Валентина Дмитриевна Веселовская

Он был первым

© Веселовская В. Д., текст, 2023

© ООО «Паулсен», 2023

Слово капитана

Ледокольный флот и его неотъемлемая часть – атомные ледоколы – это прежде всего традиции. Сегодня, когда получило второе рождение российское судостроение, когда в составе атомного ледокольного флота появились атомоходы новых проектов, а в ледокольный флот пришли новые люди, эта книга как нельзя более актуальна. Читатель получит редкую возможность не только узнать людей, посвятивших жизнь развитию арктической навигации, погрузиться в жизнь экипажа первого в мире надводного судна с ядерной энергетической установкой, но и проникнуться духом уникальной общности людей, сложившейся на атомоходе «Ленин». Не часто бывает, что мастер слова становится органичной частью коллектива (в конкретном случае – членом экипажа) и поэтому ведет повествование не со стороны и не словами «на камеру». Перед вами – одно из таких редких сочинений. Автор не ставит перед собой задачу создать ореол легенды вокруг описываемых событий и их участников, а показывает их с неожиданных для читателя ракурсов, делая ближе и доступнее.

В исторической и философской литературе роль личности в истории трактуется по-разному. Одни авторы превозносят персональные качества, считая, что историю делают выдающиеся лица. Другие главную роль отводят общественному человеку и утверждают, что великие личности – лишь «начинатели» новых общественных движений. Не будем спорить, но представить экипаж первого атомного, не раскрыв личность его основного капитана, просто невозможно. За весь период работы в Арктике с 1959 по 1989 год атомным ледоколом «Ленин» командовали только два капитана (не считая подмен на периоды отпуска и болезни): Павел Акимович Пономарев, водивший ледокол в первых двух навигациях, и Борис Макарович Соколов.

Кто же такой Борис Макарович Соколов? Это не просто опытнейший полярный капитан, возглавлявший атомоход «Ленин» сорок лет (из них почти двенадцать – после вывода ледокола из эксплуатации), не просто почетный работник морского флота, почетный полярник, орденоносец – это человек, стоявший в авангарде экспериментальной эксплуатации атомных ледоколов. Соколов – один из тех людей, благодаря которым родился атомный ледокольный флот: появление новых серийных атомоходов было бы невозможно без накопления опыта работы, систематизации ошибок, подтверждения надежности эксплуатации судна в условиях возрастающей продолжительности арктических навигаций, без выработки новых приемов и методов проводки судов, без формирования уникального опыта доставки грузов.

Вряд ли есть человек, которого с большей уверенностью можно назвать крестным отцом атомного ледокольного флота. Практически все легендарные капитаны серийных атомоходов прошли школу первого в мире атомохода в должности помощников его капитана: З. А. Вибах, В. А. Голохвастов, В. С. Давыдянц, В. К. Кочетков, В. Н. Красовский, Ю. С. Кучиев, А. А. Смирнов, Г. А. Энтин… Не только они, но и представители служб технической эксплуатации, получив знания и наработав опыт в составе экипажа атомного ледокола «Ленин», направлялись на новые атомоходы, а также в технические службы развивающегося атомного флота – и всех их напутствовал капитан Борис Макарович Соколов. Слова о том, что ледокол «Ленин» был кузницей кадров для атомного ледокольного флота, абсолютно точно отражают действительность.

Сейчас ледокол служит центром притяжения для всех гостей Мурманской области. Атомный ледокол «Ленин», который ранее был судном с ядерными реакторами, переведен в категорию «радиационный источник» и эксплуатируется ФГУП «Атомфлот» на основании лицензии, выданной Федеральной службой по экологическому, технологическому и атомному надзору. Первое в мире надводное судно с ядерной энергетической установкой было поставлено к плавпричалу в акватории морского вокзала Мурманска и открыто для посещения 5 мая 2009 года. Согласно классификационным документам Российского морского регистра судоходства судно получило символ класса Berth-connected ship museum (стоечное судно-музей).

По результатам государственной историко-культурной экспертизы, проведенной в 2014 году, атомный ледокол «Ленин» включен в Единый государственный реестр объектов культурного наследия (памятников истории и культуры) народов Российской Федерации в качестве объекта культурного наследия федерального значения. Соответствующий приказ Министерства культуры РФ от 11 декабря 2015 года № 3044 зарегистрирован в Министерстве юстиции РФ 13 января 2016 года.

Несмотря на изменившийся статус и открытие на борту ледокола Информационного центра по атомной энергии города Мурманска, ориентированного на подрастающее поколение, ледокол сохраняет не только свою уникальную архитектуру, но и в первую очередь – дух «живого» (функционирующего) судна, что не может не подкупать его посетителей. Отрадно, что в процессе проработки вопроса о постановке ледокола к плавпричалу морского вокзала были отвергнуты предложения по организации на борту гостиничного комплекса и ресторана. Такие проекты, несомненно, привели бы к многочисленным искажениям внутренней архитектуры, потере аутентичности и постепенному обесцвечиванию атомохода. Сейчас же мы имеем не бездушную переделку, а уникальное судно, сохранившее победный дух первооткрывателей, со своей богатой историей, живущее полноценной насыщенной жизнью.

А. В. Мартынов, капитан атомного ледокола «Ленин»

От автора

Событиям, о которых идет речь в представленной вам, уважаемые читатели, книге, без малого пятьдесят лет.

Поработав в молодежной журналистике города Мурманска, в середине 1970-х годов я оказалась в штате первого в мире атомного ледокола. Как это произошло – рассказано в одной из первых глав книги.

Года через три я вернулась на берег, сотрудничала со многими мурманскими изданиями, писала много и о многом. И в том числе, с подачи друзей-юристов, – на правовые темы. В итоге с удовольствием и как должное приняла приглашение высокого милицейского начальства участвовать в формировании пресс-службы УВД Мурманского облисполкома, где впоследствии проработала немало лет.

Когда ледокол «Ленин» приходил в мурманский порт, каждый раз старалась подняться на борт. Со многими членами экипажа сохраняла дружеские отношения, всегда хотела с ними встретиться и пообщаться, а с кем-то было просто приятно поздороваться.

Хоть и нечасто, но время от времени я о «Ленине» что-то писала и публиковала: то интервью с капитаном, дружбой с которым меня столь щедро одарила жизнь, то рассказ об уникальном ледокольном рейсе… Однако основная работа оставляла не слишком много свободного времени, а потому публикации о ледоколе были, по сути, некими фрагментами: понимая всю уникальность своего журналистского «арктического опыта», взяться за написание книги я не отваживалась, да и сил не было.

Конечно, оставалась надежда: когда-нибудь буду посвободнее и напишу обо всем, что за время работы на ледоколе врезалось в память и душу. И тут меня, как никто другой, поймут коллеги – при этом дружески усмехаясь.

Объясняю.

У любого журналиста, тесно сотрудничающего со «своим» изданием, как правило, есть отдельная папка, в которую он складывает попавшую ему в руки информацию – интересную, но превосходящую его ежегодную норму строк в родной газете или журнале. Такое досье собирается в надежде, что «вот буду посвободнее, тогда и напишу».

Как правило, это «посвободнее» если и наступает, то когда уже и писать неохота, и другие дела затянули… Отложенное «на потом» реализуется мало у кого.

Пять или шесть таких папок были и у меня. Лежали на полке до поры до времени, пока я не поняла: ну не буду я их уже открывать, время и желание писать ушли. С сожалением, но папки выбросила. Не понялась рука только на одну. Угадайте с первого раза, на какую. Правильно!

Оставила досье с «Ленина» – даже понимая, что тоже, скорее всего, ничего не напишу. А выбросить не смогла потому, что в этой папке не просто интересный журналистский материал. В ней – часть моей души: родные, подчас любимые люди; врезавшиеся в ум и сердце события. Хотя и не очень продолжительная, но важнейшая часть моей жизни. Напишу, не напишу – пусть пока лежит.

Жизнь тем временем продолжалась. Как однажды заметил коллега, с которым я долго работала, «пару самосвалов ты точно написала». Не знаю насчет самосвалов, но работу свою я любила, и она отвечала взаимностью. Для меня процесс всегда был интереснее результата, однако признание коллег, победы в творческих конкурсах, живая реакция читателей приносили серьезное профессиональное удовлетворение.

Не отследила момент, когда это началось… С течением времени появилась некая неудовлетворенность – причем больше человеческая, чем профессиональная, и я поняла: больше с этим «ничегонеделаньем» жить не могу. Однажды ясным утром достала папку и высыпала ее содержимое на стол. Взяла наугад один из клочков бумаги с наскоро набросанными словами и прочла: «Что значит “возможно”? Разумеется, назовут. И он это знает». Чтобы было понятно, о чем речь, отсылаю вас, уважаемые читатели, к эпиграфу главы «Капитан».

Я ни на секунду не усомнилась, что это был знак. Знак, когда не думаешь и не гадаешь, что́ из твоего действа может получиться. А просто понимаешь, что должен это сделать.

Села за стол, и слова полились сами – оставалось лишь направлять мысль. Да еще кое-что вспоминать. Например, фразу одного из ведущих специалистов отдельного конструкторского бюро машиностроения, участвовавшего в проектировании, изготовлении и эксплуатации ядерной установки для «Ленина». На мой вопрос, достоин ли капитан этого ледокола того, чтобы его именем был назван какой-то из новых, посмотрел на меня с недоумением: «Как он может быть недостоин, если таких людей в мире наперечет?»

Более тридцати лет назад «Ленин» был списан на вечную стоянку, а ледокола «Борис Соколов» как не было, так и нет.

В какие-то годы в экономически ослабленной стране ледоколы просто не строились. Сейчас они один за другим, один мощнее и краше другого сходят со стапелей. И тут я вижу недоумение на лице воображаемого оппонента: «Уж если ты действительно работала с технической документацией атомных ледоколов, то должна бы знать, что имена им даются серийно. Сейчас, например, идет региональная серия: “Арктика”, “Сибирь”, “Россия”…» Отвечаю. Я не просто «должна», я знаю это. Как знаю и то, что имя капитана первого в мире атомного ледокола заслуживает быть увековеченным в названии корабля.

Валентина Веселовская

Глава 1

Встреча

Еще при создании ледокола «Ленин» портом его приписки был определен, конечно, Мурманск, где сосредоточен ледокольный флот страны. Строительство в окрестностях Мурманска, особенно к северо-востоку от него, сильно затруднено – вокруг сплошные скалы, где при необходимости сильнейшими взрывами буквально по метру отвоевывают участки, которые можно использовать под застройку.

Таким вот образом на берегу Кольского залива построили базу атомного флота со специально оборудованным причалом для атомного ледокола и двухкилометровую подъездную дорогу.

…Весна 1960 года. База и все необходимые службы – в первую очередь, конечно, Мурманское морское пароходство – готовы к встрече долгожданного «гостя». И в один из майских дней весь Мурманск пришел в движение. Событие было настолько ярким, что жительница Мурманска Таисия, впоследствии ставшая женой старпома ледокола «Ленин» Юрия Быстрова, помнит его до сих пор:

– Ледокол еще только входил в Кольский залив, а на берегу, особенно на причале базы, уже было полно народу. Почти все предприятия города – от рыбокомбината до дошкольных учреждений – направили для встречи уникального корабля своих представителей. Самостоятельно просочившиеся на базу граждане заняли ее территорию – не оставалось ни одного свободного сантиметра. Все сопки вокруг залива были также заполнены людьми.

Когда огромный красавец с иссиня-черным корпусом и белоснежной надстройкой показался над гладью залива, и на территории базы, и на заснеженных сопках началось ликование, сравнимое… Даже не знаю, с чем… Гагарин тогда еще не летал – а больше и сравнить не с чем.

Глава 2

Первый урок

Крутой поворот моей судьбы состоял в том, что на работу в технический архив атомного ледокола я пришла из мурманской газеты «Комсомолец Заполярья», где руководила сектором по работе с молодыми рыбаками.

Где молодые рыбаки и где ядерная физика, – и сама знаю. Но когда прямо в редакционный кабинет за тобой приходит сама судьба – как ей противиться? Вот именно.

«Сама судьба» пришла за мной в образе большого друга нашей газеты моряка и писателя Виталия Семеновича Маслова.

Виталий Семенович, прошедший путь от радиста до начальника радиостанции атомного ледокола, частенько приносил к нам в редакцию свои стихи и рассказы. «Комсомолец Заполярья» с удовольствием их публиковал, а сам по себе приход Маслова был для нас, редакционной молодежи, праздником.

…Как обычно, радостными возгласами приветствуя гостя, на быстро сдвинутых столах редакционные барышни расставили чашки, разложили незатейливое угощение. И как только разлили чай, прозвучало судьбоносное:

– Слушайте, мне капитан дал поручение! «Ты там вращаешься “в разных кругах”, найди нам в архив толковую девку. Наша неожиданно уволилась, а без архивариуса мы в рейс не можем выйти».

Что означает для журналиста получить приглашение хоть на атомный ледокол, хоть на космический корабль, хоть в пасть дракона – поймет только его коллега, который также хочет поведать миру все самое интересное.

Другое дело, что в силу житейских обстоятельств не каждая «редакционная девка» может позволить себе длительный отрыв от дома. Тем не менее несколько рук взметнулись вверх – моя была первой.

Не вполне уверенная в своей «толковости», я тут же по указанию Маслова отправилась на аудиенцию к капитану. А уже через пару часов – примерно столько длилась «аудиенция» – с зажатой в кулаке запиской от капитана мчалась в отдел кадров Мурманского морского пароходства оформляться на работу.

Оформление длилось довольно долго: атомные ледоколы – а уж особенно первый! – это сверхсекретные объекты и архивариусу на них приходится работать с документами под грифом «секретно» и «совершенно секретно».

Но вот наконец и моя куцая биография, и биографии всей ближней и дальней моей родни буквально рассмотрены под микроскопом и добро от соответствующих служб получено.

…Раннее утро. Над Кольским заливом – незаходящее солнце полярного дня.

Страшно боясь опоздать, не дожидаясь специального транспорта, подвозящего людей к базе, иду между скалами и стальной гладью залива. Честно сказать, даже светлым солнечным утром идти под боком мощных скал малость страшновато. Но, наверное, дорога навстречу судьбе и должна быть непростой?

Предъявив на проходной свежевыписанный пропуск, подхожу к причалу. И вот он – мощный широкий трап, ведущий на одну из палуб ледокола. Взойти по нему легко, но для меня, оказавшейся здесь впервые, вот так сразу – абсолютно невозможно без того, чтобы первым делом не полюбоваться снизу всем этим многопалубным сооружением.

Задрав голову, буквально не мигая, стою под высоченным бортом. Подсвеченный лучами висящего над заливом солнца корабль сказочно красив. И гармоничное сочетание мощи и изящества его округлых линий если не предполагает, то по меньшей мере внятно намекает на незаурядность его будущей судьбы.

…Сколько так я простояла – неведомо. Когда в голове мелькнула мысль, что дело идет к восьми утра, к началу моего первого рабочего дня, я, наконец, глаза опустила. И обнаружила, что моя самая парадная, с шикарной по тем временам подкладкой из меха кролика голубая куртка буквально вся, от воротника до пояса, раскрашена в оранжевый горошек. Когда же я, в горошек, поднялась-таки на борт громадины, то обнаружила, что на одной из ее палуб возле борта что-то красили. И капли ярко-оранжевого сурика, падавшие за борт блестящими гроздьями, добавили красоты и мне.

Что делать – в таком виде и пошла по ледоколу. В восемь ноль-ноль и не секундой позже я должна, сняв специальные пломбы, открыть массивную железную дверь технического архива.

На стоянках ледокола, как правило, ведутся какие-то ремонтные работы, при которых нужны и чертежи, и техническая документация любого элемента: от гвоздя до реактора. И впоследствии нередко бывало, что еще до моего прихода кто-то из ремонтников уже стоял у дверей, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу в ожидании архивариуса.

Тем же солнечным утром первого рабочего дня, аккуратно вешая на плечики голубую курточку в оранжевый горошек, я не осознала, что Арктика, еще на весьма отдаленных подступах к ней, дала мне важнейший, базовый урок: не зевай. Это я поняла позже – так же как и то, что в самых высоких романтических устремлениях надо соотносить полет души с не терпящей даже малейшего раздолбайства суровой реальностью.

Глава 3

Атомы в соленых брызгах

Конечно же, экипаж атомного ледокола должен иметь гораздо бóльшую, чем команда любых других судов, техническую подготовку, в том числе обладать хотя бы самыми элементарными знаниями в области ядерной физики.

Еще во время достройки ледокола часть экипажа была откомандирована на первую и единственную тогда в нашей стране атомную электростанцию в Обнинск: «потолкаться» среди ученых, понять хотя бы основные принципы работы ядерной установки, освоиться с терминами и так далее.

Несколько физиков, наоборот, были отправлены в море, чтобы прочувствовать жизнь в замкнутом пространстве при соблюдении жесткого временнóго режима, понять, что такое качка и можно ли к ней привыкнуть, попробовать на вкус соленые брызги крутой морской волны. Из тех, кто понял и принял новые для себя обстоятельства, и был сформирован первый экипаж.

И при строительстве, и при эксплуатации ледокола на его палубе часто можно было встретить самых крупных ученых страны, в том числе и академика А. П. Александрова: у президента Академии наук СССР хватало времени и терпения вести просветительную работу среди экипажа.

Без малейшего академизма, просто и доступно Анатолий Петрович разъяснял морякам, как работает атомный реактор; как им управляют; на «атомы и молекулы» раскладывал ситуации, которые могут возникнуть при его эксплуатации, – а они возникали.

В одном из первых рейсов ледокола произошел инцидент, который в дальнейшем был отнесен к радиационно опасным. Экипаж его выявил, не дал развиваться дальше и самостоятельно, без малейшего вреда для окружающей среды, справился с ним.

Глава 4

Родной дом

От рейса к рейсу одни члены экипажа постигали суть процессов, протекающих в ядерной установке, расширяли кругозор, учились видеть многообразие мира. Другие – изучали законы моря. Моря, где слова «сам погибай, а товарища выручай» многое значат. Где превыше всего ценится чувство локтя, братство, доброжелательность. Где лучшее спасение от тоски – юмор. Где, придя в родной порт, не разбегаются каждый по своим делам, а дружат семьями, поддерживая друг друга и на берегу.

Где без исключения каждый, вошедший к тебе в каюту, получает чашку кофе. И правда жизни требует сказать, что для кого-то из высоколобых ученых эта чашка становилась открытием.

Эти два, казалось бы, абсолютно разных и бесконечно далеких друг от друга мира рейс от рейса в арктических льдах создавали на борту атомного ледокола уникальную атмосферу. Здесь не только интеллект, но и уровень товарищества и братства были выше «среднего по стране». Случайно попавшие сюда «лжецы и поганцы», как любил сказануть капитан, не приживались. Сходил такой в один-два рейса… Там подвел, тут слово не сдержал – глядишь, и нет его в экипаже. Сама наблюдала.

И что особенно важно… На идеологически безупречном сверхсекретном объекте, каковым был ледокол «Ленин», степень свободы и человеческого достоинства были поразительно высоки – и это при том, что воспитатели-идеологи не ленились, зарплату отрабатывали и, бывало, так наезжали… Над одним таким «наездом» в экипаже долго смеялись.

…Очередной «воспитатель» изо дня в день доставал нравоучениями молодого физика. До такой степени, что безупречно воспитанный паренек – кажется, он был из профессорской семьи, – не выдержав, однажды сорвался. И когда помполит прицепился с очередным: «Ты почему опоздал на политзанятие?» – парень огрызнулся в совершенно не свойственном ему стиле: «Да пошел ты!..»

«Как ты смеешь так разговаривать со старшим?!» – взревел возмущенный помполит. Воспитанный паренек тут же опомнился: «Ой, простите! Да пошли вы!..»

Ко всему прочему, «Ленин» был и школой кадров для последующих атомных ледоколов. Но несмотря на то что треть экипажа «Арктики», например, составляли «ленинцы», атмосфера на ней была уже немного не та, что на «Ленине». На «Сибири», где экипаж тоже примерно на тридцать процентов состоял из бывших «ленинцев», было уже совсем не так. Уровень производственных и человеческих отношений, который был на первом в мире атомном ледоколе, судя по всему, утрачен безвозвратно. Похоже, «Ленин», дав толчок техническому развитию, уникальностью своей внутренней жизни так и остался прообразом какого-то прекрасного далёка, которое все не приходит и не приходит. А прорасти «атомы и молекулы» свободы и человеческого достоинства за бортом «Ленина» в нашей обыденной жизни – возможно, сейчас у нас была бы немного другая страна.

И вот после многолетнего перерыва атомное ледокольное судостроение вновь на подъеме: уже построенные и тем более строящиеся сейчас ледоколы несравнимо мощнее, технически совершеннее и комфортабельнее.

На новых судах формируются новые экипажи. Наверняка члены этих экипажей хорошо изучили самые современные технологии, – как в науке моря, так и в ядерной физике.

Вот только ни на одном самом что ни на есть суперсовременном судне не услышишь того, что единодушно говорили члены экипажа, переходящие с первого атомного ледокола на более мощные: «”Арктика” и все остальные – комфортабельные гостиницы, ”Ленин” – родной дом».

Глава 5

Капитан

– Вот интересно: живет человек и думает про себя: «Возможно, когда-либо и моим именем назовут корабль…»

– Что значит «возможно»? Разумеется, назовут.

Из разговора со старым моряком у входа в Мурманское морское пароходство

В истории мореплавания много уникальных имен. Одно из них, несомненно, – Борис Макарович Соколов. Сейчас это имя, когда-то гремевшее по миру и не сходившее с газетных полос, слегка подзабыто, а новому, молодому поколению и вовсе неизвестно. Но в истории мореплавания и освоения атомной энергии оно останется навсегда.

Пока ледокол строился на Адмиралтейских верфях в Ленинграде, а в Горьком в секретнейшем конструкторском бюро создавалось его ядерное сердце, на самом высоком уровне скрупулезно, «поштучно», формировали экипаж.

Уникальность корабля заставляла руководство как можно более тщательно подбирать ему первого капитана.

На ледоколе предполагалась должность дублера капитана. И после многократных прикидок и раздумий было принято решение капитаном поставить опытного ледокольщика, а дублером – молодого, но уже показавшего себя в работе.

Потомственный архангельский помор, опытнейший ледокольщик Павел Акимович Пономарев командовал разными ледоколами, в том числе легендарным «Ермаком». Не один год стоял на мостике знаменитого «Красина», украшающего сейчас одну из набережных Санкт-Петербурга.

В начале Великой Отечественной войны командовал ледоколом «Иосиф Сталин», под бомбежками проводил суда с важнейшими для страны военными грузами. В 1942 году ледокол получил серьезные повреждения, его капитан был контужен, но быстро вернулся в строй и стал командовать ледоколом «Лазарь Каганович», а с 1945 года – ледоколом «Вячеслав Молотов». И в послевоенное время П. А. Пономарев выполнял наиболее сложные, подчас уникальные рейсы.

В 1957 году именно Пономареву страна доверила капитанство на ледоколе «Ленин», возложив на него высочайшую ответственность фактически перед всем миром. Павлу Акимовичу было уже за шестьдесят, и среди работающих в высоких широтах начали искать молодого судоводителя, который достоин был стать дублером капитана на таком корабле. И нашли – в Антарктиде.

Недавний выпускник судоводительского факультета Ленинградского высшего инженерного морского училища (ЛВИМУ) имени адмирала С. О. Макарова[1] Борис Соколов, несколько лет поработав матросом и штурманом в Арктике, был направлен старшим помощником капитана на знаменитый в те годы дизель-электроход «Обь» и в 1958–1959 годах участвовал в одной из его многомесячных экспедиций[2], по окончании которой, в возрасте 31 года, был назначен капитаном «Оби».

И именно Борис Макарович Соколов в 1959 году получил неожиданный для себя вызов в Министерство морского флота с предложением дублерства, за которым легко просчитывалась перспектива принять первый в мире атомный ледокол.

Спустя два года П. А. Пономарев ушел в свой последний рейс, откуда, увы, нет возврата, подтвердив своей судьбой старинное морское присловье: «Плавать по морю – необходимо. Жить – не так уж необходимо».

Молодой капитан дальнего плавания Борис Соколов принял командование ледоколом «Ленин» летом 1961 года, незадолго до выхода его в первый рейс. И бессменно простоял на мостике «Ленина» четыре десятилетия, до своей внезапной смерти в 2001 году по дороге на атомоход. Умер, оставшись в истории мореплавания единственным капитаном, командовавшим одним кораблем сорок лет. И к этим сорока годам мы еще вернемся.

Борис Соколов, будущая легенда отечественного мореплавания, родился 19 августа 1927 года в деревне Большая Каменка Кологривского уезда Костромской губернии. Судьбу ему определил отец – костромской волжанин, из-за повального голода в Поволжье ставший питерским рабочим.

Жили на Стрельне, и по вечерам отец с сыном любили гулять по берегу залива. Как только на горизонте появлялся силуэт корабля, сын знал, что сейчас отец, подавив в себе какую-то затаенную думку, обязательно скажет: «Борька, ты у меня обязательно должен стать капитаном».

И он будет первым – не по счету, а по достоинству! – в небольшой когорте людей, про которых чуть не со времен Гагарина говорили, что «их меньше, чем космонавтов»: он будет так называемым ледовым капитаном на первом в мире атомном ледоколе, гордости отечественного судостроения.

С первых же дней работы ледокол был на виду у всего мира. Снимки как самого корабля, так и его капитана разлетались по газетам и журналам всего мира. И фото капитана «Ленина», смотревшего в арктическую даль через открытый иллюминатор ходового мостика, в мире было почти так же известно и популярно, как фото в космическом корабле Юрия Гагарина, – кстати сказать, после полета гостившего на «Ленине».

Рассказывая о капитане такого корабля, конечно, надо начать с его профессионализма.

Хорошо помню, с каким восторгом говорили штурманы «Ленина» о том, сколько раз Соколов летал с гидрологами в ледовую разведку, выискивая оптимальный путь для продвижения по льду.

В тяжелом льду капитан, бывало, по несколько суток не уходил с мостика. Вздремнет пару-тройку часов на диване в штурманской рубке и снова – бинокль в руки и к иллюминатору.

У капитана, само собой, была самая большая и, по нашим тогдашним меркам, довольно высокая зарплата. И она всем казалась таковой, пока однажды Соколова не пригласили канадцы – помочь в ледовой проводке. И за десять суток работы заплатили ему столько… Те же штурмана «Ленина» буквально обалдевали от несопоставимости этой суммы с нашими выплатами. Умирая от смеха, один, помню, рассказывал: «Они хотели бы пригласить нашего капитана хотя бы на пару месяцев ледовой проводки, но это могло подорвать бюджет Канады».

Канадцы, конечно, догадывались, что такие люди, как Соколов, работают не за деньги, но не заплатить столько, сколько такая работа стоит в цивилизованном мире, не могли.

Другое дело, что в нашей тогдашней стране хоть за деньги, хоть без денег – просто по-честному (а иначе капитан «Ленина» не умел) мало что можно было приобрести. И к этой теме мы еще вернемся.

В те годы весь мир безоговорочно признал создание мощного атомного ледокола одним из величайших достижений человеческого разума. И это достижение надо было не угробить топорной эксплуатацией. Тем более если представить себе возможные последствия какой-то ошибки…

Какая ответственность лежала на первом поколении атомных ледокольщиков, может быть, по-настоящему понятно только сейчас, когда мы имеем опыт Чернобыля, Фукусимы, «Курска»… Учиться было не у кого, а одного неверного шага достаточно, чтоб на корню скомпрометировать идею и поставить крест на дальнейшем атомном ледокольном судостроении. Именно от того, насколько благополучной и эффективной окажется работа первого, на сто процентов зависело, будет ли в принципе развиваться атомное ледокольное судостроение, без которого в Арктике вообще делать нечего.

Итак, летом 1961 года командование ледоколом принял молодой капитан дальнего плавания Борис Соколов.

Даже весьма далекий от моря человек понимает: если обычный моряк, пусть и обладающий самыми высокими профессиональными качествами, «примет» атомный ледокол, это еще не значит, что он станет его капитаном. Не по судовой роли, а по существу.

Молодой капитан знал, что в каждом рейсе возле атомного реактора находится немало специалистов, что в атомно-механической службе ледокола работают лучшие профессионалы, какие только есть в стране. Но он понимал и то, что без знания сути процессов, происходящих в ядерной установке, и хотя бы основ управления ею командовать таким кораблем нельзя. И он знал: чтобы стать настоящим капитаном, надо учиться, учиться и учиться, как завещал человек, чьим именем назван корабль.

Собственно, самым что ни на есть прилежным учеником Соколов стал с того дня, когда, осознавая свою служебную перспективу, ступил на палубу ледокола в качестве дублера капитана. И потом не переставал учиться ни единого дня – то есть всю жизнь.

Вся почта шла через меня: видя, какие мешки писем, в большинстве адресованные капитану, приходят на ледокол, я добровольно и с удовольствием приняла на себя роль его личного референта.

Рабочих вопросов возникало столько, что в течение дня не раз и не два приходилось подниматься к капитану. Да и он без церемоний нередко спускался в архив. Так, однажды с каким-то бумагами в руках он вошел со словами:

– Валенька (так он меня называл), – вот это нужно сделать, – и сказал, что именно.

– Хорошо, Борис Макарович, сейчас сделаю, – кивнула я.

Капитан уточнил:

– Валенька, это не срочно. Это можно через десять минут.

И если в первую минуту от этого «не срочно» я впала в ступор, то уже во вторую восприняла как преподанный мне урок изживания даже малейшего разгильдяйства в делах, поскольку знала, что именно в таком временнóм режиме капитан и живет.

Согласно уставу морской службы капитан на корабле – весьма могущественный человек. При этом для членов экипажа «Ленина» капитан был «велик и могуч» не по статусу, не по высочайшему в те годы званию Героя Социалистического Труда, а по своей человеческой сути.

Не буду называть имен, но на ином корабле капитан только на трап ступит, а по палубам уже расползается парализующий людей страх.

Все знали, что капитана Соколова запросто по плечу не похлопаешь, попить пивка не позовешь. Но и тени страха перед ним не было, потому что при всей своей жесткости капитан был понятен и предсказуем. На ледоколе сурово преследовалась даже малейшая расхлябанность. Но все знали, что если моряк, как бы он ни провинился, наутро приходит: «Борис Макарович, рубите голову…» – и если он при этом не «лжец и не поганец», то безоговорочно будет прощен.

Боже сохрани, Соколов не был ангелом. На ледоколе, бывало, и гремел гром, и сверкали молнии, и под горячую капитанскую руку можно было попасть не вполне заслуженно – но и перед этой грозой у людей не было страха. Все знали: сейчас капитан оттает и иди к нему с любым вопросом – он и не вспомнит, где там кто по какой мелочи провинился.

Лютым зверем, с беспощадной жестокостью пресекавшим всяческую демократию, капитан становился только в одном случае.

Начиналось с того, что капитан со старпомом уединялись за плотно закрытой дверью. И – завидуйте, всяческие ФБР, ФСБ и прочие – разрабатывали секретную операцию под кодовым названием «Учебная тревога». Секретничали для того, чтоб никто не смог узнать, где в этот раз «прорвет», и не подготовился.

Моряку не надо объяснять, что это такое. Он знает, что в море, особенно в зоне Арктики, в любой момент может возникнуть «нечто», и эти учебные тревоги, возможно, спасут тебе жизнь.

«Ученый народ», составлявший большую часть экипажа, полагал иначе. Крайне раздосадованный тем, что ради какой-то ерунды его отрывают от работы, по сигналу тревоги он, конечно, выходил на палубу, но как? Демонстративно: в домашних тапочках, небрежно наброшенных на плечи спасательных жилетах и с крайним раздражением на лице. И сказать, что вот тут капитан становился хищным зверем, – это ничего не сказать. Наказание следовало незамедлительно и было таким, что, будучи людьми умными, «физики-химики» вскоре поняли, что им дешевле исполнять эти «дурацкие требования», чем пожинать последствия своих прогулок в домашних тапочках. И все стало на место, «лютого зверя» как волной смыло с палубы ледокола.

Шли годы, а капитан Соколов не бронзовел от славы, у него не сносило крышу от власти. И за все годы работы на «Ленине» был, пожалуй, единственный раз, когда он воспользовался служебным положением в личных целях. Рассказываю.

Факт истории: за двадцать шесть навигаций на ледоколе не произошло ни одного мало-мальски серьезного радиационно опасного инцидента, ни одной более-менее значимой судомеханической или судоводительской аварии. Но был эпизод, который, по мнению расследовавших его специалистов, в какой-то мере мог быть отнесен к радиационно опасным.

По причине своей далекости от ядерной физики скажу по-простому: надо было что-то то ли завернуть, то ли наоборот, отвернуть в зоне, где человек подвергался небольшому излучению. Находиться там можно было не более нескольких минут.

Определили, сколько человек нужно для выполнения операции, и по ледоколу был объявлен сбор добровольцев.

Конечно же, добровольцы нашлись в избытке. Догадываетесь, кто, воспользовавшись служебным положением, пошел первым? Правильно, капитан.

Спустя несколько минут экипаж справился с ситуацией, не допустив ни малейшего выброса в атмосферу радиоактивной «грязи».

Если же говорить о том, на что капитан «Ленина» направлял свое могущество…

Кто жил в те годы, тот знает: в нашей тогдашней стране, в которой ни за деньги, ни без них, да еще человеку, на долгие месяцы оторванному от дома, ничего не достать, не купить, – как же нужна была хоть какая-то поддержка!

В главе «Письма» я расскажу, как с палубы ледокола решались вопросы и проблемы, возникавшие в семьях членов экипажа. Но всего письмами не решишь. И частенько бывало, что, надев самый что ни на есть парадный китель со всеми знаками отличия, от значка «Почетный полярник» до Звезды Героя, он брал за руку матроса ли, моториста – кого угодно из экипажа – и шел с ним в высокие кабинеты выбивать кому-то комнату, а кому и квартиру. И нередко жилье таки выбивалось! И когда удавалось хоть что-то добыть для члена экипажа, капитан радовался больше того матроса, кому помог. Знаю по себе.

Через две-три недели после того, как я поступила на ледокол, – а он в это время стоял на базе, готовился идти в рейс, – утром в понедельник с какими-то бумагами зашла к капитану. Просмотрев их, Борис Макарович спросил, как я провела выходные.

– Вчера помогала бывшей коллеге покупать холодильник. Пока она оформила кредит, пока привезли ей домой, день и прошел.

– Ну а ты себе купила? – вскинул брови капитан. – Тебе, наверное, тоже нужен хороший холодильник?

– Да, не помешал бы…

– Ты зарплату на ледоколе получила? Ну так бери матроса, машину и езжайте в магазин!

Что было делать? Покупка холодильника пока не входила в мои планы, но, с другой стороны, хорошо бы и поменять мой старенький, да и капитан почти что приказывает…

Примерно к обеду мы с матросом управились, и я первым делом поднялась доложить капитану, что новенькая «Бирюса» уже стоит у меня на кухне.

– Без кредита купила? Хватило зарплаты? – допытывался капитан.

– Хватило, Борис Макарович, еще и на жизнь осталось.

– Ну то-то! Будешь знать, где лучше: в редакции или на ледоколе.

Донельзя довольный, капитан с мальчишеской улыбкой откинулся на спинку кресла.

Спустя какое-то время я уже знала, насколько ему важно, чтобы, работая на ледоколе, в материально-бытовом смысле человек ощущал себя комфортнее, чем прежде.

Мне довелось работать с несколькими капитанами. Как люди они были разные, в том числе и очень хорошие – и в человеческом, и в профессиональном смысле. Но нигде помощь членам экипажа, всем в равной степени, не шла таким мощным безостановочным потоком, как на «Ленине».

Только я немного освоилась в своем первом рейсе, как у меня появилась святая обязанность: пить чай.

Чем бы я в своем архиве ни занималась, я знала, что ровно без пяти минут одиннадцать утра зазвенит телефон прямой связи с капитаном. Сняв трубку, услышу короткое: «Приходи».

Почему именно вашего покорного слугу капитан выбрал в чайные сотрапезники? Моя версия такая.

Пить чай в одиночку, во-первых, скучно, а во-вторых, на ледоколе было просто не принято. Но бóльшую часть экипажа из-за постоянного наблюдения за приборами нельзя было вырвать из строго очерченного времени вахты. А тут – архивариус… Говорит, что журналистка, – глядишь, хоть на несколько минут можно отвлечься от обыденных забот…

Поднявшись наверх, видела одну и ту же картину: буфетчица Нина Морозова заваривает капитану лечебные травы, какие рекомендовали ему опытнейшие судовые врачи, а мне – просто чай. И раз уж выпало счастье такого ежедневного чаепития, я научилась помалкивать, слушая сотрапезника. Тем более что ему было о чем поговорить.

Рассказывал о детстве, о курсантской юности, но о чем бы ни начинал говорить, почти каждый раз происходило одно и то же: отодвинув чашку, капитан клал на чайный столик как бы случайно лежавший неподалеку лист бумаги, брал в руки ручку и начинал рисовать… счастливое будущее.

В экипаже знали, что при всей уникальности профессиональной судьбы семейно-домашняя жизнь капитана, мягко говоря, была непростой. Если говорить как есть – она была трагичной.

В каком возрасте он женился, я не помню. Осели с женой в Санкт-Петербурге, тогдашнем Ленинграде. Вскоре в молодой семье родился горячо любимый сын. Во всяком случае отец любил своего единственного ребенка с той силой, с какой только может любить столь мощный человек.

Несмотря на длительные разлуки, незримая связь отца с сыном привела к тому, что, окончив школу, юноша поступил в то же Высшее инженерное морское училище имени адмирала С. О. Макарова, где учился отец, и мечтал стать моряком. Увы, не сбылось.

Кажется, еще на одном из первых курсов юноша, гордость и надежда отца, трагически погиб. Однажды, возвращаясь с занятий, он увидел, что мальчишки, по возрасту примерно первоклассники, вертят в руках самодельный пистолет. Как взрослый и ответственный человек он подошел к пацанам, чтоб сделать им соответствующее внушение ну и, наверное, отобрать опасную игрушку. Мальчишки отдавать неизвестно как попавшее к ним в руки сокровище, конечно, не хотели. То ли кто-то из них нечаянно нажал на курок, то ли произошел самопроизвольный выстрел, но для курсанта, тоже, в сущности, еще мальчика, он оказался смертельным.

На рассказ, что значило для Бориса Макаровича потерять единственного ребенка, его гордость и надежду, даже слова тратить не буду – и так всем понятно.

Помолчим и продолжим повествование.

С женой, судя по всему, у Соколова и до этой трагедии были не совсем близкие отношения. А после гибели сына они, видимо, еще дальше отошли друг от друга и вскоре развелись.

Новой семьи, по только ему известной причине, капитан не создал. Детей тоже больше не было.

Пуританином он не был, время от времени в его жизни появлялись какие-то женщины. С одной из них – уже под конец жизни – он даже зарегистрировал отношения. Но это было сделано скорее из каких-то житейских соображений − тепла не было и там. Я общалась с Борисом Макаровичем до самой его внезапной смерти, так что знаю об этом не понаслышке.

Жизнь между тем продолжалась. Со временем он не то чтобы отошел от невосполнимой утраты – конечно нет. Думаю, как все сильные люди, он научился с этим жить. И с годами среди ледяных торосов все явственнее проступала мысль о том, что из долгой «рабочей зимы», то есть навигации, хорошо бы возвращаться не в однокомнатную квартирку на пятом этаже дома без лифта в Мурманске. Он понимал, что рано или поздно придется отойти от дел и хорошо бы осесть там, где он сможет видеться со своей единственной семьей – то есть экипажем.

Поскольку семьи членов экипажа ледокола жили от Мурманска до Сочи и от Владивостока до Калининграда, наиболее удобной для «базирования» капитан посчитал Московскую область. Именно там он мечтал приобрести участок земли и построить просторный дом. Вот его-то и рисовал капитан за нашим с ним чаепитием, и вполне допускаю, что у него это были самые счастливые минуты за весь день.

Понятное дело, свою роль я тут не преувеличиваю, мне просто повезло это видеть и слышать:

– Смотри, вот тут, на первом этаже, будет кухня. Вот тут, на втором – спальня, где будут ночевать гости − члены экипажа. Вот тут, когда приедешь, будешь ночевать ты. Вот тут, на земле, будет несколько маленьких грядок. Ты какие соленья больше любишь?

И вот, впервые в жизни, капитан начал ходить по кабинетам разномастных московских начальников, что называется, для себя. Начальники были разными, но ответ на просьбу разрешить ему как-то приобрести участок он получал один: «Ну что вы, Борис Макарович, при всем уважении к вам по нашему советскому законодательству это совершенно невозможно».

То ли им не хватало московской прописки капитана, которая в те годы имела значение, то ли чего другого, но в каждом кабинете он натыкался на глухую стену. Проблема капитана Соколова была и в том, что давать взятки или хоть что-то делать не по закону он не умел.

Капитана «Ленина» и президента Академии наук СССР Анатолия Петровича Александрова связывали не только плотные производственные отношения, но и личная дружба. И однажды академик Александров, что называется, взял капитана за руку и повел не к кому-нибудь – к всемогущему председателю Мособлисполкома. Фамилию знаю, но она тут никакого значения не имеет.

Встретили их более чем радушно. Всемогущий только что в объятиях не сжимал дорогих гостей. И изо всех сил готов был помочь, вот только…

– Борис Макарович, вы – суперзаслуженный человек и, конечно, достойный многого. Но вот, знаете, бывает, человек говорит одно, а появился участок – он начинает выращивать на нем клубнику и продавать ее…

Это «клубника» так потрясла капитана, что с того дня он перестал ходить во «всемогущие кабинеты».

Участок, где хотел, в Подмосковье, он в конце концов все же приобрел и даже построил дом. Увы, побывать в нем не пришлось ни мне, ни почти никому из членов экипажа. О причине, думаю, все догадались: «база для семьи» была создана незадолго до смерти…

Переведем дух и отвлечемся.

Без тени смущения сейчас расскажу о том, во что не принято посвящать широкие массы, когда речь идет о значимых в жизни общества людях. Спокойно буду говорить «об этом» потому, что все до единого члены экипажа, и я в том числе, уважали своего капитана ровно за то, каким он был.

А был он – простым русским мужиком. Увы, со всеми проявлениями, свойственными этому нашему «мужику». Взрослые люди, видимо, догадались.

Да, именно так. Нечасто, но все же бывало: капитан «врезáл». Тому, кто поспешит осудить, предложу потащить на себе, хоть пару месяцев, ту ношу, которую нес по жизни капитан Соколов, а тогда и поговорим.

Это было, повторяю, нечасто, а с годами – все реже. Он с возрастом менялся: становился мягче, мудрее и нашел в себе силы справиться и с этой «мужицкой слабостью». При этом оставался доступным для людей, прямым и открытым.

По выходным и праздникам членам экипажа разрешалось приводить на ледокол гостей: членов семьи, друзей.

Любимым местом для игр моей дочери-дошкольницы, когда она бывала на ледоколе, был трап, ведущий наверх. Если я, выглянув из архива, не обнаруживала ее на месте, то знала, где мне мою барышню искать. Ее отсутствие означало, что несколькими минутами раньше по трапу поднимался капитан и, увидав Ксению, прихватил ее с собой. И они тихо, как мышки, прошмыгнули наверх.

Предварительно вежливо постучав и заглянув в открытую дверь капитанской каюты, я, как правило, видела одну и ту же картину. В капитанское кресло были впихнуты моя дочь и еще двое-трое таких же счастливцев – каким-то образом они все там помещались. Перед ними на капитанском столе, возле небрежно отодвинутых документов стоит огромная, но быстро опустошаемая ваза с конфетами. А напротив, на диванчике скромно пристроился улыбающийся капитан.

В 1989 году «Ленин» совершил свой последний рейс в Арктику. Отработав тридцать лет и совершив двадцать шесть арктических навигаций, он стал на прикол у одного из причалов Мурманского судоремонтного завода. И тут обнаружилось, что ледокол как вчера построен. Ни обветшалости, ни обшарпанности нет и в помине. В свое время недешево обошлась стране, то есть народу, внутренняя обшивка многих помещений из карельской березы – ну так вот она – как новенькая. И все остальное – такое же.

Забегая вперед, скажу: когда началось переоборудование ледокола под музей, то единственное, что потребовалось поменять, – обветшавшую мебельную обивку. И это означало, что все долгие годы в тяжелейших не только для людей, но и для техники условиях арктических навигаций на ледоколе был хозяин.

Ну а теперь вспомним о сорока годах капитанства Соколова на одном корабле.

Пример благополучной и эффективной работа первенца атомного ледоколостроения привел к тому, что через шестнадцать лет был создан гораздо более мощный и технически совершенный атомный ледокол «Арктика». Капитаном его, естественно, рекомендовали назначить Соколова. Поблагодарив за доверие, он не согласился.

Когда еще через несколько лет на воду была спущена «Сибирь», принять ее опять предложили Соколову, и снова он отказался.

– Ну, сам поезжай, объясняйся с министром, – вспылил начальник пароходства.

Тогдашний министр морского флота Т. Б. Гуженко встретил капитана «Ленина» мягко говоря, эмоционально:

– Ты что выпендриваешься, мы тебе второй атомный ледокол предлагаем, тебе мало? Я согласен, ты достоин и большего, но ничего крупнее атомохода в морском флоте страны нет, мне больше нечего тебе предложить!

– Благодарю за доверие, но прошу выслушать меня, – не смутился ледовый капитан. – На «Арктику» мы отдали восемьдесят своих специалистов, сейчас шестьдесят отдаем на «Сибирь», но меня прошу оставить на «Ленине». Когда его первый капитан Павел Акимович Пономарев прощался с кораблем и передавал его мне, на собрании экипажа я обещал: ледокол не оставлю. И выглядеть трепачом перед людьми не могу.

– Извини, не знал. Больше у меня к тебе вопросов нет, – сказал министр.

Дано слово – и определена судьба.

На протяжении всех сорока лет весь капитанский корпус российского морского флота признавал Бориса Соколова первым среди равных. И, разумеется, достойным того, чтобы его именем был назван какой-то из атомных ледоколов.

По журналистским делам мне не раз приходилось бывать в Горьковском (сейчас – Нижегородском) отдельном конструкторском бюро машиностроения (ОКБМ) имени И. И. Африкантова, где создавался атомный реактор и для «Ленина», и для других атомоходов, и чьи специалисты, особенно в первых навигациях, постоянно присутствовали на ледоколе. И однажды я завела разговор на интересующую меня тему.

– Ну что тут обсуждать, – подняв глаза от бумаг, ответил главный конструктор ОКБМ Юрий Панов на мой вопрос, согласны ли окабээмовцы с тем, что именем капитана Соколова обязательно должен быть назван новый атомный ледокол. – О чем мы говорим, когда таких людей в мире наперечет? Только где они, новые атомные ледоколы?

В то время, когда происходил этот разговор, ледоколов действительно не было: экономика измученной перестроечным временем страны только-только набирала обороты. Но сейчас? С судостроительных предприятий Санкт-Петербурга сходят на воду один за другим, один мощнее и краше другого! А наша страна строит амбициозные планы освоения Арктики. Не верю, что в этих грандиозных планах не найдется места для одного из ее символов.

Глава 6

Письма

Технический архив одновременно был и судовой канцелярией: здесь велось все судовое делопроизводство. Львиную долю моего времени занимала работа с почтой.

Когда ледокол находился в рейсе, почта доставлялась вертолетом: как только он садился на палубу, из него выгружалось несколько мешков писем. Именно так: не меньше двух-трех мешков среднего размера. Все письма, кроме личных, вскрывались мной и передавались по принадлежности.

Львиная доля писем была адресована капитану. Больше всего – от детей − и от мальчиков, и от девочек. Ребятишки писали буквально со всех концов страны. Где ровные строчки, где – кривые, где – с ошибками, где – без, на вырванных из тетради листках. И в каждом капитану задавался один вопрос: «Как стать таким, как вы?»

Вторыми по количеству, также отовсюду, были письма в основном от специалистов, в той или иной мере связанных с ядерной физикой, с просьбой принять их на работу на атомоход. Причем у профессионалов был такой интерес к новому направлению в ядерной отрасли, что многие писали: готовы работать буквально «за харчи», лишь бы поучаствовать в новом деле. Такие письма расписывались по соответствующим службам, всем адресатам вежливо отвечали, но всем до единого отказывали. Отказывали на автомате, просто потому, что для формирования и пополнения экипажа была выработана система, не позволявшая попасть на ледокол случайным людям.

Большое количество писем приходило от филателистов. Сейчас коллекционеров почтовых марок тоже немало, но в те годы, о каких веду речь, и в нашей стране, и в мире этим увлекались очень многие.

На «Ленине» филателистическим материалом были конверты с изображением ледокола, погашенные специальным штемпелем. И буквально со всего мира, а уж тем более из всех уголков нашей страны шли письма с просьбой прислать такой раритет. Все эти просьбы мы удовлетворяли. Этим занималась я, затрачивая довольно много времени, − писем с такими просьбами было огромное количество. Перед каждым рейсом приходилось запасать огромное количество конвертов – будущей филателистической радости для коллекционеров всего мира.

Через филателию, конечно, занятно общаться практически со всем миром; однако самое интересное было связано с письмами членам экипажа от родных.

Жизнь моряка такова: что дома ни случись, если ты в долгом, да еще арктическом рейсе, ничем не поможешь. И вот, скажем, где-то у берегов Земли Франца-Иосифа матрос получает письмо из деревни от старенькой матери: «Сынок, крыша совсем прохудилась, скоро зима, ума не приложу, что делать…» И если этот матрос уже «знал порядок», то он пулей летел в радиорубку и слал матери депешу, чтобы срочно сообщила ему полные имя-отчество самого главного районного начальника той местности, где находится деревня.

Получив эти данные, матрос шел к капитану. А вскоре главному районному начальнику приходило необычное письмо на умопомрачительно-шикарном личном бланке Героя Социалистического Труда, почетного полярника, заслуженного работника морского флота, капитана легендарного атомного ледокола. В нем высшему должностному лицу прежде всего рассказывалось о том, какие важные народно-хозяйственные задачи решает в Арктике атомоход «Ленин». И следом – какой существенный вклад вносит в решение этих задач «один из лучших моряков экипажа, ваш земляк…»

Как правило, вскоре матрос получал новое письмо: «Сынок, знать не знаю, откуда что взялось, но приехали какие-то люди, привезли стройматериалы, а на крышу, не поверишь, полез сам председатель…»

По депеше с палубы ледокола перекрывались крыши, дети членов экипажа устраивались в детские сады и ясли, родители – в хорошие больницы, добывалось нужное лекарство. И все это – беспрерывным потоком. Иногда по сложным вопросам переписка длилась годами. Бывало, уж сам моряк забывал, о чем просил капитана. Но никогда не забывал капитан.

Письма от детей… На каждое, даже написанное самым что ни на есть корявым почерком со сплошными грамматическими ошибками, капитан отвечал сам. При этом я знала, что он чрезвычайно занят и на эти ответы тратит и без того краткие минуты отдыха. И частенько, когда свободные от вахт члены экипажа в кинозале смотрели веселую комедию, капитан сидел над разномастными листками и писал ответ каждому ребенку.

Однажды я не выдержала и спросила:

– Почему вы тратите столько времени на то, что легко могли бы перепоручить другим членам экипажа, тем же своим помощникам – судоводителям? Каждый из них может рассказать ребенку, как стать моряком и как – именно капитаном.

Долго и задумчиво посмотрев на меня, как будто вглядываясь в прошлое, капитан тихо заговорил: «Много лет назад, когда я жил в далекой от моря Костромской области, учился в младших классах и не думал ни о каких плаваниях, случился день, перевернувший все мои прикидки на дальнейшую жизнь.

Что привело в наш маленький сухопутный городок этого человека, не знаю, но однажды в нашей школе появился моряк. В строгой красивой форме, со значками и нашивками, он показался нам человеком из невероятно далекого, совершенно нам неведомого, но безумно интересного мира.

Всех учеников собрали в актовом зале, и мы сидели, буквально замерев от предчувствия чего-то необыкновенного. Об этом необыкновенном моряк и рассказывал: о дальних плаваниях, о заходах в порты, о штормах, кораблекрушениях и долгих разлуках с близкими.

После встречи с моряком мы, как всегда гурьбой, шли домой. Наперебой что-то восклицая, говорили только о море. Кричал ли громче всех я или шел молча, не помню, но это не имело никакого значения. Ничто не имело значения, кроме одного: я знал, кем стану, когда вырасту. И стал».

Уточнять, почему каждому ребенку он отвечает сам, я не стала. Было и так понятно.

Глава 7

Библиотека и библиотекари

Прежде чем начать разговор о формировании самой библиотеки, расскажу о том, как складывался коллектив судовых библиотекарей первого в мире атомного ледокола.

Научное сообщество ученых, разрабатывавших параметры атомного ледокола, возглавляли два великих физика: академики Игорь Васильевич Курчатов и Анатолий Петрович Александров. Они-то понимали, что означает быть в таком деле первым. Ни в теории, ни в практике опереться не на что: достаточно одного неверного шага, чтобы на корню скомпрометировать идею и поставить крест на дальнейшем атомном ледокольном судостроении. А возможно – создать серьезнейшую угрозу безопасности человечества. И именно от того, насколько эффективной и благополучной окажется работа первого атомохода, целиком зависело, будет ли в принципе развиваться атомное ледокольное судостроение, без чего в Арктике делать нечего.

Понятно поэтому, с какой ответственностью научные вдохновители относились к формированию служб, отвечающих за работу атомного реактора.

Не буду говорить о других, но у нас в советской стране нередко бывало так, что ученые понимали и знали, как надо сделать, но решения принимали иные люди – те, кто у власти. В том числе и в таких сложных материях, как физика.

Поясню.

Кто в те годы работал, наверняка помнит, что оформление на любую работу, как и назначение на более-менее высокую должность, в нашей тогдашней стране начинались с анкеты. А в ней был пункт − национальность. И этот печально известный «пятый пункт» – за редчайшими исключениями! – зажигал красный свет перед любым талантом, хоть и перед самим гением, но обладателем «неправильной» фамилии.

Кандидатуры на ключевые должности «физических» служб «Ленина» подбирались в тогдашних ядерных центрах страны: в Академгородке Новосибирска, на первой нашей атомной электростанции в Обнинске, в московских и ленинградских научных институтах. Высшее руководство страны понимало, что если мы первыми в мире выходим на такой уровень потенциальной опасности, то нужны не идеологически правильные, а высочайшего уровня профессионалы, способные решать задачи с непредсказуемым развитием событий. И на пресловутый «пятый пункт» анкеты можно внимания не обращать.

Слава богу, таких специалистов в нашей стране было немало.

Для несведущих все вроде бы выглядело нормально. Но посвященные в тему знали, сколько талантливых выпускников серьезнейших физических факультетов с «неправильными» и, стало быть, непроходными фамилиями, перекладывая бумажки, томились по разным учреждениям, гробя свой талант, судьбу и не имея ни малейших научных перспектив.

Очевидно, на самом верху была дана отмашка, после чего по всем профильным институтам, не глядя на анкету, стали собирать самых талантливых физиков-ядерщиков. Ну а те, кому поступало предложение, как правило, с радостью принимали его.

Во-первых, какой талант, а тем более гений не отдаст душу за не просто интересную работу, а за то, чтобы оказаться на первой линии мирового развития физики? Кроме того, это была уникальная возможность освободиться от идеологического гнета.

Именно так в экипаже атомохода оказался талантливый физик из Москвы Яков Нельсонович Зелеранский.

Рядом с техническим архивом, где проходил мой рабочий день, буквально дверь в дверь, находилась каюта Якова. Наши соседские отношения очень быстро перешли в товарищеские.

Дорога в теоретическую физику, о которой – с полным на то основанием! – мечтал этот выпускник физтеха, была для него перекрыта. Мало того, что непроходная фамилия, так еще и отчество… не поймешь какое.

При нашем с ним знакомстве Яков, смеясь, пояснил, что при оформлении паспорта именно так паспортистка прочла имя его отца, московского писателя Нисона Зелеранского, подарив ему «не поймешь какое» отчество.

Специалист любого уровня, став членом экипажа атомохода, начинал с самой низшей должности в своей сфере деятельности. Не знаю, с какой должности начал Яков Зелеранский, но довольно быстро он занял одну из ключевых позиций на судне: стал начальником службы радиационной безопасности, навсегда связав свою жизнь с атомными ледоколами.

Человек глубокой внутренней культуры, Яков еще и превосходно знал и мировую, и отечественную литературу. Как только улеглась суматоха начала рейса – напомню, он был для меня первым, – Яков спросил, не хочу ли я посмотреть судовую библиотеку.

Ну как не хочу?!

Я уже знала, что сотрудники службы радиационной безопасности на общественных началах занимаются судовой библиотекой, стало быть, начальник службы – главный библиотекарь. Кого еще желать в качестве экскурсовода?

Договорились, что пойдем попозже вечером, когда все дела будут переделаны. Яков долго был занят, поэтому пошли ближе к ночи.

Библиотека находилась в недрах кормовой части. Спустившись по нескольким трапам, прошли два-три перехода; наконец Яков открыл массивную железную дверь, и мы попали внутрь.

Первое, что я поняла, наскоро пройдя мимо стеллажей: по количеству книг и газетно-журнальных изданий это собрание вполне достойно крупной библиотеки приличного города.

В общих чертах показав, где что, со словами: «Ты тут осваивайся, если что-то захочешь взять с собой – бери, а ключ занесешь утром», – мой экскурсовод удалился.

Неспешно переходя от полки к полке, осваиваюсь. Вижу, что литература здесь рассчитана на читателей с самым широким кругом интересов и разным образовательным уровнем. Что-то найдет для себя и интеллектуал с утонченным вкусом, и до мозга костей просоленный матрос.

Много профильной технической литературы. Мировая и русская классика… Современные писатели и поэты: и зарубежные, и наши. Причем настоящие: Андрей Платонов, Николай Гумилев, Марина Цветаева… У нас они тогда если и издавались, то в кои-то веки и по чайной ложке. Много роскошных альбомов и книг по искусству… Бог ты мой, японские поэтические миниатюры!

Типичное дитя своей страны, я в принципе не была готова к тому, что когда-либо окажусь в библиотеке, где компактно собрано лучшее, что только есть в мировой литературе.

Так, а здесь? Строго изданные тома… Какие-то из этих имен я знала… Флоренский, Розанов, Бердяев… А вот на стеллаже спокойно стоит Владимир Зиновьев, особо «любимый» советской властью за остроту высказываний и едкость…

Так, а что здесь, на нижней полке? А вот что: аккуратно переплетенные и сброшюрованные газетно-журнальные листы с произведениями авторов, чьи имена в нашей стране и произносить-то было страшновато, не то что открыто держать на полке. Причем журналы лежали вызывающе раскрытыми именно на рассказах опального Александра Солженицына! Ну правильно: не зря же судовым библиотекарям была подарена профессиональная переплетная мастерская!

Переходя от стеллажа к стеллажу, уже, кажется, перестаю понимать, где я: во сне или это все же реальность? А если реальность, то как такое может быть?!

Грохочущий лед за бортом убеждал, что это не сон.

Прихватив японские танки и хокку, уже собралась уходить. И тут взгляд, скользящий по корешкам книг, как будто за что-то зацепился… Подходя к очередной полке, буквально цепенею… Ну такое-то как может быть?! Если за чтение многого из находящегося здесь, конечно, не похвалят, но хоть не посадят, то за этого… На увесистом томе в бирюзовой обложке название и автор: Борис Пастернак. «Доктор Живаго». Дрожащей рукой сняв с полки, наугад раскрываю: «Мело, мело по всей земле, во все пределы…»

Поясню для молодых. В советские времена писатели, не восхвалявшие политику коммунистической партии и правительства, считались идеологически вредными и в своей стране практически не издавались. Если же автор еще и писал о жизни правдиво, то он считался «идеологическим диверсантом» – чтение такой литературы преследовалось по «социалистическому законодательству». Прочесть кого-то из этих авторов можно было, если кто-то тайком привозил томик, изданный на русском языке за рубежом. По советским читателям эти произведения расходились в виде копий, сделанных на примитивной множительной технике. Называлось это – самиздат. Если того же «Доктора Живаго» нашли у тебя дома или с самиздатом в руках «прихватили» на улице, будешь сурово наказан. Может, по первому разу, раскаявшись и сдав «соучастников», не сядешь, но из партии или комсомола вылетишь однозначно. Вслед за этим, как правило, и с работы, особенно если она у тебя более-менее серьезная и, не дай бог, как у меня, связана с какими-то секретными допусками. В любом варианте у людей на всю жизнь оставалось темное пятно в биографии.

Сведущие люди знали, что, когда Борису Пастернаку надоело писать «в стол», в естественном писательском стремлении быть напечатанным он начал нелегально переправлять на Запад рукописи своих произведений, и в первую очередь – особо значимый для него роман «Доктор Живаго». Все это издавалось за границей, в том числе во Франции. И вот этот символ самиздата в бирюзовой обложке безмятежно стоял на библиотечном стеллаже суперсекретного советского объекта! Представляете, на сколько со своим почти высшим «допуском» могла сесть я, если общий уровень секретности на ледоколе был таким, что членам экипажа запрещалось вести какие-либо дневниковые записи даже бытового характера.

Сколько я в оцепенении простояла над бирюзовым томиком, не помню. Очнувшись, поняла, что дело идет к утру. За бортом все так же грохотал лед, и мне уж точно пора было уходить из кормовых недр ледокола. И коль главный библиотекарь разрешил взять с собой что захочу, я точно знала, что без этого бирюзового тома я отсюда не выйду.

И тут, наконец, я осознаю, что идти-то мне – через весь ледокол. И что на ледоколе есть специальный человек – помощник капитана по политической части, в просторечии «помполит», в чьи прямые обязанностью входит присмотр за членами экипажа, чтобы те не допускали и малейшего отклонения от «правильной» идеологии.

Идти мне отсюда, из кормовых глубин, довольно далеко даже до каюты. А уж до архива, где есть надежные сейфы, и того дальше. И, конечно, когда буду подниматься по трапам и проходить длинными коридорами, меня обязательно задержат. С учетом статуса объекта, где все это происходит, сразу и арестуют, а с учетом моих высоких «допусков» срок, скорее всего, будет немаленьким.

Так и не осознав, почему меня, пока шла трапами-переходами, никто не задержал, дошла до своего рабочего места.

Спрятав «Доктора Живаго» в самый дальний отсек самого надежного сейфа, присела отдышаться. Но долго вытерпеть не смогла.

Уже через несколько минут, отбросив деликатность (слишком уж ранний визит!), ломлюсь в каюту соседа. Слава богу, никем не арестованный, он уже бодрствует. Поблагодарил за принесенный ключ. Ничуть не взволновавшись из-за тома самиздата и одобрив мой выбор, Яков невозмутимо удалился на завтрак. Я же, еще не вполне понимая, что это была за ночь, занялась своими рабочими делами.

Как обычно, в архив заходили люди, спрашивали техническую документацию. Я же, привычно выдавая кому чертеж, кому что другое, каждую минуту подсознательно ждала, что вот сейчас, громыхнув массивной дверью, в архив войдут двое, а то и трое в штатском и для меня все будет кончено.

Едва дожив до конца рабочего дня, ровно в семнадцать ноль-ноль я снова ломилась в дверь к соседу. Буквально пригвоздив его к стенке, сходу потребовала: «Давай, рассказывай!»

Поняв, что живым он отсюда не выйдет, Яков усадил меня на диван и начал готовить кофе. Рассказ главного библиотекаря ледокола, конечно, интереснее, чем мое изложение. Но уж смысл передаю точно.

Ну а пока закипает вода, короткое предисловие.

Это сейчас хоть на Северном, хоть на Южном полюсе есть спутниковая связь, интернет. В те же, уже довольно далекие, докомпьютерные годы, было иначе. При том что ледокол мог несколько месяцев находиться в арктическом рейсе, а на его борту не было даже черно-белого телевизора, роль судовой библиотеки была очень велика. Ну а поскольку все бытовое обустройство первого атомного формировалось по самому высокому разряду, то и к созданию библиотеки отнеслись серьезнейшим образом. На ее формирование были выделены довольно внушительные средства, причем весьма крупная сумма – наличными. А когда деньги поступили, то тем должностным лицам, которые управляли «процессом», пришла в голову поистине гениальная мысль. Эти средства, в том числе и наличные, они вручили уже состоявшим в штате ледокола ученым-физикам с вполне логичным напутствием: «Вы – умные, суперобразованные. Наверняка много читали и знаете, какие книги хорошие, какие – нет. Вот и займитесь их поиском и покупкой. Да покупайте на первый в мире атомный ледокол самые лучшие – зря, что ли, столько денег вам даем!»

Как люди безупречно честные, физики взяли деньги и пошли добывать самые лучшие книги. Лучшие – в их понимании. Им же так поручили!

Хладнокровно минуя, не к ночи будь сказано, советский библиотечный коллектор, они пошли к старым – не хочу даже говорить ленинградским, хотя дело происходило именно в Ленинграде – а вот именно что к старым питерским букинистам.

Увидав живую копейку и поняв, что перед ними – находящиеся «в теме» оптовики, питерские букинисты пооткрывали такие глубинные закрома, что самый прожженный скептик зарыдал бы, увидав россыпь лучшего, что к тому времени было создано в мировой литературе, включая нашу страну.

Когда литература была закуплена и доставлена на ледокол, физики с чистой совестью отчитались о выполненном поручении и доложили, что деньги ими потрачены с толком, удалось найти и купить самые лучшие книги. И кто-нибудь скажет, что это не так?

Похвалив за хорошо сделанную работу, ученым сказали, что, раз уж вы в этом разбираетесь, то и «занимайтесь библиотекой, – это будет ваша общественная нагрузка. А чтоб хорошо работалось – вот вам комплект всего необходимого для оборудования профессиональной переплетной мастерской».

Так ученые – физики-химики службы радиационной безопасности стали судовыми библиотекарями.

Посмотреть, какие именно книги находились в доставленных на борт ящиках, организаторам «процесса», видимо, было недосуг. Да и то: при достройке ледокола и подготовке к выходу в первый рейс дел – уйма.

Судовые же библиотекари тем временем так же добросовестно, как они делали все, стали исполнять общественное поручение.

Не спросила Якова, скольких питерских букинистов они вывернули наизнанку, но получилось то, что получилось. Не сомневаюсь: на гордости советской страны, еще и названном так, чтобы ни у кого не возникало и тени сомнения в его идеологической безупречности, на объекте запредельной секретности было, не побоюсь предположить, – самое полное в Советском Союзе собрание самиздата.

И в ту ночь, когда под грохот льда Баренцева моря я осваивалась в библиотеке, и потом мне не давал покоя один вопрос: как все эти «библиотекари» были живы-здоровы и не мотали приличные сроки, а спокойно работали?!

Мой сосед, главный библиотекарь, даже загнанный в угол и намертво в нем пригвожденный, лишь смеялся и пожимал плечами. Но пришло время, и я таки получила ответ!

Прозвучит нагловато, но скажу. Жизнь дала мне счастье в течение долгих лет, уже после того, как вначале перевелась на «Арктику», а потом и вовсе вернулась в журналистику, не просто общаться, а дружить с бессменным капитаном уникального ледокола Борисом Макаровичем Соколовым до самой его смерти в 2001 году.

И вот как-то я спросила капитана, знал ли он, что читали на ледоколе? «Что мне было знать, если я сам читал! – хмыкнул капитан. – А вот ты знаешь, что за тридцать лет я сменил двадцать два помполита?»

Думаю, не только я, но и атомоходские умники, пачками приносившие на борт то, что на берегу и раскрыть-то было нельзя, и тогда не ведали, и по сию пору не знают, что вроде бы ничего не замечавший капитан все понимал, все видел, бдительно отслеживая ситуацию. И как только видел, что над головами его физиков-химиков сгущаются тучи, отводил удар. Судя по тому, что гром на ледоколе по этому поводу ни разу не прогремел, его авторитета Героя Социалистического Труда, личного друга президента Академии наук СССР на это хватало. Поскольку и ледокол, и его капитан были на виду у всего мира, лица, принимающие решения, просто боялись связываться со столь могущественным человеком. Тем более все знали: для спасения члена своего экипажа капитан пойдет на все.

Тот, кто знает больше меня, возможно, скептически отнесется к этой версии. Но другой у меня нет.

Глава 8

Мои университеты

У каждого человека, хоть малость пожившего, есть свои университеты. У кого-то они со знаком плюс, у кого-то – минус, но они есть у каждого. Один из своих университетов – возможно, важнейший в жизни – я проходила на «Ленине».

… 1957 год. Из лучших выпускников судомеханического факультета ЛВИМУ сформировали группу будущих инженеров-операторов, которым предстояло первыми сесть за пульт управления атомным реактором первого в мире атомохода. Каждый из них прошел стажировку на единственной тогда в мире атомной электростанции в Обнинске; отучился на специально организованных курсах. Преподавали на них ведущие сотрудники академического института атомной энергии под руководством И. В. Курчатова, а также тех научно-исследовательских институтов и предприятий, оборудование и механизмы которых были установлены на «Ленине».

Спущенный на воду, ледокол достраивался. Операторы были уже зачислены в экипаж. В соответствии с графиком их профессиональной подготовки на ледокол прибыла группа ученых-преподавателей – принять у подопечных очередной экзамен, и ученики его успешно сдали.

Уезжая, преподаватели оставили двадцать вопросов – с тем чтобы получить на них ответы в следующий приезд. И снова на все до единого вопросы они получили ответы. Но одновременно «ученики» задали ученым сорок своих вопросов. И хотя все они касались исключительно темы управления реактором, сразу найти ответ на каждый преподаватели не смогли. На какие-то вопросы они ответили ученикам только в следующий приезд. Этот эпизод стал предметом законной гордости «пытливых умов» ледокола. О том, как они «умыли» экзаменаторов, при каждом подходящем случае рассказывали с мальчишеской гордостью.

От навигации к навигации «больно умные» набирались опыта, профессионально и карьерно росли. Когда я пришла на ледокол, один из них, Виктор Алексеевич Мизгирев, занимал на нем важнейшую должность главного механика. Руководя всей атомно-механической службой ледокола, главный механик был и непосредственным начальником архивариуса – архив-то технический.

Двери архива и апартаменты главмеха находились на расстоянии двух-трех метров – и об этой детали мы еще вспомним.

Тогда особо не вдумывалась, а сейчас, по прошествии лет, вижу и понимаю, что главными движущими силами Мизгирева при руководстве атомно-механической службой были спокойствие и юмор. Не удивлюсь, если кто-то из работавших под его началом специалистов вообще поставит юмор на первое место. И все как бы само собой крутилось, вертелось и работало, и ни одного серьезного сбоя – ни в технике, ни в производственных отношениях. Кстати, вспомнила, как один из начальников службы радиационной безопасности – Олег Никаноров – серьезнейший физик, который мог найти себе применение в любом научном центре, однажды сказал: «Работаю здесь ради производственных отношений».

…По прибытии на ледокол, как положено, по направлению отдела кадров, я предстала пред очи начальства. Думаю, уже на третьей минуте разговора главмех понял, что в голове «персонажа», назначенного заведовать техническим архивом, какая-либо техника, а уж о ядерной физике вообще помолчим, и ноченьки не ночевала. С другой стороны, с подводной лодки в лес не убежишь, придется именно этого «персонажа» терпеть. И именно им главмех, или «дед», как испокон веков на судах звали главмехов, и начал руководить.

Если в целом главный механик управлял людьми с помощью двух кнопок под названием спокойствие и юмор, то на пульте управления архивариусом у него работала только одна: бесконечная снисходительность. Остальные, видать, были неисправны.

Как известно, морскую качку все переносят по-разному. Я так и не привыкла. Работает ледокол во льдах, но ходить приходится и по чистой воде. Бывало, чуть – даже не шторм, а небольшое волнение – я закрывала архив, шла в каюту и ложилась в койку. При этом полностью отдавала себе отчет в том, что техническая документация по какому-то устройству может понадобиться в любой момент любого времени суток, – меня нередко поднимали и ночью. Понимала и то, что в сейфах архива находится не просто «секретная», а «совершенно секретная» документация, – и к ней имеет допуск весьма ограниченный круг лиц. Тем не менее при малейшей качке спокойно укладывалась, поскольку знала, что меня есть кому подменить.

Единственным человеком в экипаже, имевшиим второй, точно такой, как у меня, комплект ключей и от самого архива, и от его суперсекретных сейфов, был главный механик. Он и подменял архивариуса, сколько бы ни длилась качка.

Члены экипажа про этот «рабочий момент» прекрасно знали, и тот, кому во время качки что-то было нужно в архиве, сразу шел к главному механику. Без малейшей тени недовольства на лице главмех шел в архив и выдавал требуемое. Тем более что он лучше всех, в том числе и лучше самого архивариуса, знал, где там что лежит.

И все это при том… Как уже говорила, заработок членов экипажа «Ленина» был тогда значительно выше, чем в среднем по стране. А уж сколько стоила рабочая минута главного механика первого в мире атомного – и даже не столько в денежном выражении – стесняюсь даже предположить. Но человек спокойно шел и выдавал «бумажки» из архива.

Если с палубы, где находился технический архив, по изящно-округлому трапу спуститься на два пролета, прямо по курсу располагалась каюта старшего электромеханика «Ленина» Аркадия Николаевича Баранова. Что Баранов – один из лучших, если не лучший, электромеханик на просторах Северного морского пути – это не обсуждалось, это все знали. Он был чуть постарше главного механика – в те годы, о которых пишу, ему было уже за пятьдесят.

Какие-то постоянно возникающие «электромеханические» вопросы или его приводили в архив, или меня – в его каюту. И очень скоро я стала ловить себя на том, что, решая тот или иной вопрос, я изо всех сил тяну время, чтоб поторчать возле Баранова лишнюю минуту.

Спокойный, уравновешенный. Один раз видела, что он вспылил, – по делу, конечно. Но вспышка гнева была мгновенно погашена привычным усилием воли.

Помимо уравновешенного характера Баранов отличался удивительным сплавом ума, интеллекта и глубокой внутренней культуры – это замечали все, и его уважали как-то по-особому. Я же и сейчас, спустя много лет, цепенею от свалившегося тогда на меня, в сущности девчонку, даже не журналистского – бог с ним! – а именно человеческого счастья видеть, слышать этого человека, иметь возможность что-то спросить у этого судового электромеханика…

Немало лет вместе работая, близкие по возрасту, Мизгирев и Баранов были спаяны той самой настоящей многолетней мужской дружбой. Удивительное дело, но у них и личная жизнь складывалось похоже.

У обоих – второй брак. Оба они имели уже взрослых сыновей, и у каждого было по маленькой дочке.

Рассказать, что такое пожилой отец маленькой дочки, я не в силах: не могу подобрать слов, чтоб было понятно. Помню, зайдя как-то утром к Мизгиреву, обнаружила его буквально в полуобморочном состоянии. Что такое? Да у дочки – первоклассницы музыкальной школы – идет итоговый экзамен, и пока от жены не пришла радиограмма, что девочка получила «отлично», главный механик был буквально «выпавшим из жизни».

Когда на ледоколе все шло – а так оно в основном и шло – в штатном режиме, Мизгирев и Баранов коротали вечера в просторных апартаментах главного механика, где была нормально оборудованная кухня и прочие по тем временам «бытовые излишества».

По праву близкого соседства однажды просочившись на их вечерние посиделки, я довольно быстро внедрилась в них – с четко отведенной мне ролью. Зачем я им и в чем состоял их корыстный интерес и тайный замысел допуска к чаепитию третьего персонажа, поняла довольно быстро. Дело в том, что за долгие годы совместных посиделок ими было столько передумано, переговорено и перечувствовано, что… Как собеседники они давно друг другу малость осточертели и общались между собой исключительно в пикировке. Но в многолетнем подтрунивании друг над другом уже тоже не было прежней остроты. И тогда так считала, и сейчас: думаю, им нужен был некий порыв свежего ветра, некий раздражитель. А вот и он, то есть она. Сидит, во все глаза, не моргая, смотрит, ловит каждое слово, вставляя в разговор разве что междометия. Да над такой грешно не поупражняться!

…Предвечерний час, мой рабочий день закончен. Закрываю и пломбирую дверь архива. Чутко прислушиваясь к разнообразным звукам – грохот льда за бортом не в счет – самыми что ни на есть тайными тропами пробираюсь к двери апартаментов главного механика. (Помните: это несколько метров.) Осмотревшись, нет ли слежки, прошмыгиваю в каюту, где, как правило, за чайным столом уже сидят двое.

Вряд ли кто в экипаже не знал, что за гоп-компания пьет чай в апартаментах главного механика, и вряд ли кого это сильно волновало. Зато это ежевечернее шоу «прошмыгивания» позволяло чувствовать себя не в арктической мгле полярной ночи, а в атмосфере романов Агаты Кристи. Но даже если бы приходилось не играть в шпионов, а действительно пробираться к этому чайному столу тайными тропами, – я б туда не просто пошла, а поползла, обдирая локти, колени и все что угодно. Было ради чего ползти, во все глаза смотреть и во все уши слушать.

Вот сейчас, спустя столько лет, душа обмирает и куда-то в глубинные недра ледокола проваливается от восторга и ощущения счастья от великой ценности тех минут.

Долгие рейсы, в принципе, способствуют тому, что у моряка есть возможность читать и анализировать – как прочитанное, так и пережитое; размышлять о жизни во всех ее перипетиях, красках и оттенках. Не берусь судить, сколько эти двое пережили, перечитали, передумали. Мне же досталось счастье видеть результат.

Они знали о жизни все. История, литература, политика, искусство… Ну где их «атомно-механическая жизнь» и где, скажем, мировая живопись? Но они знали и ее.

Их суждения обо всем многообразии жизни были так неординарны, глубоки и интересны, что мне только и оставалось, обхватив руками стакан с остывающим чаем, впитывать не то что каждое слово, а каждую молекулу воздуха над этим чайным столом. Кстати, под речовку «мы свои цистерны давно выпили» мне иногда накапывали в микроскопическую хрустальную рюмочку чего-то то ли болгарского, то ли венгерского, но безумно вкусного: в холодильнике «деда» всегда найдется что-то поинтереснее чая.

Кстати сказать, чаепитие с тех пор стало для меня настоящим ритуалом, напоминающим об уникальных людях, с которыми связала жизнь.

Жаль одного: не могу сейчас передать и десятой доли той атмосферы пиршества ума, знаний, интеллекта и человеческой надежности, какую подарили мне звезды.

Глава 9

Судовые журналы

В числе прочего в производственном обучении экипажа использовались два судовых журнала. Один, «Черепослов», издавался в самом сердце ледокола – на посту энергообеспечения и живучести. Второй, «Свербильник», – в службе радиационной безопасности.

В журналах отражалась хроника текущей жизни ледокола. Каждый желающий мог написать там все, что считал производственно или житейски необходимым. И если, допустим, младший моторист хочет донести до старшего механика что-то не совсем приятное, в журнале он может написать это печатными буквами – чтоб не опознали по почерку. При этом все знали, что вряд ли кто из «старших» будет проводить опознание, но для порядка все же существовала «подушка безопасности».

Строжайше соблюдалось лишь одно условие. В «Черепослове» допускалась проза любого жанра – хоть эссе, хоть фельетон, хоть памфлет; «Свербильник» же выпускался только в стихах. При выборе стихотворного размера действовал тот же демократический принцип – хоть ямб, хоть амфибрахий, хоть дактиль…

И любой специалист, допустивший в работе какой-то промах, мог не сомневаться, что к следующей вахте его «трудовой подвиг» будет воспет по полной программе.

Никто не сделан из железа. Бывало, что в журналах корректно, но тем не менее бесстрашно воспевались также и «подвиги», иногда совершаемые капитаном, – он лишь покрякивал, читая, но терпел и репрессий не применял: ни один журнал не был закрыт.

Мудрый капитан понимал, что эти «издания» – клапан сброса напряжения. Что бы у кого ни наболело-накипело, никто не держал камня за пазухой. У человека не накапливались негативные эмоции, и это был гораздо более действенный «производственный урок», чем строгое внушение или даже выговор в приказе. Во всяком случае все заступившие на вахту начинали работу с чтения журнала.

Глава 10

Харасавэй

С появлением на трассах Севморпути атомного ледокола сразу же была значительно продлена арктическая навигация, со временем ставшая круглогодичной. Подчас с неимоверным трудом, но атомоход все же проходил тяжелейший лед, совершенно непреодолимый для дизельных ледоколов. Уже в первую же навигацию он сумел пройти в Чукотское море и доставил на паковую льдину строителей и зимовщиков полярной станции «Северный Полюс – 10».

Практически о каждом высокоширотном рейсе «Ленина» можно было снимать блокбастер. Чего только стоил рейс к мысу Харасавэй полуострова Ямал – туда, где сейчас активно развивается порт Сабетта!

В этом уникальном рейсе на борту ледокола находилась и я.

…Железной дороги нет. Дизельный ледокол и близко не подойдет. И лишь благодаря появлению атомного ледокола стало возможным весной 1976 года провести на Харасавэй дизель-электроход «Павел Пономарев» с первыми трубами для газовиков Ямала, только начинавших укореняться на разведанном месторождении. А то, что Павел Пономарев был первым капитаном «Ленина», мне не кажется простым совпадением.

…С неимоверным трудом, напрягаясь, кажется, из всех своих «ядерных сил», когда иные торосы доходили до верхней палубы ледокола, когда капитан по двое-трое суток не уходил с мостика, буквально по сантиметру ледокол все же ломал тяжелейшие льдины. В один из этих трудных дней свободным от вахты членам экипажа разрешили выйти на лед.

…Стою поодаль от ледокола. Его корпус привычно содрогается от мощнейшего, но, увы, малоэффективного вгрызания в лед. И вдруг, цепенея от страха, вижу, что всей своей многопалубной громадой он стоит на льду!!!

К тому времени я уже знала, что в режиме серьезной работы ледокол не режет лед продвижением вперед, а колет, наваливаясь на него сверху носовой частью. Но чтоб вот так, весь, целиком, стоял на льду? Думаю, обычному человеку, далекому от кораблестроения, такое страшновато даже представить. Но я это видела.

Ужас в моих глазах, очевидно, так впечатлил спокойно стоявших неподалеку механиков, что тут же, на льдине, мне был дан короткий, но внятный урок «О принципах остойчивости ледокола, заложенных в его конструктивные особенности».

У моих педагогов не было деликатности академика Александрова, обучавшего членов экипажа «ядерным премудростям». Лейтмотивом урока было: «Почти год работаешь, могла бы уже кое-что знать». Но лекции и в такой трактовке я была без памяти рада. Даже «стоя на льду», эта махина, с которой я уже сроднилась, на бок не упадет, – какое счастье!

Когда все-таки подошли к причалу, какая же меня ждала награда за пережитый ужас! Прошло больше сорока лет, а как будто сейчас перед глазами: на берегу стоит группа людей. В некотором отдалении, за их спинами, два факела – видимо, горит бьющий из недр земли газ. Неподалеку – собачья упряжка с каюром. А сквозь дымчатую мглу облаков едва-едва, но все же пробивается нежно-оранжевый солнечный свет…

Глава 11

«Не видел столько умных…»

Наряду с выдающимися учеными на ледоколе нередко можно было встретить курсантов ЛВИМУ, проходивших здесь производственную практику. Помню, один из них, совсем юный, получив очередной урок в глубинных недрах машинного отделения, из последних сил ввалился в дверь технического архива, где я работала, а практиканты с утра до вечера что-то мудреное изучали. Рухнув на скамью перед столом с чертежами, паренек буквально выдохнул: «Никогда не видел столько умных людей в одном месте!»

Ах, молодец! Практикант своей еще нежной душой уловил самое главное и самое значимое, что позволяло такой сложной машине, как атомный ледокол, успешно работать в запредельно трудных условиях, – обилие умных людей на ней.

Живые эмоции человека, который не разбирается глубоко в предмете, и его непосредственные впечатления от увиденного и пережитого бывают по-своему интересны.

Как ледокол сражался со льдом, рейс от рейса расширяя границы арктического судоходства, видели все. Но мало кому везло, как юному курсанту, за трудовыми победами увидеть глубинную, внутреннюю жизнь экипажа, узнать о существовании неких неписаных заповедей, без строжайшего соблюдения которых невозможно было обеспечить успешную проводку судов в условиях Арктики.

Все знали, что никто не будет наказан за ошибку в работе. Если ничего не скрыл и сразу же показал, где ошибся, – скорее всего, будешь спокойно работать дальше. Тем самым предотвращались возможные тяжелые последствия ошибок.

Смертным грехом была ложь. За ложь, даже, казалось бы, не влекущую тяжелых последствий, следовало немедленное списание с ледокола, сколь бы ценным ни был специалист. Наблюдала. Не кто-нибудь, а главный физик провинился всего лишь в том, что «состыковал» какие-то показания. И он сам, и другие специалисты знали, что эта «состыковка» ни на молекулу не повлияет на работу ледокола, тут и говорить не о чем. Но когда когда «состыковка» была обнаружена, главный (!) физик атомохода был погружен в вертолет и отправлен на Диксон и в дальнейшем уволен.

Глава 12

Гости «Ленина»

Почти в каждом рейсе на борту присутствовали журналисты – и пишущие, и снимающие. Довольно часто бывали кинодокументалисты.

Большинство кают на ледоколе – одноместные. Но в каждой, помимо койки, есть еще и диван.

Члены экипажа понимали интерес страны и мира к уникальному кораблю и радушно принимали гостей. Плату брали со всех одну: душевный разговор со свежим человеком и новости с Большой земли.

В каждом рейсе присутствовало немало специалистов с предприятий, строивших ледокол, особенно тех, кто участвовал в создании атомного реактора. Да и других гостей хватало. Однако в связи с особой секретностью объекта на борт допускались только свои, отечественные журналисты и фотокорреспонденты.

Звездами первой величины, несколько лет прожившими на ледоколе, были два белых медвежонка. Воспитателем им был назначен электрорадионавигатор ледокола Александр Гамбургер. Подробнее об этой троице расскажу в другой главе. Пока лишь замечу: вряд ли в мире было хоть одно средство массовой информации, не позабавившее своих читателей снимком улыбающегося «медвежьего воспитателя», на котором, как два шаловливых котенка, с двух сторон висят лохматые и донельзя счастливые «воспитанники» – относящиеся, кстати, к самым свирепым хищникам мира.

Бывало, что гости, прибыв со встречным судном, в кромешной тьме полярной ночи как будто солнечным лучиком оживляли окрестный пейзаж. И «вечная зима» уже не казалась такой промозглой, а ночь – беспросветной.

Таким «лучиком» в одном из рейсов стал высадившийся на палубу ледокола десант довольно большого и очень веселого музыкально-танцевального коллектива Московского авиационного института. Молодые, задорные и талантливые, студенты с первых же выступлений влюбили в себя экипаж. Мотором коллектива была маленькая рыжеволосая лохматая девчушка. Руководил же веселым ансамблем тоже еще молодой, сейчас уже не помню, то ли аспирант, то ли преподаватель, а, скорее всего, и то и другое, – Михаил Задорнов. Да-да, тот самый, будущий известный писатель-юморист.

В поисках ярких впечатлений в Арктику стремились попасть и писатели. Самые везучие оказывались на атомном ледоколе. Как-то в одном из рейсов в технический архив зашел довольно молодой человек. Поздоровавшись и подойдя к моему рабочему столу, воскликнул: «Ой, моя книжка!»

В те годы только-только начинал широко издаваться писатель Эдуард Успенский. Он писал непохоже на всех и был настолько талантлив… Ну вспомните: кот Матроскин, старуха Шапокляк – это же чистой воды жемчужины, не потускневшие за десятилетия… И у меня на столе, бесцеремонно потеснив суперважные документы, напоминанием о доме лежала книжка про Чебурашку, крокодила Гену и всю эту веселую компанию.

И вот среди арктических льдов передо мной стоял человек, придумавший всех этих замечательных персонажей, и как простой смертный спрашивал, нет ли у меня парочки конвертов! О том, что посреди Арктики, во тьме полярной ночи передо мной будет стоять «папа» старухи Шапокляк, я и мечтать не могла. Конечно же, ему были немедленно вручены самые что ни на есть суперфирменные, предназначенные для особо важных писем конверты.

Что забыл детский писатель на атомном ледоколе, я тогда его не спросила, да и сейчас не знаю. Возможно, ему просто удалось «выбить» творческую командировку, вот и отправился за эмоциональной подпиткой. Возможно, здесь родился и какой-то литературный сюжет. Главное, что и писатель получил то, что хотел, и члены экипажа, вернувшись из рейса, рассказывали детям, что «вот как тебя» видели того, кто придумал Чебурашку.

«Папа» крокодила Гены на борту атомного ледокола – это круто. Но для меня гораздо важнее была другая встреча на борту ледокола.

Так же буднично, как в архиве появлялся весь народ, в один из рейсов зашел человек, у которого вместо кистей обеих рук были протезы. И сразу можно было восхититься его мужеством: с такими протезами, какие были в те времена, без помощника отправиться в подобное путешествие – уже подвиг.

Поздоровавшись, он представился: «Зиновий Каневский, писатель».

Бог ты мой, Зиновий Каневский!

Его книжек у меня с собой не было, зато дома – несколько! Как и многие в те годы, я читала его взахлеб. Из этих ярко и талантливо написанных книг следовало, что писатель он – во вторую очередь, а в первую – исследователь истории Арктики. Полярный исследователь!

Немедленно отложив все дела, я усадила гостя поудобнее, налила ему чай в самую красивую чашку и с бесцеремонностью молодости уставилась на него. Видя, что ему рады и что его книги знают, гость сам, без моих вопросов, сразу же рассказал, почему у него вместо рук – протезы.

В том самом 1959 году, когда в строй действующих вступил атомный ледокол, в составе группы полярников Каневский находился на архипелаге Новая Земля. Так случилось, что при работе на морском льду в трех километрах от станции они попали в страшный ураган. Их так разметало, что Зиновий оказался один в снежном месиве. Идти было невозможно, и, спасаясь, ему пришлось очень долго ползти. Добраться до укрытия сил ему хватило, но кисти рук оказались так обморожены, что пришлось их ампутировать. Что не помешало ему ни в исследовательских, ни в литературных делах. А для меня помимо радости просто увидеть этого человека, еще большей радостью была возможность, пока он находился на ледоколе, помогать ему в каких-то бытовых делах: заточить карандаш, надписать конверт, что-то подать.

Глава 13

О том, как Фидель Кастро чуть не помешал жениться радисту атомохода

Интерес к ледоколу был столь велик, что за годы работы на нем побывали многие из самых выдающихся людей планеты: от Юрия Гагарина до глав многих государств. Один из самых ярких визитов нанес руководитель страны небольшой, но в те годы весьма заметной на карте мира.

В апреле 1963 года в Советский Союз прибыл глава Республики Куба Фидель Кастро. Он пожелал увидеть легендарный ледокол. Конечно же, просьба большого друга нашей страны была уважена.

Фидель летел в Мурманск в сопровождении большой свиты. В нее входили его боевые соратники – кубинцы и группа высокопоставленных чиновников нашей страны во главе с одним из тогдашних руководителей Советского Союза Анастасом Ивановичем Микояном.

Военный аэродром, где должен был приземлиться самолет с важными гостями, находится километрах в ста от Мурманска. При том что Кольский полуостров не самое солнечное место на земле, этот аэродром расположен так удачно, что по метеоусловиям бывает закрыт нечасто. Однако этот самолет с суперважными гостями аэродром встречал не просто обычными для северного апреля снежными зарядами, а внезапно, буквально из ничего возникшим ураганом. Вот только что светило яркое солнце, на небе – ни облачка, и вдруг – метель, ни зги не видно, а внизу, совсем близко, сопки. Но это и есть Крайний Север. И исключительно благодаря опыту и мастерству экипажа самолета катастрофы удалось избежать.

Фиделя в нашей стране любили, и в Мурманске его радушно приветствовал весь город. Конечно, и на ледоколе все было готово к встрече гостей.

И надо же было случиться такому совпадению, что на день визита Фиделя были назначены регистрация брака и свадьба радиста атомного ледокола «Ленин» Виталия Маслова.

Казалось бы: где боевой команданте из далекой южной страны и где радист атомного ледокола? Но если судьба уготовила им встречу, то они встретились. И об этом никто не расскажет лучше самих действующих лиц.

Свою невесту Валю радист привез аж с Диксона. Ему – первое слово: «Наша регистрация в Мурманском ЗАГСе была назначена на 11:00. Взяв с собой свидетелем – так в те годы полагалось – старпома Юру Быстрова, в назначенное время мы подошли к ЗАГСу. Видим: он закрыт, а на дверях висит бумажка, на которой написано, что назначенные на первую половину дня регистрации на некоторое время откладываются, так как все сотрудники ушли встречать прилетевшего в Мурманск Фиделя. Мы, конечно, огорчились, но решили, что не смертельно, придем попозже.

Погуляли по городу, зашли в кафе. Невесту угостили мороженым, мы с Юрой приняли по пять капель и через пару часов снова пришли в ЗАГС. Там все еще закрыто, а на дверях все та же бумажка. Ладно, еще подождем.

Мы еще погуляли по городу, снова зашли в кафе. Невесту угостили пирожным, мы с Юрой приняли еще по пять капель, снова идем в ЗАГС. А там – все то же: закрытая дверь и бумажка на ней.

Ну что делать? Угостили мы невесту конфеткой, сами от усталости приняли еще по пять капель и решили ехать на ледокол.

Подъезжаем, а на причале – тьма народу, кругом стоит оцепление, и нас на ледокол не пускают. Оказывается, на ледоколе – Фидель, и пока его там принимают, все входы-выходы для всех, в том числе и опоздавших к началу церемонии членов экипажа, перекрыты.

Нет, вы представьте: старпома, который сам решает, кого на корабль пускать, кого – нет, и близко к борту не подпускают! Тут любой рассвирепеет!

Подкормив невесту найденным то ли у меня, то ли у Юры леденцом, приняв по пять капель из того, что было принесено с собой, на ледокол мы, конечно, прорвались. Смотрим – какое-то движение по правому борту. Похоже, там, среди народа, и прогуливается этот супостат, мешающий нам жениться! Вот сейчас мы у него и спросим, даст он нам в конце концов сочетаться законным браком или нет?

Но тут Юра расчувствовался и говорит: “Витя, он хороший человек, давай пригласим его на свадьбу”».

Теперь самое время предоставить слово другому действующему лицу этих замечательных, не побоюсь сказать, в чем-то поистине уникальных событий – капитану ледокола Борису Макаровичу Соколову: «Мы как раз готовились идти в Арктику. Гости на спасательном буксире подошли к борту, по парадному трапу поднялись на ледокол, Фидель тепло поздоровался с экипажем.

Все прошли ко мне в каюту, разделись. У Кастро, естественно, были охранники. Мне особенно запомнились двое: у каждого на поясе висели по две лимонки. Я, честно говоря, все поглядывал на эти лимонки: не дай бог сорвутся и покатятся по палубе.

Фидель говорит: “Капитан, а можно посмотреть ледокол?” – “Конечно, товарищ Фидель, пойдемте”.

Пошли. Первым я, за мной Фидель, Микоян, переводчик. И уже за нами – все остальные: кубинцы и члены экипажа, которые помогали рассказывать о ледоколе. Ходили по ледоколу часа два, на все вопросы гостей ответили.

В кают-кампании уже накрыты к обеду столы. Только мы повернули, чтобы туда зайти, вдруг вижу: через все кордоны пробивается Виталий Маслов – волосы всклокочены, пиджак нараспашку, рубашка из-под брюк вылезла – и вдребезги пьяный. И – с ходу: “Здравствуйте, Анастас Иванович! Здравствуйте, товарищ Фидель!” Те с Масловым здороваются, а он хватает Фиделя за рукав и начинает дергать со словами: “Товарищ Фидель, так я сегодня женюсь или не женюсь?”

Переводчик все это переводит, и Фидель спрашивает, чего хочет этот возбужденный человек? А я чувствую, что у меня внутри все закипает, и в голове одно: “Ну попадись ты мне завтра!..”

Пока Фидель раздумывал, чем он может помочь этому симпатичному человеку, быстро оценив ситуацию, включился Микоян. Все Маслова поздравляют, а Микоян говорит: “У нас сегодня вечером в гостинице “Арктика” будет прием в честь высоких гостей, и мы вас туда приглашаем. Приходите со своей невестой и всеми гостями, там и отпразднуем вашу свадьбу”.

Я говорю: “Анастас Иванович, я его знаю, он не согласится”.

Как я и ожидал, Маслов отвечает: “Спасибо, Анастас Иванович, спасибо, товарищ Фидель, но это мы вас приглашаем, приходите вы к нам. Наша родня столько наготовила на свадьбу – всем хватит и выпить, и закусить”. И тут же, обращаясь к Быстрову: “Юра, запиши им адрес”.

Мне было настолько смешно, когда все это переводили Фиделю, что я даже не стал “снимать стружку” с женатика, когда он вышел на работу.

Потом мы все-таки прошли в кают-кампанию. Обедали, наверное, часа три. Во время обеда я подарил Фиделю очень изящную, отлично сделанную модель нашего ледокола. Она ему, видимо, так понравилась, что до конца обеда он с ней не расставался, все время держал на коленях».

Продолжает рассказ Виталий Маслов: «Когда мы прорвались к Фиделю, он мне дико усталым показался. Ну да, как мы уже потом узнали, они же чуть не разбились при посадке.

На свадьбу к нам они не пришли, и зря. У нас стол был великолепный, наверняка лучше, чем у них в ресторане. А зарегистрироваться мы с Валей все-таки успели. И много лет счастливы».

Капитан: «На ночь кубинская делегация вместе со своим команданте расположилась на ледоколе. На полу в спортзале положили маты. Кубинцам очень понравилось, рядком они и улеглись. Фиделю мы отвели весьма комфортную каюту дублера капитана. Показав ему, что там к чему и пожелав спокойной ночи, я ушел к себе.

Где-то уже под утро я вышел посмотреть, все ли на ледоколе в порядке. Все было тихо. Увидав, что дверь каюты дублера капитана слегка приоткрыта, я осторожно заглянул в нее. Там все в порядке, постель расстелена, но Фиделя в каюте нет. Встревоженный, не случилось ли чего, пошел его искать.

Прошел по ледоколу – нигде нет. Зашел в спортзал и вижу: Фидель лежит среди своей братии, и все спят богатырским сном».

Глава 14

Внуки, правнуки…

Мурманчане, как известно, частенько бывают в Санкт-Петербурге. И проездом, и специально приезжают – просто погулять по городу-музею. Изрядное уже количество лет назад, где-то в начале двухтысячных, мы с дочерью неспешно бродили по уютно-музейным улочкам Верхнего парка Царского Села, одного из самых изумительных мест в окрестностях Санкт-Петербурга. Любовались и ландшафтом, и великолепными скульптурными группами, установленными в парке.

Подойдя к одной из скульптур, увидели прикрепленную к ее основанию маленькую металлическую табличку, на которой мелкой вязью что-то написано. Вчитались. Текст на табличке гласил, что в создании и этой, и многих других находящихся здесь скульптур принимал участие специально приглашенный в Россию немецкий мастер гальванопластики Ганс Иоганн Гамбургер.

Что сделал для Санкт-Петербурга сам Ганс Иоганн, осевший в России, видят все, кто, проходя по тенистым аллеям, бросает хоть мимолетный взгляд на прекрасные скульптуры. Но вот о том, что в лице дальнего потомка Ганса Иоганна атомный ледокол «Ленин» получил лучшего в Арктике электрорадионавигатора, а два пушистых белых медвежонка – заботливого опекуна-воспитателя, знают немногие.

История стоит того, чтоб ее рассказать, что с удовольствием и делаю.

О «правнуке» Ганса Иоганна Александре, ко времени описываемых событий ставшем уже Александром Георгиевичем, можно говорить просто и ясно: это была легенда Арктики.

Окончив Ленинградское арктическое училище, «правнук» работал там, где и положено его выпускнику, – на берегу Северного Ледовитого океана.

Приборы, с помощью которых идущие по Северному морскому пути суда ориентируются в пространстве, раскиданы по всему арктическому побережью. Причем в навигационных целях они установлены так, что не к каждому подберешься не то что на транспорте, но и пешком.

Поскольку в обязанности электрорадионавигатора входит обслуживание этих приборов и датчиков, побережье, по крайней мере западного сектора Арктики, «правнук» неоднократно и систематически прополза́л на животе, – пишу без кавычек, потому что это не фигура речи, а чистая правда.

При этом Гамбургер был живой энциклопедией радионавигации и, что особенно ценили моряки, энциклопедией безотказной. В любой, самый что ни на есть неурочный час, кому бы ни понадобилась помощь или консультация – чаще всего, конечно, штурманам, – человек получал ее в полной мере.

Имея среднетехническое образование, он разбирался в таких навигационных премудростях, какие были недоступны иным инженерам.

На атомном ледоколе было установлено уникальное, самое по тому времени совершенное и еще нигде в нашей стране не применяемое радиолокационное оборудование. Для работы на нем, конечно же, нужен был суперпрофессионал. Его долго искать не пришлось: Гамбургера знала вся Арктика.

Когда «Ленин» вступил в строй, Александр Георгиевич пребывал уже, скажем так, не в мальчишеском возрасте. Но никто из знающих его людей не сомневался, что если ему поступит предложение о работе на ледоколе, Гамбургер примет его. Он и принял – с радостью.

Осваивая новое и сложное оборудование, Александр Георгиевич почти круглые сутки находился на мостике. В короткие свободные минуты воспитывал медвежат – о них речь впереди. Но уж если кому везло застать его в каюте…

На «Ленине» хватало добрых, отзывчивых людей. Но душевнее и заботливее Гамбургера не было. Если кому-то хотелось хоть немного отойти от тоски по дому, от опостылевшей полярной ночи, если надо было пережить обиду и с легкой душой простить обидчика, угадайте с первого раза, к кому шли? Правильно, к электрорадионавигатору, который был эталоном, символом заботливости и ледокольного гостеприимства. Таким, что никто в экипаже ни единой минуты не сомневался: этот «немецкий правнук» на самом деле то ли скрытый «немецкий кавказец», то ли «кавказский немец».

Кто он там был, осталось неведомо, но после пары часов застолья в этой каюте душевная усталость уходила, и люди продолжали спокойно жить и работать дальше.

В силу почти круглосуточной занятости хозяина «поляна» в каюте Гамбургера накрывалась не так часто, как хотелось бы окружающим. Что до гостевой чашки кофе, то она здесь просто постоянно стояла на столе. Если же гостье ледокола либо члену экипажа женского пола хотелось, чтобы ее не просто угостили кофе, а подали его как в дорогом ресторане, сделав при этом небанальный комплимент, она знала, в чью каюту надо заглянуть.

И Западный сектор Арктики меня точно не поймет, если не пропою хвалебную песнь напитку, который, без малейшего преувеличения, знала и пила вся Арктика.

Наверняка немало ныне живущих людей, пусть и раскиданных по белу свету, согласятся со мной: лучшего напитка, чем гамбурговка, на арктическом побережье не было; уверена, что нет, и не знаю, будет ли.

Относительно составляющих божественного напитка знали лишь, что делается он на основе вишневого варенья, которое Александру Георгиевичу регулярно присылали из дома. Народ, конечно, догадывался, что к варенью добавляется немного того, что категорически запрещалось пить на ледоколе. Но другие ингредиенты так и остались «радионавигационной тайной». Известно одно: от Западного сектора до Певека люди просили доставить «хоть каплю, ну вот только попробовать…».

Зная, что с борта им наверняка будет сброшено лакомство, ледокол нередко сопровождали белые медведи. Было отдельным удовольствием наблюдать, как легким движением лапы белая громадина открывает банку самого любимого лакомства – сгущенки.

Но как-то вблизи ледокола были замечены два совсем маленьких медвежонка. Сколько экипаж ни всматривался в окрестности – их матери нигде не было. Видимо, от какого-то несчастного случая погибла – такое, увы, бывает.

Медвежат подняли на палубу, обогрели, приласкали. Из того, что нашлось под рукой, соорудили соски, дали крохам по бутылке с молоком.

Когда, отойдя от жуткого стресса (ну-ка, останьтесь грудничками без мамки!), в отведенном им уютном уголке палубы мальцы сладко уснули, спасители стали думать, что с ними делать дальше.

Закона о защите и охране редких животных тогда еще не было, а хоть бы и был – передать медвежат в более подходящие для них условия нет возможности, а оставленные на льдине одни, они стопроцентно погибнут.

Без затей назвав малолеток Мишей и Машей, на одной из палуб начали сооружать «медвежью берлогу». И тут мальцам опять сильно повезло, поскольку их опекуном-воспитателем согласился стать электрорадионавигатор «Ленина» Александр Георгиевич Гамбургер.

Мишу с Машей поставили на довольствие, и в почетной роли общих любимцев они влились в экипаж. Не заморачиваясь тоской по покинутой льдине, они радовались льду, снегу, солнцу, ветрам и айсбергам с борта ледокола. Росли в атмосфере всеобщей любви и обожали наставника. Да какой там наставник – отец родной! Во всяком случае фотографии, где на Гамбургере, как ласковые котята, с двух сторон висят два белых медвежонка – представители самых крупных на планете наземных хищников – не сходили с газетных и журнальных страниц и разлетались по всему миру.

Так в условиях взаимного обожания и доросли на ледоколе медвежата до подростков, когда пришло время неизбежного расставания.

Ну что было делать? Отец-воспитатель и себя самого, и экипаж утешал хотя бы тем, что передают они «ребятишек» в хорошие руки.

Мишу подарили гостившему на ледоколе тогдашнему президенту Финляндии Урхо Калева Кекконену, а Машу передали в ленинградский зоопарк. Излишне говорить, что, оказавшись в Ленинграде, и отец-наставник, и любой другой член экипажа «Ленина» первым делом бежали навестить Машу. И надо было видеть лица посетителей зоопарка, когда на зов «Маша, Машуня!» огромный медведь разворачивался и, как телок на веревочке, шел на родной голос.

Возможно, в санкт-петербургском зоопарке и поныне живут Машины внуки-правнуки…

Глава 15

«Как у Аннушки»

Нет, не просто так высоколобые ученые рвались поработать на «Ленине» хоть «за харчи». Они наверняка понимали, что на уникальном корабле и «харч» будет сто́ящий. Правильно понимали.

При том что на берегу в те годы купить даже худосочную курицу было большой удачей, в кладовых и холодильниках «Ленина» всегда были и мясо, и рыба, и фрукты, и овощи.

Я еще застала, когда на завтрак или обед на общем столе стояло большое блюдо с деликатесной рыбной и сырно-колбасной нарезкой. Потом, правда, стали подавать порционно, но все это было на столах!

В обед – обязательно фрукты. Хоть простое яблоко, но каждый день.

Важно и то, что из всех этих дефицитных и недоступных для большинства жителей нашей страны продуктов на «Ленине» готовили вкуснейшую еду.

Мурманское пароходство, в состав которого входила и группа атомных ледоколов, направляло на «Ленин» лучших поваров. И любой гость, каких при стоянке ледокола хоть в Мурманске, хоть в том же Диксоне было немало, норовил оказаться на ледоколе поближе к обеду. Думаю, что солянку от шеф-повара Жени Ульянова помнят все, кто ее ел. А уж чтобы гость ушел, не получив хоть чашку кофе, – это совершенно невозможно.

Вкусная еда скрашивала и беспросветность долгой полярной ночи во льдах, и тоску по дому, и все прочие тяготы подчас весьма и весьма суровой к людям Арктики.

Не сомневаюсь, что повара «Ленина» понимали: то, что есть на атомном ледоколе, «снято со стола» у людей на берегу. Поэтому не переводили продукты, а готовили с душой и любовью. И не поймут меня «ленинцы», если не расскажу про пекаря «Ленина» Аннушку…

…Около восьми вечера, когда делали выпечку для ночной вахты, многие члены экипажа как бы случайно старались пройти мимо дверей пекарни в надежде, что из двери, как обычно, высунется рука с тарелкой теплых пирожков или булочек. С радостным воплем «Спасибо, Аннушка»! счастливцы уносились, чтоб завтра околачиваться у дверей пекарни снова.

Словами вкус и аромат этого произведения искусства, творимого судовым пекарем Аннушкой, передать невозможно. Это были не только поэма и песня, но и (на полном серьезе!) высшая оценка работы атомного реактора.

Если, придя на дежурство в самое сердце ледокола, где находилось управление реактором, старший по заступающей вахте на вопрос «Как дела»? слышал от отдежурившего коллеги: «Как у Аннушки», – он понимал, что беспокоиться не о чем, все идеально.

Поставлен на века

У всех, кто хоть мало-мальски знал, что такое для нашей страны атомоход «Ленин», не было ни малейшего сомнения, что при выведении из эксплуатации уникальный корабль должен быть сохранен как музей. Увы, чиновникам «от моря», даже понимающим эту истину, было проще использовать его как металлолом, получив хоть копеечную прибыль. Проявляя недюжинную для чиновничьего племени шустрость, они начали разрабатывать проект утилизации ледокола. Кроме того, нашлось немало желающих переоборудовать его, не к ночи будет сказано, в гостиницу.

К счастью, буквально с первых же дней 1989 года, когда «Ленин» был выведен из эксплуатации, и объединившиеся члены экипажа, и множество других неравнодушных к судьбе корабля людей начали борьбу за его сохранение в качестве уникального музея.

Печальная участь разрезанного на иголки «Ермака» заставляла людей ломиться во все самые высокие чиновничьи двери. И тем не менее…

Как я уже говорила, мне выпало счастье общаться с бессменным капитаном «Ленина» Борисом Макаровичем Соколовым до самой его «внезапной и неожиданной» смерти в 2001 году. «Внезапность и неожиданность» жестко беру в кавычки, потому что если его смерть для кого-то и была таковой, то не для меня.

Вот вам только один эпизод.

Зайдя в очередной раз на «Ленин», бесприютно стоящий у одного из причалов мурманского судоремонтного завода, первым делом поднялась к капитану в каюту. Если он занят – хотя бы поздороваться. Борис Макарович сидел за столом, держа в руках лист бумаги.

Едва взглянув на капитана, я страшно испугалась.

За долгие годы общения каким только я не видела Соколова: и злым, и раздраженным, и глубоко опечаленным… Но того, что было сейчас, за много лет не видела ни я, ни, уверена, другие члены экипажа: какой-то просто синеватой бледности напряженное лицо и дрожащие руки.

Увидев мой испуг, капитан молча протянул мне лист бумаги, который держал в руках. Вижу, что это официальный документ с текстом на полстранички, из которого следует, что ведомственным органом, к которому приписан ледокол, принято решение о его утилизации в указанный срок. Стоит подпись одного из руководителей ведомства, печать, – все как положено.

То, что легендарный корабль все же не был разрезан на металлолом, объясняю, во-первых, тем, что «в нашей стране принятие дурных решений компенсируется необязательностью их исполнения», как сказал один умный человек; во-вторых, неимоверными усилиями множества людей – от президента Академии наук до младшего матроса экипажа «Ленина», бившихся за его сохранность. И в первую очередь, конечно, стараниями капитана.

Царствие небесное «замечательным» людям, что подписывали такие документы, но про «внезапную и неожиданную» смерть капитана помолчим. Больше десяти лет жить в таких обстоятельствах… Все, не могу больше об этом: даже сейчас болит душа при воспоминании об иссиня-бледной коже лица и дрожащих руках этого потрясающе сильного духом человека.

Ну уж что случилось, то случилось.

Слава богу, усилия многих людей привели к тому, что в мае 1999 года в Мурманске состоялось совещание по поводу переоборудования атомохода «Ленин» в музей истории отечественного атомного флота. Дело вроде бы сдвинулось с мертвой точки, хотя противостояние по-прежнему было очень сильным. Но вот, наконец, 5 мая 2009 года ледокол был приведен к мурманскому морскому вокзалу и началась работа по его преобразованию в выставочный центр. 3 декабря того же года, в день пятидесятилетия «Ленина», ледокол стал судном-музеем. И потому на нем, помимо музейных работников, есть и небольшой экипаж во главе с капитаном – Андреем Владимировичем Мартыновым.

«Ленин» очень быстро сделался, пожалуй, самым посещаемым туристическим объектом Мурманской области и уж точно – визитной карточкой Мурманска. Жаль одного: старый моряк ошибся (см. эпиграф к главе «Капитан»)… Уж больше двадцати лет с нами нет великого человека, знаменитого капитана. За эти годы построено немало новых ледоколов. Не то что атомный, как полагалось бы, – даже дизельный не назван простым русским именем «Борис Соколов».

Что же касается автора этих строк…

Как здорово, что жизнь нет-нет да подкинет радость посидеть за чашкой ароматного чая на родном корабле, в той же капитанской каюте, за тем же чайным столом…

Ледокол «Ленин» на Неве

Ледокол «Ленин» в Кольском заливе.

На заднем плане – ледокол «Ермак»

Ледокол «Ленин» на стапелях Адмиралтейских верфей

Спуск на воду ледокола «Ленин». 5 декабря 1957 г.

Первый экипаж ледокола «Ленин»

Первый капитан ледокола «Ленин» П. А. Пономарев

Капитан Б. М. Соколов и президент Академии наук СССР А. П. Александров

Спуск водолаза

Проводка судов ледоколом «Ленин»

Пост энергетики и живучести

Шлюпочная палуба

Ледокол «Ленин» во льдах Арктики

Столовая

Чаепитие с капитаном. Б. М. Соколов и В. Д. Веселовская

Капитан ледокола «Ленин» Б. М. Соколов

Ходовая рубка

Салон капитана

Каюта Б. М. Соколова

Ледокол «Ленин» на вечной стоянке в Мурманске

Внутренние интерьеры ледокола

Памятная доска в честь награждения ледокола орденом Ленина

Медсанчасть

Примечания

1

В 1990 г. училище получило статус академии, а с 2012 г., объединившись с Санкт-Петербургским государственным университетом водных коммуникаций, стало называться «Государственный университет морского и речного флота имени адмирала С. О. Макарова».

2

Речь идет о 4-й Советской антарктической экспедиции.

Content

Валентина Дмитриевна Веселовская
Он был первым

Слово капитана

От автора

Глава 1 Встреча

Глава 2 Первый урок

Глава 3 Атомы в соленых брызгах

Глава 4 Родной дом

Глава 5 Капитан

Глава 6 Письма

Глава 7 Библиотека и библиотекари

Глава 8 Мои университеты

Глава 9 Судовые журналы

Глава 10 Харасавэй

Глава 11 «Не видел столько умных…»

Глава 12 Гости «Ленина»

Глава 13 О том, как Фидель Кастро чуть не помешал жениться радисту атомохода

Глава 14 Внуки, правнуки…

Глава 15 «Как у Аннушки»

Поставлен на века

Примечания