даже выполнить ее в удовлетворительном объеме до Вашего отъезда в Европу. Он неделю ничего не мог делать из-за отсутствия копий».

Так или иначе, роскошный фолиант «Северный полюс» появился в сентябре 1910 года. Хоббс процитировал коммандера:

Все это было составлено и написано в отелях, поездах, даже трамваях и такси, на пароходах – везде и всюду, где я только мог найти несколько свободных часов или минут, в течение последнего года.

Вступление осталось за Теодором Рузвельтом, а предисловие и карта – за Гилбертом Гросвенором. Среди многих ошибок одна была бесконечно позорной и удивительно показательной: на великолепной цветной карте среди океанских просторов далеко на Севере красовалась Земля Брэдли, увиденная доктором Куком на пути к полюсу.

Издатель Стоукс был вне себя: «Ужасно, что произошла эта коварная и непростительная ошибка. Это особенно прискорбно, поскольку для коммандера Пири ошибка такого рода является наиболее досадной из всех, которые только могли быть допущены. Он телеграфировал нам, выражая свое раздражение…»

Автор, узнав много лет назад об этой ошибке, попытался купить бракованную книгу, приготовившись заплатить сколько угодно. Но тщетно – выяснилось, что весь тираж был отозван и уничтожен, лишь несколько копий, как пишет Брайс, «успели разослать, и некоторые попали к зорким обозревателям».

Книга не вызвала большого энтузиазма у читателей. Брайс рассказывает: «Распространители Стоукса со всех концов страны докладывали о возражениях владельцев магазинов. Из южных штатов один писал: “Мнение, что он не доказал своей правоты, кажется всеобщим”, а на Западе упоминалась неспособность Пири послать свои доказательства в Копенгаген. На Востоке торговцы были более прагматичны. Один заметил, что продажи Hampton’s упали вдвое, когда журнал начал печатать статьи Пири, и считал книгу большим риском. Другой сказал, что у него еще есть экземпляры книги Пири 1907 года “Вблизи полюса”, которые он не может продать».

Обложка книги Р. Пири

Но нас интересует сейчас не успех или провал книги, а ее авторство – Баркер или Томас? Лилиан Киль в 1915 году назвала Баркер, когда же прозвучала фамилия Томас?

Доктор Хейс в книге «Завоевание Северного полюса» заявил: «Он [Пири] предоставил мистеру Томасу материалы, на основании которых мистер Томас написал книгу, хотя его имя не фигурировало и его авторство было секретом».

Сам Томас раскрыл тайну в письме Уорду: «Абсолютная правда, что я написал бо́льшую часть книги Пири “Северный полюс”, за исключением технических глав… Эта книга – образец работы автора-призрака…»

Вслед за Хейсом и Уордом с Томасом переписывался Эндрю Фримен. Автор-призрак рассказал и ему: «Это была скучная книга, так как Пири сам был скучный человек, и было невозможно получить от него достаточно живого, человеческого материала. Отчасти выручил Боб Бартлетт, но казалось, что они оба – и он, и Боруп – боялись произнести лишнее слово, которое могло не понравиться адмиралу».

«Истинная правда, что я написал бо́льшую часть книги Пири “Северный полюс”. Я думаю, что цифра 80 % будет верной… Меня не просили прочесть корректуру, и я не знаю, кто этим занимался. Бо́льшая часть материала, подготовленного мною, относилась к главам, предшествующим достижению Северного полюса, и, конечно, я вообще не касался научных данных».

Снова 80 %, но теперь существенная «гирька» положена на другую чашу весов. В одном из своих писем Томасу Уорд упомянул Баркер, и в ответ автор-призрак возмутился: «Я впервые слышу, что кто-то еще, кроме адмирала Пири и меня, участвовал в написании книги… Я никогда не читал статей в Hampton’s и не могу сказать, включены они в книгу или нет».

Эльза Баркер на аналогичный запрос Уорда с аналогичным раздражением заявила: «Я знаю, о чем говорю: мистер Томас не писал эту книгу».

Эверетт Харрэ подтвердил Уорду: «…Томас не имел никакого отношения к написанию книги Пири. Он и не мог иметь какое-либо отношение к этому. Я знаю о каждом шаге работы над книгой».

В результате словесных баталий Уорд пришел к осторожной мысли, что «Hampton’s хотел скрыть имя настоящего автора [Баркер] от издателя книги», и если это в самом деле так, то сработала целая операция прикрытия, разговоры же о том, что поэтесса после окончания работы над статьями должна была уехать за рубеж, становятся еще более правдоподобными.

Гордон Хейс о книге Роберта Пири

Монография Хейса «Роберт Эдвин Пири», глава 7: «Это – примечательная книга; у нее в самом деле нет аналогов среди работ данного класса. Ведущие исследователи давно установили прекрасную традицию представлять свои записи в соответствующей достойной форме, не пренебрегая ни одной деталью, которая может оказаться интересной для читателей с нормальным интеллектом. Основу обычно составляет дневник исследователя… Непосредственная задача таких книг – представить точный и прозрачный рассказ о происходивших событиях… Великие исследователи с непринужденной скромностью осознанного достоинства умалчивают о себе… говоря о превосходных качествах своих коллег.

В книге, которую мы рассматриваем, нет ничего даже отдаленно похожего на все это. Своеобразный для исследователя образ мышления ее автора можно увидеть, взглянув на каждый из двух фронтисписов, которые украшают начальные страницы. На первом из них, выполненном в ярких красках, изображены “пять флагов на Северном полюсе”, каждый флаг держит в руках эскимос [и Хенсон]. “Полюс” представлен в виде пирамидального тороса, естественного или рукотворного, перед которым удачно расположилась группа. Второй фронтиспис, тоже в живых тонах, – это “Портрет Роберта Пири в его настоящей полярной одежде”; он вооружен грозным копьем и закутан в тяжелые меха, в которых он прошел свои 150 миль за два дня от “Северного полюса”, изображенного ранее.

Мы вернулись в детство. Это обращение детского ума к таким же детским умам. Если бы Пири не был превознесен научными обществами, то его заявление, представленное таким образом, не могло бы восприниматься всерьез. Книга не производит впечатления работы, заслуживающей доверия, и это несмотря на то, что фактически она служит единственным официальным источником знаний об экспедиции, во время которой, как заявил Пири, был достигнут Северный полюс.

Одно из самых сильных отличий этой книги от других работ данного класса состоит в ее, по-видимому, тайной задаче создать определенную “атмосферу”. Здесь нет ясного и откровенного отчета о проделанной работе. Декорации – вот главные элементы, и, видимо, их явная цель заключается в том, чтобы направить мысли читателя по определенному руслу. Естественно, что некритичные читатели последуют по заданному пути, и, таким образом, их заманивают в ловушку – они соглашаются с утверждениями, которые не могут быть правдой…

Фронтисписы книги Р. Пири

Эта книга уникальна тем, что оскорбляет благородную тему…

Простое чувство собственного достоинства, которое мы ожидаем увидеть в такого рода книгах, заменено помпезностью, а дневник исследователя – историей, которая временами очень скудная…

Он [Пири] не понял, что его основной целью должен стать четкий рассказ о реальном путешествии к полюсу. Это было большое событие, ради которого должна была быть написана вся остальная часть книги…

Как ни странно… по мере того как решающий момент приближается, качество истории все более ухудшается. Не нужно быть литературным критиком, чтобы увидеть в истории эти изъяны. Ни один образованный читатель не сможет не заметить их…

Пири мало задерживается на тяготах или радостях поисков Северного полюса. Его показное презрение к опасности приводит время от времени к хвастливой манере, как будто он пренебрегал собственной жизнью. Но это далеко от истины, хотя он и не был трусом. Несомненно, он обладал мужеством, но он сделал такой же определенной, как деньги, свою уверенность в том, что предусмотрительность и опыт дают ему гарантию избежать несчастного случая…

Его слог в самых лучших местах живописный и живой; но сильно варьируется, и местами манера изложения больше напоминает рекламный репортаж, чем отчет об исследованиях. Весь свой ассортимент он выкладывает на витрину и старается продемонстрировать все свои знания в самом выигрышном свете…

Из книги в целом мы видим, насколько непоследовательна история. Это не прозрачный отчет о путешествии на полюс. Сам текст повествования запутан… Если он [Пири] рассчитывал укрыться от разоблачения в паутине своего собственного мышления, то он сильно ошибался. Поскольку он преднамеренно исключил любые подтверждения своей истории, ему придется довольствоваться тем, что его судят именно по его собственной истории».

Глава 22. Жалостливые слушания

7, 10 и 11 января 1911 года члены комитета ВМС задавали вопросы Пири, и конгрессмены по-прежнему искали правду. У кэптена имелся целый штат консультантов и помощников. Он «даже просил бывшего президента Рузвельта выступить перед подкомитетом в его поддержку. Теодор Рузвельт дипломатично отказался». Однако Роберта Бартлетта и Мэтта Хенсона не пригласили, хотя их рассказ, казалось бы, мог быть очень полезен.

Доброжелательный тон задал председатель:

М-р Батлер: Когда мы отложили слушания прошлой весной, некоторые члены комитета пожелали, чтобы вы представили некие доказательства того, что вы были на Северном полюсе, что вам это удалось, прежде чем Конгресс примет решение… если у вас есть какие-то данные или материалы, которые позволили бы нам самостоятельно установить этот факт, мы с радостью их примем…

Выберите тот вариант, который считаете нужным, и ведите рассказ, как получится, а я, как один из членов этого комитета, буду очень рад сесть и выслушать вас.

Магнитное склонение

Эта часть разговора стала первой опасностью для Пири:

М-р Энглбрайт: Пожалуйста, покажите на карте точку, где находится Северный магнитный полюс.

Кэп. Пири: Здесь (показывает на карте), на Кинг-Уильям[271].

М-р Энглбрайт: И, фактически, где бы вы ни были на Земле, стрелка всегда будет указывать на магнитный полюс?

Кэп. Пири: Она имеет такую тенденцию…

М-р Батлер: Было ли что-нибудь в движениях вашей стрелки, что помогло бы определить, были вы или нет на полюсе?

Кэп. Пири: Нет, сэр; за исключением тех случаев, когда я использовал компас…

М-р Энглбрайт: Применяя компас в северных районах, вы использовали его с определенным склонением?

Кэп. Пири: Вы используете его, проверяя, где только можно, с помощью наблюдений. Вдоль этого побережья (показывает на карте) есть наблюдения, сделанные британской экспедицией… Есть другие наблюдения, проведенные мною вот здесь (показывает) летом 1906 года и вот здесь (показывает) летом 1900 года. Чтобы у вас появилось представление, что это за склонения: здесь на «Рузвельте» (показывает) склонение примерно 95° Вест. Другими словами, северный конец стрелки указывает чуть южнее истинного запада, и по мере того как вы двигаетесь на запад, склонение увеличивается.

М-р Энглбрайт: Разве все это не закартировано Береговой службой и другими морскими государствами?

Кэп. Пири: У них есть определенные линии склонений, но, конечно, чем больше наблюдений, тем точнее данные.

М-р Энглбрайт: У вас была с собой такая карта?

Кэп. Пири: Нет, сэр; такой карты у меня не было.

М-р Доусон: Вы провели какие-то наблюдения в том районе, которые пролили бы новый свет на магнитные склонения стрелки?

Кэп. Пири: Я не делал этого во время своей последней экспедиции; я это делал во время своих предыдущих экспедиций, когда шел вдоль побережья (показывает). Должен сказать, что во время этого путешествия у меня была двойная упряжка – из 12 собак – и легкие сани. Обычная упряжка состояла из восьми собак, хотя мы стартовали с мыса Колумбия с семью.

Обидно, что профессионал ничего не может сказать о величине магнитного склонения на обширнейшей территории, открытой им. Крайне неприглядно кэптен меняет предмет разговора, и никто из конгрессменов не останавливает его, не возвращает к животрепещущей теме, ибо политики просто не понимают, насколько она важна.

Парадоксальное нежелание Пири определять в 1909 году магнитное склонение объяснил профессор физики и астрономии Роулинс: «Если бы он [Пири] показал фактическое направление по компасу в лагере Джесуп и/или попытался угадать магнитное склонение для районов дальше лагеря… то данные, полученные следующими исследователями, раскрыли бы обман. Гораздо безопаснее было замять вопрос с помощью отговорок вроде той, что солнце “слишком низко”, чтобы использовать теодолит».

Согласимся с Роулинсом и добавим к «трем постулатам фальсификатора» (см. главу 15, с. 382) четвертый: не определять магнитное склонение!

Записка Бартлетта, написанная тремя карандашами

М-р Доусон: Принесли ли вы с собой оригинальные записи, которые вы делали, передвигаясь в окрестностях полюса?

Кэп. Пири: Они у меня есть; да, сэр.

М-р Доусон: Есть ли у вас какая-нибудь карта, которую вы составили в то время и которая показывает ваши перемещения около той точки, где предположительно находится Северный полюс?

Кэп. Пири: Я не составлял никакой карты; нет, сэр.

М-р Робертс: Я хотел бы спросить, вели ли вспомогательные отряды записи во время своего возвращения?

Кэп. Пири: Они делали записи; да, сэр.

М-р Робертс: И передали их вам?

Кэп. Пири: У меня есть отчет Бартлетта. Кажется, у меня есть отчеты Макмиллана и Борупа, но я не уверен. Я могу предоставить вам хронику событий обратного пути каждого вспомогательного отряда, если вам это нужно…

М-р Робертс: Как вы получили эти сведения?

Кэп. Пири: Какие сведения?

М-р Робертс: Относительно хроники их обратного пути и происшествий во время возвращения.

(Отличный вопрос, раскрывающий трагические изъяны системы Пири.)

Кэп. Пири: Вернувшись, я приказал Бартлетту подготовить для меня отчет о его путешествии, и я вспоминаю, что у меня есть краткий отчет Борупа и еще – Макмиллана. Боруп по возвращении на мыс Колумбия получил инструкции идти на запад вдоль этого побережья (показывает на карте), точно так же как и Марвин после своего возвращения должен был идти вдоль этого побережья (показывает на карте), с тем чтобы я был защищен по всей протяженности северного побережья на случай, если бы я столкнулся с такой же ледовой обстановкой, как в предыдущей экспедиции, когда я был вынужден отступить вот здесь (показывает на карте).

М-р Робертс: Что меня в первую очередь интересует, так это то, вел ли каждый вспомогательный отряд дневник, или записи, или журнал?

Кэп. Пири: У меня есть отчет Бартлетта, и, я думаю, у меня есть отчет Макмиллана.

М-р Робертс: Но эти отчеты были сделаны после того, как люди вернулись на корабль?

Кэп. Пири: Они были переданы мне потом. Наверное, у них были какие-то черновые заметки.

М-р Робертс: Делали ли они записи изо дня в день, когда шли обратно? Знаете вы это или нет?

Кэп. Пири: Я предполагаю, что они делали записи в журнале и затем дали мне копии своих журналов или отчетов. Я совершенно уверен, что они сделали именно так.

М-р Робертс: Есть ли у вас возражения, чтобы мы ознакомились с ними?

Кэп. Пири: Ни малейших.

М-р Энглбрайт: Есть ли у вас здесь отчет мистера Бартлетта?

Кэп. Пири: У меня нет отчета. У меня есть его записка, переданная мне…

М-р Робертс: Это оригинал?

Кэп. Пири: Вот документ (предъявляет), переданный мне Бартлеттом в то время.

«Арктический океан, 1 апреля 1909 года. Сегодня я собственноручно определил нашу широту с помощью секстанта – она составляет 87°46′49″ с. ш. Я возвращаюсь отсюда, возглавляя четвертый вспомогательный отряд. Я оставляю коммандера Пири с пятью людьми, пятью санями, полностью загруженными, и 40 отобранными собаками. Люди и собаки в хорошем физическом состоянии. Условия движения хорошие. Погода благоприятствует. При такой же средней скорости, как в последние 8 маршей, коммандер Пири должен дойти до полюса через 8 дней. Роберт Бартлетт, капитан “Рузвельта”».

М-р Робертс (после исследования бумаги): Эти цифры написаны вашим почерком?

Кэп. Пири: Это почерк Бартлетта.

М-р Бартлер: Вы взяли это в том месте, где Бартлетт вас оставил?

Кэп. Пири: Как раз когда он записал это в одну из своих записных книжек, он вырвал эту страницу и отдал мне. Он сохранил копию…

М-р Батлер: Есть ли у вас копии тех наблюдений, которые вы сделали на полюсе?

Кэп. Пири: Двух из них.

М-р Батлер: Не здесь?

Кэп. Пири: Да, сэр, не здесь…

М-р Доусон: Есть ли у вас какие-нибудь возражения против того, чтобы позволить комитету увидеть оригинальные записи, сделанные вами во время этого последнего путешествия и во время наблюдений в непосредственной близости от полюса?

Кэп. Пири: Нет.

М-р Грегг: Вы хранили их в записной книжке или на отдельных листах бумаги?

Кэп. Пири: В записной книжке.

М-р Доусон: А с того времени вы извлекли их из книжки?

Кэп. Пири: Да, сэр.

М-р Грегг: Это оригинальные записи или копии?

Кэп. Пири: Оригиналы.

М-р Энглбрайт: Были ли они изъяты из книжки для того, чтобы сделать с них фотографии и использовать в качестве иллюстраций?

Кэп. Пири: Эти, сделанные Марвином и Бартлеттом, были взяты из их записных книжек и отданы мне. Мои собственные наблюдения, внесенные в отдельные записные книжки, были изъяты оттуда, когда я упорядочивал все свои бумаги по возвращении на корабль, и я сложил их все в маленький водонепроницаемый пакет, который пришил к своей нижней рубашке. Свои фотографии я спрятал в герметичные жестяные банки.

М-р Робертс: Когда были вставлены эти цифры (показывает)?

Кэп. Пири: Сразу после наблюдений. Единственное, что удерживало Бартлетта от возвращения, это проведение наблюдений, и как только он провел эти наблюдения и сделал запись, он отправился назад.

М-р Робертс: Почему он использовал два карандаша для этой записи?

Кэп. Пири: Этого я не могу сказать.

М-р Робертс: Я должен заключить, что это явно другой карандаш (показывает); похоже на химический карандаш.

Кэп. Пири: Да, сэр.

М-р Робертс: А это (показывает) похоже на обычный графитовый карандаш.

Кэп. Пири: Бартлетт лучше меня может ответить на этот вопрос.

М-р Доусон: А у вас есть также дневник или журнал вашего отряда?

Кэп. Пири: Да, есть.

М-р Робертс: Не знаете ли вы: Бартлетт поставил свою подпись (показывает) после того, как провел наблюдения, после того, как записал цифры?

Кэп. Пири: Да, сэр; я думаю, да.

М-р Робертс: Это, похоже, совершенно другой карандаш.

Кэп. Пири: Да, сэр. Это было подписано в тот момент, и, конечно, после того, как были проведены наблюдения.

М-р Робертс: Кажется довольно странным, что у него был такой набор карандашей – три карандаша. Эти записи были сделаны одновременно, в один и тот же день?

Кэп. Пири: Да, сэр.

Автору книги хотелось бы дать комментарий. Конечно, мой арктический опыт совсем иной, чем у Пири. Я не зимовал в Арктике, не зимовал год за годом, не перенес адских мук, выпавших на долю американского исследователя. Тем не менее стаж арктической работы у меня большой – 28 лет: с 1970-го по 1998-й. Я организовывал экспедиции, участвовал и руководил. А потом еще 20 лет занимался полярными походами сына – Матвея Шпаро. Сколько было моих собственных экспедиций? Не меньше двадцати трех. Я хорошо представляю себе быт полярного путешественника и усвоил основной принцип работы: все вокруг тебя должно быть как можно проще. Как можно меньше психических сил следует тратить на повседневные обыденные действия.

Вижу перед собой картину: у теодолита Владимир Рахманов и Юрий Хмелевский, мои незабвенные друзья, штурманы экспедиции к Северному полюсу в 1979 году. Володя «ловит» солнце и диктует цифры, Юра записывает. В его руках толстая тетрадь в мягкой обложке, легко помещающаяся в накладной карман его объемной пуховой куртки. Карандаш хитро привязан к тетради – практически неотделим. Есть ли у Хмелевского запасной карандаш? Конечно, и не один, но не тут, не в руках, не в кармане; где-то там – в дебрях рюкзака. Но в кармане у Юры есть удобный перочинный нож, чтобы подтачивать карандаш. Все записи Хмелевского выглядят почти каллиграфическими, хотя он делает их стоя и на морозе. Да, еще есть ластик, Юра всегда готов стереть и записать заново.

Холодно? Иногда очень. Но они – стоики, и они выбирают позы и последовательность действий так, чтобы терять поменьше тепла. На руках Юры перчатки с обрезанными пальцами, Володя в огромных рукавицах. Руки Хмелевского крепки до невозможности, и он – полная невозмутимость.

Понятно, что Бартлетт писал свое послание Пири не стоя, а сидя, и не на морозе, а в иглу, и тем не менее он не мог менять карандаши. Три карандаша – это абсурд.

Бартлетт – опытный арктический исследователь, капитан «Рузвельта», многие дни был во главе передового отряда. В делах полярного быта он должен быть рационален, и поэтому в лагере 1 апреля 1909 года у него в руках не могло быть трех карандашей. Исключено! Записка писалась позже. Она, вероятно, улучшалась, переделывалась, редактировалась. Возможно, была написана под диктовку. Красивое и аккуратное «Факсимиле сертификата Бартлетта от 1 апреля 1909 года» стало иллюстрацией в книге Пири, страницы 360–361. А рядом, на странице 359, размещено «Факсимиле наблюдений Бартлетта от 1 апреля 1909 года». Эти два документа вместе с критикой Хельгесена мы даем в главе 26. И… пофантазируем. Безумно интересно, сохранились ли те листы, которые 7 января 1911 года держал в руках Робертс? Где они? Каким великолепным музейным экспонатом они могли бы служить!

Записи Пири

Председатель комитета верил Пири, приободрял его и тем не менее раз за разом задавал несносные вопросы.

М-р Батлер: У нас есть ваше слово и эти наблюдения в подтверждение того, что вы были на Северном полюсе. Это простой способ разобраться – ваше слово и ваши доказательства. Для меня, как члена комитета, достаточно вашего слова, но что касается доказательств, я совершенно не разбираюсь в этом…

Я абсолютно удовлетворен вашими показаниями, но было ли необходимо находиться точно на полюсе, чтобы сделать те наблюдения, которые вы сделали?

Кэп. Пири: Это вопрос, который уже обсуждался. Я могу ответить, что до сих пор наблюдения никогда не проводились где-либо, кроме как в соответствующем месте.

М-р Батлер: Вы должны были быть в соответствующем месте, чтобы провести определенные наблюдения, и если вы там были, то вы там были. Но могли бы вы составить эти данные, не находясь на полюсе, и, если бы вы их составили, не побывав на полюсе, существует ли способ выявить это?

Кэп. Пири: На это я могу ответить только следующим образом. Существуют разные мнения относительно этого. Вы обнаружите, что некоторые эксперты скажут, что наблюдения можно сфальсифицировать, а другие – что нельзя.

М-р Батлер: Другими словами, наблюдения могут быть представлены как выполненные человеком, заявившим, что он якобы был в определенном месте?

Кэп. Пири: Утверждают, что так.

М-р Робертс: Мистер Ганнетт и мистер Титтманн сказали нам, что для человека, обладающего достаточными знаниями, возможно, сидя здесь, в министерстве, в Вашингтоне, составить данные и заявить, что он был в том месте, где были проведены эти так называемые наблюдения. Другими словами, сами по себе данные не являются доказательством.

Кэп. Пири: Таково мнение эксперта…

М-р Доусон: Мне было бы интересно увидеть журнал, который вы вели изо дня в день во время вашего пребывания в окрестностях полюса. Вы делали записи в этот журнал каждый день?

Кэп. Пири: Не каждый день. Иногда мы были настолько заняты, что я не делал записей. Я не делал записей в тот день на пути к полюсу, когда Бартлетт дрейфовал на льдине.

М-р Батлер: Не было времени делать записи в тот день?

Кэп. Пири: 6-го и 7-го делал только памятные заметки. 7-го, и во время первого обратного марша, и, кажется, еще в паре случаев я делал пометки. Я отложил их на потом, но так и не нашел времени заняться ими.

М-р Доусон: Когда вы писали в тех условиях, вам приходилось преодолевать значительные трудности?

Кэп. Пири: Что вы имеете в виду?

М-р Доусон: Физические трудности.

М-р Батлер: Вы же не брали с собой письменный стол или пишущую машинку?

Кэп. Пири: Нет, сэр; у меня были карандаш и записная книжка.

М-р Доусон: Было ли достаточно тепло, чтобы держать карандаш, и достаточно светло, чтобы различить, что вы пишете?

Кэп. Пири: Было очень светло.

М-р Доусон: Вы делали записи в иглу?

Кэп. Пири: Да, сэр.

М-р Доусон: Было слишком холодно, чтобы делать их на открытом воздухе?

Кэп. Пири: Записи в журналы обычно делались в иглу после приготовления чая, перед сном.

М-р Доусон: Конструкция иглу такова, что там очень светло?

Кэп. Пири: Да, сэр.

М-р Батлер: И лампы горели все время?

Кэп. Пири: Нет, сэр. Когда солнце поднимается над горизонтом и светит непрерывно, нет никаких затруднений…

М-р Доусон: Делали ли вы записи в вашем дневнике при температуре около нуля и ниже?

Кэп. Пири: Я сомневаюсь, что какие-либо записи были сделаны при температуре намного ниже нуля.

М-р Энглбрайт: И вы не делали никаких записей, помимо тех, что были абсолютно необходимы?

Кэп. Пири: Как правило, нет. Иногда после чая с пеммиканом я писал одну-две страницы в своей записной книжке.

М-р Батлер: Вы не писали эту интересную книгу (говорит о напечатанном повествовании) там, в тех условиях?

Кэп. Пири: Нет, сэр.

М-р Робертс: Когда вы начали вести журнал вашего последнего путешествия?

Кэп. Пири: Эта записная книжка была заведена на корабле 22 февраля…

М-р Робертс: Там содержатся все записи, сделанные во время пути к Северному полюсу и обратно?

Кэп. Пири: Да, сэр… Записи на верхней странице (показывает) являются сугубо личными.

Пири читает записи за 14, 19 марта, 1 апреля. Последние два абзаца:

До сегодняшнего дня я намеренно держался позади всех, для того чтобы справляться с задержками или воодушевлять людей, у которых ломались сани, и следить за тем, чтобы все было перевезено. С этого момента я займу свое место во главе.

Бартлетт проделал хорошую работу и оказал мне неоценимую помощь. Я дал ему это почетное место, потому что он был этого достоин, потому что он заслуживал его своим умением обращаться с «Рузвельтом», потому что он уберег меня от сотен мелких неприятностей и еще потому, что я счел справедливым, учитывая блистательную работу, проделанную Англией в Арктике в течение (число пропущено. – Д. Ш.) лет, чтобы человеком, который сможет гордиться тем, что был ближе всех к полюсу после американца, стал подданный Великобритании.

Продолжение стенограммы:

М-р Робертс: Сейчас позвольте мне спросить: если я правильно понимаю, эта та же самая записная книжка, которая была представлена комитету [Национального] Географического общества, не так ли?

Кэп. Пири: Верно.

М-р Робертс: Приблизительно когда?

Кэп. Пири: В октябре 1909 года.

М-р Робертс: Больше года назад?

Кэп. Пири: Да.

М-р Робертс: И члены комитета прочитали ее всю внима-тельно?

Кэп. Пири: Нет; я не могу сказать, что они прочитали ее всю внимательно. Ее передавали по кругу. Я не могу сказать, сколько они прочитали.

М-р Робертс: В их докладе было сказано, что они прочитали ее очень внимательно.

Кэп. Пири: Я совсем не буду удивлен, если иные члены комитета очень внимательно прочитали эту записную книжку. Я не знаю, прочитал ли кто-то из них всю записную книжку полностью.

М-р Робертс: То, к чему я веду, задавая эти вопросы, заключается в том, чтобы выяснить, можете ли вы объяснить расхождение заявлений мистера Ганнетта, одного из членов комитета, и заявлений, которые представлены в вашем дневнике или в вашей записной книжке, относительно снаряжения, которое у вас было во время финального броска. Вы знаете, что заявил мистер Ганнетт?

Кэп. Пири: Нет.

М-р Робертс: Он сказал комитету, что у вас было 4 человека, двое саней и, кажется, 32 или 33 собаки, что представляет собой совершенно другой отряд, как вы понимаете, чем 6 человек, 5 саней и 40 собак. Если он, как член комитета, занимавшегося этим вопросом, заявляет, что изучил все данные весьма тщательно, и при этом сообщает нам такое количество снаряжения и сопровождения для финального броска, то как вы объясните подобное расхождение?

Кэп. Пири: Когда он выступал перед комитетом?

М-р Батлер: В марте прошлого года.

Кэп. Пири: Полагаю, он просто не помнил цифры.

М-р Батлер: У него вообще не было никаких записей. Я думаю, он просто лишь отвечал навскидку.

М-р Робертс: Меня удивляет, почему такие расхождения.

Кэп. Пири: Я не несу ответственности за то, что он не вспомнил правильно. Я никогда не видел доклад о показаниях членов Географического общества.

М-р Бейтс: Я не вижу, каким образом то, что сказал мистер Ганнетт, имеет отношение ко всему этому…

М-р Мейкон: Мы должны провести расследование по данному вопросу досконально, и у нас есть заключение, сделанное независимым научным географическим обществом, в котором сказано, что они тщательно изучили отчеты, сделанные кэптеном Пири, и обнаружили там определенные факты. Получается, что их заявления ничего не стоят? Если это так, то я хотел бы, чтобы комитет отметил это.

М-р Батлер: Это будет определять комитет.

Пири продолжил чтение записной книжки, и нам интересно, что же будет сказано о навигации 5 апреля? Вспомним – в отчете «Северный полюс» говорилось:

Я произвел определение широты. Наблюдения дали 89°25′ с. ш.

Херберт в дневнике Пири нашел упоминание об этом измерении, но не 5 апреля, а 6 марта – на полях страницы[272]. Итак, 6 апреля:

Туманная погода беспокоила меня меньше, чем могла бы, ибо вчера я, опасаясь облака на юге, предусмотрительно выполнил наблюдения широты (89°25′). Это на 2 мили дальше моего навигационного счисления, и это говорит о том, что я был скромен в своих подсчетах, как и предполагалось, или о том, что обратный дрейф льда ослаб, или – и то и другое.

Очевидно, Херберт этой записи не видел, и вывод можно сделать только один: британский полярник изучал другой дневник Пири. У коммандера имелся не один дневник, а по крайней мере два.

Стенограмма. Пири продолжает чтение:

На следующий день, 6-го, после того как мы построили наши иглу и вошли в них, я сделал следующую запись:

«Наконец полюс!!! Приз трех столетий, моя мечта и цель в течение 23 лет…»

Я не хочу это читать…

…звучит немного глупо, когда я читаю это сам.

М-р Батлер: Мы уважаем ваши чувства…

Кэп. Пири (читает): «Наконец-то мой. Я едва могу заставить себя осознать это. Все кажется таким простым и обыденным, как говорил Бартлетт: “Как каждый день”. Три года назад в этот день в Штормовом лагере началась буря. Семь лет назад в этот день я отправился на север с мыса Хекла».

После этого нет последовательных записей до пятницы 9 апреля.

М-р Мейкон: Вы не записывали, что вы делали во время своего пребывания на полюсе в течение 30 часов?

Кэп. Пири: У меня здесь есть запись (читает):

«Легкий западный бриз после нашего прибытия. Только что, в 12:45, поймал солнце сквозь облака (89°57′); опять опережаем счисление. Солнце снова исчезло до 8 часов вечера, затем ярко засветило, все еще западный ветер. Эскимосы ремонтируют сани. Проехал 10 миль с пустыми санями и двойной упряжкой собак, двумя эскимосами. Наблюдения в час ночи (89°50′ на другой стороне). Во время поездки один эскимос сказал другому, что солнце сейчас теплое, находится впереди нас. Сделал несколько фотографий, затем вернулся в лагерь.

7 апреля. Провел день с легкими санями, двойной упряжкой, съездил на восток и на запад. Наблюдения в полдень и поиски трещины, где можно провести зондирование. Ушли в 16:30. Минимальная температура -32°, максимальная -11°, при старте -25°. Невозможно найти место для зондирования; в 5 милях к югу от лагеря 1500 фатомов, не достали дна, потеряны проволока и груз».

Помнится, Эльза Баркер горевала, что записей за 6 и 7 апреля нет. Как видим, кое-что наскреблось. Между тем заседание завершилось, и комитет продолжил работу 10 января.

Физические тесты

М-р Бейтс: В течение нескольких недель, кэптен Пири, вы прошли некие физические тесты – по ходьбе и верховой езде?

Кэп. Пири: Я прошел эти тесты во исполнение приказов Министерства ВМС.

М-р Бейтс: Что вы делали?

Кэп. Пири: Я ходил пешком и ездил верхом.

М-р Бейтс: С каким результатом?

Кэп. Пири: Полагаю, я смогу ответить на этот вопрос в двух-трех словах. Я получил предписание от Министерства ВМС в ноябре, там говорилось, что в документах министерства нет сведений о том, что я проходил какие-либо физические тесты за 1909 год, и содержалось распоряжение пройти один физический тест, который будет зачтен за 1909 год, и еще один – до конца года – который будет зачислен за 1910 год. Я прошел оба эти теста в декабре. За 1909 год я выбрал тест по ходьбе. Господин председатель, должен ли я углубляться в подробности, каковы требования этого теста?

М-р Батлер: Что следовало доказать – что вы можете ходить?

Кэп. Пири: Это формальность со стороны Министерства ВМС.

М-р Батлер: Выполнили ли вы тесты?

Кэп. Пири: Да, сэр.

М-р Бейтс: Причиной тому был намек, я не могу сказать – обвинение, во время слушаний прошлой весной, что кэптен Пири – старый человек, имел травму и утратил возможность эффективно передвигаться.

Сколько миль вы прошли?

М-р Мейкон: Я бы хотел, чтобы джентльмен точно сказал, что было сделано, даты и часы каждого теста, условия и обстоятельства, при которых проходил тест, и состояние дороги, по которой он передвигался, выполняя эти тесты.

Кэп. Пири: Требования официального теста, господин председатель, который я выбрал за 1909 год, были следующими: офицер должен прошагать 50 миль[273] за 20 часов, за три последовательных дня…

М-р Бейтс: Когда вы проходили этот тест?

Кэп. Пири: 18, 19 и 20 декабря. Это были воскресенье, понедельник, когда пошел снег, и вторник, когда снег все еще продолжал идти. Вот копия моего отчета в Министерство ВМС:

«…18 декабря я прошел 25 миль за 6 часов и 45 минут, 19 декабря – 25 миль за 7 часов и 26 минут, и 20 декабря – 5 миль за 1 час и 28 минут; в общей сложности 55 миль за 15 часов и 39 минут…

В качестве теста за 1910 год я выбрал верховую езду…

28 декабря я проехал 50 миль за 4 часа и 53 минуты, 29 декабря – 50 миль за 4 часа и 45 минут, а 30 декабря – 10 миль за 38 минут; в общей сложности – 110 миль за 10 часов и 16 минут…»

М-р Энглбрайт: Каков был ваш наибольший дневной переход во время арктического путешествия, будь то дорога туда или обратно?

Кэп. Пири: Наибольший переход был во время второго марша при возвращении с полюса.

М-р Энглбрайт: Сколько вы прошли?

Кэп. Пири: Приблизительно 50 географических миль[274].

М-р Энглбрайт: Это результат одного марша?

Кэп. Пири: Одного марша…

М-р Батлер: Ну, погодные условия были описаны в вашей книге, но мы будем рады услышать о них снова. Если я правильно помню, вы указали в своей книге, что во время второго марша вам удалось пройти около 50 миль, предположительно?

Кэп. Пири: Я сделал два лагеря.

М-р Батлер: Какие были условия в этот день – ледовая обстановка, погода и состояние людей и собак?

Кэп. Пири: Погода была неплохая… подходящая для путешествия, с признаками надвигающейся бури, которая у нас и началась на третий день – во время третьего марша. Качество льда было то же, что и во время путешествия к полюсу. Мы держались следа. Люди были в хорошем состоянии. Собаки были в хорошем состоянии. На полюсе они дважды получили двойной рацион. Мы облегчили груз на санях, как только могли. Он был небольшой. Мы выбросили некоторые предметы одежды и избавились от аппаратуры для зондирования. У нас были и тропа, по которой мы следовали, и иглу.

М-р Батлер: Сколько часов потребовалось, чтобы пройти этот марш в 50 миль?

Кэп. Пири: Не могу сказать. Я не делал никаких записей в дневнике в течение двух дней, 7 и 8 апреля… Мы шли, пока не добрались до иглу; вошли внутрь и приготовили чай.

М-р Батлер: Вы миновали одно иглу?

Кэп. Пири: Да, сэр; остановились там на короткое время, выпили чаю и пообедали.

М-р Батлер: Насколько ровным был лед?

Кэп. Пири: Ровным?

М-р Батлер: Да, сэр; во время этого длинного перехода в 50 миль.

Ложь Пири не вызывает сомнений. Его последующие длинные рассуждения о гладкости льда, об отсутствии свежевыпавшего снега, ухудшающего скольжение саней, и т. п. неинтересны. Искать истину, сравнивая теперешние байки Пири с текстом его книги или с записями Хенсона, смысла нет, ибо дело не в деталях, а в физической невозможности пройти 50, да вовсе и не 50, а 71 милю.

Тут прозвучал неприятный вопрос:

М-р Бейтс: Во время ваших путешествий вы и ваши люди ехали на санях?

Кэп. Пири: Иногда.

М-р Бейтс: Сколько времени?

Кэп. Пири: Этого я не могу сказать.

М-р Бейтс: При каких обстоятельствах человек мог ехать в санях?

Кэп. Пири: Обычно мой отряд путешествовал по следующей схеме. Утром, сразу после завтрака, я покидал лагерь и спешил вперед… Человек, возглавлявший отряд, покидал лагерь утром и двигался вперед так быстро, как только мог.

Эскимосы укладывали на сани те вещи, которые остались в лагере, запрягали собак, следовали за этим человеком и обгоняли его… Я садился в первые сани, подъезжавшие ко мне, и находился в них какое-то время, никогда не оставаясь там более пяти минут за один раз. Человек, управляющий санями, в это время стоял на подножке саней (показывает). Затем я слезал с саней… и шел пешком, пока меня не догоняли следующие сани, и я делал то же самое с этими санями или продолжал идти рядом с первыми санями. К тому времени, когда меня нагоняли самые последние сани, если я вообще настолько замедлялся, чтобы появились последние сани… мы, как правило, уже приближались к следующему иглу для обеда или ночевки.

Неправдоподобная картина. Хенсон в Boston American начиняет сказку реализмом: «Мне пришло в голову, что, вероятно, он был обижен на нас во время путешествия к полюсу (речь идет о 2–6 апреля. – Д. Ш.), потому что мы часто были впереди или вне пределов его досягаемости, так что он не мог забраться на наши сани… Мы хотели, чтобы он оставался на своем месте… Мы не жаждали его присутствия».

О собаках

Сомневались члены комитета в Пири или не сомневались, но свою работу они хотели выполнить на отлично, чтобы потомки не упрекнули их в спешке и халтуре. Дознаватели в своих стараниях большое внимание уделили собачьему транспорту. Правда, об инуитах – по сути, такой же тягловой силе коммандера – мужи не рядили – тема была скользкой и политизированной. Но о собаках поговорили всласть; добытые материалы, весьма обширные, были приобщены к стенограмме: об аляскинских упряжках, перевозящих почту или участвующих в многочисленных гонках, о каюрах, бьющих рекорды, о роли собак в охоте, о том, как они перевозят тяжелый скарб инуитских семей с места на место. Пири показал себя знатоком, и для любого специалиста по ездовым собакам в стенограмме найдется много интересного…

Не раз возникал вопрос о количестве собак на разных этапах путешествия, и если число животных в отрядах, уходящих к берегу, сомнений не вызывало, то количество псов, продолжавших бег на север, аккуратно сосчитать не удавалось. Шутливую причину этого нашел конгрессмен Доусон: «Надо думать, сложно вести учет точного количества собак, когда эскимосы едят их каждые пять минут». (Пири в беседах с конгрессменами несколько раз упоминал инуитов, жующих зажаренных собак. Костерки разводили из сломанных нарт.) Есть и другая – всамделишная – причина разночтений: Пири одному не по силам следить за всеми премудростями походной жизни – количеством собак, саней, продуктов, горючего, снаряжения, одежды…[275]

Журнал Бартлетта

Собачья тема была исчерпана, и председатель задал Пири вопрос:

Хотите ли вы что-то представить комитету?

Кэп. Пири: Я должен прояснить пару вопросов, на которые я не смог дать полный ответ на прошлом заседании. Здесь у меня отчет Бартлетта об обратном пути. Как видно (показывает), это просто рукописная копия журнала Бартлетта.

Журнал не представляет собой ничего интересного. В нем тривиальные записи за 15 дней похода, с 1 по 24 апреля, 9 дней пропущены, последнюю запись от 20-го мы процитировали в главе 15: «Оставили мыс Колумбия, 24-го пришли к кораблю»[276].

М-р Робертс: Этот отчет уже ждал вас, когда вы вернулись на корабль?

Кэп. Пири: Нет, не так. Он был написан Бартлеттом в мае по моей просьбе. Мы вернулись в конце апреля, и Бартлетт был на борту корабля…

М-р Грегг: Вы сказали, что Бартлетт написал это; было ли это написано непосредственно в его журнале или это копия, сделанная позже?

Кэп. Пири: Я не знаю. Бартлетт мог бы вам ответить, но я бы сказал, судя по виду этого документа, что это копия журнала Бартлетта, написанного во время путешествия.

М-р Грегг: Вы не знаете, делал ли он записи в журнале ежедневно?

Кэп. Пири: Я бы сказал, что он делал записи точно таким образом, как они представлены здесь.

М-р Робертс: Не знаете ли вы, Бартлетт вел дневник или делал ежедневные записи во время перехода на север и обратно?

Кэп. Пири: У меня нет сомнений, что он это делал. Я не могу в этом поклясться…

Суждения Пири противоречивы и неопределенны. Право, отчет, подготовленный «в мае по моей просьбе», и «копия журнала Бартлетта, написанного во время путешествия» – это не одно и то же. Ясно, что документ появился задним числом. Трудно не предположить, что отчет продиктован коммандером в таком виде, чтобы текст соответствовал его собственному рассказу. В придуманной бумаге Пири и Бартлетт зафиксировали 24 апреля как день прибытия Бартлетта на корабль. Позже Пири дата разонравится, и он исправит ее на 23 апреля.

Журнал «Рузвельта»

М-р Робертс: Знаете ли вы, где находится судовой журнал «Рузвельта»?

Кэп. Пири: Не могу сказать так сразу; возможно, он у меня, а возможно, у Бартлетта.

М-р Робертс: Кто вел его?

Кэп. Пири: Первый помощник капитана, как это обычно бывает в таких путешествиях…

Журнал «Рузвельта», насколько я знаю, никогда не покидал корабль. Это была книжка вот такого размера (показывает). Кажется, это был обычный печатный бортовой журнал, он хранился на борту «Рузвельта», и, должен сказать, его вел исключительно мистер Гушье, первый помощник.

М-р Робертс: Он был полностью посвящен плаванию корабля и тому, что происходило на корабле?

Кэп. Пири: Когда мы плыли, ничего особо не происходило. Если офицер вел журнал достаточно аккуратно, то журнал покажет, когда различные отряды покидали «Рузвельт», когда они возвращались и что происходило на борту «Рузвельта».

М-р Робертс: Вы не брали этот журнал с собой, когда покидали корабль?

Кэп. Пири: Нет, сэр.

М-р Робертс: Находится ли он сейчас у вас?

Кэп. Пири: Я не могу сказать, может быть. Если он нужен комитету, то я поищу. У меня есть какое-то количество разных бумаг, некоторые на острове Игл, а некоторые здесь, и я сейчас не могу вспомнить, был ли он передан мне, или он у Бартлетта, или у мистера Гушье.

М-р Робертс: Корабля больше нет. Не мог ли он остаться на корабле?

Кэп. Пири: Нет, сэр.

Корабельный журнал вряд ли контролировался Пири, и, стало быть, эта «независимая» книжица могла рассказать нечто опровергающее легенды коммандера. Поэтому журнал должен был исчезнуть, и, судя по диалогу Робертса и Пири, именно так и произошло. К слову, пропали фотографии Хенсона, более сотни, сделанные, как считалось, на Северном полюсе (см. главу 28). Они были явно нежелательным документом, ибо на них видны тени, по наклону которых определяется высота солнца, а значит, и широта места. Гудселл, не ставший, в отличие от Макмиллана и Борупа, «ура-патриотом» Пири, не получил разрешения на чтение лекций или издание книги (см. главу 31). Примеры можно продолжить – похоже, все, что таило правду, скрывалось, подчищалось или уничтожалось.

Зондирование

Члены комитета, задавая вопросы Пири, меняли темы, как кажется автору, весьма произвольно, хотя, безусловно, у некоторых конгрессменов существовала стратегия (например, у Робертса и Мейкона). В целом картина получалась пестрая, но мы, доставляя определенные неудобства читателю, в основном следуем хронике допроса:

М-р Энглбрайт: …Во время путешествия к Северному полюсу, когда нет ничего, кроме плавучего льда, единственным возможным способом идентификации местности будут замеры глубин, не так ли, чтобы с помощью этих результатов любой будущий исследователь смог определить свое местоположение? Иначе говоря, если другой исследователь пойдет к Северному полюсу, в пределах 5 миль от него бросит лот и достигнет дна на глубине 100 фатомов, это выявит ошибку в вашем отчете. Неужели человек ничего больше не может сделать, кроме как брать замеры глубин, чтобы определить свое местоположение?..

Кэп. Пири: Если бы ряд глубинных замеров тянулся до самого полюса и все они достигли дна, это было бы абсолютной идентификацией и подтверждением. Если бы выполненные замеры указали на глубину 1500 фатомов и кто-то отправился туда и получил цифру только в 100 фатомов, это не выглядело бы хорошо, но если бы этот кто-то получил цифру в 2000 фатомов или 2500 фатомов, то я бы сказал, что это ничего не означает.

Таблица глубин, полученных Пири, приведена в его книге – широта места, результаты зондирования, имена людей, осуществивших замер, короткие комментарии. Рядом с таблицей – графическое изображение, воспроизводим его.

Последние три раза проволока рвалась: у Марвина 29 марта на глубине 700 фатомов, у Бартлетта 1 апреля – на 1260 фатомах и у Пири 7 апреля – на 1500 фатомах.

Автор книги предполагает, что эксперимент, затеянный Пири, провести невозможно. Не трудно, а именно невозможно. Место зондирования всегда будет зависеть от ледовой обстановки, и поэтому никакой стройности или строгости добиться нельзя. Конечно, во времена Пири не только профиль, но и одиночные замеры глубины океана представляли бесспорную ценность, но при одном обязательном условии: координаты точки, где мы «дотронулись до дна», известны. Если нет координат, то все усилия бессмысленны. Этого – поразительно! – не понимал Пири. Или понимал? Возможно, своим глубинным экспериментом он просто втирал очки Америке и всему миру. «Профиль» Пири был тем же каналом Пири, той же Землей Крокера. Так или иначе, руководители вспомогательных отрядов ушли на юг, и только коммандер мог заниматься гидрографией, но он-то, бедняга, был не в состоянии выполнять даже простейшие регулярные навигационные наблюдения.

Херберт (его книга издана в 1989 году) пишет: «Следует… обратить внимание, что серия из девяти замеров глубин Пири не была произведена на меридиане мыса Колумбия… к настоящему времени единственная серия замеров вдоль этого меридиана была выполнена английским военным судном “Соверен” в октябре 1976 года, и ее данные не совпадают с данными 1909 года.

Последний замер Бартлетта на широте 87°15′ не обнаружил дна на глубине 1260 фатомов. В точке Пири “в 5 милях от Северного полюса” не удалось достичь дна на глубине 1500 фатомов… Однако между этими замерами они пересекли подводный хребет Ломоносова, высшая точка которого на 70-м меридиане находится на глубине всего 656 фатомов. Ну и какой же вывод можно сделать из всей этой истории с замерами Пири?..

…последний замер, который обнаружил дно… был выполнен Марвином на широте 85°23′, всего в 137 милях от мыса Колумбия, а судно “Соверен” определило, что океан в этой точке на 260 фатомов глубже. Замеры Пири бесполезны и как индикаторы его маршрута, и как индикаторы его “самой северной точки”».

Идентификация маршрута

Между тем на слушаниях развернулась дискуссия, к которой подключились приглашенные со стороны Пири конгрессмены Александер и Хобсон.

М-р Грегг: Предложили ли вы правительству или общественности какой-то способ, как можно воспроизвести ваш путь и как кто-то другой сможет найти полюс, придерживаясь того курса, по которому следовали вы?

Кэп. Пири: Разумеется, никаких следов, по которым можно было бы идти, нет.

М-р Грегг: Предоставили ли вы какие-нибудь данные наблюдений или данные широты или долготы, и вообще, есть ли у вас какие-нибудь данные, с помощью которых полюс может быть снова найден?

Кэп. Пири: Любой человек может дойти до Северного полюса, если ему позволит его снаряжение, от любой точки.

М-р Грегг: Я имею в виду: есть ли у вас какие-нибудь данные, которые позволят кому-то другому дойти до полюса по этому маршруту?

Кэп. Пири: Ничего, что могло бы ему помочь.

М-р Грегг: Тогда Северный полюс вновь потерян, как и раньше?

Кэп. Пири: Да, сэр. Конечно, термин «открытие» Северного полюса не является правильным. Следует говорить – «достижение» полюса.

М-р Мейкон: Это – беллетристика.

М-р Бейтс: Есть ли у вас записи долготы и широты того курса, по которому вы шли?

Кэп. Пири: Нет ничего, кроме представленных наблюдений – наблюдений широты в различных точках. Наша долгота значительно не отличалась от колумбийского меридиана[277]…

М-р Грегг: …Есть ли у вас какая-то карта, или схема, или что-нибудь, с помощью чего кому-то можно было бы пройти по вашему пути?

Кэп. Пири: Чтобы добраться до мыса Колумбия?

М-р Грегг: От этого места до полюса.

Кэп. Пири: От мыса Колумбия как отправной точки со своими приборами, своими хронометрами и своими компасами он может следовать по моему курсу.

М-р Грегг: Вы оставили данные, в соответствии с которыми он должен будет использовать эти приборы?

Кэп. Пири: Ему не понадобятся никакие данные, имеющиеся у меня.

М-р Грегг: Это должно быть независимое, сугубо его личное предприятие?

Кэп. Пири: Это должно быть независимое предприятие, и после того как он доберется до мыса Колумбия, он сможет решить, в каком направлении идти.

М-р Грегг: Не используя ничего из того, что у вас есть?

Кэп. Пири: За исключением моего опыта. Таково мое мнение…

Представитель Александер от Нью-Йорка: Я просто хочу заметить, что у нас возникло небольшое недоразумение… связанное с ответами на вопрос, что из записей, оставленных кэптеном Пири, могло бы привести будущего путешественника к Северному полюсу. В течение последних трех-четырех дней я прочел его книгу, и там он дает широту и долготу. Он покинул мыс Колумбия, и во всех случаях, когда он мог делать наблюдения, он их делал и записывал…

М-р Хобсон: Я могу предположить, что курс, которым следовал кэптен Пири, наверняка можно нанести на карту, и тогда, если подтвердится, что он практически осуществим, это станет руководством для любого отряда, пытающегося пройти по тому же маршруту.

Представитель Александер от Нью-Йорка: Вопрос состоит лишь в следующем. Капитан плывет из Нью-Йорка на острова Мадейра. Вокруг одна вода. Он не может оставить никаких маяков или буев… но он измеряет широту и долготу и плывет на острова Мадейра по определенному курсу, по которому также до островов Мадейра может проплыть кто угодно…

М-р Мейкон: Что касается замечания мистера Александера о наблюдениях широты и долготы, хочу обратить внимание, что уважаемые члены комитета [Национального географического общества], рассматривавшие дело кэптена Пири, сообщили нашему комитету, ссылаясь на записи, что кэптен Пири не сделал ни одного наблюдения долготы за время своего путешествия, и все же джентльмен из Нью-Йорка говорит, что прочел в книге, будто он [кэптен Пири] сделал такие наблюдения…

М-р Грегг: …Когда Колумб открыл Америку… он привез с собой карту, по которой каждый мог отправиться по его пути… Есть ли у вас какая-нибудь подобная карта, какие-нибудь данные, дающие возможность кому-то другому следовать по вашему пути?

Кэп. Пири: Я еще не составил такую карту.

М-р Грегг: Есть ли у вас данные, на основании которых вы можете ее составить?

Кэп. Пири: Я думаю, что у меня есть данные, которые позволят мне составить такую карту. Вот карта сзади меня (показывает), содержащая всю информацию.

Председатель был в своем репертуаре:

Предположим, что вы составили карту и некто отправился по маршруту, указанному на ней. Сможет ли он увидеть, проходили ли вы там?

Кэп. Пири: По прошествии шести месяцев нельзя обнаружить никаких следов на маршруте от мыса Колумбия до полюса.

М-р Энглбрайт: Когда вы приходите на Северный полюс, есть ли какие-то трудности с выполнением надлежащих астрономических наблюдений, подтверждающих, что вы находитесь на Северном полюсе?

Кэп. Пири: Я не знаю ни одной причины, по которой местоположение Северного полюса не может быть определено приблизительно так же, как местоположение экватора или любой другой точки… на земном шаре. Но есть одно заметное обстоятельство, отличающее работу на Севере, это – сравнительно низкая высота солнца.

Солнце на Северном полюсе поднимается над горизонтом только на 22,5°, а чем ближе солнце находится к горизонту, тем более неопределенной становится рефракция; так что нельзя рассчитывать на ту же точность, что и при стандартных наблюдениях… Но летом солнце – это единственное, что вы можете использовать, так как звезд нет. Есть одно обстоятельство, о котором вы, джентльмены, все знаете, но, возможно, его следует озвучить здесь и сейчас. Начиная с 26 марта… не было ни единого момента, когда можно было бы увидеть звезду…

Робертс запомнил мини-лекцию о звездах, но, прежде чем задать вопрос на эту новую тему, вернулся к старому – отчетным документам Пири, представленным в Береговую и геодезическую службу.

Секретные данные

Вернувшись из Арктики, осенью 1909 года Пири обменялся письмами с Перкинсом из Береговой и геодезической службы. Эти письма вошли в стенограмму слушаний, и мы приводим их с сокращениями.

Пири – Перкинсу, 18 октября 1909 года:

Я также посылаю Вам профиль замеров глубин от мыса Колумбия до точки в пределах 5 миль от полюса.

Если такая просьба допустима, то я бы хотел попросить Вас, чтобы этот профиль и вся серия замеров в настоящее время не предавались гласности.

Перкинс – Пири, 21 октября 1909 года: «Ваша телеграмма и письмо от 18-го числа… получены… Позднее мистер Николс… передал мне копию профиля замеров от мыса Колумбия до полюса, за что я Вас благодарю…

Гидрографическое управление Министерства ВМС запросило Ваши материалы по глубинным замерам, которые я пошлю им сразу, как только получу от Вас данные для определения местоположения [точек, где осуществлялось зондирование].

Я обратил внимание на то, что Вы сказали об обнародовании профиля и полной серии замеров, и спешу заверить Вас, что их не предадут гласности в настоящее время».

Профиль, полученный Пири, заинтересовал военных, но Перкинс не мог позволить себе послать им данные о глубинах без координат соответствующих точек.

Пири – Перкинсу, 28 октября 1909 года:

Что касается профиля замеров глубин, который Вам передал мистер Николс и который, как Вы сообщили мне, желает получить Гидрографическое управление Министерства ВМС, то скажу, что эти замеры были сделаны на меридиане мыса Колумбия и, отметив на этом меридиане широты, которые, как мне кажется, указаны в таблице на листе с профилем, можно найти их местоположение.

И наконец, письмо Перкинса в Гидрографическое управление Министерства ВМС от 30 октября: «Прилагаю фотографию профиля глубинных замеров, выполненных экспедицией Пири… вместе с копией только что полученного [его] письма…

Профиль замеров… был прислан мне на тех условиях, что в настоящее время он должен храниться строго конфиденциально, но из письма коммандера Пири от 28-го числа я понял, что у него нет никаких возражений против того, чтобы эти данные были посланы Вам, однако… они не должны быть переданы прессе».

Стенограмма:

М-р Робертс: Расскажите, почему, получив распоряжение предоставить правительству определенную информацию, вы попросили правительство не предавать ее гласности и никоим образом не использовать до какого-то более позднего момента?..

Кэп. Пири: …Я не просил правительство воздержаться от использования этих данных, а просил лишь не разглашать их «в настоящее время», да и то только в том случае, «если такая просьба допустима».

В осенние дни 1909 года, когда коммандер и Перкинс обменивались письмами, бал правила контроверсия и любые тайны Центральной Арктики, по мнению Пири, следовало держать подальше от Кука. Тут и там коммандер почти торжественно сообщал, что не может раскрыть ценную информацию, ибо ею может завладеть доктор Кук. Но «вор» – конкурент не занимался гидрографией, и поэтому, казалось бы, океанские глубины не представляли для него ценности. Почему же тогда профиль, полученный коммандером, следовало утаивать от публики?

Ответ можно дать лишь самый общий. Мы полагаем, что Пири боялся абстрактного человека со здравым смыслом, который, узнав о глубинах океана в точках с неизвестными координатами, развел бы руками: «Король-то голый». В более широком смысле слова, как уже говорилось, из жульнических постулатов Пири следовало, что нужно как можно меньше распространяться на тему любых исследований на дрейфующих льдах во время пути к Северному полюсу.

Навигация по звездам

М-р Робертс: Что-то говорилось о том, что не было видно звезд, когда вы были на полюсе и в течение нескольких дней до этого. Были ли звезды видны в какое-то время после того, как вы покинули мыс Колумбия?

Кэп. Пири: Возможно, во время ранних маршей; да.

М-р Робертс: Были ли сделаны какие-нибудь наблюдения для выяснения вашего точного местоположения с использованием звезд вместо солнца?

Кэп. Пири: Никаких.

М-р Робертс: Вы не делали попыток определить свое местоположение с помощью наблюдений за звездами?

Кэп. Пири: Нет, сэр.

Кого взять на полюс?

М-р Робертс: Есть еще один вопрос, который я хотел бы задать… Я слышал, как этот вопрос задавался людьми много раз, и позволю себе спросить вас: почему, когда вы отправились к полюсу в своем финальном рывке, вы не взяли с собой кого-то из членов своего отряда для того, чтобы были надежные, убедительные доказательства на случай, если когда-нибудь поднимется вопрос относительно истинности достижения полюса? Я не знаю, захотите ли вы ответить на этот вопрос.

Кэп. Пири: У меня нет ни малейшего возражения, чтобы ответить на этот вопрос, мистер Робертс…

Полюс – это то, чему я посвятил всю свою жизнь; это то, на чем я сосредоточил все, на что я потратил часть самого себя, ради чего я прошел через такие адские муки и страдания, которые, я надеюсь, никто из присутствующих здесь никогда не испытает, во что я вложил деньги, время и все остальное, и я не считал, что в тех обстоятельствах я должен был разделить его с человеком, может быть – способным и достойным, но еще молодым и отдавшим этому делу всего несколько лет и который, честно говоря, на мой взгляд, не имел таких же прав, что и я. Думаю, такая формулировка моих соображений будет верной.

М-р Робертс: Бартлетт хотел идти и жаждал дойти до полюса?

Кэп. Пири: И да и нет… Ни у кого из членов моей последней экспедиции никогда не было никаких оснований рассчитывать, что он пойдет до полюса вместе со мной…

У Бартлетта никогда не было мысли о том, что он пойдет вместе со мной до полюса, насколько я знаю. У него никогда не было оснований для подобной мысли… Бартлетт во время [его] последнего марша, когда мы шли рядом… сказал: «Коммандер, я хотел бы пройти с вами весь путь, если это можно устроить». Мне это показалось самой естественной вещью, которую он мог сказать. Я ответил: «Бартлетт, на свете нет человека, которого я хотел бы иметь рядом с собой больше, чем тебя, но нам надо придерживаться плана. Тебе лучше повернуть назад из следующего лагеря, как это и предполагалось…»

М-р Робертс: Когда вы покинули мыс Колумбия, знал ли каждый руководитель вспомогательного отряда, как много маршей ему придется сделать, прежде чем вернуться назад?

Кэп. Пири: Нет, сэр. Я сказал Бартлетту то, что сказал вам. Остальным я не говорил ничего.

М-р Робертс: Они не знали, в каком порядке будут возвращаться назад?

Кэп. Пири: Нет, сэр.

М-р Робертс: Есть еще один вопрос, который я бы хотел задать в этой связи. При отборе участников вашей последней экспедиции был ли им отдан некий приказ хранить молчание о том, что им доведется наблюдать или встретить во время путешествия, или они после возвращения в цивилизацию могли свободно рассказывать, писать и читать лекции?..

Кэп. Пири: Члены отряда не имели права писать или читать лекции после возвращения без соответствующего разрешения.

М-р Робертс: Никто из них?

Кэп. Пири: Нет, сэр.

М-р Батлер: Им платили за их работу?

Кэп. Пири: Да, сэр.

М-р Батлер: Вам платили за вашу работу?

Кэп. Пири: Нет, мне не платили.

М-р Батлер: А всем остальным платили?

Кэп. Пири: Да, сэр.

Мейкон был начеку и уличил начальника экспедиции:

Разве правительство не выплачивало кэптену Пири зарплату?

Председатель Батлер, помогая Пири, как бы замял спонтанное вранье:

Да, сэр; конечно, выплачивало. Получали ли вы что-нибудь, кроме зарплаты, от правительства?

М-р Робертс: Я не могу сказать, когда именно, но в течение прошлого года Хенсон выступал с лекциями… Я не уверен, что это материал для протокола, но это просто любопытно. Он выступал?

Кэп. Пири: Да, сэр.

М-р Робертс: Ему было дано разрешение?

Кэп. Пири: Да, ему было разрешено. Из других членов отряда Макмиллан… читал лекции и Бартлетт… на основании разрешений.

М-р Робертс: Когда им были даны разрешения, как давно?

Кэп. Пири: Я не могу сказать. Я бы не сказал, что это было совсем недавно, но я не могу сказать, когда именно было дано разрешение.

Верно, Макмиллан, Бартлетт и Боруп читали лекции. Эти трое были словно надежные солдаты на защитных бастионах, воздвигнутых Пири. Хенсон разрешения не получил и выступал вопреки воле бывшего хозяина (см. главу 28).

На слушаниях тем временем прозвучал сакраментальный вопрос и последовал абсолютно бессмысленный ответ коммандера:

М-р Талботт: Можете ли вы дойти до полюса вторично практически по тому же маршруту?

Кэп. Пири: Я могу пройти практически по тому же маршруту. Да, сэр.

Наступил последний день слушаний – 11 января 1911 года.

Приход Пири на «Рузвельт»

Робертс, предельно вежливый, конкретный и целенаправленный, превосходно подготовленный к допросу Пири, продолжил:

Кэптен Пири, когда вы вернулись после своего броска к полюсу, то первыми, кого вы увидели, были люди с корабля?

Кэп. Пири: Да, сэр.

М-р Робертс: Вы, конечно, рассказали им о своем путешествии?

Кэп. Пири: Нет, я этого не сделал. Я не вдавался в подробности относительно путешествия.

М-р Робертс: Вы сказали им, что достигли полюса?

Кэп. Пири: Я рассказал Бартлетту, и никому больше.

А сказал ли Пири Бартлетту? Масса сомнений в этом. Конечно, Бартлетт подтвердил, но, во-первых, когда подтвердил? Поразительно, но этого никто не знает. Может быть, уже после того, как «новость» о достижении полюса была оглашена публично? А во-вторых, такова уж судьба капитана «Рузвельта» – выручать коммандера, кэптена, контр-адмирала (см. главу 30).

Конгрессмен Мейкон, выступая в палате представителей, рассудил по-своему: «Мистеры Ганнетт и Титтманн сказали, что они не видели никаких доказательств того, что он [Пири] когда-то кому-либо рассказывал об открытии полюса до момента, пока не отправил свою телеграмму в Нью-Йорк… и это было сделано только после того, как он услышал, что Кук… сообщил о своем открытии полюса. Джентльмены должны иметь в виду, что он утверждал, что это был венец славы, самый важный момент всей его жизни, и все же нет никаких свидетельств, кроме его своекорыстного заявления, что он когда-либо кому-нибудь сообщал о своем открытии до того, как узнал, что доктор Кук заявил об открытии им полюса».

Продолжение стенограммы:

М-р Робертс: Я вспоминаю, что читал в газете о том, что на пути от места зимовки корабля, во время обратного плавания, вы где-то встретили какого-то охотника. Был ли это Уитни?

Кэп. Пири: Я встретил Уитни в Эта, в нижней части Китового залива.

М-р Робертс: Вы рассказали ему что-нибудь? Разговаривали ли вы с ним о вашем путешествии?

Кэп. Пири: Нет, сэр.

М-р Робертс: Вы не сказали ему о том, что достигли полюса?

Кэп. Пири: Нет, сэр.

М-р Робертс: Спрашивал ли он вас об этом?

Кэп. Пири: Не думаю, что он спрашивал; я не помню.

М-р Робертс: Есть еще один вопрос, который был у меня в мыслях и в мыслях многих других людей: почему вы не сказали ему ничего, не познакомили его с результатами своего похода? Вы не могли бы объяснить нам это?

Кэп. Пири: Ожидалось, что за мистером Уитни прибудет корабль. Как известно из моих записей, я имел почетное обязательство представить по возвращении отчет о моей экспедиции, и я считал, что должен беречь отчет о путешествии, сохраняя его в тайне, а не делиться им с каждым до прибытия домой.

М-р Робертс: Вы предполагали, что он может вернуться в цивилизацию, опередив вас, и что он может объявить об этом открытии миру до того, как вы сами об этом объявите?

Кэп. Пири: Такая возможность существовала. Он возвращался домой на отдельном корабле… и непредвиденные обстоятельства арктического путешествия могли привести его домой первым.

М-р Робертс: Считали ли вы, что, если бы он даже просто объявил о достижении вами полюса, это было бы нарушением обязательств, о которых вы сказали?

Кэп. Пири: Думаю, что так.

Чистые руки

У автора создается впечатление (верное ли?), что Робертс, затрагивая разные темы, оставаясь каждую минуту деликатным и приветливым, то и дело словно загонял Пири в ловушку. И вот он, Робертс, как и Мейкон, поработавший высокопоставленным прокурором, разыгрывает многоходовой спектакль с сильнейшим финалом, ставшим, если хотите, полярной классикой. Приводим часть вопросов конгрессмена, сокращаем обширные и в основном интересные ответы Пири и почти пренебрегаем участием в допросе коллег Робертса по комитету, впрочем, весьма незначительным.

М-р Робертс: В чем разница между пеммиканом для собак и пеммиканом для людей?

Кэп. Пири: Он был, по сути, один и тот же…

М-р Батлер: На что похож его вкус?

Кэп. Пири: Его вкус целиком зависит от человека и от того, где он находится.

М-р Батлер: Каким его вкус будет для меня?

Кэп. Пири: Я не думаю, что вы захотите взять вторую ложку этой еды…

М-р Робертс: Мистер Батлер предложил вопрос. Покупали ли вы этот пеммикан на открытом рынке или он был специально приготовлен для вас?

Кэп. Пири: Он был изготовлен на заказ…

М-р Робертс: Он очень жирный?

Кэп. Пири: Это определенно так. Примерно одна треть пеммикана – не что иное, как говяжий жир или сало.

М-р Робертс: Теперь – что-то недавно говорилось о температуре в иглу.

Кэп. Пири: Да, сэр.

М-р Робертс: Конечно, вы ели в иглу?

Кэп. Пири: Ну, что касается меня, то я, если приходил в лагерь очень голодным, съедал мой пеммикан в интервалах во время строительства иглу, так что, когда мы входили в иглу, я был готов пить чай, есть галеты и ложиться спать…

М-р Робертс: В иглу температура была такой, что вы могли держать голыми руками свои банки, нож и вилку?

Кэп. Пири: У каждого из нас была ложка…

М-р Робертс: При тех чрезвычайно низких температурах… могли ли вы держать консервные банки и другие металлические предметы голыми руками?

Кэп. Пири: Это зависело от того, насколько низкой была температура. Человек, одетый в меха, может делать голыми руками то, что не сможет делать человек, одетый в синтетическую одежду… Когда температура опускалась так низко, что было невозможно держать предметы голыми руками, мы использовали рукавицы, не перчатки.

М-р Робертс: Обычные рукавицы с большим пальцем?

Кэп. Пири: Да, сэр, но без пальцев. Меховая рукавица, а внутри нее – рукавица из плотного материала.

М-р Батлер: Из шерсти?

Кэп. Пири: Да, сэр, высочайшего качества…

М-р Робертс: …Что составляло весь груз?

Кэп. Пири: На каждых санях находились пара снегоступов, очень легкая киркомотыга и немного запасной одежды… В каждом подразделении из четырех саней были еще некоторые мелочи. Это в дополнение к кухонным принадлежностям.

М-р Робертс: А спальные мешки?

Кэп. Пири: Не было, сэр. Я никогда не использовал спальные мешки со времен моей первой экспедиции. Я изготовил меховой костюм, который ношу днем, а ночью он – мой спальный мешок. Это – одна из важных деталей экономии веса во всей моей работе…

М-р Робертс: Единственным инструментом была киркомотыга?

Кэп. Пири: Нет… на каждых санях было еще ледовое копье. Эти ледовые копья были изготовлены… для какой-то южноамериканской республики, и я получил большое количество таких копий. Я немного уменьшил гибкость наконечника с тем, чтобы копье можно было использовать для раскалывания льда, и человек, который знал, как это правильно делать, работал весьма эффективно. Также у каждого подразделения из четырех человек была одна легкая лопата. На подножке каждых саней крепились маленький топорик для резки пеммикана вот такой длины (показывает), нож-пила и клинок вот такой длины (показывает)…

М-р Робертс: Эти инструменты… использовались для строительства иглу?

Кэп. Пири: …Нож-пила был совершенно необходим. Лопата иногда использовалась… Каждый человек в отряде имел один такой нож-пилу, и всегда существовало несколько запасных…

М-р Робертс: Каков вес самих саней?

Кэп. Пири: Я не могу назвать вам цифры… но, думаю, их вес был 80 с лишним фунтов…

М-р Робертс: Какой вес вы везли на санях в этом [последнем] путешествии?

Кэп. Пири: Разумеется, мы не взвешивали ни одни сани – у нас не было устройств для этого, но на пути от мыса Колумбия вес саней ни в одном случае не превышал 500 фунтов…

М-р Робертс: Когда вы начали свой финальный бросок после прощания с Бартлеттом, у вас было пять саней. Были ли они загружены до отказа?

Кэп. Пири: Практически; почти…

М-р Энглбрайт: Какой был вес груза на санях Бартлетта, когда он пошел назад?

Кэп. Пири: Этого я не могу сказать. С Бартлеттом было три человека, которых нужно было кормить.

М-р Робертс: И собаки?

Кэп. Пири: Да, сэр. Он ушел с самыми слабыми собаками и планировал на обратном пути использовать некоторых из них как пищу для других животных…

М-р Робертс: Не для себя?

Кэп. Пири: Мы надеялись, что до этого не дойдет, хотя могу сказать, что нет ничего плохого в задней ноге эскимосской собаки, если там достаточно мяса, и эскимосы порой предпочитают ее пеммикану. Несколько раз в разных лагерях они обращались ко мне с такой просьбой, и я нередко давал им собаку.

М-р Робертс: С собой ли у вас ваша записная книжка?

Кэп. Пири: Да, сэр.

М-р Робертс: Есть ли у вас какие-нибудь возражения против того, чтобы я зачитал, что написано на верхнем листе, просто чтобы идентифицировать этот документ?

Кэп. Пири: Нет, сэр.

М-р Робертс (читает): «№ 1. От “Рузвельта” до _________ и обратно, с 22 февраля по 27 апреля, Р. Э. Пири, ВМС Соединенных Штатов».

Странно, что Робертс не спросил, почему на обложке отсутствуют слова «Северный полюс». Но вернемся к стенограмме. Пири, говоря о пеммикане, меховых одеждах, ножах-пилах, нартах, чувствовал себя как рыба в воде и, возможно, немного расслабился.

М-р Робертс: Есть ли у вас какие-нибудь возражения против того, чтобы я ознакомился с записной книжкой?

Кэп. Пири: Нет возражений, только хотел бы обратить ваше внимание на личные записи.

М-р Робертс: Конечно. Я хотел бы просто посмотреть на то, что мы называем журналом путешествия.

Кэп. Пири: Против этого у меня нет возражений.

М-р Робертс: Эти листы (показывает) разрозненны?

Кэп. Пири: Да, сэр; в них даны наблюдения.

М-р Робертс: Я полагаю, эти страницы расположены по порядку?

Кэп. Пири: Не могу сказать; должно быть, так. Вчера вечером я помогал стенографисту закончить записи вчерашнего дня.

М-р Робертс: Очевидно, это было вашим обычаем – начинать новую страницу каждый день?

Кэп. Пири: Я старался так делать.

М-р Робертс: Здесь охвачено довольно много дней, и каждый день начинается с новой страницы. Я заметил, что нет записей за 16 и 17 марта?

Кэп. Пири: Нет, сэр.

М-р Робертс: Позвольте мне спросить вас. Я заметил здесь заголовок. Что это означает (показывает)?

Кэп. Пири: Это означает 9-й марш и 23-й день. Пожалуйста, позвольте мне объяснить. Это – 9-й марш от мыса Колумбия и 23-й день с тех пор, как я покинул корабль.

М-р Робертс: Эти заголовки заставляют меня задать вам вопрос: были ли они написаны на всех страницах до того, как вы отправились в путь?

Кэп. Пири: Нет, сэр. Это происходило следующим образом: я делал запись, как эта, а затем не делал никаких записей два-три дня, но помечал каждую промежуточную страницу и начинал следующую запись наверху страницы, надеясь, что у меня появится возможность во время следующего марша записать события этих дней, но, боюсь, мне так ни разу и не удалось это сделать.

М-р Батлер: По-моему, мистер Робертс как-то спросил вас, делали ли вы записи, находясь в иглу?

Кэп. Пири: Наверное, все были сделаны в иглу.

М-р Батлер: Конечно, эти записи вы делали голой рукой?

Кэп. Пири: Обычно голой рукой…

М-р Робертс: Я вижу запись: «Четверг, 25 марта, 31-й день, 17-й марш». Записи этого дня переходят на следующую страницу, почти на полстраницы.

Я нашел запись: «26 марта, 32-й день, 18-й марш». Записи переходят на вторую страницу и заполняют ее всю.

«Суббота, 27 марта, 33-й день, 19-й марш». Записи заполняют всю страницу и переходят на следующую, занимая приблизительно две трети страницы.

Я нашел: «Понедельник, 29 марта, 35-й день». Нет номера марша. Вы собирались его вписать позже?

Кэп. Пири: В этот день не было никакого марша; мы там застряли. Здесь Бартлетт дрейфовал на льдине.

М-р Батлер: То есть в этот день никакого марша не было?

Кэп. Пири: Нет, сэр.

М-р Робертс: Я заметил, что в записи «Четверг, 1 апреля, 38-й день» наверху страницы нет никакого упоминания о номере марша. Записи за тот день занимают три страницы. Последняя страница продолжается на полях. Мне бы хотелось, чтобы в протоколе [слушаний] было отражено, что с левой стороны каждой страницы существуют поля в полдюйма или больше. Записи продолжаются на полях всех трех страниц и также на верхней части страниц за текущий день.

«Пятница, 2 апреля, 23-й марш, 39-й день». Записи на полутора страницах, есть несколько заметок на полях первой страницы, есть вставки между строк.

«3 апреля, 23-й марш, 40-й день». Записи занимают полторы страницы.

«4 апреля, 25-й марш, 41-й день», записи на двух страницах, и также есть заметки на полях с левой стороны каждой страницы.

5 апреля, это 42-й день, две страницы и одна треть, на полях нет заметок.

«6 апреля, 43-й день, 27-й марш», записи занимают две страницы, и также есть заметки на полях и дополнительные записи.

Затем следуют два вложенных листа. Не прочитав их внимательно, я не могу сказать, являются ли они частью записей этого дня.

Затем идут две пустые страницы.

«Среда, 7 апреля, 44-й день, первый обратный марш». Нет записей в этот день. Нет записей на следующей странице. Нет на следующей странице. Нет на следующей.

Затем появляется «8 апреля, 45-й день, 2-й обратный марш». Нет записей.

«9 апреля, 46-й день, 3-й обратный марш», записи на полутора страницах. Записей на полях нет.

«10 апреля, 47-й день, 4-й обратный марш». Записи занимают одну страницу, есть заметки на полях.

«48-й день, 11 апреля, 5-й обратный марш». Записи занимают одну страницу, записей на полях нет.

«6-й обратный марш, 50-й день, вторник, 12 апреля», запись из пяти строк.

Вы рассказали нам о порядке, в котором велись эти записи. Заметки для конкретного дня все были написаны именно в этот день или, по крайней мере, все записи конкретного дня сделаны в одно и то же время?

Кэп. Пири: Наверное. Я мог, возможно, дополнить некоторые записи в следующем лагере, но в пределах этих рамок, да.

М-р Робертс: Вы никогда ничего не заполняли позднее, чем в следующем лагере?

Кэп. Пири: Нет, сэр; не думаю.

М-р Робертс: Вы уверены?

Кэп. Пири: Я абсолютно уверен.

М-р Робертс: Все записи были сделаны либо день в день согласно обозначенным здесь датам либо на следующий день?

Кэп. Пири: В самое скорое время. Как я уже сказал, какие-то дни я оставлял пустыми, чтобы внести записи позже, если у меня будет время.

М-р Робертс: По всей видимости, последней сделанной записью была следующая: «Вторник и среда, 21 и 22 апреля, 60-й день». Я не могу понять этого. Здесь написано: «См. продолжение в начале книжки».

Вы оставите эту записную книжку на изучение комитету?

Кэп. Пири: Мне не хотелось бы оставлять ее членам комитета или кому-либо еще. Я не хочу расставаться с ней, она всегда при мне.

М-р Робертс: Если у членов комитета есть желание, то я бы хотел, чтобы эту записную книжку изучили и обратили особое внимание на ее состояние. На ней нет пятен от пальцев или признаков использования в походных условиях; очень аккуратно хранившаяся записная книжка.

Вот оно – блестящее окончание расследования Робертса: Пири не писал дневник на маршруте, в иглу, а, скорее всего, изготовил его после окончания похода, на корабле, вероятно, тогда же, когда свой отчет об обратном пути сотворил Бартлетт. Дневник Пири слишком чист, а руки полярного путешественника, ежедневно отправляющие в рот жирный пеммикан, чистыми никак быть не могут. В пути их не помоешь. Можно потереть снегом, поскоблить меховой рукавицей, но жир на пальцах все равно останется.

Бартлетт в своей книге упоминает журнал Пири 1906 года как «маленький засаленный дневник». Полевой журнал исследователя (оформление, расположение записей, аккуратность, педантичность заполнения и т. д.) – отражение, если хотите, характера владельца, и трудно поверить, что дневники путешественника в зрелом возрасте, которые он ведет в равноценных экспедициях и в одинаковых условиях, столь разительно непохожи.

Еще лучшим доказательством того, что Робертс уличил Пири во вранье, по мнению автора, служит громоздкая оправдательная речь самого Пири, которая после двухчасового перерыва прозвучала на слушаниях. Вот часть объяснений кэптена:

Я хочу кое-что показать в связи с тем, что вы рассматривали сегодня мою записную книжку. Я хотел бы сказать несколько слов о том, как моя записная книжка перевозилась… Эта сумка (показывает) была сделана из хирургической водонепроницаемой ткани… и моя записная книжка хранилась в ней. Эта сумка (показывает) в течение дня лежала в брезентовом кармане на моих санях… В течение дня моя записная книжка находилась в этой сумке, в застегнутом кармане. Когда я вечером входил в иглу, то сумку (показывает) я вынимал таким образом (показывает), заносил в иглу и клал рядом с собой. Записная книжка извлекалась только для того, чтобы сделать записи, и сразу же после этого помещалась обратно и вновь завязывалась, с тем чтобы защитить ее от сырости в иглу…

Прекрасно. Могу сказать Пири, своему собрату по полярным путешествиям, только одно. Если уж так тщательно хранить записную книжку, так много тратить физических и душевных сил на заботу о ней, то хотелось бы и записи иметь соответствующие – терпеливые и аккуратные. Что все-таки первично: содержание дневника или его защита? Робертс не нашел запись за 7 апреля. Пири, читая вслух тот же журнал, огласил с пяток предложений, написанных, как он сказал, 7 апреля[278], кстати, созвучных его книге. Объяснить это можно только сумбурностью заполнения журнала, которую так настойчиво подчеркивал Робертс. Думаю, и она противоречит чистоте страничек.

Уолли Херберт весомо сообщил, что «на единообразие почерка во всем дневнике… обратил внимание графолог лаборатории судебно-медицинской экспертизы Скотленд-Ярда в Лондоне».

«Мое личное мнение (после тщательного изучения оригинала), – продолжает британец, – что дневник был написан в полевых условиях. Однако важен тот факт, что единственное прямое упоминание о Северном полюсе мы находим на вложенном листе. Пустые страницы освобождали Пири от необходимости принять окончательное решение до того, как у него будет больше времени обдумать свою дилемму».

(По-видимому, мнение, высказанное Хербертом, – еще одно подтверждение того, что «оригинал», изученный им, и записная книжка, показанная конгрессменам, – разные предметы.)

Остается вопрос: зачем Робертс так подробно изучал каждую страницу журнала Пири? Ответ есть. Прозорливый конгрессмен, предвидя, что кэптен никому не доверит свои записи, не только постарался огласить текст журнала, но и составил словесный образ каждой страницы: исписанная площадь, занятые или свободные поля и прочее. Вероятно, Робертс полагал, что в будущем такая работа позволит сравнить журнал, просмотренный членами комитета, с любыми другими дневниками Роберта Пири.

Государственная служба

В качестве лидера Робертса сменил Мейкон, настроенный воинственно:

Кэптен Пири… это рассмотрение законопроекта о предоставлении вам высоких почестей, и я хочу выяснить, имеете ли вы на них право, была ли ваша служба государству настолько значимой, чтобы сделать вас достойным таких почестей. И если она была таковой, то я хочу, чтобы вы эти почести получили. Поэтому я спрошу вас для начала: как долго вы находились на государственной службе в качестве офицера ВМС?

Кэп. Пири: Кажется, я поступил на службу 26 октября 1881 года.

М-р Мейкон: Чуть более 29 лет?

Кэп. Пири: 26 октября 1881 года. Я полагаю, с этой даты.

М-р Мейкон: Сколько из этого времени вы посвятили непосредственной работе в Министерстве ВМС?

Кэп. Пири: Этого я не могу сказать так сразу. Я думаю, это указано в письме министра ВМС этому комитету; оно было написано прошлой зимой.

М-р Мейкон: Вы можете назвать количество лет, не нужно уточнять до месяцев или дней.

Кэп. Пири: Я думаю, эти сведения детально изложены на 23 странице речи мистера Мура[279].

М-р Мейкон: Речи мистера Мура? Так вы не можете сказать приблизительно?

Кэп. Пири: Нет, можно разве посмотреть в тексте речи.

М-р Мейкон: Тогда я вас спрошу, можете ли вы сказать приблизительно, сколько лет вы посвятили… арктическим исследованиям?..

Кэп. Пири: Моя первая экспедиция была в 1886 году. Подробный ответ на этот вопрос также дан на странице 6 речи мистера Мура.

М-р Доусон: Я предлагаю, чтобы оба заявления были включены в протокол.

М-р Мейкон: Я пытаюсь выяснить у него. Он должен знать об этом столько же, сколько и мистер Мур.

Кэп. Пири: Это официальные документы.

М-р Мейкон: Он должен разбираться в собственной служебной биографии. Я знаю о сроках исполнения своих обязанностей конгрессмена все… что могло бы быть отражено в моей служебной биографии… Факты – это то, чего я добиваюсь… Мне не нужны факты из вторых рук, я хочу получить их из первых рук.

М-р Батлер: Я предлагаю включить официальное письмо от министерства, которое есть у мистера Робертса, в протокол.

М-р Мейкон: Я спрашиваю его о том, что знает он сам. Можете ли вы сказать нам, исходя из ваших собственных знаний, сколько лет вы занимались своими северными или арктическими исследованиями?

Кэп. Пири: Я не могу ответить так сразу, так как у меня нет дат. Мне нужно посмотреть их, и если я их посмотрю, то, вероятно, получу ту же самую информацию, которая представлена в этом официальном сообщении из министерства.

М-р Мейкон: Указано, я видел, что на исследования на Севере вы тратили большую часть своего времени на протяжении 23 лет.

Кэп. Пири: Моя первая экспедиция – на странице 6 речи мистера Мура…

М-р Мейкон: Разве вы не помните, когда она была?

Кэп. Пири: В 1886 году.

М-р Мейкон: Это настолько маловажное дело, что вы не можете вспомнить, когда вы отправились в экспедицию?

Кэп. Пири: Я отправился на Север в первый раз в 1886 году на срок около 6 месяцев.

М-р Мейкон: Начиная с этого момента большая часть вашего времени была посвящена арктическим исследованиям или службе в Министерстве ВМС?

Кэп. Пири: Господин председатель, мне кажется, что ответ на этот вопрос есть в тексте речи. Я не могу ответить на этот вопрос, не посмотрев статистическую информацию.

М-р Мейкон: Если вы не можете ответить на этот вопрос, то мне ответ и не нужен.

М-р Доусон: Эти факты зарегистрированы в ВМС, и министр ВМС предоставил их комитету.

М-р Мейкон: Джентльмены, прошу меня извинить, но кэптен вчера заявил комитету, что это было делом его жизни; что оно буквально поглотило всю его душу настолько, что он не хотел делить и частицу этой славы ни с кем на свете. Так вот, если он определил это как дело всей жизни, если он был настолько погружен в то, что делал, он должен быть заинтересован в том, чтобы предоставить нам сведения, основываясь на собственных знаниях.

Кэп. Пири: Я не могу подробно ответить на этот вопрос без соответствующих данных или написанного [Министерством ВМС] сообщения…

Я прошу комитет принять сведения Министерства ВМС касательно времени, что я был в отпуске, и если вычесть это время из общего времени с момента моего поступления на службу в октябре 1886 года, то вы получите срок исполнения моих служебных обязанностей.

М-р Робертс: Здесь (протягивая кэп. Пири документ) полная информация Министерства ВМС, которую вы можете просмотреть для ответа на вопрос.

Кэп. Пири (после изучения документа): Могу сказать, что в этом письме утверждается, что я находился на действительной службе в течение 12 лет и 9 дней. Это на день составления письма 11 февраля 1910 года. Я не находился на службе 16 лет, 1 месяц и 16 дней. Из этого времени примерно 13 лет и 5 месяцев были проведены в отпуске… а остаток – в ожидании приказов или в оплачиваемом отпуске.

М-р Мейкон: Вы получали свое жалование все время?

Кэп. Пири: Не все время; нет, сэр. Здесь указано: «В течение 6 месяцев, с 5 мая 1896 года по 4 ноября 1896 года (за исключением двух дней на службе, 25 и 26 октября)», согласно этому докладу, я был в «неоплачиваемом отпуске».

М-р Мейкон: В течение 6 месяцев из 16 лет вы не получали жалованья?

Кэп. Пири: Так утверждается. В целом это совпадает с тем, что я помню.

М-р Мейкон: Можете ли вы указать, сколько вы получили от правительства в качестве компенсации за вашу службу?

Кэп. Пири: Я не могу ответить с ходу. Вообще, я не уверен, что мог бы дать ответ сам.

Почему Пири в очередной раз не сослался на речь Мура? Искомая цифра – 38 148,36 доллара – названа им. Очевидно, коммандер не хотел сообщать эту весьма приличную сумму членам комитета.

Последовали вопросы о технологии зондирования, о течениях в океане и движении льдов. Словно в завершение темы, Мейкон спросил о навигации и услышал в ответ, что широта на маршруте определялась несколько раз, а долгота – ни разу.

Долгота

После перерыва и разъяснений Пири о том, как тщательно он хранил записную книжку, Мейкон продолжил допрос:

…Кажется, вы сказали, что вообще не определяли долготу?

Кэп. Пири: Я ни разу не определял долготу во время путешествия.

М-р Мейкон: Я консультировался у астрономов, географов, исследователей и ученых, которые заявили, что при движении по настолько обширной территории, как та, по которой пролегал ваш путь к Северному полюсу, невозможно строго выдерживать направление движения, если не проводить наблюдений долготы. Что вы об этом скажете?

Кэп. Пири: Я бы сказал, что об этом пусть лучше судят эксперты.

М-р Мейкон: В таком случае, если мнения экспертов расходятся, остается определенная неясность?

Кэп. Пири: Да, сэр.

М-р Мейкон: А каково ваше мнение на этот счет?

Кэп. Пири: Мое мнение такое – мы были в состоянии держать свой курс. Я также считаю, что в то время года и в существующих там условиях любая попытка провести наблюдения долготы была бы пустой тратой времени.

М-р Мейкон: Почему?

Кэп. Пири: В середине путешествия солнце стояло настолько низко, что любые наблюдения долготы, очевидно, были бы нецелесообразными, и, кроме того, общепризнано, что вблизи полюса наблюдения долготы не имеют смысла из-за низкой точности.

М-р Мейкон: Значит, вы не придерживаетесь теории других ученых, согласно которой, если вы не проводите наблюдений долготы, вы не можете знать точно, в каком направлении двигаетесь?

Кэп. Пири: Не думаю, что мне нужно вступать в дискуссию по общим вопросам. Я хотел бы представить факты и свое видение этих фактов комитету или любым экспертам.

М-р Мейкон: Вы – исследователь, и весьма известный, и мы хотим выяснить, знали ли вы, что делаете, или нет. Когда вы посылаете человека вспахать поле, он должен кое-что знать об этой работе, иначе он не выполнит ее разумно.

Кэп. Пири: У меня нет желания вступать в дискуссию по общим вопросам. Я хочу представить факты относительно своей работы.

М-р Мейкон: У вас нет научного мнения, которое вы хотели бы высказать?

Кэп. Пири: Не более того, что уже содержалось в моих ответах, – я считаю, что любая попытка провести наблюдение долготы была бы пустой тратой времени.

Не первый раз, будучи прижат к стене, Пири напускал на себя гордый вид, показывая, что обсуждать сказанное ниже его достоинства.

Херберт, ссылаясь на свое путешествие на собачьих упряжках через Северный Ледовитый океан, пишет:

«Это поразительный ответ…

Мы проверяли свое счисление пути, определяя местоположение – широту в местный полдень и долготу и широту в конце каждого дня, когда было видно солнце (или звезды и планеты в первый месяц путешествия). Мы редко шли более четырех дней, не имея возможности определить свое местоположение, и эти определения местоположения были жизненно важными. Без понимания своего местоположения и регулярной проверки магнитного склонения достичь Северного полюса невозможно».

Автор присоединяется к мнению британца. В наших лыжных переходах по дрейфующим льдам долгота определялась по возможности ежедневно: в марте – мае в 18:00 по местному времени по солнцу, в январе – феврале по луне и звездам.

М-р Мейкон: Сколько вы провели наблюдений после того, как на широте 87°47′ расстались с мистером Бартлеттом, между этим местом и Северным полюсом, на дистанции в 133 мили – наблюдений любого характера?

Кэп. Пири: Я хотел бы отметить, что я провел в общей сложности 13 одиночных, или 6,5 двойных, наблюдений солнца в двух разных местах, в трех различных направлениях, в четыре временных отрезка.

М-р Мейкон: Где они проводились?

Кэп. Пири: Три серии этих наблюдений были сделаны в лагере Джесуп и одна – в точке приблизительно в 10 милях от этого лагеря.

М-р Мейкон: Лагерь Джесуп находился прямо на полюсе?

Кэп. Пири: Это был лагерь на полюсе.

М-р Мейкон: Таким образом, вы не проводили никаких наблюдений – ни долготы, ни каких-либо других – на протяжении 133 миль после того, как расстались с Бартлеттом на широте 87°47′?

Кэп. Пири: Нет, сэр.

Заметим, что Пири вынудили признать, что он не измерял высоту солнца 5 апреля.

М-р Мейкон: И без наблюдений вам удалось выдержать прямой курс на полюс, руководствуясь при этом лишь предположениями и расчетами? Так, что ли?

Кэп. Пири: Пусть мои наблюдения будут ответом на этот вопрос. Я доволен, что прошел это расстояние, оставаясь в пределах намеченного курса, как я делал и во время своих других путешествий в предыдущих экспедициях…

М-р Мейкон: Как вы пришли к выводу, что находитесь в 4–5 милях от полюса в сторону Берингова моря, если вы не проводили никаких наблюдений долготы?

Кэп. Пири: Я этого не знал, пока не провел наблюдения.

М-р Мейкон: Но вы не проводили никаких наблюдений долготы?

Кэп. Пири: Я не проводил никаких наблюдений долготы.

М-р Мейкон: Наблюдения какого характера привели вас к заключению, что вы находитесь в 4–5 милях к западу от полюса?

Кэп. Пири: Наблюдения, проведенные мною в тех двух местах, о которых я говорил. После того как я провел эту серию наблюдений, я понял, что примерно знаю свое местоположение, как об этом и сказано в книге.

Позорный диалог. Мейкон, руководствуясь логикой и здравым смыслом, загнал Пири в угол. Кэптену ничего не оставалось, как абсолютно бессодержательно сослаться на свою книгу, где по поводу навигации на Северном полюсе ничего путного нет.

О скорости

М-р Мейкон: …Кэптен, вы сказали, что расстались с капитаном Бартлеттом в 133 милях от Северного полюса и перед стартом, расхаживая взад-вперед, размышляли о том, как достигнете полюса за 5 маршей, и вы… уложились в эти 5 маршей и добрались до полюса точно в то время, что и предполагали, около 10 часов утра, – как раз вовремя, чтобы провести наблюдения…

Расстояния, пройденные за каждый день, были не измерены, а оценены приблизительно?

Кэп. Пири: Да, именно так.

М-р Мейкон: Каким образом вы оценивали расстояние? Поверхность на этой дистанции не была полностью гладкой, не так ли? Тут и там вы натыкались на торосы и трещины, ледяные горы, через которые нужно было переходить, – и они были весьма высокими, как вы сказали… Так как же вам удавалось здраво оценить расстояние при таких тяжелых условиях путешествия?

Кэп. Пири: Это вопрос профессионализма, результат накопленного за многие годы опыта. Пожалуй, вот аналогичный пример. Человек, проведший в плавании на кораблях изрядное время, сможет, взглянув на воду за бортом идущего судна, довольно точно определить, сколько узлов делает корабль. Но пусть моим ответом на вопрос выступит первая часть моей реплики.

М-р Мейкон: Я собирался задать вам вопрос относительно второй части вашей реплики. Я собирался спросить, не проще ли навигатору определить скорость судна на гладкой поверхности воды, чем исследователю оценить пройденное расстояние, когда он идет через такие торосы, о которых вы говорили, то вверх, то вниз, останавливаясь для пересечения полыней и при этом пересекая иной раз одну полынью намного дольше, чем другую? Подобные эпизоды ведь имели место, не так ли?

Кэп. Пири: Я бы сказал, что это вопрос профессионализма в обоих случаях.

М-р Мейкон: Значит, вы определяете расстояние, просто полагаясь на свой профессионализм. Итак, вы прошли 133 мили за 5 маршей?..

Кэп. Пири: Мы преодолели расстояние от лагеря, где Бартлетт повернул обратно, до лагеря Джесуп за 5 маршей.

М-р Мейкон: Это 133 мили; то есть 26,6 мили в день. Вы не припомните путешествие любого исследователя, которое бы показало такой рекорд – 5 дней движения по неизведанным ледяным просторам со средней скоростью 26,6 мили в день?

В ответ был представлен документ, подготовленный Гросвенором, сравнивающий скорости Пири на дрейфующем льду и на ледяном щите Гренландии. Вывод директора Национального географического общества звучал так: «В истории полярных исследований ни у кого не было столь многочисленных и длительных путешествий по льду, как у Пири. Его скорость – это результат долгих лет тренировок, благодаря которым он приобрел огромную физическую выносливость и овладел мастерством управления нартами».

Мейкон имел шанс снова оказаться на коне, когда спросил:

Учитывали ли вы отклонения от маршрута, вызванные необходимостью обойти какой-то объект, какое-то препятствие или перейти через препятствие, оценивали ли вы как-то это расстояние?

Пири прибегнул к испытанной тактике – говорить о чем-нибудь другом:

По моим оценкам, как я уже сказал, это было – 10 миль к моей самой дальней точке [лагерю Джесуп] и 8 миль вправо; я хотел сказать «на восток», но там нет ни востока, ни запада.

Конгрессмен не развил тему, но его следующий вопрос снова имел хорошую перспективу:

На сколько раньше он [Бартлетт] прибыл туда [на корабль], чем вы?

Кэп. Пири: На четыре дня.

М-р Мейкон: Он был там четыре дня, прежде чем пришли вы?

Кэп. Пири: Четыре дня.

Читатель знает, что слова «четыре дня» – это неправда, на самом деле – «три дня». Бартлетт пришел на «Рузвельт» 24 апреля, что записано в его дневнике и зафиксировано Гудселлом, Пири появился 27 апреля.

Мейкон говорил теперь о соперничестве Пири и Кука:

Возвращаясь к расстоянию, хотел бы спросить вас: не присоединились ли вы к своим поборникам, опротестовавшим заявление Кука о том, что в арктическом поясе он проходил чуть больше 24 миль в день с легкими санями и с маленьким отрядом; а некоторые из них даже утверждали, что там невозможно идти со скоростью 24 мили в день?

Кэп. Пири: Я не припоминаю утверждения, что там невозможно пройти 24 мили за день.

М-р Мейкон: Мне сообщили, что адмирал Мелвилл назвал такую скорость абсолютно невозможной, но, когда вы вернулись и представили свой доклад, где речь шла о 26 милях в день и более, он поздравил вас с этим и не посчитал нужным извиниться перед Куком за то, что усомнился в его правдивости, когда тот сказал, что проходил 24 мили в день.

Кэп. Пири: Мне ничего об этом не известно…

М-р Мейкон: Имело место серьезное противостояние между вашими поборниками и поборниками доктора Кука касательно открытия полюса и того факта, что он представил свои доказательства, как их называют, в Копенгагенский университет. Я хочу вас спросить, не желаете ли вы ввиду этого противостояния представить ваши доказательства в ту же самую инстанцию, чтобы по ним было вынесено соответствующее заключение?

Кэп. Пири: Я бы предпочел вообще не рассматривать этот вопрос. Я думаю, что на этот вопрос может самостоятельно ответить каждый член комитета.

М-р Мейкон: Однако джентльмены, которые выступали здесь перед нами прошлой весной, сказали, что они были в составе подкомитета, исследовавшего ваши доказательства, и они признали тот факт, что поверили в открытие вами полюса еще до того, как увидели хотя бы одно из них. Таким образом, они не могли быть беспристрастными судьями, которые разобрались бы в этом деле. Вот почему я спрашиваю, не желаете ли вы, чтобы теперь ваши доказательства были представлены тем же беспристрастным инстанциям, которые оценивали убедительность доказательств доктора Кука? Если вы не хотите представлять им свои доказательства, то все, что вы должны, – это сказать об этом; никто не вправе заставить вас это делать.

М-р Батлер: Насколько я помню, датчане пришли к выводу, что Кук достиг Северного полюса…

М-р Мейкон: Нет; это было до того, как они изучили доказательства…

М-р Батлер: …Они сделали это до того, как изучили доказательства?

М-р Мейкон: Да.

М-р Доусон: Кук тем временем лопался от гнева, не так ли?

М-р Мейкон: Нет, он отнюдь не лопался.

М-р Батлер: Так какой был вопрос?

Кэп. Пири: Полагаю, я ответил на последний вопрос.

М-р Мейкон: Я задал вопрос, не хочет ли он представить свои доказательства, на что он ответил, что не желает это обсуждать. Другими словами, он уклонился от ответа: хочет он или нет. При этом, безусловно, имеется в виду, что он отказывается это сделать.

М-р Бейтс: Ничего подобного.

М-р Мейкон: Так и есть.

Письма из Лондона

Продолжение стенограммы.

[М-р Мейкон]: Кэптен, ваши доказательства представлялись на рассмотрение какому-нибудь географическому или научному обществу, кроме Национального географического общества?..

Кэп. Пири: Это копия письма, полученного мною от майора Леонарда Дарвина, президента Королевского географического общества в Лондоне (показывает). А это копия письма, полученного мною от мистера Дугласа Фрешфилда, члена совета Королевского географического общества.

М-р Мейкон: Прочтите, пожалуйста, это письмо. Оно даст ответ на мой вопрос.

Приводим письма:

«Дорогой коммандер Пири. Примите, пожалуйста, нашу искреннюю благодарность за документы, которые Вы нам прислали, включая копии наблюдений, сделанных Вами на полюсе. Они были тщательно нами изучены. По мнению моего совета, ни в этих, ни в каких-либо других новых материалах, которые к ним попали, нет ничего такого, что могло бы как-то повлиять на мою позицию, выразившуюся в том, что от имени Общества я вручил Вам в Альберт-холле специальную золотую медаль за Вашу исследовательскую работу, в ходе которой Вы стали первым, кто достиг полюса Земли…

Леонард Дарвин, президент Королевского географического общества».

«Дорогой коммандер Пири. Вы получите официальное письмо от майора Дарвина, в котором он благодарит Вас за предоставление копий Ваших полярных записей Королевскому географическому обществу и сообщает, что они были самым тщательным образом изучены нашим научным консультантом, который пришел к тем же выводам относительно них, что и комитет Географического общества Соединенных Штатов[280], на основании отчета которого принимал решение совет Королевского географического общества.

Признав этот доклад как окончательный, наш совет испытал определенные трудности в отношении дальнейших рекомендаций.

Некоторые из нас считают, что простая признательность за любезно переданные Вами записи может быть истолкована неверно и что Вам должно предотвратить этот риск, прямо указав результат независимой экспертизы, проведенной в нашем офисе.

Я надеюсь, что предложенный образ действий будет удовлетворительным для Вас…

Дуглас Фрешфилд, член совета Королевского географического общества».

Чуть позже Робертс попытался уточнить:

Всего пару вопросов, о которых я забыл. Вы говорили о предоставлении копий ваших записей Королевскому географическому обществу в Лондоне. Они просили вас об этом?

Кэп. Пири: Меня спросили, не привезу ли я свои записи с собой.

М-р Робертс: По какому случаю?

Кэп. Пири: Когда я поехал туда; я заявил, что привезу их и представлю на рассмотрение Обществу.

М-р Робертс: Вы взяли оригиналы?

Кэп. Пири: Да.

М-р Робертс: Но вы предоставили копии?

Кэп. Пири: Да, я предоставил копии.

М-р Робертс: Это было после вручения вам медали?

Кэп. Пири: Да.

М-р Робертс: Какие-нибудь другие географические или научные организации просили вас представить доказательства?

Кэп. Пири: Нет, насколько я помню.

М-р Робертс: Вы сами, добровольно не предлагали передать их на рассмотрение в какую-либо еще организацию?

Кэп. Пири: Не припомню, чтобы я это делал.

Уолли Херберт, получивший в Англии многие почести за свои арктические заслуги, настроен к своим соотечественникам более чем критически: «Пири представил Королевскому географическому обществу семь страниц копий своих наблюдений и выдержки из дневника на пяти машинописных страницах. Они уже были связаны тем, что вручили ему специальную золотую медаль, и, чтобы избежать крайне неловкой ситуации, им ничего не оставалось, кроме как считать, что его данные были получены на полюсе, и сделать вид, что якобы их проверили».

Роберт Брайс добавляет: «…Одобрение… доказательств Пири… едва ли было единодушным. После исследования копий, представленных Пири, было проведено голосование относительно того, следует ли направить Пири письмо с выражением поддержки от президента Общества Леонарда Дарвина. Из 35 членов совета Королевского географического общества 18 отсутствовали, двое воздержались, и письмо было одобрено голосованием восьми человек против семи».

«Они скажут то, что кэптен велел им сказать»

Мейкон продолжал свой неприятный допрос:

Кэптен, вы читали отчет, который написал доктор Кук о своем открытии полюса, до того, как назвали его мошенником, а его отчет – «золотым кирпичом»?

Кэп. Пири: На этот вопрос можно ответить, просто сравнив даты.

М-р Мейкон: Разве вы сами не подтвердили его слова во многом, что касается маршрута, движения к полюсу, даже в описании окрестностей полюса и описании условий на полюсе?

М-р Энглбрайт: Я хотел бы дополнить вопрос, добавив к нему вот что. Когда доктор Кук опубликовал свой рассказ, разве у него не было ваших первых газетных статей?

М-р Доусон: Я бы хотел поинтересоваться, уж не собирается ли комитет вообще заняться делом Кука?..

М-р Мейкон: По-моему, вы говорили, кэптен, что эскимосы, которых вы выбрали для своего похода к полюсу, пошли бы с вами и в преисподнюю, если бы вы им сказали. Кажется, такая формулировка использована в вашей книге? И что они вместе с Хенсоном… подчинялись вашей воле точно так же, как пальцы на вашей правой руке. Вы ведь делали такое заявление, не так ли?

Кэп. Пири: Если это есть в моей книге, то я буду на этом настаивать.

М-р Мейкон: Вы действительно думаете, что те люди отправились бы за вами в преисподнюю, или это было просто образное выражение?

М-р Бейтс: А что вы об этом думаете, коллега Мейкон?

М-р Мейкон: Я не знаю, я пытаюсь выяснить.

М-р Бейтс: Какое это имеет отношение к тому, дошел ли Пири до полюса?

М-р Мейкон: Это имеет некоторое отношение, если принять во внимание все обстоятельства, связанные с данным вопросом…

Кэп. Пири: Я думаю, эти люди пошли бы со мной по льдам так далеко, как пошел бы я сам, даже если бы они прекрасно понимали, что их возвращение на землю под большим вопросом. Таково мое мнение.

М-р Батлер: Это заявление, безусловно, предполагает, что существует преисподняя.

М-р Мейкон: И это предполагает, что они скажут то, что кэптен велел им сказать, и будут этого придерживаться.

М-р Батлер: Вы закончили?

М-р Мейкон: Да…

М-р Бейтс: Мне кажется, последнее замечание лучше исключить.

М-р Мейкон: Я не думаю, что комитет должен что-то с этим делать…

М-р Батлер: Мы решим это на закрытом заседании.

М-р Мейкон: Да, мы решим все это позднее.

Кэп. Пири: Я хочу попросить вас, господин председатель, чтобы это было исключено из протокола, если возможно.

Фальшивая расписка Пири

Мейкон задал еще три неприметных вопроса на одну и ту же тему. Он сослался на косвенных свидетелей в Гренландии, отрицавших достижение Пири Северного полюса. Кэптен назвал эти случаи сомнительными, но на одном неожиданно сосредоточился:

Если у мистера Мейкона есть это… газетное сообщение, касающееся Мене Уоллеса… то я попрошу занести его в протокол.

М-р Мейкон: Вот оно.

М-р Батлер: Ознакомьтесь и решите, это заявление или нет.

Кэп. Пири (после изучения): Это не полное заявление, господин председатель; это – только часть оригинала.

М-р Батлер: Есть ли у вас полное заявление?

Кэп. Пири: У меня нет, но, наверное, я могу найти его. Насколько я знаю, оригинальное заявление появилось в определенном номере New York World не так давно, и мне бы хотелось, чтобы первое полное заявление Уоллеса, о котором я говорю, было занесено в протокол, и если оно будет найдено и занесено, то я также попрошу разрешения внести в протокол это (показывает документы…) сразу за тем заявлением.

Очевидно, Пири располагал официальным опровержением, и теперь он торопился эффектно его представить.

«Расписка, подписанная Мене Уоллесом, за ружья, продовольствие и снаряжение, переданные ему коммандером Пири в заливе Норт-Стар 23 августа 1909 года…

“Настоящим я подтверждаю получение от коммандера Пири следующих предметов продовольствия и снаряжения (это все, что я просил, и все, что мне необходимо для обеспечения комфортного существования): 4 ящика галет, 1 ящик чая, 1 ящик кофе, 1 ящик сахара, 1 ящик бобов, 1 ящик масла, соль и перец, 1 двуствольное ружье 10-го калибра, 100 снаряженных патронов, 1 магазинную винтовку “Винчестер” калибра 40–82 и 200 патронов к ней, 11 досок для саней, каяк с веслом, 1 пару стальных полозьев для саней, 6 дюжин винтов для них же, 2 куска древесины для древков гарпуна и копья, 250 капсюлей, 1 топор, 1 нож-пилу, 2 ножа, 2 пары ножниц, 2 напильника, 2 капкана на песца; 4 пакетика иголок, 12 катушек ниток, 14 наперстков, 2 пары солнцезащитных очков; 1 котелок; 1 кружку, 1 тарелку, 1 миску, нож с вилкой, 3 трубки, 3 или 4 фунта табаку, 2 дюжины коробков спичек, 1 свитер. Мене Уоллес”».

[Кэп. Пири]: В этой связи хочу сказать, что все письмо Мене [заявление в газете] заслуживает не больше доверия, чем та его часть, которую убедительно опровергает эта подписанная расписка.

М-р Батлер: Тогда передайте оба [документа] нам.

Перед лицом тяжелых обстоятельств спутник доктора Кука Франке передал Пири весьма дорогостоящее имущество, письменно подтвердив пиратские условия. В письме жене Роберт Пири гордился фальшивкой про склад, якобы оставленный для терпящего бедствие доктора Кука. (Обе истории в главе 14.) В этот ряд неприличных документов попадает и процитированная расписка. Ужас в том, что, находясь под присягой, Пири целенаправленно вводит в заблуждение конгрессменов и в их лице всю Америку.

Опровержения некрасивой бумаги, по сути, были даны в главе 6[281]. Но автор книги полагает, что важно еще раз собрать вместе кричащие обстоятельства и документы, дезавуирующие подделку, предъявленную Пири членам комитета.

Во-первых, щедрый склад, на словах оставленный Пири для Миника, стоил бы немалых денег, и трудно поверить, что алчный коммандер мог потратиться столь бессмысленно. Не меценатством прославился Роберт Пири в Арктике, а, напротив, стяжательством.

В-вторых, как мы помним (глава 6), Бриджмен, довольный выгодным договором с опекуном Миника, заверил Джозефину Пири, что, когда молодой инуит окажется в родной стране, у него не будет огнестрельного оружия. Но коли имелась такая гарантия Бриджмена, то о каком «двуствольном ружье» или «винтовке “Винчестер”» может идти речь.

В-третьих, еще раз приведем часть письма Миника, которую Пири так старательно пытается опровергнуть: «…Они оставили меня по приказу Пири в незнакомой части Гренландии без мехов, ружья, ездовых собак или снаряжения, чтобы бороться за существование в пустынных льдах». Эту жалобу Миника подтверждает дневник датского миссионера Густава Олсена, опубликованный в 1923 году: «Они дали ему [Минику] немного пищи, а из одежды он имел только то, что было на нем».

Мейкон и его коллеги по комитету Конгресса ни о чем подобном не знали, и Пири вполне мог гордиться своей предусмотрительностью.

«Волшебные марши»

Снова место главного дознавателя занял Робертс. Он расспросил Пири о фотографиях, а затем попробовал разобраться в милях, освоенных коммандером 2–6 апреля, о которых так по-разному рассказали Пири и Хенсон (см. главу 15).

М-р Робертс: …В этой брошюре[282] я нашел на страницах 18 и 19, что вы оценили ваш первый марш в 10 часов, 25 миль; 2-й – 20 миль за 10 часов; 3-й – 10 часов, 20 миль; 4-й без упоминания в часах, 25 миль или больше; и последний – 12 часов, за которые вы прошли 30 миль. Как я понял, вы также сказали, что лагерь Бартлетта находился на расстоянии 133 географических миль от полюса?

Кэп. Пири: От полюса, да…

М-р Робертс: Тогда, суммируя… расстояния, указанные в буклете… я обнаружил, что эти 5 маршей… составляют 120 миль.

Кэп. Пири: Одно из значений «20 миль» – это типографская ошибка в брошюре.

М-р Робертс: В брошюре?

Кэп. Пири: Да.

М-р Робертс: В ней указано, что первое расстояние было 20 миль?

Кэп. Пири: О первом сказано – 25 миль.

М-р Робертс: Второе – 20 миль?

Кэп. Пири: 20. И третье – 20 миль.

М-р Робертс: Третье – 20 миль.

Кэп. Пири: Третье расстояние в 20 миль, указанное в буклете, – это типографская ошибка…

М-р Робертс: А какая цифра должна быть?

Кэп. Пири: 25 миль.

М-р Робертс: Тогда, если вы называете цифру в 25 миль, это помещает вас в точку в 125 милях от лагеря Бартлетта, или в 8 милях к югу от полюса…

Едко на тему опечаток (типографских ошибок) высказался Роулинс: «Вся эта претензия Пири на точную оценку расстояния является абсурдной, как показывают его собственные цифры. В своей первоначальной версии, в сентябре 1909 года (New York Times), Пири приводит наибольшую оценку тех волшебных маршей 2–6 апреля – соответственно 25 миль, 20, 20, 25 “или больше”, и 40. Но последняя цифра, видимо, показалась преувеличенной, поэтому в его брошюре “Как Пири достиг Северного полюса…”… указано вместо этого: 25 миль, 20, 20, 25 и 30. Наконец, [комитету] Конгресса в 1911 году он сообщает… что ранее был жертвой опечаток и что его оригинальный дневник содержит правильные расстояния: 30 миль, 20, 25, 25, 30. Желаемая цифра в 130 миль… фигурирует изначально и в итоговом варианте. Таким образом, первую версию Пири… благословили, услужливо отменив опечатки».

«Что именно было сказано и сделано»

Робертс перешел к неприглядной роли Национального географического общества:

…Я бы хотел, если вы не возражаете, разобраться в том, как именно ваши записи были изучены комитетом [Национального] Географического общества[283]. Мне хотелось бы узнать от вас о том, что именно было сказано и сделано[284].

Но позвольте мне предварительно задать вам один вопрос. Просили ли вы, прямо или косвенно, Географическое общество рассмотреть ваш отчет? Другими словами, была ли вами предпринята инициатива получить какие-нибудь официальные заключения относительно материалов вашего путешествия?

Кэп. Пири: Нет.

М-р Робертс: Инициатива исходила от других сторон; вы были приглашены Географическим обществом, чтобы представить ваши материалы?

Кэп. Пири: Да, это так.

М-р Робертс: Я так понимаю, сначала вы послали им с мистером Николсом некий официальный отчет, послали его из Портленда или из какого-то другого места штата Мэн. Это действительно так?

Кэп. Пири: Я послал им бумаги, да.

М-р Робертс: Вы не согласитесь сообщить нам, что это были за бумаги?

Кэп. Пири: Ну, на это я скажу, что члены подкомитета, которые получили эти бумаги, – и, возможно, они сохранились у них в архиве – смогли бы предоставить максимально точную информацию. Не думаю, что у меня есть опись того, что за бумаги содержались в этом отчете.

М-р Робертс: В ответ на это я скажу, что прошлой весной мы запросили эти бумаги у комитета, но они отказались предоставить их нам на том основании, что у них было некое предписание сохранять материалы в тайне… Поэтому я и спросил вас о них.

Кэп. Пири: Я бы предпочел, чтобы этот вопрос рассматривался подкомитетом…

М-р Робертс: Я не прошу вас говорить от имени подкомитета, но я вас спрашиваю: что вы им отправили?.. Есть ли у вас перечень того, что вы послали с мистером Николсом?

Кэп. Пири: Не могу сказать, есть ли это у меня; я посмотрю.

М-р Робертс: На тот момент вы, конечно же, знали, что в обществе назревают сомнения относительно правдивости заявлений доктора Кука и что публика также задается вопросом, завоевали ли вы полюс?

Кэп. Пири: Контроверсия существовала.

М-р Робертс: Вы знали о контроверсии в то время, когда вас попросили представить ваши доказательства Географическому обществу?

Кэп. Пири: Да.

М-р Робертс: В ответ на запрос Географического общества вы послали им некие документы с мистером Николсом?

Кэп. Пири: Да.

М-р Робертс: И вы не хотите сказать нам сейчас, что именно это было?

Кэп. Пири: Я не могу сказать вам сейчас, я не помню.

М-р Робертс: И вы не сохранили никаких копий?

Кэп. Пири: Как я уже сказал, я бы предпочел, чтобы вопрос о том, что было заявлено комитету и какие действия он предпринял, был задан комитету.

М-р Робертс: Раз уж у вас нет копий этих бумаг и, как я понимаю, вы не хотите довериться своей памяти и сообщить, что же вы послали, то мы идем дальше. Действовал ли комитет Географического общества на основании тех данных, которые вы тогда послали с мистером Николсом?

Кэп. Пири: Я не могу ответить вам вот так сразу, в какой мере члены комитета использовали их.

М-р Робертс: Что вы услышали от комитета после того, как послали им эти документы, или данные, или что вы там еще могли им послать?

Кэп. Пири: Не могу сказать, что я услышал от комитета что-либо еще, кроме просьбы прибыть на заседание этого комитета…

М-р Робертс: Как вы получили эту просьбу?

Кэп. Пири: Я не могу сказать твердо – в виде телеграммы или письма, и я не помню, от кого пришла просьба.

М-р Робертс: Было ли в этой просьбе что-то такое, что заставило вас подумать, будто те бумаги, которые вы уже послали, не были вполне удовлетворительными?

Кэп. Пири: Нет, я ничего такого не припоминаю.

М-р Робертс: Я не уверен, что это действительно относится к делу, но задам вам один вопрос, а вы можете ответить на него или не отвечать. Что вы подумали, когда они, получив ваш отчет, попросили вас приехать и привезти с собой оригиналы?

Кэп. Пири: Посылая свои материалы в комитет, я подумал, что позднее я предстану перед комитетом с моими приборами и записными книжками.

М-р Робертс: То есть, значит, вы не рассчитывали, что данные, посланные вами с мистером Николсом, будут достаточными…

Кэп. Пири: Потому что там были не все мои материалы.

М-р Робертс: Имеется в виду, что это была только часть отчета?

Кэп. Пири: Да.

М-р Робертс: Значит, предполагалось, что это только часть, и они были уведомлены, что…

Кэп. Пири: Что я готов лично явиться на заседание подкомитета.

М-р Робертс: Там, в посланных бумагах, содержалось заявление такого рода, не так ли?

Кэп. Пири: Мне нужно вспомнить. Я знаю, что суть такова: я был готов появиться перед ними.

М-р Робертс: Вы получили просьбу или приглашение приехать. Вы помните, как это было сформулировано, что они от вас требовали?

Кэп. Пири: Я не помню, но, вероятно, у меня есть это послание, будь то телеграмма или письмо.

М-р Робертс: В ответ на это вы приехали?

Кэп. Пири: Приехал.

М-р Робертс: И что вы привезли с собой?

Кэп. Пири: Я привез с собой мои приборы и те материалы, которые сегодня представлены здесь.

М-р Робертс: Привезли ли вы большее количество материала, чем то, которое вы предъявили комитету раньше?

Кэп. Пири: Я привез все мои фотографии, или почти все, и, кажется, мои негативы. Я не до конца уверен.

М-р Робертс: В котором часу вы приехали в город, мистер Пири?

Кэп. Пири: Не могу сказать.

М-р Робертс: Вы приехали утром?

Кэп. Пири: Я скажу, что приехал из Бостона на Congressional Limited[285], но в какое время, не могу сказать.

М-р Робертс: …Вы должны были приехать на следующее утро.

Кэп. Пири: Да, я приехал в какое-то время на следующий день.

М-р Робертс: Что вы делали, когда прибыли в город? Куда вы направились?

Кэп. Пири: Я не помню моих передвижений.

М-р Робертс: Пожалуй, я задам несколько наводящих вопросов, как говорят юристы, и в моих вопросах будет намек на ответ. Вы пошли в офис Географического общества в утреннее время?

Кэп. Пири: Я не помню, когда я туда пошел. Члены комитета могут сказать.

Невозможно понять, почему члены комитета должны помнить время или место встречи лучше, чем коммандер. Для них встреча была отвлечением от служебных обязанностей, выполнением дружеского долга, неким развлечением; для Пири на встрече фактически решалась его судьба.

М-р Робертс: Вы ходили в офис Географического общества?

Кэп. Пири: Нет, думаю, что нет. В офис Географического общества?

М-р Робертс: Да, на 16-й улице.

Кэп. Пири: Этого я не могу сказать.

М-р Робертс: Ладно, позвольте мне задать вам следующий вопрос. Где вы встретились с членами комитета, назначенного для изучения [вашего заявления]?

Кэп. Пири: Заседание комитета состоялось в доме адмирала Честера.

М-р Робертс: Нет, где вы встретились с ними? Я спрашиваю не о месте проведения заседания комитета, а о том, где вы встретились со всем комитетом или с кем-либо из его членов.

Кэп. Пири: Там, как мне помнится. Члены комитета могут вам сказать.

М-р Робертс: Я хотел бы услышать все, что вы можете вспомнить о том, когда вы в первый раз увидели кого-либо из членов комитета и где.

Кэп. Пири: Это можно отложить. Я постараюсь ответить на этот вопрос…

М-р Робертс: Нет, я хочу, чтобы вы сейчас вспомнили.

Кэп. Пири: Я не помню о встрече с кем-либо из членов комитета.

М-р Робертс: Вы не хотите сказать, что не встречались с двумя членами комитета в офисе Географического общества, не так ли?

Кэп. Пири: Я не хочу говорить ни «да», ни «нет».

М-р Робертс: Что ж, идем дальше. В конечном итоге вы пошли в дом адмирала Честера?

Кэп. Пири: Я пошел в дом адмирала Честера.

М-р Робертс: И три члена подкомитета были с вами?

Кэп. Пири: Были, да.

М-р Робертс: Или прибыли вскоре после вашего прихода?

Кэп. Пири: Да.

М-р Робертс: Вы не можете точно вспомнить, как вы все там оказались?

Кэп. Пири: Нет.

М-р Робертс: Можете ли вы сказать нам что-то определенное о том, в какое время дня вы туда попали?

Кэп. Пири: Нет, не могу.

М-р Робертс: До обеда или после?

Кэп. Пири: Не знаю.

М-р Робертс: Вы не можете этого сказать?

Кэп. Пири: Нет.

М-р Робертс: Можете ли вы вспомнить, как долго вы там оставались?

Кэп. Пири: Где-то до вечера.

М-р Робертс: Что вы делали на заседании комитета? Я хочу понять, как проходило изучение доказательств. Вот что я хочу выяснить, мистер Пири.

Кэп. Пири: Опять же: поскольку члены комитета досягаемы, я бы предпочел, чтобы они ответили на этот вопрос.

М-р Робертс: Нет, я хочу услышать это именно от вас, если вы сможете вспомнить.

Кэп. Пири: Я помню, что я был там, в доме адмирала Честера, с членами комитета, и, по-моему, к членам подкомитета присоединились и некоторые другие лица. Я помню также, что я оставался там до вечера; не могу сказать, до скольки.

М-р Робертс: Вы предъявили комитету те оригинальные заметки, которые показали нам? Читали ли они их?

Кэп. Пири: Эту записную книжку?

М-р Робертс: Да, ту, которую вы показали нам.

Кэп. Пири: Мне кажется, этот вопрос уже рассматривался на вчерашних слушаниях или за день до того.

М-р Робертс: Что вы предъявили ее тому комитету?

Кэп. Пири: Что я предъявил ее тому комитету.

М-р Робертс: И они прочли ее?

Кэп. Пири: Как много прочли разные члены комитета, я не могу сказать.

М-р Робертс: А вы представили данные ваших астрономических наблюдений?

Кэп. Пири: Они были у меня с собой.

М-р Робертс: Вы представили их тогда?

Кэп. Пири: Мне кажется, да. Они были у меня с собой, и я предполагаю, что члены комитета видели часть, а возможно – и все.

М-р Робертс: Проверяли ли они какие-либо вычисления в вашем присутствии, то есть делали ли они заново необходимые расчеты?

Кэп. Пири: Все, что я могу сказать, – это то, что, по-моему, профессор Ганнетт производил некоторые расчеты. Я не могу сказать, пересчитывал ли он вычисления в полном объеме.

М-р Робертс: Вы не помните, проверял ли адмирал Честер астрономические вычисления?

Кэп. Пири: Мне помнится, адмирал Честер изучал таблицу положений солнца[286].

М-р Робертс: Как вы думаете, сколько часов, по самым точным вашим оценкам, вы были там с членами комитета?

Кэп. Пири: Ну, я бы сказал, что был там большую часть дня.

М-р Робертс: Я не уверен, что у нас есть эта информация. Вы помните, когда это было? Можете ли вы вспомнить месяц или день?

Кэп. Пири: Я могу сказать, что это было где-то в октябре.

М-р Робертс: Вы принесли в дом адмирала Честера ваши приборы?

Кэп. Пири: Нет.

М-р Робертс: Где они находились?

Кэп. Пири: Они были на вокзале.

М-р Робертс: Видели ли члены комитета эти приборы?

Кэп. Пири: Видели.

М-р Робертс: Они их видели? Где они видели их?

Кэп. Пири: На вокзале.

М-р Робертс: Вы ходили с ними?

Кэп. Пири: Да, ходил.

М-р Робертс: Вы помните, во сколько вы пришли на вокзал?

Кэп. Пири: Нет, сэр, я не помню. Кроме того, что был уже поздний вечер.

М-р Робертс: Уже стемнело?

Кэп. Пири. Да, уже стемнело.

М-р Робертс: Когда вы пришли на вокзал, что вы или члены комитета делали с приборами?

Кэп. Пири: Прошу прощения?

М-р Робертс: Во-первых, в чем были привезены приборы?

Кэп. Пири: Они были привезены в сундуке.

М-р Робертс: В вашем сундуке?

Кэп. Пири: Да.

М-р Робертс: После того как вы пришли на вокзал и нашли сундук, что вы и члены комитета делали с приборами?

Кэп. Пири: Там. на вокзале мы открыли сундук.

М-р Робертс: То есть в камере хранения на вокзале?

Кэп. Пири: Да.

М-р Робертс: Были ли вынуты все инструменты?

Кэп. Пири: Этого я не могу сказать. Члены комитета, вероятно, помнят это лучше, чем я.

М-р Робертс: Что же – вы совсем не помните, вынимали ли они приборы и осматривали ли их?

Кэп. Пири: Некоторые приборы вынимались; насчет всех – не могу утверждать.

М-р Робертс: Проверял ли кто-нибудь из членов комитета эти приборы на предмет того, были ли они точными?

Кэп. Пири: Этого я не могу сказать.

Полагаю, что было бы невозможным провести там проверку.

М-р Робертс: Были ли эти приборы в распоряжении комитета когда-то еще, кроме того осмотра на вокзале?

Кэп. Пири: Насколько мне известно – нет.

М-р Робертс: Оставались ли когда-либо оригинальные заметки, которые вы зачитывали, в распоряжении комитета?

Кэп. Пири: Нет.

М-р Робертс: Располагали ли они когда-либо копиями этого документа?

Кэп. Пири: Кажется, да.

М-р Робертс: Когда они получили копии?

Кэп. Пири: Этого я не могу сказать.

М-р Робертс: До или после того, как они представили отчет Обществу?

Кэп. Пири: Этого я не могу сказать.

В документе «Мнение меньшинства» Робертс подвел собственный итог этого не слишком достойного диалога:

При внимательном чтении показаний кэптена Пири видно, что его воспоминания о событиях этого дня крайне смутные и неопределенные. Эти слушания были самым важным эпизодом во всей его карьере, так как комитет должен был разрешить для общественности спорный вопрос о его достижении полюса. Тот факт, что события этого дня не оставили сильных впечатлений у него в памяти, как видно из его показаний, становится очень убедительным доказательством того, что исследование его материалов [Национальным географическим обществом] было каким угодно, но только не доскональным, тщательным и точным.

Верно, только вот прилагательные «крайне смутные», «неопределенные» не годятся.

Рациональный Пири прекрасно все помнил и прекрасно все знал, но, не желая попасть впросак, юлил, не отвечал на вопросы, прикидывался непомнящим.

Жалостливые слушания. Жаль Пири. Позорные слушания. Позор Пири. Пять лет к стенограмме никто не имел доступа. Член палаты представителей Генри Хельгесен: «Общественность никогда не видела эти слушания опубликованными. Они были фактически запрещены. В библиотеке Сената нет их копий, у членов комитета Конгресса нет копий, сенаторы и конгрессмены тщетно пытались достать копии. Почему же эти слушания утаивались?»

Конгрессмен нашел документ и опубликовал его. В главе 26 мы расскажем, что в целом сумел сделать и хотел сделать этот человек. Сейчас лишь его короткий вывод: «Неосновательный, мишурный характер этих так называемых показаний настолько очевиден, что, вместо того чтобы подтверждать заявление Пири, они окончательно и исчерпывающе доказывают, что Роберт Пири не открывал, не достигал и не завоевывал Северный полюс».

Но эти беседы в комитете Конгресса – куда значимее, чем опровержение конкретного, пусть очень важного, события. Ответы Пири конгрессменам – это, если хотите, итог жизни будущего контр-адмирала.

Когда-то давно, во время первой северогренландской экспедиции, Джо Пири написала в своем дневнике: «…Он [Берт] воспитан так, чтобы, говоря или действуя, всегда соответствовать тому, что другие люди думают или высказывают». Точная и тонкая характеристика. Перед Моррисом Джесупом или Томасом Хаббардом стоит заискивать, ибо в конечном итоге от них все зависит. Но не менее важно кого-то заставить молчать, даже, может быть, уничтожить. Создать склад для себя и поделиться с близким человеком тем, что он «якобы» создан для спасения Кука. Присвоить себе рекорд, установленный итальянцами, которые отдали жизни за свою победу. Подделать расписку Миника, ставшую доказательством того, что этот несчастный инуит – обманщик. Отправить на тот свет умирающих аборигенов, изолировав их от врача, обобрать тяжелобольного Дедрика, извести Кука.

Мы много раз восхищались силой Пири. Но в беседах коммандера с конгрессменами его силы не видно – только слабость, только страх, только незнание, как быть и что сказать. Царит страх. Временами в разговорах о быте, о собаках, об иглу, о пеммикане, точно в полумраке, вспыхивает свет, но, господи, как этого мало!..

Глава 23. Новые Данклы и Лузы

В конце слушаний Титтманн снова дал показания. Он представил сотрудников Береговой и геодезической службы, то есть своих подчиненных: Хью Митчелла и Чарльза Дювалля. Стенограмма:

М-р Бейтс: Кто они и чем занимаются?

М-р Титтманн: Они – профессиональные расчетчики.

М-р Бейтс: Как глава этой Службы, что вы можете сказать об эффективности их работы?

М-р Титтманн: Я считаю, что они – непревзойденные по способностям и опыту специалисты.

М-р Бейтс: Правительство использует их в государственных целях?

М-р Титтманн: Да.

Показания Митчелла

М-р Энглбрайт: Располагали ли вы данными наблюдений мистера Пири около Северного полюса?

М-р Митчелл: Да, сэр…

М-р Энглбрайт: Мистер Пири заявил перед этим комитетом, что он не проводил никаких наблюдений долготы, но также он сказал, что 6 апреля сделал наблюдения в лагере Джесуп, затем сделал наблюдения в 10 милях дальше, затем вернулся обратно и снова сделал наблюдения в лагере Джесуп, два разных наблюдения с интервалом в 6 часов. Если сделать тщательный анализ этих наблюдений… то сможете ли вы определить его широту и долготу на основании этих наблюдений?

М-р Митчелл: На основании этих двух наблюдений, проведенных с интервалом в 6 часов, я могу определить широту и долготу.

М-р Энглбрайт: Вы это сделали?

М-р Митчелл: Здесь это изображено и отмечено; точка, обозначенная как лагерь Джесуп, является результатом вычислений, вычислений двух серий наблюдений утром 7-го: одна в 6:40 и другая в 12:40, по времени колумбийского меридиана (выделено мной. – Д. Ш.).

Тут, конечно, самый раз удивиться: в книге Пири не 6:40, а «6 часов утра» (7 апреля), и не 12:40, а «полдень», то есть 12:00 (7 апреля). Выходит, у Митчелла какие-то свои данные.

М-р Энглбрайт: У меня здесь рукописный документ с рядом ваших пометок… Это вы делали (показывает)?

М-р Митчелл: Да.

М-р Энглбрайт: Я предлагаю включить это в протокол.

В бумаге приведены координаты лагеря Джесуп – 89°55′23′′ с. ш. и 137°00′ з. д., так что направление от лагеря к полюсу – северо-восток, и расстояние до полюса 4,6 мили.

В конце документа оптимистические предположения: «…Пири, по-видимому, прошел на расстоянии в 1,6 географической мили от Северного полюса; и если учесть, что погрешность при определении местоположения может составлять до 2 миль и что вероятности такой ошибки как в одном направлении, так и в другом равны, то вполне возможно, что утренний марш 7 апреля 1909 года привел Пири даже на расстояние двух шагов от магической точки Северного полюса». И подпись: «Хью Митчелл, расчетчик Береговой и геодезической службы».

Стенограмма:

М-р Энглбрайт: …Вы приняли во внимание склонение солнца?

М-р Митчелл: Да.

М-р Энглбрайт: Вы приняли во внимание рефракцию?

М-р Митчелл: Да.

М-р Энглбрайт: Вы приняли во внимание результаты проверки хронометров, которая была произведена после возвращения мистера Пири домой?

М-р Митчелл: Да, сэр.

М-р Энглбрайт: Итак, учитывая те условия и данные, считаете ли вы возможным, что кто-нибудь смог подделать эти наблюдения?

М-р Митчелл: Нет.

М-р Батлер: Это именно то, что я хотел узнать…

Было ли возможным составить эти данные в Вашингтоне, или Нью-Йорке, или Бостоне?

М-р Митчелл: Это спорный вопрос, но я полагаю, что все, кто имеет большой опыт расчетов, согласятся со мной, что подобные вещи нельзя подделать.

М-р Робертс: Когда впервые были вычислены координаты лагеря Джесуп в том виде, как вы их показали нам?

М-р Митчелл: Ну, я проделал всю эту работу в течение последнего месяца, но дневника не вел, так что не могу ответить на этот вопрос с точностью до дня. Мистер Дювалль и я вычислили координаты лагеря Джесуп на основании одних и тех же наблюдений независимо друг от друга и независимыми методами.

М-р Робертс: Я понимаю, но я пытаюсь узнать, когда вы это сделали.

М-р Митчелл: В течение последнего месяца; у нас были одни и те же данные наблюдений, но вычисления мы делали абсолютно независимо друг от друга и независимыми методами.

М-р Хобсон: Как близки ваши результаты?

М-р Митчелл: Наши результаты совпали в пределах секунды широты.

М-р Робертс: Насколько я понял, вы определили координаты лагеря Джесуп на основании двух наблюдений, сделанных с 6-часовым интервалом?

М-р Митчелл: Да.

М-р Робертс: Как вы узнали, что интервал между этими двумя наблюдениями составлял 6 часов?

М-р Митчелл: У меня есть записи об этом. Я верю этим записям. Там указано, что одна серия наблюдений была сделана в 6:40, и вторая – в 12:40.

Вновь Митчелл назвал время, отличное от того, что приведено в книге «Северный полюс». Он верит этим записям, но где они? Энглбрайт высказал сомнения, у Робертса сомнений уже нет, во всяком случае, он не задает вопросов.

М-р Батлер: За мистера Митчелла поручились, и меня это устроило…

М-р Митчелл: Я не знаю, насколько смогу соответствовать рекомендации доктора Титтманна…

М-р Батлер: Но я хочу спросить вас: как давно вы занимаетесь подобными вычислениями?

М-р Митчелл: Я работаю расчетчиком в Береговой и геодезической службе уже 7 лет, и за все это время я выполнил большое количество как сложных расчетов, так и самых обыкновенных…

М-р Батлер: Предположим, что эти данные, предоставленные вам кэптеном Пири, были записаны здесь, в Вашингтоне, или в Нью-Йорке, или в Бостоне. Как бы вы могли обнаружить это?..

М-р Митчелл: Что ж, на этот вопрос очень трудно ответить. Я считаю, что в целом это вопрос практического опыта, что любой обман в наблюдениях или расчетах всплывет при обработке данных этих наблюдений или расчетов…

М-р Батлер: Рано или поздно это обнаружится?

М-р Митчелл: Рано или поздно это проявится, да. Но это предположение. Это не математическое доказательство.

М-р Батлер: А что насчет этой карты?

М-р Хобсон: Я прошу сохранить ее для использования в комитете и в палате представителей или даже сделать для этого копию большего размера, если нет возражений со стороны мистера Титтманна.

Как выяснится в скором будущем, вся компания разыграла небольшой спектакль, похожий на пьесу «Ревизор». Первая сцена – это заявление Титтманна: «непревзойденные по способностям и опыту специалисты», «правительство использует их в государственных целях». Под документом стояла подпись не просто исполнителя – «Хью Митчелл», а называлось учреждение – «Береговая и геодезическая служба». Вторая сцена – реверанс Митчелла: «Я не знаю, насколько смогу соответствовать рекомендации доктора Титтманна». Третья – друг Пири конгрессмен Хобсон предложил увеличить размер карты, «если нет возражений со стороны [владельца карты] мистера Титтманна». И наконец, финал – выяснится, что Хью Митчелл не был назначен начальством, а действовал как частное лицо. Диаграмма построена по личной просьбе коммандера, заплатившего Митчеллу и Дюваллю. Титтманн прекрасно знал это, но тайну раскрыл только через 3 года в официальном письме в Министерство торговли[287]: «Расчеты данных Пири были сделаны мистерами Хью Митчеллом и Чарльзом Дюваллем, нанятыми для этой цели мистером Пири. Соответственно, эти расчеты не были официально выполнены Береговой и геодезической службой…»

Брайс в семейном архиве Пири обнаружил расписку Митчелла от 18 марта 1911 года, подтверждающую получение 280 долларов за проделанную работу.

Доклад Митчелла и диаграмма Дювалля стали для Пири спасением. Собственно, роль этих двух людей в судьбе Пири несравненно более значима, чем результаты работы Данкла и Луза, на которые рассчитывал Кук, нанимая их. Робертс, казалось бы настроенный критически, в «Мнении меньшинства» объяснил:

Согласно показаниям мистера Хью Митчелла, эта работа была проделана в течение последнего месяца… это первая и единственная мера, принятая для подтверждения практическим способом каких-либо доказательств или данных кэп. Пири.

Если бы такая карта была составлена комитетом [Национального] Географического общества (а нет никакой причины, почему бы этого нельзя было сделать, поскольку комитет имел в своем распоряжении те же самые (выделено мной. – Д. Ш.) астрономические наблюдения, что и мистер Митчелл) и если бы эта карта была преподнесена миру этим комитетом… то, несомненно, контроверсия была бы в тот же момент окончена.

Сейчас же кажется маловероятным, что ее публикация с такой задержкой сможет устранить глубоко укоренившиеся сомнения, возникшие у многих людей из-за неудовлетворительной экспертизы и отчета Географического общества наряду с нежеланием мистера Пири предоставить какой-либо другой инстанции, кроме Географического общества, свои данные и заметки.

Исходя из предположения, что астрономические наблюдения, на которых основывается карта, были сделаны кэптеном Пири, – а он утверждает, что это именно так, и нет никаких доказательств обратного – я вынужден сделать вывод, что кэптен Пири был на очень небольшом расстоянии от полюса…

Итак, по словам конгрессмена, он поверил в то, что Пири представил Митчеллу и Дюваллю свои исходные данные, потому что «нет никаких доказательств обратного». Но доказательств обратного полно. Пожалуйста. Митчелл не приложил к диаграмме сведений о первоисточнике и не описал, в каком виде получил его; сам Робертс вертел в руках подозрительно чистый дневник Пири, но оригинальных записей, сделанных на полюсе, в нем не было. В отчете «Северный полюс» Пири задокументировал лишь два наблюдения из тринадцати: одно за 6 апреля, полученное «примерно в полдень», и второе – сделанное «в полдень» на следующий день. Записей других обсерваций в книге нет, хотя любому почитателю знаменитого полярника было бы очень интересно взглянуть на них.

Конгрессмен Робертс поверил и тому, что комитет Национального географического общества «имел в своем распоряжении те же самые астрономические наблюдения». В каком смысле – «те же самые»? Где Пири разместил их – в «маленькой книжице», которую «читал» Ганнетт, или на «отдельных клочках бумаги», о которых говорил Титтманн? Или, может быть, Митчелл и Дювалль нашли нечто в дневнике, попавшем в руки Валентина Вуда? Или у расчетчиков была «серия наблюдений» в лагере Джесуп на «тонкой потертой бумаге», о чем сообщила читателям журнала Hampton’s Эльза Баркер? Но легко предположить, что этих данных и вовсе не существовало.

Когда Ганнетта спросили, смог бы он лично подделать полюсные наблюдения, профессор без колебаний подтвердил: да, смог бы. Та же позиция была у Титтманна. Митчелл судил иначе, и на это противоречие обратил внимание Мейкон, не дрогнувший, в отличие от Робертса, перед последним козырем защиты Пири. Конгрессмен, отработавший 4 года прокурором округа, пошел дальше:

«Нужно иметь в виду, что расчеты, представленные мистером Митчеллом, были сделаны спустя по крайней мере 20 месяцев после сообщения о предполагаемом открытии полюса, и поэтому их нужно рассматривать в контексте запоздалых размышлений, а мы все хорошо понимаем, что означают “запоздалые размышления”, когда преследуется цель восполнить что-либо, чего не хватало в оригинале…

…показания мистера Митчелла с самого начала и до конца указывают на презумпцию ранга и необоснованные допущения касательно всего, что он делал в связи с расчетами данных, представленных Пири».

Профессор Армбрустер раскритиковал помощников Пири. Его заключение: «…все – ложь, там нет ни слова правды». Ученый представил резюме из 22 пунктов, из которых мы, не имея возможности углубиться в технические детали и астрономические расчеты, приведем лишь четвертый: «Выводы мистера Митчелла основываются на том факте, что утверждения мистера Пири – правда. Ничто из сделанного мистером Митчеллом не имеет никакого отношения к вопросу о том, были ли утверждения мистера Пири правдой или нет».

Тому простая иллюстрация. Читатель, вероятно, обратил внимание на простецкую вольность Митчелла, когда он ссылается на «время колумбийского меридиана»[288]. Но Пири в самом начале похода распрощался с 70-м меридианом западной долготы, и его меридиональное время ни в одной точке его маршрута никому никогда не было и не будет известно.

По мнению Роулинса, выводы Митчелла – «абсолютно ложное» свидетельство, «изобилующее искажениями фактов, вычислительными недоработками и оптимистичными допущениями, которые, естественно, не были замечены не имеющими специальной подготовки законодателями».

В апреле 1911 года диаграмма Митчелла и Дювалля появилась в журнале Scientific American. Редакторская колонка сообщала: «В последнем выпуске уважаемого периодического издания The Navy опубликована карта района Северного полюса с точным маршрутом, по которому Пири дошел до полюса, в соответствии с его записными книжками. Карта с нанесенным маршрутом Пири изготовлена двумя экспертами Береговой и геодезической службы Соединенных Штатов, работавшими независимо друг от друга, и их расчеты совпадают вплоть до секунды широты. Мистер Митчелл, один из экспертов, на основании своего профессионального опыта утверждает, что данные наблюдений, представленные в записной книжке, могли быть получены только при заявленных обстоятельствах».

Интригующие слова «записные книжки» и «записная книжка» заменили те, что звучали раньше: «маленькая книжица», «отдельные клочки», «тонкая потертая бумага». О данных Пири, послуживших Митчеллу и Дюваллю, по-прежнему ничего не было известно, и надежда, что мир наконец увидит сокровенные записи, возникла только в 1935 году, когда в издании New York Times Book Review Митчелл разместил рецензию на недавно изданную монографию преподобного Гордона Хейса. В статье говорилось: «Насколько убедительными являются эти наблюдения Пири в лагере Джесуп и насколько полными? Только некоторые из этих наблюдений приводятся в книге Пири, но все они были использованы в докладах, переданных экспертами комитету Конгресса, и все они (курсив мой. – Д. Ш.) были опубликованы в работе, представленной на Десятом международном географическом конгрессе, состоявшемся в 1913 году в Риме. Эта работа под названием “Тем, кто интересуется арктическими исследованиями”[289] содержит не только тщательный полный анализ астрономических наблюдений Пири около полюса, но также исследование, проведенное учеными Береговой и геодезической службы Соединенных Штатов…»

Диаграмма Митчелла и Дювалля[290]

Переводы надписей:

1. Переход 6 и 7 апреля 1909 года.

2. Переход 7 апреля 1909 года.

3. Лагерь Джесуп, 6 и 7 апреля 1909 года.

4. Северный полюс.

5. Маршрут от мыса Колумбия.

6. Позиции, нанесенные на карту на основании наблюдений, сделанных Р. Э. Пири в окрестностях Северного полюса.

Писатель Хеншоу Уорд, работавший в то время над книгой о Роберте Пири, прочтя эти строки и предположив, что ученому сообществу в Италии показали все тринадцать полюсных измерений Пири, радостно потирал руки. Он отыскал волнующий документ, но первичных данных в нем не обнаружил. Что касается красивого названия, то – так именовался доклад самого Митчелла: страницы 682–716 материалов Десятого конгресса.

Разочарованный Уорд продолжил расследование: «Спустя несколько недель я был в офисе Национального географического общества и разговаривал с помощником редактора. В середине разговора он достал… свежую копию работы Митчелла “Тем, кто интересуется арктическими исследованиями” и протянул ее мне со словами: “Это может помочь вам в ваших изысканиях”. Несомненно, это было его привычным действием – раздавать такую впечатляющую порцию пропаганды. С виду она внушительна. Она выглядит как решающее слово научных экспертов».

Ответов на скандальные вопросы: что же тако́е записи Пири на Северном полюсе и где они? – по-прежнему нет.

Между тем New York Times в редакционной сводке отметила: «Мистер Митчелл и мистер Дювалль проверили данные Пири по поручению комитета Конгресса…» Так что молодцы́ действовали не по заданию Береговой и геодезической службы, как считалось некогда, их статус повысился – они выполняли задание конгрессменов, а информация Титтманна, что расчетчики «наняты мистером Пири», испарилась.

Диаграммы Томаса Холла

Два представленных в книге «Северный полюс» факсимиле навигационных расчетов коммандера за 6 и 7 апреля тоже сомнительны. Капитан Холл:

«Возможно ли, чтобы Пири написал в своей книге, будто провел наблюдения за солнцем в “полдень” 7 апреля… а затем на другой странице той же самой книги (с. 292) дал факсимиле, показывающее, что эти же наблюдения были сделаны в “12:40” вместо “полудня”?..

Но, даже если одна такая ошибка была возможной, повторил бы он в точности идентичную ошибку в единственном другом факсимиле в той же книге?..

Мог ли он написать в книге или в дневнике, что, опять-таки, провел наблюдения за солнцем в “полдень” 6 апреля, а затем на другой странице той же книги (с. 362) представить факсимиле, сообщающее, что эти наблюдения были произведены 6 апреля в “12:50” вместо “полудня”?..

Однако важная и удивительная особенность заключается в том, что, в то время как оба эти факсимиле противоречат написанному самим Пири, оба странно согласуются с ложными предположениями Митчелла.

Естественный вопрос состоит в следующем: кто подготовил эти два факсимиле наблюдений? Был ли это Пири… или, возможно, это были сами достопочтенные… географы-эксперты, с чьими ложными цифрами точно совпадают оба факсимиле?»

Девять очерков Пири в журнале Hampton’s и книга «Северный полюс» предоставляют нам массу возможностей схватить автора за руку и громко сказать: «Ложь!» Но остаются варианты. То ли неправда Пири – это на самом деле его фатальное пренебрежение точностью и документальностью, персональная манера, и тогда вранье хоть и непростительно, но как бы безобидно. То ли жульничество – всего лишь фон, тайное послание путешественника, дескать, там, во льдах, все расплывчато, истины нет, а значит, извините, господа, нет и лжи. Выдумки могут иметь и такую интерпретацию: коммандер-то понимает суть происходящего, но думает, что все другие – дилетанты, не разумеют, он один – спец, один – интеллектуал, лишь ему доступно знание, он – уникум, и можно, не особенно заботясь об истине, предлагать читателям любую чушь. И наконец, самое тривиальное объяснение сочинительства Пири – обычная, заурядная ложь с целью утаить правду, которая ему самому известна. К примеру, Пири прекрасно знает, что не был на полюсе, но преподносит сказки, чтобы скрыть это.

Теперь согласимся, что все возможные допуски, любые попытки найти причину обманов коммандера, обнаружить хоть какое-то оправдание его лжи, спасая очень известного человека от осуждения и наказания, – наше добровольное дело. И понятно, что среди нас – тех, кто держит нейтралитет, строгих критиков и ненавистников, почитателей и ревностных сторонников – всегда может (и должен!) найтись непримиримый поборник правды. Именно таким жесточайшим разоблачителем стал капитан Томас Холл, и очень к месту здесь привести ряд выдержек из его логических построений.

Но прежде вернемся к главе 15 нашей книги. Составим таблицу результатов астрономических наблюдений Пири 6–7 апреля.

[291][292][293]

Вывод был такой: лагерь Джесуп не мог «уехать» с меридиана мыса Колумбия на меридиан Берингова пролива, а через сутки «приехать» обратно. Очевидно, что лагерь Джесуп оставался на месте, Пири же, не зная своего местоположения, импровизировал и называл удобные для себя меридианы.

Холл холоден и едок: «По собственному заявлению Пири, он действительно ошибся на 100° в долготе за один дневной марш. Неудивительно, что он не делал никаких наблюдений долготы во время своего путешествия, неудивительно, что Ганнетт сказал: “Они не нужны”[294]; и неудивительно, что Пири не представил ни единого наблюдения между лагерем Бартлетта и Северным полюсом, поскольку если бы он, оставив лагерь Бартлетта, допускал одну и ту же ошибку ежедневно в течение пяти дней, пока, по его словам, шел к полюсу, то он накопил бы ошибки в 500° долготы, что означало бы почти полтора путешествия вокруг земного шара».

Холл разоблачает коммандера, а следом и Митчелла. Рассуждения и вычисления громоздки, но идея проста: сравнить работу Пири на Северном полюсе, о которой он рассказывает в статьях и в книге, с результатами его же астрономических наблюдений, к сожалению, не всех тринадцати, известных только Митчеллу и Дюваллю, а трех – продемонстрированных всем.

Следующие слова Пири из его очерка в журнале Hampton’s Холл называет «Заявлением 1»:

…в местный полдень по колумбийскому меридиану я сделал свое первое наблюдение в нашем полярном лагере… которое указало, что мы находимся на 89°57′…

…Я стартовал… и прошел, по моим подсчетам, расстояние в 10 миль… Я смог получить удовлетворительную серию наблюдений в полночь по колумбийскому меридиану…

Когда я 6 апреля, в полдень по времени колумбийского меридиана, делал свои наблюдения в лагере Джесуп в Западном полушарии, солнце было на юге. Когда я проводил свои наблюдения в полночь с 6-го на 7-е число в конце моего 10-мильного марша, в Восточном полушарии, солнце в этой точке было на юге, но для тех, кто был в лагере на другой части света, всего в 10 милях отсюда, оно было на севере.

У Пири на руке (или в руках) часы, карманный хронометр[295]. На нем время колумбийского меридиана. Кроме часов, у Пири есть компас, безукоризненно фиксирующий азимут солнца. В полдень светило на юге. Действия Пири привязаны к солнцу, часам и компасу, и эти три «прибора» не допускают каких-либо двусмысленностей.

Холл строит диаграмму[296], и по ней вместе с Холлом мы проследим за перемещениями Пири в районе полюса.

6 апреля, в полдень по времени меридиана мыса Колумбия, коммандер находился в точке А.

«…Он стартовал прямо на север… и достиг точки [В] в 7 милях от полюса в противоположном полушарии, на противоположном меридиане… Он добрался туда до полуночи и до того, как полуночное солнце появляется там, и подготовился к серии наблюдений при чистом небе, тихой погоде, и в полночь по времени колумбийского меридиана с 6 на 7 апреля увидел, что солнце находится точно на юге, достигнув этого меридиана [110° в. д.]. Следовательно, это был местный полдень, что в полной мере “подтверждает” его предыдущие полуденные наблюдения в лагере Джесуп. Солнце не могло быть нигде больше в это время, в этом полушарии, на этом меридиане, кроме как на юге. Мог ли он ошибиться в отношении этих фактов, если он действительно наблюдал их, располагая откорректированным временем и своими компасами?.. Любой, кто посмотрит на эту диаграмму, увидит, что это безупречное описание фактов и событий, которые он хотел представить. Если Пири действительно был там, то его описания верны. Отсюда следует, что если бы он был где-нибудь в другом месте в это время – в полдень 6 апреля и в полночь с 6 на 7 апреля, то он не смог бы наблюдать того, что, по его словам, он видел… Ни одно из этих описаний не было бы правильным, если бы он не был в тех местах, в то время и не совершал переходы в названных направлениях».

И разоблачение: «Но Пири говорит, что он там не был».

Холл имеет в виду новое утверждение Пири, названное «Заявлением 2»:

В 6 часов утра 7 апреля, снова прибыв в лагерь Джесуп, я опять произвел ряд наблюдений. Они показали, что мы находимся в 4 или 5 милях от полюса в сторону Берингова пролива[297].

Лагерь Джесуп не смещался. Именно из него 18 часов назад Пири ушел в 10-мильный путь, так понятно расписанный в «Заявлении 1». Однако коли старт был дан не в точке А, а в точке С, лежащей на 170° з. д., то полудню меридиана мыса Колумбия соответствует 5:20 местного времени, и описание 10-мильного путешествия должно быть совсем иным. Продолжая путь, начатый от мыса Колумбия, Пири двинется не к Северному полюсу, а в направлении запад-юго-запад – от Северного полюса, и обратно будет идти в направлении восток-северо-восток.

Восьмимильный марш, пройденный утром 7 апреля, в случае если верно «Заявление 1», изобразится на диаграмме отрезком АК, а в случае если верно «Заявление 2», отрезком CL, направленным на восток. Для поиска Северного полюса путешествие бессмысленно, впрочем, как и путь от С к Д.

Но это не все, ибо существовала еще четвертая обсервация. Холл держит свою линию:

«Можно было бы подумать, что путаница, возникшая из этих двух заявлений, настолько ужасна, насколько это возможно, но Пири вновь все меняет и делает еще хуже, опять, видимо, все позабыв… Он говорит, что сделал еще одну серию наблюдений в полдень того же дня… Он пишет: “вновь вернувшись в лагерь, 7 апреля, в полдень по меридиану мыса Колумбия, провел ряд окончательных и вполне удовлетворительных астрономических наблюдений. Их результаты в основном совпали с результатами наблюдений, которые я произвел на этом же месте 24 часа назад”[298]…

Диаграмма Холла[299]

A – местоположение лагеря Джесуп на основании Заявления 1

B – полуночный лагерь, Заявление 1

C – лагерь Джесуп на основании Заявления 2

D – полуночный лагерь, Заявление 2

D' – на юг от полуночного лагеря, Заявление 2

K – конец 8-мильного марша, Заявление 1

E – конец 8-мильного марша, Заявление 2

L – конец 8-мильного марша «под прямым углом»

МВ – местное время

Любой разумный человек признает, что эти заявления невозможно согласовать. Где-то в них содержится ложь, и был только один способ сделать их правдоподобными… А именно – исправить заявления, изменить так, чтобы они стали максимально расплывчатыми… Пири рискнул. Пири не включил в книгу «Северный полюс» (которая была опубликована позднее, чем его статья в журнале Hampton’s). “Заявление 1”…

Должно быть, ему подсказали, чтобы он исключил… Должно быть, ему напомнили, что ни один человек не может составить диаграмму или график маршрута, который бы соответствовал таким противоречиям, таким невероятным обстоятельствам… Так или иначе, он выбросил его, убрал. Затем члены Национального географического общества попытались сделать карту, начертить маршрут… и представить заявление так, будто выброшенной части никогда не существовало…»

Приходилось следить за собой, и 7 января 1911 года в разговоре с конгрессменами Пири был аккуратен. О поездке 6 апреля 1909 года он сказал: «Проехал 10 миль…»[300] О севере никаких упоминаний!

Митчелл в рукописном документе, о котором говорил Энглбрайт, тоже осторожен: «…экспедиция прошла прямо (курсив мой. – Д. Ш.) 10 географических миль…» Про северную и южную части пути – ни слова.

Книга Холла:

«С момента предполагаемого визита Пири на полюс пролетели годы… и все-таки никто не может назвать в пределах 100° долготы, где Пири хотел бы расположить лагерь Джесуп. Мистер Титтманн… как будто такое сотворение истории Пири не выглядит смехотворным, представил комитету Конгресса диаграмму и схему маршрута Пири, составленные, как он сказал, его подчиненными Митчеллом и Дюваллем…

Он [Титтманн] не сумел построить график на основании вымышленных позиций Пири – никто не сумел бы; тут было слишком бурное море, чтобы прокладывать курс. Но Титтманн – уважаемый, образованный географ… Он знал, где должен быть расположен лагерь Джесуп. Это было спокойное плавание. Таким образом, график был получен и местоположение лагеря Джесуп определено для истории как 89°55′23′′ с. ш. и 137° з. д., несмотря на тот поразительный факт, что ни одна строчка и ни одна цифра, когда-либо опубликованные Пири, не подтверждали такое местоположение».

Дополняя карту Митчелла, Холл строит диаграмму 11 и совмещает ее с диаграммой 9. Получившаяся схема, названная диаграммой 10, весьма внушительна. Анализируя ее, исследователь громит спасателей коммандера:

«Митчелл говорит, что он и Дювалль раздельно, разными методами сделали вычисления на основании наблюдений, представленных Пири, и что оба получили результаты, совпадающие до “минуты” (секунды. – Д. Ш.). Мы не можем оспаривать это заявление, потому что они не позволили нам посмотреть ни их вычисления, ни вычисления Пири, с тем чтобы мы могли оценить – правильны они или нет, и мы не знаем, чем отличаются вычисления Митчелла от вычислений Пири. Но одно несомненно: или их расчеты ошибочны, или данные, которые им предоставил Пири, неверны…

В своей книге после месяцев ее подготовки на с. 289 он [Пири] говорит:

Трудно было осознать, что первые мили нашего короткого перехода мы шли на север, а последние – на юг, хотя мы держались одного и того же направления[301].

Фактически это повторение “Заявления 1”. Это – часть записи, и эти слова были перед Митчеллом, когда он строил график.

Может ли мистер Митчелл, мистер Титтманн или кто-нибудь еще объяснить, каким образом такое заявление согласуется с маршрутом Митчелла?.. Мог ли кто-нибудь идти часть маршрута на север, а часть – на юг? Митчелл говорит, что наблюдения Пири… показывают, что он шел, как отражено в графике, на юго-запад и на северо-восток и что 10-мильный марш вел от полюса, а не к нему… Правда заключается… в том, что Пири не совершал этот марш и не делал наблюдения, о которых говорит. График Митчелла подтверждает такое мнение».

Заключительные рассуждения капитана Холла:

«Он [Пири] следовал извилистым путем через лабиринты льдин по дрейфующему полярному льду на протяжении 413 миль. Когда он в 10 часов утра 6 апреля 1909 года приказал сделать остановку, он обнаружил, что был точно там, где он предполагал и где ему нужно было оказаться. Хенсон сказал, что флаг на Северном полюсе был установлен “сразу за иглу”. Потом флаг был сдвинут на 150 футов с тем, чтобы стоять точно в нужном месте[302]. Но когда Пири пытается дать как можно более точные данные для науки, для доказательства своего достижения, для истории и тратит больше года на доработку, он не может соединить свои отдельные вычисления, чтобы они соответствовали одно другому относительно его местоположения в пределах 100 градусов долготы. Затем комитет из трех самых именитых ученых в Америке, считающихся непревзойденными в своем мастерстве, взялся за эту работу. Спустя год… они не смогли сделать так, чтобы их собственные выводы совпали с вычислениями Пири в пределах 33 градусов долготы. Это аномальное, абсурдное несоответствие было принято Конгрессом и президентом как свидетельство опытного навигатора и доказательство того, что он был на Северном полюсе[303].

…Ни один здравомыслящий человек не осмелится представить такой откровенный конгломерат невозможностей, если только он заранее не убежден, что не имеет никакого значения, что же именно он представит… Определенно, это было гениальным ходом со стороны Пири – не делать никаких других наблюдений во время путешествия или, по крайней мере, не публиковать их. Для [Национального] Географического общества было абсолютно необходимо скрыть все сомнительные вычисления, так как их опубликование неизбежно и несомненно раскрыло бы обман.

Невозможно узнать правду о местоположении лагеря Джесуп. Пири не видел никакой земли, не делал никаких замеров глубин. Единственный свидетель во время марша (Хенсон) выступает против него. Всего одно доказательство, представленное им [Пири] публике, – эти предполагаемые наблюдения около Северного полюса. Если бы Пири был честен, ему было бы нечего бояться. Он бы предоставил общественности всю информацию: каждую высоту, каждое вычисление, каждый расчет, все, что у него было, он ничего бы не скрывал, а позволил бы ученым всего мира при их желании исследовать его записи и сообщить миру свое мнение. Солнце – правдиво. Оно всегда находится там, где оно должно быть в определенное время. Если заявление касательно солнца не совпадает с его графиком, то заявление неверно…»

Пири и Амундсен – сравнение Роулинса

На карте Митчелла и Дювалля пунктир, проходящий через лагерь Джесуп, ведет к точке старта – мысу Колумбия, до которого 413 миль. Пири за 36 дней пути отклонился от цели всего на 4 мили. Угловая ошибка составила 0,01 радиана, или 0,6 градуса. Представьте себе – какая точность!

Первым пробирался, как правило, Бартлетт; два дня – Марвин; на последнем участке большую часть времени – Хенсон. Никто из них не обладал каким-либо особым умением выбирать путь и держать направление. Фактически ничего не изменилось по сравнению с 1906 годом, когда Пири обвинил Хенсона в том, что, обходя препятствия, он отклонялся к западу. Сам начальник обычно ехал в арьергарде. Ледовых препятствий путники встречали сверх меры, плюс дрейф! Да, в 1909 году не было шторма, похожего на тот, который отшвырнул лагерь Пири в 1906 году на 60 миль к востоку, но и замереть льды не могли. Океанские течения неизменны, и ветры, как мы прочли у Пири, дули постоянно – в разные стороны и разной силы. Тем не менее такая потрясающая, волшебная точность.

В 1912 году вышла в свет книга Амундсена «Южный полюс», и появилась возможность сравнить путь к цели двух корифеев. 9 декабря 1911 года Руал Амундсен и четыре его спутника достигли 88°25′ ю. ш. Прежний рекорд продвижения человека на юг, рекорд Шеклтона, пал. До полюса было 95 миль. На следующий день погода стояла отличная, и счастливцы из Норвегии провели последние перед Южным полюсом навигационные расчеты, выверяя курс. Оставшиеся 95 миль они шли, определяя широту по солнцу и поглядывая на свои безупречно работающие одометры. 15 декабря, в 15 часов, все каюры одновременно прокричали: «Стоп!» По счислению герои достигли полюса. Астрономические наблюдения дали координаты: 89°53′50′′ ю. ш. и 103° з. д., так что норвежцы стояли справа от полюса, на расстоянии 6 миль, и легко посчитать, что их угловая ошибка, накопившаяся за 6 дней, превысила угловое отклонение Пири более чем в пять раз.

Амундсен и его великолепные спутники имели несравнимые с отрядом Пири возможности приблизиться к заветной точке с большой точностью. Под ногами лежала неподвижная, ровная поверхность Антарктиды. Все пятеро были превосходными лыжниками, четверо – профессиональными штурманами, за направлением следили по четырем компасам, вмонтированным в сани, и еще существовало три одометра.

Красивое и остроумное сравнение ошибок Пири и Амундсена принадлежит Роулинсу. С ядовитой усмешкой он подытожил: «Бедный неуклюжий Руал Амундсен». На самом деле – бедные и неуклюжие Митчелл и Дювалль, которые пришли к выводам, противоречащим здравому смыслу. Бедные и неуклюжие Ганнетт, Титтманн и Честер, не обратившие внимания на абсурдность того, что их подопечный Пири, начав путь от земли, шел больше месяца по дрейфующим льдам, не определяя долготу, и достиг цели с ошибкой в 4 мили. Бедное и неуклюжее Национальное географическое общество, благословившее всю эту выдуманную абстракцию.

Но еще дальше пошел конгрессмен Артур Бейтс в своем докладе «Официальное признание заслуг Роберта Пири, арктического исследователя» от 21 января 1911 года. В заключительной части доклада Бейтс словно извинился перед аудиторией за то, что Пири сдвинулся влево на 4,6 мили, – виноват хронометр. Конгрессмен сказал о его «прогнозируемом суточном ходе», о том, что, «по словам мистера Митчелла… часы Пири спешили на 10 минут… и… наблюдения за солнцем вместо того, чтобы проводиться на предполагаемом (70-м) меридиане, проводились за 10 минут до того, как солнце достигало этого меридиана».

И окончательный вывод: «Если бы хронометр Пири был абсолютно точным, то лагерь Джесуп был бы на прямой линии [от мыса Колумбия] к полюсу… и марш по прямой привел бы его как раз к цели».

Разоблачитель Мейкон не мнил себя географом и был приземлен. Вот что он сказал коллегам в палате представителей[304]: «Некоторые из нас, кто пытался проложить прямую борозду или установить заграждение на 10-акровом поле без направляющих колышков, или те, кто предпринял поездку по широкой прерии без тропы… знают, насколько нереально его [Пири] утверждение, что он смог мчаться очертя голову 130 миль по торосистому, неровному льду с трещинами без каких-либо наблюдений или ориентиров и при этом идти прямо на север к воображаемой точке».

Исправляем вас, дорогой Мейкон: не 130 миль, а 413.

«Есть вещи, – продолжал конгрессмен, – в которые мы не можем позволить себе поверить; если мы это сделаем, то возникнут вопросы относительно наших умственных способностей. Например, если бы 100 свидетелей поклялись, что видели человека, решительно перепрыгнувшего через здание Капитолия, то мы сразу бы сказали, что эти показания ложные, поскольку такой трюк физически невыполним… Поэтому, когда мистер Пири утверждает, что между периодами сна он преодолел огромное расстояние, провел 13 наблюдений и зондирование на глубину 1500 фатомов, то мы сразу понимаем, что это не может быть правдой, поскольку подобные вещи за пределами человеческой выносливости и возможностей».

Все верно, и выводы Митчелла и Дювалля и, как следствие, Бейтса – из того же ряда невозможных событий.

Хастингс

В 1936 году появилась биография Пири, написанная Хоббсом. Понятно, что работа Митчелла и Дювалля удостоилась в ней высокой оценки: «Неофициальный, но очень тщательный пересчет всех наблюдений Пири на маршруте до полюса и около него был выполнен профессором Хадсоном Хастингсом, авторитетным экспертом Йельского университета, и результаты оказались созвучны другим. Позднее еще более тщательное исследование было выполнено американскими экспертами Митчеллом и Дюваллем…»

Вот так: «очень тщательный пересчет» и «еще более тщательное исследование»! Но кто же такой профессор Хастингс? Хоббс, видимо, не знал, что навигационные услуги, оказанные Хастингсом Роберту Пири, были абсолютно секретными. Хоббс не знал и того, что в 1935 году Хастингс дал интервью писателю Уорду, чудом сохранившееся, попавшее в 1970 году вместе с другими документами Уорда в Национальный архив США и в том же году опубликованное Роулинсом в его превосходной книге.

Выходит, Хоббс оказал своему кумиру медвежью услугу, ибо и Уорд, и Роулинс сравнивают Хастингса с Лузом. Так что у Пири было два Луза – Хастингс, а потом еще Митчелл и Дювалль. Прелюбопытнейшие записи Уорда о его разговоре с Хастингсом цитируем по книге Роулинса.

«Это мои воспоминания о разговоре во вторник, 11 июня 1935 года с Хадсоном Бриджем Хастингсом, записанные 14 июня… Я был в его офисе… он встретил меня с величайшим радушием, отнес какие-то бумаги секретарю, вернулся, угостил меня сигаретой, закурил трубку и начал говорить… Думаю, его речь длилась около получаса.

Он рассказал следующее.

Где-то в начале октября 1909 года… Пири позвонил президенту колледжа Боуден и спросил, есть ли у них какой-нибудь преподаватель – специалист по навигации. Другие преподаватели по тем или иным причинам отказались, и Хастингса попросили поехать и посмотреть, сможет ли он выполнить эту работу. В течение полутора часов Пири проверял его знания, задавая контрольные вопросы. В конце опроса он сказал: “Вы сделаете это. Вы дали правильные ответы на два вопроса, на которые Боб Бартлетт ответил неверно”.

Хастингс жил в доме Пири в течение месяца и виделся с Пири каждый день… Задачей Хастингса было отслеживать все, что печаталось в газетах о заявлениях Кука. Он выполнил вычисления наблюдений, которые, по словам Кука, тот сделал, и свел воедино… все высказывания Кука, чтобы увидеть, какие он делал заявления и что было ложью. Идея заключалась в том, чтобы быть готовыми доказать неправоту Кука, если он представит свои данные Национальному географическому обществу.

…Я задал следующий вопрос… “Является ли что-нибудь из того, что вы рассказываете мне сейчас, конфиденциальным?” Хастингс ответил: “Это будет зависеть от того, как вы собираетесь использовать эту информацию”. Не могу вспомнить, что я ему ответил, но, кажется, ответ был таким: “…Я не буду цитировать ничего из того, что вы сказали, до момента, пока не представлю вам цитату и не получу вашего разрешения”…

…Он продолжил свой рассказ, улыбаясь, в прекрасном настроении. Он написал для Пири сводный отчет по собранному материалу о Куке, и у него была копия этого отчета… Спустя два года Пири попросил Хастингса отдать копию, и Хастингс это сделал.

Хастингс сказал… что он никогда не видел записей Пири. Сказал, что всегда радовался этому. Так как если бы он их видел и этот факт стал известен, то люди заподозрили бы, что Хастингс помог подделать записи Пири. Он начал описывать, как Пири задавал ему вопросы: “Например, как-то он показал мне копию наблюдений, сделанных около полюса, и спросил меня, на какие координаты они указывают. Я объяснил ему, что наблюдение за высотой солнца не может подтвердить конкретное местоположение, а лишь определяет окружность… на одной из точек которой стоял наблюдатель”. Тут Хастингс начал рисовать на листе белой бумаги, чтобы показать, что он имеет в виду. Он говорил быстро и сыпал терминами. Конечно, я потерялся в деталях. Но вдруг меня осенило, что Хастингс привел меня прямо к дверям единственного “доказательства”, которое предоставил Пири, – двум сериям его наблюдений около полюса. Я был крайне взволнован при мысли, что Пири выуживал информацию из этого молодого преподавателя колледжа Боуден, своего восторженного почитателя, в отношении того, смогут ли его наблюдения подтвердить то местоположение, которое он хотел подтвердить. Если это было так, то заявление Пири о его “наблюдениях” должно было целиком и полностью обрушиться, я же в течение последних двух недель пришел к выводу, что никаких других доказательств у него нет.

Думаю, что голос выдал мое волнение, когда я спросил: “Не могли бы вы продиктовать вашему стенографисту то, что вы только что мне сказали, и дать мне это в письменном виде, чтобы я мог быть уверен, что понял правильно и не переиначил сказанного вами?”

Тут разговор принял гневный оборот. Как будто мысль… промелькнувшая в моей голове, появилась и у него. Было бы очень странно, если бы она не пришла ему в голову, настолько эта мысль была проста и очевидна. Как я помню… он резко ответил… “Нет… так как это может быть искажено и в таком случае даст неверное представление о том, что делал Пири”.

В какой-то момент… Хастингс сказал что-то о “попытке показать, что доказательства Пири были недостоверными”. Эти слова прозвучали так, как будто от меня ожидали ответа, и я подумал, что мне лучше не скрывать мою цель, если он ее еще не понял. Я помню, как прямо сказал: “Но это и есть моя задача”, что означало: “Моя задача – показать, что доказательства Пири недостоверны”.

Далее Хастингс дважды или трижды говорил о моих “атаках на правдивость Пири”. Я ответил… что я не атакую его правдивость… а лишь пытаюсь показать недостаточность его доказательств. Это не произвело никакого впечатления. Он был твердо убежден – я пытаюсь доказать, что Пири лжет.

“Боже, мистер Уорд, я так же уверен в правдивости Пири, как в том, что завтра утром взойдет солнце. Если вы напечатаете что-то, что бросит подозрение на Пири, то я буду сражаться с вами, насколько хватит сил”. Моим ответом на это было: “Давайте, и чем энергичнее, тем лучше”. Он был огорчен и рассержен, как будто услышал святотатство, и сказал: “Знаете, то, что вы делаете, кажется мне самой мерзкой формой копания в грязи”.

В последнюю минуту нашего разговора я стоял перед его столом, пытаясь подобрать заключительные слова, которые бы не несли в себе агрессии. Нависла тишина. Мы оба удержались от обмена резкими выражениями».

Беседа Уорда с Хастингсом завершилась, и далее следуют комментарий Роулинса и его небольшое, но крайне важное расследование: «Важность раскрытия Уордом роли Хастингса трудно переоценить… Таким образом он [Пири] смог заранее узнать обо всех проблемах, которые стоило загладить до того, как они приведут к конфузу в Вашингтоне. Как правильно предположил Уорд, эта тайная предварительная оценка делает ничтожной предполагаемую ценность… “наблюдений” как оригинальных доказательств, подтверждающих заявленную позицию.

Уорд честно не стал упоминать об истории с Хастингсом в своей книге… На самом деле сохранилось письмо Пири секретарю Арктического клуба Пири Бриджмену от 29 октября 1909 года, позволяющее довольно точно определить, какого числа Хастингс покинул остров Игл. [К письму] Пири приложил анализ свидетельств Кука на четырех страницах с указанием имени Хастингса и только одним комментарием: “Выполнено очень талантливым молодым преподавателем математики, интересующимся также вопросами Арктики и просмотревшим историю Кука…”[305] Ни о чем другом, что видел Хастингс, не упоминалось, так же как и о месте его проживания в октябре, – детали, которые держались в тайне даже от Арктического клуба Пири».

Глава 24. Пиррова победа

16 февраля 1911 года Мейкон выступил в палате представителей. Его почти двухчасовая обличительная атака бесподобна. Цитируем:

Господин председатель, я понимаю, что мои усилия для воспрепятствования принятию законопроекта о присвоении кэптену Пири звания и его выходе в отставку должны быть по своему масштабу поистине титаническими, ибо я вынужден бороться с совместным влиянием правительства, проплаченного лобби Арктического клуба Пири и Национального географического общества, но, поскольку правда, как я ее вижу, на моей стороне, я сделаю все, что в моих силах, чтобы отклонить этот законопроект…

В связи с тем, что я не признаю неподтвержденную и необоснованную историю мистера Пири и не хочу допустить, чтобы его осыпали почестями без подтверждающих доказательств, некоторые наши газеты, например New York Times и New York Post, издаваемые тупыми, безмозглыми ничтожествами с гнилыми языками (смех), пытаются убедить общественность поверить в то, что я почти одинок в своем мнении. Но, господа, если бы они только могли прочесть то огромное количество обращений, писем и газетных вырезок, которое я получил буквально из всех уголков почти каждого штата страны… и если бы мистер Пири мог узнать, что о нем говорят, то, я уверен, он не стал бы больше настаивать на своем беспочвенном требовании… Они приводят перечень ошибок этого великолепного самозваного первооткрывателя, заставивший бы любого, чья кожа недостаточно толста, чтобы выдержать удар копья, искать убежище, где можно было бы спрятаться от пристального взора общественности…

…Конгрессу Соединенных Штатов Америки предлагается перебросить автора книги [ «Северный полюс»] через головы многих честных, компетентных и квалифицированных офицеров ВМС… и присвоить ему высокое и желанное звание контр-адмирала с большой зарплатой и пропуском героя во все круги общества на основании неправдоподобных преувеличений, представленных им самим… ненадежных данных, собранных, когда наш герой слонялся в северных широтах, запасая меха на продажу и на дары членам Арктического клуба Пири (смех) и Национального географического общества… которые фактически признали его открытие Северного полюса до того, как исследовали его доказательства, в то же время регулярно выплачивая ему зарплату от правительства…

…когда нас просят принять столь преувеличенные заявления и выводы, как те, что этот джентльмен приводит в качестве причины, по которой его следует чтить сверх всяких разумных ожиданий, то, я думаю, его настойчивое требование надлежит воспринимать скорее как оскорбление в адрес умственных способностей американцев, чем как обращение к их сентиментальному великодушию и их чрезмерному желанию поклоняться героям. Я не уступлю никому в своем желании воздать должное каждому настоящему герою… но мое презрение к фальшивым героям запредельно, независимо от того, в какой сфере они осмеливаются действовать. В мире во всех областях человеческой деятельности есть настоящие герои, которых мы рады чтить, и их слава будет жить вечно, но также мир страдает от фальшивых героев, расцветающих на недолгий период и, как трава, увядающих…

Настоящий герой не примет почестей от своих сограждан, если на его репутацию падает хотя бы легкая тень сомнения, и нам не нужен более надежный ориентир, чтобы разоблачить фальшивого героя, чем его собственное желание получить награду из рук доверчивых и великодушных людей, в то время как его репутацию в той или иной степени окутывает тень…

Конгрессмен Роберт Мейкон

Поборники Пири утверждали, что три человека, подписавших отчет, подтверждающий открытие им полюса, были более компетентными, чем любой комитет Конгресса, чтобы проверить приборы, которыми он пользовался, и записи, которые он делал… Они заверили ожидающий мир, что исследовали… инструменты и… записи и нашли их вполне приемлемыми.

Могу ли я спросить, кто были эти три человека? Являются ли они независимыми учеными?.. Я настаиваю на том, что нет. Но они осмелились поручиться своей репутацией за ложь или поверхностное изучение фактов, и я верю, что вследствие разоблачений, которые определенно будут сделаны в этом вопросе учеными, их выводы скажутся на них самих и что их конкретное, неизменное место в истории будет унизительным…

Я посвятил больше времени и внимания этому предполагаемому открытию, чем любому другому государственному вопросу из всех, которые я расследовал за свою жизнь. И чем глубже я анализировал и изучал эту историю, тем сильнее убеждался в том, что это чистейший и явный обман… Некоторые говорили мне, что верят в открытие Пири полюса, поскольку им непонятно, как может человек, имеющий такое положение, заявлять об открытии, в действительности им не сделанном. Но такое утверждение предполагает, что лица, занимающие ответственные посты, всегда говорят правду о своих достижениях. Мы, однако, не можем взять эту гипотезу за основу для оценки поступков людей, какую бы важную должность и высокое положение они ни занимали.

В нашей собственной стране на всех социальных уровнях есть люди, которые совершают отвратительные поступки, и кажется, что во многих случаях – чем выше пост или статус, тем поступок более возмутителен… Каждый член палаты представителей может вспомнить какой-нибудь случай, непосредственным свидетелем которого он был, когда люди становились настолько безумными в своем стремлении добиться некой цели, что прибегали к любым действиям, совершали любые поступки и делали любые заявления, дабы реализовать свое стремление… По всей видимости, Пири был одержим неутолимым желанием исследовать Арктику и, если окажется возможным, открыть Северный полюс. В течение 23 лет он мыкался по ледяным полям Севера, и его желание добиться своей цели, очевидно, росло с течением лет, и, по моему мнению, в какой-то момент он принял решение осуществить это любой ценой, и, определившись с этим намерением, он принялся действовать…

Оставалось идти еще 133 мили до полюса и 413 миль – от полюса обратно до мыса Колумбия. Было 1 апреля. Какую бы отличную скорость ни показывали до этого в силу столь благоприятных условий, нельзя было ожидать, что это продолжится и впредь…

Обдумав сложившееся положение дел и оценив безжалостные условия, открывшиеся ему во всей своей ужасающей реальности, он решил, что на этом перепутье существует только три варианта.

Первый. Открыто признать поражение и печальное завершение полярной карьеры, с маловероятной, но унизительной перспективой того, что Кук вернется с триумфом и славой… достижения…

Второй. Продолжить путь к мученической кончине.

Третий. Обман, с богатством, признанием и вечной славой.

Соблазн колоссальный. Даже меньшие соблазны губили и более великих людей. Это – «золотой кирпич» для общественности, но – неувядаемая слава для того, кто им воспользуется. Ставка громадная. Это – шанс, которого больше никогда не будет. Пири использует его.

Определившись с дальнейшим курсом действий, он должен был быть точен и уверен в своей работе. Успокоить совесть было легко…

Императоры, короли, королевы, принцы при меньшем соблазне прибегали к убийству, прямому и косвенному, бесконечным количеством способов.

Достаточно часто, восхищаясь политиком, или ученым, или журналистом, или человеком из органов правосудия, думаешь: «Господи, какое счастье! Господи, какая великая справедливость существует в нашем мире, если нашелся человек, который сказал, открыл, предупредил, разоблачил…» Любые трагедии выглядят оптимистическими, когда появляется очередной Мейкон.

За «Билль Бейтса», как именовался законопроект о Пири, проголосовали четверо. Трое были против[306]. 3 марта 1911 года в палате представителей документ был поставлен на голосование. Мейкон выступил еще раз. «Полный текст его выступления, – пишет Роулинс, – вероятно, никто никогда не узнает, так как его речь удостоилась исключительного отличия – ее полностью изъяли из Congressional Record[307]. Сообщали, что он назвал Пири “преднамеренным и умышленным лжецом, грязным мелким воришкой текста и презренным, ничтожным ослом”».

После нескольких хвалебных речей в адрес Пири законопроект был принят: «за» проголосовали 154 человека, «против» – 34. На следующий день президент Тафт подписал закон, гласящий:

«Параграф 1. Являясь президентом Соединенных Штатов, настоящим санкционирую включить с 6 апреля 1909 года гражданского инженера Роберта Пири, военно-морские силы Соединенных Штатов Америки, в список уволенных в запас офицеров инженерных войск в звании контр-адмирала с наивысшей пенсией, полагающейся этому чину согласно действующему законодательству.

Параграф 2. Настоящим Конгресс выражает свою благодарность Роберту Пири, военно-морские силы Соединенных Штатов Америки, за его арктические исследования, завершившиеся достижением Северного полюса».

С денежной точки зрения меркантильный Пири одержал победу – пенсия более 6000 долларов в год была хорошим подспорьем. Однако второй параграф закона победой назвать трудно, ведь слов «открытие» или «первооткрыватель» не прозвучало. Впрочем, что ж тужить? Вот оно – официальное подтверждение: был на полюсе. Звучит не так, как песня, пропетая в Лондоне Леонардом Дарвином, но сам Пири, по-видимому, был счастлив. В тот же день он послал телеграмму Хаббарду:

Слава Богу, борьба окончена! Сегодня утром президент подписал законопроект.

Практика, здравый смысл, наука, слушания в Конгрессе убеждают, что Пири не достиг полюса. Американский закон постулирует – достиг.

Профессор Уильям Хоббс, автор книги «Пири», человек до чрезвычайности преданный полярнику, назвал слушания о заслугах Пири в комитете ВМС «одним из самых позорных разбирательств в истории этого учреждения». Стоило бы прилагательное «позорный» отнести к другому – ко всему пути Пири по коридорам вашингтонской власти, проложенному Арктическим клубом Пири, пути, который завершился прозрачными, всеговорящими слушаниями и усеченной формулировкой закона.

Пири – знаменитый полярный исследователь. Он был среди первых в Арктике, он пересек Гренландию в том месте, где она так широка. Грандиозное упорство, колоссальная воля, великолепный организаторский талант – все это Пири. Но он словно сосуд, переполненный злостным эгоизмом – ядовитой жидкостью, то и дело выплескивающейся через край, раня и убивая людей вокруг.

В 1906 году Пири знал, что объявленная широта 87°06′ была лишь мечтой. Точно так же в 1909 году он знал, что до полюса далеко. Конгрессмен Мейкон привел слова: «Как может человек, имеющий такое положение, заявлять об открытии, в действительности им не сделанном?»

В самом деле, как?

В 1906 году речь не шла о полюсе, но Пири во что бы то ни стало нужен был результат, иначе – крах, его жизненный путь обрывался в пропасть. И появились рекорд и Земля Крокера. Преступление не было раскрыто, а безнаказанность, что так обыденно, обернулась дополнительным стимулом.

Пири завистлив и ревнив. Он ненавидит Кука. Не зная об успехе соперника, Пири, кажется, готов признать свое поражение, которое, все-таки, большая победа, но, услышав слова, что полюс открыт, произнесенные не инуитами, а самим заклятым конкурентом, теряет чувство реальности. Кук должен быть уничтожен! Но для этого существует одно непременное условие – необходимо приписать себе достижение полюса. Если не сделать этого, то дальнейшая борьба бесполезна, ибо Пири без титула никому не нужен.

Не заяви коммандер, что он покорил полюс, генерал Хаббард не стал бы ввязываться в долгую и грязную контроверсию, в результате которой Америка в целом только проиграла. Генерал – прагматик, и он рассудил бы так: Пири снова не достиг цели, жаль его, но в прошлые времена он уже получил свое; другой американец, исключительно способный доктор Кук, водрузил флаг США на Северном полюсе; да здравствует доктор Кук!

Впрочем, никто не знает, какой итог своей работе в 1908–1909 годах подвел бы Пири, не окажись он связан судьбой с доктором Куком. Прав Мейкон – соблазн прослыть открывателем Северного полюса был очень велик, и автор, щадя Пири, не берется высказать свои предположения.

Глава 25. «Готов перенести кампанию на территорию врага»

10 января 1911 года, на второй день разбирательства дела Пири в Конгрессе, председатель комитета ВМС Джордж Фосс получил письмо от доктора Кука.

«Уважаемый сэр,

…осознание собственного успеха успокаивает мою душу. Несмотря на неограниченные средства, направленные на мою дискредитацию… это осознание остается. Оно останется навсегда, и это единственная награда, которой я ожидаю.

Воздайте должное мистеру Пири – предоставьте отставку с повышенной выплатой. Его долгие усилия по выполнению неблагодарной задачи заслуживают такого признания. Моя награда придет, когда дети наших детей наградят меня.

Искренне Ваш, Фредерик Кук».

Пири написал Хаббарду:

…в то время как Кук… изображает из себя великодушного скромника, на самом деле он пытается насолить.

…это говорит о том, какой он законченный трус.

Вывести на чистую воду, призвать к ответу, насолить – это все впереди, сейчас доктор Кук хотел лишь напомнить о себе. Если бы о нем забыли, то в билле Бейтса к словам «арктические исследования, завершившиеся достижением Северного полюса» добавилось бы порядковое числительное «первым». Похоже, Кук напомнил о себе вовремя. Рассуждения о награде от «детей наших детей» звучат весьма убедительно, законодатели не могут не размышлять на тему того, что скажут внуки.

В главе 8 мы частично привели телеграмму доктора Кука президенту Тафту от 4 марта 1911 года. Последние абзацы звучат крайне резко:

«Пири покрыт коростой непристойности, и Вы собираетесь подписать этот документ, поставив своей собственной рукой печать одобрения самой грязной кампании подкупа, тайных сговоров и очернения, какую только видел свет.

Если Вы можете закрыть на все это глаза, то подписывайте законопроект о Пири».

Нет противоречия между этой агрессивной репликой и «миролюбивым» письмом в Конгресс двухмесячной давности. Телеграмма Тафту означает только одно: Кук, по его собственным словам, «готов перенести кампанию на территорию врага».

Поменялись местами

Не коммандер теперь крушил доктора, а доктор разоблачал адмирала. Как и всегда, оборона труднее, чем нападение. Тем более что действия Кука были публичны и открыты. Он работал быстро, разнообразно и остроумно. Он был еще молод, по-прежнему силен, обаятелен и умен. Адмиралу, добившемуся вожделенной славы и вполне готовому бронзоветь, острые и беспощадные атаки врага были совсем некстати, лишали жизнь прелести. Более того, гражданам Америки претенденты на Северный полюс по популярности и по известности казались соизмеримыми, и положение адмирала, к несчастью для него, никак не выглядело сверхнадежным.

В Чикаго, столице кино тех времен, Кук основал предприятие «Кинокомпания Северный полюс»[308]. Киноролики назывались «Правда о Северном полюсе»[309]. Кук играл сам себя – направлялся к полюсу, Франке обосновался в ящичном домике. По приходе «Рузвельта» больной и отчаявшийся Франке искал на корабле прибежища, а Пири за место на судне беспардонно вымогал у несчастного его собственность. Приборы Кука фиксировали широту 90°. Боцман Мерфи не пускал вернувшегося из странствий Кука в его собственный дом. Кук вверял свои инструменты и записи Уитни, но вновь возникший Пири в ярости требовал от Уитни выкинуть их из своего багажа. «Арктический трест»[310] – так именовались сподручные Пири – отправлял агента к Барриллу, подкупал его, и последний клялся, что Кук не поднялся на Мак-Кинли.

Пири, полный переживаний, написал Хаббарду:

Он «хотел провести Рождество дома в кругу семьи»; он «сделал ошибку, заявив, что был на Северном полюсе, теперь он в это не верит». Он «никогда не испытывал никаких сомнений в том, что Пири был там и что Пири получит все положенные за это почести» (адмирал цитирует «Признание» Кука в журнале Hampton’s. – Д. Ш.)…

Он понял, что его оставили в покое… Его уверенность растет с каждым днем, и теперь он настаивает на том, что дошел до полюса. Он не верит, что я это сделал. Он набрасывается на каждого, кто с ним не согласен, и будет этим заниматься до самой смерти, если ему никто не помешает.

Конечно, Роберт Пири прекрасно знал, какова роль редакции Hampton’s в «признаниях» Кука; и маловероятно, что он принимал за чистую монету «нытье» Кука в журнале. Поэтому его жалоба Хаббарду – это всего лишь слезы пай-мальчика, который просит старшего друга «разделаться» со своим вредным сверстником.

Стенограф, предусмотрительно посланный на киносеанс Бриджменом, записал выступление Кука, продюсера и автора, после показа фильма: «…В течение трех месяцев со всех сторон света на меня были направлены ружья, заряженные грязью, весь мир заливался краской от стыда. Тем временем “Арктический трест” подкупал людей, чтобы те продали свою честь и память… Кук должен быть побежден любой ценой!.. Какие шансы на честную игру были у меня, простого человека, оставшегося в одиночестве, против такой банды? Все это – постыдная закулисная борьба, и чтобы ей противостоять, мы сняли эти кинокадры. Я здесь для того, чтобы увидеть, как картина начала свой путь по миру с миссией открыть глаза людям».

Бриджмен отправил стенограмму Хаббарду, тот переслал ее Пири со словами: «Это довольно забавно, хотя и зло. То, как его воспринимала аудитория, показывает, что это выступление не оказало сильного впечатления, только вызвало смех. Весьма вероятно, что Кук обратится в суд – с иском о клевете или с чем-то в этом роде, – чтобы более эффектно выставить себя жертвой. Полагаю, его надо оставить в покое».

Приближалась вторая годовщина прибытия Роберта Пири на Северный полюс, и в Бруклинском институте искусств и наук был запланирован официальный прием. Кук направил обстоятельное послание-протест директору института доктору Хуперу:

«Я пишу это письмо не для того, чтобы оспорить полярные притязания Пири или укрепить свои собственные. История каждому воздаст по заслугам. Я также не возражаю против чествования Пири, за исключением того, как оно отразится на требовании чистоты общественной жизни.

…Вы приглашаете наших жен и дочерей прийти и воздать почести человеку, который подозревается в непристойных поступках. Мы имеем право ожидать, что Бруклинский институт в своем стремлении возвысить человека с помощью высоких целей Искусств и Науки подарит нам чистые слова из чистых уст.

Расследование покажет, что перечисленные ниже обвинения справедливы, а раз так, невозможно ожидать чистоты от Пири, поэтому этот призыв об отмене составлен от имени каждого отца и каждой матери в городе, чьи честь и ум Вы представляете. Либо докажите невиновность Пири, либо откажитесь надевать на него непорочную мантию великого Института нашего родного города».

Далее перечислялись грехи Пири. Вот окончание:

«Стрела самой грязной кампании подкупа, тайных сговоров и очернения, какую только видел свет, указывает прямиком на дверь Пири. Вы можете поставить на это печать чистого одобрения от имени Города церквей?

С совершенным почтением, Фредерик Кук».

Церемония состоялась. После ее окончания в толпе распространялись рекламные листовки, приглашающие на лекцию доктора Кука «Северный полюс и после него». В тексте звучали жесточайшие обвинения.

«Что я скажу сегодня – это вызов мистеру Рузвельту и мистеру Пири, которые, как одна команда, хорошо потрудились, собрав целый вагон лжи в поддержку Пири…

…В течение двадцати лет Пири ездил на Север за государственный счет и по большей части не для того, чтобы исследовать новые земли, а чтобы пользоваться привилегией многоженства за пределами досягаемости закона… Пири получил эту привилегию с одобрения мистера Рузвельта, с согласия правительства и при поддержке ВМС…

…Пири проявил себя арктическим пиратом и террористом в области географической славы».

Генерал Хаббард написал Пири: «Кук, безусловно, отпетый клеветник, но, мне кажется, лучше позволить ему идти своим путем. Отвечать либо привлечь к ответу за клевету означает ему помочь. Борьба с ветряными мельницами, чем он сейчас занимается, должна его измотать».

«Ветряные мельницы», по Сервантесу, – это «воображаемый противник». Генерал считал все обвинения доктора Кука в адрес пиристов плодом его воображения. С другой стороны, честность Пири под сомнение не ставилась: «Коммандер Пири не обманщик, то, что он говорит, – правда»[311]. Генерал слыл поборником «честной игры» и наградил альма-матер, колледж Боуден, двумя подарками: залом Хаббарда для размещения библиотеки, и здесь на стене красовались слова «Посвящается Истине и Книгам, как Хранителям и Проводникам Истины», и спортивной трибуной Хаббарда с надписью «Справедливая игра, и пусть победит лучший».

Но помилуйте – разве Пири и Хаббард ведут честную игру? Честная – это та игра, в которой победитель безупречен, к его результатам нельзя придраться, а коли бывший соперник беспардонно и необоснованно обвиняет победителя, то к этому нерадивому опровергателю должна быть применена практическая мера – его самого в соответствии с правилами примерно наказывают…

Кук учредил «Полярную издательскую компанию»[312] и опубликовал книгу «Мое обретение полюса». Его заинтересованным партнером стала независимая и уважаемая ассоциация «Чатокуа» в Чикаго[313]. Однако Фред Хай, редактор журнала Platform, освещавшего образовательную деятельность «Чатокуа», призвал своих коллег к осторожности и сдержанности: «Доктор Кук, герой Северного полюса, как ученый, путешественник и исследователь представляет большой интерес для “Чатокуа”, однако доктор Кук – личный враг Пири, эксплуататор ненависти, занимающийся собственным оправданием, настолько же не соответствует позиции “Чатокуа”, как и любой человек, который обсуждает чей-то моральный облик в присутствии дам».

Спасение от голода – результат использования одного из наших последних патронов. Фото Фредерика Кука. Подпись из его книги

Листок, рекламирующий книгу Кука «Мое достижение полюса»

В 1911 году доктор Кук прочел первые три лекции. Наиболее злые выпады в адрес Пири были убраны, критическая тональность смягчена. Выступления собрали массу людей, и многие слушатели после рассказа Кука стали его безоговорочными сторонниками.

В Антарктиде тем временем славу себе и своим странам завоевывали Руал Амундсен и Роберт Скотт. 15 декабря 1911 года на Южный полюс примчались на собачьих упряжках пять блистательных норвежцев, а более чем через месяц, 17 января, пришли пешком пять героических англичан.

Весь мир ждал результатов этих соревнований, и они были вполне корректными. Амундсен, отправившийся на шестой континент для всех неожиданно, до начала похода известил Скотта о своем намерении. Между базами экспедиций было несколько сот километров. Англичанин искал возможность пожелать норвежцу успеха. Последний предложил сопернику половину своих собак, но Скотт отказался.

26 января победившие норвежцы вернулись на базу, англичане в конце марта погибли в 20 километрах от своего склада, который мог стать их спасением.

Пири, само собой, симпатизировал англичанам. Любопытно: Кэтлин Скотт, жена Роберта Скотта, была автором медали, которую майор Дарвин вручил Пири от имени Королевского географического общества за завоевание Северного полюса. Пири писал генералу Хаббарду:

Я искренне надеюсь, что мы все вскоре услышим, что Скотт дошел – и дошел первым. Это его маршрут, и он заслуживает того, чтобы взять приз. Что бы ни говорили, но скрытное вторжение Амундсена в поле деятельности Скотта – поступок, лишенный благородства…

С упоением Пири проводит параллель между своей экспедицией к Северному полюсу и экспедицией Амундсена к Южному. В том же письме адмирал говорит:

Если у Вас было время и Вам было достаточно интересно подробно прочитать новости о Южном полюсе, то Вас, возможно, поразил ряд аналогий между работой Амундсена на Юге и нашей работой на Севере.

Амундсен полностью полагался на тягловую силу собак, так же как и мы.

По-видимому, Амундсен и его отряд были укутаны в меха так же, как и мы.

Инструментами Амундсена для определения своего местоположения были секстант и искусственный горизонт, так же как и у нас.

Метод Амундсена по определению его окончательной позиции с помощью серии наблюдений и с помощью деления территории, непосредственно прилегающей [к полюсу], был идентичен нашему методу.

Представленная Амундсеном температура 9° ниже нуля по Фаренгейту на Южном полюсе сопоставима с нашей температурой 12° ниже нуля на Северном полюсе.

Скорость Амундсена во время возвращения составляла что-то более 24 миль в день в течение 39 дней. Наша скорость – немного более 26 миль в день в течение 16 дней.

Упоминает Пири и о различиях. Северный маршрут проходил по поверхности моря, на юге путешественники набирали высоту – почти до 3 километров. У одних под ногами были дрейфующие льды, у других – гигантские ледники.

Как и во многих других случаях, читая Пири, не понимаешь: то ли он блефует, то ли непорочно заблуждается. И, поразительно, – скорее он действительно заблуждается.

Все перечисленные сходства: собаки, меховая одежда, температура воздуха, даже высокие скорости (в том виде, как их преподносит Пири) – несущественны, и названные различия тоже не очень принципиальны. Важно совсем другое. К полюсам идут абсолютно разные команды. У Амундсена – спаянные норвежцы, великолепные лыжники; у Пири – пожилой руководитель без пальцев на ногах со слугой и полярные аборигены.

Сравнение навигационных методик Пири и Амундсена, как было сказано в главе 15, кощунственно. Эти методики не подлежат сравнению точно так же, как электричество из розетки нельзя равнять с паром из кастрюли.

Но мы отвлеклись. 11 января 1913 года Национальное географическое общество удостоило Руала Амундсена специальной золотой медали, и именно Пири вручал награду. Организаторы позаботились, чтобы оба первопроходца попали в центр внимания.

Между тем немецкий издатель книги Пири «Северный полюс» объявил, что подает в суд, требуя возврата 25 000 марок, выплаченных Пири за права на книгу. Никудышные продажи он объяснял тем, что в повести отсутствуют доказательства того, что автор достиг полюса.

В апреле 1912 года в честь третьей годовщины достижения Северного полюса Робертом Пири в Американском музее естественной истории готовился пышный обед, на котором национальному герою планировалось вручить новую награду – богатую «Полярную звезду». Хаббард подустал от празднеств и победных реляций и написал Бриджмену: «Я признаю значительность этого события… и заслуги адмирала, но хорошего понемножку». Участие в торжествах он не принял[314].

Кук отправился во второе турне по странам Европы – по Германии, Австрии, Венгрии и Швейцарии. Известный издатель Митчелл Кеннерли выпустил его книгу «Мое обретение полюса», причем очень недорого и с большим вкусом. Книгу перевели на немецкий, и в Германии она получила хорошие отзывы. Затем доктор возобновил выступления, правда, теперь не в рамках образовательной программы, а на эстраде. Читатель, конечно, спросит: но можно ли в череду номеров комиков, акробатов, танцовщиц, фокусников и певцов включить серьезный спич о Северном полюсе и безобразиях Пири? Ответ положительный при двух условиях: первое – публике интересно, второе – ученый, всемирная знаменитость не считает для себя зазорным сосуществовать на подмостках с людьми иной раз малопочтенными, вульгарными или недостаточно нравственными. Кук ради своего дела был согласен терпеть. Летом возобновились его сольные выступления – на открытом воздухе он прочел 70 лекций. Полярник запальчиво писал в книге: «И мистер Пири, и многие его друзья утверждали, будто бы я уехал из страны как раз вовремя, чтобы избежать судебного преследования. Обвинение, по их словам, заключалось в том, что я незаконно присвоил деньги в виде гонораров за ложные лекции о моем открытии. Я вернулся в Америку и продолжил читать за деньги лекции о своем открытии и пока что ни разу не привлекался к ответственности».

Эскапады сопровождала реклама. К примеру, в верхней строчке плаката набрана прямая речь Кука: «Что касается сравнительной ценности моего заявления и заявления мистера Пири, то расположите два отчета рядом и сравните их». Ниже шел текст, сгруппированный в двух столбцах: в первом – доказательства Кука, во втором – Пири.

Фредерик Кук

Книга «Мое обретение полюса», издание 1912 года

Или еще. Аршинными буквами дан заголовок: «Каждый непредвзятый человек захочет узнать о нерассказанных рекордах мистера Пири на Севере». Далее живописуются грехи Пири: атаки на Свердрупа и других полярных исследователей; кража у инуитов метеорита и его продажа; отказ лечить больных и умирающих аборигенов; присвоение склада Кука в Анноатоке и торговля вещами из склада; кампания против Кука, начатая еще до отплытия «Рузвельта» из Америки. И другие грехи – похлеще.

Пири летом 1913 года купался в славе. Он направился в Рим для участия в Десятом международном географическом конгрессе и был избран генеральным секретарем Международной полярной комиссии. В итальянской столице его принял король Виктор Эммануил III, а в Париже президент Пуанкаре лично вручил ему Большой крест ордена Почетного легиона. Адмирал радостно сообщал Хаббарду о

высшей награде, которая может быть дарована, кроме разве что титула суверена или правителя.

Однако уже осенью адмирал выглядел несчастным и пытался убедить босса перейти к решительным действиям:

Он обыкновенный лжец и держится таким образом, что убеждает многих; он настойчив, а память среднестатистического человека коротка.

Он убеждает многих, с кем общается лично.

Аплодисменты, которые он получает на своих дешевых шоу, прибавляют ему сил, и чем дольше его не беспокоят, тем наглее он становится.

Отсутствие необходимости обороняться дает ему возможность отдать все свое внимание и силы наступлению.

Должны быть какие-то способы поджечь землю под его ногами, причем без лишнего шума.

Результатом этого хорошо понятного нам призыва стала 35-страничная подборка материалов, озаглавленная Veritas – «Истина», в которую вошли: свидетельство инуитов, клятва Баррилла, показания Данкла и Луза, искаженная формулировка ученых из Копенгагенского университета, редакционные статьи, испепеляющие Кука. Брайс пишет: «…[Документ]… был составлен таким образом, чтобы каждый, кто собирался открыто поддержать доктора, подумал дважды. Он также называл обвинения Пири в безнравственном поведении в среде эскимосов “тщательно подготовленной, умышленной и злобной ложью”».

Почти в каждом городе, где выступал Кук, редакторы газет и многие жители находили в почтовых ящиках «Истину». Рассылка велась анонимно и скрытно.

Газета Evening Tribune в городе Де-Мойн, штат Айова, где Кук читал лекцию, сообщила:

«Насколько доктор Кук может быть прав или неправ во всех других отношениях, мы не знаем, но он прав абсолютно, говоря о тех усилиях, которые предпринимаются, чтобы подавить его как соперника в вопросе открытия Северного полюса.

Evening Tribune получила от неизвестного отправителя массу печатного материала о докторе. Этот материал представляет собой результат недель труда и сотен долларов расходов.

Вопрос, который естественно напрашивается, – почему такие усилия по дискредитации доктора признаны необходимыми сейчас и кто настолько заинтересован в этом финансово, чтобы нести подобные расходы».

Митчелл Кеннерли переиздал книгу Кука тиражом в 60 000 экземпляров, и теперь доктор при каждом удобном случае продавал ее по цене один доллар. В издание была включена глава «Для национального расследования. Прошение». В ней Кук обрушивался на Национальное географическое общество и персонально на его президента Мура, возмущался Честером, Титтманном и Ганнеттом, говоря о них как о «…людях на правительственной службе, опустившихся до такого бесчестья, которое должно заставить покраснеть от стыда всех справедливых людей», повторял скандальную телеграмму президенту Тафту от 4 марта 1911 года и цитировал еще одно обращение – уже к новому президенту США Вильсону:

«После возвращения я не просил ничего, ожидая только дружественной оценки своих соотечественников. Я столкнулся с несправедливой атакой – политическими происками людей, находящихся на государственном жалованье. Сейчас моя задача не получение денег или пенсии, а защита моей чести и чести моей семьи. Будущее моих детей требует разоблачения нечестных методов доктринерских географов из Вашингтона. Тем не менее я не прошу правительство защитить меня или моих потомков, но я прошу, чтобы люди, которые получают зарплату из государственной казны, были привлечены к ответу за пропаганду злостной клеветы, среди них – профессор Уиллис Мур и другие из так называемого Национального географического общества…

Общее впечатление, что полярный спор был научно разрешен, не является правдой. Никаких реальных исследований ни по одному заявлению проведено не было. Такой анализ по силам только арктическим исследователям, и в этой связи я хотел бы предложить составить Международную комиссию из таких людей, как генерал А. В. Грили, США; капитан Отто Свердруп, Норвегия, и профессор Жорж Лекуант, Бельгия. Их решение будет признано везде. Грили и Свердруп провели по четыре года в том самом регионе, о котором сейчас идет речь, а Лекуант является секретарем Международного бюро полярных исследований, а также директором Королевской обсерватории Бельгии. Такие люди вынесут решение, свободное от личной предубежденности, свободное от национальных предрассудков, и их вердикт будет принят народами всего мира.

Хотя я и являюсь заинтересованной стороной, я подчеркиваю, что мое обращение не носит всецело личный характер. В интересах глубоко укоренившегося у американцев чувства справедливой игры, в интересах национальной чести и в интересах славы нашего флага, по-видимому, национальным долгом становится создание Международной комиссии, которая устранит все сомнения относительно достижения полюса».

Также в книгу Кука вошел памфлет Фреда Хая «Может ли правительство ускользнуть от ответственности?» Хай требовал:

«Безусловно, у нас есть право следить за тем, чтобы ни с доктором Куком, ни с мистером Пири не обращались так, будто они являются отбросами общества. Доктор Кук предъявил обвинения мистеру Пири как морскому офицеру. Он до сих пор выдвигает эти обвинения, и нужно его заставить доказать их. Пири как офицер военно-морских сил предъявил обвинения Куку, и его нужно заставить доказать их.

Мистер Пири является офицером наших военно-морских сил и получает пенсию по возрасту. Занимая такое положение, он не может игнорировать публичные обвинения доктора Кука. Это дело чести для него – защитить доброе имя этой великой страны, потребовав расследования этих обвинений. Хранить молчание – значит оставаться с клеймом сверхдегенерата наших дней. Не будем забывать, что именно он развернул эти грязные баталии и вызвал эту недостойную полемику.

Ни один уважаемый человек не допустит в свой адрес таких публичных обвинений в столь вопиющей безнравственности, какие выдвинул доктор Кук против мистера Пири в своей телеграмме президенту Тафту. Они были напечатаны в журналах и газетах, а также появились в книге доктора Кука, тираж которой составил 60 000 экземпляров…

…или “морской волк” получил неприкосновенность?..

Это правда, что в подлинной демократии суд общественного мнения – это суд последней инстанции. Однако в равной степени верно и то, что источник общественного мнения не должен быть загрязнен. Должны ли наши дети в школах учить, что Пири открыл полюс, если доктор Кук был там первым?..

“Лицей” и “Чатокуа” дали доктору Куку возможность изложить свою точку зрения… Когда пресса молчала или относилась враждебно, а Конгресс был безучастен, “Чатокуа” остался единственным исключительно американским институтом, предоставившим ему [Куку] возможность быть услышанным в условиях честности и беспристрастности».

Заканчивалась статья и соответственно книга доктора Кука призывом: «После того как вы прочтете эту книгу, пожалуйста, обратитесь к своему конгрессмену с требованием провести расследование».

Ручеек таких писем постепенно превратился в поток. Теперь каждому обладателю билета на лекцию Кука вручалось обращение в Конгресс, которое оставалось только подписать и отправить.

Хай жаждал откровенного столкновения Пири и Кука, отлично понимая, что ничего хорошего Пири такая встреча не принесет. 17 и 18 ноября в городе Бентон-Харбор, штат Мичиган, редактор Platform поставил настоящий двухдневный спектакль. В местном театре Пири должен был читать лекцию. Узнав об этом, журналист устроил лекцию Кука в том же месте на следующий день. Повезло же горожанам – услышать двух знаменитых путешественников одного за другим и лично сравнить их. Хай придумал еще кое-что. Он выбрал ту из своих статей, в которой обвинял Пири в разных аморальных поступках, и разослал ее по 2000 адресов – жителям Бентон-Харбора и соседнего города Сент-Джозеф.

Пири, зная обо всем этом, опасался активистов доктора Кука и нанял для собственной охраны полицейских, что выглядело оскорбительно для достопочтенных граждан. Так или иначе, театр был заполнен, и Пири встретили дружественными аплодисментами. Ничто не нарушало порядка, лишь однажды некий господин поднялся на сцену и прикрепил к кафедре список вопросов. Адмирал не взглянул на них. Закончив выступление и попрощавшись, он в сопровождении полицейских покинул зал.

Доктору Куку, в отличие от Пири, полицейские не требовались. Намерения его были самыми твердыми: «Сегодня вечером я решу вопрос раз и навсегда. Или я заставлю адмирала Пири ответить на мои обвинения, или он окажется в таком положении, что ему придется расстаться с формой военного моряка Соединенных Штатов».

Доктора наградили овациями, «равных которым не бывало в истории лекционных выступлений Бентон-Харбора… От партера до балкона [публика] бурно приветствовала его, восторженно аплодируя словам: “Я первым достиг Северного полюса”. Стропила загудели от оваций, когда доктор прямо-таки изрешетил Пири сокрушительной словесной картечью».

Лектор был открыт и естественен. Он сказал, что за 4 года на его выступлениях побывали 3 миллиона человек, которые услышали, что он думает об адмирале Пири. «Если бы мои обвинения были ложными, то я уже давно сидел бы в тюрьме, но ничего подобного со мной пока не произошло».

В местной газете Daily Leader выступил Фред Хай: «Уже почти три года [The Platform] участвует в баталиях Кука… и копает под этого человека, скрывающегося под личиной увальня из ВМС, выведенного в отставку в чине контр-адмирала, но которого пришлось охранять шести полицейским, потому что он по ошибке принял Бентон-Харбор за поселение фронтира[315] или лагерь старателей, а не за большой культурный город… Борьба только началась, и мы надеемся проследить за ней, пока Кука не оправдают либо не отправят за решетку».

Сенатор Майлз Пойндекстер намеревался защитить Кука. К сенатору, чтобы удержать его от каких-либо инициатив в Конгрессе, был направлен Гилберт Гросвенор. О результатах Пири проинформировал Хаббарда:

Гросвенор сегодня почти два часа совещался с Пойндекстером и получил от него обещание ничего не предпринимать по крайней мере в течение 4 недель. Этого времени должно хватить для серьезного усиления. Детали позже.

Роберт Брайс находит в семейном архиве Пири многочисленные счета детективного агентства Уильяма Бернса, оплаченные Хаббардом[316]. Возможно, повышенная активность агентов была частью «серьезного усиления»: «Фредерик Кук стал объектом специального расследования № 2140 в Чикаго, где в Стейнвей-холл находился его офис, и № 5039 в Нью-Йорке. Специальным агентам, закрепленным за этими номерами, предписывалось следить за его передвижениями, нанятые “крикуны” должны были провоцировать его во время лекций, в окружение Кука предполагалось внедрить осведомителей».

«Истина» рассылалась, проплаченные «знатоки» задавали на лекциях вопросы. У Кука освободилась должность пресс-секретаря, и Пири надеялся посадить на это место своего человека, находящегося «в постоянной конфиденциальной связи с ним». Но, несмотря на деньги Хаббарда и все труды, 3 и 4 апреля 1914 года история Бентон-Харбора повторилась, на этот раз в Питтсбурге, – успех Кука был приумножен.

Доктор прибыл в город 2 апреля и объявил журналистам, что пойдет на лекцию Пири, чтобы послушать, что он скажет. Пресвитерианская церковь, где выступал адмирал, была набита битком. Кук вошел в зал, ему громко зааплодировали, и он разместился в первом ряду, справа от кафедры. Газета Press сообщила, что лекция была интересной и сопровождалась отличными иллюстрациями. Пири эмоционально провозгласил, что его экспедиция была единственной, которая дошла до Северного полюса. После лекции, по сообщению той же газеты, «адмирал Пири выскользнул из церкви через черный ход, доктор Кук вышел через парадный вход и был окружен толпой поклонников».

На следующий день для выступления доктору Куку была предоставлена методистская епископальная церковь. Путешественник обращался к публике тепло и с энтузиазмом. В очередной раз были разоблачены Пири и Национальное географическое общество, а члены комитета, решившего судьбу коммандера, названы «тремя презренными политиканами из Вашингтона, ни один из которых никогда не видел и куска арктического льда». Кук обратил внимание слушателей на анонимные письма, которые преследуют его везде, куда бы он ни приехал. Доктор Кук эффектно провозгласил, что один из распространителей «Истины» и этих писем находится в зале, указал на него, назвав «жалким подлым трусом», и велел встать. Люди вокруг зашумели, и виновник в суматохе незаметно скрылся.

После лекции доктор Кук объяснил журналистам, чего он добивается: «В самом начале полемики я понял, что если мне удастся привлечь Пири к суду, то непредвзятые присяжные смогут оценить несправедливость всей порочащей пропаганды против меня, и что такой анализ был бы фактически так же хорош, как и национальное расследование. Советники Пири слишком проницательны, чтобы дать мне основания для предъявления иска, но я надеялся, что смогу заставить его обратиться в суд для защиты чести своего мундира. На данный момент я испробовал все средства, кроме топора и револьвера, чтобы Пири предстал перед справедливым судом».

Почему же, в самом деле, могущественные враги Кука не подали на него в суд, не встретились с «мерзавцем» в Конгрессе и официально не разоблачили его? Все встало бы на свои места, Америка успокоилась бы. Ответ прост. Враги Кука, возможно, действительно убежденные, что он обманщик, боялись, что расследование не подтвердит это. Тогда вновь открывшаяся картина могла бы повредить им самим, ибо они были бы уличены в том, что замалчивали или даже опровергали истину. Кук мог обвинять Пири сколько угодно, но привлечь Кука к ответственности за клевету никто не решался, ибо все подспудно догадывались: каждый упрек, кажущийся оскорблением, – скорее всего, правда. Для врагов Кука лучшей тактикой была тишина. Это правило отчасти соблюдается и сегодня.

Еще летом 1913 года Пири пожелал «заняться очищением от позора ордена Леопольда», имея в виду награду Кука за работу на «Бельжике»[317]. В Бельгию был направлен специальный человек, но он вернулся ни с чем.

Похожую попытку по поводу датских наград – почетного диплома доктора философии и золотой медали Королевского географического общества – предпринял генерал Хаббард весной 1914 года. Ответ датского министра Константина Бруна, к которому обратился Хаббард, выглядел путаным и сопровождался словами, что переданные сведения не могут быть разглашены без его специального разрешения.

30 апреля 1914 года сенатор Пойндекстер внес резолюцию, констатирующую, что доктор Кук открыл Северный полюс. По мнению Пойндекстера, Конгресс должен был выделить 300 долларов на изготовление специальной золотой медали, которой следовало наградить Кука, объявив ему благодарность. Сенатор заявил: «Конгресс исследовал доказательства Роберта Пири. Было бы абсолютно правильно аналогичным образом исследовать и доказательства Фредерика Кука. Если совершена несправедливость и ему отказано в заслуженной награде, то мы должны сейчас воздать ему необходимые почести».

Адвокат Кука потребовал наложить арест на имущество Пири в связи с 56 исками о возмещении ущерба, накопившимися с 1910 года, общей суммой в 35 000 долларов. Почти одновременно Рудольф Франке обратился в Министерство юстиции США с просьбой о компенсации ущерба, нанесенного ему Пири в 1908 году в Эта. Похищенная собственность оценивалась в 40 000–50 000 долларов, Пири и Бриджмен в письме были названы «двумя преступниками».

23 июня Чарльз Смит, конгрессмен от штата Нью-Йорк, где жил доктор Кук, от имени Конгресса представил документ, предлагающий военно-морскому министру Джозефусу Дэниелсу подготовить материалы, на основании которых Конгресс смог бы определить, кто же на полюсе был первым. Однако министр ответил, что его ведомство никогда не проводило исследований по поводу открытия Северного полюса и не может высказать компетентное мнение по этому вопросу.

В создавшейся неприятной обстановке Хаббард пригласил на работу в качестве личного лоббиста Пири адвоката Люсьена Александера, который расторопно предпринял контрдействия. Резолюция Пойндекстера, направленная в библиотечный комитет, беззвучно умерла, о бумаге Смита забыли. За Фредериком Куком по-прежнему следили, и настолько тщательно, что «на основании существующего досье Пири можно восстановить практически каждодневный подробный график передвижений Кука в период с июля по декабрь 1914 года».

Агенты Хаббарда находили имена гражданских лидеров, издателей газет, священников, менеджеров сети «Чатокуа», директоров эстрадных театров в местностях, где доктор Кук предполагал читать лекции. И все эти люди по почте получали «Истину».

Пири готовил вопросы, которые на лекциях должны были задавать «заинтересованные» люди. Он советовал им не касаться технической стороны, а концентрироваться на данных Кука, составлять вопросы, «тщательно продумывая их формулировку, чтобы максимально уменьшить для него [Кука] возможность уклониться от сути, в чем он большой мастер». Однако доктор легко распознавал «засланных казачков» и обличал их как прислужников генерала Хаббарда, которого теперь остроумно называл «пресс-атташе Пири». Диалог если и возникал, то затухал тотчас, поскольку фальшивые оппоненты вовсе не желали привлекать к себе внимание.

В Вашингтоне была организована бесплатная лекция доктора Кука, на которой присутствовали более 100 членов Конгресса. Поток открыток и писем в поддержку путешественника не уменьшался, и 21 января 1915 года Чарльз Смит внес новую резолюцию, требующую «установить приоритет в открытии Северного полюса и прилегающей территории». Документ был передан в комитет по образованию палаты представителей, и слушания были назначены на 28 января. Сторонники доктора наконец получили слово. Именно на этом заседании появилась Лилиан Киль, которая дала свои важные показания о том, как была подделана статья доктора Кука в журнале Hampton’s[318].

Преподаватель истории и ревностный гражданин

В этот критический момент Пири посоветовал Александеру подключить к делу влиятельного конгрессмена от штата Огайо, члена комитета по образованию Симеона Фесса. 1 февраля Александер беседовал с ним более трех часов и на следующий день отчитался перед Хаббардом: «Комитет… решил провести закрытое заседание. Некоторые выразили мнение, что было бы справедливо выслушать Кука, как слушали Пири. Фесс начал действовать и стал сыпать факты один за другим о мошеннических методах Кука, все утихомирились и приняли резолюцию, которая уничтожила резолюцию Смита. Фесс не раскрыл, откуда он получил информацию, и ни Вы, ни Пири, ни Арктический клуб Пири никоим образом не были затронуты».

В New York Times появилось сообщение из Вашингтона: «Попыткам возобновить дебаты по Северному полюсу в Конгрессе, в комитете по образованию палаты представителей, сегодня был дан решительный отпор. [Комитет] проголосовал за то, чтобы не продолжать рассмотрение резолюций по этому вопросу».

9 февраля доктор Кук направил в Конгресс объемное письмо. Он апеллировал к американским демократическим умонастроениям. Еще одна резолюция, похожая на первую, была передана в комитет по образованию, но ее снова отвергли при голосовании 6:6. Три конгрессмена составили для Congressional Record «расширенные замечания», поддерживающие Кука. Александер тревожился, что битва не выиграна, и умолял Фесса со своей стороны дать «расширенные замечания», которые бы перевесили прокуковские материалы.

Фесс в конце концов согласился, но при обязательном условии, что вместе с ним против Кука будет еще кто-нибудь.

Брайс пишет: «Александер тотчас предложил конгрессмена А. Хиндса от Пенсильвании, которого считал легковесным, но надежным. За обедом он договорился с Хиндсом, что его замечания будут краткими и скромными, поскольку основной вес составят аргументы Фесса. Далее Александер занялся составлением речи для Фесса…

Весь следующий день адвокат шлифовал свое произведение, пока в час ночи 3 марта не положил его перед конгрессменом. Фесс перечитал речь трижды, почти не внес правок и казался весьма довольным…

Когда тем же вечером Александер показал набросок Пири, он полагал, что это “то, что надо”. Однако возникла одна небольшая проблема. Александер, написав всю речь, заглавие благоразумно оставил на усмотрение конгрессмена. Документ уже находился в типографии, когда автор, к своему ужасу, обнаружил, что Фесс озаглавил его “Доктор Кук все еще на авансцене”. Александер объяснил… что это равносильно рекламе, которой Кук будет только рад, и огорченному Фессу пришлось вернуть речь, пока она не попала в набор.

После того как текст был напечатан под заголовком “Наследие Северного полюса”, Александер хвастался своей победой генералу Хаббарду: “В соответствии с Вашими пожеланиями, речь Фесса написана не с позиции ‘Кук против самого себя’, а скорее как ‘лжец доктор Ф. Кук против истории США’”».

Понятно, что речь Фесса не могла существенно отличаться от анонимных материалов, сопровождавших лекционные выступления Кука, – ничего нового Александер придумать не мог. Но старые материалы были поданы под соусом испытанной национальной демагогии.

Симеон Фесс провозгласил: «…Я выскажу свое мнение не только как член Конгресса, но и как педагог – ректор колледжа, преподаватель истории и как ревностный гражданин: никаких искажений нашей американской истории быть не должно».

Подобные гордые тирады хорошо известны и в СССР, и в новой России. Странным образом, работая именно в сфере образования, люди становятся крупными политическими деятелями, а затем защищают национальную историю. Во время работы на кафедре математики в Московском институте стали и сплавов автор видел, что самые реакционные, самые демагогические и, разумеется, партийные личности заселяли кафедры истории, диалектического материализма и философии. Все они были ревностными защитниками национальной истории.

400 000 копий антикуковской речи Фесса, разместившейся на 27 страницах, были разосланы во все уголки Соединенных Штатов. Довольный юрист писал боссу: «…вероятно, [речь Фесса] будет более убедительной для массового сознания, чем любой другой материал, который может у нас появиться в будущем».

Памфлет был разослан в школы, дабы дети не писали сочинений про Кука, издателям энциклопедий и учебников, всем членам Американской медицинской ассоциации, то есть коллегам доктора Кука, в общественные организации и театры эстрады.

Казалось бы, все хорошо, но Александер снова впал в панику, так как появилось сообщение, что Рудольф Франке организует собственную экспедицию в Гренландию. По мнению адвоката, немецкий друг Кука мог привезти в Соединенные Штаты инуитов, и это грозило большими неприятностями.

«Если Франке привезет одного или обоих эскимосов, то Кук и его эскимосы станут гвоздем эстрадных программ… Только представьте: Кук и Этукишук в затемненном зале с лампой, изображающей солнце, и Этукишук работает с тенями на сцене, наглядно демонстрируя зрителям, “как именно” они определяли место полюса с помощью солнечных часов, повторяя при этом описание Кука на страницах 307–309 его книги!.. Этукишук на ломаном английском произносит перед зрителями речь из пяти слов: “Все это было именно так!” – и затем размахивает американским флагом над головой Кука… Это будет сенсация… Уже известно, что Уитни заявил, будто эскимосы приходили к нему и сказали, что не понимали Пири и его людей, когда те пришли к ним и расспрашивали о путешествии Кука».

Все это тревожило Александера, поскольку за свою работу он получал деньги. Но это было точно неактуально для Кука. Его надежды на национальную оценку иссякли. В Европе шла война, и только к ней было приковано внимание общественности. Казалось, ничего нового и полезного от Вашингтона добиться нельзя. В конце 1909 года, после вердикта Копенгагенского университета, чтобы сохранить себя, Кук уехал в Латинскую Америку. История повторилась. Доктор Кук собрался в долгое и неординарное путешествие – на Эверест, или в Антарктиду, или на север Сибири. Выбор, вполне естественно, пал на Эверест – «третий полюс» Земли, как его называют в наши дни. Про себя доктор Кук не мог не думать, что если новая экспедиция увенчается успехом, то наветы рассыпятся сами собой. Ему исполнилось 50 – не так уж и много. Как и раньше, он был силен и энергичен; он разбирался в тонкостях альпинизма и знал, как подготовить трудное восхождение. С другой стороны, 50 лет – это тот почтенный возраст, когда откладывать серьезный проект не стоит.

У Люсьена Александера была своя интерпретация предстоящего путешествия Кука. Он докладывал Хаббарду, что причина отъезда доктора из Соединенных Штатов в том, что, где бы в родной стране он ни появился, везде люди знакомы с речью Фесса.

Свежую идею высказал Пири: материалы Фесса должны сопровождать доктора Кука на всем пути следования в Гималаи, а лучше – опережать. В адреса миссионеров, правительственных консулов, торговых представителей, корреспондентов журнала National Geographic предполагалось послать от 3000 до 5000 копий речи Фесса. «Если такой план реализовать, это изрядно поможет тому, чтобы в Азии его не чествовали как истинного первооткрывателя Северного полюса…» – надеялся Александер.

Глава 26. Хельгесен против Пири

Пири следил за каждым шагом доктора Кука. «Даже самые незначительные заметки о Куке вырезались из газет, – пишет Брайс. – И Пири был в числе первых, кто прочел книгу “Мое обретение полюса”. Он не просто читал ее, а составлял список критических замечаний, сделанных в книге о нем и его сторонниках… Пири явно задевало за живое то, что все это было так близко к правде.

Как обычно, он переносил все свои переживания в послания, адресованные самому себе. В одном он заявил, что истории о его якобы “аморальном поведении среди эскимосов” были плодами “одурманенного наркотиками воображения” доктора Дедрика. Затем Пири объединил своих старых и новых врагов, заявив, что Кук, прежде чем отплыть на “Эрике” в 1901 году, снабдил Дедрика значительным количеством морфия».

Такие вот дикие фантазии. Впрочем, все дела, связанные с противостоянием Кук – Пири, легли на плечи патрона – Хаббарда. Роль самого Пири, находящегося во власти мстительных чувств и, по-видимому, именно из-за этого утратившего свою природную расчетливость, свелась, как пишет Брайс, «к почти ежедневному написанию писем Хаббарду, наполненных страхами, маловажными тревогами и нескончаемыми пустыми предложениями».

Роберт Брайс продолжает:

«…Генерал Хаббард хотел сыграть роль покровителя Пири: выделяя денежные средства на компенсацию Эштоном “расходов” Барриллу и всем остальным, кто мог дать под присягой письменные показания, опровергающие восхождение Кука на Мак-Кинли…; поддержав экспедицию Паркера – Брауна, которая должна была привезти с Аляски фотографические доказательства против Кука; оплачивая счета за распространение “Истины” и речи Фесса; вознаграждая работу детективов Бернса и частного лоббиста [Люсьена Александера]…

Возможно, поначалу Хаббард верил Пири, но есть основания полагать, что к 1912 году у него появились сомнения. Однако, дав однажды обещание, такой человек, как генерал Томас Хэмлин Хаббард, не мог отречься от своих слов. Хаббард привык побеждать, и… его тактика действий не всегда заключалась в честной игре. К тому же Арктический клуб Пири не собирался оставлять человека, в которого было вложено полмиллиона долларов…»

Снова мы слышим эти красивые слова – «честная игра». На торжественном открытии трибуны Хаббарда в колледже Боуден генерал импровизировал: «Ни один настоящий спортсмен не захочет победить без [честной игры]… Победа, доставшаяся нечестно, не является успехом. Самое худшее поражение – это приписать себе незавоеванный рекорд». В мае 1915 года Хаббард ушел из жизни. Как ни тяжело признать, но его блестящее определение «самого худшего поражения» наипрямейшим образом касается двух главных достижений Пири – в 1906 и в 1909 годах.

Новым кошмаром для адмирала стало внимание к нему конгрессмена Генри Хельгесена, который трижды в палате представителей обрушил на Пири уничтожающую критику.

«Об исправлении государственных карт арктических регионов»[319]

Замечательное выступление! Семь страниц плотного текста в Congressional Record, но есть и книжный вариант.

В книге – авторская аннотация: «Заявленные открытия Роберта Пири, изображенные на государственных картах Соединенных Штатов, были официально опровергнуты и аннулированы Министерством ВМС и Береговой и геодезической службой.

Его [Пири] вымышленные Восточно-Гренландское море, канал Пири, Земля Джесуп и Земля Крокера были удалены с карт, и его открытие Северного полюса было официально дискредитировано…

Прозвучал настоятельный призыв восстановить имя адмирала Шлея, присвоенное признанным арктическим исследователем генералом А. В. Грили открытой им земле».

Про канал Пири, Восточно-Гренландское море и Землю Крокера мы все знаем. Поговорим о Земле Джесуп и Земле Шлея. Первая была открыта в 1900 году экспедицией Отто Свердрупа, нанесена на карту под названием Земля Аксель-Хейберг и тщательно исследована. Хельгесен заявил: «…ее береговая линия, заливы, фьорды, горы и другие топографические и географические объекты им [Свердрупом] были закартированы со скрупулезностью и точностью». Через 3 года американское военно-морское ведомство опубликовало карту № 2142, на которой в районе, где должна была бы быть Земля Аксель-Хейберг, разместилась «неясно очерченная масса земли, без четких контуров или каких-либо деталей, через которую тянулась надпись: “Земля Джесуп”». Пири рассказал о ее открытии только в 1907 году в книге «Вблизи полюса»:

С вершины высотой 2000 футов над уровнем моря… вид был более чем интересный. На востоке лежала широкая белая зона припая, на западе – цельная поверхность пролива Нансена, а за ним – северная часть той западной земли, которую я увидел с высоты ледникового купола Земли Элсмир в июле 1898 года и которую назвал Землей Джесуп, хотя Свердруп позднее дал ей имя Земля Хейберг.

Итак, «в июле 1898 года» и «с высоты ледникового купола Земли Элсмир». Но в той же книге, в разделе «Отчет об экспедициях 1898–1902 годов», коммандер вспоминал:

«Виндворд» отплыл из Нью-Йорка 4 июля 1898 года, а 7-го числа я поднялся на борт «Хоуп» в Сиднее, мыс Бретон…

Стремительно продвигаясь на север, не делая обычных заходов в датские порты Гренландии, мы достигли мыса Йорк…

Сразу же начались охота на моржей и формирование моего отряда из туземцев; «Виндворд» вскоре присоединился к нам, после чего охоту до финальной встречи в Эта вели команды обоих судов. Из Эта оба корабля отплыли в субботу, 13 августа: «Виндворд» продолжил путь на север, а «Хоуп» направилась домой.

Выходит, с 4 июля по 13 августа 1898 года Пири готовил свою экспедицию – охотился, находил спутников-аборигенов – и одновременно исследовал горизонт в добрых 300 милях, с ледяного купола Земли Элсмир.

Хельгесен саркастически говорит о «психологических и физиологических способностях» Пири, его «сверхъестественном зрении». Присоединяемся к конгрессмену. Но любопытно, что путешественник сплел и другую цепочку вранья. В книге «Вблизи полюса» за сообщением об открытии Земли Джесуп следует абзац:

На север простиралась хорошо известная неровная поверхность полярного пака, а на северо-западе я с трепетом различил в бинокль неясные силуэты белых вершин далекой земли, которые мои эскимосы, по их утверждению, видели, когда мы шли из последнего лагеря[320].

Это о Земле Крокера. Так что Роберту Пири удалось подарить по куску земли сразу двум покровителям: Крокеру – только что открытую территорию, и Джесупу – обнаруженную 9 лет назад, но теперь словно подтвержденную собственным присутствием – вот она, долгожданная, хорошо просматривается. В полевом журнале исследователь якобы пометил:

28 июня [1907 года]. Два знаменательных дня в календаре, когда мы осознали еще одну цель нынешнего путешествия, то есть достижение северной точки Земли Джесуп.

Тактика нехитрая: две неправды вместе будто усиливают правдоподобность каждой.

Но вернемся к выступлению конгрессмена. Его спич звучит как актуальная полемика с преподавателем истории и ревностным гражданином Симеоном Фессом. «Иногда высказывается утверждение, что любое отрицание достоверности заявлений Пири является попыткой исказить историю. Но, господин председатель, я как раз и хочу предотвратить искажение истории. Является ли искажением истории отрицание заявлений Пири, если они отвергаются и аннулируются не только простыми людьми, но и учеными-экспертами?.. Береговая и геодезическая служба и Министерство ВМС (Гидрографическое управление) отвергли и аннулировали “канал Пири”… отвергли и аннулировали “Восточно-Гренландское море” мистера Пири, на месте которого было найдено плоскогорье… отвергли и аннулировали заявленное мистером Пири открытие “Земли Крокера”, вместо которой обнаружено лишь широкое пространство полярного моря… отвергли… открытие “Земли Джесуп” и нанесли на наши карты вместо нее “Землю Аксель-Хейберг”, причем там, где она в действительности существует, а не там, где мистер Пири разместил свою вымышленную “Землю Джесуп”».

Под напором доказательств, писем и запросов Хельгесена старая карта № 2142 была ликвидирована, а другая, № 2560 – более современная – исправлена.

Скрупулезный Хельгесен указал еще на один картографический провал. «Еще одна деталь карты… заслуживающая тщательного рассмотрения, – это представленная на ней линия глубоководных замеров, тянущаяся вдоль 70-го меридиана к западу от Гринвича, от 83°07′ с. ш. до 89°55′ с. ш. Пири заявил, что эти замеры он сделал во время своей последней арктической экспедиции».

Глубинные замеры коммандера были убраны с карты. Законодатель не остановился и на этом и, припомнив слушания в Конгрессе, объявил: «Посему, господин председатель, так как эти фальшивые замеры, о которых отчитался Пири и которые никак не соответствуют остальным его историям, единственное официальное доказательство, представленное Пири, о том, что он достиг Северного полюса, то я делаю безоговорочное заявление: Роберт Пири никогда не достигал ни Северного полюса, ни какого-либо места в непосредственной близости к этой географической точке. На сегодняшний день мистер Пири не представил никаких убедительных доказательств того, что он дошел до Северного полюса, а поскольку он заявил перед комитетом ВМС, что представил все имеющиеся доказательства, совершенно очевидно, что он никогда не сможет обосновать свои претензии на открытие».

То, что с географической карты следует убрать объекты, не существующие в действительности, – истина тривиальная. Куда сложнее восстановить справедливость не географическую, не топонимическую, а в более широком смысле – историческую. Речь вот о чем. Бывает, что новое название на карте из-за политических, или экономических, или иных обстоятельств спустя некоторое время сменяется другим или совсем исчезает. Такого не должно быть (с этим согласится любой!), тем не менее во все времена подобные трансформации происходят.

Конгрессмен Генри Хельгесен

Хельгесен, кипя гневом, сообщил, что на карте № 2560 многие классические названия на севере Гренландии набраны «очень мелким шрифтом», в то время как «название “Земля Пири”, написанное яркими большими буквами, демонстративно простирается через эти имена заслуженных государственных деятелей и исследователей». Это, по мнению конгрессмена, «несправедливость, с которой нельзя мириться».

Легко предсказать, что топонимическому наследию генерала Грили, которого, как мы знаем, Пири ненавидел, пришлось туго – Хельгесен взывает: «Многие другие названия, нанесенные на карту генералом Грили, на карте… № 2560 отсутствуют. Господин председатель, эти названия не должны исчезнуть с наших государственных карт, так же как они не должны заменяться названиями, данными последующими исследователями».

Мы подошли вплотную к судьбе названия Земля Шлея. Напомним, что коммандер Уинфилд Скотт Шлей руководил экспедицией, спасшей оставшихся в живых членов трагической команды Грили. Одна из земель, открытых Грили, часть острова Элсмир, была названа Землей Шлея. Название исчезло, и Хельгесен написал военно-морскому министру: «Кто посмел удалить имя прославленного адмирала военно-морских сил США (адмирала Шлея) с карт Гидрографического управления?..»

Ответа не было, и Хельгесен повторил запрос. Исполняющий обязанности министра пригласил конгрессмена посетить Гидрографическое управление, чтобы на месте во всем разобраться, и неугомонный Хельгесен отправился к военным гидрографам. «Кэп. [Томас] Вашингтон, – рассказывает конгрессмен, – устно сообщил мне, что… географический совет Канады официально удалил название “Земля Шлея” как части острова Элсмир (территория Канады. – Д. Ш.)…»

Хельгесен направил новый запрос, но уже в Канаду – министру внутренних дел. Скорый ответ удовлетворил борца за правду, ибо «министр внутренних дел Канады сделал безоговорочное заявление, прямо противоречащее словам кэп. Томаса Вашингтона: название “Земля Шлея” никогда не удалялось географическим советом Канады».

Хельгесен сетует: «Для меня оказалось неприятным сюрпризом, что… кэп. Томас Вашингтон… намеренно дезинформировал конгрессмена по вопросу, представляющему государственный интерес…»

Последовало требование: «…предпринять все возможные усилия, чтобы вернуть имя этого американца [знаменитого адмирала] не только на карты нашей страны, но и на карты Канады».

В целом же резюме такое: «…правительство силами своего Гидрографического управления Министерства ВМС должно немедленно опубликовать новую и точную карту Арктики с тем, чтобы подлинные открытия американской правительственной экспедиции под руководством заслуженного офицера и ветерана армии Соединенных Штатов генерал-майора А. В. Грили были увековечены и чтобы картографы и ученые всего мира могли узнать о том, что фиктивные “открытия” Роберта Пири, до настоящего времени отмеченные на наших картах, были отвергнуты и аннулированы офицерами, принесшими присягу, и учеными нашего Министерства ВМС и нашей Береговой и геодезической службы…»

Автор вспоминает свое участие в общественных стараниях в 2002–2005 годах, кстати, увенчавшихся полным успехом, вернуть на карту название «остров Колчак». Перескажу коротко. Александр Васильевич Колчак, лейтенант военно-морского флота России, в должности гидрографа участвовал в Русской полярной экспедиции на шхуне «Заря». Команда под руководством барона Эдуарда Толля шла из Кронштадта в море Лаптевых с целью найти Землю Санникова. В Таймырском заливе Карского моря в 1901 году был открыт остров, названный Толлем в честь Колчака. Позже Колчак прославился как превосходный полярный путешественник, океанолог с мировым именем и российский флотоводец. В Гражданскую войну он боролся с большевиками и в 1920 году был расстрелян.

Имя Колчака наличествовало на карте Карского моря до 1937 года, хотя советские власти, рьяно обновляя все существующие анналы, стремительно избавлялись от ненавистных имен. Объяснить задержку с изъятием имени Колчака на 17 лет можно лишь тем, что до Таймырского залива не сразу дошли руки. В наши дни отношение к Колчаку неоднозначное, но для автора он сын Отечества, великолепный полярный исследователь, герой, организовавший поистине великую экспедицию для спасения Э. В. Толля.

Колчака убили от имени власти, и его имя на карте уничтожила власть. Уинфилдом Шлеем американское государство гордилось, и к имени адмирала на карте никто прикоснуться не мог. Предположение, что кэптен Томас Вашингтон устранил название «Земля Шлея» самостоятельно, – смехотворно. Но кто же стоял за военным гидрографом?

В прошлых главах книги имя Шлея встречается четырежды. Сперва мы узнали, кто он. Затем прочли письмо Шлея доктору Куку, где адмирал высказал личное убеждение: и Кук, и Пири побывали на полюсе, ибо их отчеты похожи друг на друга как две капли воды. Потом сообщалось, что Шлей предложил коммандеру Пири передать свои оригинальные записи той же датской комиссии, которая изучала материалы доктора Кука. Пири назвал этот почин «злонамеренным», хотя правильнее было бы назвать его «уничтожающим», и понятно, что адмирал стал пожизненным врагом Пири. Последний раз имя Шлея было упомянуто в связи с тем, что законодатели из комитета Конгресса попытались собрать профессиональную группу для изучения материалов Пири и в качестве одного из экспертов был рекомендован контр-адмирал Шлей. Для Пири не представляло труда пресечь эту «вредную» инициативу, что он и сделал. Возможности Пири и его высокопоставленных друзей были неограниченны, и предположение, что именно эти люди виновны в уничтожении имени Шлея на географической карте № 2560, более чем реалистично.

Второе и третье выступления Хельгесена

Новые исследования конгрессмена – «Анализ “Доказательств”, представленных Робертом Пири комитету ВМС в 1910–1911 годах» и «Пири и Северный полюс» – были оглашены в палате представителей 25 января и 21 июля 1916 года. Вместе с текстом январского спича в Congressional Record была опубликована полная стенограмма слушаний. Можно сказать, что материал попал в открытый доступ. Почти полная стенограмма заседаний комитета Конгресса, впервые переведенная на русский язык, включена в главы 20 и 22 нашей книги – низкий поклон Генри Хельгесену. Что касается анализа слушаний, учиненного оратором-конгрессменом, в его рассуждениях много нового и интересного, и кое-что мы перескажем.

В третьем выступлении, по объему громадном, Хельгесен сравнил между собой книги Пири, его журнальные статьи и его показания в комитете Конгресса. Вывод бескомпромиссный: «Его журнальные статьи противоречат его книгам, его книги противоречат одна другой, а его показания в комитете ВМС палаты представителей идут вразрез как с книгами, так и с журнальными статьями. В свете тех фактов, которые я представил, и поскольку доказано, что заявления Роберта Пири об открытиях в Арктике основаны на домыслах, а не на географических фактах, я снова настаиваю, чтобы была принята совместная резолюция, которую я сегодня представил… наши налогоплательщики не должны более выплачивать повышенную до 6000 долларов в год пенсию, чтобы вознаградить гражданского инженера Пири за заслуги, которых на самом деле никогда не существовало, и чтобы историческая и географическая правда восторжествовала».

Достиг ли Бартлетт объявленного предела?

Автор книги много раз задавал себе вопрос, почему опытный капитан Бартлетт не объяснил Пири, что на дрейфующих льдах следует знать не только широту, но и долготу и магнитное склонение. Ответ на ум приходил только один: высочайший авторитет Пири не позволял ни Бартлетту, ни Марвину что-либо советовать или предлагать боссу. Он же твердо стоял на своем, считая долготу и магнитное склонение величинами никчемными, а в будущем потенциально вредными.

Хельгесен находит другой ответ. «Капитан Боб Бартлетт – талантливый моряк, потомок старинной династии “тех, кто ходил в море на кораблях”, отважный, верный и стойкий в убеждениях, но наличие этих прекрасных качеств не обязательно предполагает, что он так называемый “навигатор”. В журнале Harper’s за октябрь 1915 года напечатана первая часть повести Дональда Макмиллана “В поисках новой земли”[321] (Земли Крокера), в которой профессор Макмиллан рассуждает: “Капитан нашего корабля категорически отказался входить во льды, которые Боб Бартлетт с удовольствием бы раздробил. Это странная аномалия, что страховые компании отказываются доверять человеку, имеющему опыт работы в Арктике и опыт судовождения во льдах [Бартлетту], на том основании, что у него нет сертификата, но принимают человека, видевшего только теплые моря, зато имеющего определенные знания в области практической астрономии”.

Это заявление профессора Макмиллана объясняет тот факт, что Бартлетт определял широту… но пренебрегал долготой и магнитным склонением… Капитан Бартлетт был помощником капитана на корабле Пири “Виндворд” в 1898–1899 годах, вел “Рузвельт” на север в 1905–1906 годах и снова в 1908–1909, во время последней экспедиции Пири. Будучи знакомым с арктическими водами, он мог успешно провести корабль через льды, но в вопросах определения точного местоположения на просторах полярного моря требуется немного больше, чем просто быть “талантливым моряком”».

Хельгесен переходит к критике записки Бартлетта, выполненной, как мы помним, тремя разными карандашами[322]:

«Вот несколько интересных вопросов… которые комитет [Конгресса] мог задать Пири и на которые до настоящего времени так и не прозвучал удовлетворительный ответ.

Первый. Если документ Бартлетта был написан одним заходом, то почему он оставил такое широкое пространство между 4-й и 6-й строками, гораздо шире, чем между любыми другими двумя строками в этой записке?

Второй. Почему 5-я строка, написанная в этом широком пространстве, сильно отличается наклоном от остальной части документа?

Третий. Почему слово “восемь” в 1-й строке 2-й страницы этого документа кажется написанным уже после остальной части этой записки, место, занимаемое им, неоправданно широко и са – мо слово выведено с иным наклоном, чем прочие слова на этой странице?

Четвертый. Почему это слово написано другим почерком, отличающимся от остальной части документа? Слово “восемь” в 4-й строке этой страницы написано совсем по-другому, чем слово “восемь” в 1-й строке. Почему?»

Следующее замечание Хельгесена, как он считал, «более серьезное», относится к листку с навигационными расчетами Бартлетта[323]:

«Обратите внимание на цифры в 9-й строке. Заметьте, что для цифр 13, 24, 34 используется делитель 2. Деление этого ряда цифр на 2 является прямым доказательством того, что ни один квалифицированный навигатор, ни один опытный мореплаватель, ни один человек, компетентный в навигационных расчетах, никогда не вычислял “наблюдения” на странице 359. Делитель 2 должен был быть использован для 3-го ряда цифр сверху, то есть для 13, 13, 00».

По нашей просьбе эту ошибку объяснил Джеральд Джонсон, доктор философии, почетный профессор Университета Миннесоты:

«…Деление на 2 следовало производить в строке 3. Делить нужно потому, что во время наблюдений использовался искусственный горизонт, что удваивает полученную высоту, и исправления вносятся сразу же, как только введена инструментальная поправка.

Первая и вторая страницы записки Бартлетта.

Подписи в книге Пири под каждой из страниц одинаковы:

“Facsimile, slightly reduced in size, of Bartlett’s certificate of April 1, 1909”.

Перевод подписи: «Факсимиле сертификата Бартлетта от 1 апреля 1909 года, незначительно уменьшенное в размере».

Перевод документа дан в главе 22, с. 514

Навигационные расчеты Бартлетта.

Подпись в книге Пири: “Facsimile, slightly reduced in size, of Bartlett’s observations of April 1, 1909”.

Перевод подписи: «Факсимиле наблюдений Бартлетта от 1 апреля 1909 года, незначительно уменьшенное в размере».

Справа по вертикали подпись Бартлетта.

Расшифровка и перевод семи сокращений (сверху вниз):

obs Alt – observed Altitude. Измеренная высота; Неразборчиво – Instrument Correction. Инструментальная поправка; Refrac & P – Refraction & Parallax. Рефракция и параллакс; Smid – Semi Diameter. Половина диаметра; Ther Cor – Thermometer Correction. Поправка на температуру; Iast – Corrected Altitude. Исправленная высота; Lat at noon April 1/09. Широта полдень 1 апреля 1909 года

Ошибку Бартлетта можно легко объяснить тем, что, будучи капитаном, он, естественно, располагал опытом навигационной работы именно в море. Но там штурман имеет дело с естественным горизонтом, и данные наблюдений делить на 2 не следует. Очевидно, Бартлетт знал, что в условиях экспедиции Пири данные наблюдений требуется делить на 2, но думал, что деление может быть произведено в расчетах позднее. Для человека, не понимающего полностью функцию искусственного горизонта, предположение вполне разумное».

Профессор Джонсон обратил внимание еще на одну ошибку, заменив в 4-й строке 3′55″ на 8′55″, но добавил, что в целом эти два исправления компенсируют друг друга и «конечный результат… вероятно, был правильным в пределах одной морской мили».

Последние 7 строчек – вычисление магнитного склонения. И здесь ошибка. Написано: 57,91 × 5 = 2819,55, а надо: = 289,55. Но ошибка не перенесена дальше. Наконец, по мнению Джонсона, число 19 в 5-й строке снизу инородно (имеет другой размер)[324].

Читаем у Хельгесена: «Видимо, страховые компании могли распознать опытного мореплавателя, когда видели его. Или капитан Бартлетт подписал бумагу, подготовленную для него другим лицом? Ведь подпись на странице 359 явно поставлена не в то же время, когда были сделаны прочие записи на этой странице. Доказывается это тем, что у подписи на фоторепродукции другой “цвет”.

Таким образом, единственное “научное” доказательство Пири того, что он достиг 87°46′49′′ с. ш., представленное единственным белым членом его отряда, сопровождавшим его за 85°38′ с. ш., абсолютно бесполезно, так как определенно ошибочно».

Документ, подтверждающий достижение отрядами широты 85°38′ (85°46′), – записка Марвина – не вызвал подозрений у Хельгесена, но именно он, Генри Хельгесен, обратил внимание на три даты ухода группы Марвина и составил таблицу, приведенную в главе 15[325].

Отчеты Марвина за 25 марта и Бартлетта за 1 апреля стали для коммандера незаменимыми свидетельствами его успешного продвижения на север. Но дата прощания, названная Хенсоном, – 27 марта – ставит под сомнение достоверность записки Марвина. Ведь получается, что документ написан не 25-го, а 26-го, и солнце полярник «брал» не 25-го, а 26-го, и отряды шли не 3, а 4 дня, и средняя скорость за эти дни составила лишь 12,5 мили в день (кстати, очень хорошая скорость, и это не странно – мы видели, что Бартлетт, прокладывая дорогу, бился по 15 часов в день, при этом ледовая обстановка вовсе не улучшалась).

Очень может быть, что 26 марта, после астрономических наблюдений, Пири попросил своего помощника отметить в записке, что льды становятся все лучше, или попросту продиктовал нужные слова, а еще попросил поставить дату 25 марта; она выведена на листочках сертификата несколько раз. Марвин, который писал «конфиденциальные письма Пири» (см. главу 14), послушно выполнил поручение.

А вот завуалированное обвинение, адресованное конгрессменом Роберту Пири: «Великий белый мир хранит в своем безмолвии одиночества много трагических тайн, навечно спрятанных от смертного человека, но среди всех его погребенных секретов нет более трагичного или более загадочного, чем безвременная смерть этого храброго молодого профессора, сложившего свою голову где-то и когда-то в ледяных просторах Арктики».

Можно представить себе, каким гневом наполнилась бы эта поэтическая тирада, если бы конгрессмен знал, что Марвин не утонул, а был застрелен…

Эталоны

Коммандер не смог создать правдоподобный, непротиворечивый рассказ о походе к полюсу. Нестыковки и несуразицы возникают то и дело. Исходные данные, которые могли бы стать незыблемой основой для повествования, упрятаны и засекречены. О многом, что происходило в действительности, забыто, и наоборот, многое придуманное внесено в скрижали. На «правильные» данные легли новые, «еще более правильные», и очевидно, что воздвигнутая конструкция не может быть крепкой. Из «стыков» лезут раздражающие несоответствия, с беспощадностью фиксируемые Хельгесеном, да и не только им. Читатель помнит диалог Робертса и Пири о меняющейся от публикации к публикации протяженности «волшебных маршей»[326] 2–6 апреля.

Другой пример – разнообразные оценки Пири широты самого северного замера глубины океана. В книге он написал:

Первые 5 миль обратного пути мы мчались во весь опор. Затем мы подошли к узкой трещине, заполненной молодым льдом, где можно было попытаться измерить глубину океана… Мы… вытравили 1500 морских саженей…[327]

Начав путь из лагеря Джесуп, а это 89°57′ с. ш., и пройдя на юг 5 миль, Пири достиг широты 89°52′ с. ш., то есть остановился на расстоянии 8 миль от полюса. «Но в “Профиле замеров глубин”, – отмечает аккуратист Хельгесен, – считавшемся Пири самым важным научным результатом всей его экспедиции, он указывает, что этот замер был сделан на 89°55′…»

Конгрессмен продолжает: «… в разное время Пири помещает свой полярный лагерь [Джесуп] в точку, отстоящую от полюса соответственно на 5, 4 и 8 миль. Если мы примем какую-нибудь из этих позиций как верную, это даст нам широту его “полярного замера”, как 89°50′, или 89°51′, или 89°47′… Другими словами, замер Пири (согласно его различным заявлениям) был сделан на расстоянии 8, 9, 10 или 13 миль от полюса, а не в 5 милях от полюса, как указано в его “Профиле замеров”…»

Еще пример. Вспомним, как Робертс зачитывал дневниковые записи Пири: «“Четверг, 25 марта, 31-й день, 17-й марш”. Записи этого дня переходят на следующую страницу…»[328] И так далее, день за днем. Тут и числа, и дни недели, и по два порядковых числительных. Ясно, что в таком многообразии легко запутаться, но Хельгесен не теряется, ориентируется и одну за другой находит ошибки, много ошибок, которые никак не намерен прощать великому путешественнику: «Любая попытка сделать так, чтобы заявления Пири о датах и событиях совпадали, определенно будет иметь результатом неразрешимую путаницу».

И далее в том же духе: «“Оценка” была любимой привычкой Пири. Он “оценивал” расстояния, “оценивал” температуру, “оценивал” долготу, и наконец, “оценил” местонахождение Северного полюса!»

«Пири никогда не был уверен ни в чем, даже в своих собственных данных, которые, как предполагалось, он написал сам».

По-видимому, мешанина материалов лишала Пири победной уверенности и вселяла страх ошибочно сказать что-либо вслух во вред себе. Идеалом для него стала речь Хэмптона Мура в палате представителей 15 марта 1910 года. «Не обращаясь к этой речи, – иронизирует Хельгесен, – он был не способен ответить на самые простые вопросы относительно своих передвижений».

Стенограмма слушаний пестрит ссылками коммандера: «Подробный ответ на этот вопрос… дан на странице 6 речи мистера Мура», «Эти сведения… изложены на странице 23 речи мистера Мура»[329], и т. д., и т. д.

С тем же постоянством следуют насмешливые комментарии Хельгесена:

«Пири мог вспомнить номер страницы речи конгрессмена Мура, где содержалась информация, но не мог вспомнить саму информацию, хотя она касалась его лично и была частью пережитого лично им опыта…

Создается впечатление, что конгрессмен Дж. Хэмптон Мур был автором истории Пири о Северном полюсе, иначе Пири не боялся бы отвечать на вопросы прежде, чем он увидит вариант ответа джентльмена из Пенсильвании [Мура]…

Пири мог сказать немедленно, на какой странице [речи Мура] найти ответ на любой заданный вопрос, но он не мог или не осмеливался ответить [сам] без того, чтобы сначала не прочесть [фрагмент речи Мура], дабы убедиться, что его [Пири] ответ соответствует тому, что он мог сказать, если бы действительно говорил, исходя из своих реальных знаний и опыта».

Во время слушаний Бейтс спросил Пири: «Кто предоставил ему [Муру] данные?..» Коммандер ответил: «Указано, что мистер Гилберт Гросвенор, руководитель и редактор Национального географического общества…»

Хельгесен озарен: «Впечатляет, в самом деле, что редактор Национального географического общества и член Конгресса знали о путешествии Пири больше, чем сам Пири, и что они могли предоставить данные, которые сам Пири не смог предоставить. Не является ли этот факт убедительным доказательством того, что история Пири была сфабрикованным вымыслом, а не достоверным отчетом о реальных событиях?»

Проект резолюции, предложенный Хельгесеном, – любопытнейший документ:

«Принимая во внимание, что в результате принятия законопроекта (известного как № 487…) Конгресс 61-го созыва уполномочил президента Соединенных Штатов включить гражданского инженера Роберта Пири в список уволенных в запас офицеров инженерных войск в звании контр-адмирала с наивысшей пенсией, полагающейся этому чину согласно действующему законодательству; и

Принимая во внимание, что возможность выхода в отставку с такой пенсией была дарована гражданскому инженеру Пири не в знак признательности за его службу в военно-морских силах, а за различные предполагаемые арктические исследования, которые, по его утверждению, увенчались достижением Северного полюса 6 апреля 1909 года; и Принимая во внимание, что различные предполагаемые арктические открытия гражданского инженера Пири, которые, как утверждалось, произошли в определенные периоды времени и во время различных [его] экспедиций, оказались фиктивными; и

Принимая во внимание, что уважаемый Джозефус Дэниелс, министр военно-морских сил Соединенных Штатов, 28 апреля 1915 года официально заявил, что карта Гидрографического управления № 2142, на которой были отображены предполагаемые открытия гражданского инженера Пири, сделанные, по его словам, до 1903 года, была аннулирована и изъята из обращения; и

Принимая во внимание, что уважаемый Джозефус Дэниелс, министр военно-морских сил Соединенных Штатов, 15 сентября 1915 года официально заявил, что карта Гидрографического управления № 2560 была отправлена граверам с целью удаления с нее некоторых других несуществующих географических объектов, открытых, как утверждалось, гражданским инженером Пири; и

Принимая во внимание, что было официально установлено, что так называемые “доказательства”, представленные гражданским инженером Пири Конгрессу с целью подтвердить заявленное им достижение Северного полюса, ни одной своей деталью не подтверждают его заявление; и

Принимая во внимание, что явная несправедливость для американских налогоплательщиков – брать из государственной казны суммы в 6000 долларов ежегодно для вознаграждения гражданского инженера Пири за заслуги, которых никогда не было, и за подвиги, которые он не совершал:

Принято решение… что закон № 487… отменяется; и затем:

Принято решение, что президенту Соединенных Штатов настоящим даны полномочия исключить гражданского инженера Роберта Пири из списка уволенных в запас офицеров инженерных войск военно-морских сил Соединенных Штатов».

Юрист Александер, отстраненный от работы в ноябре 1915 года, уже после первой речи Хельгесена делился с Бриджменом:

«Совершенно ясно, что заявление мистера Хельгесена – всего лишь продолжение плана Кука собрать массу материалов, имеющих видимость официальных, которые будут использованы для дискредитации Пири и помогут Куку обосновать собственные претензии…

По-моему, нет сомнений, что в конце концов он достигнет своей цели, и, возможно, гораздо раньше, чем мы ожидаем…

…На первый взгляд, это представляется довольно серьезным обвинением против правдивости Пири. Но для тех из нас, кто его знает, мысль, что подобное могло произойти, выглядит абсурдной».

Между вторым и третьим выступлениями Хельгесена сторонникам Кука удалось разместить в Congressional Record новые обширные материалы, и в сентябре 1916 года Александер советовал Пири: «Он [Кук] за последний год значительно продвинулся вперед – он и его приспешники постоянно “в работе”. …Нам больше нельзя закрывать глаза на ситуацию. Ради Вашего блага из всех дел, на которые Вы тратите или могли бы потратить свои силы, это дело должно стать для Вас первым. Оно слишком важное, чтобы Вы и дальше его игнорировали.

Кук создал весьма опасную ситуацию. Справиться с ней будет в несколько раз труднее, чем если бы Вы последовали моему совету разделаться с ним, когда он был “в бегах” и уехал в Азию».

Это письмо написано 23 сентября, а всего за два дня до него на пароходе в Нью-Йорк прибыл Миник Уоллес, немедленно созвавший пресс-конференцию. Он сказал журналистам:

«У меня есть сенсационный материал о Пири и Куке. После того как я найму адвоката в качестве импресарио – ведь именно так вы открываете любое шоу – я назову вам цену…»

«Нет, я не знаю, кто открыл Северный полюс. Я не знаю, открыт ли он кем-нибудь вообще. Что я в самом деле знаю – так это то, что мне рассказали эскимосы, сопровождавшие Кука и Пири. Они могли не быть учеными… тем не менее они также делали свои наблюдения. Например, вы помните, с Пири было четыре эскимоса во время его последнего 180-мильного броска к тому месту, где он сказал: “Вот то, что нам нужно, мы не идем дальше!” Я жил вместе с Уутааком, Иггианнгуаком, Сиглуком и Уккуяаком[330], которые были с Пири. Они знают, сколько дней прошло в том путешествии. Не будет ли интересно сравнить их рассказ с доказательствами адмирала Пири в отношении своего открытия? Я также разговаривал с Иттукусуком и Аапилаком[331] [Этукишук и Авела], сопровождавшими доктора Кука во время его экспедиции в 1908 году».

«Вся эта информация здесь, – заключил Миник, постукивая себя по лбу. – Завтра, после того как встречусь с адвокатом, я буду готов к предложениям».

Настала пора вспомнить письмо Миника его американскому другу от 2 сентября 1910 года, частично приведенное в главе 6. Вот пропущенный абзац, который был бы непонятен в первой части нашей книги:

«Я знаю, что ты ожидаешь какой-нибудь информации о Куке. Итак, Доб, я докопался до сути этого дела. Никто здесь не верит в то, что Пири продвинулся гораздо дальше места, где он оставил свой отряд. Его и само имя Пири здесь ненавидят за его жестокость. Кук совершил хороший переход на север… Кук любим всеми, и каждый эскимос отзывается о нем хорошо и надеется, что он получит славу и победит Пири, – удалось ли это ему? Вскоре я все узнаю и сообщу тебе».

В 1913 году Миник в качестве гида и проводника участвовал в экспедиции Макмиллана к Земле Крокера, в отряде состояли Этукишук и Авела. Автора буквально завораживает, что молодой и грамотный Миник, в равной степени владеющий английским и инуитским языками, изрядное время провел и с членами финального отряда Пири, и с полюсными сотоварищами доктора Кука. У Миника не могло не сложиться своего мнения по поводу спора Кук – Пири, и приведенные строки письма подсказывают, каким оно было.

У Александера появление Миника вызвало очередной приступ страха. Он написал Пири:

«Конечно, я понимаю, что Мене многое пережил, но это делает его еще более опасным, поскольку люди сразу поверят, что он говорит правду, и даже если мы смогли бы доказать, что он лжец, то мы одновременно доказали бы, что по крайней мере один эскимос подобен К [Куку], а если будет один, то почему не другие тоже? Это палка о двух концах. Утверждения Мене будет очень трудно опровергнуть. Серия рассказов этого эскимоса, которые, я предполагаю, он будет выдавать постепенно, к большой радости Кука, – это именно то, чего я боялся…

Я чувствовал – едва ли можно сомневаться, что после материалов Хельгесена возникнет такая борьба… но эти угрожающие слова Мене Уоллеса обязывают меня высказаться откровенно без малейшего промедления…

На обличительную речь Хельгесена должен быть дан какой-то ответ… Когда вы вынуждены иметь дело с такой бандой негодяев, как эта куковская команда, да еще при такой высокой ставке, нельзя полагаться на то, что люди осознают подлинную сущность их глобальных махинаций, так как люди этого не сделают. Вы должны или досконально этим заняться, или полностью все это оставить и ничего не делать, а только выступить перед судом в качестве свидетеля, если Вас вызовут».

Адвоката снова пригласили. Он был прав, говоря о «куковской команде», которая «постоянно в работе», – ведь кто-то сочинил речи Хельгесена, точно так, как два года назад сам Александер подготовил речь Фесса. Прочесть, сравнить, исследовать, сформулировать – огромная работа! Ее взвалили на себя Эрнст Рост и его жена Этта. До весны 1916 года Кук и Рост были единомышленниками.

В давнюю пору, начав исследования, связанные с именем Фредерика Кука, автор первым делом интересовался не походом Кука на Северный полюс, а его восхождением на Мак-Кинли. В архиве автора в ту пору появился первый драгоценный «куковский» материал – брошюра «Гора Мак-Кинли. Влияние на полярную контроверсию», написанная Ростом и изданная в 1914 году – уже после того, как преподобный Хадсон Стак опубликовал описание своего успешного путешествия на Мак-Кинли[332]. Рост выложил рядом тексты Кука и Стака. Читая их, поражаешься совпадениям и соглашаешься с Ростом: архидьякон Стак описал то, что семью годами раньше увидел и зафиксировал на бумаге первый восходитель. Другим достижением Роста стало сравнение фотографий: вершины Мак-Кинли, сделанной доктором Куком, и «комбинированного» (composite) снимка Фальшивого пика из книги Белмора Брауна «Завоевание Мак-Кинли»[333]. Применяя собственный графический метод, Рост доказал, что «Кук сделал свою фотографию с натуры, в то время как фотография Брауна является, несомненно, репродукцией, изготовленной в лаборатории».

С карандашом и линейкой автор повторял выкладки Роста и, приходя в восторг, соглашался с ним – какая тщательная, хорошая книга! Каким доверием и уважением к доктору Куку она пронизана! Концовка книги была превосходной: «Это добровольное заявление, сделанное мной в интересах Правды и Справедливости; без согласования с доктором Фредериком Куком и без его ведома»[334].

Брайс упоминает о работе помощников Кука: «Рост обосновался в офисе Хельгесена в Конгрессе»; «Для получения интервью Рост представлялся личным секретарем Хельгесена»; «Поскольку Эрнст Рост считал, что копии никого не заинтересуют, Этта без устали печатала “оригиналы” материалов в защиту Кука, чтобы послать каждый документ 96 конгрессменам и сенаторам».

Письмо Этты Рост[335]: «Да, я печатала все материалы этого “последнего выступления Хельгесена” и другого его выступления… и если кто-то думает, что это все, что мне пришлось делать с этими двумя речами, то он сильно ошибается. Конечно, это факт не для широкой огласки, но, поскольку мистер Хельгесен открыто сказал Доктору, я полагаю, нет ничего плохого, если я скажу тебе, что каждое слово этого последнего анализа… было написано Ростами… Мы с Эрнстом вместе вычитали корректуру речи от 13 января, но примерно на середине работы с корректурой речи от 12 февраля у Эрнста начался приступ ужасной головной боли, и Майлз [Пойндекстер] пришел на помощь и помог закончить работу».

2 августа 1916 года Хельгесен внес законопроект, отзывающий акт 1911 года, который закреплял за Пири адмиральскую пенсию и титул человека, побывавшего на Северном полюсе.

29 сентября New York Times сообщила:

«Мене Уоллес, эскимос… вчера был встречен Э. Ростом… пригласившим его от имени конгрессмена [Хельгесена] приехать в Вашингтон и сообщить информацию, полученную, по его словам, от туземцев Гренландии, касательно сравнительной ценности заявлений адмирала Пири и доктора Кука об открытии Северного полюса.

Ожидается, что Уоллес поедет в Вашингтон в начале следующей недели».

Но полюсные страсти сходили на нет. Побывав в Индии, на Борнео, в Японии, проехав через всю Россию и вернувшись домой после грандиозного путешествия, Кук оказался в сложном финансовом положении. Возможно, именно поэтому союз с Ростами распался, и пионер Мак-Кинли и Северного полюса ушел со сцены, отправившись в штат Вайоминг, где занялся поисками нефти.

Не получив подтверждения приглашения прибыть в Вашингтон, Миник сам написал Хельгесену. Ответ гласил, что конгрессмен находится в родном штате и не вернется до начала декабря. Письмо не было обнадеживающим: «…У меня нет никаких сомнений в том, что конгрессмен будет в известной мере заинтересован встретиться с Вами и выслушать Ваш рассказ или любое заявление, которое Вы, возможно, хотите сделать. Но вместе с тем в обстоятельствах дела нет ничего, что гарантировало бы дальнейшие контакты с мистером Хельгесеном и его интерес к Вашей личной версии полемики Пири – Кук. И я хочу заверить Вас, что, насколько это имеет отношение к нашему ведомству, Вы совершенно свободно можете распорядиться любой имеющейся у Вас информацией, исходя из Ваших собственных интересов…»

Миник умер в Штатах в 1918 году[336], и драгоценные сведения остались неразглашенными.

Александер по-прежнему нервничал и в декабре 1916 года делился страхами с работодателем: «Наше бездействие в течение столь длительного периода времени позволило им так повернуть дело, что мы вынуждены занять оборонительную позицию… Я иногда чувствую себя заваленным массой материалов, способных впечатлить поверхностных, а некоторые – и думающих, людей, и даже ученых, имена которых включены в “приложения к речи” Хельгесена. Поскольку я детально разобрался в его “замечаниях”, я был более чем удивлен их количеством – и по большей части это вещи, которые рано или поздно должны были обнаружиться».

В начале марта 1917 года он снова теребил Пири: «В настоящее время ситуация уже не требует от нас борьбы с претензиями Кука; позиции кардинальным образом переменились, и теперь это дело превратилось в практически Ваше дело, связанное с достижением Вами Северного полюса… Многочисленные доводы Хельгесена… (и я говорю это не только как Ваш советник, но и как Ваш искренний друг), если на них не ответить, точно поразят будущих историков. А сейчас, пока все у нас в руках, время подготовить ответы, и если в Ваших дневниках и записях есть ошибки, мы должны объяснить, как это произошло, и определить в свете фактов желательную степень гласности, а не оставлять вопрос на обсуждение будущих, возможно недружественных, историков».

Умные рассуждения, но адмирал не хотел этим заниматься. Да, собственно, что он мог сделать? В письме Фессу он высказал свое, так сказать, официальное отношение к разносу, учиненному Хельгесеном:

Вначале я попробовал прочесть материал, размещенный мистером Хельгесеном в Congressional Record… но из-за подтасовки цитат и искажений я с отвращением его выбросил.

Попытка прочитать огромное количество материалов, обработанных таким образом, не говоря уже об обсуждении, будет пустой тратой времени.

Конечно, это хорошая мина при плохой игре. Брайс возвращает нас к истине:

«…он все же прочел “замечания” Хельгесена, причем весьма внимательно. Он даже делал пометки на полях своего экземпляра. Судя по их содержанию, он был в ярости. Он хотел, чтобы генерала Грили вывели из совета директоров Национального географического общества, а Эдвина Свифта Балча[337] исключили из Американского географического общества. Он был уверен, что именно они, и главным образом Грили, снабдили Хельгесена материалами.

Его кипящий гнев выплеснулся в причудливых записках, адресованных его врагам или написанных просто для себя».

Две такие записки цитирует Уимс. Первая:

…Вы [Хельгесен] под протекцией Конгресса сделали заявления с иммунитетом, показывающие, что Вы – либо лжец, либо несведущий в данном вопросе, либо и то и другое вместе. В связи с Вашим официальным обращением к министру ВМС о том, что я не дошел до Северного полюса, Вам предъявлено обвинение, и я гарантирую, что Вас ждет военный трибунал, перед которым Вы сможете подтвердить свои обвинения в надлежащем порядке под присягой и где появится возможность выявить мотивы Вашей кампании, Ваши источники информации и источник финансирования, вдохновляющий Вашу деятельность.

Вторая:

Конгрессмен Х[ельгесен], во-первых, преднамеренный абсолютный… лжец. Во-вторых – рупор и марионетка в руках пресловутого лобби, использующего Конгресс в качестве пресс-агента в целях водевильного предприятия.

Но самую изощренную брань Пири приберег для генерала Адольфа Грили:

Г [Грили] – солдафон, Г – профан, Г – трусливый слабак, Г – каннибал, сохранивший свою никчемную жизнь, питаясь плотью людей, которые лучше его, Г – убийца, чья несостоятельность довела его людей до голодной смерти, тогда как он вернулся, чтобы получить признание как великий арктический исследователь, критик и авторитетный специалист. Грили, чей арктический опыт и достижения – это ужас и позор.

От услуг Александера Пири отказался 18 марта 1917 года. Чем закончились бы новые слушания, которых требовал Хельгесен, неизвестно. Вполне возможно, что прегрешения Пири были бы рассмотрены более тщательно, но 10 апреля 1917 года Хельгесен скончался, и его законопроект был снят с повестки дня.

Глава 27. Прощание

Враги Пири исчезали: доктор Кук (как выяснилось, большой специалист по геологии) искал нефть в южных штатах; Миник, не сумев открыть свои тайны, ушел из жизни; Хельгесен тоже умер. Грили? Но генерала Грили нельзя назвать врагом Пири. Объектом ненависти адмирала он стал только потому, что был не менее прославлен, чем сам Пири, и, кроме того, независим. Когда в апреле 1918 года в New York Times появилось сообщение о тяжелой болезни Пири, «которая, по словам врачей адмирала, будет неуклонно отнимать у него физические силы и приведет к смерти», одним из первых, кто пришел навестить Пири, был Грили, оставивший визитную карточку со словами: «С наилучшими пожеланиями выздоровления адмиралу». Случилось это 3 мая 1918 года.

Что знал и что умел Пири? Получив образование инженера-строителя и успешно поработав по специальности в Никарагуа и во Флориде, он отбыл в Арктику и стал профессиональным… Какое существительное подобрать? Не исследователем, не ученым, не путешественником, не спортсменом. Таких, как Пири, больше не встретишь. Он стал добытчиком открытий и рекордов, организатором походов за славой.

За блистательным пересечением Северной Гренландии последовали неудачи и трагедии, но на-гора неизменно выдавались всамделишные или придуманные результаты: канал Пири, северный предел Гренландии, рекорд продвижения человека на север в Западном полушарии, самый дальний рекорд на Севере, Земля Крокера, Северный полюс.

На борьбу с Куком и пререкания с Конгрессом ушли силы и годы, получение наград по всему миру тоже было делом не быстрым, да и не легким, но чем Пири мог заняться теперь, когда все это осталось позади?

Дом Пири на его любимом острове Игл – «убежище», как он его называл. Фото Уолли Херберта. Подпись из книги У. Херберта

Много раз в своих книгах он говорил о любви к северной природе и об обаянии высоких широт, но невозможно представить себе, чтобы контр-адмирал с некой миссией вернулся на Север. В пространствах белой геометрии его ожидали воспоминания не только счастливые, но и позорные, самые что ни на есть унизительные. Кто же захочет таких свиданий? Только трофеи и музейные экспонаты в его доме на его острове связывали Пири с Арктикой.

Два слова стоит сказать о судьбе других завоевателей полюсов.

Нансен спасал от голода людей в России. Но это всего лишь эпизод. Великий норвежец сделал для землян так много, что, кажется, в одну жизнь это просто не может вместиться.

Герцог Абруццкий не только путешественник и известнейший альпинист. Он – военнослужащий, и во время Первой мировой войны командовал Адриатическим флотом. И еще прославился своими сельскохозяйственными и социальными проектами в Африке, в Сомали, где и похоронен.

Амундсен – арктический и антарктический первопроходец, стал первым гражданским летчиком Норвегии. 3 августа 1914 года он направил норвежскому правительству незатейливое письмо: «Настоящим позволю себе предложить норвежской армии – в дар и без каких-либо условий – свой аэроплан (“Морис Фарман” 1914 года выпуска). Одновременно был бы крайне признателен, если бы меня определили в военно-воздушные силы в качестве пилота и присвоили воинское звание – рядовой».

Речь о Первой мировой войне. Но полярник Амундсен приобрел «Морис Фарман» не для того, чтобы сделать роскошный подарок правительству, – с помощью самолета он хотел исследовать просторы Северного Ледовитого океана. Известны его необыкновенные, захватывающие дух арктические полеты – в мае 1925 года на самолетах N25 и в мае 1926 года на дирижабле «Норвегия»[338]. Руал Амундсен погиб в июне 1928 года, спасая на самолете «Латам-47» участников экспедиции Нобиле.

В сентябре 1915 года Пири, как и Амундсен, попросил, чтобы его призвали на действительную военную службу «в море или на берегу». Он писал:

Тот опыт, который я накопил за мои 23 года полярной работы, применим к зимней кампании, в частности в условиях позиционной войны, и может быть использован в значительной степени для сохранения жизнеспособности и повышения эффективности войск в полевых условиях зимой.

Хорошее предложение, но 59-летнего национального героя никто не хотел призывать на действительную военную службу.

Как и Амундсен, Пири бредил авиацией. На смерть Уилбера Райта, пионера самолетостроения, он сложил оду:

Райт был больше чем изобретателем, больше чем ученым. Он был завоевателем и исследователем… поскольку дал человечеству новое царство и новую власть. Более величественное и роскошное, чем сама земля, царство воздушного пространства, принадлежащее Создателю, молниям, ветрам и птицам, но запретное с самого начала для человека.

Летал ли сам Пири? Да. Вот строчки из книги Грина: «Во время его первого воздушного путешествия, предпринятого на одном из устаревших небезопасных драндулетов над проливом Лонг-Айленд, заглох мотор… Он отделался несколькими синяками и на следующий день полетел вновь. Много раз после этого он летал без каких-либо колебаний».

Письмо Роберта Брайса автору книги: «На склоне лет Пири занимал пост президента Американской авиационной лиги… Он совершил свой первый полет как гость Аэроклуба Америки 17 октября 1915 года на гидроплане Кертиса. Насколько мне известно, он летал только в качестве пассажира».

Пири – авиатор

Пири – контр-адмирал, но без военного образования и без какой-либо военной подготовки. Вряд ли он мог стать полководцем или военным теоретиком, но вполне мог быть пропагандистом, глашатаем. Подобная деятельность всегда востребована, и, похоже, Пири преуспел именно в ней, о чем много и охотно повествует Уимс. Биограф Пири вспоминает аксиому, приписываемую афинскому военачальнику Фемистоклу (VI–V века до н. э.): «Кто господствует в море, тот командует всем». По Уимсу, поборник авиации Пири переиначил древний афоризм:

«Кто господствует в воздухе, тот командует всем».

1 мая 1917 года один из конгрессменов цитировал Пири в палате представителей:

Сейчас наши воздушные силы находятся под руководством частично сухопутных войск и частично ВМС. Такой порядок – я не могу назвать это системой – является по своей сути ошибочным. Он означает разделение и рассредоточение ответственности. Он означает отвлечение офицеров от дел первоочередной важности в своих ведомствах в это критическое время. Он означает, что аэронавтика – это последняя и самая меньшая из многих обязанностей, выполняемых этими офицерами… Несмотря на то что в настоящий момент необходимость немедленной воздушной готовности продиктована военной ситуацией, все средства и усилия, затраченные на нашу авиацию, в дальнейшем пойдут на развитие мирной авиационной службы… Перевозку корреспонденции, пассажиров и срочных грузов, организацию спасательной службы на наших побережьях…

Джон Уимс: «[После вступления США в войну] Пири стал еще более неистовым в своей кампании за скорейшее наращивание мощи вооруженной силы. Он критиковал отсутствие подводных лодок – для учений – на базе в Пенсаколе, где тренировались летчики ВМС, и по той же причине критиковал отсутствие самолетов на базах подводных лодок».

«Он любил сравнить страну с фехтовальщиком: самолеты – глаза, подводные лодки – щит, линейные крейсеры – смертельная атака».

Как тут не вспомнить пыл меморандума Пири 30-летней давности:

Физическая структура [полярного] отряда во всех отношениях должна следовать образцу физической структуры сильного, выносливого человека. Должна быть одна голова – и только одна, туловище должно быть компактным, цельным, привычным к холоду и к лишениям, без единой унции ненужного веса и под абсолютным контролем головы, которая, как у человека, должна сопровождать туловище во всех случаях.

Следуя этой аналогии, один знающий белый будет головой, два других белых, выбранных исключительно за их смелость, решительность, физическую силу и преданность командиру, будут представлять собой руки, а погонщик и туземцы – туловище и ноги.

Летом 1916 года Роберт Пири предпринял попытку пробиться в политический истеблишмент. В связи со смертью сенатора штата Мэн адмирал решил самым срочным образом баллотироваться в Сенат. Юрист Чарльз Николс отозвался на поручение: «Я написал статью, где рекомендовал Вас как кандидата на должность сенатора от штата, и сегодня утром привез ее в офис Express [в Портленде], но там это заявление не стали публиковать как новость. Они предлагают опубликовать его как новость при условии, что оно поступит от Вас… но я бы предпочел, чтобы это выглядело иначе – будто другие просили Вас стать претендентом на должность, а не Вы сами объявили себя кандидатом».

На вопросы редактора Express Пири ответил:

Я получил Вашу телеграмму, где Вы спрашиваете меня, соглашусь ли я выдвинуть свою кандидатуру на пост сенатора США… если мне сделают такое предложение.

Если бы Ваш вопрос касался полного сенаторского срока в 6 лет, то я отказался бы не задумываясь. У меня нет политических амбиций.

Но если штат Мэн предложит мне быть кандидатом на пост сенатора, чтобы заполнить краткий, неистекший срок моего друга… то я приму это с глубоким чувством ответственности и благодарности за оказанную мне честь и с осознанием, что в течение предстоящих двух лет активной работы этот высокий пост в сочетании с силой моего желания позволит мне внести свою лепту, быть полезным штату Мэн и моей стране…

Реальность оказалась, как и во многих других схемах Пири, иной. Николс предостерег: «Вы не можете выдвинуть свою кандидатуру на пост сенатора… без борьбы… и если Вы объявите сами себя кандидатом, за своей собственной подписью, то Вам придется сражаться. Стоит ли оно того?»

Контр-адмирал поразмыслил и поступил так же, как и в студенческой юности, когда довольствовался вторым местом в выпускном классе, не желая ради первенства в учебе жертвовать своими внеучебными интересами. Он сделал публичное заявление, опубликованное в газетах штата Мэн:

Было бы неразумным для меня без должной подготовки, скоропалительно вступать в незнакомую область, соперничая с экспертами в данной сфере, основательно подготовленными и с доведенным до совершенства аппаратом. Также, исходя из того, как развивалась эта ситуация в последние два-три дня, моя кандидатская заявка означала бы выступление против моих близких друзей. По этой причине я прошу, чтобы мои сторонники прекратили распространять какие-либо петиции о выдвижении моей кандидатуры на пост сенатора на грядущих специальных предварительных выборах.

В конце 1917 года после поездки с лекциями по авиационной тематике Пири почувствовал себя неважно. Личный лечащий врач определил злокачественную анемию… (Современное определение недуга – анемия из-за недостатка витамина B_12. В 1926 году была раскрыта природа заболевания и найдено средство лечения – включение в рацион сырой печени. Через 8 лет три медицинских светила за эти открытия получили Нобелевскую премию, мы же вспомним, что в 1901 году на борту «Виндворда» Кук нашел у Пири «ярко выраженную и сильную анемию» и всеми силами уговаривал его есть сырое мясо[339].)

Первое время Пири не сомневался в выздоровлении:

Джо, мы выиграли много сражений. Мы сможем победить и на этот раз.

Я ни разу не почувствовал никаких опасений относительно моего состояния, ибо не могу поверить, что крепкая, бесперебойно работающая машина может выйти из строя из-за того, что давление пара немного упало.

Но 13 февраля 1920 года, после 35-го переливания крови, он вернулся из больницы домой, зная, что ему осталось жить семь дней.

Книга Уимса: «В течение этой недели до самых последних часов он живо на все реагировал и прекрасно разговаривал. Он позвонил своему юристу в Вашингтон, желая убедиться, что завещание, составленное в 1913 году, имеет такую форму, что у Джо не возникнет никаких трудностей. Он позвал к своей кровати сына, чтобы продиктовать ему последнюю волю, но перед тем, как сделать это, отослал Джо и дочь Мэри, которая уже была замужем и ожидала второго ребенка, с вымышленным поручением, чтобы избежать любого проявления драматизма.

Сыну он сказал, что хочет, чтобы остров Игл остался в семье, желает, чтобы сын хранил его арктические документы и трофеи, что хочет дать Мэри тысячу долларов на электромобиль, которым она восхищалась, – в этой машине она сможет катать своего сына на свежем воздухе без необходимости везти коляску по скользким улицам. Затем Пири попытался предвидеть деловые проблемы, с которыми его жена могла столкнуться. Он говорил два или три часа, и, когда жена с дочерью вернулись, дремал. Его сын, склонившись над столом, опустил голову на руки».

Контр-адмирал Роберт Э. Пири – исследователь. Подпись из книги У. Херберта

20 февраля Пири умер. 23-го его похоронили на Арлингтонском национальном кладбище со всеми почестями, подобающими национальному герою. Присутствовали вице-президент страны, председатель Верховного суда, министры, послы, военная элита и многие из тех, чьи имена услышали читатели нашей книги: Гилберт Гросвенор, Уиллис Мур и Александр Белл из Национального географического общества; Вильялмур Стефанссон – президент Клуба исследователей; Исайя Боумен из Американского географического общества; Генри Осборн из Американского музея естественной истории; Герберт Бриджмен, адмирал Честер, Симеон Фесс, капитан Бартлетт, Макмиллан.

Можно понять страдания любящей жены Пири: «Никто никогда не узнает, как атака на правдивость моего мужа, чье слово ни в чем и никогда в жизни не подвергалось сомнению, повлияла на него… И личный допрос, который его заставили пройти в Конгрессе, когда его научные наблюдения изучались и сверялись, хотя все это закончилось его полным оправданием, ранил его гораздо больше, чем все тяготы, которые он вынес за 16 лет исследований в арктических регионах, и причинил вреда его железному организму больше, чем все пережитое во время экспедиций».

Кеннет Силлз, президент колледжа Боуден, на церемонии прощания нарисовал кристальный образ:

«Открытие полюса… было одним из наиболее идеалистических свершений столетия. Оно означало, что человек может [все] преодолеть; что он – высшее создание… что воля побеждает физические трудности…

…Будучи бедным мальчиком, которому было не на что надеяться, кроме своих способностей и характера, [Пири] стал мировой фигурой…

…Его карьера – это великолепный и полезный стимул для всех молодых людей на земле, поскольку он доказал, что нет предела человеческим возможностям. Годы жертв, которые он принес ради задуманной цели, являются упреком тем… кто измеряет успех только размером выгоды».

Герберт Бриджмен, один из главных персонажей нашей книги после Пири и Кука, написал прощальную статью, напечатанную в журнале Natural History:

«…он [Пири] никогда не был позером, и ему было совершенно несвойственно притворство…

…Всегда оставался самим собой, был ли он на Севере или дома, будь то встреча или расставание. Он встречал вас с улыбкой, и когда прощался, у него блестели глаза, в которых читалось: “Мы встретимся вновь”…

Серьезный, спокойный и в высшей степени владеющий собой, но далекий от холодной сдержанности или скучного безразличия, с прекрасным чувством юмора, способный среди близких друзей шутить и понимать шутки наилучшим образом; при этом с тонким врожденным чувством вежливости и такта, уважения к правам других и к их времени.

Пири редко в моем присутствии говорил о себе. Использование первого лица в единственном числе сводилось у него к минимуму… Даже когда был выигран великий приз, одержана победа 20-летнего труда, его манеры, закаленные многократными отказами и разочарованиями, внешне не изменились, и никто никогда не слышал от него хвастовства или тщеславного слова».

Спустя 2 года, 6 апреля 1922 года, на могиле Роберта Пири от имени Национального географического общества был установлен массивный белый гранитный шар, символизирующий Землю, с бронзовой звездой на полюсе. На камне увековечены две надписи: «Роберт Эдвин Пири. Первооткрыватель Северного полюса 6 апреля 1909 года» и «Я найду путь или создам его» – девиз Пири.

На церемонии к высокопоставленным гостям, среди которых был президент Гардинг, обратился Гилберт Гросвенор:

«Мы с гордостью напоминаем, что Пири был членом Национального географического общества начиная с его основания в 1888 году. Тогда был прочитан первый его доклад перед Обществом об исследовательской экспедиции по Никарагуа… Его последнее публичное выступление тоже прозвучало с трибуны Национального географического общества, когда он пришел на заседание вопреки рекомендации своих врачей, чтобы встретить Стефанссона, который вернулся после 6-летнего пребывания на Севере в 1919 году…

Он [Пири] всегда горячо поддерживал стремление Общества привлечь интерес каждого мужчины и каждой женщины к научной деятельности… делая географические знания понятными и притягательными для всех. Ни один из членов Общества не был большим энтузиастом, чем он, не добивался сильнее, чем он, увеличения числа членов Общества, не получил большего удовлетворения, когда его численность превысила 700 000 человек…

Мы можем вспомнить со скромной гордостью, что Общество… делало все, что могло, чтобы продвигать его работу и поддерживать его усилия. Каждая награда, которую Общество могло даровать, была присуждена Пири. В 1903 году он был избран одним из его шести почетных членов; золотая медаль Хаббарда за самый дальний северный рекорд была вручена ему от имени Общества президентом Рузвельтом, а в 1909 году специальная золотая медаль, диаметром 4 дюйма, в честь достижения Северного полюса была изготовлена для него и вручена.

Я озвучу чувства каждого члена этой великой организации, когда скажу миссис Пири, что наши сердца наполнены невыразимой признательностью за то, что почетное право установить этот памятник на его могиле было предоставлено ею Национальному географическому обществу, которое относилось к нему с такой любовью и которое вместе со всем миром ликовало, что он “наконец добился своего”, и что американец сравнялся с Гудзоном, Магелланом и Колумбом».

По словам Брайса, однажды Пири доверительно сказал жене Бриджмена, что «открытие Северного полюса сделает его одним из “Людей Мира”, которых, как он считал, за всю историю человечества была всего горстка; он упомянул среди них Цезаря, Колумба и Наполеона».

Роберт Пири и Национальное географическое общество были заинтересованы в одном и том же. Полярник, восходя на пьедестал, действовал самозабвенно, иной раз спонтанно, но чаще по собственному заранее составленному плану. Национальное географическое общество всегда было расчетливым и последовательным. Над мифом о великом открытии Пири на первом этапе беспардонно потрудился комитет трех: Честер, Ганнетт, Титтманн, затем место Пири в истории подтвердил памятник на Арлингтонском кладбище. Раз за разом журнал National Geographic столбил «истину» на своих страницах.

Американский Конгресс высказался мягче. В законе, который подытожил заслуги Пири, говорится о его работе в Арктике, закончившейся взятием полюса, но никоим образом не сообщается, что на Северном полюсе Пири был первым, ибо конгрессмены прекрасно понимали, что этим первым вполне мог быть другой их соотечественник – Фредерик Кук.

На церемонии прощания доктор Кили, участник экспедиции 1891–1892 годов в Гренландию, предположил, что борьба с Куком ускорила смерть Пири. Похожая мысль сквозит в горьких словах вдовы Пири, приведенных выше.

На ту же тему в разгар полемики Кук – Пири выступило издание The Nation: «…Пири… обманом был лишен того, что никогда не может быть возвращено ему… Фальшивое, как это было доказано, заявление дешевого мошенника затемнило все сияние истинного достижения исследователя. Он получит полное вознаграждение, которого заслуживает его работа, в форме признания от научных и других организаций и места в истории; но восторг, которым должны были встретить его при триумфальном окончании 25-летних поисков, никогда не будет его».

И Кили, и Джозефина Пири, и Nation правы, хотя в журнале есть типичная для того времени неправда – слова «как это было доказано».

Глава 28. Мэттью Хенсон

Туго приходилось тем спутникам Пири, которые проявляли независимость и строптивость; целая череда выстроилась: Вергоев, Аструп, доктор Дедрик… И Хенсон, преданный слуга, тоже, подумать только, испил чашу неприязни Роберта Пири. Разрыв произошел на Северном полюсе.

В Boston American Хенсон откровенно жаловался:

«С того времени, как мы узнали, что находимся на Северном полюсе, коммандер Пири практически перестал со мной разговаривать. Вероятно, за все время нашего обратного пути до корабля он не говорил со мной и четырех раз…

Меня убивало, когда во время нашего возвращения он вставал рано утром и ускользал на маршрут, не предупредив меня стуком по льду, как у нас было заведено».

Книга Хенсона: «С момента моего прибытия на “Рузвельт” в течение трех недель… я ловил мимолетный взгляд коммандера Пири, но ни разу за все это время он не сказал мне ни единого слова… Ни слова о Северном полюсе или о чем-то, связанном с этим…»

Чернокожий полярник объясняет эти странности обидой Пири на то, что, подходя к полюсу, он не подождал коммандера и не пропустил вперед.

Хенсон настойчиво повторяет эту догадку. Например, в 1953 году он рассказал журналисту, что на полюсе еще до прихода Пири успел построить иглу. В ответ на вопрос, как отреагировал Пири, Хенсон, разволновавшись, нарисовал такую картину: «О, он пришел в бешенство. Нет, Пири ничего не сказал, но это и так было видно. Я не знал, что он сделает. Я вынул все патроны из своей винтовки, прежде чем отправиться спать. Вынул их и закопал в снег. Винтовка в отряде была у меня одного».

Мэттью Хенсон

На Северном полюсе происходили и другие запоминающиеся события. К примеру, Хенсон с очевидной гордостью рассказывает, что флаг, стоящий «на географическом центре Земли», после очередных наблюдений надо было бы переместить «на 150 ярдов к западу от предыдущего места, поскольку восточный дрейф льда продолжался». Эта театральная импровизация далека от реальности, ибо в ту пору не только Пири, но и никто другой на свете не смог бы «найти» полюс с подобной точностью. Другой курьез. Оказывается, слуга, в свою очередь, вполне мог обидеться на хозяина – так, по крайней мере, думали инуиты. Вечером 6 апреля один из них сказал своему чернокожему другу, что наутро Пири с двумя помощниками тайком от Хенсона идет к полюсу, что подло, ибо Хенсон отдал все силы общему делу. Отверженный Мэтт остался в лагере…

А может статься, Пири не понравилось поздравление слуги на Северном полюсе – послышался подвох или начальник переживал из-за того, что Хенсон стал свидетелем краха? Измерив высоту солнца, коммандер понял, что не достиг полюса, и его позор и слезы увидел Хенсон?

Еще одно предположение. В 1906 году, когда дрейф нес людей Пири вдоль берегов Земли Гранта на запад, начальник обвинил старательного Хенсона, находящегося впереди, в том, что все препятствия он обходит слева и именно поэтому отряды сместились на запад. Вполне вероятно, что и теперь всю вину за крушение своих надежд Пири возложил на Хенсона, который снова шел «не туда». Если так, то верный товарищ должен был превратиться в пожизненного врага…

«Рузвельту» в Америке была подготовлена восторженная встреча. Несмотря на запрет любых интервью, Хенсон эмоционально делился с журналистами своими мыслями и наблюдениями. Главной интригой разговоров уже была полемика с Куком, и Хенсон сыпал бойкие тезы на эту тему. Одна реплика с точки зрения сегодняшнего дня прозвучала трагически: «Коммандер Пири и я – единственные люди, которые были там [на Северном полюсе], за исключением наших эскимосских слуг…»

Так на вершине мира реализовалась мечта несвободного человека – подняться до уровня Хозяина, обзаведясь собственными слугами.

О дальнейших событиях мы узнаем из Boston American:

«Когда мы покинули корабль, он не разговаривал [со мной]. Я дважды писал ему и послал телеграмму, но не получил ответа.

Я работал на коммандера Пири все эти годы за жалованье 35 долларов в месяц и содержание. Во время последней поездки я получал 50 долларов в месяц и содержание, и у меня едва хватало денег, чтобы поддержать мою семью в Штатах. Посылая ему письма, я надеялся на какое-то понимание».

Постскриптум одного из писем:

«Я провел с Вами много лет во всех этих экспедициях, и я никогда не извлекал из этого материальную пользу. Я не становлюсь моложе, и пришло время, когда я должен позаботиться о самом себе».

(Брайс проводит исследование эпистолярных возможностей Мэтта:

«Писем, написанных Хенсоном, немного, но сравнение почерка в существующих демонстрирует, что они были написаны не одним человеком, а разными – в зависимости от того, где Хенсон находился в это время. Хотя он сопровождал Пири во время всех его основных экспедиций, среди бумаг Пири нет даже следа какого-либо дневника Хенсона с записями о какой-нибудь из них, или даже черновых заметок, или еще чего-то, что отражало бы пережитое Хенсоном…

Все это не означает, что Хенсон был неграмотным. Похоже, что в определенной степени он мог читать и писать, но так и не освоил эту науку до конца… Хотя он без труда подписывал свое имя, он иногда делал в подписи орфографические ошибки. Есть только одно письмо… датированное 5 сентября 1906 года, которое, видимо, было написано самим Хенсоном, без посторонней помощи. Это письмо находится в документах экспедиции 1906 года. Оно выведено очень аккуратным почерком, соответствующим его обычной подписи, но полно орфографических и грамматических ошибок».)

После возвращения в Америку Хенсон принял мудрое решение – читать лекции. Газета Boston American:

«…я не получил никакого ответа [от Пири] до тех пор, пока не подписал контракт на серию лекций. Когда я прочел первую лекцию, пришла телеграмма от коммандера Пири, в которой меня предупреждали, чтобы я не использовал фотографии. Я сразу же сел и написал ему еще одно длинное письмо. Он так и не ответил на него. Я продолжал выступать на лекциях и использовать иллюстрации.

Пожалуйста, заметьте, что все фотографии были сделаны мной. Кроме тех из них, которые я сейчас показываю, я снял 110 пленок о полюсе, которые я одолжил коммандеру Пири по его просьбе. Это была моя камера, я заплатил за пленки, я их проявил. Он попросил пленки, сказав, что использует некоторые, а потом все вернет мне. Он этого не сделал, и, насколько мне известно, сейчас у него находятся 110 моих пленок».

Организатор лекций Уильям Брэди вспоминал:

«Он [Хенсон] был умным, привлекательным, учтивым, спокойным, скромным человеком, который, как я уверен, смог бы легко снискать расположение аудитории. Но в действительности этого не произошло.

Я привез его на лекцию в рамках тура в Мидлтаун, штат Коннектикут, мэр города и духовой оркестр встречали его на станции и проводили в зал… Это был герой № 2 самого главного события года. И все-таки жители Мидлтауна, действуя в каком-то непостижимом едином порыве, отнеслись к Хенсону с полным пренебрежением, словно к сэндвич-мэну[340]…

Было ясно, что необходимо какое-то громкое, эффектное выступление, чтобы вытащить Хенсона из тени Пири и привлечь внимание публики к нему самому. Сам Хенсон предложил это после большой дискуссии с Пири о том, кто имеет исключительные права на экспедиционные фотографии Хенсона, которые мы показывали с помощью диапроектора, в том числе ключевой кадр (курсив мой. – Д. Ш.), на котором были Пири, сам Хенсон и три эскимоса[341] на полюсе… Он превратился в прекрасного исполнителя на сцене, в самом деле показывая большое представление своей скудной аудитории за ее деньги. Но чем дальше мы заходили, тем бо́льшие несли потери…

Собственный народ Хенсона[342] отказывался поддержать его, и это не могло не вызвать у меня раздражения. Если бы негры дали ему десятую часть тех ставок, которые они делали на Джо Луиса, которого, кстати, он чем-то напоминал, это было бы достаточно справедливо. В силу сложившихся обстоятельств мне пришлось расторгнуть контракт, рассчитаться с ним и позволить ему погрузиться в незаслуженное забвение. Сейчас он живет в Бруклине, стараясь не потерять какую-то малопонятную федеральную работу, которая и есть все, что он получил как негр, который превзошел всех белых людей, кроме одного, в 300-летней гонке за достижение Северного полюса».

Роберт Брайс о первой лекции чернокожего путешественника пишет: «Когда Хенсон вышел на сцену, он выглядел очень взволнованным. Он часто запинался в своем подготовленном тексте, и много раз ему приходилось подсказывать из-за кулис. В конце концов он вообще прекратил читать свой доклад и просто отвечал на вопросы». Возможно, Мэтту мешала та самая неуверенность в себе, о которой теоретизировал коммандер, сравнивая слугу с белыми руководителями экспедиционных отрядов. Брайс продолжает: «Уже во время турне Хенсон сделал несколько разоблачений о путешествии Пири к Северному полюсу, среди которых было и следующее: Пири был немногим больше чем багаж, проехав большую часть пути в санях… Пири заверил генерала Хаббарда, что все заявления Хенсона – “абсолютная ложь”, и позднее пожаловался, что

Хенсон, после того как я заботился о нем в течение многих лет, после того как я дал ему место в передовом отряде вместе со мной во всех моих экспедициях и после того как разрешил ему пойти со мной на этот раз на Северный полюс… сейчас ради нескольких долларов сознательно и намеренно совершает вероломные поступки по отношению ко мне.

В октябре 1910 года члены экспедиции получили от Арктического клуба Пири денежные бонусы. По поводу выплаты Хенсону 250 долларов коммандер написал Бриджмену:

[Если] у него возникнет мысль, что этот чек является чем-то особенным… то, я надеюсь, Вы освободите его от этих иллюзий полностью и навсегда. Я не хочу, чтобы он думал, будто я стараюсь сделать что-либо для него или что я попытаюсь – этого не будет и за тысячу долларов.

Он намеренно и обдуманно предал меня, нарушил данное мне слово и свое предельно понятное обещание, и я покончил с ним окончательно.

После возвращения в 1909 году в США Пири и Хенсон встречались только два раза.

Книга, которая говорит сама за себя

К изданию была подготовлена повесть Хенсона «Негр-исследователь на Северном полюсе». Джон Уимс приписывает Пири благородный порыв: «…Написал предисловие… И затем, не сказав Хенсону ни слова, дал 500 долларов издателю [Фредерику Стоуксу] на рекламу книги – и это несмотря на свое убеждение, что Хенсон вел себя вероломно по отношению к нему, читая лекции, публикуя статьи о полярном путешествии и используя фотографии без специального разрешения Пири, как это было предусмотрено контрактом».

Но Брайс отмечает, что письменных контрактов между Пири и Хенсоном не существовало – только устные договоренности. Исследователь Брайс возвращает нас, по-видимому, к истине: «…если прочесть его [Пири] переписку со Стоуксом… создается впечатление, что он делал это [продвигал книгу] только для того, чтобы получить редакторский контроль над рукописью Хенсона».

В главе 15 мы сравнивали тексты книг – Пири за 22–25 марта и Хенсона за 21–26 марта, и сейчас самое время поговорить о достоверности рассказа Хенсона. Сам полярный путешественник заверил читателей: «Я ежедневно фиксировал температуру и оценку пройденного расстояния, а когда проводились наблюдения за солнцем, то их результаты тоже всегда тщательно заносились в дневник». (Коммандер подобным похвастаться не мог. На вопрос конгрессмена Доусона, каждый ли день он делал свои походные записи, Пири ответил: «Не каждый день. Иногда мы были настолько заняты, что я не делал записей»[343].)

Имея дневниковые пометки (грамотные или неграмотные), легко вспомнить события и написать или надиктовать достоверный материал и для газеты, и для журнала, и для книги. «Все ранние работы Хенсона говорят о его искренности, – считал Томас Холл, подразумевая статьи путешественника в Boston American и World’s Work. – Его описания фактов и событий очень интересны и разумны». С радостью согласимся. Хенсон называл дни, часы, расстояния, температуры, подробно описывал льды. И все это было озарено его эмоциями и природным умом.

Пири во введении к книге Хенсона (издание 1912 года), в свою очередь, провозгласил:

Было бы излишним подробно рассказывать о Хенсоне в этом вступлении. Его работа на Севере говорит сама за себя и за него. Его книга также будет говорить сама за себя и за него.

Последние слова – словно карт-бланш адмирала: используйте книгу Хенсона! И Пири можно понять. Раньше от Хенсона мы слышали:

«…я, как правило, догонял его через час или два и затем в большинстве случаев уходил вперед».

«Он был очень тяжелым, и собакам было трудно везти его… Мы знали, что он может пройти по неровному льду только небольшое расстояние… Он был вынужден ехать… Большая часть моей работы была впереди основного отряда, где я пробивал дорогу и смотрел, что там дальше ожидает нас».

«…Мы часто были впереди или вне пределов его досягаемости… Мы хотели, чтобы он оставался на своем месте… Мы не жаждали его присутствия».

«Из-за искалеченных ног он бо́льшую часть пути к полюсу и обратно провел в санях».

В книге совершенно иначе:

«От 87°48′ с. ш. он [Пири] шел впереди и работал так, чтобы убедить меня, что он все еще в той же форме, что и прежде».

«Воспоминания о тех последних пяти маршах от самой северной точки капитана Бартлетта до прибытия нашего отряда на полюс – это воспоминания о тяжелом труде, усталости и изнеможении, но нас подталкивал и вдохновлял наш несгибаемый коммандер…»

Понятно, что Пири благословил книгу и даже дал деньги на рекламу именно для того, чтобы широкая публика увидела, как Хенсон опровергает себя. И все вышло именно так, как рассчитал адмирал, поэтому он с легким сердцем и написал: «Книга… будет говорить сама за себя и за него». И она говорила за себя и за него, но так громко, что редакторы переиздания в 2009 году, видимо, застеснялись и убрали эти напутственные слова Пири о книге.

Впрочем, все сказанное касается только части повести Хенсона – начиная с 1 апреля, когда он остался единственным (кроме инуитов) свидетелем ледовых баталий Пири. Дни, «заверенные» сертификатами Марвина и Бартлетта, не волновали адмирала; вероятно, он даже не обременил себя чтением соответствующих страниц, ибо если бы он прочел их, то, конечно, в книге не сохранилась бы история о том, как 23 марта отряды Бартлетта и Хенсона, смещаясь то вперед, то назад и уйдя на восток в конце дня, так и не продвинулись на север. С подобной «ересью» Пири не смирился бы никогда. Поэтому с полной уверенностью мы можем сказать, что первая часть книги Хенсона, до 1 апреля, достоверна.

Миссис Пири назвала Мэтта «тщеславным хвастуном», Мэри Пири Стаффорд вторила маме, говоря о Хенсоне как о человеке «практически необразованном» и считая мысль, что он смог написать книгу, «смехотворной».

В 1913 году Хенсону предоставили государственную службу на нью-йоркской таможне. Он трудился посыльным, затем клерком. В 70 лет вышел на пенсию, составлявшую 1000 долларов в год. Он не был приглашен на похороны адмирала и на открытие памятника на его могиле. Но это все с одной стороны. С другой – Брэдли Робинсон рассказывает, что в день смерти Пири, вечером, Хенсон заперся в ванной и, включив воду, чтобы жена ничего не слышала, разразился рыданиями.

В середине прошлого века Жан Малори беседовал в Гренландии с сыном Хенсона Анаакаком[344], родившимся здесь, и в книге привел его слова об отце: «Видел ли ты его?.. Счастлив ли он?.. Если он небогат – а ты ведь рассказывал мне, что Пиулиссуак практически не оказал ему никакой финансовой поддержки, ajorpog! Какое несчастье! – тогда скажи ему, чтобы он приехал сюда, и я буду заботиться о нем, когда он состарится…»[345].

Новые сведения о сыне Хенсона, теперь он назван Анаукак (Anaukaq), пришли в США в 1988 году, когда журнал National Geographic опубликовал статью нейробиолога Гарвардского университета Аллена Каунтера «Семья Хенсона». Ученый полушутливо рассказывает, как он встретился в Гренландии с Кали – сыном Пири: «Кали, как и Анаукак во время нашей первой встречи, подумал, что я – Хенсон. Зачем же другой чернокожий американец, – решили они, – приедет так далеко, чтобы увидеться с ними?»

Большие перемены произошли в Америке, и, читая Каунтера, мы узнаем, что Мэттью Хенсон – это «один из первых двух американцев, которые дошли до Северного полюса». Выходит, мечта Хенсона, правда, подкорректированная, сбылась! Не один американец со слугами (по Пири) и не два американца со слугами (по Хенсону), а просто «первые два американца» достигли Северного полюса. Вполне политкорректно. И еще с ними на Северный полюс пришли, тоже первые, четыре гренландца.

Но, конечно, все это в системе аксиом журнала National Geographic.

Первая аксиома – доктор Фредерик Кук сочинил свою историю о достижении Северного полюса.

Вторая аксиома – коммандер Роберт Пири открыл Северный полюс.

Статья Каунтера:

«В 1986 году правительство Дании разрешило мне совершить путешествие в северо-западные регионы Гренландии, с тем чтобы “провести научное исследование… и взять интервью у некоторых полярных эскимосов, которые были знакомы с предыдущими американскими исследованиями в этом районе”…

Анаукак, почтенный глава семьи, имеющий пятерых сыновей и 24 внука, рассказал мне о каждом из своих детей… Но больше всего он любил легенды о своем отце и о Пири. Он и его “кузен” Кали выросли вместе, узнавая о жизни своих отцов как охотников и исследователей Гренландии. Кали… был… лучшим другом Анаукака…

Они оба чтили своих отцов, но сходились во мнении, что Марипалук[346] (Хенсон) пользовался бо́льшим почетом среди эскимосов. Кали сказал мне о том, что он был брошен Пири и что эскимосы плохо обращались с его мамой из-за ее связи с Пири. Оба подтвердили, что у них никогда не было никаких контактов с их американскими родственниками и мечта всей их жизни была посетить Америку, чтобы встретиться с ними…

Так и случилось. 29 мая 1987 года сыновья Мэттью Хенсона и Роберта Пири ступили на американскую землю. Их приезд проходил под покровительством Гарвардского университета… Они совершили поездку по Восточному побережью, посетив те места, которые сыграли важную роль в жизни их отцов. Остановки включали: Клуб исследователей в Нью-Йорке… который избрал Хенсона своим почетным членом, и он стал первым чернокожим человеком, удостоенным такой чести; место рождения Хенсона в штате Мэриленд и школу, носящую его имя; Абиссинскую баптистскую церковь в Гарлеме, где его отпевали. Вашингтон отметил 3 июня 1987 года как день Мэттью Хенсона, и на Арлингтонском национальном кладбище Кали Пири возложил венок, который он привез из Гренландии, на могилу отца…

Нашей последней остановкой стало кладбище Вудлон в Нью-Йорке, где был похоронен Мэттью Хенсон. Возложив венок, Анаукак молча смотрел на надгробие…

Почему у Пири был такой величественный памятник на Арлингтонском национальном кладбище, а у Хенсона – простая могила в Нью-Йорке? Мне выпала трудная задача объяснить моим эскимосским друзьям природу американского расового предубеждения и в корне различное отношение к их отцам. Крайне редко человек отдает такую большую часть жизни во имя своей страны и так мало получает в ответ, как это было с Хенсоном.

Он родился в скромной семье испольщика, и у него было только шесть классов образования, но он заслуживает постоянного почетного места в истории за свой вклад в полярные исследования. Лидеры чернокожих представителей Америки выразили ему свое признание. Но большинство населения Америки 1909 года с большим трудом признавало тот факт, что Пири предпочел чернокожего человека пятерым своим белым компаньонам для перехода по решающему и победоносному отрезку всего маршрута к Северному полюсу».

Тут профессор Каунтер наивно ошибается или желаемое выдает за действительное. Пири действительно «предпочел» Хенсона, но по причинам весьма банальным и обидным: первая – без слуги он не мог обойтись, вторая – коммандер желал стать единственным белым, открывшим полюс. Очень вероятно, что существовала и третья причина: и в 1906, и в 1909 году на финальном участке пути Пири были нужны помощники, но неграмотные, которые не смогли бы распознать его жульничество.

«Определенно, в 1909 году белые американцы не смогли бы признать чернокожего человека как равного или даровать ему некую долю награды.

В итоге Пири получил как национальное, так и международное признание. Золотые медали сыпались на него, включая специальную награду от Национального географического общества, в то время как Хенсон был в большинстве случаев просто проигнорирован. Между экспедициями Пири возвращался на службу в военно-морские силы, в то время как Хенсон обходился низкооплачиваемой работой… или сопровождал Пири в его лекционных турне, одетый в полярную эскимосскую одежду, чтобы помочь собрать деньги для будущих экспедиций в Арктику. Пири ушел в отставку в чине контр-адмирала, Хенсон получал жалкую пенсию посыльного Федеральной таможни в Нью-Йорке.

Но, начиная с дней, проведенных в дебрях Никарагуа, и на протяжении совместных суровых испытаний в Арктике, их взаимное уважение оставалось прочным… Пири был необыкновенно справедливым и демонстрировал прогрессивные взгляды в своем отношении к Хенсону…»

Видит бог, это не так. Последние два предложения – вероятно, необходимая дань автора статьи журналу, в котором она напечатана.

Продолжение рассказа профессора Каунтера: «Несмотря на различия в расе, служебном положении и положении в обществе, те годы, которые они провели в Арктике во время исследований, превратили этих двух людей скорее не в друзей, а в братьев».

В каком-то трудноуловимом смысле это счастливое состояние – полярное братство – в самом деле существует. Но героя нашей книги это счастье обошло стороной. Он не был другом или полярным братом ни одному из своих спутников, разве что Ли в экспедиции 1895 года. Дружбу и полярное братство заменили критерии: нужен – не нужен или будет нужен в будущем – не будет нужен. Хенсон после экспедиции 1909 года стал не нужен.

И окончание статьи:

«Перед расставанием я сказал сыну Хенсона Анаукаку, что я написал письмо президенту США, в котором просил, чтобы он распорядился перенести останки Мэттью Хенсона на почетное место среди героев на Арлингтонском национальном кладбище…

6 апреля 1988 года церемониальные залпы пронзили тишину Арлингтонского национального кладбища. По приказу президента США Мэттью Александр Хенсон был похоронен со всеми почестями рядом со своим другом и спутником, с которым 79 лет тому назад стоял на вершине мира».

Правильно. Именно так и должно быть. Но вся история, согласитесь, удивительна. Она – ревизионистская, или, можно сказать, написана в сослагательном наклонении: если бы это было так, то…

Пири и Хенсон, к сожалению, не приблизились к Северному полюсу, и никто не знает, где они были. Известно и то, что в 1906 году опять-таки Пири и Хенсон закончили путь не на широте 87°07′, а на широте 86°30′.

Хенсон всегда был рядом с Пири, точнее, почти всегда прокладывал дорогу – был впереди Пири. Во лжи Хенсон не замешан, он – незапятнанный герой Америки. Прекрасно, что родная страна прославила его. Но печально, что статья в National Geographic и надписи на памятнике Хенсону «столбят» неправду о Пири[347].

Брайс продолжает разговор о пропавших фотографиях Хенсона, в том числе о «ключевом кадре». Последний, конечно, особенно ценен, ибо наклон теней на нем, быть может, позволил бы определить, на какой широте находился исторический отряд в исторический день 6 апреля 1909 года.

Знаток архивов проводит интригующее исследование: «Но такую фотографию никто никогда не видел… Хенсон сказал, что он проявил 110 или 120 фотографий о полярном путешествии, но увидеть удалось лишь несколько, напечатанных в журнальной статье и его книге, помимо тех, которые использовал Пири в собственной книге. Есть несколько диапозитивных слайдов среди маленькой коллекции памятных вещей Хенсона, выставленных в библиотеке Государственного университета Морган в Балтиморе, но ни один из них не имеет никакой значимости. Однако в архиве Пири имеются документальные свидетельства, указывающие, что Американский музей естественной истории однажды располагал двумя комплектами слайдов, сделанных с негативов Хенсона, находящихся в его собственности. (Письмо Роберта Пири Дональду Макмиллану от 15 ноября 1909 года…) В нем, в частности, говорится:

Я в особенности буду возражать, если ты или кто-нибудь еще будет использовать слайд, именуемый Северным полюсом.

Возможно, фотографии Хенсона могут быть еще обнаружены. Они действительно были достаточно хорошими. Пири получил письмо от редактора журнала Hampton’s, который сетовал, что фотографии Хенсона, демонстрирующиеся Макмилланом на лекциях, “были как раз такими, какие мы хотели получить” и что они “явно лучше, чем все, что у нас имеется”».

И естественный вывод Брайса: «Явно Пири отчаянно хотел заполучить фотографии Мэтта Хенсона; вероятно, он беспокоился, что тени, видные на них, докажут, что снимки не были сделаны в районе Северного полюса, и после того как они попали к нему, их больше уже никто не видел, за исключением тех фотографий, на которых не было теней».

В конце главы хочется сказать о Хенсоне что-нибудь теплое и доброе, не связанное с его ужасным положением в обществе, с его зависимостью от кумира-хозяина. Вот фрагмент из биографии Хенсона, написанный Брэдли Робинсоном (Люси – будущая супруга Мэтта, миссис Росс – ее мать):

«…Миссис Росс хочет узнать, красивы ли эскимосские женщины…

“Да, эскимосские женщины красивы, – сказал Мэтт, глядя на миссис Росс. – По крайней мере, эскимосы, которые женятся на них, так думают”.

Несколько гостей засмеялись, а миссис Росс была в замешательстве:

“Вы хотите сказать, что они женятся? – спросила она и затем порывисто добавила: – Я думала, что они аморальны и очень грязны…”

“Они как дети. Они преданны, доверчивы и бескорыстны. У них есть свой моральный кодекс со множеством табу, и иногда я думаю, что они более нравственны, чем мы, так как они честны и никогда не врут. Они женятся, чтобы создать семьи, и мужчина всегда счастлив, когда его жена дарит ему ребенка, даже если это не его ребенок…”

После этого Мэтт виделся с Люси много раз. Ему не понадобилось много времени, чтобы осознать, что он влюбился в нее, но ему потребовалось много времени, чтобы сказать ей об этом…

За неделю до отправления экспедиции Мэтт сказал Люси, что любит ее и хочет на ней жениться. Он встретил ее вечером в офисе, где она работала, и они пошли поужинать наедине…

…Она ответила Мэтту, что выйдет за него замуж…

“Но… но, Люси, – он запнулся. – Я бедный человек, я не смогу тебе дать много”.

Она улыбнулась и сказала, что понимает это.

“Ну, я не могу ничего тебе дать. Только самого себя”.

Ее улыбка стала еще более приятной. Не потому ли она выходит замуж – именно из-за него самого?..

В 1954 году Мэттью Хенсон и его жена были приглашены в Белый дом. Слева – президент США Эйзенхауэр

“…За все те годы, что я работал с ним [с Пири] в Арктике, я получил только 250 долларов. И это была не зарплата”.

“А что же это было?” – спросила Люси…

“Что-то вроде пари. Когда я возглавлял переход вдоль берегов Северной Гренландии, я шутливо поспорил с Пири, что смогу точно подсчитать общее расстояние, отслеживая расстояния, пройденные за каждый марш. Он думал, что мне это не по силам, и когда мы дошли до восточного побережья Гренландии, он вычислил расстояние с помощью своих наблюдений, а я подытожил свои цифры. У меня было на 10 миль меньше по сравнению с его расчетами, но он сказал, что моя работа стоит 250 долларов, так как он узнал, что я могу так хорошо определять расстояния. Он заплатил мне и с тех пор ни разу не сомневался в моих словах, когда я называл в милях пройденное нами расстояние”.

Люси нахмурилась.

“Какое отношение это имеет к нашей женитьбе?”

Мэтт покачал головой: он не знал. Он сказал ей, что, возможно, все это о том, насколько он беден. Она опять сказала, что деньги – это еще не все. Она сказала, что любит его за то, что он просто существует, за те жертвы, которые он принес за годы своей службы у Пири, за его поразительную веру и преданность Пири…

“Скажи мне, – сказала она, – ты много о нем думаешь, не так ли?”

“О ком?”

“О мистере Пири…”

“Лейтенант Пири – самый великий человек из всех, кого я знал. Я сделаю для него все, в том числе я никогда ничего не попрошу у него после возвращения…”

Наконец в сентябре 1907 года “Рузвельт” вошел в свой док в Нью-Йорке, и Мэтт с Люси поженились».

Глава 29. Смерть Марвина

Вот изложение трагедии в книге Пири:

Как обычно, снявшись с лагеря, он [Марвин] вышел вперед, предоставив эскимосам укладывать вещи, запрягать собак и следовать за ним. Подойдя к Большой полынье… он, вероятно, поспешил вперед, не замечая, что к центру полыньи лед постепенно утончается, и очутился в воде… Эскимосы шли слишком далеко позади, чтобы слышать его крики о помощи, и в ледяной воде смерть, должно быть, наступила очень скоро.

Сообщаются подробности, придающие рассказу достоверность: лед, когда Марвин пытался выбраться, проламывался под его тяжестью, из воды торчал верх меховой куртки и т. д. Инуиты ждали, что белый вернется, но, осознав, что он утонул, и боясь, что дух мертвеца пожалует к ним, оставили вещи Марвина на краю полыньи и помчались к суше. Пири пишет:

К счастью, сбрасывая на лед вещи Марвина, эскимосы… не заметили… небольшого брезентового свертка с его заметками. Среди них оказалась запись, – вероятно, последняя, настолько характерная для его разумной преданности долгу, что считаю нужным привести ее здесь целиком.

Это именно та бумага на трех страницах, которую мы назвали запиской Марвина и достоверность которой была поставлена нами под большое сомнение.

Первым, кто увидел Кудлукту и Инукитсока возле «Рузвельта», был доктор Гудселл, скрупулезно исследовавший доставленное имущество: «Согласно эскимосским обычаям, сумку с запасной одеждой Марвина оставили на кромке льда. Небольшая сумка, в которой находились его записи наблюдений на 86°38′, лежала в задней части нарт и была благополучно привезена на судно инуитами. Когда мы закончили осмотр сумки и ее содержимого, я переписал заметки в свой дневник на случай, если их потеряют. Затем стюард убрал сумку в каюту коммандера. Если в полярном море Марвин вел дневник, то он, видимо, остался в его сумке с одеждой».

Вместе с описанием трагедии Пири изложил эпизод из экспедиции 1906 года, которого нет в его отчете «Вблизи полюса»:

Когда яростный шторм, пронесшийся над полярным морем, рассеял мои отряды, оставив их беспомощными в хаосе битого льда, отряд Марвина, как и мой собственный… был отнесен к востоку и вышел на сушу у гренландского побережья, откуда Марвин благополучно привел своих людей к кораблю. Из экспедиции 1906 года Марвин вернулся опытным полярником, глубоко усвоившим основные принципы успешной работы в арктических областях; в экспедицию 1908 года он отправлялся ветераном, на которого можно было всецело положиться в любой критической ситуации.

Итак, Марвин – опытный ходок по дрейфующим льдам. Но как же тогда согласиться с тем, что он идет по тонкому льду навстречу своей гибели? Есть азбучные истины: разведка по такому льду происходит со страховочной веревкой и всегда на виду у других людей, которые могут прийти на помощь.

Процитируем Кука: «…Марвин, если только он вдруг не сошел с ума, так бы не поступил. Идти по молодому льду с открытыми разводьями… это значит иметь однодневный, нет, часовой опыт арктических путешествий… Когда предстоит рискованное пересечение, то спасательный трос всегда тянется от одного человека к другому и от одних саней к другим. Когда случается неприятность, подобная той, которая, как безосновательно утверждается, произошла с Марвином, пострадавшего вытаскивают с помощью троса, который тянут другие члены отряда. Это делается так же неукоснительно, как принимается пища. Смог бы человек с опытом Марвина и его умом пренебречь такой мерой предосторожности?»

Рассказ инуитов не кажется правдоподобным. С ним могли согласиться новички Гудселл и Боруп, но не маститый Пири.

Датский писатель Петер Фрейхен в книге «Зверобои залива Мелвилла» рассказывает, что, когда Бартлетт узнал о трагедии, он пришел в ярость. Считая, что человек не мог утонуть так быстро, капитан «Рузвельта» обвинил инуитов в убийстве, отлучил их от корабельного питания и велел вместе с семьями жить в иглу возле судна в ожидании Пири.

Это художественный вымысел, поскольку вечером 17 апреля, когда появились Кудлукту и Харриган, Бартлетта в лагере еще не было – он вернулся спустя неделю. Но вымысел похож на правду, именно такой могла бы быть реакция опытного капитана.

Когда пришел Пири, ни разбирательства, ни каких-либо церемоний прощания и поминовения не было. Действия Пири в отношении спутников Марвина Фрейхен дорисовал так: «Он [Пири] подарил им табак, чай и другие приносящие радость подарки. Узнав, что Квидлугток [Кудлукту] привык жить с Арналуак, Пири предложил оставить все как есть. И когда они наконец вернулись на пароходе в Эта и там встретили Итукусука, Пири решил, что Арналуак больше не будет его женой, а станет женой Квидлугтока».

Первым в обстоятельствах смерти Марвина еще в 1911 году усомнился Кук:

«На мой взгляд, смерть Марвина не кажется естественной… Почему с ним были так удобно потеряны конкретные данные, которые могли бы опровергнуть доводы Пири?..

Смерть этого человека указывает на что-то большее, чем просто трагическое стечение обстоятельств».

Эти опасения подтвердились в 1925 году. Стало известно, что Росс Марвин, который, как помнит читатель, был не только профессором, не только одним из семи руководителей отрядов, но и конфиденциальным секретарем Пири, не утонул по неосторожности, а был убит. Об этом рассказывают датчанин Фрейхен и американец Эндрю Фримен.

Книга «Зверобои залива Мелвилла»:

«…В Туле приехал новый пастор…[348] Ему удавалось обращать эскимосов в свою веру, и он усердно крестил их. Сначала они выучивали начатки христианской религии, а перед принятием в лоно церкви от них требовали признания своих прегрешений.

Квидлугток случайно оказался в Туле именно в это время, и ему очень захотелось креститься. Покаяние в грехах… играло при этом важную роль; среди эскимосов развилась конкуренция, они считали, что чем тяжелее грехи, тем лучшими христианами они станут, поэтому боролись за честь иметь самые большие проступки, чтобы получить за них отпущение. Квидлугток, безусловно, считал себя первым, когда лихо пришел открыть свою тайну пастору, рассказав, что он застрелил профессора Марвина, чтобы спасти Инукитсокпалука [Инукитсока]».

Хроника событий по книге Фримена:

«…Кудлукту после того, как благодаря датскому миссионеру в начале 1925 года принял христианство, сделал признание, что застрелил Марвина. Кудлукту сказал, что причиной стало его желание спасти Харригана, поскольку Марвин угрожал оставить его…

Расмуссен, находясь в Копенгагене, узнал о признании Кудлукту из письма Ганса Нильсена, управляющего его торговой факторией в Туле. В докладе об убийстве, подготовленном для правительства годом позже, Расмуссен сообщил, что “посвятил в суть [признания], поделившись всем, что сам знал на тот момент”, трех лиц. Двое были датчане и третий – доктор Исайя Боумен, президент Американского географического общества.

Расмуссен рассказал Боумену об убийстве, когда был в Нью-Йорке в мае 1925 года[349]. Затем Расмуссен поехал в Вашингтон, где, по сообщениям газет, совещался с официальными лицами Национального географического общества[350]. О чем велись беседы, не разглашалось, но по возвращении в Копенгаген он написал Нильсену “подробное письмо [29 июня] с просьбой, чтобы он и миссионер пастор Йенс Олсен официально допросили Кудлукту и Харригана”.

Прошел год.

В июне 1926 года шхуна “Моррисси” под командованием Боба Бартлетта с целой экспедицией, при поддержке Американского музея естественной истории, отправилась из Нью-Йорка в Гренландию. Среди прочих в экспедицию входили: Джордж Палмер Патнэм, издатель и друг семьи Пири, ставший руководителем, Хоббс, один из биографов и ярых защитников Пири, и сын Пири Роберт…

Согласно сообщению New York Times, Расмуссен отбыл из Копенгагена 14 июля 1926 года, чтобы присоединиться в Гренландии к экспедиции Патнэма. Он взял с собой письмо, только что полученное от Нильсена, содержащее отчет о допросе Кудлукту и Харригана.

Этот допрос проходил 30 ноября 1925 года и состоял из 14 вопросов, основанных на предположении, что Марвин был виновен в провоцировании эскимосов…

Из Туле Расмуссен и Патнэм поехали дальше на север, в Карнах, чтобы опросить Кудлукту и Харригана, и 16 августа услышали версию убийства от Харригана. Свою неудачу в получении информации от признавшегося убийцы Расмуссен объяснил следующим образом: “Кудлукту отсутствовал – он был на охоте и перед моим приездом [в Карнах] только что вернулся. В силу обстоятельств ему надо было вновь немедленно уехать. По этой причине я имел возможность лишь во время краткого разговора попросить его подтвердить все основные моменты драмы”»[351].

Судно «Эффи М. Моррисси»

Итак, вслед за исповедью Кудлукту появились три документа: письмо Нильсена Расмуссену, нам неизвестное, ответы на вопросы Кудлукту и Харригана и запись допроса Харригана. Сосредоточимся на датах.

Начало 1925 года – признание Кудлукту.

Несколько позже, но тоже в начале 1925 года – письмо Нильсена Расмуссену.

Май 1925 года – рассказ Расмуссена об убийстве Марвина Боумену, встреча Расмуссена с людьми из Национального географического общества.

29 июня 1925 года – письмо Расмуссена Нильсену с просьбой опросить вместе с миссионером Олсеном двух инуитов.

30 ноября 1925 года – опрос инуитов.

16 августа 1926 года – Расмуссен и Патнэм записывают показания Харригана.

Далее появляются подобия отчетов.

25, 26, 28 сентября 1926 года – в New York Times печатаются обширные материалы, касающиеся смерти Марвина, и среди них показания Харригана.

31 октября 1926 года – та же газета публикует протокол опроса инуитов почти годичной давности[352].

Не может не возникнуть мысль, что экспедиция Патнэма нужна только для того, чтобы поставить подпорки протоколу, сделать его хоть сколько-нибудь правдоподобным и на фоне многочисленных и объемных сентябрьских статей менее заметным.

Да и стоило ли снаряжать экспедицию, привлекать знаменитых людей, чтобы развести руками и сказать, что убийца Кудлукту не смог встретиться с интервьюерами из Нью-Йорка. Конечно, если инуит в Северной Гренландии не захочет общаться с белыми, найти его или заставить ответить на вопросы практически невозможно. Но сказано-то не это, сказано другое: был занят, не смог, так сказать, принять. Что абсолютно неправдоподобно: или Кудлукту не хотел говорить с белыми, или они не хотели говорить с ним. И то и другое в равной степени жизненно.

Теперь, наряду с газетными материалами, воспользуемся тремя источниками: работой американца Томаса Холла «Убийство профессора Росса Марвина», вошедшей в 1935 году в книгу Генри Левина «Грандиозный обман о Северном полюсе»; главой «Сокрытое молчанием убийство Росса Марвина и его международные последствия» из неопубликованной книги доктора Кука[353]; публицистическим очерком Джеймса Стоуэлла «Росс Гилмор Марвин. Ученый, преподаватель, исследователь», изданным в 1954 году Историческим обществом округа Чемунг, штат Нью-Йорк. Согласно хронологии, начнем с протокола опроса Кудлукту и Харригана.

Вопрос 1. По какой причине Марвин хотел оставить Харригана позади?

Кудлукту. Потому что Харриган не пошел впереди нарт, чего требовал Марвин.

Харриган. Пока я разбирал постромки, Марвин и Кудлукту ушли вперед, и после того, как они сколько-то прошли, они разделились, чтобы попытаться найти след от нарт. Не зная, какое направление выбрать, я поехал по следу Кудлукту. Когда я его догнал, мы подождали Марвина, который шел в нашу сторону. Когда он подошел, то был очень зол и потребовал, чтобы мои вещи сняли с нарт и чтобы я не шел с ними [Марвином и Кудлукту] дальше.

Вопрос 2. Сколько продуктов оставалось к тому времени?

Кудлукту. Пожалуй, было достаточно продуктов, чтобы дойти до земли, если только нас не останавливали бы разводья, перед которыми пришлось бы ждать, когда они замерзнут. В запасе у нас были собаки, которых можно было съесть.

Харриган. Четыре коробки пеммикана.

Вопрос 3. Как далеко вы были от земли или за сколько дней, по вашему мнению, вы могли до нее дойти?

Кудлукту. Хотя там высокий берег, земли мы не видели. Я думаю, до нее было три-четыре дня пути.

Харриган. Возможно, за три дня.

Вопрос 4. Между вами были какие-то разногласия до того, как Марвин потребовал оставить Харригана?

Кудлукту. Нет.

Харриган. Совершенно никаких.

Вопрос 5. Как получилось, что вы с этим согласились, хотя вас было двое против одного?

Кудлукту. Потому что мы по собственному опыту знали, что если американец рассердится, то нужно много времени, чтобы он пришел в себя.

Харриган. Поскольку я не понимал его языка, я об этом даже не думал.

Вопрос 6. Действительно Харригана бросили без каких-либо средств, которые могли бы ему помочь дойти до берега?

Кудлукту. Да. Он забрал свою одежду, но ее негде было высушить, так как было очень холодно.

Вопрос 7. Когда был убит Марвин?

Кудлукту. В то время, когда мы не могли идти дальше из-за открытой воды.

Харриган. Когда он стоял на краю льдины на паковом льду.

Вопрос 8. Марвин упал в воду перед тем, как был застрелен?

Кудлукту. Нет.

Харриган. Нет.

Вопрос 9. Харриган видел Марвина после того, как тот был убит?

Кудлукту. Да.

Харрриган. Да.

Вопрос 10. Он может сообщить, куда попала пуля?

Кудлукту. Сзади в голову.

Харриган. Должно быть, около уха.

Вопрос 11. После возвращения вам закрыли доступ на судно?

Кудлукту. Нет.

Харриган. Нет.

Вопрос 12. В то время уже были какие-то подозрения о том, что это убийство?

Кудлукту. Нет.

Харриган. Нет.

Вопрос 13. Это событие в целом обсуждалось непосредственно после смерти Марвина?

Кудлукту. Нет.

Харриган. Когда смерть Марвина обсуждали эскимосы и кто-нибудь спрашивал меня, не мы ли его убили, я отвечал «Да, мы», но мне никогда никто не верил. В то время, как вы знаете, мы все были язычниками, и среди нас были старые колдуны, от которых невозможно было ничего скрыть. Один из них, Алатток, сказал мне: «Ты убил белого человека. Я это хорошо знаю. Ты не можешь скрыть это от меня». На это я только ответил: «Да, мы его убили». Но другие в это не верили.

Вопрос 14. По какой причине Кудлукту выступил со своим признанием?

Кудлукту. После того как меня окрестили, я не хотел держать в секрете это убийство.

Неплохо было бы для начала выяснить, правда ли, что Марвин хотел оставить Харригана одного в арктической пустыне. Ответы инуитов на первый вопрос достаточно противоречивы, какой из них верен? В целом же впечатление складывается такое: белые следователи знали, что хотят услышать.

Комментарии Холла: «Среди четырнадцати вопросов не прозвучало: “Почему был убит Марвин?” Поэтому у Кудлукту, единственного, кто знал, не было возможности ответить почему. Не было сделано попытки другим образом получить эти сведения. Это была пьеса о Гамлете, но без Гамлета».

«Это признание, сделанное в 1925 году, подлежало возможным искажениям или корректировке при переводе. Нет никаких гарантий, что оно осталось в том виде, в каком его сделал Кудлукту».

Мнение доктора Кука:

«Расмуссен – хороший наблюдатель, но в этой расшифровке, если только она не была оформлена в двух экземплярах и не была подписана другими лицами, присутствовавшими в то время и в том месте, когда и где было сделано признание, этот документ становится бесполезным, так как он очень легко мог быть подвержен изменению до официальной регистрации.

К тому же прямой допрос индейцев и эскимосов редко дает правдивые результаты, так как аборигены пытаются дать ответы, которые, по их суждению, от них ожидают. При таком умонастроении правда отступает на второй план. Когда такие вопросы становятся наводящими, то совсем не трудно вытянуть свидетельские показания, которые подтвердят или опровергнут суждение в соответствии с желанием того, кто задает вопросы…

Если посмотреть на эту расшифровку, то можно заметить, что не было задано ни одного вопроса, который бы мог выявить инструкции, данные Пири, или враждебное отношение Пири к Марвину. Эти два эскимоса в течение многих лет были в неприязненных отношениях друг с другом. Почему один из них должен пытаться спасти другого, если они оба рвались занять первое место – в получении покровительства белого человека?»

Кук словно возвращает нас в реальную жизнь. Отряд из трех человек был сформирован Пири, отправлен Пири и оправдал (или не оправдал) надежды Пири. Что вообще известно о спутниках Росса Марвина?

У Арко были музыкальные способности, и во время плавания «Рузвельта» в 1908 году на север он научился напевать окончание популярной ирландской песенки, которую любили матросы. «Харриган – это я», – пел инуит, за что и получил прозвище «Харриган». В книге «Северный полюс» Пири упоминает о том, что Харриган обожал разыгрывать своих спутников, порой обидно, и однажды на корабле за свои проказы был основательно побит одним из матросов.

О втором инуите вспоминает доктор Кук: «Кудлукту появился… в лагере Пири как мальчик-сирота в 1891 году. Мы называли его Кудла, это имя означает “чашка”. Он всегда приходил с чашкой, и ему эту чашку всегда чем-то щедро наполняли в лагере».

Мальчик немного говорил по-английски и в 1893 году играл с дочерью Пири, когда она вместе с родителями жила на Севере. Джозефина Пири в книге «Снежный ребенок» оставила такие привлекательные строки:

«…у нее появился товарищ по детским играм, маленький эскимосский мальчик пяти или шести лет, чей отец был убит разъяренным моржом, которого он загарпунил и который утащил его в воду и утопил. Мама его тоже умерла.

Его имя было Нип-Сан-Гва, хотя все звали его Куд-Лук-Ту, что означает – “маленький мальчик-сирота”.

Он очень любил Анигито и старался сопровождать ее… Как чудно он выглядел со своим маленьким круглым пухлым лицом, яркими черными глазами, в коротких штанишках из медвежьего меха! Затем он строил маленькие снежные иглу, или дома, для нее, точно такие же, как тот, в котором жили его отец и мать, и потом брал кнут и показывал ей, как будет погонять ее собак, когда немного подрастет.

Иногда Кудлукту воображал себя белокожим мальчиком и одевался в старые обноски, дабы выглядеть, как он думал, словно белый мальчик».

Доктор Кук, которого, бесспорно, можно назвать знатоком северных гренландцев, рассказывает:

«Кудла, как любимец Пири, оставался в лагере на протяжении большей части семнадцати лет. Его образованием занимался Пири. От племени Кудла получил мало знаний, так как эскимосы не любили его. Для посторонних Кудла был глуповатым юнцом, которого мы могли бы назвать нахальным, а это качество эскимосы очень не любят. Но для Пири Кудлукту был преданным посыльным.

Харриган… также был эскимосом, обученным в лагере, но в среде эскимосов рангом стоял выше. Оба они были соперниками в завоевании благосклонности Пири, но Харриган был общительным человеком и поддерживал хорошие отношения со всеми. Он был надежным человеком, и можно было рассчитывать, что он сделает то, что ему поручено, при любых условиях».

В New York Times приведены слова Макмиллана: «В сущности, между этими двумя эскимосами были плохие отношения. Они редко разговаривали между собой, поэтому маловероятно, что Кудлукту стал бы волноваться, если бы с его компаньоном что-нибудь случилось».

Теперь обратимся к допросу Харригана 16 августа 1926 года. В чем же причины убийства?

Статья Холла:

«Странные причины были изложены Харриганом, как говорили, в форме двух претензий.

Первая претензия относится вообще ко всем “белым людям”, плохо обращающимся с эскимосами в целом…

“Мы все очень устали и вымотались. Позади было много, много дней трудного пути, все время по неровному льду и при очень холодной погоде. Мы ни разу не видели земли, только лед, лед. …Белые люди говорили нам, что у нас достаточно еды, поскольку нам давали необходимый нам пеммикан, но, несмотря на это, мы были голодны… Казалось, что наши желудки все время пустые. Но, что хуже всего, нам все время хотелось пить. Мы никогда не получали воды для питья, потому что горючего, необходимого для растапливания снега, было ограниченное количество… Наши собаки очень устали, и было трудно заставить их идти, хотя нарты были нетяжелыми”[354].

…Для эскимоса весьма странно жаловаться на “холод и снег” и “лед, лед”, поскольку он родился и вырос в самом северном поселении земного шара и никогда не знал другой обстановки. И нелепо превращать такую претензию в средство оправдания недружески расположенного спутника, совершившего убийство, когда он знал, что все эти недовольства в любом случае исчезнут через два или три дня, когда они дойдут до земли у мыса Колумбия, где был оставлен склад с продуктами.

Теперь переходим к претензии № 2… описывающей убийство…

“Он [Марвин] действовал как здравомыслящий человек, который на минуту оказался без этого своего качества. Неожиданно мы стали его бояться. Он никогда так себя не вел. Он был совершенно сам не свой…”»

Обстоятельства убийства Харриган изложил так (по Холлу).

На третий день пути отряд задержался у полыньи. Кудлукту и Марвин ушли на разведку, а Харриган остался с нартами, распутывая собачьи постромки. Закончив работу, он двинулся за своими и остановился в том месте, где следы разошлись. Харриган предпочел идти за Кудлукту и догнал его. Затем к ним присоединился Марвин, рассерженный тем, что Харриган пошел не за ним, а за Кудлукту. В своем гневе Марвин выглядил почти безумным. Он сбросил одежду Харригана с нарт и, не оставив ему продуктов, уехал. Харриган пошел следом. Очередная полынья остановила отряд, и Кудлукту с Марвином снова должны были искать дорогу. Кудлукту прокричал Харригану, чтобы тот принес ему ружье для охоты на тюленя. Харриган передал Кудлукту ружье и вернулся к нартам. Через некоторое время раздался выстрел – Харриган решил, что тюлень убит. Но зверь был упомянут только для отвода глаз. Кудлукту, вернувшись к нартам, сказал, что застрелил белого и сделал это для того, чтобы спасти жизнь своего соплеменника. Кудлукту пригрозил Харригану, что убьет и его, если тот донесет о случившемся. Они договорились, что скажут белым, будто Марвин утонул.

Кудлукту. Влияние цивилизации на подрастающее поколение эскимосов пролива Смита. Подпись из книги Р. Пири

О Марвине его коллеги по экспедиции отзывались исключительно хорошо. Макмиллан: «…Марвин был одним из самых добрых и мягких людей[355], которых я когда-либо знал. Так что сама мысль, будто он рассердился на Инукитсока и оставил его, как это описано, кажется очень сомнительной».

Боруп сказал о друге: «Он был отличным парнем, блестящим руководителем и очень выдержанным человеком».

Капитан Бартлетт: «Он всегда был добродушным, уравновешенным и прекрасно ладил с эскимосами».

Мэттью Хенсон: «Марвин был неспособен на такую низость [оставить кого-либо позади]».

Чарльз Перси, участник экспедиции Пири 1906 года:

«Профессор Марвин был прекрасным человеком с поразительно уравновешенным характером…

Я считаю абсолютно невозможным, чтобы Марвин мог когда-либо угрожать оставить эскимоса умирать».

Трудно, нет, невозможно представить себе, что человек, единодушно наделенный своими полярными сотоварищами столь превосходными качествами, способен – отличные слова Хенсона – «на такую низость».

Версии утопления и убийства похожи. Обе – нелепы и нелогичны. В обоих случаях виновником трагедии оказывается сам молодой профессор. Наконец, придуманную историю на тонком льду, как само собой разумеющееся, принял Пири и даже, по словам писателя Фрейхена, особо наградил спутников Марвина. С историей об убийстве точно так же легко согласился друг семьи Пири Патнэм, сказав об убийце, словно заправский адвокат: «Итак, юридически, с правовой точки зрения, и, безусловно, в действительности, вероятно, ничего нельзя поделать с бедным Кудлукту или сделать что-то ради него, так как он считал, что спас жизнь своему другу Харригану, отобрав ее у американца».

Даже редакция New York Times, верный друг Роберта Пири, высказала свое недоверие: «Совесть Кудлукту не давала ему покоя, пока он не признался в убийстве… но никто не может быть уверен, что он рассказал всю правду».

Скорбным контрастом с сердечными словами о Марвине членов экспедиции звучит портрет погибшего, преподнесенный биографом Пири Уимсом: «Скрытный профессор Корнелльского университета». По поводу же несчастья суждения такие:

«…Пири узнал о смерти Росса Марвина, который, по словам его эскимосов, провалился в воду на молодом льду коварной Большой полыньи на обратном пути…

Даже сон его [Пири] был тревожным. Он писал:

Около месяца после моего возвращения, как только засыпал, я оказывался на льду, выбирая путь, или в поисках перехода через полынью. Гибель Марвина очень ясно подчеркнула все риски, которым мы подвергались. Почти каждый из отряда побывал в воде в большей или меньшей степени».

Мы видели, что Пири эксплуатирует смерть Марвина в своих целях[356], приходится терпеть: такой уж он человек. Но – Уимс! Его книга вышла в 1988 году. Ну просто безобразно, говоря о смерти Марвина, не сообщить читателям, что он умер не потому, что неразумно, по-дилетантски, как несмышленыш, одиноко шел по тонкому льду, а был застрелен. Не требуют ли скорбь и память о Марвине правды от биографа знаменитого коммандера?

Да и нам не следует ли задать себе вопрос: кто ответственен за смерть Марвина? Он не упал в бездонную трещину ледника, как Вергоев, не покончил жизнь самоубийством, как Аструп. Его застрелил член команды, выбранный ему в спутники Робертом Пири. Не начальник ли экспедиции должен отвечать, хотя бы морально, за насильственную смерть, случившуюся в его экспедиции?! Доктор Кук будто добавляет: «Поскольку замеры глубин Марвин проводил под руководством Береговой и геодезической службы, американское правительство несет ответственность за эту смерть».

В газетной публикации за 28 сентября 1926 года речь идет о 86-летней маме Росса Марвина: «Миссис Мэри Марвин… через свою дочь, миссис Уильям Колегроув, сегодня передала заявление в New York Times… в котором высказала глубокое разочарование тем, что заслуги профессора Марвина в экспедиции Пири не были никогда официально оценены… Миссис Марвин сказала: “Мне кажется, что Росс был настоящим героем в экспедиции Пири, так как он отдал свою жизнь этому предприятию… Тем не менее все почести, оказанные руководителю отряда, никак не распространились на него. Уильям Говард Тафт, который был в ту пору президентом, в своем послании Конгрессу остановился на признании заслуг коммандера Пири, но оставил без внимания единственного человека, который умер во время этой попытки достижения полюса…”»

Капитан Холл настойчиво намекает, что Пири приказал любимому инуиту убить своего личного секретаря. Брайс по этому поводу высказывается осторожно: «Свидетельств достаточно, чтобы вызвать подозрения, но они неубедительны».

У Денниса Роулинса своя точка зрения: «Есть архивные свидетельства того, что Пири был причастен к убийству Марвина, хотя спровоцировал ли он это убийство – остается спорным. В 1925–1926 годах Национальному географическому обществу и Боумену удалось попридержать новость об убийстве более чем на год, в то время как их коллеги тихо отправились в Гренландию, чтобы поговорить с признавшимся убийцей».

Капитан Холл: «Убийство профессора Росса Марвина»

Многое из сказанного выше и есть подозрения, приходящие на ум сами собой. Их убедительность различные люди оценят по-разному. Но статья или, лучше сказать, небольшая книга «Убийство профессора Росса Марвина», написанная весьма компетентным человеком, издана, и сейчас мы поговорим о ней. В книге две главы. Первая – рассуждения прокурора, обвинившего Пири и Кудлукту и назвавшего инуита «солдатом, выполняющим приказ». На сегодняшнем языке Кудлукту – исполнитель убийства, Пири – заказчик. Вторая часть книги – речь судьи, обращенная к присяжным. В отсутствие обвиняемого и адвоката судья находит разные и достаточно серьезные аргументы, не то чтобы отменяющие обвинения, но, безусловно, создающие альтернативу: все, дескать, могло быть и по-другому.

Итак, Холл в роли обвинителя:

«Ни Кудлукту, убийца и единственный, кто мог бы признаться, ни Йенс Олсен[357], получивший это признание, прямо не цитируются. Цитируется только Харриган. Он не был свидетелем убийства, ничего не знал о намерении Кудлукту его содеять и ничего не знал о его совершении, пока Кудлукту сам, уже после, не рассказал ему. Каждое слово свидетельства Харригана в том, что касается убийства, – это информация из чужих рук.

Харриган признал, что рассказал свою часть ложной версии (в 1909 году) об утоплении под давлением Кудлукту. Кудлукту сказал ему, что если тот его выдаст, то он его убьет. Это давление продолжалось семнадцать лет. Поэтому логично предположить, что оно еще продолжается, только теперь в новой форме – в форме претензий…

Почему Кудлукту и Йенса Олсена не выслушали или не допросили и почему подлинное признание, в котором, несомненно, приводятся причины убийства, скрывается – это загадка, которая представляется исключительно важной…

Панорама истории этого трагического события была бы неполной без упоминания о маневрах тандема Патнэм – Расмуссен. То немногое, что открыто общественности, защищено авторским правом; точной информации доступно не столь много.

Тот факт, что исповедь Кудлукту держалась в секрете от Соединенных Штатов более года до ее публикации, что-то означает. Эту догадку усиливают особый перевод исповеди и то, что место ее хранения все еще является тайной…

За год до путешествия на судне “Моррисси” Расмуссен был в Нью-Йорке поблизости от цензоров и составителей текущих новостей и был прекрасно осведомлен об этой исповеди. Тем, кому он ее поверил, предписывалось хранить тайну. Очевидно, исповедь в исходном виде нельзя было делать достоянием гласности…

Вполне возможно, что эти двое, Патнэм и Расмуссен, только что прибывшие [в Гренландию] из своих родных мест, считали, что Харригану нужна подготовка для его роли, прежде чем они будут готовы опубликовать перевод исповеди…

Наконец секретность была снята, и причудливый конспект перевода, защищенный авторскими правами, был представлен цивилизованному миру как “новость”, причем ответственность за преступление возлагалась на самого профессора Марвина. Безусловно, ловкая работа…

Марвин был тем членом вспомогательных отрядов, которого отправляли назад или от которого избавлялись в обеих экспедициях Пири, в 1906 и 1909 годах. Он был тонким наблюдателем, с острым умом и необычайно глубокой проницательностью. Вероятно, он прекрасно знал все, что необходимо было знать об обмане Пири в 1906 году. Но поскольку Марвин… находился пока на службе у Пири, он, как и следовало ожидать, видимо, позволил Пири строить карьеру собственным способом, без помех. Если в 1906 году он знал об обмане, то, безусловно, знал и о планируемом схожем обмане в 1909 году по той же тактике, используемой Пири. И когда 26 марта 1909 года ему приказали вернуться, он знал, что это конец его сотрудничества с Пири.

Таким образом, на самом деле это могло оставаться на усмотрение Марвина как в 1906-м, так и в 1909 году – когда разоблачить вероломство Пири и превратить так желаемую им славу в позор и бесчестье. Если это так, то Марвин обладал огромной силой и властью.

Такой угол зрения придает новый оттенок вопросу и проливает некоторый свет на тайну этой трагедии…

Кто же знает? Вполне возможно, Кудлукту знает! Если так, то он, конечно, мог бы сказать! Может быть, он сказал!

Таким образом, в данных обстоятельствах совершенно необходимо, чтобы надлежащий беспристрастный суд допросил Кудлукту или Йенса Олсена и снял все сомнения относительно того, в чем сознался Кудлукту. Пока опубликованный “конспект” байки Харригана, рассказанной, возможно, под давлением, нас не удовлетворяет…

Доктора Марвина уже не вернуть. Тем не менее я считаю, что правда должна быть известна. Эскимос по какой-то причине убил образованного американского гражданина. Необходимо выяснить, почему он это сделал. Пока это не станет известно, будут существовать подозрения, возможно, несправедливые.

Эта ситуация представляется достаточно важной для правительства Соединенных Штатов. Нужно как минимум получить факты по дипломатическим каналам и обнародовать их».

Аморальность Пири позволяет, к нашему сожалению, подозревать его в подстрекательстве к убийству Марвина. Если это так, если эта поразительная тайна в самом деле была раскрыта в 1925 году, то друзья Пири были вынуждены прикрыть грандиозный скандал. Американец Холл требует прозрачности и полноты расследования, дабы все подозрения исчезли или были подтверждены; в последнем случае придется разоблачить и недобросовестных «спасителей» коммандера.

Эндрю Фримен сетует, что все попытки получить дополнительные данные о плавании «Моррисси» в 1926 году оказались тщетными.

Вторая часть книги «Убийство профессора Росса Марвина» уравновешивает нажим прокурора, но Холл, обращаясь к присяжным уже в роли судьи, по-прежнему суров к Пири:

«Если бы это было обычное дело, то моей обязанностью было бы попросить вас забыть обо всех свидетельствах мошеннической карьеры обвиняемого, которые стали вам известны ранее и которые каким-либо образом могли бы повлиять на ваше решение по данному делу. Но я могу это сделать, лишь напомнив вам, что, несмотря на то что настоящее обвинение является в известной мере самостоятельным и отличным от мошеннических действий, связанных с обвиняемым, оно все же настолько неразрывно связано и переплетено со всей его полярной карьерой, что в значительной степени его придется рассматривать в связи с последней».

Далее следует целый ряд аргументов в защиту Пири.

«Кажется ли вам [обращение к присяжным] также возможным, даже для такого печально известного своими топорными методами человека, как обвиняемый, тайно приказать психически и морально неуравновешенному, необразованному эскимосу совершить подобное преступление, прекрасно зная о возможности того, что позже эта тайна станет известна всему племени и будет сообщена членам следующей экспедиции, которая посетит пролив Смита?»

«…Может так случиться, что вы посчитаете заявление прокурора о том, что истинный мотив преступления известен властям и замалчивается, не чем иным, как простым домыслом, в поддержку которого нет никаких доказательств… Может ли любой священник, даже под влиянием искусных убеждений и очевидных требований дипломатической необходимости, согласиться на молчание, когда святая исповедь, которую он сам принял, была совершенно искажена и лишена первичного смысла?»

И т. д. Затем Холл восстанавливает события на льду, которые могли привести к убийству Марвина. Вина переносится на инуитов, точнее на Харригана, хотя он и не стал убийцей. Одно из построений Холла особенно правдоподобно и подводит, кстати, к мысли, что жизнь людей на дрейфующем льду всегда опасна, всегда непредсказуема, в большой степени зависит от психической устойчивости индивидуумов, и, конечно, в нашем случае обстоятельства катастрофически ухудшаются из-за того, что Марвин не владеет языком аборигенов, а они не понимают английского.

Сначала Холл вспоминает известный эпизод из экспедиции Макмиллана 1914 года. Ее участник коммандер Грин, будущий биограф Пири, рассказывал:

«Мы разделились. С ним [Макмилланом] пошел Этукишук, а со мной – Певаток[358]. На следующий день разразился сильный буран с поземкой. Нам с Певатоком пришлось несладко. У меня погибли все собаки, и несколько – у него. Когда ветер стих, мы были счастливы, что остались в живых.

Певаток пытался уехать с последней банкой пеммикана и с канистрой, в которой оставалось около пинты керосина. У нас была одна винтовка, с которой я дневал и ночевал, потому что Певаток стал странно себя вести, когда настали трудные времена. Я выстрелил поверх его головы, чтобы испугать, но он только сильнее стал погонять собак. Поскольку ноги у меня были в не очень хорошем состоянии, надежды его догнать не было. К тому же опять начинался буран. Поэтому я встал на колено и прицелился ему в затылок.

К этому времени он уже отъехал на какое-то расстояние, а ветер снова поднимал в воздух снежную пыль. К счастью, я попал. Он замертво свалился с нарт.

В одиночестве я поехал на запад. В сходных обстоятельствах я, несомненно, поступлю так же».

Холл полагает, что нечто подобное могло случиться в отряде Марвина. Пища подходила к концу, и, когда Марвин остался один (претензия № 2), инуиты решили сбежать. Однако Марвин догнал их – и действительно был взбешен. Марвин угрожал Харригану, тогда инуиты перешли к более решительным действиям. Если все произошло именно так, то настоящая причина конфликта скрыта в претензии № 2.

Холл пишет: «Я предложил вам эту теорию как одну из возможных альтернатив преступлению, совершенному “солдатом, выполняющим приказ”».

Картина, без сомнения, реалистичная, и все-таки в ней есть немалый изъян. Грин ненавидел местных. Он говорил, что «не встретил ни одного эскимоса, который превосходил бы в своем развитии собаку». Что касается Кудлукту, то у него к белым, к Марвину никаких злых чувств не было. Скорее наоборот. Как юноша из племени мог убить белого, главного помощника Пири? Это кажется невероятным.

Взгляд из тюрьмы

Письмо доктора Кука писателю Уильяму Шиа от 24 ноября 1927 года: «Последние выводы об убийстве Марвина не убедительны для меня. Уверен, если внимательно прочитать все письма, которые Марвин посылал домой, то можно найти другую причину его смерти. Также я уверен, что Пири, Хенсон и Бартлетт знали о смерти Марвина и тайно договорились о том, чтобы замалчивать факты, которые позднее стали известны в Дании. О побудительных мотивах этой трагедии еще ничего не было сказано»[359].

В главе 14 цитировались пять писем Марвина Л. Бементу, все секретные, о чем Марвин то и дело напоминал: «…Прошу тебя считать все конфиденциальным»; «Я не осмелился бы писать все… если бы не был уверен, что ты все это будешь держать в секрете»; «Я знаю больше, чем кто-либо другой, об этом деле, но я не могу ничего сказать»; «…Я бы хотел рассказать тебе все, но я должен быть преданным коммандеру Пири…»

В родном городе Марвина Элмире существует Историческое общество округа Чемунг, в котором хранится дневник Марвина – полторы сотни листов, исписанных красивым почерком, записи лета и осени 1908 года. Сотрудники Общества любезно прислали нам этот документ, и появилась возможность сравнить откровенные письма Росса Марвина и его полевые записи, сделанные в те же дни, когда писались весточки Бементу. Ничего общего! В дневниках нет ни тревоги, ни недосказанности; это деловые, временами эмоциональные наблюдения, абсолютно лояльные по отношению к руководителю.

Еще раз обратимся к неопубликованной книге Кука. Он развивает тему конфликта между Пири и Марвином, но фактов не прибавляется. К примеру: «Марвин написал домой, рассказывая в недвусмысленных выражениях о своем разладе с Пири. Некоторые из друзей Марвина видели это письмо, но его содержание никогда не предавалось публичной огласке. Почему? Его публикация, по словам Герберта Бриджмена, официального пресс-агента, не была в интересах Пири. В свете захватывающих известий о возвращении полярной экспедиции это мнение могло быть оправданно, но в свете замалчивания убийства появляется совсем другая ответственность».

О каком письме говорит доктор Кук? Что за слова и при каких обстоятельствах произнес Бриджмен? Оба вопроса мы адресовали Роберту Брайсу. Знаток темы в ответ, к сожалению, развел руками.

Вновь книга Кука:

«Пири выбрал двух эскимосов, которые должны были возвращаться вместе с Марвином. Это были самые доверенные люди лагеря Пири, которые будут делать то, что им скажут. Молодые и выносливые, они были самыми лучшими путешественниками у Пири…

Эти два человека… знали об антагонизме Пири по отношению к Марвину, и оставалось только дать им соответствующие инструкции… Давайте предположим, что вся накопленная неприязнь Пири к Марвину вылилась, например, в такой приказ: “…Если Марвин рассердится, то не ждите, пока он убьет вас. Стреляйте первыми и, целясь, будьте уверены в себе. Вы были со мной долгое время. Я хочу, чтобы вы, парни, жили”.

В каждом путешествии на санях, где белый человек погоняет эскимосов так, как эскимосы погоняют собак, возникают и непонимание, и осуждение, и взрывы ярости. Если был отдан приказ стрелять, как сказано выше, то кто-то должен был умереть».

Мы апеллируем к коллективному знанию людей, и, может быть, настоящая глава станет началом развития темы. Кстати, вместе с ответами на вопросы автор получил от Роберта Брайса обнадеживающую информацию: «Я знал человека, который с энтузиазмом занимался этим делом [об убийстве Марвина]…» На просьбу сообщить имя и адрес исследователя пришел отказ.

Сегодня

Стоуэлл в статье 1954 года раз за разом заверяет читателей в том, что Марвин был чистосердечно предан Пири. Из-за этих почти навязчивых заверений следующее смелое предположение Стоуэлла выглядит неожиданным: «У нас есть весьма четкое представление о том, каким был Марвин, мы знаем о его уравновешенном характере, терпеливости и рассудительности, но мы нигде не находим свидетельств о том, что Марвин думал и чувствовал на самом деле, когда оставил Пири и пошел на юг по льду. Могло ли быть так, что он страдал, переживая про себя громадное личное разочарование по поводу того, что Пири не предложил ему сопровождать его весь путь до Северного полюса, а вместо него решил разделить полярное открытие с негром Хенсоном и эскимосами? Могло ли случиться так, что подобное разочарование… до такой степени терзало его, что Марвин временно стал неуравновешенным и действительно ополчился против своих эскимосских спутников?»

Снова налицо, правда, в виде предположения, несовпадение чувств Марвина и его публичного образа. Но теперь, в заключение главы, оставим в стороне догадки и допущения и сосредоточимся на красивой истине: Марвин – полярный герой! Автор полагает, что малоизвестный путь Росса Марвина к земле в 1906 году – крайне необычное и важное событие в арктической летописи, и этот путь, трудный и смелый, остается малоизвестным (а точнее, неизвестным) лишь по одной причине – вся слава в ту пору должна была принадлежать Роберту Пири.

Странно, что сегодня на мемориальной доске в честь Марвина на территории Корнелльского университета написано: «Утонул в Северном Ледовитом океане…» Марвин не утонул. Правдивые слова «был убит», видимо, плохо вписываются в мемориал, предназначенный для студентов. Да, да, конечно, 29-летний профессор отправился все-таки не на войну. Может быть, уважаемые руководители университета, сказать по-другому – «погиб»?

Автор испытывает к Россу Марвину чувство глубокой симпатии. Сильный, знающий, терпеливый, добрый, он стал бы украшением любой современной полярной экспедиции. В радость было бы с ним вместе пробиваться к Северному полюсу и гордиться на полюсе тем, что шли рядом.

В заключение главы привожу окончание последнего письма Р. Марвина Л. Бементу, ответ мамы Росса, написанный 19 марта 1909 года, незадолго до смерти сына, и дневниковые записи Марвина от 6 и 12 сентября 1908 года.

Письмо Р. Марвина:

«Коммандер дал мне сегодня вечером бивень нарвала, и я отправлю его в Корнелл для музея. Я напишу об этом президенту Шурману сегодня ночью.

Лед к северу от нас крепкий и сплоченный, так что мы не торопимся уходить… Возможно, завтра у меня будет еще шанс добавить несколько строк. Если же нет, то до свидания. У нас все в порядке, не позволяй маме слишком волноваться».

Письмо миссис Мэри Марвин:

«Мой дорогой мальчик! Пишу тебе очередное письмо. Мы получили шкурки голубого песца и твои письма из Эта… У нас была необычайно мягкая, малоснежная зима. Я написала мистеру Бементу и спросила его о бивне нарвала, который ты послал в Корнелл. Он ответил, что президент Шурман получил бивень и что он, мистер Бемент, присутствовал на собрании, когда президент Шурман представил твой подарок Университету… Мистер Бемент приехал навестить меня, он уверен, что ты вернешься этой осенью, и мы все надеемся, что так и будет…

Росс Марвин

Мемориальная табличка в часовне Sage на территории Корнелльского университета.

Перевод надписи: «Марвин поднял флаг Корнелльского университета севернее рекордных отметок Нансена и Абруцци[360]». Коммандер Пири.

Россу Гилмору Марвину 1880–1909.

Получил степень бакалавра гуманитарных наук Корнелльского университета в 1905 году.

Преподаватель, исследователь.

Утонул в Северном Ледовитом океане 10 апреля 1909 года, во время полярной экспедиции Р. Пири.

Студенты университета установили эту мемориальную доску в память о мужественном и скромном человеке”.

Фото Патрика Грэма (Patric Graham)[361]

Время ложиться спать, и я слишком сонная, чтобы продолжать, так что буду заканчивать, а напишу еще завтра. С любовью, мама»[362].

Дневник:

«Воскресенье оказалось крайне напряженным днем… Мы вынесли кое-что из вещей из лазарета и поставили все это на палубу до полудня. Погода стоит облачная, хмурая, и мы не смогли увидеть первый заход солнца… После обеда начали переносить вещи на берег… Мы выбрали новый маршрут пересечения тонкого льда, и я вместе с санями провалился в воду, весь груз пошел на дно… Мы вылавливали все примерно в течение часа… Наконец заарканили все коробки и вытащили их наверх одну за другой. Я провалился по пояс и к тому времени порядком замерз. Все было спасено, так что я пошел на борт корабля и переоделся. Мы перенесли на берег весь динамит, патроны и… провиант. Хаски начали строить ледовую дорогу на земляном участке, чтобы завтра доставить туда по льду китовое мясо. Все закончили работу к ужину, дабы отправиться на хороший ночной отдых».

«Вскоре после завтрака хаски вернулись с нашим первым полярным медведем, молодым, весом около 350 фунтов… Сегодня вечером за праздничным ужином мы собираемся отведать стейк из медвежатины… Подровнял бакенбарды… и [неразборчиво] свою эскимосскую меховую одежду на чистую рубашку и брюки. Чарли [повар] приготовил фантастические шоколадные торты, а на столе было установлено 15 зажженных свечей. Поданы горячий грог и табак… Боруп и я не пьем и не курим, так что в этой части празднества мы не участвуем».

Глава 30. Миссия Бартлетта

Теперь разговор о Роберте Бартлетте, которого справедливо можно назвать великим ледовым капитаном. Талантливый, профессиональный, сильный и смелый, в историю он вошел, конечно, не тем, что якобы достиг 88°47′ с. ш. в экспедиции Пири, и не тем, что был подручным Пири, ведя при его жизни «Беотик» в Северную Гренландию, чтобы уничтожить бумаги Кука, или командуя уже после смерти Пири «Моррисси», на борту которой находился отряд Патнэма, расследующий смерть Марвина. Бартлетт прославился искусством плавания в арктических льдах и, главное, – спасением людей с затонувшего в Чукотском море судна «Карлук».

Вспоминаю книгу Бартлетта «Последнее плавание “Карлука”»[363], которая многие годы была для меня словно учебником того, как ходить пешком по дрейфующим льдам. В ней прославленный капитан, в частности, описывает изумительный рейд с инуитом Катактовиком от острова Врангеля до побережья России по подвижным льдам пролива Лонга, а затем по северным берегам Чукотки до Берингова пролива. Бартлетт спешил за помощью, чтобы спасти людей с погибшего 8 января 1914 года судна «Карлук», которые ждали его на острове Врангеля. Он выдюжил самым чудесным образом, и его пересечение пролива Лонга – выдающееся каноническое путешествие. Капитан преподнес нам всем потрясающий урок: коль речь идет о спасении людей, то, какой бы безысходной ни казалась картина, ты должен сделать все, что можешь, чтобы вырвать несчастных из рук смерти. И может статься так, что совершенно неожиданно твои собственные силы будут приумножены, ибо другие, тоже не щадя себя, придут уже тебе на помощь.

В том же районе Земли – в Чукотском море ситуация точно повторилась через 20 лет, когда льды раздавили советский пароход «Челюскин» и более сотни людей оказались на дрейфующем льду. «Эпопея челюскинцев» – это поэма спасения. Именно тогда в СССР появилась высшая награда – Звезда Героя Советского Союза, и первые семь звезд получили летчики, спасшие челюскинцев. Подвиг Бартлетта сродни их полетам.

В экспедиции Пири 1908–1909 годов Бартлетт был главной опорой босса. Очевидно, между этими двумя людьми существовал формальный, а скорее – неформальный союз. Бартлетт был как воздух для Пири. Об этом упомянул, круша коммандера, в своей речи и Мейкон: «Он по-прежнему во многих отношениях необходим Пири… Его дружба крайне важна для Пири, и ее следует во что бы то ни стало сохранить. В отношении выдающихся заслуг Бартлетта всегда должны выражаться похвала и сердечная признательность, вплоть до лести, если она окажется уместной. Бартлетт будет защитным бастионом, если когда-нибудь наступят напряженные времена полемики и споров».

Обратное тоже верно – Бартлетту было выгодно состоять при Пири. 15 декабря 1909 года, за неделю до того как Копенгагенский университет объявил решение по поводу материалов доктора Кука, Пири был награжден большой золотой медалью Национального географического общества. Вручение происходило на ежегодном торжественном обеде, и во всех многочисленных здравицах коммандер именовался первооткрывателем Северного полюса. Но получил он пока только коробку – без награды, ибо было неясно, что же следует написать на металле. Зависело это от решения, которое ждали из Дании.

Британский посол в США Джеймс Брайс не побоялся опередить события. Он вручил Бартлетту серебряную медаль со словами:

Роберт Пири и Боб Бартлетт на «Рузвельте»

«Храбрые люди всегда великодушны, и коммандер Пири с присущим ему благородством признал, сколь многим он вам обязан. Ваше имя будет стоять рядом с его именем в связи с открытием Северного полюса…

И поскольку мы поздравляем вас, капитан Бартлетт, я отважусь от имени моей страны поздравить вас, коммандер Пири, и вас, жители Соединенных Штатов, с этим блестящим достижением. Достижением, которому не будет равных до конца мира».

Бартлетт гордился: «Должен сказать, что стоит любой цены находиться в такой компании, знать, что вас поддерживает такая организация, как Национальное географическое общество, видеть перед собой таких людей, как Брайс, Мур, Гросвенор и другие, и слышать слова похвалы».

Любопытно, что автор восторженной книги о Бартлетте Гарольд Хорвуд – активный сторонник Кука. Вот несколько сентенций писателя:

«…кампания политического уничтожения [Кука], организованная Пири и его сторонниками, абсолютно беспрецедентна в анналах исследований и практически уникальна до времен сенатора Маккарти и Ричарда Никсона…

Нужно отметить, к чести Бартлетта, что он принимал очень малое участие в этой клеветнической кампании…

…чудовищная несправедливость по отношению к Куку, сотворенная Пири, Макмилланом, Борупом и другими сторонниками Пири в Соединенных Штатах, никогда не была исправлена».

Травля Кука – важнейшая часть кипучей деятельности Пири начиная с сентября 1909 года. Но всемирную известность он получил все-таки не как вдохновитель и организатор антикуковского террора, а как открыватель Северного полюса. Последнее – обман, и Бартлетт – соавтор лжи или, мягче, соучастник. Суровый и безыскусный капитан – непременный свидетель и гарант честной победы Пири.

Книга писателя-романиста Хорвуда издавалась не раз. Но мы заглянем и в другую книгу, малоизвестную, англичанина Генри Левина «Грандиозный обман о Северном полюсе», в ее третью главу «Молчание капитана Боба Бартлетта».

Левин цитирует капитана и свои открытые письма ему. Бартлетт на письма Левина не отвечает, чем и объясняется заголовок.

Итак, Бартлетт:

«Пири пришел к судну 27 апреля. Я как раз был на палубе, когда эскимос закричал, что он идет. Я выбежал на лед, чтобы его встретить. Он выглядел измученным, но не ослабевшим. Пири пожал мою протянутую руку, тогда как я воскликнул: “Поздравляю вас, сэр, с открытием Северного полюса!”

“А как ты догадался?” – посмеиваясь над моим волнением, спросил он в ответ».

Напомним читателю события апреля 1909 года. От точки с широтой 87°47′ (лагерь Бартлетта) капитан с приличной скоростью зашагал к земле, Пири продолжил движение на север. Прежде чем стать на след Бартлетта, ведущий к югу, ему предстояло пройти или проехать в нартах 133 мили до полюса и столько же – обратно. Капитан прекрасно знал об этих 266 милях, хотя, к примеру, о 36 милях, накрученных, по словам начальника, на полюсе, не подозревал. Но и без этой добавки гандикап получился необыкновенный. Пири выбрал его почти полностью, отстав от капитана всего на три дня.

Письмо Левина:

«…удивились ли Вы, когда он [Пири] появился на льду у корабля так быстро после Вашего собственного возвращения? Вы сказали: “Не повезло, сэр; сожалею, что Вам не удалось добраться туда”…?

Нет, ничего подобного! Не успел Пири открыть рот, как Вы произнесли слова, выделенные Вами курсивом:

“Поздравляю вас, сэр, с открытием Северного полюса!”

…как лосось, поднявшийся за мушкой, Пири с жадностью ухватил приманку…

Почему Вы поздравили Пири с успехом… который был невозможен, что Вам самому должно было быть вполне очевидно, если только в тот момент Вы не страдали какой-либо формой психического расстройства?»

Левин довольно зло подтрунивает над Бартлеттом, спрашивая его, не он ли своим поздравлением спровоцировал Пири на ложь и таким образом стал косвенным виновником «величайшего географического обмана в истории».

Историческая фраза капитана «Рузвельта», выделенная курсивом, скорее всего, никогда не была произнесена и появилась в книге Бартлетта как подпорка версии Пири, а лучше-то сказать, версии Пири – Бартлетта… Аналогично, уверения Пири, будто он поделился с Бартлеттом (и только с Бартлеттом!) новостью о достижении полюса, вероятно, блеф. Какие есть подтверждения, что капитан «Рузвельта» в самом деле услышал от Пири грандиозную весть, еще не сложившуюся в голове коммандера? Никаких. Между тем мы научились не верить Пири. Мейкон в своей незабываемой речи высказался по этому поводу: «Он [Пири] сказал, что не помнит, чтобы по возвращении говорил о своем открытии кому-то, кроме Бартлетта; но я не знаю никого, кто бы слышал, что он рассказал это Бартлетту до того, как сделал заявление перед комитетом [Конгресса]».

Вернемся к книге Левина. Автор вновь цитирует капитана: «С той импульсивностью, которая была как моим проклятием, так и достоинством…», а затем приводит свое новое письмо Бобу Бартлетту:

«…существует предположение, что о покорении [полюса] не упоминалось на борту вашего судна до того момента, когда во время обратного плавания было получено сообщение об успехе другого исследователя, и что историю своего мнимого достижения Пири состряпал в качестве ответной меры. Давайте рассмотрим доказательства, которые указывают на такой вывод.

По пути домой Вы встретили мистера Уитни, охотника и человека, весьма интересующегося всем, что касается замерзшего Севера. Однако, несмотря на Ваше поздравление Пири, имевшее место, как Вы утверждаете, ранее, мистер Уитни говорит, что ни слова о покорении полюса не было произнесено. Отчего такое поразительное упущение?.. Признанная Вами собственная “импульсивность” наверняка заставила бы Вас разыскать Уитни и, пусть под большим секретом, поделиться с ним радостной новостью, что полюс достигнут. Учитывая, что Вы были переполнены энтузиазмом – должны были быть переполнены, – просто невозможно предположить, что Вы, вопреки самой человеческой природе, не раскрыли мистеру Уитни весть об успехе Пири…

…Вернемся к приходу Пири на судно. Представляется еще в десять раз вероятнее, что уж своим товарищам по кораблю Вы открыли тайну. Сразу после поздравления Пири Вы должны были бы ворваться в кают-компанию и, полностью утратив самообладание, воскликнуть: “Коммандер покорил полюс! Поздравим его троекратным ‹Ура!›”.

Ваш восторг был бы подхвачен командой, последовал бы период огромного интереса и возбуждения, а вечером был бы устроен праздничный ужин с речами и поздравлениями. Вот что, мне кажется, произошло бы несомненно в результате Вашего поздравления Пири.

То, что ничего подобного не случилось, заставляет предположить, что достижение полюса никогда не упоминалось и не обсуждалось Вами с Пири».

Конечно, на «Рузвельте» над всеми довлела смерть Марвина, и друзьям погибшего профессора было не до веселья. И все-таки хочется согласиться с Левином – импульсивность капитана, на которую он жалуется и которой гордится, должна была бы сработать, и новость о покорении полюса не могла не разнестись по кораблю. Либо Пири ничего не сказал о полюсе, либо сказал и велел Бартлетту сохранить тайну. В последнем случае мог бы состояться разговор:

– Капитан, никому ни звука. Знают лишь два человека – ты и я.

Бартлетт мог удивиться:

– Хенсон ведь знает.

Пири мог ответить:

– Я не говорил ему.

И добавить:

– Прежде чем всем объявить о положительном результате, мы с тобой должны все проверить.

Этот диалог означал бы, что Пири приглашает Бартлетта вместе составить документы, подтверждающие победу, в которой он не уверен.

Третье письмо Левина: «Вы, вероятно, получили экземпляр книги, опубликованной в 1929 году, “Роберт Эдвин Пири” мистера Дж. Гордона Хейса, в которой более детально и исчерпывающе обосновывается обвинение Пири, содержавшееся в моей небольшой книжке, опубликованной 18 годами ранее[364]. Книга мистера Хейса не только резко обвиняет Пири, но и Вас ставит в весьма неловкое положение».

Левин приводит то место стенограммы слушаний в Конгрессе «дела Пири», где речь идет о трех карандашах, которыми Бартлетт написал свою историческую записку:

«Насколько это разумно – предположить, что Вы имели при себе “три карандаша” в полярной экспедиции и что Вы использовали все три одновременно в одном документе?..

Вопрос, который я хочу теперь задать Вам, звучит так: был ли этот документ полностью написан и оформлен на заявленной широте 87°47′ или он был составлен или подделан позднее в Нью-Йорке по сговору с Пири?..

В том, что Вы являетесь по своей природе “преданным, честным, настоящим моряком”… у меня нет причин сомневаться.

То, что Вы находились под гипнотическим влиянием Пири до такой степени, что Ваш рассудок и сознание полностью попали под воздействие его более властного, но менее совестливого характера, в равной степени ясно для меня и любого другого изучающего этот вопрос, если он обладает самыми начальными познаниями в психологии!..

…Преданность, которая в высшей степени неуместна и незаслуженна, угрожает перечеркнуть всю прекрасную работу, которую Вы выполнили в своей жизни».

Призыв не был услышан, Бартлетт на письма не ответил. Левин приводит еще одну цитату из книги ледового капитана: «В конце концов мне начало казаться, что мы направляемся в прекрасный большой цирк, который закончится книгами, лекциями и множеством других вещей, приносящих деньги».

Неужели все объясняется примитивной материальной заинтересованностью? И скрепя сердце Левин выносит свой, все-таки обвинительный, вердикт:

«Неугасающая верность – весьма редкая и прекрасная вещь, и любая форма личной преданности, которая, как правило, ее питает, служит признаком наличия бесценного элемента в характере человека. Но при более близком рассмотрении этого факта искаженная верность, сохраняемая несмотря на сокрушающие доказательства того, что объект совершенно этого не достоин, является либо крайней формой детского упрямства, либо чем-то весьма и весьма отличным от этого.

Если, однако, верность Бартлетта Пири обусловлена не более высоким мотивом, чем материальная выгода и личные соображения, основанные на мысли: “Если Пири падет, погибну и я”, то тогда на него, как на живого главу той экспедиции[365], падает вся моральная ответственность за подозрения…»

Нелестно о капитане высказался Роберт Брайс: «Если у Пири и был “соучастник” в его мошеннических претензиях на Северный полюс, это Боб Бартлетт, и его автобиография показывает, что он либо был неуклюжим лжецом, либо имел невероятно плохую память».

Все большие и сложные в этическом отношении вопросы Бартлетт пытался упростить и сгладить, но это не была позиция человека, предпочитающего компромисс ссоре. Совсем нет. У капитана существовала цель, к которой он умело шел (или его вели), – обелить Пири. Вот примеры, и число их без всякого труда можно увеличить:

25 мая 1945 года на армейской базе в Бостоне контр-адмирал Феликс Гайгэкс вручил военнослужащим капитану Роберту Бартлетту и коммандеру Дональду Макмиллану Полярную экспедиционную медаль Пири. Прозвучали подобающие слова: «выдающиеся успехи на службе у Правительства Соединенных Штатов в области науки и полярных исследований», «исключительная сила духа, великолепное владение искусством мореплавания и бесстрашная решимость при выполнении важной и трудной миссии».

Первым медаль получил Макмиллан, и Бартлетт, радостно улыбаясь, сказал ему: «Мои поздравления, старина, ты получил ее заслуженно».

Когда очередь дошла до него самого, Бартлетт прошептал адмиралу Гайгэксу: «Наконец…» Затем капитан произнес правильные слова: «Медаль – это замечательно, но есть нечто помимо медалей, нечто исключительное – память о величайшем исследователе, адмирале Роберте Эдвине Пири».

Глава 31. Боруп, Макмиллан, Гудселл

Юный восторженный Джордж Боруп уже в 1911 году выпустил книгу о походе на полюс – «Новичок с Пири», посвятив ее памяти Марвина. Боруп скорбит: «Боже правый! Какой ужас! Зимой мы часто думали, как было бы страшно, если бы кто-то из нас погиб, но никогда не представляли себе, что это действительно возможно. А теперь… бедный Марвин!»

Боруп, со слов Кудлукту, с которым велись беседы на «Рузвельте», живописует: «Было видно, что он [Марвин] яростно боролся за свою жизнь, так как из-за отчаянных лихорадочных попыток выбраться на лед образовалась полынья диаметром в 10 ярдов».

Трагичную картину последних минут жизни своего друга Боруп представил себе так: «Я убежден, что Марвин встретил смерть в ожесточенной борьбе, в попытке приумножить славу своей страны, борясь в одиночку с силами природы в арктической пустыне. Я уверен, что он гордился таким концом и что в последнюю минуту на его губах была улыбка, и я только могу просить судьбу подарить мне такую благородную кончину».

Еще в 1910 году Макмиллан объявил, что состоится экспедиция к Земле Крокера, одобренная Пири. Боруп, работавший в Американском музее естественной истории, помогал Макмиллану составить план путешествия, музей и Арктический клуб Пири выступили спонсорами. Но случилось несчастье – 27 апреля 1912 года, плавая на байдарке в проливе Лонг-Айленд, Боруп утонул. Брайс пересказывает письмо Пири Хаббарду, в котором полярный герой рассказывает об этом страшном случае.

«После четырех пространных абзацев о своей медали Пири поделился с генералом Хаббардом потрясением от печальной новости:

Как ужасна гибель Борупа! Я едва могу заставить себя поверить. Это самый серьезный удар по экспедиции музея. Они не найдут никого, кто сможет его заменить.

Джордж Боруп (слева) и Дональд Макмиллан

Эх, Пири!..

Теперь наш рассказ о книге Дональда Макмиллана «Как Пири достиг полюса», издание 1934 года. Из 306 страниц лишь 20 (двадцать!) посвящены экспедиции 1908–1909 годов. Генри Левин возмущается «бесстыдным названием». И справедливо. Слово «как» в вопросах об образе действия означает: «Как вы это сделали?» – и бесстыдство состоит в том, что на этот вопрос в книге никакого ответа нет.

Левин приводит две строки из тома Макмиллана. Самая первая: «Открытие Северного полюса контр-адмиралом Робертом Эдвином Пири 6 апреля 1909 года – это кульминация 300-летних поисков…» И самая последняя: «Он навсегда останется первооткрывателем Северного полюса».

Слова будто вбиты в вечность, но Левин называет их «явно ложными» и объясняет:

«Возможная причина их появления либо в его [Макмиллана] безответственном пренебрежении логикой, либо в губительной одержимости Пири, которая, подобно погребальному покрову, опускается на большинство выживших членов экспедиции…

Делает ли мистер Макмиллан какие-то попытки смягчить или оправдать действия Пири перед комитетами Конгресса? Дает ли он какие-то ответы на жестокие обвинения в адрес Пири мистера Хельгесена и мистера Мейкона в палате представителей? Пытается ли он оспорить массу экспертных доказательств неуспеха Пири из книги капитана Холла “Был ли открыт Северный полюс?” или хотя бы упоминает о них? И наконец, затрагивает ли он в какой-либо из глав и делает ли попытку объяснить удаление заявленных открытий Пири с военно-морских карт Соединенных Штатов?

Ответ на все это ясный и четкий – он вообще не говорит ни об одном из этих вопросов!»

Да, точно. Макмиллан не допускает споров, несогласий и возражений, он просто верит Пири и с возмущением отвергает все подозрения в адрес своего кумира. Вот что говорит Макмиллан:

«Доказательства, доказательства, доказательства – слышался непрекращающийся призыв, то, чего прежде никогда не требовали ни от одного полярного путешественника. Слово исследователя всегда принималось без вопросов. В 1607 году Генри Гудзон вернулся из мглы Севера и заявил, что достиг 81°30′ с. ш. Кто знает, что это так? В 1826 году капитан У. Э. Парри с трудом вернулся по паковым льдам и сообщил, что дошел до 82°45′. Кто знает, что это так? В 1876 году коммандер А. Г. Маркхэм… заявил, что достиг широты 83°20′. В 1896 году Фритьоф Нансен, великий норвежский исследователь, объявил из своей гостиницы в Тромсё, что достиг широты 86°14′, установив новый мировой рекорд. В 1901 году герцог Абруццкий телеграфировал, что его экспедиция побила норвежский рекорд, достигнув широты 86°34′. В 1926 году Берд прислал со Шпицбергена радиограмму, что они с Флойдом Беннеттом долетели до Северного полюса. В 1926 году Амундсен объявил общественности, что экспедиции Амундсена – Элсуорта – Нобиле на дирижабле “Норвегия” удалось пролететь над полюсом. Какое абсолютное доказательство… предложил когда-либо каждый или кто-то из них для подтверждения… своего заявления? Никакого. Каждый из них сказал, что он сделал. Его слово было принято. Это было достаточным доказательством для географических и научных обществ во всем мире».

На немой вопрос Дональда Макмиллана «Почему слово Пири не было принято?» Левин отвечает вполне логично: «Все упомянутые исследователи были людьми с безупречной, незапятнанной репутацией. Ни один из них никогда не сочинял историй о морях и континентах, которые с учетом последующих достоверных доказательств оказывались бы несуществующими».

Он приводит фрагмент из стенограммы слушаний «дела Пири». Читатели помнят, как доброжелательные друзья коммандера, назначенные Национальным географическим обществом, поздним вечером в багажном отделении железнодорожного вокзала исследовали навигационные приборы Пири. Трудно представить себе, чтобы кто-нибудь из названных Макмилланом первопроходцев, руководствуясь торгашеским принципом: «Ты нам – мы тебе» или «Ты – наш, мы – свои», оказался в аналогичной ситуации. Коммандер не представил конгрессменам дневник, у него не было карты маршрута…

Макмиллан постулирует: «Какие Пири предлагает доказательства того, что он достиг полюса? Свое слово».

Левин возражает: «Мы знаем истинную цену этого слова».

Британский географ вспоминает 1914 год, когда сам Макмиллан руководил экспедицией, искавшей Землю Крокера. Не найдя среди льдов земли, он иронизировал над своим бывшим патроном:

«Мы убедились, что гонялись за призрачной надеждой…

Если адмирал Пири действительно видел землю к северо-западу от мыса Томаса Хаббарда, то мы отодвинули ее по меньшей мере на 200 миль от берега. Чтобы увидеть землю на расстоянии 200 миль от того места, где стоял Пири, эта земля должна была бы достигать более 30 000 футов в высоту. Такая высота на данной широте и долготе противоречит всем научным соображениям».

Левин подытоживает:

«Слепую верность типа “Права она или нет – это моя страна!” можно понять, даже если у нас есть сомнения в ее соответствии этическим нормам. Но вера в честность человека – совсем другое дело. Такая вера предполагает полное доверие к человеку, построенное и проверенное долгим опытом и разными жизненными условиями. Любое последующее обнаружение нечестности этого человека разрушит и уничтожит навсегда результат долгих лет, в течение которых это доверие возникало и крепло. Это, безусловно, естественный ход мыслей человека. Но мистер Макмиллан в некоторой степени уникален, не разделяя этого общечеловеческого суждения.

Поскольку он все еще “верит” в “честность” Пири, несмотря на то что являлся руководителем экспедиции, которая осудила Пири за один из более ранних обманов!»

Благодаря Уолли Херберту, приговору Левина «мы знаем истинную цену этого слова» можно придать не только моральный, но и уголовный оттенок. Пири – лжец, он уличен в подделке рекорда продвижения на север в 1906 году, и эта подделка по своей сути криминальна.

Левин щедро оценивает личные заслуги полярного адмирала Дональда Макмиллана и будто обращается к нему: «…ради себя самого мистер Макмиллан должен позволить людям забыть о его связи с Пири. Это только добавит, а не умалит ценности работы всей его жизни».

Дочь доктора Кука Хелен Кук-Веттер, многие годы посвятившая реабилитации отца, осенью 1964 года посетила дом Макмиллана. Адмирал рассказал своему другу: «Сразу после моего 90-летия мы с Мириам были совершенно потрясены визитом миссис Веттер и ее супруга, которые приехали из Буффало для разговора со мной. Полагаю, она думала, что в таком возрасте я изменил свое мнение о ее отце и соглашусь с тем, что он достиг полюса. Вскоре она поняла, что я ни на йоту не отступил от своих первоначальных заявлений. Мириам говорит, что она еще никогда не видела меня таким эмоциональным».

Брайс заключает, что «Хелен Веттер была обижена и испытывала отвращение», и приводит ее письмо Макмиллану: «Целью моего приезда к Вам прошлой осенью было узнать Ваш взгляд на эту историю и попытаться выяснить, существуют ли какие-либо факты, упущенные мной и другими людьми в нашем тщательном расследовании. Но я увидела, что Вы не потрудились ни дополнить, ни проверить эти факты; Вы жили все эти годы со своей версией истории и свыклись с ролью обвинителя, присяжного, судьи и палача».

Призывов Левина адмирал Макмиллан, так же как капитан Бартлетт, не услышал, и Роберт Брайс подводит простой практический итог: «Макмиллана и Бартлетта, по крайней мере, можно понять, поскольку, хорошо говоря о Пири, они защищают свою репутацию…»

Гудселл

Джон Гудселл не стал адмиралом, как Пири и Макмиллан, не вошел в историю, как капитан Бартлетт, и его останки не перезахоронили рядом с могилой Пири на Арлингтонском кладбище. Но повесть Гудселла «На полярных дорогах», ее первые 11 глав, с точки зрения автора настоящей книги – лучшая существующая проза об экспедиции Пири к Северному полюсу в 1908–1911 годах. Глава 12 – она называется «Последствия» – о личных обидах Гудселла. В ней рассказывается, как Пири, со свойственными ему мелочностью и лицемерием, после возвращения с Севера не переставая наказывал своего доктора.

Чем же он не угодил или, лучше сказать, досадил боссу? Читаем Гудселла.

«Я не был удивлен, что Куку не удалось дойти до полюса, но мне хотелось самому установить все факты. Поэтому я немедленно пошел к Пири и попросил разрешения допросить Авелу и Этукишука, но, к моему удивлению, он отклонил просьбу под предлогом того, что уже назначил комиссию для допроса…

Если бы у читателя была возможность рассмотреть оригинал моего дневника, то он увидел бы две чистые страницы между записями 17 и 18 августа 1909 года, которые я оставил в надежде, что Пири пересмотрит свое решение и позволит мне расспросить двух эскимосов. Страницы остались пусты – безмолвный белый протест».

Неприятным для Пири результатом этой, на первый взгляд, легкой стычки стало то, что Гудселл после допроса инуитов не подписал общее заявление Пири и его друзей, хотя доктора попросили об этом.

Еще один эпизод: «…5 сентября… Пири пригласил меня в свою каюту и впервые совершенно определенно заявил, что он дошел до Северного полюса и что я могу послать домой радиограмму, и, если желаю, объявить о его успехе. Я сказал ему, что не хочу отправлять свою радиограмму одновременно с ним, поскольку такая честь должна принадлежать ему. Тогда Пири отправил несколько радиограмм, впервые объявляющих всему миру, что он достиг полюса. Потом я послал одну своей матери с известием о том, что со мной все в порядке».

Стоит ли комментировать? Пири задумал все так красиво: врач и исследователь Гудселл лично от себя транслирует слова о его победе. И вот на тебе – строптивец отказался.

Но не все плохо – Гудселл в своей книге сообщает, что заявку доктора Кука он считает «полным обманом», правда, добавляя: «Если бы у меня была какая-то уверенность в том, что доктор Кук действительно дошел до полюса или что Земля Брэдли существует, то никакие так называемые контракты или “джентльменские соглашения” не заставили бы меня утаить от прессы какие-либо факты в пользу доктора Кука».

Суперобложка книги Гудселла «На полярных дорогах», 1983 год.

Под портретом Джона Гудселла помещены слова: «Официальный портрет доктора Дж. Гудселла. Вероятно, именно так он выглядел во время полярной экспедиции. Историческое общество округа Мерсер»

Можно ли представить себе, чтобы подобную крамолу высказал Хенсон, или Боруп, или Бартлетт, или Макмиллан? Нет, конечно. Так что, милый доктор Гудселл, пеняйте на себя.

Книга Гудселла:

«…В Баттл-Харбор, когда я услышал, что его [Пири] рассказ об экспедиции будет напечатан в New York Times за 10–11 сентября 1909 года, я подготовил текст радиограммы с заказом по сотне экземпляров каждого выпуска… Я предусмотрительно зачитал ему [Пири] текст перед тем, как отправиться на телеграф. Он тотчас заявил, что как раз идет на радиотелеграфную станцию и пошлет мою депешу. Поскольку эти слова были равны приказу, я согласился и протянул ему написанный текст. Он сказал, что легко запомнит его, и быстро взял у меня доллар и 60 или 70 центов за отправку радиограммы.

Когда мы прибыли в Нью-Йорк, я пошел в офис Times – как оказалось, только чтобы выяснить, что никаких посланий от моего имени получено не было и никаких газет ни для кого, кроме Пири, не зарезервировано. Я объяснил все обстоятельства и сказал, что, возможно, оставленные экземпляры как раз мне и предназначались. Мне не отдали газет, но позволили прочесть радиограмму от Пири, где мое имя не упоминалось…

Наши контракты запрещали членам экспедиции “прямым или непрямым образом публиковать результаты их наблюдений в экспедиции коммандера Пири 1908–1909 годов как в письменном виде, так и в форме лекций без разрешения Арктического клуба Пири или коммандера Пири”…

Чтобы убедить меня подписать этот ограничительный контракт, Пири заверил меня, что это всего лишь “джентльменское соглашение”, которое я могу легко изменить с помощью Арктического клуба Пири либо с помощью его самого… Он сказал, что мы можем сохранить у себя свои дневники и что все негативы, сделанные на Севере, будут сразу возвращены, за исключением нескольких, которые будут использованы для его книги, и что я получу копии с них. Однако после нашего возвращения с Севера я понял, что форма моего контракта и идеи, вложенные в него, практически сделали его бронированным – до степени “кабального рабства”, и я был полностью лишен “свободы слова”…

Я получил несколько заманчивых финансовых предложений рассказать о своих северных приключениях, но, поскольку у меня не было на это разрешения Пири, мне пришлось их отклонить даже в своем городе…

29 ноября 1909 года Джордж Боруп написал мне, что капитан Бартлетт начал лекционный тур, и предложил мне пригласить его в Новый Кенсингтон. Читатель, верно, улыбнется, а не осудит меня за то, что я не пришел в восторг от предложения, чтобы кто-то другой рассказывал о нашей работе в моем родном городе, притом что мне было отказано в этой привилегии…

Вечером 8 февраля 1910 года я присутствовал на национальном чествовании коммандера Пири в здании Метрополитен-опера в Нью-Йорке…

Губернатор Хьюз от имени города, штата и страны вручил Пири чек на 10 000 долларов. Коммандер, чей голос дрожал от волнения, с чеком в руках заявил, что принимает его от имени своих товарищей. Глубоко растроганный, он выдержал паузу, в то время как аудитория, восхищенная демонстрируемым великодушием, устроила ему бурные овации. Мы, члены экспедиции, полагали возможным, что также получим некое существенное признание, и теперь, когда казалось, что нечто действительно выпадет и на нашу долю, подались вперед в своих креслах в нетерпеливом предвкушении. Но нет! Когда аплодисменты стихли, Пири спешно добавил: “на исследование Антарктики”, и мы опустились назад в свои кресла с глухим звуком. Мы не испытывали особого душевного подъема, и я не верил, что существовала какая-то близкая перспектива антарктической экспедиции…

На следующее утро после этого чествования меня пригласили в гостиницу, где сообщили, что у Гражданского форума много запросов на лекции из тех городов, для которых гонорары Пири слишком высоки, и что другие члены экспедиции могли бы выступать за более разумное вознаграждение. Позже я позвонил Пири, и он согласился с моей просьбой разрешить чтение лекций и отдать мои фотографии, находящиеся у него… Он также обещал немедленно направить мне оригинал дневника, посланный ему 20 ноября 1909 года…

Хотя оригинал дневника секретарь Пири выслала мне 11 февраля 1910 года, свои северные фотографии я еще не получил. Несмотря на это, я нанял стенографиста и продолжил писать статью, которую собирался иллюстрировать своими фотографиями с Севера.

4 марта 1910 года я получил второй запрос от Нью-Йоркской медицинской академии с просьбой выступить с лекцией. Поскольку и лекция, и статья соответственно могли иллюстрироваться только моими собственными северными фотографиями, я немедленно написал Пири, чтобы выяснить, почему мои негативы не высланы. Я просил, чтобы он отправил их без промедления… 14 марта 1910 года я получил письмо от секретаря Пири с известием о том, что Пири уехал на несколько дней и она не может выполнить мою просьбу до его возвращения.

31 марта 1910 года я поехал за 18 миль в Питтсбург и заплатил один доллар за место в заднем ряду, чтобы послушать лекцию Пири. После окончания, когда я поднялся на сцену, он извинился за задержку и пообещал, что я получу свои северные негативы сразу после его возвращения в Вашингтон. У меня не было возможности поговорить с Пири, потому что он спешил на банкет в его честь…

15 октября я написал письмо генералу Томасу Хаббарду…

Я объяснил, что, на мой взгляд, я ждал достаточно долго, тем более что некоторые другие члены экспедиции уже публиковались без разрешения…

3 ноября генерал Томас Хаббард… наконец, сообщил мне следующее: у Пири “нет возражений против того, чтобы Вы писали или читали лекции о последней экспедиции. Я придерживаюсь той же точки зрения”.

В конце концов я получил письмо от Пири, датированное 6 ноября, а большая часть моих северных негативов пришла 1 ноября 1910 года. Я написал Пири 11 ноября, поблагодарив за возвращение большей части моих негативов. Я также обратил его внимание на тот факт, что, за исключением двух или трех, все самые четкие негативы, снятые к северу от Эта, где освещение было наилучшим, отсутствовали. Они никогда так и не были возвращены…

Президент Тафт 6 декабря 1910 года рекомендовал Конгрессу отметить Пири за открытие Северного полюса. Закончи президент свое послание словами “Роберта Эдвина Пири и его товарищей” – и Конгресс рассмотрел бы возможность должного признания и этих людей, включая погибшего Росса Марвина, отважившихся отправиться на Север, чтобы Пири мог водрузить флаг США на полюсе. Без сомнения, Росс Марвин должен был получить медаль, а его одинокая мать – пенсию. Когда я услышал, что Пири повысят в звании до контр-адмирала, я написал нескольким конгрессменам. Там были такие слова: “Кроме того, я бы хотел привлечь Ваше внимание к судьбе нашего товарища Росса Марвина, который храбро встретил смерть, выполняя служебные обязанности. Не мог бы он получить некое признание от своей страны, а его мать, находящаяся в стесненных условиях, пенсию?” Я объяснил, что по остальным вопрос стоит не так остро, но напомнил, что успех Пири стал возможен благодаря нам. Я написал, что если нас сочтут достойными признания, то я был бы рад, если бы мое звание врача было подтверждено в армии или военно-морских силах.

3 февраля 1911 года я остановился на день в Вашингтоне, чтобы выразить свое почтение Пири и его семье. Я получил сердечный прием и обсудил с Пири возможность выражения официального признания Россу Марвину и другим членам экспедиции со стороны Конгресса. Он считал неуместным в этот момент обращаться с просьбой в интересах своих товарищей, но намекнул, что в ближайшие годы посредством политического влияния мы могли бы получить некое соответствующее признание.

Перед уходом я попросил Пири подтвердить на обратной стороне моего контракта с Арктическим клубом Пири разрешение читать лекции и писать, которое он и Арктический клуб Пири дали мне 3 ноября 1910 года. Он сказал, что не может сделать этого сейчас же, но по его просьбе я оставил ему оригинал своего контракта, чтобы он вернул мне его в течение нескольких дней со своим подтверждением…

13 марта 1911 года Пири прислал мне мой оригинал контракта… На обратной стороне Пири поместил ряд незаконных ограничений, даже после того как он и Арктический клуб Пири ранее формально дали мне разрешение писать и читать лекции без ограничений…

Мои отношения с Пири после возвращения из Арктики с годами продолжали ухудшаться. Так, 3 марта 1915 года я написал ему, что моя рукопись близится к завершению. Я сказал, что до сих пор считаю честью для себя, что сопровождал его на Север, и попросил написать предисловие к своей книге. Я предложил послать ему рукопись и иллюстрации для подготовки предисловия. 10 марта он мне ответил, что будет рад выполнить мою просьбу в течение апреля. И в марте 1915 года я выслал ему материалы.

Спустя шесть месяцев, 1 октября 1915 года, я обратился к Пири с вопросом, почему он не возвращает мне рукопись. Я просил его срочно вернуть материалы, чтобы начать поиски издателя. Я также попросил фотографии его семьи и дома на острове Игл, чтобы включить их в книгу. Все это было послано заказным письмом, но ответа я не получил. Наконец, 18 ноября с большой неохотой я обратился с этим делом в Арктический клуб Пири, надеясь, что вопрос может быть решен с Пири без огласки. Единственным сообщением, которое я получил от Арктического клуба Пири, было уведомление о том, что мое письмо получено и будет передано на рассмотрение в Клуб.

По прошествии пяти месяцев терпение перестало быть добродетелью. 1 мая 1916 года я написал секретарю Клуба исследователей, членом которого состою… Я объяснил свою проблемную ситуацию с Пири и изложил цели Клуба исследователей, как они истолкованы в уставе. Я обвинял Пири в том, что он узурпировал свой высокий пост президента Клуба и нарушает те самые цели, ради которых Клуб был создан. Закончил я следующей мыслью: я вступил в Клуб с пониманием того, что все его члены – порядочные люди, и теперь мое требование – принять либо мою отставку, либо отставку контр-адмирала Пири.

Мистер Фредерик Делленбах, секретарь Клуба исследователей, ответил мне 3 мая 1916 года. Он выразил уверенность, что совет директоров сделает все возможное, чтобы исправить ситуацию… 17 июня 1916 года я получил без всяких объяснений печатную рукопись и иллюстрации к книге от вашингтонской юридической фирмы».

Рукопись пролежала у Пири 14 месяцев, и он не написал обещанное предисловие. Можно было бы извиниться, сослаться на забывчивость, занятость, но полярный герой действовал по-другому. Он послал объяснение Делленбаху, сочинив историю о том, что пакеты с рукописью пришли на адрес его летнего дома на острове Игл, сам же он в это время жил в Вашингтоне. Копию письма получил и Гудселл, в руках которого находились почтовые документы, свидетельствующие, что Пири лично получил рукопись именно в Вашингтоне. Да, похоже на Пири.

Последней каплей стала еще одна обида: «Когда вышла его [Пири] книга “Северный полюс”, многое в ней показалось мне очень знакомым. При близком сравнении я обнаружил, что Пири широко использовал мой дневник. Многие отрывки приводились дословно, а другие были слегка перефразированы… То, что Пири не посчитал нужным применить кавычки и признать использование моих дневников, не имело бы значения, если бы он хотя бы упомянул мой поход на озеро Хейзен[366], работу с микроскопом, сбор растений или дополнительные обязанности, которые я выполнял как врач экспедиции сверх тех обязанностей, которые обычно предусматривает должность врача.

Я больше никогда не общался с Пири. Когда он внезапно скончался в 1920 году, смерть заглушила наши разногласия и предотвратила развязку».

Чувствуется, что участие в экспедиции Пири в 1908–1909 годах было для Гудселла главным делом жизни. То же, наверное, можно сказать о других руководителях отрядов. Все они, так же как инуиты, хотели услышать положительную оценку, подтверждающую их заслуги. С аборигенами просто – их наградили подарками. С Хенсоном и белыми компаньонами сложнее, ибо главный герой ни с кем не хотел делиться даже мизерной частью своей славы, разве что на условиях бартера с Бартлеттом. У других никакого ценного для Пири «товара» в обмен на толику славы не было.

Впрочем, признанием заслуг были, конечно, книги, написанные спутниками Роберта Пири. Первым, как мы сказали в начале главы, отличился Боруп, затем в 1912 году книгу издал Хенсон, в 1928 году – Бартлетт, в 1934-м – Макмиллан. История Гудселла была опубликована только в 1983 году, через 34 года после его смерти. И все-таки радость при жизни посетила доброе сердце доктора. Цитируем письмо Гудселла от 15 июня 1945 года Рудольфу Франке, спутнику доктора Кука[367]:

«Мой дорогой Франке!

Я получил твое долгожданное письмо от 29 апреля, и я часто думаю о тебе и нашей встрече в Эта в 1909 году. Мои товарищи и я ждали долгое время, но недавно нас наградили специальной медалью Конгресса при посредничестве ВМС.

Мне сказали, что могут вручить медаль в Питтсбурге или в Санди-Лейк, я выбрал последнее, и комитет организовал для меня невероятно сердечный прием в зале средней школы, где медаль была вручена мне представителем ВМС… Медали Марвина и Борупа переданы их семьям. Я потерял адрес Хенсона, не мог бы ты прислать его мне?

Я не слышал ничего о том, какой прием был устроен моим товарищам. Может быть, ты поищешь в нью-йоркских газетах и пошлешь мне вырезки? Слышал ли ты об этом по радио?

Мое имя было несколько раз упомянуто по радио Западной Пенсильвании и было названо большей частью газет Питтсбурга и Западной Пенсильвании. Меня отметили как человека, принимавшего участие в открытии Северного полюса».

Глава 32. Неизданная книга

Генри Левин

Первое сочинение, ставящее под сомнение рассказ Пири об экспедиции 1909 года, было написано от имени «простого англичанина» (An Englishman in the Street), названо «Дошел ли Пири до полюса?» и издано в 1911 году. Через 24 года это эссе стало частью книги Генри Левина «Грандиозный обман о Северном полюсе». В свой новый труд Левин включил также статью Холла «Убийство профессора Росса Марвина», представленную нами в главе 29.

Недоверие «простого англичанина» вызвали неправдоподобная скорость коммандера и парадоксальная прямолинейность его движения по дрейфующим льдам. По подсчетам Левина, средняя скорость Пири превышала среднюю скорость его предшественников в четыре раза. Противоестественность же пути по меридиану мыса Колумбия иллюстрировалась простыми и наглядными схемами. «Ни один человек никогда еще не проходил через полярные льды по прямой линии!» – восклицает автор.

В предисловии к книге он сообщил о себе: «В течение 10–12 лет, предшествующих последней экспедиции Пири… автор довольно плотно интересовался полярными исследованиями». В 1911 году Генри Левин относился к Пири вполне сочувственно:

«“Значит, предполагается, что коммандер Пири – мошенник?” – может спросить читатель.

Конечно нет; такое предположение немыслимо!

Тогда каков же ответ?

Возможно, он заключается в том, что в некоторых наблюдениях присутствовали погрешности, и это совсем не кажется невероятным, если учесть огромную сложность проведения достоверных наблюдений при температуре от -20° до -60°.

Низкая высота солнца в северных широтах в начале апреля и дополнительные трудности… увеличивают вероятность ошибок.

Коммандер утверждает: “В ходе серии наблюдений глаза сильно устают, и временами теряется ясность зрения…”

Таким образом, в наблюдениях Пири очень высока вероятность ошибки, и это полностью ограждает коммандера от любых обвинений в попытке обмануть человечество. Подобные обвинения невозможны в отношении таких людей, как коммандер Пири».

Есть ли сарказм в словах Левина, мы не знаем, но далее следуют очень трезвые рассуждения «простого англичанина» о позиции Географического общества в Лондоне:

«Ввиду предложенных умозаключений у некоторых читателей может возникнуть вопрос: “Почему Королевское географическое общество наградило коммандера большой золотой медалью, если ваши расчеты верны?” И мы почти уже слышим, как строгие критики говорят нам следующее: “Королевское географическое общество состоит из людей с высочайшим уровнем знаний в области географии, ревностно хранящих традиции Общества… Заявления коммандера были тщательно изучены Обществом, а он сам был опрошен и награжден им. Мнение частного лица, подобного вам, не имеет никакого веса на фоне этого решения”.

Генри Левин. Обложка книги «Грандиозный обман о Северном полюсе». Подзаголовок: «Впечатляющая детективная история реальной жизни»

Такое соображение, хотя оно и разумное, оставляет автора совершенно равнодушным. Мнение Королевского географического общества или глубинные причины, побудившие исполнительную власть даровать коммандеру Пири высочайший знак отличия, автору абсолютно неизвестны… Решение Королевского географического общества могло зависеть вовсе не от того, признало оно историю коммандера или нет. Возможно, на решение Общества повлияли определенные дипломатические соображения».

От сомнений 1911 года – «Дошел ли Пири до полюса?» до уверенности 1935 года – «Грандиозный обман о Северном полюсе» дистанция преогромна. Чем же заполнил свой путь почти в четверть века Генри Левин, как он пришел к однозначному ответу на свой первоначальный несмелый вопрос?

Сосредоточиваясь на пропаганде против Пири, Левин многие годы издавал собственный журнал Individualist. С течением времени приоткрывшаяся истина становилась все обоснованнее. Легко представить себе, что читатели журнала либо искренне поддерживали Левина, либо сердито и лицемерно опровергали, и, вероятно, сонмище патриотических протестов оборачивалось дополнительным доказательством правомерности подозрений.

Томас Холл

Работу британского любителя географии продолжил американец – капитан Томас Холл. «Наша книга была всего лишь сценарием, из которого он [Холл] создал продуманную и убедительную повесть, – сравнил Левин в 1936 году. – Или нашу книгу фактически можно назвать короткой вступительной речью адвоката, и в этом случае книга капитана Холла – это завершенное, рассмотренное дело, включающее в себя заключительное слово судьи… Его “выстраивание” и увязка фактов для окончательного доказательства виновности Пири в величайшем обмане в истории ставят его [Холла] в один ряд с лучшими мастерами своего дела Английской судебной коллегии».

Томас Холл. Титульный лист книги «Был ли открыт Северный полюс?»

Холл родился в 1841 году в штате Массачусетс. Его родственники по мужской линии были владельцами, управляющими или капитанами парусных кораблей. В 15 лет он совершил первое кругосветное плавание; в 17 – второе, в должности третьего помощника капитана; в 19 – третье, уже первым помощником. В четвертый рейс вокруг Земли Холл пошел капитаном. За 8 лет плаваний, ежегодно бывая в Европе, Южной Америке, Австралии и странах Востока, он пересек экватор 20 раз. Женившись, оставил море и попробовал себя в ряде профессий, в том числе в сфере юриспруденции.

Во введении к книге «Был ли открыт Северный полюс?» Холл пишет:

«Я всегда интересовался рассказами об открытиях. Когда Пири планировал свое последнее путешествие и у него произошла задержка из-за отсутствия средств, я сочувствовал ему. В то время я мечтал накопить нужную сумму и передать ему. Я удивлялся, как могли мультимиллионеры, которых было так много, спокойно смотреть на его затруднения, вызванные нехваткой денег… Если бы я был одним из них, то, как мне тогда казалось, я снабдил бы его всем, что ему было нужно.

Должно быть, я читал о докторе Куке в книгах Пири, но я не помнил о существовании этого человека, пока не прочел сообщение Кука с Леруикских островов[368] о том, что он был на Северном полюсе. Я пришел в необыкновенный восторг и жадно ловил каждое слово его первой публикации…

Когда спустя неделю пришла телеграмма от Пири, в которой сообщалось, что он тоже был на полюсе, можно представить себе, насколько усилился мой интерес к этому делу. На какое-то время я практически забросил остальные свои занятия ради того, чтобы изучить все возможные детали повествований обоих исследователей. Насколько я помню, у меня не было пристрастного отношения к кому-либо из них, и все, чего я хотел, – это узнать истину для себя; утолить свое любопытство в отношении того, что же было правдой, и узнать это исключительно для своего собственного удовлетворения.

У меня не было даже мысли писать на эту тему. Однако скоро я понял: то, что я обнаружил в своих первых исследованиях, важно знать людям. Я опубликовал несколько коротких статей на специальные темы в местных газетах… и так как контроверсия Кук – Пири быстро разворачивалась, вскоре я осознал, что работа, которую я добровольно взвалил на себя, только начинается. Исследование было настолько захватывающим и казалось мне настолько важным для истории, что я не позволял себе никакого отдыха, пока не почувствовал в глубине души, что полностью постиг суть вопроса во всех возможных деталях».

Холл владел компанией, производящей оборудование для производства комбикормов, в городе Омаха. Будучи человеком состоятельным, он издал книгу на свои средства и 1000 экземпляров разослал в библиотеки по всей стране. Сейчас книгу легко купить, в ней 539 страниц, она стоит несколько долларов и поражает тщательностью и, если хотите, любовью к делу. На редкость привлекательная и содержательная книга.

Современный исследователь Брайс в монографии «Кук и Пири…» посвятил Холлу несколько страниц. Вот фрагмент: «Тщательнейшим образом были проанализированы все аспекты полярного повествования Пири… Скрупулезно выполненные графики и схемы, наглядно демонстрирующие несоответствия в утверждениях Пири, дополняют текст… Холл также высмеивает тот метод, с помощью которого Национальное географическое общество исследовало материалы Пири, и то, как остальные любезно приняли его выводы без дополнительного изучения».

Но у творения моряка, по мнению Брайса, есть недостаток: «Хотя книга Холла и заслуживает большого уважения, она выдает личную неприязнь автора к Пири и его надежду на последующее оправдание Кука, что компрометирует заявления капитана о его нейтральной позиции».

Личная неприязнь – штука тонкая. Если разоблачаешь и Пири, и Кука, то неприязнь распространяется на обоих, если разоблачаешь одного, к примеру Пири, то тучи неодобрения сгущаются именно над ним. Какая же приязнь может быть к вселенскому вралю! Но все-таки, думаю, любой исследователь сначала излагает аргументы и доказательства, а уже потом делится с читателями своими чувствами. Впрочем, возможен и другой вариант, когда первичны эмоции. Возьмите Дональда Макмиллана или Гилберта Гросвенора. Эти знаменитые, уважаемые люди верили Пири, и вера их была безоговорочна. Слова кумира служили для них лучшим доказательством. Раз Пири сказал, что Кук не подходил к Северному полюсу, то так и есть. Глубокая неприязнь к Куку была продиктована абсолютной верой в Пири. Возможно, существуют и обратные примеры, но упрекать Холла в подобной фатальной преданности Куку оснований нет.

Доктор Гордон Хейс

Следующим, кто развенчал Пири, стал известный английский географ преподобный Гордон Хейс, опубликовавший в 1924 году в Journal of the Manchester Geographical Society статью «Достиг ли Пири полюса?», а затем издавший книгу «Роберт Эдвин Пири».

Начиная статью, Хейс рассказывает:

«Однажды утром, во время летних каникул 1909 года, я был в саду моего дома в Вустере, когда ежедневная газета принесла новости о том, что доктор Кук дошел до Северного полюса. Все восхищались его бесстрашием, и не было никаких оснований сомневаться в его достижении, пока не вернулся Пири со своим заявлением, что это он дошел до Северного полюса и что Кук – подлый самозванец. К сожалению, газеты – практически единственный источник информации для широкой общественности. По сообщениям газет, в последовавшей полемике Пири одержал победу, и нас известили, что Кук сгинул в забвении…

Так обстояли дела с публикой, так запомнилось людям это событие, и таким оно оставалось бы и в моей памяти, если бы в июле 1920 года в библиотеке Кембриджского университета я не обратил внимание на книгу мистера Э. С. Балча, американского географа. Эта книга под названием “Северный полюс и Земля Брэдли”[369] была написана, как оказалось, в научной манере, и в ней беспристрастно разбирались и дело Кука, и дело Пири; и, к моему большому удивлению, представлялись доказательства того, что оба исследователя дошли до Северного полюса. Приведенные доказательства ясно указывали, что 11 лет назад пресса ввела общественность в заблуждение. Выяснилось, что должным образом была выслушана только одна сторона, так что другая сторона могла стать жертвой самой ужасной несправедливости. Такое положение дел не могло более сохраняться, и я решил основательно разобраться во всем этом и, если получится, докопаться до правды. Прежде чем уйти из библиотеки, я сделал еще одно открытие: доктор Кук не исчез в забвении, поскольку в июне 1911 года он опубликовал книгу “Мое обретение полюса”, в которой в полной мере изложил свои доводы и ответил на все критические замечания. Я подумал, что было бы крайне поразительно, если бы бесчестный человек, высмеянный без судебного разбирательства, объявился снова; но было бы совсем не странно, если бы тот, кто был просто сокрушен весом многочисленных противников, воспользовался первой возможностью, чтобы вновь заявить о своей невиновности».

Гордон Хейс[370]. Обложка журнала Манчестерского географического общества и заголовок статьи Хейса: «Достиг ли Пири полюса?»

Следующие 2 года все свободное время доктор Хейс посвятил изучению трудов Пири и наконец представил «главные итоги».

«Ни наблюдения Пири, ни наблюдения Кука не могут расцениваться как прямое доказательство того, что они достигли полюса, хотя бы потому, что каждый из наблюдателей мог записать широту, которую посчитал нужной. Заявления, сделанные этими двумя исследователями, должны быть очень хорошо подкреплены всеми остальными их записями, в особенности – дневниковыми. Мы внимательно изучили отчет адмирала Пири о его путешествии и обнаружили, что он не может подтвердить его заявление о достижении полюса. Его заявление провалилось, не будучи подкреплено подробным отчетом… Его хроника [книга]… ненаучна и неточна, в ней содержатся преувеличения правды наряду с неправдоподобными утверждениями и предположениями; надежность его слова разрушена последующими открытиями других исследователей, хотя некоторые из них восхищались им в то самое время, когда исправляли его».

Путь к славе Роберта Пири словно разместился на ладони Хейса:

«Он всегда настаивал на том, что единственное абсолютное доказательство достижения [полюса] – экспертиза исходных записей, но он очень постарался, чтобы его собственные записи никто никогда не увидел. Они так и не были исследованы… Почему они были скрыты от надлежащего рассмотрения? Если с ними все в порядке, то к чему все эти отговорки и увертки? Это кажется чрезвычайно веским доказательством того, что записи Пири, если бы их должным образом изучили, не доказали бы того, что он достиг полюса, а скорее, вместе с его книгой, они, вероятнее всего, доказали бы, что он там не был. Честный человек всегда приветствует самый обширный и самый строгий анализ своей работы, он не выдумывает уловки… в надежде, что они никогда не будут разоблачены. Как военно-морской тактик, Пири, по-видимому, считал, что самой лучшей защитой будет грозное нападение, отсюда и ожесточенность его атак на доктора Кука…

Пири благополучно укоренил поверье, будто он – единственный человек, который может когда-либо достичь полюса. И поэтому, когда он сказал, что был там, “его” комитет… покорно зарегистрировал эту его директиву. Общества других стран никогда не ставили под сомнение заключения родственных организаций… Это одно из объяснений поразительной ошибки, допущенной в 1909 году. А кульминацию всего этого дела мы увидели в недавнем выпуске журнала National Geographic. Этот журнал – официальный орган научного общества, которое изучало записи [инструменты] Пири на железнодорожной станции. В номере за январь 1923 года на внутренней стороне обложки, помимо прочего, красуется реклама этого Общества со следующими словами: “Также Общество имело честь пожертвовать значительную сумму на историческую экспедицию адмирала Пири, открывшего Северный полюс”.

Вот и разгадка всего этого дела. Люди, которые платили за экспедицию Пири, были единственными судьями его успеха. Так что их вердикт был предопределен. Жалкий бизнес, хотя его гротескный ракурс, несомненно, понравится многим».

Джон Эйлер

Очерк американского писателя Эйлера «Грандиозная ложь о Северном полюсе», появившийся в 1953 году в журнале Bluebook, – будто художественное послесловие к исследованиям Хейса. Редакция журнала сообщила, что автор живет в Ванкувере, Канада, а сам Эйлер остроумно предостерег читателей: «Прежде чем у кого-то появится мысль, что я – недовольный канадец, пытающийся наехать на американского героя, хочу сообщить, что я американский гражданин, родом из Буффало, штат Нью-Йорк, а живу здесь просто потому, что влюбился в это место».

Джон Эйлер – профессиональный школьный учитель, преподаватель естественных наук, а также автор нескольких отличных полярных книг и большого количества статей, связанных с полярными исследованиями. Увлеченно Эйлер говорит о Хейсе:

Джон Эйлер

«Он настолько отличался от Пири, насколько один человек может отличаться от другого. Пири был мечтателем, ищущим приключений. Он совершенно свободно признал, что надеялся, достигнув Северного полюса, снискать славу Колумба и, что важнее, наслаждаться этой славой всю оставшуюся жизнь…

Доктор Хейс, в отличие от Пири, был исследователем. Бывший почетный студент Кембриджа, он прежде всего был человеком науки. Оставив дерзкие предприятия на долю других, он посвятил себя менее романтичной, но гораздо более познавательной жизни ученого. Главный его жизненный мотив можно свести к единственному вопросу, который он часто задавал себе: “Что есть истина, исходя из имеющихся фактов?..” Если бы доктор Хейс интересовался жизненным циклом японского жука, то спящую собаку Пири никто бы не потревожил. Но на самом деле Хейс был поглощен страстью к Арктике, не менее сильной, чем страсть Пири, но намного более осмотрительной».

В самом сжатом виде Эйлер перечисляет 10 аргументов Хейса, доказывающих, что Пири не был на полюсе ни 6 апреля 1909 года, ни в любой другой день. На первом месте, понятно, нереальная скорость Пири 8 и 9 апреля и в целом во время путешествия от лагеря Бартлетта на север и обратно. Приведем еще несколько аргументов.

Обложка журнала Bluebook. Под портретом Р. Пири слова: «Этот человек был лжец! Доказательство того, что адмирал Пири не открыл Северный полюс, смотри на страницах 6–15». Заголовок статьи Эйлера: «Грандиозная ложь о Северном полюсе»

«Он был слишком стар и искалечен, чтобы совершить такой напряженный переход. Последующая проверка его физических способностей доказала, что он не в состоянии сделать это[371].

Дневники, которые он вел во время путешествия, так и не были обнародованы, а опубликованный отчет был туманным, что позволило скрыть факты…

Его способ навигации был совершенно несостоятельным ни для определения местоположения, ни для подтверждения его заявления…

Во всех своих опубликованных работах он предстает тщеславным и эгоистичным человеком, который просто должен получить признание за достижение полюса, даже если сам знает, что потерпел неудачу».

Итог такой:

«К сожалению, содержание книги доктора Хейса не того рода, чтобы обеспечить ей место в списке бестселлеров… Книгу вскоре перестали печатать, и небольшое число проданных экземпляров осело на стеллажах библиотек и на книжных полках энтузиастов арктических исследований.

Для доктора Хейса это не стало разочарованием. Его целью никогда не было участие в сенсационном разоблачении легенды Пири. Им двигали в первую очередь научные побуждения. Он хотел всего лишь установить факты и изложить их. Сделав это, он чувствовал, что его работа выполнена, а далее время расставит все по местам.

Сегодня… миф о Пири все еще живет. Одна из последних надежд на его искоренение умерла вместе с доктором Хейсом в 1936 году. По его мнению, большее преступление было совершено не Пири, а обществом, которое предпочитает чувства фактам и продолжает верить в грандиозную ложь о Северном полюсе».

Многие поклонились Хейсу, а многие его возненавидели. Дочь Кука Хелен Кук-Веттер в 1953 году в поисках документов, необходимых для реабилитации отца, познакомилась с архивом безоговорочного сторонника Пири, его биографа Уильяма Хоббса. Хелен поделилась с Лилиан Киль: «Его ненависть… была злобной. Он был вне себя от радости, когда узнал, что Хейс умирает от рака и уже ничего не сможет написать о Пири».

Но вернемся к Эйлеру. Восторгаясь доказательствами Хейса, писатель задает себе, да и всем нам, вопрос, почему же, несмотря на столь убедительные разоблачения, по-прежнему существует общее мнение, что Пири побывал на полюсе? Ответ писателя:

«…Беспрецедентная реклама предприятий Пири. Его поддерживали национальные газеты. Миллионеры поддерживали его на словах и финансами. Даже президент Теодор Рузвельт официально благословил его экспедицию… По сути, общественность была заранее убеждена, что Пири не может не справиться.

Следующая причина заключалась в том, что, несмотря на свои неудачи, Пири много раз бывал в Арктике. Какими бы скудными ни были реальные, неприукрашенные результаты его экспедиций, в глазах общества он обрел статус великого исследователя с колоссальным опытом. Публика не знала о его технической некомпетентности. Все, что она понимала, – Пири пытался дойти до полюса, пытался так долго, что уже и не вспомнить, когда он начал, и рано или поздно должен был его получить.

И наконец, Пири обладал определенной харизмой, благодаря чему у него было множество друзей, значительная часть которых занимала высокое положение в географических кругах».

Мы слышали от Левина, что географические общества награждали Пири из «определенных дипломатических соображений». Схожее высказывание приписывается знаменитому океанографу принцу Альберту из Монако[372].

«…В конфиденциальной обстановке научных встреч и географических сообществ принц Альберт, бывший чрезвычайно прямолинейным человеком и гордившийся тем, что он “честный моряк”, всегда утверждал как географ, что Пири никогда не достигал полюса, и говорил, что отчетные данные Пири содержат… все доказательства того, что они “были придуманы, а не написаны на месте”.

Как утверждается, принц заявил, что научные данные, представленные Пири как полученные на самом полюсе, – выдумка, основанная на реальных наблюдениях, сделанных в 80 милях от полюса… Говорят также, будто он заявил, что весь научный и географический мир знал этот секрет, но из уважения к личности Пири и чувствам американцев эти убеждения никогда не оглашались».

Добавим еще одну причину того, что имя Пири сохраняется в летописи Северного полюса, сформулированную Хеншоу Уордом: «Идея о том, что два исследователя обманывают всех одновременно, была слишком фантастична, чтобы рассматривать ее всерьез».

Мы говорили об этом. Обвинения, предъявленные Куку, определили недоверие к самому Пири, и какой-то период подозрения существовали по отношению к обоим путешественникам. Но новые наветы Пири и умело организованная пропагандистская кампания усилили давление на доктора в тысячу раз, и вердикт Копенгагенского университета зажег не столько красный свет для Кука, сколько зеленый для Пири. Представить себе, что Америка обзавелась не одним полярным шарлатаном, а двумя, было невозможно.

Симптоматично, что многие разоблачители Пири с течением времени стали поддерживать Кука: такими были Левин, Холл; судя по американским газетам, тот же принц Альберт; Хейс, сделавший в течение 10 лет такие последовательные заявления:

1924 год: «его [Кука] книга вполне может противостоять книге Пири»;

1929 год: «его [Кука] заявление кажется менее фантастическим, чем заявление Пири»;

1934 год: «Кук открыт и последователен, прост, искренен и исходит из фактов…

Полемика относительно горы Мак-Кинли не имеет отношения к полярному путешествию и была привнесена в основную дискуссию исключительно с целью дискредитации Кука…

…Доктор Ф. А. Кук, надо полагать, достиг по крайней мере тех же широт, до которых дошел адмирал Пири спустя год… Газетные и прочие обвинения в мошенничестве были безосновательными».

На том же пути стоял Джон Эйлер, опубликовавший в 1965 году в журнале Arctic Арктического института Северной Америки статью, посвященную столетию со дня рождения Кука. Писатель привел ряд доводов в пользу того, что Кук с определенной точностью побывал на полюсе[373].

Особый критик Пири – герой нашей книги Уолли Херберт. Разоблачив мошенничество Пири в 1906 году и определив место, куда тот пришел в 1909 году вместо Северного полюса, Херберт тем не менее славит путешественника, почти боготворит, и отвергает притязания Кука.

Деннис Роулинс и Роберт Брайс осудили и Пири, и Кука, причем Брайс, составив, по сути, первую полную биографию провинциального доктора, на протяжении всей своей могучей книги «Кук и Пири…» восхищается интеллектом Кука, называет его настоящим исследователем и создает сложный психологический портрет умного мошенника. В журнале DIO (издатель журнала – Роулинс) Брайс помещает статью «Доктор Кук – контроверсия Мак-Кинли закрыта», доказывая в ней, что Фредерик Кук на вершину знаменитого пика не поднялся. Статью сопровождает редакционное послесловие: «…и автор, и редактор, и издатель DIO – все абсолютно не верят в заявление Пири о Северном полюсе. Но все мы, втроем, согласны с Уошборном[374], что Пири подошел к Северному полюсу гораздо ближе, чем Кук, и большинство из нас четверых верят, что Пири, чье имя бессмертно, по крайней мере старался сделать все возможное в 1909 году[375]… Как исследователь он стоил десяти таких, как Кук».

Хеншоу Уорд

Прочитав в 1918 году книгу Холла и почувствовав правоту автора, Уорд, подобно Левину в 1911 году, пришел в смятение. В окончательном прозрении роль сыграло личное знакомство с Холлом. «Если бы печатное слово не победило мой скептицизм, то, вероятно, это сделал бы сам автор, с которым мне посчастливилось встретиться спустя год, ибо он оказался таким обаятельным и надежным пожилым джентльменом, каких я раньше не встречал… Он – не журналист, жаждущий скандала, и не писатель, сражающийся за справедливость».

Это строчки из прекрасной рецензии Уорда на книгу Холла. Отзыв появился в 1926 году в журнале The Independent. Через несколько лет Уорд продолжил тему и опубликовал обширный очерк «Пири не достиг полюса» в журнале American Mercury, упомянув историю очищения Географического общества Манчестера, членом которого был преподобный Хейс: «Двадцать лет назад оно [Географическое общество Манчестера] посчитало, что вердикт “Национального общества” Соединенных Штатов что-то значит, и опрометчиво подарило Пири почетное членство, которое он упомянул в своем списке наград в книге “Северный полюс”. Но Манчестерское общество осознало свою ошибку. Мистер Хейс сообщил, что на заседаниях Общества за последние 10 лет “не прозвучало ни одного голоса в поддержку заявления Пири”».

Хеншоу Уорд. Обложка журнала American Mercury и заголовок статьи Уорда: «Пири не достиг полюса»

Уорд объяснил парадокс Пири:

«Если вы спросите первого встречного, почему он верит, что Пири достиг Северного полюса, то, вероятно, он ответит: “Потому, что записи Пири были тщательно изучены и проверены лучшими экспертами в Вашингтоне…”

Еще одно убеждение американцев относительно Пири состоит в том, что до 1909 года он провел целый список достоверных, убедительных арктических исследований. Такого списка нет. Любой человек, прочитавший разоблачения мистера Хейса… будет готов поверить, что Пири не просто ошибался во время своего рывка к полюсу, а допустил – случайно ли? – ряд грубейших промахов».

И вот апофеоз – золотые слова Уорда: «Если Пири навязал миру ложь, то вред, нанесенный им, относительно невелик. Но если мы будем продолжать делать самих себя соучастниками лжи, лелея ее, как священное убеждение, которое нельзя подвергать сомнению, то мы сохраним яд, вызывающий недоверие к любому благородному подвигу, зарегистрированному честными людьми… В Словаре имен века Пири занимает больше места, чем Авраам Линкольн, и почти столько же, сколько Джордж Вашингтон; тем не менее, по всей видимости, истинная биография этого человека не заслуживает упоминания о нем в таком справочнике. Самое главное достижение в его жизни – почти определенно обман, и, следовательно, запись об этом [в справочнике] есть позор для Соединенных Штатов. Чем дальше мы откладываем пересмотр этого неблаговидного мифа, тем больше вреда нанесет его возрастающая ядовитость».

Йельский университет ждал книгу Уорда: «Миф о Пири. Исследование американской славы». Но 18 октября писатель скоропостижно скончался.

Письмо Уильяма Шиа доктору Куку от 23 декабря 1935 года[376]:

«Я был очень расстроен смертью Хеншоу Уорда… Всего две-три недели назад я получил от него веселое письмо, где он говорил, что уезжает в Огайо, чтобы взять интервью у конгрессмена, который был членом комитета, расследовавшего дело Пири в 1910 году[377]. В письме Хеншоу выразил радость по поводу завершения своей книги; он с нетерпением ждал ее публикации. Он был прекрасным человеком и настоящим джентльменом…

Вы уверены, что книга будет опубликована в январе? После смерти Хеншоу я переписывался с профессором Йельского университета, который выступает в качестве своего рода литературного душеприказчика Хеншоу. После разговора с ним у меня сложилось впечатление, что издание книги могут запретить. Он сказал, что, по его мнению, книгу не следует публиковать, и, как я догадался, он надеется, что вердикт издательства Йельского университета будет именно таким. Я написал ему и со всей возможной убедительностью настаивал на издании книги. Одновременно с этим я предложил вычитать рукопись на правах старого друга Хеншоу. Он ответил, что издатели собирают мнения географов и прочих лиц и что он оставляет это решение за ними».

Опасения подтвердились – книгу отвергли. Брайс объясняет: «Анализом рукописи Уорда занимался Исайя Боумен, и он рекомендовал издательству Йельского университета не публиковать ее».

Значительно позже, уже в 1970 году, Роулинс, ознакомившись с полярным архивом Уорда, узнал, что писатель в разгар работы над книгой встретился с Боуменом. Со слов Роулинса, произошло это так:

«На письменные запросы Уорда в октябре 1934 года Боумен ответил: “Мне жаль, что я не могу говорить так свободно, как хотелось бы, о деле Пири… [но] это не тот вопрос, на который можно ответить письменно. Что касается меня лично, то я бы хотел остаться в стороне от дискуссии… Если это кажется Вам странным, я могу объяснить все устно при встрече…” Запись в его [Уорда] личном дневнике от 18 мая сообщает: в этот день Боумен [при встрече] сказал ему, что может подытожить мнение о деле Пири в одном предложении. (Это должно заинтересовать тех видных деятелей здесь и за рубежом, которые до сих пор твердят, что они признали заявление 1909 года, поскольку великий Боумен заверил их, что все было честно.) Он признался Уорду: “Как человек, полагаясь на интуицию, я верю, что он дошел до полюса; но как ученый, я должен сказать, что здесь не о чем спорить, так как нет никаких доступных доказательств”.

Боумен, однако, не сообщил Уорду, почему записи Пири недоступны, – факт, не прояснившийся на протяжении целого поколения (на протяжении 110 лет. – Д. Ш.)…

19 мая 1935 года Уорд обратился к Боумену с просьбой разрешить обнародовать то единственное разоблачающее предложение (которое в разумном обществе немедленно предало бы забвению мнение об истинности заявления Пири). Но 20 мая Боумен ответил: “Я не буду вступать в полемику до тех пор, пока у меня в руках не будет доказательств…”»

Роулинс продолжает: «Не в силах опровергнуть ни один из фактов, приведенных Уордом, Боумен просто пригрозил издательству Йельского университета иском о клевете со стороны Национального географического общества. От книги Уорда отказались, и его вдове неоднократно рекомендовали даже не пытаться искать других издателей».

Спасение

В 1970 году, после публикации в журнале Proceedings[378] статьи о «ледовом вздоре Пири в 1909 году с точки зрения навигации», Роулинс получил письмо от почетного профессора английского языка Мичиганского университета Карлтона Уэллса, который в середине 30-х годов прошлого века переписывался с Уордом. Уэллс вспоминал, что последний раз контактировал с вдовой Хеншоу – Флоренс Уорд в 1937 году. Самому писателю исполнилось бы теперь 97 лет, и шансов, что его вдова жива, оставалось немного. Детей у Уордов не было.

«Тем не менее, – рассказывает Роулинс, – 2 июля 1970 года я написал Уэллсу: “Факт существования бумаг Уорда и машинописной рукописи по делу Пири поразил меня, поскольку это бесценные документы (почти никого не осталось в живых из тех, кто мог бы помнить факты, полученные им из первых рук)… Как вы думаете, каким образом мы можем установить, где эти материалы находятся? Если у Вас есть какие-нибудь ключи к разгадке, то я думаю, что мы должны использовать их прямо сейчас”.

Уэллс сделал запрос в главное издательство учебников Уорда – Scott, Forecman Co.[379], и редактор Джиггина Пьетрангели поразила нас, предоставив адрес вдовы Уорда за 1967 год. Уэллс быстро написал ей, и вскоре получил ответ, датированный 4 августа:

“Мой дорогой мистер Уэллс,

Я живу здесь, в старом доме Уорда… в сущности, с тех пор, как он умер…

Когда пришло [Ваше письмо], я пошла сразу в мансарду – старый гараж, уже давно слишком тесный для машины, – где я держу свои вещи. Я без труда нашла рукопись о Пири и с интересом просмотрела ее. Она явно потерта и сильно запачкана.

…Я вышлю ее Вам не мешкая.

Я была очень рада получить от Вас письмо. Уорд умер уже 35 лет тому назад… Мне сейчас 82 года – я на 15 лет моложе Уорда. Спасибо Джиггине Пьетрангели…”

На всякий случай с рукописи были сделаны многочисленные копии. Флоренс Уорд скрупулезно составила каталог и выслала все исследовательские материалы Уорда. Бобби Хидли, племянница, скопировала и отправила все выдержки, связанные с полярной тематикой, из его личных дневников (находившихся в ее собственности). Вся коллекция была принята Национальным архивом США.

Удобочитаемая рукопись Уорда и его корреспонденция находятся в открытом доступе для специалистов, которые хотят узнать больше подробностей…»

Деннис Роулинс с восхищением говорит, что на долю Уорда пришлись три ошеломляющие находки: рассказ Валентина Вуда о полевом журнале Пири, копии стенограмм и писем Эльзы Баркер, попавшие к Лилиан Киль, и запись беседы Уорда с профессором Хастингсом, помощником Пири по астрономии. Все три истории вошли в нашу книгу, спасибо, дорогой Хеншоу Уорд.

Рукописи не горят! В нашем случае эту истину своей операцией спасения подтвердили несколько человек: Карлтон Уэллс, Деннис Роулинс, Джиггина Пьетрангели, родные Уорда. Поклон этим людям. От души благодарим дирижера – профессора Роулинса. Бог даст, родник гордости за тех, кто стойко сражается за честь и честность, не иссякнет, и писателю Хеншоу Уорду воздадут должное, издав его абсолютно правдивую, умную и великолепно написанную книгу.

Приложение

Соответствие английской системы мер метрической

1 дюйм = 2,54 см

1 миля = 1609,3 м

1 фут = 0,3048 м

1 ярд = 0,9144 м

1 фунт = 453,59 г

Соотношение температурных шкал Фаренгейта и Цельсия

Библиография

Глава 1

1. Weems J. Peary. The Explorer and the Man. Los Angeles: Jeremy P. Tarcher, Inc., 1988, p. IX, 8.

2. Дневник Р. Пири от 12 и 13.01.1873; та же книга, p. 13.

3. Р. Пири, эссе от 03.02.1872; та же книга, p. 17–18.

4. Р. Пири, эссе, 1872; та же книга, p. 18.

5. Та же книга, р. 18.

6. Письмо одноклассника Р. Пири Г. Бриджмену от 02.07.1920; та же книга, p. 23.

7. Дневник Р. Пири от 18.07.1875; та же книга, p. 26.

8. Дневник Р. Пири от 31.10.1875; та же книга, р. 27.

9. Письмо Р. Пири М. Килби от 04.06.1876; та же книга, р. 27.

10. Дневник Р. Пири, 1875; та же книга, p. 30.

11. Письма Р. Пири М. Килби от 04.06.1876, 06.05.1877 и 12.06.1878; та же книга, p. 30, 33, 36–37.

12. Bryce R. Cook – Peary: The Polar Controversy, Resolved. Strackpole Books, 1997, p. 19–20.

13. Письмо Р. Пири М. Вайли от 19.08.1877; Weems J., р. 37–38.

14. Письмо Р. Пири М. Килби от 29.08.1878; та же книга, p. 40.

15. Письма Р. Пири М. Килби от 10.10.1877 и 02.02.1879; та же книга, p. 40, 42.

16. Та же книга, p. 44.

17. Письмо Р. Пири М. Вайли от 07.12.1879; Bryce R., p. 18–19.

18. Дневник Р. Пири от 31.12.1879; Weems J., p. 46.

19. Письмо Р. Пири М. Вайли от 16.08.1880; та же книга, p. 47–48.

20. Дневник Р. Пири от 06.09.1880; та же книга, p. 48.

21. Та же книга, p. 51.

22. Письмо Р. Пири М. Вайли от 16.08.1880; Bryce R., p. 19.

23. Письма Р. Пири М. Вайли от 10.10.1880 и 14.12.1881; Weems J., p. 52–53, 52.

24. Та же книга, p. 58.

25. Дневник Р. Пири от 04.02.1885; та же книга, p. 66.

26. Дневник Р. Пири от 06.02.1885; там же.

27. Menocal A. Report of the U. S. Nicaraguan Surveying Party, p. 14; та же книга, p. 67.

28. Пири Р. По большому льду. Северный полюс. М.: Эксмо, 2013, с. 25–26.

29. Нансен Ф. Собрание сочинений. Т. 1: На лыжах через Гренландию. Жизнь эскимосов. М.-Л., 1937, с. 18.

Глава 2

1. Пири Р., с. 56–63.

2. Письмо Р. Пири М. Вайли от 29.07.1886; Bryce R., p. 21.

3. Письмо Р. Пири М. Вайли от 27.02.1887; Weems J., p. 84 и Bryce R., p. 22 (последний абзац).

4. Письмо Р. Пири М. Вайли от 30.06.1887; Bryce R., p. 22.

5. Weems J., p. 85.

6. Письмо Р. Пири М. Вайли от 03.11.1887; та же книга, p. 85–86.

7. Инструкция Р. Пири, 1887; та же книга, p. 88–89.

8. Письма Р. Пири М. Вайли от 20.01, 29.02 и 06.05.1888; та же книга, p. 91–93.

9. Bryce R., p. 23.

10. Berens S. Nansen in the Frozen World. Forgotten Books, 2013, р. 36.

11. Green F. Peary: The Man Who Refused to Fail. N. Y., London: G. P. Putnam’s Sons, 1926, p. 58.

12. Письмо Р. Пири М. Вайли от 01.02.1891; Weems J., p. 99–100.

13. Пири Р., с. 28.

14. Bryce R., p. 24; цитируется письмо Р. Пири М. Вайли от 15.03.1891.

15. Письмо Р. Пири М. Вайли от 26.02.1891; та же книга, p. 24.

16. Письмо Р. Пири М. Вайли от 01.02.1891; там же.

17. Дневник Р. Пири, 1885; Weems J., p. 73.

18. Письмо Р. Пири М. Вайли от 07.04.1891; Bryce R., p. 25.

Глава 3

1. Пири Р., с. 73–74.

2. Письмо Р. Пири Дж. Вергоеву от 03.05.1891; Keely R. In Arctic Seas. The Voyage of the Kite with the Peary Expedition. Forgotten Books, 2013, p. 478–479.

3. Bryce R., p. 27.

4. Пири Р., с. 83, 95, 118, 143.

5. Keely R., p. 142–143.

6. Письмо Р. Пири М. Вайли от 02.06.1891; Bryce R., p. 37.

7. Пири Р., с. 99–100, 106.

8. Cook F. Hell Is a Cold Place, Ch. 3, p. 9–11; архив Общества доктора Фредерика Кука, Библиотека Конгресса США.

9. Пири Р., с. 108–109, 124.

10. Kane E. Arctic Explorations: The Second Grinnell Expedition. Philadelphia: Childs & Peterson, Vol. II, 1857, p. 248–250.

11. New York Herald. January 14, 1894; Freeman A. The Case for Doctor Cook. N. Y.: Coward – McCann, 1961, p. 25.

12. New York Herald. September 28, 1909; та же книга, p. 35.

13. Cook F. The People of the Farthest North // Everybody’s Magazine. January, 1902, p. 32.

14. The New York Journal of Gynaecology and Obstetrics. March, 1894; Freeman A., p. 25.

15. Пири Р., с. 130–131.

16. Cook F., Ch. 5, p. 11–12.

17. Diebitsch Peary J. My Arctic journal. Forgotten Books, 2015, p. 41, 90, 207.

18. Cook F., Ch. 4, p. 7; Ch. 2, p. 3–6.

19. Дневник Дж. Пири от 15.11.1891; Bryce R., p. 53–55.

20. Пири Р., с. 222–223.

21. Cook F., Ch. 7, p. 7–8.

22. Дневник Р. Пири от 10.09.1891; Bryce R., p. 49.

23. Дневник Р. Пири от 17.09.1891; там же.

24. Дневник Л. Джибсона от 19.01 и 02.02.1892; та же книга, р. 53, 60.

25. Пири Р., с. 141, 149.

26. Эпизоды, относящиеся к встрече солнца; та же книга, с. 143–147.

27. Эпизоды, относящиеся к спасению Кука, Аструпа и собаки; та же книга, с. 151–153.

28. Дневник Дж. Вергоева от 20.02.1892; Bryce R., p. 64.

29. Дневник Р. Пири; та же книга, p. 1000.

30. Та же книга, p. 64. (Брайс ссылается на New York Times. September 24, 1892 и заметки Э. Фримена.)

31. Дневник Дж. Вергоева от 20.03.1892; Weems J., p. 116.

32. Дневник Дж. Вергоева от 26.04.1892; Bryce R., p. 66.

33. Weems J., p. 116.

34. Дневник Р. Пири от 06.05.1892; Bryce R., p. 67.

35. Пири Р., с. 179.

36. Дневник Р. Пири от 30.06.1892; Bryce R., p. 85.

37. Astrup E. With Peary Near the Pole. London: C. Arthur Pearson, Ltd., 1898, p. 213–214.

38. Дневники Р. Пири от 05.07.1892 и Э. Аструпа от 05.07.1892; Bryce R., p. 85, 79–80.

39. Дневник Р. Пири от 14.07.1892; Weems J., p. 126.

40. Bryce R., p. 89; цитируется Nouvelles Geographiques. January 6, 1894, p. 13.

41. Journal of the American Geographical Society. Vol. XXVII, 1895, p. 60, 61.

42. Weems J., p. 125.

43. Rasmussen K. Report of the first Thule expedition 1912, VIII. Copenhagen: Printed by B. Luno, 1915, p. 326.

44. Пири Р., с. 210–211, 219.

45. Письмо Р. Пири Дж. Вергоеву от 23.08.1892; Bryce R., p. 83.

46. Дневник Дж. Вергоева от 09.08.1892; та же книга, p. 82.

47. Кук Ф. Мое обретение полюса. М., 1987, с. 63.

48. Письмо А. Кейгвина Р. Кили от 06.10.1892; Keely R., p. 469–472.

Глава 4

1. Письмо Р. Пири М. Килби от 22.12.1892; Bryce R., p. 88.

2. Та же книга, p. 89–90.

3. Письма Ф. Кука Р. Пири от 09.03 и 26.04.1893 и Р. Пири Ф. Куку от 21.03, 09.05 и 15.06.1893; та же книга, p. 92–96.

4. Hobbs W. Peary. N. Y.: Macmillan, 1936, p. 129.

5. Peary R. Northward over the “Great Ice”. N. Y.: Frederick A. Stokes Company, Vol. 2, 1898, p. 97–111.

6. Дневник Ф. Стоукса от 20.04.1894; Bryce R., p. 132.

7. Peary R., Vol. 2, p. 145–146.

8. Дневник Р. Пири от 29.06.1894; Weems J., p. 147.

9. Та же книга, p. 147.

10. Bryce R., p. 133.

11. Philadelphia Press. September 28 и 26, 1894; Freeman A., p. 41.

12. Weems J., p. 147.

13. Peary R., Vol. 2, p. 155.

14. Journal of the American Geographical Society, p. 61–62.

15. New York Sun. January 22, 1896; Freeman A., p. 46.

16. Кук Ф., с. 48.

17. Хантфорд Р. Покорение Южного полюса. Гонка лидеров. М., Манн, Иванов и Фербер, 2013, с. 254.

18. Peary R., Vol. 2, p. 159.

19. Дневник Р. Пири от 28.08.1894; Weems J., p. 149.

20. Journal of the American Geographical Society, p. 62.

21. Bryce R., p. 133.

22. Письмо Х. Ли от 08.07.1894; Weems J., p. 148.

23. Дневник Х. Ли от 03.08.1895; та же книга, p. 148.

24. Дневник Х. Ли от 07.08.1895; Bryce R., p. 1007.

25. Пири Р. Северный полюс. Амундсен Р. Южный полюс. М., 1972, с. 182.

26. Peary R. Work in North Greenland in 1984 and 1895 // American Geographical Society Bulletin. Vol. XXVIII, 1896, p. 22; Weems J., p.150.

27. Peary R., Vol. 2, p. 289–296.

28. Письмо Р. Пири Дж. Пири от 31.03.1895; Weems J., p. 155–157.

29. Peary R., Vol. 2, p. 446–447.

30. Weems J., p. 164.

31. Дневник Х. Ли; Hobbs W., p. 163, 166.

32. Peary R., Vol. 2, p. 522–523.

33. Mirsky J. To the North! The story of Arctic exploration from earliest times to the present. N. Y.: Viking Press, 1934, p. 288.

34. Hayes G. Robert Edwin Peary. London: Grant Richards and Humphrey Toulmin, 1929, p. 28.

35. Письмо Дж. Пири Р. Пири от 02–21.06.1895; Bryce R., p. 135–136.

36. Peary R., Vol. 2, p. 533.

37. New York Times. October 2, 1895.

38. Письмо Ф. Кука С. Энтрикину от 25.09.1895; Bryce R., p. 139.

39. New York Times. October 2, 1895.

40. Robinson B. Dark Companion. N. Y.: Fawcett World Library, 1967, p. 112.

Глава 5

1. Peary R., Vol. 2, p. 556, 559–561.

2. Huntington P. Robert E. Peary and the Cape York Meteorites // Polar Geography. January-March 2002, p. 56.

3. Кук Ф., с. 299.

4. Peary R., Vol. 2, p. 561–568.

5. Green F., p. 145.

6. Peary R., Vol. 2, p. 568–574.

7. Freeman A., p. 48.

8. Green F., p. 165–167.

9. Peary R., Vol. 2, p. 575–591.

10. Malaurie J. The Last Kings of Thule. N. Y.: E. P. Dutton, 1982, p. 234.

11. Peary R., Vol. 2, p. 593–595, 600–602, 611–612.

12. Письмо Дж. Пири Г. Осборну от 15.03.1908; Herbert W. The Noose of Laurels: Robert E. Peary and the Race to the North Pole. N. Y.: Anchor Books Doubleday, 1989, p. 207.

13. Huntington P., p. 64.

Глава 6

1. Harper K. The Minik Affair: The Role of the American Museum of Natural History // Polar Geography. January-March 2002, p. 40.

2. Limerick Р. Why Am I an Experiment? // New York Times on the Web. June 25, 2000.

3. Harper K., p. 43–45.

4. Пири Р., с. 251–252.

5. Green F., p. 68.

6. Why Mene, Young Eskimo Boy, Run Away From His Home // Evening Mail. April 21, 1909.

7. Harper K. Give Me My Fatheŕs Body: The Life of Minik, the New York Eskimo. South Royalton, VT: Steerforth Press, 2000, p. 76–77.

8. Why Arctic Explorer Pearýs Neglected Eskimo Boy Wants to Shoot Him // San Francisco Examiner (Magazine Supplement). May 9, 1909; та же книга, р. 79.

9. Why Mene, Young Eskimo Boy…

10. “Give Me My Fatheŕs Body!” // The World. January 6, 1907.

11. Herbert W., p. 205.

12. “Give Me My Fatheŕs Body!”…

13. Bryce R., p. 338.

14. Why Arctic Explorer Pearýs Neglected Eskimo Boy…; Herbert W., p. 280.

15. Jusbin V., Mene Calls Us Race of Cannibals // Evening Mail. July 9, 1909.

16. Bryce R., p. 339.

17. Письмо Г. Бриджмена Дж. Пири от 14.07.1909; та же книга, p. 339.

18. Письмо Дж. Пири Р. Пири от 16.07.1909; та же книга, р. 339.

19. Olsenip G. Palasip Ajokersuiartortitap Gustav Olsenip Ivnânganermîtitdlune Uvdlorsiutaisa Ilait. Nûngme, 1923, р. 17.

20. Harper K., 2000, p. 165.

21. Письмо М. Уоллеса Ч. Бикрофту от 02.09.1910; Helgesen H., Analysis of “Evidence” Presented by Robert E. Peary to Committee on Naval Affairs, 1910–1911, Extension of Remarks, Appendix 1–13 to the Congressional Record, 64th Congress, 1st session, January 25, 1916, p. 323.

22. Harper K., p. 49–50.

23. Та же статья, p. 51.

Глава 7

1. Herbert W., p. 111.

2. Rawlins D. Peary at the North Pole, Fact or Fiction? Washington – New York: Robert B. Luce, Inc, 1973, p. 40.

3. Письмо Р. Пири О. Свердрупу от 25.12.1897; Bryce R., p. 210.

4. Письмо Р. Пири М. Джесупу от 29.01.1898; Rawlins D., p. 39.

5. Bulletin Geographical Society Philadelphia, Vol. 4, 1904, p. 5; Hobbs W., p. 198.

6. Weems J., p. 179.

7. Greely A. Three Years of Arctic Service. NY: Charles Scribner’s sons, 1894, p. 699–700.

8. Письмо Р. Пири Дж. Пири от 27.08.1899; Herbert W., p. 122.

9. Sverdrup O. New Land. London: Longmans, Green and Co., V. 1, 1904, p. 58, 61.

10. Robinson B., p. 124–125.

11. Peary R. Nearest the Pole. N. Y.: Doubleday, Page & Company, 1907, p. 306–307.

12. Дневник Р. Пири от 06.01.1899; Weems J., p. 179–180.

13. Peary R., 1907, p. 308.

14. Robinson B., p. 127–128.

15. Peary R., 1907, p. 308–309.

16. Записи Р. Пири от 18, 19, 26, 28.02.1899; Weems J., p. 182–183.

17. Hobbs W., p. 214.

18. Robinson B., p. 144.

19. Письмо Р. Пири Дж. Пири от 27.08.1899; Herbert W., p. 122.

20. Peary R., 1907, p. 310–311.

21. Herbert W., p. 112.

22. Hаyes G., p. 34.

23. Peary R., 1907, p. 285.

24. Green F., p. 188.

25. Письмо Р. Пири Дж. Пири от 27.08.1899; Herbert W., p. 120–122.

Глава 8

1. Peary R., 1907, p. 299–300, 321, 325–327.

2. Дневник Р. Пири от 16.05.1900; Weems J., p. 187–188.

3. Robinson B., p. 149.

4. Bryce R., p. 1018.

5. Письмо Дж. Пири Р. Пири, середина марта 1900 года; Weems J., p. 195.

6. Письмо Р. Пири от кузины, 06.07.1901; та же книга, p. 196.

7. Diebitsch Peary J., p. 128.

8. Weems J., p. 117; цитируется дневник Дж. Пири от 29.01.1892.

9. Письмо Дж. Пири Р. Пири от 28.08.1900; та же книга, p. 190.

10. Harper K. The women in Peary’s life Aleqasina and Josephine // Nuntatsiaq OnLine, Yqaluit, Nunavut. May, 07, 2009.

11. Weems J., p. 190.

12. Записи Р. Пири, 1885; та же книга, p. 71–72.

13. Herbert W., р. 205–206; цитируются заметки Пири.

14. Harper K., 2000, р. 29, 175.

15. Herbert W., р. 206.

16. Телеграмма Ф. Кука президенту Тафту от 04.03.1911; Cook F. My Attainment of the Pole. N. Y. and London: Mitchell Kennerley, 1913, p. 601–602.

17. Weems J. Race for the Pole. N-Y., 1960, p. 201.

18. Malaurie J., p. 234.

19. Rawlins D., p. 202.

20. Peary Stafford E. The Peary Family // National Geographic Magazine. September, 1988, р. 417, 419.

21. Письмо Дж. Пири Р. Пири от 28.08.1900; Bryce R., p. 213.

Глава 9

1. Письмо Р. Пири М. Вайли от 04.04.1901; Weems J., p. 194–195.

2. Запись Р. Пири от 04.04.1901; Bryce R., p. 1018.

3. Peary R., 1907, p. 334.

4. Robinson B., p. 151.

5. Письмо Р. Пири Дж. Пири от 27.08.1899; Herbert W., p. 121–122.

6. Sverdrup O., p. 116.

7. Докладная записка Р. Пири в Арктический клуб Пири от 04.04.1901; Bryce R., p. 1018.

8. Заметки Р. Пири от 04.04.1901; та же книга, р. 1018.

9. Та же книга, р. 1018.

10. Записи Р. Пири и Т. Дедрика без дат; там же.

11. Та же книга, p. 1018–1019; цитируется меморандум Р. Пири без даты.

12. Та же книга, p. 213.

13. Cook F. Voyage of the Eric 1901 for The Relief of Peary (неопубликованные записи); та же книга, р. 213.

14. Cook F., Ch. 5, p. 8–9, 12.

15. New York Herald. November 10, 1902; Freeman A., p. 71.

16. Меморандум Г. Бриджмена от 25.08.1901; Bryce R., p. 224–225.

17. Кук Ф., с. 299.

18. Bryce R., p. 1019; цитируются записи Р. Пири, сделанные зимой 1901 года.

19. Дневник Р. Пири от 09.09; 05, 29, 10, 1901; Weems J., p. 197.

20. Дневник Р. Пири, октябрь – ноябрь 1901; Bryce R., p. 227–228.

21. Письмо Р. Пири Т. Дедрику от 01.10.1901 и письмо Р. Пири Дж. Пири от 05.03.1902; та же книга, р. 228, 230.

22. Кук Ф., с. 298–299.

23. Peary R., 1907, p. 336.

24. Hobbs W., p. 242.

25. Green F., p. 227.

Глава 10

1. Peary R., 1907, p. 341–346.

2. Дневник Р. Пири, май – июнь 1902; Weems J., р. 199–201.

3. Luigi Amedeo of Savoy. On the “Polar Star” in the Arctic sea. London: Hutchinson and Co., 1903, p. 483, 427, 508.

4. New York Times. September 22, 1902.

5. New York Times. September 22, 1901.

6. New York Herald. November 10, 1902; Freeman A., p. 74.

7. New York Times. September 25, 1902.

8. Bryce R., p. 233; цитируется письмо Р. Пири М. Джесупу и другим членам Арктического клуба Пири от 27.10.1902.

9. Толль Э. Плавание на яхте «Заря». М., 1959, с. 263.

10. Врангель Ф. О средствах достижения полюса. Доклад, прочитанный на годовом собрании Русского географического общества 29 ноября 1846 года // Врангель Ф. Путешествие по северным берегам Сибири и по Ледовитому морю. 1820–1824. М.–Л., 1948, с. 345–346. Шпаро Д., Шумилов А. К полюсу! М., 1987, с. 29.

11. Пири Р., с. 72, 50.

Глава 11

1. New York Times. September 22, 1902.

2. New York Tribune. November 22, 1902; Freeman A., p. 75.

3. Письмо Р. Пири от 11.01.1903; Herbert W., p. 153–154.

4. Green F., p. 196.

5. Письмо Р. Пири Ч. Дарлингу от 02.09.1903 и ответ Ч. Дарлинга Р. Пири; National Geographic Magazine. October 1904, p. 380–381.

6. New York Tribune. July 17, 1905; Freeman A., p. 82.

7. Пири Р. …, 1972, с. 25.

8. Bryce R., p. 268.

9. Peary R., 1907, p. 33, 97.

10. Weems J., p. 216.

11. Меморандум Р. Пири, 1885; та же книга, p. 72–73.

12. Peary R., 1907, p. 97.

13. Robinson B., p. 175, 174.

14. Peary R., 1907, p. 101–102, 105–106.

15. Herbert W., p. 170.

16. Peary R., 1907, p. 109–112.

17. Райт Т. Большой гвоздь. Л., 1973, с. 85.

18. Peary R., 1907, p. 111–112, 114–117, 142.

19. Davies T. New Evidence Places Peary at the Pole // National Geographic Magazine. January 1990, p. 47.

20. Hall T. Has the North Pole been discovered? Boston: Richard G. Badger, 1917, p. 263.

21. Peary R., 1907, p. 118–120, 123–125.

22. Herbert W., p. 177, 173–174; цитируется дневник Р. Пири за 05.04.1907.

23. Peary R., 1907, p. 125.

24. Дневник Р. Пири от 06.04.1907; Herbert W., p. 174.

25. Peary R., 1907, p. 127.

26. Дневник Р. Пири от 10.04.1907; Herbert W., p. 174.

27. Peary R., 1907, p. 128–130, 123–124, 129, 126.

28. Hayes G., p. 55.

29. Herbert W., p. 177.

30. Peary R., 1907, p. 130, 132.

31. Herbert W., p. 178.

32. Peary R., 1907, p. 131.

33. Hayes G., p. 61–62.

34. Peary R., 1907, p. 131.

35. Дневник Р. Пири от 15.04.1906; Herbert W., p. 178.

36. Peary R., 1907, p. 131.

37. Дневник Р. Пири от 15.04.1907; Herbert W., p. 178.

38. Peary R., 1907, p. 131.

39. Herbert W., p. 178.

40. Peary R., 1907, p. 132.

41. Herbert W., p. 178.

42. Peary R., 1907, p. 132.

43. Herbert W., p. 179.

44. Peary R., 1907, p. 132–133.

45. Herbert W., p. 179–183; цитируется дневник Р. Пири за 19 и 20.04.1907.

46. Peary R., 1907, p. 133–134.

47. Herbert W., p. 183–185.

48. Peary R., 1907, p. 129–130, 139.

49. Hall T., p. 277.

50. Peary R., 1907, p. 134–135.

51. Davies T., p. 56.

52. Peary R., 1907, p. 139–149.

53. Телеграмма Р. Пири М. Джесупу от 02.11.1906; Herbert W., p. 200.

54. Райт Т., с. 101–102.

55. Hall T., p. 286.

56. Herbert W., p. 189, 175–176, 195.

57. Заметки Р. Пири, 1904 год; Weems J., p. 208.

58. Письмо Р. Пири Р. Коллеру от 04.01.1904; та же книга, р. 208.

59. Hall T., p. 308.

60. Herbert W., p. 189–190.

61. Peary R., 1907, p. 160, 165–169.

62. Herbert W., p. 191.

63. Письмо Р. Пири министру ВМС от 02.09.1903; National Geographic Magazine. October 1904, p. 379.

64. Пири Р. …, 1972, с. 138.

65. Herbert W., p. 192.

66. Та же книга, p. 194–196; цитируются дневник и памятная записка Р. Пири от 08.06.1906, дневник Р. Пири за 17.06 и 18.06.1906.

67. Дневник Р. Пири за 30.06.1906; та же книга, p. 197.

68. Записка Р. Пири от 30.06.1906; Hobbs W., p. 291–292.

69. Peary R., 1907, p. 202, 207.

70. Та же книга, p. 208.

71. Шпаро Д., Шумилов А. Три загадки Арктики. М., 1982, с. 63.

72. Кук Ф., с. 174–177.

73. Rawlins D., p. 73.

74. Horwood H. Bartlett. The Great Canadian Explorer. New York, Toronto: Doubleday & Company, 1977, p. 71.

75. Weems J., p. 223.

76. Peary R., 1907, p. 225, 234, 240.

77. Bartlett R. The Log of Bob Bartlett. Franker Press. St. John’s, NL, 2006, p. 139.

78. Herbert W., p. 198–199.

79. Bartlett R., p. 141.

80. Из выступления Р. Бартлетта в Клубе исследователей в 1931 году; Herbert W., p. 199–200.

81. Письмо Дж. Пири Р. Пири от 18.03.1906; Weems J., p. 226 (первый абзац) и Herbert W., p. 199.

82. Письмо Дж. Пири Р. Пири от 17.06.1904; Weems J., p. 208.

83. Herbert W., p. 201.

Глава 12

1. National Geographic Magazine. January 1907, p. 50, 54, 56–58.

2. Амундсен Р. Моя жизнь. М., 1959, с. 30.

3. Хантфорд Р., с. 81.

4. Амундсен Р., с. 30–32.

5. Cook F. To the Top of the Continent. N. Y.: Doubleday, Page & Company, 1908. Reprint published by the Frederick A. Cook Society, 1996, p. 229.

6. Cook F. The Conquest of Mount McKinley // Harper’s Monthly Magazine. May 1907, p. 820.

7. Кук Ф., с. 69.

Глава 13

1. Кук Ф., с. 42.

2. Bradley J. My Knowledge of Dr. Cook’s Polar Expedition // The Independent. September 16, 1909, p. 637–638.

3. Кук Ф., с. 66, 70; цитируется письмо Ф. Кука Г. Бриджмену от 26.08.1907.

4. New York Times. October 4, 1907.

5. Bartlett R., p. 180.

6. Morris Ch. Finding the North Pole by Cook and Peary. W. Е. Scull, 1909, p. 120.

7. Райт Т., с. 112.

8. Stefansson V. Cook and Peary (неопубликованная статья), p. 3; архив Дартмутского университета, США.

9. New York Times. September 9, 1909.

10. Запись Р. Пири без даты; Weems J., p. 229.

11. Кук Ф., с. 66–67.

12. Письмо Дж. Пири Р. Пири от 17.11.1907; Weems J., p. 233 и Bryce R., p. 324 (первый абзац).

13. New York Times. September 8, 1909.

14. Freeman A., p. 101.

15. Письмо Р. Пири президенту Рузвельту от 15.07.1908; Weems J., p. 239.

16. Письмо Р. Пири президенту Рузвельту; Hobbs W, p. 319.

17. Пири Р. …, 1972, с. 16.

18. Freeman A., p. 99.

Глава 14

1. Пири Р. …, 1972, с. 23.

2. Herbert W., p. 217.

3. Пири Р. …, 1972, с. 139–140, 148.

4. Письмо Ф. Кука Р. Франке от 17.03.1908; Bryce R., p. 329.

5. Osbon B. S. Cook and Peary // Tourist Magazine. October 1910, p. 313.

6. Письмо Р. Франке Р. Пири от 11.08.1908; New York Times. November 16, 1908.

7. Расписка Р. Франке от 13.08.1908; та же газета.

8. Osbon B. S., p. 311.

9. Кук Ф., с. 305.

10. Пири Р. …, 1972, с. 55.

11. New York Times. November 16, 1908.

12. Freeman A., p. 115.

13. New York Herald. September 10, 1909; та же книга, p. 115.

14. Пири Р. …, 1972, с. 54.

15. Henson M. Matthew A. Henson’s Historic Arctic Journey. Guilford, Connecticut: The Lyons Press, 2009, p. 83. (Henson M. A Negro Explorer at the North Pole. N. Y.: Frederick Stokes, 1912.)

16. Письмо Р. Марвина Л. Бементу от 30.07.1908; коллекция Сайласа Х. Айера III; Freeman A., p. 110.

17. Herbert W., p. 217–218.

18. Письма Р. Марвина Л. Бементу от 07.08. и 11.08.1908; коллекция Сайласа Х. Айера III; Freeman A., р. 111–112.

19. Weems J., p. 237.

20. Письмо Р. Марвина Л. Бементу от 15.08.1908; коллекция Сайласа Х. Айера III; Freeman A., p. 114 (не полностью).

21. Инструкция Р. Пири; Weems J., p. 238 (первая и последняя строки, первый и второй абзацы); Bryce R., p. 332–333.

22. Greely A. Polar Exploration During the Year 1908 // Independent. April 1, 1909, p. 685.

23. Письмо Р. Пири Дж. Пири от 17.08.1908; Herbert W., p. 222–223; Bryce R., p. 333 (предложение о Сэмми).

24. Hall T., p. 312–313.

25. Пири Р. …, 1972, с. 55.

26. Weems J., p. 237.

27. Кук Ф., с. 307, 306.

28. Записка Р. Пири; Herbert W., p. 221.

29. Та же книга, p. 222, 221.

30. Пири Р. …, 1972, c. 88.

Глава 15

1. Goodsell J. On Polar Trails. Austin, Texas: Eakin Press, 1983, p. 113.

2. Henson M., p. 116.

3. Borup G. A Tenderfoot With Peary. N. Y.: Stokes, 1911, p. 162–164.

4. Пири Р. …, 1972, с. 152–155.

5. Herbert W., p. 228.

6. Пири Р. …, 1972, с. 156.

7. Дневник Р. Пири от 07.03.1909; Herbert W., p. 228.

8. Goodsell J., p. 112, 122.

9. Пири Р. …, 1972, с. 156.

10. Goodsell J., p. 122–123.

11. Пири Р. …, 1972, с. 156–157.

12. Goodsell J., p. 122.

13. Записка Р. Пири от 11.03.1909; Пири Р. …, 1972, с. 157.

14. Та же книга, с. 158–159.

15. Goodsell J., p. 124.

16. Пири Р. …, 1972, с. 162.

17. Herbert W., p. 230.

18. Пири Р. …, 1972, с. 162, 164.

19. Henson M., p. 145.

20. Пири Р. …, 1972, с. 170–171, 214–215.

21. Записка Р. Марвина от 25.03.1909; та же книга, с. 216.

22. Та же книга, с. 215–216, 170.

23. Henson M., p. 146.

24. Helgesen H. Peary and the North Pole, Extension of Remarks, Appendix to the Congressional Record, 64th Congress, 1st session, July 21, 1916, p. 1632.

25. Henson M., p. 142.

26. Пири Р. …, 1972, с. 166.

27. Henson M., p. 142–143.

28. Пири Р. …, 1972, с. 168.

29. Henson M., p. 143–144.

30. Пири Р. …, 1972, с. 168–169.

31. Henson M., p. 144.

32. Пири Р. …, 1972, с. 169–170.

33. Henson M, p. 144–146.

34. Пири Р. …, 1972, с. 172–173, 134, 173–179.

35. Henson M., p. 147–152.

36. Пири Р. …, 1972, р. 179, 184–185.

37. New York Times. September 15, 1909.

38. Gibbons R. The Tragedy of American’s Exploited Black Pioneer Polar Explorer Matthew Henson // Frederick A. Cook Society, 2001–2009: http://www. frederickcooksociety.org/henson.htm.

39. Robinson B., p. 7.

40. Macon R. Speech before the House of Representatives, February 16, 1911, Congressional Record, 61st Congress, 3rd session, p. 2710.

41. New York Herald. 22.09.1909; Freeman A., p. 118.

42. Henson M. Real Story of Peary’s Trip to Pole // Boston American. July 17, 1910.

43. Пири Р. …, 1972, с. 185, 183.

44. Записка Р. Бартлетта от 01.04.1909; Peary R., 1910, p. 360–361.

45. Пири Р. …, 1972, с. 181.

46. Macon R., p. 2708.

47. Пири Р. …, 1972, с. 185–187.

48. Henson M. The Negro at the North Pole // World́s Work. № 19, April 1910, p. 12834–12835.

49. Henson M., p. 158.

50. Henson M., Boston American.

51. Henson M., p. 156.

52. Fowler R. The Negro Who Went to the Pole with Peary // American History Illustrated. May 1966, p. 48.

53. Henson M., World́s Work, p. 12835.

54. Пири Р. …, 1972, с. 144.

55. Herbert W., p. 66.

56. Henson M., p. 156.

57. Henson M., Boston American.

58. Hall T., p. 70.

59. Пири Р. …, 1972, с. 188.

60. Henson M., World́s Work, p. 12836.

61. Fowler R., p. 48.

62. Пири Р. …, 1972, с. 189–190.

63. Henson M., p. 157.

64. Henson M., World’s Work, p. 12836.

65. Fowler R., p. 48.

66. Пири Р. …, 1972, с. 191.

67. Henson M., Boston American.

68. Herbert W., p. 242.

69. Hall T., p. 182.

70. Пири Р. …, 1972, с. 192, 194.

71. Henson M., World́s Work, p. 12837.

72. Henson M., Boston American.

73. Пири Р. …, 1972, с. 194, 192–193.

74. Henson M., Boston American.

75. Herbert W., p. 239–240; цитируются дневниковые записи Р. Пири, сделанные 26.03.1909 и в последующие дни.

76. Пири Р. …, 1972, с. 194–196, 198.

77. Herbert W. Commander Robert E. Peary – Did He Reach the Pole? // National Geographic Magazine. September 1988, p. 403.

78. Пири Р. …, 1972, с. 195–198, 144.

79. Henson M., World’s Work, p. 12837.

80. Henson M., p. 160–161.

81. Henson M., Boston American.

82. Пири Р. …, 1972, с. 199–200.

83. Henson M., Boston American.

84. Пири Р. …, 1972, с. 204–205.

85. Henson M., p. 165.

86. Henson M., World́s Work, p. 12835.

87. Henson M., p. 157, 165.

88. Freeman A., p. 120–121.

89. Borup G., p. 259.

90. Hayеs G., p. 89.

91. Euller J. The Great North Pole Lie // Bluebook. September 1953, p. 10.

92. Herbert W., Commander Robert E. Peary…, p. 413.

93. Davies T., p. 50.

94. Пири Р. …, 1972, с. 211.

95. Henson M., p. 165–166.

96. Bartlett R., p. 165.

97. Helgesen H., Analysis of “Evidence…”, p. 305.

98. Пири Р. …, 1972, с. 210.

99. Borup G., p. 316.

100. Письмо Р. Бартлетта Д. Макмиллану от 28.04.1909; MacMillan D. How Peary Reached the Pole. Boston and New York: Houghton Mifflin Company, 1934, p. 217.

101. Пири Р. …, 1972, с. 208, 210.

102. Райт Т., с. 182.

103. Hayes G. The Conquest of the North Pole. N. Y.: Macmillan, 1934; London: Thornton Butterworth, 1934, p. 49.

104. Пири Р. …, 1972, с. 8.

105. Herbert W., p. 260.

106. Hayеs G., p. 111.

107. Ward H. The Peary Myth. A Study in American Glory, p. 36; Национальный архив США.

108. Davies T., p. 48, 47.

109. Goodsell J., p. 137.

110. Henson M., World́s Work, p. 12835.

111. Hall T., p. 186.

112. Herbert W., p. 251.

113. Пири Р. …, 1972, с. 212.

114. Shea W. Is the North Pole Still Undiscovered? // The Independent. August 22, 1925, p. 206–207.

115. New York Times. September 30, 1909.

116. Goodsell J., p. 137.

117. New York Sun. September 20, 1909; Freeman A., p. 122.

118. Herbert W., p. 257.

Глава 16

1. Cook F. Return From The Pole. N. Y.: Pelligrini and Cudahy, 1951, Polar Publishing Company, Frederick A. Cook Society, 2009, p. 308–309.

2. Кук Ф., c. 301.

3. Morris Сh., p. 44.

4. Hall T., p. 314.

5. Кук Ф., c. 308.

6. New York Times. November 10, 1909.

7. Кук Ф., c. 309.

8. Письмо Ф. Кука Р. Пири от 21.04.1909 (неотправленное); Bryce R., p. 342.

9. Кук Ф., с. 314.

10. New York Times. September 2, 1909.

11. New York Herald. September 2, 1909; Bryce R., p. 351.

12. New York Herald. September 6, 1909; Freeman A., p. 148.

13. New York Times. September 5, 1909.

14. Gibbs Ph. Adventures in Journalism. N. Y.: Harper and Brothers, 1923, p. 46.

15. Philadelphia Evening Bulletin. September 15, 1909; Freeman A., p. 149–150.

16. New York Times. September 7, 1909.

17. Freeman A., p. 150.

18. Aarbog for Kobenhavns Universitet… Meddelelser for det akademiske Aar 1909–1910, Copenhagen, 1914, p. 1244; та же книга, p. 151.

19. New York Herald. October 1, 1909; та же книга, p. 133–134.

20. New York Times. October 1, 1909.

21. New York Times. September 30, 1909.

22. Philadelphia Press. September 30, 1909; Freeman A., p. 135.

23. New York Sun. September 20, 1929; та же книга, p. 135.

24. Телеграммы Р. Пири от 06.09.1909, напечатанные в американских газетах; та же книга, р. 153–155.

25. Ward H., p. 54.

26. Freeman A., p. 155.

27. Davies T., p. 60.

28. Радиограмма Р. Пири Л. Бементу от 08.09.1909; New York Times. September 10, 1909.

Глава 17

1. Public Ledger. September 7, 1909; Freeman A., p. 156.

2. New York Times. September 7, 1909.

3. New York Herald. September 7, 1909; Freeman A., p. 157.

4. New York Times. September 9, 1909.

5. New York Herald. September 11 (первая цитата), 13, 1909; Bryce R., p. 379.

6. Высказывание газеты Le Temps; New York Times, September 11, 1909; оценка «дикий» – в той же газете.

7. Wаrd H., p. 51.

8. New York Herald. September 12, 1909; Freeman A., p. 155.

9. Телеграмма Ф. Кука президенту Тафту от 04.09.1909; та же книга, p. 147.

10. Письмо У. Шлея Ф. Куку от 07.01.1911; Cook F., 1913, p. 584.

11. New York Herald. September 10 (две первые цитаты) и September 8, 1909; Bryce R., p. 378, 367.

12. Письмо Т. Хаббарда Р. Пири от 09.09.1909; та же книга, p. 382.

13. New York Times. September 12, 1909.

14. Cook F., 1913, p. 485.

15. Ward H., p. 56–58.

16. New York Sun. September 22, 1909; Freeman A., p. 155.

17. Письмо Дж. Пири Р. Пири от 12.09.1909; Bryce R., p. 381.

18. New York Times. September 20, 1909.

19. Herbert W., p. 288–289; цитируется газета New York World, September 20, 1909.

20. New York Times. September 20, 1909.

21. Borup G., p. 301.

22. Peary M. Snow Baby. London: George Routledge and Sons, 1935, p. 245–246.

23. New York Sun. September 22, 1909; Freeman A., p. 167.

24. Телеграмма Р. Пири Т. Хаббарду от 13.09.1909; Bryce R., p. 381.

25. New York Times. September 24, 1909.

Глава 18

1. New York Times. September 2, 1909.

2. New York Times. September 3, 1909.

3. New York Herald. September 2, 1909; Ward H., p. 53.

4. New York Herald. September 6, 1909; Freeman A., p. 160.

5. Ward H., p. 51.

6. Телеграмма Р. Пири Дж. Пири от 08.09.1909; New York Times. September 9, 1909.

7. Материал газеты National Tidende в газете New York Sun. September 9, 1909; Freeman A., p. 158.

8. New York Evening Journal. September 9, 1909; та же книга, p. 161.

9. Телеграмма Ф. Кука Д. Брэдли, дата неизвестна; Bryce R., p. 369.

10. Morris Ch., p. 177.

11. New York Sun. September 8, 1909 и New York Herald. September 22, 1909; Freeman A., p. 160, 168.

12. Телеграмма Г. Уитни Ф. Куку от 25.09.1909; New York Times. September 27, 1909.

13. Cook F., 1913, p. 497–500.

14. New York Times. October 1, 1909.

15. New York Herald. October 2, 1909; Freeman A., p. 171.

16. New York Herald. September 20, 1909; Bryce R., p. 910.

17. New York Times. September 27, 1909.

18. Philadelphia Inquirer, Springfield (Massachusetts) Republican. September 28, 1909; Freeman A., p. 172.

19. Материал газеты Detroit Free Press в газете New York Herald. September 30, 1909; Bryce R., p. 416.

20. New York Times. September 28, 1909.

21. Письмо Ф. Кука ректору Торпу (неотправленное); Lonsdale W. The Real Story of Dr. Cook and the North Pole // The Travel Magazine. June 1910, p. 451–452.

22. Bryce R., p. 416.

23. New York Times. September 28, 1909.

24. New York Herald. September 28, 1909; Bryce R., p. 417.

25. Телеграмма Г. Руда Р. Пири от 29.09.1909; та же книга, p. 418.

26. Та же книга, р. 419.

27. Crockett A. When James Gordon Bennett Was Caliph of Bagdad. N. Y.: Funk and Wagnalls, 1926, p. 304–306.

28. New York Times. October 5, 1909.

29. New York Times. October 13, 1909.

30. St. Louis Mirror. April 21, 1910; Cook F., 1913, p. 490, 493.

31. Hall T., p. 317.

32. Письмо В. Стефанссона Р. Пири от 03.10.1910; Weems J., p. 290.

33. Whitney H. Hunting in the Arctic // The Outing Magazine. January 1910, p. 402.

34. New York Times. September 29, 1909.

35. Bartlett R., p. 124.

36. MacMillan D. New Evidence that Cook did not Reach the Pole // Geographical Review. January – June 1918, p. 140–141.

37. New York Times. January 24, 1926.

38. New York Times. October 18, 1909.

39. Henson M., p. 191.

40. Bryce R., p. 534.

41. Письмо Р. Пири Г. Бриджмену от 07.10.1909 и письмо Д. Макмиллана Т. Хаббарду от 11.12.1914; та же книга, р. 419, 420.

42. Та же книга, p. 419 (Брайс ссылается на письмо Р. Пири Д. Макмиллану от 07.07.1915).

43. Фрейхен П. Зверобои залива Мелвилла. М., 1961, с. 79–80.

44. Материал Post Express в газете New York Herald. October 14, 1909; Bryce R., p. 425.

45. New York Globe. October 13, 1909; та же книга, p. 426.

46. New York Herald. October 12, 1909; та же книга, p. 430–431.

47. New York Herald. October 16, 1909; Freeman A., p. 173.

48. New York Globe. October 14, 1909; Bryce R., p. 433.

49. New York Sun. September 6, 1909; Freeman A., p. 174–175.

50. Daily Missoulian. September 9 и 26, 1909; Eames H. Winner Lose All: Dr. Cook and the Theft of The North Pole. Boston – Toronto: Little, Brown and Company, 1973, p. 190, 189.

51. Anaconda Standart (Buttle, Montana). October 30, 1909; та же книга, p. 217.

52. Телеграммы Дж. Эштона Т. Хаббарду от 21, 25, 27, 30.09, 01.10, 1909; Bryce R., p. 429.

53. Та же книга, p. 796–797.

54. New York Times. October 13, 1909.

55. Bryce R., p. 436.

56. New York Herald. October 16, 1909; Freeman A., p. 180.

57. Heckathorn T. Belmore Browne’s Slippery Slope // Polar Priorities. Vol. 15, 1995, p. 40.

58. Письмо Р. Пири Г. Бриджмену от 19.10.1909; Bryce R., p. 440.

59. Washburn B. Barrill’s Mount McKinley Affidavit // American Alpine Journal. 1989, p. 118.

60. Bryce R., p. 835.

61. Шпаро Д. Фредерик Кук на вершине континента. Возвращаем Мак-Кинли великому американцу. М.: Манн, Иванов и Фербер, 2016, с. 195. «Доказательство С» Э. Баррилла и перевод на русский язык, с. 188–189.

62. Bryce R., p. 834.

63. Lonsdale W., р. 426–427.

64. New York Times. November 27, 1909.

65. Cook F., 1913, p. 538–539.

66. Bryce R., p. 455.

67. Письмо Г. Бриджмена Р. Пири от 24.11.1909; та же книга, p. 456.

68. Та же книга, p. 459; цитируется телеграмма У. Рейка Р. Пири от 03.12.1909.

69. Eames H., p. 234.

70. New York American, December 10, 1909; та же книга, р. 234–235.

71. Та же газета; Freeman A., p. 202–203.

72. New York Times. December 28, 29, 1909, January 08, 21, 1910.

73. Письмо Ф. Кука М. Кук; New York Times. December 27, 1909.

74. New York Times. November 19, 1909.

75. Письмо Ф. Кука У. Лонсдейлу от 14.12.1909; Lonsdale W., p. 451.

76. Aarbog for Kobenhavns Universitet… p. 1247; Freeman A., p. 203.

77. New York Times. December 22, 1909.

78. Aarbog for Kobenhavns Universitet… р. 1248; Freeman A., p. 205.

79. Та же книга, p. 206; упоминается статья: Gibbs Ph. How I Exposed Dr. Cooḱs Polar Fraud // World́s Work. March 1923.

80. Та же книга, p. 207.

Глава 19

1. Bryce R., p. 908.

2. Rainey P. Bagging Arctic Monsters with Rope, Gun, and Camera // Cosmopolitan Magazine. December 1910, p. 91, 92, 97.

3. Bryce R., p. 909–910.

4. New York World. September 18, 1910; Freeman A., p. 216.

5. New York World. October 4, 1909; Herbert W., p. 293.

6. Freeman A., p. 215–216; использованы неопубликованные записи Т. Холла.

7. Bryce R., p. 909–910.

8. Письмо Ч. Николса Р. Пири от 24.10.1910; та же книга, p. 501.

9. Та же книга, р. 910.

10. Horwood H., p. 107.

11. Bryce R., p. 910.

12. Та же книга, p. 509.

13. Письмо Р. Пири Т. Хаббарду от 16.12.1909; та же книга, p. 475.

14. Воспоминания Э. Харрэ; Freeman A., р. 220–221.

15. Cook F., 1913, p. 553.

16. Письмо Б. Хемптона Р. Пири от 20.10.1910; Bryce R., p. 510.

17. Та же книга, p. 511.

18. Hampton’s Magazine. January 1911, обложка.

19. Cook F., 1913, p. 555.

20. Eames Н., p. 266–267.

21. Driscoll Ch. The Life of O. O. McIntyre. N. Y.: The Greystone Press, 1938, p. 220–224.

22. Caraway T. The Attack on Dr. Frederick A. Cook, Extension of Remarks, Appendix to the Congressional Record, 63rd Congress, 3rd session, March 4, 1915, p. 675–676.

23. Wright T. The Big Nail: The Story of the Cook – Peary Feud. N. Y.: The John Day Company, 1970, p. 273–275.

24. Caraway T., р. 670.

Глава 20

1. New York Times. October 2, 1909.

2. Moore H. Peary’s Discovery of the North Pole, Speech before the House of Representatives, Appendix to the Congressional Record, 61st Congress, 2nd session, March 15, 1910, p. 78.

3. Bryce R., p. 447.

4. Обе телеграммы цитируются по газете New York Times. October 16, 1909.

5. New York Times. October 17, 1909.

6. New York Herald. October 21, 1909; Freeman A., p. 193.

7. Moore H., p. 78.

8. Helgesen H. Analysis of “Evidence”… p. 270; цитируется письмо Г. Смита от 20.06.1914.

9. Ward H., p. 79–81.

10. Cook F., 1913, p. 544.

11. New York Times. September 8, 1909.

12. Cook F., 1913, p. 544.

13. Rawlins D., p. 184–185.

14. Письмо Р. Пири Ч. Николсу от 29.10.1909; Bryce R., p. 449.

15. Moore H., p. 79.

16. New York Times. November 4, 1909.

17. Письмо Дж. Эштона Т. Хаббарду от 04.11.1909; Bryce R., p. 451.

18. New York Herald. November 5, 1909; Freeman A., p. 195.

19. New York Times. November 5 (две первые цитаты), 7, 12 (две последние цитаты), 1909.

20. Письмо Р. Пири Т. Хаббарду от 24.12.1909; Bryce R., p. 474.

21. New York Times. December 25, 1909.

22. New York Times. February 9, 1910.

23. Ward H., p. 85–86.

24. New York Times. February 25, 1910.

25. Письмо А. Александера Т. Батлеру от 27.02.1910; Rawlins D., p. 215.

26. Helgesen H., Analysis of “Evidence”… р. 293–296.

27. Ward H., p. 94.

28. Helgesen H., Analysis of “Evidence”… p. 297.

29. Roberts E. Recognition of Robert E. Peary, the Arctic Explorer; Views of the Minority, House of Representatives Report № 1961, 61st Congress, 3rd session, p. 15.

30. Helgesen H., Analysis of “Evidence”… p. 296–297.

31. New York Times. March 5, 6, 1910.

32. Helgesen H., Analysis of “Evidence”… p. 298, 271.

33. New York Times. March 9, 1910.

34. Moore H., p. 78, 82.

35. Ward H., p. 77, 95.

36. Helgesen Н., Analysis of “Evidence”… p. 297.

37. Armbryster W. Analysis of Mr. Mitchelĺs Statements, February 19, 1911 // Hall T., p. 526.

38. Emporia Gazette, дата неизвестна; Bryce R., p. 487.

39. New York Times. March 16, 1910.

40. Bryce R., p. 485.

41. Helgesen H., Analysis of “Evidence”… p. 271.

42. Hobbs W., p. 401–402.

43. Bryce R., p. 488.

44. Hobbs W., p. 420.

45. Письмо Р. Пири Т. Хаббарду от 29.12.1910; Bryce R., p. 497.

46. Письмо В. Вуда Х. Уорду от 12.09.1934; Ward H., p. 143–144 и Rawlins D., p. 283 (последний абзац).

47. Ward H., p. 145–147.

48. Bryce R., p. 720.

49. Rawlins D., p. 293.

Глава 21

1. Bryce R., p. 479–480.

2. Письма Э. Баркер Р. Пири от 13.09.1909 и 05.09.1909; та же книга, р. 478–479.

3. Письмо Э. Харри Р. Пири от 23.10.1909; та же книга, р. 480–481.

4. Barker E. Peary: the Man and His Work // Hampton’s Magazine. December 1909, p. 814d–814f.

5. Hobbs W., p. 329.

6. Воспоминания Э. Харрэ; Freeman A., p. 207–208.

7. Письма Э. Баркер Р. Пири от 26.03.1910 (кроме первого абзаца) и от 01.04.1910; Bryce R., p. 485–486. Первый абзац письма от 26.03.1910 и остальные письма; Ward H., p. 113–114.

8. Peary R. The Discovery of the North Pole // Hamptońs Magazine. July 1910, p. 3, 18.

9. Peary R. The Discovery of the North Pole // Hamptońs Magazine. August 1910, p. 165, 175.

10. Peary R., 1910, p. 292–293.

11. Caraway T., p. 675.

12. Ward H., p. 110–111, 112, 116.

13. Bryce R., p. 1070.

14. Ward H., p. 116.

15. Письмо Р. Пири Ф. Стоуксу от 05.02.1910 и письмо Ф. Стоукса Р. Пири от 14.02.1910; Bryce R., p. 482.

16. Письмо Р. Пири Ф. Стоуксу от 12.07.1910; Herbert W., p. 326.

17. Bryce R., p. 486.

18. Hobbs W., p. 406–407.

19. Bryce R., p. 498–499.

20. Hayes G., 1934, p. 46.

21. Письмо А. Томаса Х. Уорду, дата неизвестна; Ward H., p. 102.

22. Из меморандума, написанного А. Томасом по просьбе Э. Фримена; Freeman A., p. 208.

23. Письма А. Томаса и Э. Баркер Х. Уорду, даты неизвестны; Ward H., p. 102.

24. Та же книга, р. 109.

25. Hayes G., p. 97–101, 118–119.

Глава 22

1. Bryce R., p. 497.

2. Helgesen H., Analysis of “Evidence”… p. 298, 299.

3. Rawlins D., p. 155–156.

4. Helgesen H., Analysis of “Evidence”… p. 300–303.

5. Henson M., Boston American.

6. Helgesen H., Analysis of “Evidence”… p. 301, 305, 309.

7. Herbert W., p. 343.

8. Helgesen H., Analysis of “Evidence”… p. 310–311.

9. Переписка Р. Пири и Ф. Перкинса за 18–28.10.1909; письмо Ф. Перкинса в Гидрографическое управление ВМС от 30.10.1909; тот же источник, р. 307–308.

10. Тот же источник, р. 311–312.

11. Macon R., p. 2709.

12. Helgesen H., Analysis of “Evidence”… p. 312–314.

13. Bartlett R., p. 136.

14. Helgesen H., Analysis of “Evidence”… p. 317.

15. Herbert W., p. 344.

16. Helgesen H., Analysis of “Evidence”… p. 275, 314, 317.

17. Herbert W., p. 347–348.

18. Helgesen H., Analysis of “Evidence”… p. 317–318.

19. Тот же источник, p. 320.

20. Тот же источник, р. 321, 322.

21. Письма Л. Дарвина Р. Пири от 05.12.1910 и Д. Фрешфилда Р. Пири от 07.12.1910; тот же источник, p. 322.

22. Тот же источник, р. 326.

23. Herbert W., p. 353.

24. Bryce R., p. 1051.

25. Helgesen H., Analysis of “Evidence”… p. 323.

26. Расписка М. Уоллеса; тот же источник, р. 323–324.

27. Тот же источник, p. 324.

28. Rawlins D., p. 144–145.

29. Helgesen H., Analysis of “Evidence”… p. 324–325.

30. Roberts E., p. 18.

31. Helgesen H., Analysis of “Evidence”… p. 285.

32. Тот же источник, р. 327.

Глава 23

1. Helgesen H., Analysis of “Evidence”… p. 326–327.

2. Письмо О. Титтманна в Министерство торговли от 14.03.1914; тот же источник, p. 331.

3. Bryce R., p. 1050.

4. Roberts E., p. 22.

5. Macon R., p. 2706.

6. Armbruster W., p. 525–526.

7. Rawlins D., p. 238, 237.

8. Scientific American. April 22, 1911, p. 398.

9. New York Times. April 21, 1935.

10. Ward H., p. 153–154.

11. New York Times. April 21, 1935.

12. Hall T., p. 193.

13. Та же книга, р. 204.

14. Peary R. The Discovery of the North Pole // Hamptońs Magazine. August 1910, p. 175–176.

15. Hall T., p. 169, 174–175.

16. Helgesen H., Analysis of “Evidence”… p. 326.

17. Hall T., p. 186–187, 199, 202–204, 207–209.

18. Rawlins D., p. 140.

19. Bates A. Recognition of Robert E. Peary, the Arctic Explorer; House of Representatives Report No. 1961, 61st Congress, 3rd session, p. 4.

20. Macon R., p. 2703, 2707.

21. Hobbs W., p. 400.

22. Rawlins D., p. 285–289.

Глава 24

1. Macon R., p. 2701–2704, 2709–2711.

2. Rawlins D., p. 242.

3. Райт Т., с. 240.

4. Телеграмма Р. Пири Т. Хаббарду от 04.03.1911; Bryce R., p. 526.

5. Hobbs W., p. 410.

Глава 25

1. Письма Ф. Кука Дж. Фоссу от 10.01.1911 и Р. Пири Т. Хаббарду от 26.01.1911; Bryce R., p. 524, 525.

2. Телеграмма Ф. Кука президенту Тафту от 04.03.1911; Cook F., 1913, p. 601–602.

3. The World. October 20, 1910.

4. Письмо Р. Пири Т. Хаббарду от 26.01.1911, отрывок из стенограммы и письмо Т. Хаббарда Р. Пири от 16.02.1911; Bryce R., р. 527–529.

5. Письмо Ф. Кука Ф. Хуперу; та же книга, p. 529–531.

6. Та же книга, р. 531.

7. Письмо Т. Хаббарда Р. Пири от 02.03.1911; та же книга, р. 532.

8. Та же книга, p. 382.

9. High F. The Man against the System // Platform. Vol. ii, № 12, April 1912; та же книга, р. 539.

10. Письмо Р. Пири Т. Хаббарду от 11.03.1912; Weems J., p. 300–301.

11. Письмо Т. Хаббарда Г. Бриджмену от 27.02.1912; Bryce R., p. 545.

12. Cook F., 1913, p. 565.

13. Оба рекламных текста – из коллекции Общества доктора Фредерика Кука. Архив Центра полярных исследований имени Берда Университета штата Огайо.

14. Письма Р. Пири Т. Хаббарду от 13.06 и 02.11.1913; Bryce R., р. 553, 554.

15. Та же книга, p. 555.

16. Evening Tribune (Des Moines, Iowa), June 23, 1914; Freeman A., p. 238.

17. Cook F., 1913, p. 600–603, 609–610; цитируются письмо Ф. Кука президенту Вильсону от 04.03.1911 и памфлет Ф. Хая “Can the Government escape the responsibility?”.

18. Benton Harbor (Michigan) News – Palladium. November 19, 1913; Bryce R., p. 557, 558.

19. Daily Leader (Benton Harbor, Michigan). November 19, 1913; та же книга, p. 558.

20. Телеграмма Р. Пири Т. Хаббарду от 16.12.1913; та же книга, р. 559.

21. Та же книга, p. 560.

22. Письмо Р. Пири Т. Хаббарду от 23.02.1914; та же книга, р. 563.

23. Press (Pittsburgh); Eames H., p. 283.

24. Pittsburgh Leader. April 26, 1914; Bryce R., p. 563–564.

25. Письмо Р. Пири Т. Хаббарду от 04.07.1913; та же книга, p. 555.

26. Та же книга, р. 564.

27. Poindexter M. Speech before Senate; Congressional Record, Senate, April 30, 1914, Vol. 51, p. 7476.

28. Bryce R., p. 565.

29. Письмо Р. Франке министру юстиции США от 19.05.1914; та же книга, р. 565.

30. Та же книга, р. 566.

31. Та же книга, p. 1056.

32. Та же книга, p. 571–572; цитируется запись Р. Пири от 17.10.1914.

33. House Joint Resolution 408, January 21, 1915; Congressional Record, 63rd Congress, 3rd session, January 28, 1915; Appendix to the Congressional Record, March 4, 1915, р. 671.

34. Письмо Л. Александера Т. Хаббарду от 04.03.1915; Bryce R., p. 575.

35. New York Times. February 3, 1915.

36. Bryce R., p. 576–577; цитируется письмо Л. Александера Т. Хаббарду от 04.03.1915.

37. Fess S. The North Pole Aftermath, Speech before the House of Representatives, Appendix to the Congressional Record, 63rd Congress, 3rd session, March 4, 1915, р. 658.

38. Письма Л. Александера Т. Хаббарду от 09.04.1915 и Р. Пири от 09.04 и 11.05.1915; Bryce R., p. 577, 579, 580.

Глава 26

1. Bryce R., p. 918, 919.

2. Burrage H. Thomas Hamlin Hubbard. Portland: Printed for the State, 1923, p. 54; та же книга, p. 382.

3. Hon. Henry T. Helgesen. Speech in the House of Representatives, Washington, 1916, p. 2, 8.

4. Peary R., 1907, p. 202, 296–297.

5. Helgesen H., 1916, p. 9.

6. Peary R., 1907, p. 203.

7. Helgesen H., 1916, p. 22, 11, 20, 26–31.

8. Helgesen H., Peary and the North Pole, p. 1646.

9. Helgesen H., Analysis of “Evidence”… p. 273–274.

10. Письмо Д. Джонсона Д. Шпаро от 17.01.2019; архив Д. Шпаро.

11. Helgesen H., Analysis of “Evidence”… p. 274.

12. Helgesen H., Peary and the North Pole, p. 1633.

13. Helgesen H., Analysis of “Evidence”… p. 274–275, 226, 291.

14. Тот же источник, p. 278–284, 313–320.

15. Helgesen H., Peary and the North Pole, p. 1626.

16. Письмо Л. Александера Г. Бриджмену от 27.01.1916; Bryce R., p. 593.

17. Письмо Л. Александера Р. Пири от 23.09.1916; та же книга, p. 597.

18. New York Tribune. September 22, 1916; Harper K., 2000, p. 207.

19. Письмо М. Уоллеса Ч. Бикрофту от 02.09.1910; Helgesen H., Analysis of “Evidence”… р. 323.

20. Письмо Л. Александера Р. Пири от 23.09.1916; Bryce R., p. 597–598.

21. Rost E. Mount McKinley. Its bearing on the Polar Controversy. N. Y., 1914, p. 28, 33.

22. Bryce R., p. 592, 594.

23. Письмо Э. Рост от 20.02.1916; та же книга, p. 595.

24. New York Times. September 29, 1916.

25. Письмо из офиса Г. Хельгесена М. Уоллесу, October 26, 1916; Harper K., 2000, p. 208.

26. Bryce R., p. 601–602; цитируются письма Л. Александера Р. Пири от 14.12.1916 и 03.03.1917 и письмо Р. Пири С. Фессу от 08.03.1917.

27. Та же книга, p. 602.

28. Меморандумы Р. Пири от 10.09.1916 и без даты; Weems J., p. 311.

29. Меморандум Р. Пири от 23.09.1916; Bryce R., p. 602.

Глава 27

1. New York Times. April 10, 1918.

2. Weems J., p. 320.

3. Буманн-Ларсен Т. Амундсен. М., Молодая гвардия, 2005, с. 232–233.

4. Письмо Р. Пири Дж. Дэниелсу от 06.09.1915; Weems J., p. 310.

5. Та же книга, p. 307–308.

6. Green F., p. 374.

7. Письмо Р. Брайса Д. Шпаро от 28.08.2017; архив Д. Шпаро.

8. Weems J, p. 308, 314–315, 309.

9. Та же книга, р. 71.

10. Письмо Ч. Николса Р. Пири от 22.06.1916 и письмо Р. Пири редактору газеты Express от 25.06.1916; та же книга, р. 313.

11. Письмо Ч. Николса Р. Пири от 22.06.1916 и заявление Р. Пири от 02.07.1916; та же книга, р. 313–314.

12. Green F., p. 401.

13. Письмо Р. Пири от 28.05.1918; Bryce R., p. 612.

14. Weems J., по воспоминаниям М. Пири Стаффорд, p. 324.

15. Запись Дж. Пири; Herbert W., p. 328–329.

16. Речь К. Силлза; Bryce R., p. 618.

17. Bridgman H. Peary // Natural History. Vol. 20, 1920, № 1, p. 5–11.

18. Hobbs W., p. 449.

19. A Memorial to Peary // National Geographic Magazine. June 1922, p. 641, 643.

20. Bryce R., p. 610.

21. Та же книга, р. 618.

22. The Nation. December 23, 1909.

Глава 28

1. Henson M., Boston American.

2. Henson M., p. 175.

3. Fowler R., p. 49.

4. Henson M., World’s Work, p. 12837.

5. Bryce R., p. 394; архив Э. Фримена.

6. Henson M., Boston American.

7. Письмо М. Хенсона Р. Пири от 09.10.1909; Bryce R., p. 440.

8. Та же книга, p. 1077.

9. Henson M., Boston American.

10. Brady W. Showman. N. Y.: E. P. Dutton & Co., 1937, p. 250–252.

11. Bryce R., p. 440–442; приводится письмо Р. Пири Б. Хэмптону от 27.03.1910.

12. Письмо Р. Пири Г. Бриджмену от 19.10.1910; та же книга, p. 442.

13. Weems J., p. 303–304.

14. Bryce R., p. 1097.

15. Henson M., p. 65.

16. Hall T., p. 143.

17. Henson M., 1912, p. VII.

18. Henson M., p. 156–157.

19. Та же книга, p. 55.

20. Bryce R., р. 1078.

21. Robinson B., p. 232.

22. Malaurie J., p. 245.

23. Counter A. Henson Family // National Geographic Magazine, 1988, September, p. 424–429.

24. Bryce R., p. 1041–1042, 1100.

25. Robinson B., p. 165–169, 185.

2Глава 29

1. Пири Р. …, 1972, с. 214–215.

2. Goodsell J., p. 136.

3. Пири Р. …, 1972, с. 215.

4. Cook F., 1913, p. 485–486.

5. Фрейхен П., с. 120.

6. Cook F., 1913, p. 488.

7. Фрейхен П., с. 123–124.

8. Freeman A., p. 249–251.

9. Опрос инуитов цитируется по статье: Hall T. The Murder of Professor Ross G. Marvin // Lewin H. The Great North Pole Fraud. London: C. W. Daniel Co., 1935, p. 161–163. Также опрос дан в газете New York Times. October 31, 1926.

10. Hall T., The Murder… p. 160, 158.

11. Cook F. The Suppressed Murder of Ross Marvin with its International Complications, глава из неопубликованной книги, p. 13–14, 8; коллекция Общества доктора Фредерика Кука, архив Центра полярных исследований имени Берда Университета штата Огайо.

12. Diebitsch Peary J. The Snow Baby. N. Y.: Frederick A. Stokes Company, 1908, p. 29–30.

13. Cook F. The Suppressed Murder… p. 8–9.

14. New York Times. September 28, 1926.

15. Hall T., The Murder… p. 156–158.

16. New York Times. September 28, 1926.

17. Borup G., p. 203–204.

18. Отзывы Р. Бартлетта, М. Хенсона и Ч. Перси о Р. Марвине из газет: New York Times. September 25 (Бартлетт) и September 26, 1926.

19. New York Times. September 25, 1926.

20. New York Times. September 26, 1926.

21. Weems J., p. 234, 274–275.

22. Cook F., 1913, p. 488.

23. New York Times. September 28, 1926.

24. Bryce R., p. 1069.

25. Rawlins D., p. 292.

26. Hall T., The Murder… p. 158–159, 173–177.

27. Freeman A., p. 259.

28. Hall T., The Murder… p. 178–192.

29. Фрейхен П., с. 123.

30. Письмо Ф. Кука У. Шиа от 24.11.1927; архив Общества доктора Фредерика Кука, Библиотека Конгресса США.

31. Cook F., The Suppressed Murder… p. 6–9.

32. Письмо Р. Брайса Д. Шпаро от 18.05.2017; архив Д. Шпаро.

33. Stowell J. Ross Gilmore Marvin. Scientist. Teacher. Explorer. One of a series of educational booklets published by the Chemung County Historical Society, 1954, p. 18.

34. Письмо Р. Марвина Л. Бементу от 15.08.1908; коллекция Сайлса Х. Айера III.

35. Письмо М. Марвин Р. Марвину от 19.03.1909; коллекция семьи К. Фэрли.

36. Дневник Р. Марвина за 06. и 12.09.1908; Историческое общество округа Чемунг, штат Нью-Йорк.

Глава 30

1. Macon R., p. 2711.

2. Bartlett R., p. 192, 187.

3. Horwood H., p. 97–102.

4. Bartlett R., p. 165–166.

5. Lewin H., p. 107–108.

6. Macon R., p. 2709.

7. Bartlett R., р. 215.

8. Lewin H., р. 117–118, 109–112.

9. Bartlett R., р. 234.

10. Lewin H., p. 116.

11. Bryce R., p. 920.

12. Bartlett R., p. 160.

13. New York Times. September 25, 1926.

14. Bartlett R., p. 155, 161–164, 179.

15. New York Times. May 26, 1945.

Глава 31

1. Borup G., p. 202–204.

2. Bryce R., p. 545; цитируется письмо P. Пири Т. Хаббарду от 29.04.1912.

3. Lewin H., 1935, p. 125.

4. MacMillan D., 1934, p. VII, 291.

5. Lewin H., p. 125–126.

6. MacMillan D., 1934, p. 285–286.

7. Lewin H., p. 130–131.

8. MacMillan D., 1934, p. 290.

9. Lewin H., p. 133.

10. MacMillan D. Four Years in the White North. New York and London: Harper & Brothers Publishers, 1918, p. 81–82.

11. Lewin H., p. 135–137.

12. Письмо Д. Макмиллана Т. Муру от 16.09.1967; Bryce R., p. 754.

13. Та же книга, p. 755.

14. Письмо Х. Кук-Веттер Д. Макмиллану от 25.07.1965; та же книга, p. 755.

15. Та же книга, p. 920.

16. Goodsell J., p. 156–178.

17. Письмо Д. Гудселла Р. Франке от 15.06.1945; архив Центра полярных исследований имени Берда.

Глава 32

1. Lewin H., p. 11, V, 25–27, 58.

2. Hall T., p. 20–21.

3. Bryce R., p. 607–608.

4. Hayes G. Did Peary reach the Pole? // The Journal of the Manchester Geographical Society. Vol. XXXV, 1924, p. 98–99, 146–149.

5. Euller J., на внутренней стороне обложки, р. 8–15.

6. Письмо Х. Кук-Веттер Л. Киль от 19.12.1954; Bryce R., p. 744–745.

7. Euller J., p. 15.

8. Philadelphia Public Ridger. June 30, 1922.

9. Ward H., p. 74.

10. Hayes G., 1924, p. 141.

11. Hayes G., p. 177.

12. Hayes G., 1934, p. 48.

13. Euller J. The Centenary of the Birth of Frederick A. Cook // Arctic. December 1964, p. 219–221. (Published by Arctic Institute of North America.)

14. Bryce R. Dr. Cook – Mt. McKinley Controversy Closed // DIO. Vol. 7, № 2–3, December 1997, p. 95.

15. Ward H. Has the North Pole Been Discovered? // The Independent. February 20, 1926, p. 222.

16. Ward H. Peary did not reach the Pole? The American Mercury. September 19, 1934, p. 46–47, 41.

17. Письмо У. Шиа Ф. Куку от 23.12.1935; архив Общества доктора Фредерика Кука, Библиотека Конгресса США.

18. Bryce R., p. 726.

19. Rawlins D., p. 289–292, 281–282.

Основная литература

1. Peary R. Northward over the «Great Ice». N. Y.: Frederick A. Stokes Company, Vol. 1, Vol. 2, 1898.

2. Пири Р. По большому льду. Северный полюс. М.: Эксмо, 2013.

3. Peary R. Nearest the Pole. N. Y.: Doubleday, Page & Company, 1907.

4. Peary R. The North Pole. N. Y.: Frederick A. Stokes, 1910.

5. Пири Р. Северный полюс. Амундсен Р. Южный полюс. М., 1972.

6. Hall T. Has the North Pole been discovered? Boston: Richard G. Badger, 1917.

7. Green F. Peary: The Man Who Refused to Fail. N. Y., London: G. P. Putnam’s Sons, 1926.

8. Hayes G. Robert Edwin Peary. London: Grant Richards and Humphrey Toulmin, 1929.

9. Ward H. The Peary Myth. A Study in American Glory. (Неизданная книга, подготовленная к печати в 1935 году, Национальный архив США.)

10. Hobbs W. Peary. N. Y.: Macmillan, 1936.

11. Wright T. The Big Nail: The Story of the Cook – Peary Feud. N. Y.: The John Day Company, 1970.

12. Райт Т. Большой гвоздь. Л., 1973.

13. Rawlins D. Peary at the North Pole, Fact or Fiction? Washington – New York: Robert B. Luce, Inc., 1973.

14. Weems J. Peary. The Explorer and the Man. Los Angeles: Jeremy P. Tarcher, Inc., 1988.

15. Herbert W. The Noose of Laurels: Robert E. Peary and the Race to the North Pole. N. Y.: Anchor Books Doubleday, 1989.

16. Bryce R. Cook – Peary: The Polar Controversy, Resolved. Strackpole Books, 1997.

17. Cook F. My Attainment of the Pole. N. Y. and London: Mitchell Kennerley, 1913[380].

18. Кук Ф. Мое обретение полюса. М., 1987.

19. Freeman A. The Case for Doctor Cook. N. Y.: Coward – McCann, 1961.

20. Eames H., Winner Lose All: Dr. Cook and the Theft of The North Pole. Boston – Toronto: Little, Brown and Company, 1973.

21. Henson M. Matthew A. Henson’s Historic Arctic Journey. Guilford, Connecticut: The Lyons Press, 2009.

22. Robinson B. Dark Companion. N. Y.: Fawcett World Library, 1967.

23. Henson M. Real Story of Peary’s Trip to Pole // Boston American. July 17, 1910.

24. Henson M. The Negro at the North Pole // World́s Work. № 19, April, 1910.

25. Borup G. A Tenderfoot With Peary. N. Y.: Stokes, 1911.

26. Goodsell J. On Polar Trails. Austin, Texas: Eakin Press, 1983.

Список иллюстраций

Сноски

1

Cheery – бодрый (англ.). Здесь и далее прим. авт.

2

Из стихотворения Лонгфелло «Моя утраченная юность». Перевод Г. Кружкова.

3

Руководитель церковного хора.

4

Джон Гринлиф Уиттьер – американский поэт.

5

Илайша Кент Кейн – американский полярный исследователь.

6

Гренландские экспедиции Пири описал в двухтомнике Northward over the ‘Great Ice’, вышедшем в 1898 году в Нью-Йорке. Русские переводы первого тома: Пири Р. По большому льду к северу. СПб., 1906 и Пири Р. По большому льду. Северный полюс. М.: Эксмо, 2013. Далее Пири цитируется по книге 2013 года. Некоторые имена собственные и географические названия переведены иначе. В некоторых случаях перевод уточнен по первоисточнику.

7

Sweetheart – любимая (англ.).

8

Мэттью Хенсон – один из героев нашей книги, ему посвящена глава 28. Достоверно неизвестно, когда Хенсон родился: называются 1866, 1868 и 1869 годы.

9

Главный порт Никарагуа.

10

В 1902 году правительственная комиссия отменила решение строить канал в Никарагуа, остановившись на Панамском канале.

11

Kite – коршун (англ.).

12

Город и порт в Гренландии.

13

Red Cliff House.

14

В оригинале kamiks. В книге 2013 года слово переведено как «унты», что неправильно. В книге издания 1906 года – «комаги». Камики, комаги – вид обуви из кожи.

15

Cook F. Hell Is a Cold Place. Архив Общества доктора Фредерика Кука. Книга любезно предоставлена Библиотекой Конгресса США.

16

“Ah-ting-ah”.

17

“Manee. Manee-ap piblokto ibse. Ikwa”.

18

По-видимому, участники экспедиции некоторые эпизоды запомнили и рассказали по-разному. Например, у этой любовной сценки есть другое толкование. Пири с помощью Кука объяснил, что у белых нет такого обычая, поэтому Пири должен отклонить предложение Иквы. Последний выглядел разочарованным.

19

5,6 квадратного метра.

20

Это по словам биографа Кука Эндрю Фримена. Брайс же замечает, что даже Куку не было позволено присутствовать при родах.

21

Так американцы называли местных.

22

Раствор хлористой ртути.

23

Koomakshuey.

24

В оригинале stommick – искаженное написание stomack («желудок»). Видимо, так Кук произносил это слово.

25

Вероятно, go to hell – «идите к черту» (англ.).

26

По шкале Фаренгейта. Соотношение температурных шкал Фаренгейта и Цельсия см. в приложении.

27

Piblockto на местном языке – бешенство.

28

Navy Cliff.

29

Independence – независимость (англ.). 4 июля – День независимости Соединенных Штатов.

30

Гурий – пирамида, сложенная из камней.

31

По-другому описывает последние скитания Вергоева Р. Брайс («Кук и Пири…», с. 81), ссылаясь на дневниковые записи Джибсона 12–18 августа 1892 года.

32

Falcon – сокол (англ.).

33

Anniversary Lodge. Anniversary – годовщина и lodge – домик (англ.). Очевидно, название появилось в связи с пятой годовщиной свадьбы Джозефины и Роберта Пири.

34

Marie Ahnighito. Имя дано в честь няни-инуитки.

35

Эндрю Фримен заметил, что Пири без ложной скромности всегда искал возможность назвать себя «первым», приписать себе новые рекорды. В этом, собственно, нет ничего плохого. В тексте выделены те достижения Пири, которые он посчитал рекордами.

36

Iron Mountain.

37

Правильно – в 1894 году.

38

Здесь и далее при цитировании книги Кука «Мое обретение полюса» перевод в некоторых случаях уточнен по первоисточнику.

39

Maksingwah.

40

Biscuit – печенье, галеты (англ.).

41

Sermiksoak.

42

Chopsie.

43

Ingerapadoo, Akpalisuahlio.

44

Эмиль Дибич – брат Джозефины.

45

Герберт Бриджмен – редактор бруклинской газеты, в будущем секретарь Арктического клуба Пири.

46

Nuktah. В книге Пири Northward over the ‘Great Ice’ имя дано по-другому: Nooktah.

47

См. следующую главу.

48

Heaven stones.

49

Saviksue – великое железо.

50

Tellikotinah.

51

Tornarsuk.

52

“Peary-tiglipo-savigaxua”.

53

Star Stone.

54

Соединенные без узлов.

55

Hope – надежда (англ.).

56

Смысл существования (фр.).

57

Генерал Джордж Каллом – вице-президент Американского географического общества с 1872-го по 1892 год.

58

Джон Бартлетт – капитан «Хоуп».

59

Четырехлетняя дочь Пири.

60

Oomiaksoah.

61

Malaurie J. Les dernies rois de Thulé. Paris, 1965. В 1973 году книга вышла в Москве на русском языке с сокращениями. Эпизода, приведенного ниже, в ней нет.

62

Piulissuaq.

63

“Kissa Tikeri-Unga”.

64

Метеорит оставался на Бруклинской военной верфи до 1906 года, когда с большой помпой на 28 лошадях был привезен в музей.

65

Weeaksue.

66

Американский бизнесмен и полярный исследователь. В 1926 году вместе с Амундсеном совершил перелет на дирижабле Norge от Шпицбергена через Северный полюс до Аляски.

67

Более 1 млн долл. на сегодняшний день.

68

Первый по величине из известных метеоритов найден в Намибии, Юго-Западная Африка. Сохраняется на месте падения.

69

Minik, Kessuh, Uisaakassak, Nooktah, Atangana, Aviaq. Имена инуитов в разных источниках звучат по-разному. В данном случае имена Кессу и Нукта даны по книге Р. Пири Northward over the ‘Great Ice’, остальные четыре – по книге К. Харпера, о которой пойдет речь в этой главе.

70

Подробнее об адмирале Честере см. в главе 20.

71

Верхняя часть черепа.

72

Mene – вариант имени Миник.

73

Qisuk – вариант имени Кессу.

74

В оригинале еще один вариант имени Миник – Menie.

75

М. Джесуп – один из учредителей Христианской ассоциации молодежи, основал и субсидировал Общество по борьбе с безнравственностью им. Св. Антония.

76

В оригинале еще один вариант имени Кессу – Kesshoo.

77

Судно, снаряженное Бриджменом, шло в Гренландию с двумя целями, объявленными публично. Одна – фальшивая, для внешнего пользования – искать доктора Кука, который отправился в Арктику летом 1907 года и о судьбе которого более года ничего не было известно; вторая, напротив, реальная, актуальная – вывезти из США ненавистного Миника. Плавание «Джини», по мнению Бриджмена, укрепляло репутацию Пири как великодушного человека.

78

Перевод с гренландского на английский О. Й. Хаммекена.

79

Soqqaq.

80

Следующий абзац письма, касающийся конфликта между Пири и Куком, приведен в главе 26, с. 641.

81

Qaanaaq.

82

Windward – наветренный (англ.).

83

Цитируется по книге Хоббса «Пири». В книге самого Пири Nearest the Pole, p. 296, последние три слова опущены.

84

Уимс утверждает (см. главу 9 его книги о Пири), что ледовый плен заставил Свердрупа пересмотреть планы и отказаться от соревнования с Пири. Разумеется, это не соответствует действительности.

85

81°44’ с. ш., расстояние от форта Конгер до Северного полюса – 496 миль.

86

Цитируется приказ А. Грили.

87

Превосходная книга А. Грили «Три года в Арктике. 1881–1884» на русском языке вышла в Ленинграде в 1935 году. Подробный рассказ о героической экспедиции можно найти в книге: Шпаро Д., Шумилов А. К полюсу! М., 1987.

88

Explorers Club.

89

Координаты мыса Хекла 82°53′ с. ш., 64°40′ з. д.

90

Так инуиты называют Северный полюс.

91

На современной карте – мыс Моррис-Джесуп.

92

Марш – смещение за один день.

93

От 7,6 до 15 метров.

94

Низкие темные полосы на небе над открытой водой.

95

Пири имеет в виду список, который возглавил Нансен, установивший рекорд продвижения человека на север – 86°14′ с. ш. Второй результат у Пири: 83°50′. (Широта мыса Моррис-Джесуп 83°40′, по подсчетам лейтенанта, от этого места он продвинулся на север на 10 миль, то есть достиг широты 83°50′.) Джеймс Локвуд в списке третий с широтой 83°24′.

96

Aleqasina.

97

Allakasingwah – вариант имени Алекасина.

98

Ally.

99

Anaukkaq, у других авторов Anaukak и Anaukaq.

100

Pearyarksuah.

101

Piugaatoq.

102

Kale, у других авторов Kali и Kaali.

103

Двоеженство Пири получило огласку уже после смерти Джесупа в 1908 году.

104

Кук имеет в виду, что, находясь в отпуске, Пири получал половину положенных ему денежных выплат.

105

В книге Кука My Attainment of the Pole, издание 1913 года, фотография напротив с. 493.

106

В 1897–1898 годах доктор Кук в должности врача участвовал в бельгийской антарктической экспедиции на судне «Бельжика».

107

Бизнесмен, член Арктического клуба Пири.

108

Четыре дня – время траура у инуитов, в течение которого они не покидают жилище после смерти родственника.

109

Pickaxe. Возможный перевод: кирка, мотыга, кайло, киркомотыга.

110

Угол между направлениями на географический Северный полюс и Северный магнитный полюс. Стрелка компаса показывает на Северный магнитный полюс.

111

Grand Canal.

112

Stella Polare – Полярная звезда (ит.).

113

Высота 5489 метров.

114

Савойский дом – династия, правившая Итальянским королевством.

115

На русском языке дневник Умберто Каньи цитируется в книге Д. Шпаро, А. Шумилова «К полюсу!», с. 105–116.

116

Остров в архипелаге Де-Лонга.

117

Врангель имеет в виду свои собственные экспедиции 1821–1824 годов на севере Якутии и Чукотки.

118

Такое приглашение последовать не могло – на «Фраме» были только норвежцы, на столе в кают-компании стоял обожаемый норвежский флаг.

119

Lieutenant commander, commander.

120

Assistant Secretary of the Navy.

121

Остров в штате Мэн, купленный Пири в 1881 году.

122

Верхняя кромка борта судна.

123

82°58′ с. ш., 67°08′ з. д.

124

Ниже объясним, что Хенсон эти первые 11 маршей шел не на север, а отклонялся от севера к западу на 11°.

125

Здесь и далее при цитировании книги Райта «Большой гвоздь» перевод в некоторых случаях уточнен по первоисточнику.

126

Находясь на южном берегу Большой полыньи, Пири измерит широту места – 84°38′. Широта Пойнт-Мосс 82°58′. Разница широт составляет 100 минут, или 100 географических миль.

127

Расстояние от меридиана Пойнт-Мосс до 74-го меридиана западной долготы, измеренное по параллели 84°30′, равно приблизительно 40 милям.

128

Южная ветвь так называемого антициркулярного движения льдов в Северном Ледовитом океане. См., например, Атлас океанов: Т. 3. Северный Ледовитый океан. Л., 1980.

129

Три записи Пири о западном дрейфе были выделены. Четвертое упоминание коммандера о западном дрейфе впереди.

130

Herbert W. The Noose of Laurels… P. 173.

131

Средняя скорость дрейфа 0,82 километра в день. См. Атлас океанов: Т. 3. Северный Ледовитый океан. Л., 1980.

132

Shadowless light. В арктических походах автора книги такой свет назывался «белой мглой».

133

Новое название Большой полыньи, придуманное Пири.

134

Blank wall. В книге Пири в сокращенном варианте этой цитаты: black wall – черная стена.

135

Данные о времени отправления Хенсона, ухода инуитов из Штормового лагеря на юг 12 апреля и выхода Пири из лагеря 14 апреля названы Хербертом.

136

16,25 мили округлены до 16.

137

Суммируя часы, Пири пренебрегает четвертью часа, появившейся в записи за 18 апреля. Мы тоже опустим эти 15 минут. Цифра 36 позволяет установить, что 16 апреля Пири шел 6 часов 30 минут.

138

Herbert W. The Noose of Laurels… P. 180. За сердцевину рисунка Херберт берет широту 86°30′, а не уточненное им значение 86°22′.

139

Эту цифру Пири называет в дневниковой записи за 18 апреля (см. с. 240).

140

Пройденное расстояние не учитывает зигзаги, объезды и т. д., реально увеличивающие путь, по оценке Херберта, на 25 %.

141

Подсчеты Херберта незначительно отличаются от подсчетов автора книги.

142

Cape Neumeyer.

143

Panikpah.

144

Херберт считает, что Пири вышел на берег между 9 и 12 мая. Сам Пири в промежутке с 21 апреля по 2 июня, когда уже с «Рузвельта» он предпринял новый рейд по побережью, ни одной даты не называет.

145

Ootah.

146

В русском издании курсив не сохранен.

147

По-прежнему дневник Пири цитируется по книге Херберта.

148

На острове Элсмир, назван Пири в честь Джеймса Колгейта.

149

На острове Аксель-Хейберг, назван Пири в честь Томаса Хаббарда.

150

Начальник одного из вспомогательных отрядов в экспедиции Пири 1909 года.

151

См. с. 77.

152

Журнал «Вопросы географии». М., 1954, № 36.

153

Север острова Котельный, архипелаг Новосибирские острова.

154

Pearyakshwa. Третий вариант обращения инуитов к Пири, см. с. 130, 172.

155

Первый абзац письма цитируется по книге Уимса, последующий текст – по книге Херберта. Уимс датирует письмо 18 мая 1906 года, Херберт – 18 марта 1906 года.

156

Гардинер Грин Хаббард – первый президент Национального географического общества.

157

Уильям Парри, исследователь Арктики, контр-адмирал.

158

16.09.1906 вместе с Эдвардом Барриллом Кук поднялся на вершину горы Мак-Кинли (сегодня Денали) на Аляске.

159

Вверх по водному проходу между Гренландией и островом Элсмир до мыса Шеридан и затем от северных берегов Земли Гранта к Северному полюсу.

160

Русское название Мак-Кинли.

161

Имеется в виду неудачная попытка журналиста Уолтера Уэллмана долететь до Северного полюса на дирижабле в сентябре 1907 года.

162

Из книги: Finding the North Pole by Cook and Peary. Как пишет Брайс, в издании использованы статьи из нью-йоркских газет, Bryce R., Cook and Peary… Р. 1038.

163

Неопубликованная статья Стефанссона. Любезно предоставлена сотрудниками Дартмутского университета США.

164

Подробнее об участии Стефанссона в конфронтации Кук – Пири можно прочесть в главе «Роль Стефанссона» книги Д. Шпаро «Фредерик Кук на вершине континента…».

165

Генри Уолш – участник плавания на судне «Миранда», организованного Ф. Куком в 1894 году. Уолш предложил создать Арктический клуб Америки. Уимс, приводя данное письмо, имя Уолша опускает. Брайс, цитируя первый и четвертый абзацы письма, восполняет пробел.

166

83°07′ с. ш. и 69°57′ з. д. Расстояние до Северного полюса 413 миль.

167

Боруп и Макмиллан.

168

Мыс в 12 километрах к западу от мыса Томаса Хаббарда.

169

Etukishook, Ahwelah. Так имена даны в книге Кука. Во многих других источниках эти два имени пишутся по-другому.

170

Koolootingwah.

171

Nipsangwah, Myah.

172

Луис Бемент – коммерсант, член Арктического клуба Пири, участник спасательной экспедиции Бриджмена 1901 года, друг Росса Марвина. Именно Бемент познакомил Пири с Марвином. // Весной следующего года на льду океана Марвин был застрелен. Фримен отмечает, что цитируемые письма Марвина – последние, написанные им. Фримен сообщает, что эти документы ему передали миссис Бемент, ее зять и дочь – мистер и миссис Хиббард Айера, Freeman A. The Case for Doctor Cook. P. 281. Сегодняшние владельцы писем Марвина Дэвид Айера и Кэтрин Нонн любезно прислали мне копии писем Марвина (коллекция Сайласа Х. Айера III). Последние три абзаца письма от 15 августа (один в этой главе и два в 29-й) печатаются впервые.

173

Кук стартовал не с мыса Томаса Хаббарда, а с мыса Свартенвог.

174

Anarotok, так Марвин называет поселок Анноаток.

175

Upernivik, так Марвин называет поселок Упернавик.

176

Цитируется ниже.

177

Так Пири называет своего старшего сына от Алекасины.

178

Субботняя Evening Post от 16 апреля 1910 года (примечание Холла).

179

Inukitsoq (Arco), Kudlooktoo.

180

В русском переводе книги Пири – Великая полынья.

181

Pooadlonah.

182

В русском переводе последнее предложение отсутствует.

183

В книге The North Pole, с одной стороны, на страницах 356–358 приведено факсимиле записки Марвина, и во второй и третьей строчках читаем: “I turn back” – «Я [сегодня] отправляюсь обратно». С другой стороны, на страницах 321–322 эта записка дана в общем тексте книги, и там по-другому: “I turned back” – «Я отправился обратно». Здесь при переводе использовано факсимиле записки.

184

Опережая книгу “The North Pole”, рассказ Пири о походе на полюс печатался в девяти номерах журнала Hampton’s. В первоисточнике в этой строке таблицы ошибочно дан месяц август.

185

В издании 2009 года – P. 146.

186

Egingwah.

187

Напомним: 22 марта Марвин определил широту – 85°46′ с. ш., после уточнения – 85°48′ с. ш.

188

После вранья Пири о походе 1906 года верить коммандеру трудно. Вопрос доверия к книге Хенсона мы обсудим в главе 28, и вывод будет такой: события на льду весной 1909 года до 1 апреля в книге изложены достоверно. Далее текст подвергнут цензуре Роберта Пири (см. с. 665–666).

189

Здесь и в следующих цитатах из книги Пири до 1 апреля отдельные слова выделены мной.

190

Переход начался 16 марта 1979 года от острова Генриетты, архипелаг Де-Лонга, и продолжался 76 дней. Группа достигла полюса, оставив за спиной по прямой 1450 километров, 31 мая 1979 года.

191

В дальнейшем это название закреплено за точкой, из которой Бартлетт ушел на юг.

192

См. с. 168.

193

Глава 22, с. 536.

194

Мейкон несколько изменяет слова Пири о его мытарствах 2 апреля. Но смысл разоблачения абсолютно точен.

195

Хенсон цитируется по четырем источникам: уже названные книга и статья в газете Boston American (17.07.1910), а еще журналы – World’s Work (04.1910) и American History Illustrated (05.1966). Последний источник вызывает сомнения, поскольку в нем использовано интервью, данное Хенсоном в возрасте 88 лет.

196

В главе 28, с. 673, дана история из книги Робинсона, подтверждающая способность Хенсона точно определять количество пройденных миль.

197

Стенограмма слушаний в Конгрессе – в главе 22, с. 552.

198

Популярный американский журнал.

199

Клемент Маркхэм – знаменитый английский географ и путешественник.

200

Так Пири называет свой лагерь на Северном полюсе.

201

Знаменитые полярные исследователи.

202

Уинфилд Скотт Шлей, командир морской экспедиции, спасшей Грили. Впоследствии адмирал.

203

Морская сажень, или фатом, равна 6 футам (1,829 метра).

204

Стоит добавить: и унося к югу иглу, к которым они шли.

205

В русском переводе книги «вечером», но в оригинале night.

206

См. главу 22, с. 524.

207

Дэвис вводит в заблуждение читателей знаменитого журнала, когда пишет: «Пири прошел расстояние до полюса за пять переходов, в среднем по 27 миль за один переход… В 1986 году Уилл Стигер преодолел практически то же расстояние при такой же скорости…» (National Geographic. № 1, 1990. P. 50.) Это не так. Экспедиция Уилла Стигера и Пола Шурке 23 апреля 1986 года зафиксировала по спутнику широту 87°50’. Члены команды были на 3 минуты севернее точки, из которой Бартлетт ушел на юг, от полюса путешественников отделяли 130 миль. Полюса команда Стигера – Шурке достигла 1 мая. Средняя скорость новых покорителей высоких широт на последнем участке была 18,5 мили в день – в 1,5 раза меньше скорости Пири. Ошибка Дэвиса объясняется просто. Данные, которые он взял у Стигера, это не морские мили, а сухопутные, и не скорость смещения на север, а скорость движения.

208

Cape Nares, 83°06′ с. ш., 71°34′ з. д.

209

Правильно: к мысу Нэрс.

210

Глава 11, с. 225, схема 1.

211

Грубые расчеты показывают, что Пири мог бы быть в точке с координатами 88°44′ с. ш. и 110° з. д.

212

Неопубликованная книга: Ward H. The Peary Myth. A Study in American Glory. Любезно предоставлена Национальным архивом США.

213

Framheim (норв.) – база Амундсена на побережье Антарктиды.

214

Увидим это в главе 23, с. 583–586.

215

Глава 22, с. 538.

216

Глава 22, с. 539.

217

Письмо приведено в книге: Borup G. A Tenderfoot with Peary. P. 231–232.

218

Из Эта в Упернавик.

219

Morning – утро (англ.).

220

Жорж Лекуант, товарищ Кука по зимовке в Антарктике (см. с. 287), – секретарь Международной полярной комиссии.

221

Доктор Кук принял за землю ледяной остров – огромный айсберг, назвав ее «Земля Брэдли».

222

Уильям Херст, американский медиамагнат.

223

О судьбе вещей доктора Кука, оставленных в Эта, см. в главе 19.

224

О том, что сказали инуиты, см. в главе 18.

225

О визите к миссис Марвин Фримену рассказал сам Трипп. Freeman А. The Case for Doctor Cook. P. 288.

226

Именно здесь Пири использовал выражение gold brick – «золотой кирпич».

227

Kamuttees.

228

См. с. 408.

229

См. главу 29, с. 677.

230

Члены городского совета.

231

Участник аляскинской экспедиции доктора Кука летом 1906 года.

232

Правильно: Баррилл.

233

Участник экспедиции Кука на Аляске летом 1906 года.

234

Пири имеет в виду Джона Брэдли.

235

Пири говорит о лекциях Кука, которые пользовались сверхпопулярностью и приносили ему заметный доход.

236

Дневник Баррилла охватывает летние и осенние месяцы 1906 года.

237

В книге «Фредерик Кук на вершине континента…» дневнику доктора Кука посвящены главы 22 «Дневник доктора Кука» и 23 «Рисунки в дневнике доктора Кука». Копия дневника Ф. Кука была любезно предоставлена автору Библиотекой Конгресса США.

238

Сохранена пунктуация Баррилла.

239

«Фредерик Кук на вершине континента…», глава 11.

240

Во время похода Амундсен поменял планы, и «Фрам» взял курс на Антарктиду.

241

См. с. 424.

242

Beothic. Позднее судно вошло в состав русского, а потом советского ледокольного флота под названием «Г. Седов».

243

Эверетт Харри – писатель, с 1913 года сотрудничал с Куком. Впоследствии изменил фамилию на Харрэ. Цитируется его письмо от 08.05.1940. В журнале Hampton’s готовились к публикации статьи Пири.

244

См. с. 401.

245

Beauty – красавица (англ.).

246

Бенджамин Хэмптон – владелец журнала.

247

Horace Towner, конгрессмен от штата Айова.

248

Thompson Baker, конгрессмен от штата Нью-Джерси.

249

Thaddeus Caraway, конгрессмен от штата Арканзас.

250

Документы, преданные гласности Каравеем, касались не только расправы над Куком, они рассказали, как были созданы литературные отчеты Пири – статьи и книга, см. главу 21.

251

Редактор журнала National Geographic с 1899-го по 1954 год.

252

Имеется в виду подкомитет, созданный комитетом ВМС палаты представителей для изучения материалов Пири. См. с. 472.

253

Имя Честера упоминалось в главе 6, когда мы цитировали Харпера, рассказывающего о торговых маневрах Пири. См. с. 137.

254

Туманные ответы Роберта Пири на вопросы конгрессменов о событиях этого дня см. в главе 22, с. 566–570.

255

Иногда конгрессмены называют Пири кэптеном. Звание кэптена за выслугу лет Пири получит позже – 20 октября 1910 года.

256

Национального географического общества. Далее эта неточность повторяется.

257

Пири на слушаниях в январе 1911 года не подтвердил эти слова Ганнетта. См. главу 22, с. 568.

258

Доклад Робертса датирован 21 января 1911 года.

259

Ричмонд Хобсон отличился во время Испано-американской войны 3 июня 1898 года в г. Сантьяго.

260

Подразумевается, что каждый член Общества получал журнал National Geographic Magazine.

261

Уорд имеет в виду Гилберта Гросвенора.

262

См. с. 494–496.

263

В ВМС США звание между кэптеном и контр-адмиралом.

264

В. Вуд имеет в виду статью Х. Уорда «Пири не дошел до полюса?», напечатанную в журнале The American Mercury в сентябре 1934 года (см. главу 32, с. 734–735).

265

The Frozen Grail.

266

Так у Брайса. У Уорда конец предложения иной: «Два-три слова о тех двух днях» (Ward. The Peary Myth… P. 113).

267

В русской книге издания 2013 года с. 445, в английском оригинале с. 292–293.

268

См. главу 19, с. 460–462.

269

Уорд описывает события апреля 1934 года.

270

A. E. Thomas.

271

Остров в Канадском Арктическом архипелаге.

272

См. главу 15, с. 359.

273

Имеются в виду статутные (сухопутные) мили.

274

Из схемы, составленной по данным Пири (см. с. 374), следует, что за второй обратный марш Пири осилил 71 милю.

275

В 1916 году Г. Хельгесен, дотошно выискивая несоответствия и ошибки в прозе Пири, подсчитал число собак и саней в ключевые моменты похода и составил таблицу с колонками: «Цифры Пири» и «Реальные цифры». Helgesen H., Peary and the North Pole. Extension of Remarks, Appendix to the Congressional Record, 64th Congress, 1st session, July 21, 1916. P. 1635.

276

См. с. 377.

277

Меридиан мыса Колумбия.

278

См. с. 522.

279

Здесь и далее Пири ссылается на речь конгрессмена Мура, произнесенную в палате представителей 15.03.1910.

280

Игра в слова продолжается. Правильно: Национальное географическое общество.

281

См. с. 146.

282

Робертс имеет в виду буклет «Как Пири достиг Северного полюса…» (How Peary Reached the North Pole…), изданный в марте 1910 года.

283

Далее в стенограмме вместо «Географическое общество» следует читать «Национальное географическое общество».

284

Речь идет о событиях 1 ноября 1910 года, когда Пири привез в Вашингтон свои записи и инструменты.

285

Название поезда.

286

The projection of the sun.

287

Department of Commerce.

288

См. с. 573.

289

To Students of Arctic Exploration.

290

The Navy. February 1911.

291

Peary R. The North Pole. P. 293.

292

ВММК – время меридиана мыса Колумбия.

293

См. главу 15, с. 366.

294

Холл перефразирует Ганнетта, см. главу 20, с. 479.

295

Заметим, кстати, что путешественник всеми силами избегает упоминания этого прибора, имеющего первостепенное значение для навигационных вычислений. Но часы, конечно, есть. К примеру, опять-таки в Hampton’s, Пири рассказывает о своих «говардских часах», которые он «использовал для проверки… наблюдений на полюсе…» (Hampton’s. September 1910. P. 284–285).

296

В книге «Был ли открыт Северный полюс?», с. 40, диаграмма 9.

297

С. 366.

298

C. 366, курсив Холла.

299

При построении диаграммы Холл соединял точку С с воображаемым лагерем Пири № 26 (точка с координатами 89°25′ с. ш., 70° з. д.). Лагерь № 26 упразднен, точка С «соединена» с мысом Колумбия.

300

Глава 22, с. 522.

301

Перевод по книге: Пири Р. Северный полюс… 1972, с. 196; выделено Холлом.

302

Из статьи Хенсона в журнале World’s Work, с. 1287. Правильно: 150 ярдов. См. также главу 28, с. 661.

303

«Если бы Пири был на Северном полюсе и сделал ошибку в 100° долготы, это не было бы странным или даже неожиданным, так как меридианы на такой высокой широте находятся так близко друг к другу, что 100° долготы будут составлять расстояние только в несколько миль… Значение имеет только то, что ни два расчетчика, использующие одну и ту же высоту [солнца], ни один человек, выполняющий два вычисления на основании одной и той же высоты, никогда не будут иметь расхождения в своих полученных данных». Примечание Холла.

304

Речь от 16.02.1911, см. главу 24.

305

По словам Роулинса, письмо хранится в архиве Клуба исследователей в Нью-Йорке.

306

Ясно, что одним из них был Мейкон. Кто второй и третий – автору не известно. Специалисты Библиотеки Конгресса на запрос прислали пространный ответ, но еще два противника Пири остались неизвестными.

307

Официальное издание Конгресса США.

308

The North Pole Moving Picture Company.

309

“The Truth about the North Pole”.

310

Arctic Trust.

311

См. с. 407.

312

Polar Publishing Company.

313

В 1826 году в США образовалось общественное движение «Лицей» – Lyceum Movement, члены которого выступали за образование взрослых. В середине XIX века основные идеи «Лицея» унаследовало движение «Чатокуа», получившее название в честь городка Лейк-Чатокуа в штате Нью-Йорк. В начале XX века число слушателей специальных курсов «Чатокуа» превышало 2 миллиона. Один из высокопоставленных лекторов «Чатокуа» – конгрессмен, губернатор, сенатор и независимый кандидат на пост президента США в 1924 году Роберт Лафоллет гордился: «Вы не можете купить, и вы не можете субсидировать “Лицей”. По крайней мере, этого еще никто никогда не делал. Пресса получает субсидии. Газеты и журналы, которые публикуют “нехорошие” сообщения о государственных деятелях и политических партиях, во многих случаях бывают вынуждены уйти из игры, или им просто велят замолкнуть. Привилегированные круги, организованные как одна система, имеют свою собственную прессу. Но “Лицей” – свободен. Я в самом деле иногда думаю, что со времени Уэнделла Филлипса (американский защитник прав коренного населения, борец за отмену рабства. – Д. Ш.) до настоящего времени “Лицей” был почти спасителем страны». Цитируется по книге: Cook F. My Attainment of the Pole, 1913. P. 610.

314

Брайс (с. 545) сообщает, что по техническим причинам «Полярная звезда» не была изготовлена.

315

Фронтир – зона освоения Дикого Запада (сегодняшние штаты Северная Дакота, Южная Дакота, Монтана и др.). Для жизни времен освоения фронтира были характерны беззаконие, авантюризм, надежда на быстрое обогащение, стычки с индейцами и т. п.

316

Брайс приводит пример: в июле 1914 года уплачено 290,52 доллара.

317

См. главу 12.

318

Стенограмма разговора конгрессменов с Лилиан Киль в главе 19, с. 460–462.

319

“Government Maps of the Arctic Regions Corrected”. Речь произнесена в палате представителей 13 января 1916 года.

320

См. главу 11, с. 273.

321

In Search of a New Land.

322

Размещаем факсимиле документа (Peary R. The North Pole. P. 360–361), так что читатель сам сможет согласиться или не согласиться с конгрессменом.

323

Даем факсимиле и этой бумаги (Peary R. The North Pole. P. 359), снабжая его расшифровкой сокращений Бартлетта и переводом терминов на русский язык.

324

Благодарим профессора Джонсона за анализ навигационных записей Бартлетта и расшифровку сокращений в документе.

325

См. с. 336.

326

См. главу 22, с. 562–563.

327

См. главу 15, с. 372.

328

См. главу 22, с. 544.

329

См. с. 548.

330

Uutaaq, Iggiannguaq, Sigluk, Ukkujaaq. В книге Пири: Ootah, Egingwah, Seegloo, Ooqueah (Ута, Эгингва, Сиглу, Укеа).

331

Ittukusuk, Aapilak.

332

Стак поднялся на Мак-Кинли вторым после Кука – в 1913 году.

333

Browne B. The Conquest of Mount McKinley. Boston: Houghton Mifflin Company, 1956.

334

Подробнее см. главу 15 в книге Д. Шпаро «Фредерик Кук на вершине континента…».

335

Комментарии Брайса по поводу этого письма в его книге «Кук и Пири…», с. 1058. В частности, исследователь предполагает, что письмо адресовано Лилиан Киль.

336

См. главу 6.

337

Юрист, исследователь, сторонник Ф. Кука. См. с. 727.

338

Norge (норв.).

339

См. главу 9.

340

Человек с плакатами-объявлениями на груди и спине.

341

В полюсном отряде Пири были четыре инуита.

342

Люди той же расы.

343

См. главу 22, с. 518.

344

Anaakkaq.

345

В русском переводе и английском издании книги 1956 года это упоминание о Пири опущено.

346

Maripaluk.

347

На сегодняшнем мемориале в честь Хенсона две надписи: // «Мэттью Александр Хенсон. Сооткрыватель Северного полюса. Достиг Северного полюса 6 апреля 1909 года с Робертом Пири и четырьмя полярными эскимосами». // «Мэттью Александр Хенсон. Сооткрыватель Северного полюса. 8 августа 1866 – 9 марта 1955. “Привязанность к Арктике наполняет мое сердце. Меня зовет тропа! Та старая тропа, которая всегда новая”. И его любимая жена Люси Росс Хенсон».

348

Йенс Олсен. В главах 6 и 22 говорилось о пасторе Густаве Олсене. Эти два человека предположительно дальние родственники.

349

И. Боумен в письме Э. Фримену подтвердил, что узнал об убийстве Марвина от Расмуссена.

350

Об этом сообщила, в частности, New York Times 20.05.1925.

351

В приведенном отрывке Э. Фримен трижды цитирует документ «Доклад доктора Кнуда Расмуссена об убийстве профессора Росса Марвина весной 1909 года», представленный в датскую дипломатическую миссию в Вашингтоне, составленный на борту судна «Моррисси» в заливе Баффина в сентябре 1926 года.

352

Все материалы New York Times на тему смерти Марвина защищены авторским правом.

353

Эта глава, отдельно от книги, находится в архивной коллекции Общества доктора Фредерика Кука. Текст любезно предоставлен сотрудниками архива Центра полярных исследований Берда Университета штата Огайо.

354

Холл цитирует публикации New York Times.

355

В этом и последующих высказываниях о Марвине курсив мой.

356

См. главу 15, с. 333–334.

357

У Холла неверно: Olesen.

358

Pewahtoq.

359

Архив Общества доктора Фредерика Кука, письмо любезно предоставлено сотрудниками Библиотеки Конгресса.

360

Герцог Абруццкий.

361

Патрик Грэм из Корнелльского университета сделал фотографию мемориальной таблички специально для этой книги.

362

Копия письма миссис Марвин любезно предоставлена американской писательницей Ким Фэрли.

363

Л.: Издательство Главсевморпути, 1936.

364

Имеется в виду книга Did Peary Reach the Pole? («Дошел ли Пири до полюса?»).

365

Напомним, что Роберт Пири умер в 1920 году. Книга Левина издана в 1935 году. Роберт Бартлетт ушел из жизни в 1946 году.

366

Hazen – большое пресноводное озеро в северной части острова Элсмир. О путешествии Гудселла к озеру сказано в книге Хенсона, с. 156.

367

Письмо любезно предоставлено сотрудниками архива Центра полярных исследований Берда Университета штата Огайо.

368

Lerwick Islands, Холл имеет в виду Шетландские острова.

369

Balch C. E. North Pole and Bradley Land. Philadelphia, 1913.

370

Фотография сделана в 1929 году Фрэнком Харли (Frank Hurley). Г. Хейс – участник Антарктической исследовательской экспедиции на судне «Дискавери». Коллекция Национальной библиотеки Австралии.

371

Имеется в виду проверка физического состояния Пири, результаты которой были оглашены на слушаниях в Конгрессе, см. главу 22.

372

Принц Альберт – прадед правящего сегодня князя Монако Альберта II. Последний в 2006 году прошел на собачьих упряжках путь от российской дрейфующей станции Барнео до Северного полюса, более 100 километров. Автор книги участвовал в экспедиции, возглавляя штаб на станции Барнео.

373

Трогательная деталь, почерпнутая из некролога Джону Эйлеру, ушедшему из жизни в 2014 году: «Пожертвование в память о Джоне можно сделать Обществу Фредерика А. Кука, Музей округа Салливан…», на сайте: legacy.com.

374

Знаменитый американский фотограф и альпинист, ненавистник Кука.

375

Автор книги задал Роулинсу вопрос, кто же не вошел в «большинство». Роулинс ответил, что особое мнение, видимо, имел Брайс.

376

Документ любезно предоставлен сотрудниками архива Библиотеки Конгресса.

377

Альберт Доусон; разговор Уорда с Доусоном в главе 10 книги Уорда.

378

Журнал Военно-морского института США.

379

Х. Уорд – известный филолог.

380

В 2001 году в издательстве Cooper Square Press вышла книга Cook F., My Attainment of the Pole; New Introduction by Robert M. Bryce. 2001. В книге воспроизведен текст книги Ф. Кука 1913 года. Нумерация страниц в книге Ф. Кука 1913 года и в тексте 2001 года одна и та же.

Content

Дмитрий Шпаро
Неизвестный Пири

Предисловие

Глава 1. До похода в Гренландию

Глава 2. Путь наверх

Глава 3. Пересечение Гренландии. 1891–1892 годы

Канал Пири

Вергоев

Глава 4. Вторая экспедиция в Гренландию. 1893–1895 годы

Аструп

«Я покончил с этим»

Глава 5. «Небесные камни»

«Женщина» и «собака»

«Палатка», 1896 год

«Палатка», 1897 год

Глава 6. «Они вернулись домой»

Миник

Глава 7. Завоевание форта Конгер. 1898–1899 годы

Глава 8. Первый поход к Северному полюсу. Северная точка Гренландии. 1900 год

Алекасина

Глава 9. Второй поход к Северному полюсу. 1901 год

Глава 10. Третий поход к Северному полюсу. 1902 год

Дедрик

План Фердинанда Петровича Врангеля

Глава 11. Четвертый поход к Северному полюсу. 1906 год

Пойнт-Мосс – Большая полынья

От Большой полыньи к точке с координатами 85°12’ с. ш., 62° з. д.

От точки с координатами 85°12 с. ш., 62° з. д. до точки на широте 86°30′

От точки на широте 86°30´ до Штормового лагеря

От Штормового лагеря до Большой полыньи

Переправа

От Большой полыньи до земли

Вдоль берега к «Рузвельту»

Земля Крокера

Уолли Херберт

Глава 12. Торжественная церемония

Фредерик Кук

Глава 13. Тревоги и страдания. 1907 год

Глава 14. Пятый поход к Северному полюсу. 1908–1909 годы

Несчастья Рудольфа Франке

Письма Марвина

Арктическое соседство

Глава 15. Пятый поход к Северному полюсу. 1908–1909 годы. (Продолжение)

Достоверна ли записка Марвина?

Кто пойдет дальше?

Путь 2–6 апреля 1909 года (глазами Пири и Хенсона)

На Северном полюсе (глазами Пири и Хенсона)

Возвращение

На «Рузвельте»

Глава 16. «Эмоционально и физически истощен»

Кук в Дании

Уитни

«“Звезды и полосы” вбиты в полюс»

Глава 17. «По совету генерала Хаббарда»

Глава 18. Устранение Кука. 1909 год

Что сказали инуиты

Клятва Баррилла

Данкл и Луз

«Моя жизнь важнее, чем полярный вопрос»

Глава 19. Устранение Кука. 1910 год

Поход «Беотика»

«Самое подлое дело за всю историю журналистики»

Глава 20. Вердикт и его авторы

Отто Титтманн

Генри Ганнетт

Письмо Валентина Вуда

Глава 21. Кто написал книгу «Северный полюс»?

«Скромная маленькая стенографистка»

Третий автор

Гордон Хейс о книге Роберта Пири

Глава 22. Жалостливые слушания

Магнитное склонение

Записка Бартлетта, написанная тремя карандашами

Записи Пири

Физические тесты

О собаках

Журнал Бартлетта

Журнал «Рузвельта»

Зондирование

Идентификация маршрута

Секретные данные

Навигация по звездам

Кого взять на полюс?

Приход Пири на «Рузвельт»

Чистые руки

Государственная служба

Долгота

О скорости

Письма из Лондона

«Они скажут то, что кэптен велел им сказать»

Фальшивая расписка Пири

«Волшебные марши»

«Что именно было сказано и сделано»

Глава 23. Новые Данклы и Лузы

Показания Митчелла

Диаграммы Томаса Холла

Пири и Амундсен – сравнение Роулинса

Хастингс

Глава 24. Пиррова победа

Глава 25. «Готов перенести кампанию на территорию врага»

Поменялись местами

Преподаватель истории и ревностный гражданин

Глава 26. Хельгесен против Пири

«Об исправлении государственных карт арктических регионов»

Второе и третье выступления Хельгесена

Достиг ли Бартлетт объявленного предела?

Эталоны

Глава 27. Прощание

Глава 28. Мэттью Хенсон

Книга, которая говорит сама за себя

Глава 29. Смерть Марвина

Капитан Холл: «Убийство профессора Росса Марвина»

Взгляд из тюрьмы

Сегодня

Глава 30. Миссия Бартлетта

Глава 31. Боруп, Макмиллан, Гудселл

Гудселл

Глава 32. Неизданная книга

Генри Левин

Томас Холл

Доктор Гордон Хейс

Джон Эйлер

Хеншоу Уорд

Спасение

Приложение

Библиография

Основная литература

Список иллюстраций

Сноски