Дмитрий Конаныхин

Индейцы и школьники

Роман о первой любви, первой смерти и первом нерождении

Часть средств от продажи книги будет перечислена в библиотечные фонды территорий, пострадавших от военных действий.

© ООО Издательство «Питер», 2023

© Серия «ПИТЕР ПОКЕТ», 2023

© Дмитрий Конаныхин, 2023

Пролог

Апрельским вечером 1970 года в тихом морге топоровской больницы лежали два с половиной покойника.

Поздней весной люди умирают мало.

Обычно люди умирают промозглой осенью или в хмуром феврале – потому что цветущей весной на Украине слишком красиво, пышно и просторно, летом же умирать просто некогда – работа в бесконечных полях и на огородах не позволяет, да и по хозяйству много дел; в конце лета и ранней осенью столько работы, что только успевай закатывать банки со всевозможными маринадами и соленьями да ссыпать в погреба всё, что уродило на земле, а уж на Новый год умирать уж как-то слишком безрадостно и напрасно. Вот поэтому ноябрь и февраль провожают уставших людей, приглушая голоса, накрывая головы густыми туманами.

Но мы, дорогой читатель, начинаем наш путь поздней весной, и никуда нам от этой весны не деться.

Вросшее в землю одноэтажное здание морга спряталось в старом яблоневом саду, чуть в стороне от основных больничных корпусов. Медное солнце пробежало свой обычный путь, уселось на запылённый горизонт и устало курило, умиротворённо выпуская струйку сизо-малиновых облаков. Назойливая жара густым мёдом облепила ветки отцветавших яблонь. Было безветренно и душно. Припозднившиеся пчёлы подслеповато ворчали в вершинах гудевших от их многочисленности яблонь, а внизу вечерние тени уже терлись о шершавую кору. Зарешеченные окна были открыты, но света внутрь пропускали мало. На подоконниках и на полу возле окон розоватым снегом лежали сбитые пьяными пчёлами бледно-розовые лепестки.

Висячий замок на входной двери морга ещё хранил тепло рук рано ушедшего мортуса, который уже сидел в ординаторской в предвкушении второй серии премьерного показа «Адъютанта его превосходительства». Патологоанатом оставил включённым дежурное освещение – одну лампу дневного света, которая, как выжившая из ума старуха, щурилась, моргала, шамкала, затухала, звякала грязными медяками воспоминаний, собиралась с силами, снова разгоралась – лихорадочно, будто трясла лохмотьями своих никчёмных тайн. Порождённые лампой синюшные тени играли в прятки, то прятались в углах, то жирными крысами шлёпались под столы, то карабкались по потрескавшемуся кафелю стен.

В покойницкой были заняты всего два стола. Остальные восемь оставались пустыми.

На столе возле входа уже второй день лежал высокий старик, вернее, конечно же, тело высокого старика. Из-под видавшей виды коротковатой застиранной простыни своевольно торчала костлявая фиолетовая ступня с жёлтыми, будто прогоркшее масло, твёрдыми ногтями. С лодыжки свисала бирка, привязанная шпагатом. Тяжелые руки натруженно лежали вдоль тела. Несколько прядей седых волос свисали с края оцинкованной столешницы. На простыне возле рта уже появилось маленькое мокрое пятно, но густой запах цветущего сада заполнил печальное место, заботливо скрывая запах распада человеческой плоти.

У самого окна лежало ещё одно тело, только что оставленное запыхавшимися санитарками, тоже торопившимися к телевизору. Все бюрократические формальности были перенесены на утро: покойникам спешить некуда, мертвецы – народ терпеливый, а новый телесериал ждать не будет.

Под белизной простыни угадывались округлые женские формы. Тусклые вспышки чахоточной лампы выхватывали маленькую фигурку, затерявшуюся на большом для неё столе. Вот здесь – упрямый лоб, там – круглые коленки, там врозь разведены маленькие ступни, которые уже не будут уставать, не будут бежать, не будут танцевать с офицерами-пограничниками. Лепестки яблоневого цвета беззвучно и невесомо ложились на простыню и целовали остывающее тело. Прощальные – такие ласковые, такие нежные, такие беззвучные поцелуи – лоб, грудь, руки, ноги.

И ходивший ходуном огромный живот.

В том колыхавшемся животе отлично жил, кувыркался и не собирался умирать – я, Гриша Филиппов.

Глава 1

Утиная охота

1

Зосечка Добровская спала крепко-крепко.

И снился ей прекрасный и смелый сон: котята Куц, Муц, Пуц, папа Васька и генелисус Сталин били фашистов. – Куц лапой – рррраз! Муц хвостом! Пуц сверху прыгал! Папка на своем корабле. Встал с большим-пребольшим биноклем на мостике и грозно так командовал: «По фаситам лавным калибом – ОГОНЬ!» А генелисус Сталин улыбался. Он самый-самый добрый дядя. Так воспитательница в детсаде говорила каждый день и показывала на усатого дядю на стене. На потлете на стене. Воспитательница рассказывала, что генелисус Сталин не спит по ночам и думает о каждом из них – и о маленьком мальчике на далёком Севере, и о папе с мамой, и о ней, о Зосечке, поэтому она должна хорошо кушать, хорошо расти, слушаться папу и маму, а ещё, обязательно! это Зосечка точно знала, что генелисус Сталин думал, чтобы было хорошо и Куцу, и Муцу, и, конечно же, Пуцу, и ещё корове Маньке, и курочкам, и гусочкам, и всем-всем-всем. А немцы так смешно бежали. И кричали: «Гителка-пут!» Это был такой очень смелый, очень хороший сон, о котором надо было обязательно рассказать папе, когда он оставит свой корабль спать на Чёрном море и засвистит громко-громко ещё на улице. А мама Тася отложит перо, отодвинет тетрадки (мама Тася – учительница, и её очень любят в Торжевке. Она не учит детей в Торжевке, а должна ходить учить детей в Липовку, туда идти далеко, но мама Тася говорит, что ей нравится ходить далеко, что она любит вставать рано-рано, пока ещё все спят, тогда она ходит к детям в далёкой Липовке и придумывает им разные смешные задачи), да, мама отодвинет лампу, повернётся, побежит, подпрыгнет, как всегда, и упадет на грудь папе Васе! А потом папа Вася вбежит в хату, бросит в сторону свой чемоданчик, военную фуражку, подхватит Зосечку, его форма будет пахнуть морем, а Зосечка – нет, она не будет спать, разве только совсем чуть-чуть, а ещё он возьмет Куца, Муца и Пуца, обнимет корову Маньку, гусыню Гагу, её утят, потому что папа очень-очень сильный, почти как генелисус Сталин.

Это был такой замечательный, такой смелый сон, что Зосечка засмеялась, не просыпаясь. Репродуктор на стене только начал откашливаться, но очень хорошая девочка Зосечка уже поднялась с подушки, села, покачиваясь, так сильно хотела спать, но старательно запела вслед за торжественным хором, как учила воспитательница: «Саюс нелусимый леспубик сабодих спатила на-ве-ки великая Лусь, да здастует соданый войей а-а-а-ах». Девочка потерла закрытые глаза кулачками, зевнула сладко, но упрямо продолжила: «Магуций Совеций Саюс!»

2

Шесть утра. Девочка опять заснула. Она видит красивые сны, которые забываются тут же.

…Эти сны приходят отовсюду. Они прилетают бабочками в цветущий сад её впечатлений; это ещё такой очень молодой сад – побеги в нём растут вкривь, вкось, неожиданно и своевольно. Яркие цветы вспыхивают то здесь, то там. Они покрыты искрящейся росой Зосечкиного смеха, на каждой лужайке, у каждого ручейка, на пляже у широкой реки маминой любви – растут свои цветы. Это тюльпаны игр с папой, мягкая резеда бабушкиных сказок, мамины розы – розы везде – белые, кремовые, бордовые, чёрно-вишнёвые и самые вкусные малиновые. Как здорово в этом саду, где снятся такие разноцветные, такие летучие бабочки! Они спускаются откуда-то сверху, откуда в Зосечкин мир лучится ароматный свет, сны садятся на землю и тут же раскрывают листочки, пускают корни и становятся частью очень хорошей девочки. Сны растут где им угодно, беззаботные, игривые, чудесные. Они любят сплетаться в загадки; из-за каждого листочка, из-за каждого камешка может выпрыгнуть огромное-преогромное веселье, или что-то обидное, как ободранная коленка, или ужасное, как смерть кошки Муси, но потом это страшное становится ярким и тёплым. Сны не обижают Зосечку. Их ещё не подстригли острыми ножницами воспитатели, в этом саду ещё не проложены дорожки опыта, ещё не стоят новенькие беседки разочарований, в нем ещё нет никакой формы, которая так присуща взрослым.

В этом садике нет ни одной сухой веточки. Это ведь у стариков вместо цветущего сада сухостой. И сны стариковские совсем другие – высохшие, тревожные. Так трутся и стучат сухие ветки в вершинах омертвевших деревьев, с которых давно слетела кора. Кора снов истачивается червями сомнений, её годами исхлестывает град невзгод, листва ярких воспоминаний давно поблёкла и лежит толстым ковром, укрывая корни, а может быть, и угнетая любой молодой побег. В этот лес не залетают ни птицы, ни бабочки, ни стрекозы. И стучат на жизненном ветру голые ветви, годами выработанные схемы, беззубые, сухие, упрямые, одинокие. В безжалостном каменном лабиринте, за высокими рассыпающимися каменными стенами, стучат ветви – «тук… тук… тук…», а потом – треск, хруст стариковского кошмара – и падает большая ветка или со стоном и визгом валится старое мёртвое дерево – уходят целые куски жизни. И старики забывают. Падает старый тополь – и нет снов о прыжках на тарзанке над весёлой речкой. Мхом покрывается липовый ствол – и нет первых поцелуев. Только изношенная труха беспорядочных воспоминаний на месте головокружения, азарта и блеска глаз. А вот – целая прогалина. Коряги, хворост – там, где первые годы семейной жизни. А есть пустоши, где, кроме камней, нет ничего. Это места предательств, обид, потерь и боли. Сюда так много лет приходят вспоминать, что на чёрной земле вытоптана любая травинка надежды, земля высохла, она стала пустой и бесплодной, пыль пачкает мысли. На этих пустошах вообще ничего не растёт. Беззвёздная чернота над головой и пыль. Да и кто заглядывает в эти старые заброшенные места? Только тени их владельцев.

У взрослых всё иначе. Дорожки. Тропы. Широкие аллеи. Просчитанные перспективы, панорамы, изгороди и глухие стены. Самые глухие стены загораживают те уголки, где растут самые непослушные, самые сокровенные желания. Туда взрослые прячутся от всех, стараясь поймать, хотя бы краешком глаза уловить внезапное движение, услышать смех, нескромный вздох – там, где они пытаются разуться и пройти босиком по мягкой зелёной траве, пройти невесомо, перепрыгивая с одного цветка на другой – так, чтобы даже стебельки не гнулись. Там неожиданно может брызнуть, защекотать фонтан незваной любви и радужно засверкать на солнце. Но только вот как-то так оказывается, само собой получается, что ржавеют замки на калитках в эти заветные уголки. Взрослые выбрасывают ржавые ключи от потайных дверей. Слишком долго взрослые строили высокие стены, чтобы помнить дорогу к своим мечтам. Слишком много стен. Слишком много правил. Привычных тротуаров. Ежедневных, спокойных, размеренных. Даже уютных. Где невозможно споткнуться. Где не страшно упасть. А если упадёшь – отряхнешься… и пойдёшь дальше. А ещё удивительно, когда люди сами берут садовые ножницы и начинают стричь свои сады, свои души, свои сны. Щёлкают ножницы, и радостная улыбка заменяется вежливой гримасой. Сверкают лезвия, и рука сама пожимает руку подлеца. Звенит острая сталь, и льстивые слова сами срываются с губ. Всё очень правильно. Очень по-взрослому. Ясно и привычно. Известен каждый поворот и закоулок. Это где-то далеко, за высокими стенами стыда и страха, прячутся, дичают и не находят выхода мечты, доверие, страсть, похоть, ненависть. И люди забывают друзей. Перестают замечать близких. Их сады слишком красивы для таких излишеств. Но где-то высоко-высоко – там, ближе к облачному небу – уже начинают постукивать сухие ветви…

3

У Зосечки была любимая чашка. Синяя, с голубым и белым ободком. Из неё очень вкусно пить парное молоко. В Торжевке у бабушки Тони была коза Ко́зя. Каждое утро, когда восток только-только румянился в ожидании прихода властного дня, бабушка Тоня шла в хлев, подсыпала сено корове Маньке, надаивала почти ведро душистого молока. Клеверное сено шло Ко́зе – у неё молоко было особенно вкусное.

Много у Тони было дел: и подоить, и сена подсыпать, и курам дать, гусей выпустить на пруд, зерно порушить, чтобы поросяткам товчь заправить скисшим молоком и зерном, на огороде собрать поспевшую клубнику, с сапочкой пройти, окучить, сколько успеть, картошку, наглянуть на лук, не поела ли муха, подвязать тяжёлые кусты с наливавшимися, ещё зелёными помидорами, вырвать зелени, подкопать молодой картошки, надёргать морковки, печь растопить, завтрак сделать семье, успеть убраться, умыться, причесаться, мужа и дочку проводить на работу. К девяти утра Тоня уже уматывалась, а впереди ведь ещё был целый день.

Тоня взяла Зосину чашку, осторожно, через марлечку, налила козье молочко, поставила на столе, возле Зосиного стульчика. Осторожно поцеловала влажный лобик, привычно проверила губами – нет ли у внучки температуры, тихонько поправила мокрый локон на круглом лбу и ушла – дел по хозяйству невпроворот. На тарелочке лежали две помытые морковки, такие нежные, что не надо было счищать кожуру. Так и светились на тарелочке жёлто-оранжевые нежные морковки.

В хате было тихо. Терентий и Тася ушли рано. Репродуктор что-то бормотал скучное о врачах в Ленинграде. Потом расплеснулась величавая, немного грустная музыка. На улице загудела машина, остановилась у ворот. Тихонько звякнул засов калитки…

Рыжеволосая девочка разметалась на кроватке. Упрямая пятка сбросила одеяло. Видно было, как под нежной кожей век забегали глаза. Зося недовольно подняла губу, но передумала и опять улыбнулась. Зосечка видела последний сон. В хату уже нетерпеливо ворвались солнечные лучи. Они лизнули Зосину пятку: «Ну же, ну же, рыжая девочка, просыпайся! Хватит спать! Пора играть!»

Одеяло окончательно свалилось на пол. Зося перевернулась на живот, подобрала ноги. Так она досыпала последние секунды – попой вверх, стоя на коленках, носом в подушку. Папин сон поцеловал Зосю и незаметно растворился. В щёлочку век брызнул солнечный луч. Зося резко отвернула голову, прячась от света. Но в комнате уже было светло, даже ярко. Солнечные зайчики прыгали по комнате: «Давай! Просыпайся, Зосечка!»

Зося села на кровати. Осмотрелась, прикидывая, может, ещё поспать. Но пятки уже зазудели – так хотели прыгнуть. Ножки уже проснулись, ручки проснулись, глазки ещё пытались уснуть, спрятаться за длинными ресничками, но наша хорошая девочка уже знала, что впереди новый замечательный день. И сразу же широкая улыбка пустила в пляс веснушки на носике и щёчках.

Зосечка подпрыгнула, буцнула кулачками подушку, толстопопо слезла с высокой кровати и побежала к бабушке, выбивая утреннюю барабанную дробь из закряхтевшего старого пола.

На кухне никого не было.

Зося заглянула на веранду – бабушки и здесь не было. Зося заглянула в клуню – оттуда шлёпнулась небольшая жабка, спрятавшаяся на ночь от вездесущих ежей, и ускакала по ступенькам в чащу георгинов и пионов.

Где-то были слышны тихие голоса. Взрослые сдерживались, но такая тёплая волна слышалась в этом обесцвеченном шёпоте, что в Зосе закипела кровь, и она взвизгнула так оглушительно, что из сада, кто куда, выпорхнули пичуги.

– Ва-а-а-сь-ка! – крикнула Зося во весь голос. Она заплакала от счастья и побежала, запрокинув голову, забрасывая розовые пяточки, не раздумывая, прыгнула навстречу поднимавшемуся моряку.

– Ай, кто же тут у нас проснулся? – забасил Вася.

Девочка изо всех сил обняла папу за шею и замерла. Вася потёрся щекой о рыжие кудри, чувствуя, как в грудь пойманной бабочкой стучало маленькое сердце. Рядом стояла Тоня и держала аккуратно сложенный чёрный китель и фуражку. Тоня смотрела на зятя и внучку, улыбалась и плакала. Морщинки уже тронули её лицо. Слёзы потекли по этим морщинкам к зажившему шраму у рта, щекотали шею, но она их не вытирала – руки были заняты. Да и как было не плакать, когда так горько на сердце, да так сладко на душе?

– Вася, я пойду схожу к Терентию в контору, скажу, что ты приехал.

– Мамо… А велосипед здесь есть?

– Зараз гляну, може, Тереша не забрав.

Тоня пошла к сараю, тихонько оглядываясь на Зосечку, спрятавшую лицо на Васиной шее, достала из-за наличника здоровенный ключ, завозилась с висячим замком, наконец, справилась, открыла пыльный зев дверей, заглянула, привыкая к сумраку.

– Здесь! Есть! Вась! Вася, есть машина!

– А? Отлично! Мамо… Мамо, я тогда, я к Тасе съезжу.

– Васька, ты куда? – Зосечка подняла голову от папкиной шеи. – Васька, ты зе токо пиехав.

Зосечка быстро собралась плакать, слезинки уже показались на ресничках, но ещё не решились выпрыгнуть на волю.

– Чшшш, доню, чшшш, доня, – Вася начал баюкать хорошую девочку, – я к маме, я маму привезу, мы с тобой много-много поиграем сегодня!

– Васька, а ты сивоня уизаиш?

– Нет, доня, нет, только завтра.

– Завта-а-а-а! – завизжала Зосечка от радости. Её крик оттолкнулся от влажной земли и подпрыгнул вверх, пронёсся высоко-высоко сквозь кружево порхавших ласточек прямо в синее-синее небо, синее, как глаза её Васьки. – Твой колабь устав? Вин буде довго спати?

– Да, доня, да, – Вася прижал дочку, вдохнул сладкий запах детской кожи. – Да, Зосечка, корабль устал. Он долго-долго ходил по морю, ходил далеко, видел разные страны, а теперь устал и будет неделю стоять, готовиться опять идти в море.

– Васька, а ты знову бив фаситов? – девочка с надеждой заглянула в папины глаза, надеясь услышать геройский рассказ.

– Нет, доня, нет. – Васины глаза потемнели. – Нет, Зося, папа не бил фашистов. Война закончилась. Всё хорошо.

– Но мы победили? Да, Васька, Гитела нет?

– Да, Зосечка, мы победили. И Гитлера нет.

– У-л-л-ла-а-а-а! – зазвенела Зосечка на весь белый свет. – Мы победили! У-л-л-ла!!!

4

Пыльная тропинка шуршащей змеёй ползла под чуть вихлявшее переднее колесо велосипеда. Шины давно облысели, поэтому Терентий накачивал их не очень туго. Старая резина не выдержала бы давления, да и на мягком песке просёлков на каменно накачанных колёсах далеко не уедешь – велосипед будет юзить и увязать в пыли.

Вася, как заведённый, крутил педали, налегая на пригорках, отдыхая на спусках, с непривычки чуть раскачиваясь в седле. Горячая, слегка растрескавшаяся полоска выбитой земли пересекала плавно перекатывающиеся от горизонта волны изумрудно-сизого, а кое-где и золотисто поспевающего овса. Зной ещё не успел раскалить стремительно выцветающую сковородку синего-синего неба, жаворонки уже забрались высоко-высоко и спрятались в белом сиянии, проливая хрустальные трели на весь божий мир, а в полях, явно соревнуясь с небесными невидимками, могучим хором скрипели, скрежетали, пиликали и разливались бесчисленные кузнечики. Ветер то стихал, придавленный к земле роскошным солнечным сиянием, то вырывался из когтей жгущих лучей и бежал вслед за редкими тенями запоздалых облачков, беспечно играющих в догонялки с ликующим шаром в зените.

Хотелось пить. На старенькой гимнастёрке и выгоревших довоенных тестевых брюках проступили тёмные пятна. Крупные капли пота собирались на лбу, на густых бровях, щекотали длинные ресницы, струйками затекали в глаза, щекотали прямой нос, холодили чуть впалые щёки, соскальзывали по шее. Дорожная пыль покрыла мокрые кисти и щиколотки, меж лопаток постоянно стекал тоненький ручеёк. Уж на что был привычен Вася к жаре судовых отсеков, но всё равно роскошный, всеобъемлющий, густой зной украинского лета испытывал его выносливость. Тропинка скользнула в пыльную канаву, повернула и запетляла вокруг ртутью блещущего зеркала пруда. Вася еле удержал разогнавшийся велосипед. Разгорячённые ноздри вдохнули, солоно пересохший рот проглотил предательски искушающий запах воды, разогретой тины, тёплой муравистой травки возле пологого бережка. Но он не остановился и продолжал нажимать на педали. Ему было радостно уставать, уверенно сжимать всё более привычный руль, видеть, как медленно под ногами вращалась планета, чувствовать, как в груди туго-туго закручивалась пружина ожидания, нежности и силы. Он соскучился по Тасе, родинки её смуглой кожи вспыхивали в памяти, он смахнул пот и улыбнулся.

Привычный взгляд командира полковой разведки выхватил распаханную линию окопов слева на пригорке. Незаметно для себя самого он приметил секторы обстрела, расставил возможные пулемётные точки, тихо пошевелил губами, рассчитывая возможный ритм атаки, оглянулся назад, пытаясь предугадать, где лучше ставить батарею. Миг, всего одним мгновением, одной вспышкой всё увиденное сплелось в картинку обыденного своей безжалостностью смертоубийства, но тут же в ушах зазвенел дочкин колокольчик: «Ул-л-ла! Мы победили!»

Да, победили. Вася тяжело навалился на руль. Сквозь усталость грызнула боль справа. Ничего, эту боль он мог перетерпеть, пришло бы только второе дыхание, он умел долго бегать через боль. Сколько же он набегался за войну… Но вот боль слева, там, где спал его кёнигсбергский «подарок», эта боль притормозила гонку сквозь зной. Пуля, его постылая спутница, завидовала человеческим желаниям и ревниво клевала сердце. Шум в ушах потихоньку стих. Липовка уже показалась на горизонте, словно тёмно-зелёный островок на светло-зелёном поле-море. Он стоял, опершись на руль, сплёвывая солёную, густую слюну. Ничего. Сейчас. Сейчас всё пройдет. Должно пройти. Двадцать семь лет – это сила. Не с таким справлялся. Сейчас… Ещё десять вдохов, десять выдохов. Вася медленно отсчитывал паузы, выравнивал дыхание.

Внизу, в разогретой пыли, муравьи устроили баталию с гусеницей. Она вертелась, скручивалась в тугое колечко, но всё уже было бесполезно. Капля пота тяжело упала с Васиного подбородка прямо на гусеницу и отбросила самого настырного охотника. Муравей вытер усики, закрутил головой. Вася ещё какую-то минуту смотрел на это течение жизни, абсолютно безразличной и к его мыслям, и к его мечтам, и к его существованию, растёр левую часть груди, медленно распрямился. Кровь перестала стучать в виски и солонить рот.

Подлая память неожиданно ударила под дых и подбросила калейдоскоп картинок в костёр памяти.

Море… Море тихое, усталое, закатное, глухо шепчущее нежности, как сильная женщина после страстных объятий. Тёплая прозрачная синева дышит спокойно – вверх-вниз, вверх-вниз. Сметанные разводы облаков на бледно-розовом небе. Начался вечерний бриз. Он плывёт брассом между небом и землёй, дышит ровно, погружаясь на каждом втором толчке. Солёная вода холодит глаза. Он выдыхает в воду, смотрит под водой, далеко внизу синева сгущается чернилами. Оглядывается. Другие участники заплыва отстали. Впереди вырастает стальной борт эсминца, оранжевым светится на фоне пыльных берегов Крыма. Сверху что-то кричат, подбадривают.

…Оранжевые с чёрным пятна в глазах. Ощетинившаяся колючей грязью земля падает в лицо – на этот раз снайпер попал. Невозможно дышать. Грязный рассыпающийся снег колет щёку. Что-то булькает слева, внутри. Тошнит. Хочется плакать. «Ур-р-р-а-а-а!» Да. «Ура». Нельзя спать. Нельзя спать… Чьи-то руки переворачивают его на спину. Синее небо. Кирпичная стена. Перевёрнутые фигурки бегущих и что-то кричащих людей. Красные прутья вербы с набухшими серыми «котиками». В Кёнигсберге весна. На лицо сыпется крошево веток, сбитых очередью. «Эй, ты жив, старлей?» Вроде жив.

…Безумные круглые глаза Зосечки и вертящийся в земле надрубленный кошачий хвост. Ещё бы. Удар ужаса. Зосечка на четвереньках толкает дверь топоровского дома. Почему на четвереньках? Ножки отнялись от страха? Мать роняет ухват, взвивается в вопле. Тася выбегает из спальни. Крик. Стон. «Что с тобой, Зосечка?! Кошка? Какая кошка? Кто?! Нанизу?» Снова бег. Кровь чернит глаза. Вася где-то в конце глубокого зыбкого коридора, словно в прицеле, видит старого Сергея Гавриловского, отца полицаев Сергея и Валентина. Тех самых, которых поймали – уже после войны. Что этот грязный старик делает? Копает? Крик из-под земли – из ямки высовывается полуразрубленное животное, а старик, посмеиваясь, продолжает тихонько рубить кошку лопатой. Гавриловский оборачивается. Он не ожидает соседа, солнце слепит, всматривается в бегущего. Лопата так и остается торчать в земле. Поднятые корявые руки в старческих пятнах. Вася бьёт изо всей силы. Старик взвизгивает и падает навзничь, потом быстро, как крыса, переворачивается на живот и ползёт к себе домой. Вася уже готов ударить последний раз, но за шею его хватает подбежавшая Тася. «Васька! Васенька, убьёшь ведь гада!» Да-а-а…

Вася поднял голову. Первые хаты Липовки уже были совсем недалеко. Сквозь запахи раскалённого поля прорывались чудесные фруктовые ароматы. Даже чудилась прохлада. Он распрямился, проверил, не кусает ли сердце. Нет, всё было в порядке. Он повернул с тропинки прямо по стерне; свежие, недавно скрученные снопы травы ещё не были сложены в скирды. Старые шины плохо шли по засохшей комковатой земле, но он налёг на педали, нырнул на неприметную, известную только своим тропинку и выскочил на хорошую дорогу.

5

В липовской школе было тихо. Вторая половина лета. Ни души. Пахло пустой школой – масляной краской, библиотекой, мелом. Тася поливала цветы на окнах в своём классе. Её дети принесли много цветов – все подоконники уставлены. Её гордость – пышные сиреневые и белые фиалки распустились густыми шапками, повернули нежные мохнатые листья к свету.

За окнами зелёно-золотыми красками играл большой сад. Молодые деревца с побелёнными стволиками, как смешливые девочки, убежали подальше, к полю, старые же деревья, для порядка, скреблись ветками в окна. Потрескавшаяся кора стволов, зеленовато-бурая, местами розоватая кожа крепких ветвей, согнувшихся под тяжестью яблок. Старые яблони, как старые люди, любили смотреть на детей. Притулившись к школе, они ждали, когда сюда вернутся маленькие человечки. И тогда можно будет снова заглядывать в окна, подсматривать, как мальчики и девочки в первый раз сядут за парты, будут рассматривать класс во все глаза. Как они, притихшие, чуть придавленные важностью момента, в первый раз раскроют тетради, осторожно, неловко возьмут перья и слишком глубоко макнут их в непроливайки. И какой-нибудь мальчик обязательно испачкает пальцы и будет незаметно оглядываться, не зная, что делать. И какая-нибудь девочка, его соседка, строгая и аккуратная, нахмурит брови, разорвёт по линеечке чистенькую промокашку и передаст клочок неумёхе. И мальчик глянет на неё благодарно, что-то шепнёт и засмущается своей смелости, а девочка вспыхнет и строго будет смотреть на доску. И тогда морщинистые старые деревья усмехнутся, в несчётно какой раз увидев краску на щеках детей.

Яблони будут прижиматься к стёклам и слушать, как взволнованно зазвенит голос молодой учительницы, которая так здорово выбелила их стволы. Они не понимают, что она говорит, но понимают, как она говорит. Это такая особая музыка – когда учитель встречает десятки маленьких глаз и осторожно, потихоньку вливает в них всё, что знает, всё, что умеет. И дети начнут расти, распускаться, словно бутоны чудесных цветов. Незаметно поменяются их лица. Они станут другими. Чуть более серьёзными, чуть более внимательными, чуть более хитрыми. Мальчишки будут тереть лбы и чесать затылки, девочки будут кусать кончики бантов, решать сложные задачи, хихикать, когда их товарищи «поплывут» у доски, дети будут передавать друг другу записки, заглядывать в тетрадки соседей, играть «в пёрышки» на задних партах, вытирать подоконники на переменах, бросаться портфелями, драться, падать, смотреть во все глаза на глобус в руках учительницы, представляя далёкие страны и старинные времена. Они будут плакать от обиды, развозя по щекам чернильные пятна, они будут врать, не поднимая глаз, звенеть колокольчиками, рассказывая стихотворения, монотонно нудеть нараспев какие-то правила, скашивая глаза в открытый соседом учебник, они столько всего переделают и будут расти, незаметно расти…

А деревья почти не менялись. Год за годом они просыпались весной, разогретые лучами солнца, проверяли, все ли соседи на месте, не упал ли кто зимой под холодной сталью пилы, захрустев высохшими ветвями. Они делали один глубокий вдох, и едва различимый подземный гул пускал все корни в работу, и чуть сладкий сок устремлялся вверх, к ещё дремавшим почкам. Потом всё опять шло своим кругом – солнце, раскрывавшиеся листья, шелест ветра, тяжесть веток, снова холодные туманы и блаженный, белый, прозрачный сон.

Самая большая яблоня, старая ворчунья, недовольно вздрогнула, ощутив чьё-то прикосновение. Горячая ладонь легла на грубую кору. Человек, не мигая, смотрел в открытое окно напротив. Рядом, в тени, лёг горячий велосипед, пыльное колесо ещё вращалось и шелестело спицами по зелёно-красным листьям разросшейся клубники. Рука человека сжала ветку. Яблоня недовольно поморщилась, оглянулась, но так было сонно на горячем ветру, так уж жарко напекло макушку, что дерево пожало ветвями и опять стало вглядываться в открытые окна напротив. Там хозяйка хлопотала возле цветов. Цветы – это всегда хорошо. Яблоня всегда следила за последней модой на пёстро цветущих подоконниках, хотя каждый сезон, как опытная женщина, знающая недостатки своей фигуры, носила одни и те же фасоны. Разве что её платья увеличивались в размерах – весной белые, летом зелёные с золотом, осенью – густого медного цвета с серебром. Да это и правильно. Пусть все видят, какая она широкая, осанистая, какая сильная и как платья пышно сидят по фигуре. Деревьям вредны диеты.

Какие смешные эти человечки! Ну куда, куда они вечно спешат? Куда бегут? Почему нельзя просто постоять и помечтать день за днём? И этот… тоже не стоял на месте. Ну что ему не покоилось? Наконец человек отпустил ветку, чуть пригнулся и пружинисто подкрался к окну, не сводя синих-синих глаз с хозяйки. Она отошла вглубь класса, наклонилась, подняла ведро и наполнила зазвеневшую лейку. Человек примерился и, чуть коснувшись подоконника рукой, бесшумно запрыгнул внутрь и замер.

Женщина поливала из лейки цветок в углу, она была задумчива, чёрные брови были сведены, карие глаза темны, терпеливы и чуть печальны. Она ощутила чьё-то присутствие, вернее, всем существом почувствовала – незаметный стук сердца, слишком тихое дыхание, запах горячего пота. Хозяйка замерла, потом медленно повернулась и взглянула на человека. Они долго-долго смотрели друг на друга. Люди были очень серьёзны и неподвижны. Почти как деревья. Только глаза сверкали.

Вдруг женщина незаметно подмигнула. И лукавая улыбка тихонько поползла по её губам. Лица мужчины не было видно – он стоял спиной. Яблоня недовольно сощурилась, прикрыла листвой окно, чтобы лучше видеть, что же будет дальше. Эти человечки прыгнули навстречу друг другу, сплели свои такие смешные ветви, зашатались, опрокинули парты, что-то говорили неразборчивое, упали на пол, не в силах наглядеться, сорвали свои листья (зачем?!), опять сплелись, кричали, плакали. И замерли. Женщина лежала на мужчине. Они молчали. Слушали сердца друг друга. По её щеке, хихикая, соскользнула капелька пота. Горячая рука мужчины медленно скользила по смуглой влажной спине женщины. Опять и опять. Нежно… Тихо…

Тася приподнялась, убрала с глаз прядь растрепавшихся волос, блестящих, как звёздная ночь. Потом наклонилась опять и поцеловала мужа в шею.

6

Если девочке четыре года, на маечке блестит папина смелая медаль «За победу над Германией», на голове взлохматились непослушные медные волосы, если девочкины котята Куц, Муц и Пуц с утра напились молока так, что не могут ходить, если солнце ослепительно сияет во всю необъятность украинского горизонта, то охота на соседских уток становится делом просто обязательным.

Зосечка, Борик, Наталка и Стасик сидели возле Женьки и с благоговением смотрели на его умелые руки. Они все участвовали в особой шкоде. Борька Лифшиц притащил катушку суровых ниток, которую взял тайком у Розы Соломоновны, своей бабушки. Стасик Камышин, самый младший, принес «щучий» крючок. Он прекрасно понимал, что «получит дрозда» за то, что срезал крючок с отцовой снасти, но… утиная охота того стоила. Наталка Камышина держала замотанный в белую тряпочку кусок сала – такой, какой просили, ещё без чеснока. Зосечка Добровская смотрела, как в руках Жени Кондратенко блестел на солнце острый-преострый «кизал» – перочинный ножик её деды Терентия.

Женька умело, в пять витков, привязал крючок, проверил ногтем остроту жала, срезал ножом лишнюю нитку. Потом взял у Наталки узелок, разрезал сало на кубики размером с крупную вишню и насадил один на крючок.

– Ось так! – тихо воскликнул он. – Ну, буде дiло!

Три индейца и одна белолицая скво восторженно смотрели на него. Ребята играли в индейцев. Это, как всегда, была придумка Зосечки. Разве можно было просто так ходить на утиную охоту? На утиную охоту надо ходить по-индейски. И они стали индейцами. Для начала нашли большую-пребольшую лужу за домом Борьки. Лужа была большая, давняя, переполненная недавним благодатным ливнем. По краям лужи копытами прохожей скотины была расквашена восхитительная, почти чёрная грязь. Этой грязью все индейцы тщательно выкрасились от пяток до макушки. Только глаза сверкали на чёрных рожицах. Да ещё на Зосиной маечке блестел генелисус Сталин. Наташа мазаться не стала (в восемь лет она уже не хотела «глупостями заниматься»), поэтому осталась бледнолицей скво. Борька нашел три куриных пера, одно воткнул в курчавые волосы, другие, как настоящий «кавалел», отдал Зосечке и Стасику. Большие перья замечательно прочно держались в подсохшей на волосах «класке».

– Ну що? – спросил Женька. – Пойшли?

Индейцы молча, сосредоточенно, очень серьёзно кивнули. Перья колыхнулись в такт.

Женька, пригнувшись, переступал босыми ногами по горячему песку бережка Толоки. За ним – «для секлета» – на четвереньках крались индейцы. Зосечка держала в зубах нож, Борька – катушку суровых ниток, Наталка шла за ними и несла узелок с оставшимся салом, Стасик переваливался налегке и придерживал лямку перепачканных в грязи штанишек.

Они пришли в то место, где широкая Толока делала ленивый поворот, образуя мелкую заводь. Тёплая вода заросла крупными кувшинками и ряской. Туда по утрам торжевские хозяйки пригоняли гогочущих гусей и уток. Каждый гусь и утка имели особую метку на спине, намалёванную специальной краской. Вечерами, когда объевшиеся птицы суетливо вышагивали по берегу, хозяйские дети по этим меткам находили свою живность и гнали к сараям. На всю разморенную округу топотала, кричала и гоготала птичья ярмарка.

Жаркий день разливал густую духоту. Мальчишки, которым было поручено следить за птицей, играли на лугу в футбол. При счёте 23:31 им было не до птицы. Крики «пас!», «мне!», «ну куда ты бьёшь, чучело?!» великолепно были слышны спрятавшимся в камышах индейцам. Женька, пригнувшись, ходил взад-вперёд по бережку заводи, словно подрывник, раскладывая нитку длинной змейкой. Он наклонился, у воды зачерпнул липкий ил и слепил шар размером с небольшое яблоко. В этот шар он вдавил кусочек сала с крючком. Наконец, он оглянулся, широко размахнулся, изо всех сил бросил грязевой колобок к середине заводи и мгновенно присел. Разложенная нитка со свистом взвилась вслед за снарядом. Плюх! Утки и гуси с ворчливым гоготом расплылись в стороны, вспенили воду, лениво пытаясь взлететь, но понемногу успокоились. Круги на воде затихли, лениво двинув золотые и белые цветы кувшинок.

Снова всё затихло. Солнце беспощадно жарило головы. Величественные колонны кучевых облаков поднялись высоко-высоко, выше сапфирового неба. В безумных пируэтах воздушных боёв шелестели стрекозы. В прибрежной траве возились, чавкали и шевелили сонную воду толстые карпы. Наши индейцы засели в камышах и терпели укусы зудевших вокруг комаров. Женька прилёг на берегу и осторожно поддёргивал на себя нитку, высвобождая сало из грязи. Наконец, нитка ослабла, хитрец перестал тянуть и замер. Из камышей показались напряжённые лица. Женька оглянулся, сделал страшное лицо, завращал глазами, индейцы спрятались с еле слышным вздохом нетерпения.

Но вот посередине зеркала чистой воды всплыл и тихонько закачался белый комочек. Невдалеке шла эскадренная колонна уток, горделиво рассекая воду. Вдруг утка-флагман увидела сало и, забыв о показной величавости, бросилась к наживке. За ней устремилась вторая, хлопая от жадности крыльями, потом третья, отставшие утки крутили головами, не понимая, в чём дело, подняли волну, пытались взлететь, чтобы успеть в кучу. Женька замер. Один удар сердца, второй! И победительница гонки победно вскинула белую голову и заглотила сало, которое сразу проскользнуло по длинной шее.

Женька широко взмахнул рукой. В камышах восторг! Утка забарахталась, захлёбываясь, захрипела, не успевая кричать – так её быстро тянул мальчик. Женька отступил в камыши, чтобы не заметили. Белые зубы заблестели победной хищной улыбкой на веснушчатом худом лице. На лбу сидел здоровенный слепень, но мальчик даже не чувствовал укус. Последнее движение – он схватил утку за шею и резко дернул, пальцами почувствовал хруст и быстро спрятал в камышах добычу.

– Ну?! Ну, Женька?! Ура?!

– Тихо, голопузы! Айда отсюдова!

Пятеро смелых – вождь, три индейца и бледнолицая – быстро крались вдоль берега. Женька завернул утку в рубашку, индейцы бежали за ним, падали, поднимались, опять падали, их лица были искажены задавленным смехом, сердца стучали молоточками, грудь распирала радость, так хотелось крикнуть: «Ур-р-ра!!!» Но Женька так горячо пообещал головы оторвать, так выразительно провёл ладонью по шее, что друзья позакрывали ладошками рты, чтобы даже случайно не вскрикнуть. Но как же внутри щекотался смех и охотничий клич!

…Они убежали далеко за холм, за греблю, к старым ивам, где запасливый вождь гуронов ещё с вечера сложил сухие ветки для костра и спрятал спички. Ветер шелестел и плавно раскачивал изумрудный занавес огромной ивы. Внутри, скрытые от посторонних глаз, словно в огромном вигваме, на корточках сидели малыши и смотрели, как Женька торопился ощипать ещё тёплую птицу. Белые перья и пух прилипали к его ловким пальцам, лоб мальчика покрылся крупными каплями пота. Он был не очень высок для его двенадцати лет, вечно голодный сирота, непутёвый племянник своей заботливой тётки. Худые лопатки были покрыты расчёсами укусов комаров и слепней. Выгоревший добела чубчик не скрывал круглый упрямый лоб. Женька хитро улыбнулся, и его карие глаза засветились в зелёном полумраке.

– Так, Наталка! Що сидишь? А ну, збiгай за водою!

– А як? Куда?

– Он-до, за деревом – стареньке вiдерце, подивись.

– А-а-а, бачу.

– Можно я с ней? Ну, Женечка, можно?! – Зосечка аж подпрыгивала на месте, так хотелось поучаствовать.

– Не. Ви з Борькой дуйте в вогонь, щоб горiло краще. Стасик, допоможи Наталцi.

Зосечка и Борька легли на землю и старательно раздули костёр, покраснев от усердия. Наконец осмелевшие язычки пламени заблестели в круглых стёклах Борькиных очков, и он отвалился назад, глотнув дыма. Зосечке тоже попал в глаза дым, она зажмурилась, но продолжала старательно дуть мимо, поднимая пепел.

– Та тю! – Женька засмеялся во всё горло. – Зося, годи, годи. Не треба. Та сiдайте вже, годи.

Звякнуло старое ведро. Стасик споткнулся о корень ивы, засеменил, чтобы не упасть, наткнулся на Наталку, завалил старшую сестру, та упала, больно оцарапала коленку, но удержала ведро.

– От ти бовдур! Не бачиш, куди йдеш, чи що?! – возмутился Женька.

– Звини, Женя. Звини, позалуста. Я не нарочно… – Стасик замолк, и крупные слёзы выкатились на его длинные ресницы.

– Добре, ти ще поплач менi. Так. Так! Досить! Стасик, от ти дурний, ну… Ти що? Ну, Стасю! Ну, пробач!

Наконец утка была выпотрошена и разрезана на куски, мясо нанизано на прутья и жарилось над оранжевыми огоньками. Сок стекал вниз вместе с растопленным жиром, который вспыхивал в угольях, шкворчал и брызгался злыми каплями. Дым поднимался к нижним ветвям ивы, скапливался там серым облаком, просачивался сквозь массу листьев и белым шлейфом уносился лёгким ветерком.

Женька дал свой прут Борьке, который сразу же, не в силах удержать два куска, уронил их в пепел. Его круглые глаза потемнели в ожидании заслуженного наказания, но в тот день Женька был терпелив, как ангел. Вождь гуронов соскрёб пепел ножом, опять вручил прутья Борьке, а сам пошёл к стволу ивы. Он подпрыгнул, сначала неудачно, потом всё-таки уцепился за ветку, ногами упёрся в грубую кору, перебрался наверх, что-то стал искать в огромной развилке мощных ветвей.

Вниз упал белый комочек, за ним, сначала повиснув на руках и как следует раскачавшись на упругой ветке, легко спрыгнул Женька. Он развязал узелок с солью и осторожно подсолил подрумянившиеся куски. Индейцы устало ждали. Для малышни это было уже слишком длинное приключение. Но аромат жареного мяса так дразнил носы, что они всё готовы были стерпеть. Грязь на их телах высохла и потрескалась, а под носами особенно развозюкалась. Наконец белые зубы впились в горячее мясо, они обжигали языки, дули, охали, капали жиром, опять кусали, старательно жевали, по подбородкам текла слюна и сок…

Но как же было вкусно! Просто индейски вкусно!

Костёр догорел. Угли заснули под толстым слоем белого пепла, по которому изредка пробегали весёлые искорки. Гуроны клевали носами, а ведь ещё надо было дойти домой. Внезапно Стасик вскочил и затопотал пяточками к кустам, на ходу расстёгивая штанишки. Он успел и довольный собой вернулся, стал рассматривать сонных индейцев.

– Я домой хацу, – заявил он решительно. – Натафа, пайшли! Натаффа, ну!

– Да, Стасик. Я сейчас.

Старшая сестра подняла глаза на Женьку, который сидел в сторонке, прислонившись спиной к узловатой коре старого дерева и смотрел куда-то в небо. В сгустившихся тенях выражение его лица было неразборчиво и сумрачно. Наташа встала. Осторожно, словно оленёнок, она ступала тоненькими ножками, стараясь не шуметь. Девочка подошла к Женьке и положила тёплую ладошку ему на плечо.

– Женя… Женя, спасибо тебе.

Женька Кондратенко оглянулся. В уголках его карих глаз блестели слёзы. Он посмотрел на восьмилетнюю девочку… И спрятал глаза. Здесь, под сказочным пологом ивы, в своём секретном убежище, он был повелителем древнего замка, наверху – капитаном пиратского фрегата, а совсем высоко, там, где ноги уже дрожали и ветки гнулись под его весом, там, где горячий ветер и дальний горизонт, там он был лётчиком-истребителем, сбивавшим тысячи немцев. Сюда он привёл карапузов. И… И её – Наташу. Это для неё он нарушил обещание тётке никогда больше не таскать уток, это для Наташи он готовил костёр, жарил мясо, это для неё всё готов сделать, всё, что в его силах. Так, как учили его папа и старший брат. Погибшие на войне папа и старший брат. Женя молчал, он не мог ничего выговорить, потому что скорее откусил бы язык, чем выдал себя – Наташе.

– Пожалуйста, – буркнул он и опустил голову. Потом, испугавшись, что его невежливость обидит Наташу, он вскинулся, робко улыбнулся и протянул ей руку. – Пожалуйста!

Девочка, почему-то очень-очень посерьёзнев, крепко пожала его шершавую ладонь.

Девочка смотрела на мальчика. Их жизнь неслышно отмерила одну-единственную, но общую секунду. Что будет, что случится через много-много лет? Никто не мог сказать, забудут ли они друг друга, уедут ли Наташа и Стасик обратно к дальним родственникам в Пензу, что с ними будет и как, но тогда что-то случилось. Произошло такое, что легло на дно реки их памяти, пусть даже и со временем заилится течение мусором ежедневных забот. Но, возможно, много позже, в какой-то момент, может, при виде детей, сидящих у костра, или на рынке, увидев гогочущих в корзинах уток, они, уже взрослые, остановятся, как вкопанные, и почувствуют, что где-то с ними было, точно было, произошло – неуловимое, тревожное, словно взгляд ведуньи.

Стасик топнул нетерпеливо и разбудил Зосечку. Борька Лифшиц похрапывал, угревшись у костра. Зосечка сорвала травинку и стала щекотать Борьке заголившийся живот. Стасик внимательно запоминал шкоду. Борька с судорожным всхлипом проснулся, вытаращил глаза, поправил очки – со сна ему трудно было сориентироваться. Друзья начали собираться. Стасик оглянулся на Наташу.

– Натаффа, ты йдофф??

Сестра оглянулась, будто выплыла из какого-то омута, осторожно вынула руку из Женькиной ладони, повернулась и пошла за малышами по узенькой тропинке, протоптанной в зарослях череды. Женька смотрел им вслед. Над жёлтыми соцветьями мелькали макушки Зосечки и Борьки, Стасика вообще не было видно. Зато все услышали, когда он споткнулся и шлёпнулся. Рёв, всхлипывания. Малыш устал, но шёл домой. И тут Наташа остановилась, оглянулась назад и помахала Женьке. На фоне закатного неба он различил лишь её тёмный силуэт и взмах ладошки.

И сердце ударило в грудь.

Он опять сел, прислонился к горячему стволу, опустил голову на колени, зажмурился и замер. А в глазах, ослеплённых оранжевым диском солнца, медленно-медленно таяла тоненькая фигурка…

7

В хате Добровских было пусто.

Светились окна в хатах соседей напротив. За занавесками хозяйки отмывали своих детей от дневной пыли. На столах заждался трудовой, заработанный ужин, стояли тарелки, разложены вилки, нарезан свежий хлеб. Хозяева сидели на скамейках возле веранд, торопливо докуривали папиросы, незлобиво чертыхаясь на зов хозяек: «Та йду я, йду! Чую! Зараз, Мариночко! Зачекай! От ти ж яка вперта… Та йду я!»

Тоня кубарем добежала до крайней к полю хаты, схватилась за кудахтавшее сердце.

– Зо-о-осю! Зо-о-о-се-е-чька-а-а!!

Её крик разнёсся по полю – далеко-далеко. Разлетелся по огородам, по лугам, над которыми появилась лёгкая дымка. Разогретая солнцем Толока выпускала первые клубы вечернего тумана, который постепенно скапливался, укрывал камыши, лизал берега, лениво выползал на отмели и чуть ли не мурлыкал под ласковыми ладонями последнего ветерка. Солнце только что село за горизонт, но его могучие лучи ещё вонзались в остывающий свод небесной печи.

Тоня сняла сбившийся платок, вытерла им пот со лба.

Внучки не было. Дочки с зятем (трясця йих матери!) – тоже. Терентий бегал с другого края Торжевки. «Ой, лишенько! Де ж вона? Де ж ця маленька?!» Тоня держалась за покосившийся столбик крайней ограды. Сердце тарахтело, будто мотор трактора. Только этого ей не хватало… В боку пекло, нету мочи.

«Боже, Боже! Боже ж наш всемогущий! Где ж ты, молодость? Где сердце, где ж сила, Боже? Побежала бы, полетела б всей душой, да клятые ноги не пускают, распухли, как колоды, болят, ноют, к земле тянут. Или мало страдала, Боже? Пресвятая Богородица, сил же нет, нет совсем, как Лида умерла в войну. Закончились силы, выгорело сердце. Стало тяжёлым, усталым, нет терпежу уже, как же ж устало сердце… Лида, серденько, сонечко, де же внучка? Покажи, де ж ця маленька, де ж це кошеня рыже?»

С Липовского проселка на дорогу тяжело вырулил велосипед. Вася налегал на педали, Тася старалась ровно держаться на раме, крепко схватилась за руль, а он пользовался тем, что руки жены заняты, и легонько целовал её в шею. Тася хохотала. Тоня услышала этот смех, и в ней разом всплеснулись две волны. Первая, рассудочная: «Да как она может смеяться, когда Зосечки нет?!» – а вторая волна поднялась из материнского сердца: «Господи, Тася… смеётся?!» Тоня давно не слыхала такого счастливого, такого звенящего смеха дочки. Такого очень женского смеха… Эти две волны столкнулись в её сердце, и оно сбилось с ритма, замерло клёком сырого теста.

– Тася! Вася!!

Они услышали в темноте её окрик и чуть не свалились с велосипеда.

– Что, мамо? Мама, что случилось?! Что ты тут делаешь? Ты что, бежала? Папа? Зося?! Да не молчи ты, мамо!

– Да не тараторьте вы! Дайте ж отдышаться… Зоси нет.

– Как это – «Зоси нет»? А где она?

– Я знаю?! Как вышла на улицу к этому Женьке, так и нет!

– К какому Женьке? Василенко?

– Да к Кондратенке, бiс би його забрав! Та ще ж эти, ну, из Пензы деточки, как их… Ну, Тася, ты ж их знаешь – эти – Наташа, та, которая постарше, и маленький хлопчик, такий круглий… Ну, Стасик, чи що. И маленький ще був один – Борик, Розы Соломоновны внучок.

Они бежали по улице со всей возможной скоростью, которую могли развить тяжелые ноги Антонины. Тася поминутно останавливалась, смотрела то на мать, то на мужа.

– Вася! А ну, на веломашину! Дойидь до хати! Може, вона там!

– А вы?

– Та мы добежим, как сможем. Видишь, маме плохо.

– Доню… Та бежите ж вы оба! Я, як небудь, потихоньку, сейчас вот посиджу тут у Пилипчуков на лавочке та й добiжу. Ось тут зараз сяду, – Антонина тяжело села на лавочку, вкопанную возле ворот соседей. – Бежи ж, доню, догоняй Васю. Бежи. Менi вже легче, зараз, зараз буде добре…

Тася торопилась, бежала уже почти в темноте, больно сбивая пятки по уличной брусчатке. За поворотом над ней распахнулось синее с бирюзой небо. Над горизонтом бирюза переходила в перламутр, только чёрточка остывшего золотого облачка сверкала у самой земли. Большая звезда купалась в зелёной волне небосклона. Кое-где гавкали собаки, незлобно, с достоинством. Под ногами, распушив хвост, неслышно мелькнул суетливый кот.

– Тьфу ты! Клята тварино! – Тася чуть не споткнулась о кота, подпрыгнула, но побежала ещё резвее, на ходу крестясь и сплёвывая через плечо.

Вот и ворота родной хаты. Тася ударила телом в калитку, та обиженно всхлипнула пружиной и, сорвав обиду, брякнула щеколдой о забор.

Тася добежала через дворик и увидела мирно стоявший у выбеленного палисадничка велосипед.

– Ва-а-ася-а-а!

– Ну что ты кричишь? – из темноты раздался спокойный голос, в котором слышалась улыбка. – Сильна ты кричать, жена. Здесь Зося. Здесь она. Тихо.

– Цела?! Где вы, черти кляти?!

– Здесь мы. Не шуми.

– Та где?!

Чиркнула спичка и Тася рассмотрела смеющиеся глаза мужа и чёрную фигурку, спрятавшую лицо у него на груди.

– Зося? Зося!! – Тася подошла ближе, наклонилась. Дочка резко отвернулась, отчего белое петушиное перо выбило сигарету изо рта Васи. – Зоська! Ты что это? Да ты ж чорна!

– Индейцы должны быть чёрными, – подчеркнуто-спокойно произнёс Вася, важно растягивая слова «на гуронский манер». – Если индеец белый, то это не индеец. И у индейца должно быть смелое сердце, быстрые ноги и зоркий глаз!

Зося подняла голову, всхлипнула и опять уткнула нос в отцову шею.

– Зося… Зося, что такое?

– Ницево!

– Зосечка?

– Ницево, я казала!

– Ты ничего не хочешь мне рассказать?

– Тася, не надо, всё хорошо. – попытался вмешаться Вася, но не очень удачно.

– Что значит «всё хорошо»?! Зося, ты на себя посмотри!

– Сматела! Сматела я! Не буду!

Тася незаметно для себя начала говорить профессионально-учительским тоном.

– Зося, девочка не должна мазаться грязью. Ты папу испачкаешь, тебя всю отмывать надо. Где ты была?

– Ницево я не была! Я… я… – девочка чуть не заплакала. – Я пахой идеиц! Я…

Наконец девочка повернулась к маме, резко, с клоком грязи, выдрала из волос белое перо, швырнула его на землю, вскочила, прыгнула на перо и стала яростно его топтать, часто-часто ударяя ножками.

– Я – пахой идеийц! Я папиваво генелисуса Сталина загубива!

– Какого генералиссимуса? Зося?! Ты взяла папину медаль?!

– Ну, взяла. Что же, индейцу нельзя брать медали? – тихо сказал Вася, опять взяв дочку на руки и качая её на коленях. – Ин-дей-цу для храб-рос-ти мож-но брать ме-да-ли.

– Папоцька… Васька, я не хатева!

– Знаю, знаю, Зосечка, – Вася тихо засмеялся. У него был самый счастливый день в жизни. Он был силён и красив. – Тасечка, там вода уже стоит, возле печи. И на печи ведро. Скоро закипит, я поставил. Баллия уже готова. Будем индейца нашего купать.

– Васька, а ты иссё оново генелисуса полуцис? Ты зе будес бить фаситов?

– Нет, доченька, новую медаль мне не дадут. Да это и не важно… – Вася наклонился и поцеловал горячую дочкину шейку. – Ты – моя самая большая медаль!

– А мама? – девочка расцепила руки, заглянула папке в глаза. – А мама?

– А мама – мой самый-самый орден.

– А бабуська с дедуськой?

– Они мои генералы. Давай собирайся. Сейчас бабушка с дедушкой вернутся. Они тебя везде искали, устали бегать.

Но Зосечке не было выгодно такое развитие разговора. Она упрямо гнула своё:

– Генелавы? Такие басие-басие генелавы?

– Да.

– И у нас свая алмия? Такая басяя-басяя алмия?

– Да, Зосечка. Большая-большая армия.

– А Куца мы вазьмём?

– Так, Зося! Заболтала уже папу. Отведи папу домой, ему тоже купаться сделаем.

– И папоцька Васька будит купаця?

– И папа будет, и ты будешь, все будут.

– Мамацька!

– Да, Зосечка?

– Мамацька, а ты папку любис?

Вася замер и затих, сердце его задрожало, не в силах толкнуть кровь. Тишина заклеила уши. Горячая волна накалила виски. Маятник жизни повис неподвижно.

– Очень… Очень люблю.

…Над крышей хаты чуть заметный дымок ввинчивался в безветренный вечер. Звёзды обрывались с неба и чиркали по фиолетовому огарку зари. Впору было загадывать желание…

Но не хотелось.

Глава 2

Зареченские адмиралы

1

Поверхность карельской реки была исчерчена водоворотами и бурунами – был конец половодья, первая половина мая 1949 года. Воды было много, очень много – Сувалда пускала чистые потоки в протоки между островами, промывала огромные плёсы, прочищала илистые ямы и мели Коровьего брода. Наконец, сделав многотрудную работу, река собиралась у Лысой горы и недоумённо приостанавливала неспешный ход перед двумя каменными мостами, возведёнными ещё финскими строителями. Замирала, рассматривала огромные быки, сооружённые из тёсаных гранитных блоков, и бросалась в атаку.

В этих теснинах Сувалда преображалась. Река, привыкшая кокетливо смотреться в зеркала разливов, звенеть тихие песни в мелких рукавах между бесчисленных островов, лениво пересчитывать жемчуга подводных скал, – эта красавица небрежно сбрасывала зимние белые меха и, нагая и гневная, ревела и бурлила, без устали швыряла в опоры мостов дротики поднятых со дна топляков и наливалась яростным весельем. Везде в Зареченске был слышен голос весенней воды – гул порогов на реке, журчанье мелких ручейков, сбегавших по городским улицам, тихий шёпот оседавшего последнего снега и клавесин ночной капели. Если лечь на мост и прижать ухо к дрожащему настилу, то в клокотании бурунов и водоворотов можно было расслышать глухой рёв и стон весенней радости.

За мостами, вырвавшись из узостей, Сувалда вновь расправляла плечи, и упругий, сильный поток устремлялся дальше, мимо старинной, ещё шведами перестроенной и петровскими войсками взятой крепости, и дальше, туда, где через несколько километров бега по скалам река падала в объятия огромного озера. Остывшие за ночь крепостные валы, сложенные из больших валунов, отбрасывали в воду резкие синие тени; с вершин деревьев, звеневших от движения весеннего сока, золотой пудрой осыпалась пыльца и дурманно, сладко и пряно вальсировала над струящимся зеркалом.

На речном ложе Сувалды было холодно и солнечно. Сквозь прозрачную, прыгающую поверхность воды наискось били вспышки солнечного света. Эта пляска теней и лучей завораживала – на всю глубину, до дна вонзались яркие сполохи – оранжевые, медные, зеленоватые, бронзовые.

Над дном против течения шли фаланги рыбьих косяков. Неторопливо взрывая ил кольчугой крупной чешуи, шествовали переполненные икрой тяжёлые ладожские лещи.

Рядом с ними шустрили стайки крупной плотвы, подхватывая илистую мелочь. За подводными скалами в сверкающей синеве парили стройные хариусы, лишь слегка расправляя шикарные паруса павлиньих спинных плавников. Время от времени какая-то насекомая живность неосторожно сваливалась в воду, и тут же две-три узких тени вспыхивали сапфировыми и рубиновыми искрами и пронзали толщу воды в уверенной атаке. Далеко был виден прыжок и беспечный плеск хариуса, и не у одного рыбака замерло бы сердце при виде удара удивительно красивого и сильного охотника…

Но вот размеренный ход рыбы по главному руслу изменился, местные рыбьи обыватели расступились в стороны – вперёд понёсся нескончаемый строй ладожских лососей. Словно рыцари, шедшие в последний поход, они засверкали серебром, за-пламенели оранжевыми флагами плавников, их упругие удары потеснили воду и подняли рябь по поверхности воды. Волна за волной шли красивые рыбы, и, казалось, ничто не могло потревожить их стремительный, восторженный бросок через пороги.

Вдруг большая круглая тень скользнула на освещённое дно, смяла верхние ряды, и непонятность и неправильность этой пляшущей тени встревожила упругий сверкающий рыбий строй – лососи шарахнулись в стороны, начали сталкиваться в тесноте, вырываться, вспарывать дно, бросаться назад. Наконец давление в рыбьей стае достигло предела, и лососи стали выпрыгивать из воды, стараясь выбраться из сутолоки. Свечками взмывали в воздух крупные рыбины, и речные струи разом вскипели…

2

Алёшка Филиппов не мог оценить буйное великолепие рыбьих плясок. Сложно вообще было что-то оценивать: за шиворот плескала вода, под ногами бился ополоумевший лосось. Алёшка зажмурил глаза и вцепился побелевшими пальцами в края здоровенного корыта для белья, куда четырёхлетнего мальчика посадили старшие братья. Здоровенная рыбина захватила жабрами воду на дне корыта и больно заколотила хвостом по ногам.

Сами же «адмиралы» стояли на краю нагретой солнечными лучами скалы, вокруг которой Сувалда делала лихой поворот, и напряжённо наблюдали героическое плавание младшенького брательника, за которого они отвечали головами и тощими задницами, – Витька Трошин, самый старший, печально известный всей округе как Яктык, и рядом Колька Филиппов – третий по возрасту. Вдалеке, в двухстах метрах выше по течению, на такой же скале приплясывал от напряжения средний брат – Жорка Трошин, запустивший Алёшку в плаванье. Он то посматривал на корыто, которое крутилось на самой стремнине, то тревожно вглядывался в Яктыка, замершего вдали. Жорка трусил и справедливо подозревал, что обычной родительской поркой не обойдётся.

– Як… Яктык, – неуверенно пробормотал Колька. – Что делать?

– Цыц, Жидёныш, не мешай! – Яктык отвесил младшему звонкий, но неболезненный подзатыльник. Он внимательно следил за струями воды, губы побелели, а глаза сощурились зелёным светом, как у рыжего кота.

Яктык не любил ошибаться. Он вообще не любил попадаться, вляпываться и оказываться в положении виноватого. Вся его горделивая сущность восставала против какого-либо сомнения в успехе его проказ и затей. Но оборвать за ночь соседские яблони по всей Речной улице и внаглую торгануть ими с утра на базаре или кинуть банок шпыни с Заводской – это было одно, а вот видеть, как Лёшку сносит предательски вильнувшее течение – то было совсем другое. Яктык, хотя виду не подавал, всей душой любил двоюродного братика, поэтому бесился, нервничал и весь напружинился.

– Якты-ы-ык! Якты-ы-ык!! – ветер донёс вопли Жорки. – Яктык, что стоишь?

– Яктык, ну… Витя, Витя, ну пожалуйста… – Колька уже откровенно заныл, дёргая старшего за рукав рубашки.

– А ну цыц! Тихо! – Яктык зыркнул по сторонам и быстро сорвал с себя рубашку, потянул за край зацепившегося ремня. – А-а-а, з-з-зараза! Твою мать!

Он рванул застрявший ремень. Оторванная пуговица весело зацокала по малиново-серому граниту скалы и упала в нагретую камнем воду. Витькины штаны ещё летели прочь, а его худющее тело – все рёбра пересчитать можно – уже упало в обжигавшую холодом воду. Он плыл хитрыми, экономными сажёнками на самую середину. Сувалда играла с ним – плескала в лицо холодными брызгами, заплетала ноги неожиданными водоворотами, берегла и упруго подбрасывала над затаившимися зубьями подводных камней, будораживших течение.

Бац! Яктык хоть увернулся от здоровенного камня, мимо которого его проносило, но больно врезался плечом. Хорошо, что камень был ленивый и сытый – гладкий, облизанный ледником валун. Обломок гранита точно распорол бы Яктыка. Следующий валун вздыбил течение упругим пузырём, но мальчик сделал два гребка, почти остановился, упёрся по-жабьи расставленными ногами в бока подводного врага, ноги соскользнули, и он сел на валун верхом – не чувствуя боли, холода, леденея только от страха упустить Лёшку. Витька несколько секунд смотрел на шатко приближавшееся корыто, примерился, снова оттолкнулся от покрытого плёнкой водорослей округлого толстяка и скользнул навстречу Алёшке. Витя почти задохнулся, пальцами нащупал шершавый бок старинного оцинкованного корыта, какую-то долю секунды, неожиданно для самого себя, рассматривал прихотливые сизые лепесточки и звёздочки узора на металле, слегка напомнившего морозные узоры на заиндевевшем окне, подумал почему-то о маме, о Ленинграде… Мысли неслись такой ослепительной вспышкой, что захотелось спать, но что же он?! Закоченевшие пальцы сами схватились за край корыта.

– Привет, старик!

И Алёшка, терпевший изо всех сил, расплакался. Он открыл глаза и посмотрел на старшего брата, которого так любил, как уважал, а уважал, как боялся. Потому что «Витюфа» был для него всем, о чём может мечтать четырёхлетний мальчик, растущий на окраине маленького городка в окружении скал, сосен, бесконечного неба и большой воды.

– Хватит реветь, Лёха! – стуча зубами, цыкнул Яктык.

«Лёха» замер – его впервые назвали по-взрослому. Напряжение чуть спало. Он уже был не один. И… Лёха описался, почувствовал, как попа чуть-чуть согрелась горячей струйкой.

Течение несло их и кружило. Капли блестели на побелевших от напряжения губах Витьки. Алёшка привстал и попытался грести рукой, но корыто сразу наклонилось. Вода, в которой он сидел, тяжело хлюпнулась на одну сторону. Витя еле удержал переворачивавшуюся посудину, но сам опять ушёл под воду, только руки за край цеплялись.

– Сиди! – он вынырнул снова, бешено кашляя, вращая глазами и сдерживая ругань, от этого ещё больше пугая Алёшку. – Тихо ты! Сядь! Замри!

Алёшка опять плюхнулся попой в холодную воду, которая набралась выше копчика. Холодный лосось неприятно скользил по ногам, Яктык продолжал бешено молотить ногами, и корыто медленно уходило со стремнины. Водовороты кружили их, ему приходилось перехватываться, чтобы хоть как-то держать направление к берегу.

Наконец он ударился пяткой о прибрежные камни, попытался встать, но нога соскользнула между камней – и резкая боль пронзила Яктыка электрическим разрядом. Он еле успел вырвать ногу из щели, оттолкнулся, надеясь, что нога не сломана. Вроде нет, хруста не было, но растяжение было, по-видимому, жестоким. Отталкиваясь одной ногой, загребая рукой, Яктык полз по скрытым водой булыжникам, подтаскивая за собой тяжёлое корыто. Он бился и тянул корыто с братом на одном упрямстве – сил уже давно не было.

Рядом раздался громкий плеск – подбежавший Жорка поскользнулся на слизи водорослей, покрывавших подводную часть полого уходившей скалы, и звонко шмякнулся. Но не заплакал – дыхания не было, так быстро он мчался, скакал по валунам и пробирался через ольшаник вдоль берега, пока не увидел захлебывающегося Яктыка и корыто с Алёшкой уже возле берега.

– Я сейсяс! Дерфитесь! – Жорка сплюнул кровь, заполнившую рот. Зубы уцелели, но щека была прокушена. – Фифя, афай уку!

Жорка встал на четвереньки, как-то зацепился за трещину в горячей скале, протянул руку. Брат взмахнул через себя, Жорка поймал его уже вялую руку и потянул Яктыка к себе. Корыто звякнуло о скалу и противно заскрежетало.

…Так их и застал продравшийся через заросли Николенька: Яктык распластался на скале, стараясь согреться, рядом сидел Жорка, озабоченно трогая стремительно распухавшую скулу, Алёшка сидел на корточках, одной рукой придерживая корыто, а другой – ощупывая мокрые штанишки.

– Отцу скажете – прибью, – глухо пообещал дрожавший Яктык.

– Чего? Что? Яктык, что? – переспросил не расслышавший Николенька.

– Прибью! Вот что!

– Да кто ф шнал, фто его так понефёт! – Жорка опять сплюнул кровь. Правый глаз начал стремительно заплывать, щека малиново раздулась.

– Да-а-а… Дела…

Вдруг Яктык почувствовал, как маленькая ладошка легла на голову.

– Витюфа… Витюфа, ты гелой! Я тебя люблю!

Братья отогревались на горячем граните и молчали, уже задним числом испугавшись. Но они старались никак не выдать страха, опасаясь, что Як-тык увидит их слабость и презрительно посмотрит исподлобья. А Яктык лежал ничком на камне, шершавом, словно щека плохо побрившегося старика, терпел боль в кровоточащей ноге и радовался, что капли продолжали стекать на лицо и нельзя было рассмотреть электрические гримасы боли…

3

Как уже я говорил, братья Филипповы, «Филипповская банда», были известны всей Речной улице и ближайшей округе вплоть до Заводского посёлка, куда Яктык и его друзья собирались подраться с местными. Но я забежал немного вперёд – надо сначала рассказать о том, как «адмиралы» очутились все вместе в Зареченске, и об их несколько запутанном родстве.

Витька и Жорка доводились двоюродными братьями Коле и Алёшке – сыновьям Анатолия Филиппова, покалеченного на войне зареченского прораба, только вот матери у Коли и Алёши были разные – я уже рассказывал о блокадной беде и бессонном чуде, но повторить не грех.

Алёшка, Алексей Анатольевич Филиппов, родился в год Победы, а примерно за девять месяцев до того его мать Александра, вторая жена Толи Филиппова, разыскала и привезла из челябинского детдома Николеньку, эвакуированного из блокадного Ленинграда. Николенька же, Николай Анатольевич, был сыном Толи от первой жены, погибшей в Ленинграде; его приучали любить «новую маму», но он так и не привык, ершился и с готовностью обижался на Александру, чему весьма поспособствовала изредка наведывавшаяся в Зареченск его тётка, Зинаида Трошина, в девичестве Зинка Филиппова, младшая сестра Толи Филиппова. А вот как раз Витька, он же Яктык, и Жорка, младший, были сыновьями Зинаиды.

Вроде с родством разобрались. Вернёмся к началу приключений братьев Филипповых.

Зинаида была труженица, хозяйка, талантливая сплетница и непревзойдённая язва. Эти несколько противоречивые особенности натуры совмещались в ней весьма естественно. Прячась от неугомонных «троек», она вслед за братом перебралась в Ленинград, где жила тихо и незаметно, особенно после 1929 года, когда в родном Саратове был осуждён и расстрелян за «контрреволюционную агитацию» её последний несдержанный на язык дядя. («Урожай вырастили богатый – а стали ли лучше жить?» – сказал он однажды в сердцах. Добрые люди услышали, сигнал, «тройка», КРА, «десять лет без права», пуля, нет казака. Всё просто.)

Витька и Жорка Трошины стали в семье Анатолия подкидышами поневоле – не совладав с навалившимися послевоенными проблемами, вдовая Зинаида привезла Витьку и Жорку своему старшему брату, получившему после войны двухкомнатную квартиру в Зареченске и бывший финский хуторок на одном из бесчисленных островов, разбросанных по плёсам Сувалды.

В Союзе не могло быть хуторов. Но они были. Много чего было, о чём мы забыли.

Пока Филиппов целыми сутками пропадал на стройках – его плотницкие бригады отстраивали сметённый войной Зареченск, – Александра по-крестьянски основательно вела хозяйство. К 1947 году Филипповы даже умудрились завести корову, сено и камыш для которой молодые хозяева накашивали на соседних островах и привозили на хуторок на «фофане» – большой четырёхвесельной лодке. На столе Филипповых появились молоко, сметана, творог. А где корова, там и куры. Вот хозяйство потихоньку и разрасталось, дети окрепли, щёчки их покруглели. Можно было жить. Поэтому совершенно неудивительно, что к Филипповым, да и на другие острова, где бывшие блокадники старательно осваивали брошенные финские делянки, заявилась «Чёрная кошка».

Возможно, что людская молва несколько приукрасила те события: после войны «Чёрные кошки» появлялись повсеместно в окрестностях советских городов, больших и не очень, и, скорее всего, история о неуловимой банде отчаянных и безжалостных уркаганов была народным объяснением тому непонятному для простых людей бандитизму, которого, по идее, не должно было быть в победившей и настрадавшейся стране – ведь после войны всё должно было стать лучше. Трудно, да, но всё-таки ожидаемо лучше, иначе… Иначе – зачем столько народу полегло? За две войны оружия по всему Карельскому перешейку было набросано полным-полно, поэтому лихие люди при желании не имели в нём нехватки. И горе было тем семьям, кого заставали на дальних хуторах отсидевшиеся в тылу урки.

Но Филипповым повезло. В тот ослепительно-яркий, солнечный июльский день всем семейством они отправились на дальний покос, а уже вечером, когда их большой просмоленный «фофан» подплывал к родному острову, Толя издали увидел дым и весёлый огонь, с треском и свистом пожиравший постройки соседей, и благоразумно не сунулся спасать своё имущество. Среди густых кустов черёмухи, опоясывавших остров, он увидел несколько замерших фигурок. У Толи даже защекотало внутри от мысли, что кто-то сейчас спокойно выцеливает его и его детей. От греха подальше он тут же развернул лодку, побросал тяжёлые снопы за борт, украдкой перекрестился, и стали они с Александрой грести к Зареченску, до крови разбивая руки.

Колька сидел на задней банке, держал весело гулившего Алёшку и круглыми от страха глазами смотрел на Александру, которая резиново улыбалась, налегала на вёсла и шутками-прибаутками веселила ребят. Толя и Александра даже весёлые песни затянули, мало-помалу и Николенька тоже запел за ними – так здорово было плыть, так замечательно было петь: «Так пусть же! (гребок) Крас! (гребок) ная! (гребок, гребок!) вздыма! (гребок) ет власт! (гребок) но! (гребок) свой штык (гребок) мозо! (руки болят!) лис! (гребок!) той рукой!» Только раз не смогла удержаться Александра – оглянулась она на белое лицо хрипло поющего мужа, увидела его покалеченные руки-клешни, сбитые в кровь, и слеза соскочила с её ресниц. Но только одна слезинка – Александра была большая молодец.

Уже возле самого Зареченска, недалеко от спящего берега, Толя и Александра выпустили вёсла и попадали на борта лодки. Их тяжко стошнило от перенапряжения, но больше от страха за детей. Чёрный нос лодки продолжал разрезать гладкое зеркало широкого плёса длинными расходившимися усами-волнами, чуть слышно журчавший след за кормой чертил пологую дугу по тихо вздыхавшей воде, и в жемчужной бесконечности белой ночи было слышно, как хрипят загнанные люди…

Спустя две недели Толя вернулся на «хутор» и, к своему удивлению, обнаружил, что банда не сожгла его дом, только разворотила всё и побила – видно, что искали ценности, да, похоже, не нашли. Да и искать было нечего. Птица была перебита, весь двор был запорошен перьями. В сарае он не смог удержаться дольше секунды – его мгновенно и мучительно вывернуло при виде отрубленной головы Бодайки, мутно и укоризненно смотревшей на него из зачервивевшей кучи костей, требухи и кровавой дряни. Толя почувствовал, что его мечты, его тяжёлый труд были залапаны чужими, воровскими, липкими руками, поруганы и втоптаны в грязь теми, кого ещё со времён блокады он ненавидел искренне, всем сердцем. И такая боль и лють закипели в его сердце, что был бы он один, то пошёл бы, как в войну, нашёл бы и стал рубить и резать, рвать руками блатную сволочь. Но Алёшка, Николенька, Сашенька…

Целый день пропадал Толя на острове. Он подрубил с такой любовью сделанное высокое крыльцо, выворотил сваи маленького причальчика, чтобы с воды не было видно, и все брёвна и доски перетащил далеко за сарай. Единственно, не стал он валить столбы, по которым из Зареченска через соседние острова, над прибрежными кустами и неширокими проливами были переброшены электрические провода.

…Уже давно полуночная северная заря полыхала в полнеба, а он, как сумеречный дух разрушения, скрывал следы человеческого жилища. Наконец, вымотавшись до звёздочек в глазах, он наглухо, зло и умело заколотил все окна и двери заново сделанными тяжёлыми щитами и только тогда присел на серую макушку старого острова, в морщины которого вцепились высокие медные сосны. Достал из нагрудного кармана горячую и влажную пачку, трясущимися обрубками пальцев вынул папиросу, какое-то время шуршал коробком и вставлял спичку под огрызок большого пальца, чиркнул, секунду засмотрелся на зашипевший, заплясавший огонек и медленно, не торопясь закурил.

Его глаза, залитые потом, были зло сощурены, темнота прорезала две морщины по щекам. Губы ещё сжимались гримасой злости, он цепко и навсегда запоминал место, где он так и не завёл свой большой семейный дом. Он запоминал все расщелины, скалы, все камни, которые он смог перенести, и непосильные валуны, вдавившиеся в землю небольшого огородика Александры, потом какое-то время смотрел на ветер, запутавшийся в пушистых верхушках сосен. С каждой затяжкой тлеющий огонек папиросы освещал заострившиеся черты лица. Потихоньку сердце выровняло свой бег. Толя аккуратно потушил окурок о гранит, затолкал бычок в глубокую трещину, подобную его новым морщинам, достал из кармана платок, вытер с лица оставшийся пот, тяжело поднялся, взял неразлучный ящик с плотницким инструментом и перетащил всё в лодку.

Одним слитным движением он столкнул лодку с языка скалы и пересел на вторую банку. «Фофан» плавно закачался на воде, словно старый верный пёс, трущийся боками о ноги хозяина, Толя же, не торопясь, развернул лодку и тихими, каплями свистящими, крадущимися гребками настоящего рыбака повёл лодку к Зареченску. Пустая лодка быстро разогналась и шла по чуть парящей воде ходко и легко. На северо-западе на фоне зеленовато-бирюзовой бездны небесного круга золотом и серебром сверкала дуга далёкого облачного вихря, а за Толиной спиной сизая ночь выпускала на охоту мерцавшие стаи звёзд…

Так, со страху, Филипповы и забросили свой «загородный дом», на который они возлагали столько надежд.

Милицейский капитан Садыков, тайно пьющий грузный и послевоенно-хмурый мужик, честно пытался помочь уважаемому в городе прорабу, но при всём желании не мог разорваться – хутора вспыхивали по всему району, и больше было хлопот с перевозкой и учётом обгоревших трупов, чем с поиском налётчиков. Одна была надежда на чрезвычайную группу МГБ, которая, похоже, задерживалась.

4

Зинаида, конечно же, не знала, да и не хотела знать об этих мрачных делах, случившихся с братом, да и некогда было ей – Витя, старший сыночек, за зиму превратившийся из домашнего мальчика в поджарого подростка с чересчур длинной, «лиговской» чёлкой, не скрывавшей упрямые серые глаза, так вот, на школьной перемене её любимчик Витя жестоко отметелил Борю Саенко, сына самого Валентина Петровича Саенко, при виде которого сама директриса исходила восторгом и уместным почтением. До звона в ушах выслушав шипение директрисы и громкие вздохи классной дамы, Зина вернулась домой и попыталась в первый раз в жизни выпороть сына. Но лишь раз неловко зацепила ремнём – хотя онемевший от несправедливости обвинений Витя стоял истуканом, его глаза вдруг стали так похожи на отцовы, что Зина бессильно упала на табуретку, уронила голову на клеёнку кухонного стола и заплакала, выкрикивая обиду. Между ними – упрямо молчавшим Витей и плачущей мамой – метался испуганный Жора, почувствовавший трещину отчуждения между старшим братом и матерью, не простую детскую обиду, а новое, очень взрослое противостояние характеров.

Слёзы слезами, обиды обидами, но надо было что-то срочным образом делать – Вите никак нельзя было оставаться в Ленинграде, так как Валентин Петрович, герой блокады, уважаемый, солидный и всё доводивший до результата мужчина, легко мог сломать жизнь парню. И никак она не могла защитить Витю, не было смысла и возможности что-либо доказывать, куда-то жаловаться – что могла противопоставить простая шлифовщица слову райкомовца? Не рассказывать же людям о том, при каких обстоятельствах Валентин Петрович собрал прекрасную послевоенную коллекцию картин и фарфора, о которой, озираясь даже у себя дома, шептались соседки? Короче, Витьку надо было надёжно спрятать. И лучшего места, чем Зареченск, не было.

Но тут уже зачудил Жорка, заявивший, что без брата ему никак. Витька, наглухо замолчавший, пытался кое-как объясниться с младшим, но всё безрезультатно: Жора был безутешен и решительно заявил, что расскажет матери о причине драки. «Ах ты, Кувшиное Рыло!» – только и сказал Яктык, ошалевший от такого наглого шантажа. Но делать было нечего – Витька понимал, что брат пойдёт на любую крайность, а знать матери о тайной беде Лизочки Симоновой было ни к чему.

Так и получилось, что Зинаида уложила чуть не подравшихся сыновей спать, а сама всю бессонную ночь, неумело прикуривая папиросы, просидела с соседкой на кухоньке коммуналки. Рано утром она собрала два коричневых чемоданчика, связала один большой узел с тёплыми вещами, разбудила сыновей, подзатыльниками ускорила их сборы, предотвратила очередные толкания возле уборной, одела, покормила, села «на дорожку», разглядывая их, словно впервые видела. Она узнавала в них мужнины черты, упрямые «филипповские» лбы, длинные чёлки, зачёсанные назад, серые, пушистые глаза, и невольно залюбовалась, не подавая вида. Поймав себя на непозволительной слабости, Зина прикрутила затеплившийся фитилёк бабьей души, снова сжала губы, решительно встала, чуть было не перекрестилась, но вовремя одёрнула себя – мало ли что – и повела их за собой, стараясь не разбудить спавшую коммуналку. Филипповы тихо вышли на гулкую лестницу. Мальчишки непроницаемо молчали, дерматиновая дверь последний раз дохнула на них детством, словно благословляя, и глухо затворилась.

Мать и сыновья вышли на улицу, отсыревшую после сентябрьского дождя, молча и неспешно постукивая каблуками, вышли на Рубинштейна и пошли к вокзалу. Путь был неблизкий. Потом они целый день добирались до Зареченска и, уже основательно измотанные, прибыли в городок часам к трём пополудни. Зинаида расплатилась с водилой попутки, что-то буркнула в ответ на его попытку сделать комплимент, как назойливую муху, отогнала напрасную мысль и повела сыновей, осторожно спрашивая у прохожих нужный адрес. Наконец они нашли Речную улицу и стали считать деревянные двухэтажные дома, с виду одинаковые, разнившиеся только цветом наличников и крылечек. Весь Зареченск был застроен сотнями таких вот деревянных двухэтажек на восемь квартир. Это и была главная работа Толи, не считая отремонтированного госпиталя, нового райкома, заводских цехов, нескольких больниц, школ, контор, складов, лодочной станции, рыбацких пакгаузов, рыбного цеха, десятков магазинов, двух бань, почты, отделения милиции, Дома культуры, танцплощадки, ресторана, четырёх пивных, одной рюмочной и бесконечного количества сараев и сортиров.

Оставив ребят сидеть на лавочке возле Толиного дома, Зинаида поднялась на второй этаж. Ребята слушали, как под её усталыми ногами пела деревянная лестница, и всё так же молчали. Скрипнула дверь. Вдруг над их головами раскрылось окно и высунулась мальчишечья белобрысая голова, тут же спряталась. Дверь наверху опять стукнула, вниз загремели быстрые, уверенные шаги, и из подъезда выбежал Толя. Он остановился, давая глазам привыкнуть к свету. Племянники сидели на лавочке в одинаковых костюмчиках, на одинаково подстриженных головах чуть наискось были надеты похожие кепки, оба смотрели подчёркнуто безразлично, испытующе, и светили одинаково разными «филипповскими» ушами – правое прижато, левое оттопырено.

– Ну что, орлы, привет!

– Здра. Здрась. Те.

«Форсят, – улыбнулся про себя Толя. – Городские, питерские, как же».

– Так. Берите чемоданы. Пошли домой. Будете здесь жить.

Витя и Жорка на секунду забыли свою независимость и «взрослость». На Толю распахнулись серо-голубые детские глаза. Мальчишки до последнего времени надеялись, что каким-то случаем, чудом, обстоятельством, как-то неведомо, но что-то так решится, что не придётся оставаться в этой глуши, под этим рваным небом, так далеко от мамы. Они бы в жизни не признались, что им страшно расставаться с мамой, которая умудрилась выходить их в блокадном Ленинграде. Да и, честно говоря, они ещё по-детски не знали всю цену самому факту своей жизни. А вот Толя очень хорошо знал и поэтому всегда помогал младшей сестре.

– Ну? Что разглядываете? Я не картина. Давайте, орлы. Летите наверх, там рыба пожарена, ешьте вволю. А мне кой-куда сходить надо.

Услышав про обед, ребята поднялись гораздо быстрее. Тёмный провал двери проглотил две фигурки, скособоченные под тяжестью потёртых чемоданов. Деревянная лестница в первый раз почувствовала их шаги и тут же ворчливо заскрипела, присваивая ногам каждого свою неповторимо скрипучую мелодию.

Толя, загоревшись необходимостью и возможностью помочь, сделать мужскую работу, шёл по шуршащим улицам, засыпанным по-фински – мелкой гранитной щебёнкой, – и прикидывал, как быстрее всё организовать. Он зашёл к Мирону Степановичу, степенному и самому уважаемому плотнику своей бригады, потом к Зиновию – ещё одному старому плотнику, известному рукодельнику. К шести часам вечера воскресенья в сентябре 1947 года в городе Зареченске Ленинградской области Советского Союза шесть взрослых мужиков забросили семейные дела и включились в общее дело помощи своему бригадиру.

А всё из-за слёз прекрасной шестиклассницы Елизаветы Андреевны Симоновой.

И так бывает.

…Выплакавшаяся за ночь Зинаида проснулась рано-рано, вышла на кухню. Толя стоял возле окна и курил в открытую форточку. Александра разрывала старую простыню и готовила куски белой материи. Зина подошла посмотреть, что творится, может, чем помочь. Похоже, что брат с женой не спали. Густой рыбный запах защекотал горло. На столе стояли два больших ведра, доверху наполненные только что засоленной ладожской сёмгой. Зина, онемев, смотрела, как Саша аккуратно завязывает верх вёдер, потом закрывает их мешковиной. Зина шагнула назад, упёрлась спиной в стену и соскользнула вниз, сев прямо на пол. Её горло схватила судорога.

– Вот так-то, сестрёнка, – Толя улыбался. – Не бойсь. Прорвёмся.

К вечеру Зинаида удачно добралась до Ленинграда, а как уж она решала все вопросы со строгой директрисой, как были оформлены все документы на Витьку и Жорку – о том толком ничего не известно до сих пор. Но всё обошлось благополучно и через несколько недель забылось.

Уместно добавить, что директриса, принимая гостей за новогодним столом, на котором оранжево ослепляли глаза бутерброды с красной рыбой, скромно не опровергала комплименты о своих высоких связях. А уж в этом никто из её хорошо воспитанных, интеллигентных и высококультурных гостей и не думал сомневаться.

Всё было чудесно.

5

На следующий день после «чудесного спасения Алёшки на водах» к Филипповым нагрянули давно ожидавшиеся гости – далёкая родня Александры. То ли с датами в телеграммах было напутано, то ли гости меньше задержались в Ленинграде, но приехали они не в воскресенье, а днём субботы. Охи, ахи, поцелуи, шум. В маленькой квартирке стало сразу тесно. В дальнюю комнату, куда перебазировались все «адмиралы», заглянула сначала тётка Варя, румяная и громкая двоюродная сестра Александры.

– А-а-а, вот вы где, моряки! – её голосу было явно тесно в комнатке. – Ну, я не буду вас тревожить, только вещи занесу.

Аккуратно ступая большими ногами в мягких домашних шерстяных носках, она вернулась в соседнюю проходную комнату, где бумкнула дорожным чемоданом. Мальчишки же внимательно разглядывали новое чудо – за тёткой вертелась рыжеволосая девица лет шестнадцати, лукаво стрелявшая глазами. Все «филипповские бандиты» – от Яктыка до Алёшки – насупились и сделались чрезмерно безразличными.

– Знакомьтесь, мальчики! Это – Тамара, моя старшенькая, – опять бабахнула выпившая рюмочку тётя Варя. – Мы с вами соседями эту ночку будем.

«Здесь? Зачем?! Ого. Рыжая. Смеётся, зараза!» – «адмиралы» только молча кивнули.

– Здравствуйте, мальчики! – засмеялась Тамарка. – Вы всегда так – как дураки – по росту спите?

– Тамарка!

– Ой-ой-ой! Ну прям уже и сказать нельзя! – Тамара развернулась к матери, копавшейся в чемоданах и узлах. Её красное в белый горошек платье смотрелось настолько неуместно, что Жорка аж расстроился. Лёшка подсмотрел выражение лица брата и надулся ещё больше. Яктык же тайком разглядывал рыжеволосую девочку и, незаметно для самого себя, засмущался и покраснел.

Николенька, подлиза и любимчик всех тётушек, демонстративно рванулся помогать тёте Варе с узлами, справедливо полагая, что награда найдёт героя. И не ошибся. Спустя пять минут он уже распределял пять конфет на троих.

– Аф фы, Фыдёнысь! – стал ссориться Жорка, держась за раздувшуюся синюю губу и щёку. – Фы фиво эфо заффал ффё фефе? Фавай! А Алёффе?!

Николенька, не ожидавший Жоркиного наскока, в поисках справедливости оглянулся на Яктыка. Витька лежал на полу, на большом тюфяке, где он и Жорка должны были спать ночью, пока не уедут гостьи. Лежал Яктык и делал вид, что читает книгу.

– Фифя! – Жорка подождал ещё. – Фитя!.. Ой! Яффык!

– Чего тебе?

– А фево ой зафав кофефу Фёшке?

– Отдай. Конфету. Брату. Поровну, – Яктык зыркнул на Кольку.

– Ему ещё дадут. Маленьким всегда дают. Он – маленький, своё получит, – Николенька начал издалека, но не успел. – Ай! Ты что?!

Потрёпанный томик свистнул у него над головой и врезался в стену. Яктык уже поднимался.

– Витя, ты это… Витя! Я маме… – забормотал Николенька. – Я…

Яктык уже был в опасной близости.

– Маме скажешь, Коленька?!

Коля струсил. Жорка уселся на тюфяк и наблюдал. Сидевший на диване Алёшка восторженно молчал. Уже второй раз! Второй раз сам Яктык вмешался в его судьбу за последний день!

Яктык навис над прижавшимся к косяку Колькой. Коля даже вспотел. Его веснушчатое лицо покраснело. Он молча положил на ладонь брата две конфеты.

– Вот так. Не хитри, – тихо заявил Яктык.

– Мальчики! Вы ссоритесь? – на шум заглянула Тамарка. – Витя? Витя. Тебя же Витя зовут?

Её зелёные глаза смеялись.

– Ничего себе дядечка вымахал! А зачем тебе такой чубчик?

И не успел оторопевший от такого нахальства Витя отшатнуться, как Тамара уже потрепала его чуб, светло-пшеничной волной ложившийся на выпуклый лоб.

– Ты чего боишься? Боишься? Меня боишься?

– Перестань! Те.

Яктык резко отпрянул и повернулся к запотевшему окну, где малиново цвела герань в здоровенных жестянках.

– Те-те-те! – задразнилась Томка, довольная произведённым эффектом. Она топнула ногой и ускакала в большую комнату, где начала вертеться и раскладывать вещи, как сорока.

– Георгий! Алёша! Витя! Мальчики, идите обедать! – Александра позвала их из кухни, откуда выплёскивались мощные волны ароматов большого семейного обеда.

Запах жареной рыбы, тушёной капусты, чего-то ещё, такого забытого и такого знакомого… Пироги! Александра действительно умудрилась быстро завести тесто, и теперь запах пирогов с капустой, рыбой и яйцом наполнял маленькую кухоньку, всю квартиру, подъезд, и даже на улице было ощутимо, что где-то совсем рядом живёт настоящая хозяйка. Жорка и Алёшка затопали наперегонки, а Яктык задержался.

…Он стоял у окна и смотрел на улицу. Под окнами рвалась к синему небу мощная сирень. На другой стороне улицы, у дощатого барака, одноногий дядя Коля Синицын смолил старенькую лодку. Он иногда брал с собой Яктыка на рыбалку. Когда был трезвый. То есть нечасто. Тётя Нюра Степанова развешивала постиранное бельё, перегородив полдвора. Мокрые простыни надувались белыми парусами на лёгком ветерке. Пробежал рыжий кот. За ним серый. Обычный двор. Обычная весна. Не такая хмурая, как в Ленинграде. Не такая внезапная, как свист стылого ветра вдоль прямых улиц. Обычная весна – с ватой облаков, белыми овцами бегущих от горизонта до горизонта. Со сверкающим солнцем. И всё равно такая весна брала за душу – даже если за гранитными скалами в углу двора ещё лежали на снегу синие тени. Даже если не лезла в голову эта проклятая математика и строгая Зинаида Петровна расстраивалась. Даже лужи и бесконечные дощатые мостки с брызгающими в щели фонтанчиками грязной воды – всё было весенним. По двору бродили белые и рыжие курицы. Откуда-то свалился чёрный петух и, скоро клюнув в затылок самую большую и ленивую курицу, по-хозяйски взгромоздился на неё. Вернее, куру, как здесь говорили. Самая большая за последние пять минут туча отпрыгнула в сторону, и солнечный луч щёлкнул по носу Витьку. Он отвернулся, поморгал ослеплёнными глазами.

В комнате всё было зелено. А если глаза закрыть – стояла алая пелена. Открыть – и всё зелёное. Закрыть глаза – алое. Открыть – прямо напротив стояла зелёная Тамара. И глаза зелёные. Тьфу ты!

– Эй… Тебе специальное приглашение нужно?

– Нет. Не нужно.

– Так почему ты меня боишься?

– Не боюсь, ты… вы… Ах ты ж! – Яктык сердито глянул на Томку.

Она стояла в трёх шагах, в проёме двери, и, склонив к плечу голову, рассматривала Витю. Она была ни худой, ни толстой. Крепкой. Фигуристой. Да, именно – фигуристой. Тома чуть-чуть, самую малость, выросла из красивого платья, туго обтягивавшего грудь. «Как на танцы вырядилась», – подумал Яктык. Он невольно прикрыл непослушные глаза, которые наткнулись на то, на что лучше не следовало смотреть. Почувствовав, что сейчас он начнёт краснеть, Яктык наклонился и начал передвигать здоровенный тюфяк. Но только сам себе сделал хуже. Потому что Тамара подошла к окну и выглянула наружу. Белая кожа её крепких икр и ямочек под коленками так и прыгнули Яктыку в глаза.

«Ч-ч-чёрт!»

Прошло всего две или три секунды. Тамара оглянулась. Яктыка в комнате уже не было. Тома чуть-чуть улыбнулась. Этот высокий худющий мальчик с таким упрямым лицом, слишком длинным чубом определённо её заинтересовал. Дикий только какой-то. Дикий-предикий. И смотрит так сердито… Серые глаза у него? Или голубые? Голубые. Точно, голубые. Ресницы пушистые. Даже очень…

Тамара вздохнула, посмотрела на золотистое сияние раннего вечера и поспешила на кухню.

6

Все – и гостьи, и хозяева – разместились на кухне в той радостной семейной тесноте, которая только поднимает настроение. Над столом летали тарелки, мальчишки вскакивали, подавали ещё вилки и ложки, а у печки крутилась счастливая Александра, чуть-чуть картинно стесняясь, как стесняется любая хорошая хозяйка, уверенная, что всё удалось, получилось и приготовилось так, что, как говорится, «ум отъешь». Солянка с сушёными белыми грибами, квашеная капуста, хрустящая, с клюквой, суп с грибами, пироги – ах, какие пироги! Таких пирогов у неё, наверное, ещё и не было. Она рискнула, поставила всё вместе – и старое молоко, и совсем прокисшую сметану, которую нашла на леднике, не поленилась просеять-пропушить муку, успела первым делом сунуть за трубу закваску. Всё получилось неожиданно и здорово: тесто само пёрло из большого ведра, удачно пожарилась половина здоровенного судака, пойманного накануне Толей, полдюжины яиц она одолжила у соседки Веры Ивановны (надо не забыть отдать), догадалась ещё сухие грибы сразу замочить – грибы, собранные в прошлом году на сувалдских островах, белые и подосиновики. Всё пошло в ход, всё металось из печурки, будто само собой.

Александра чувствовала внимание, взгляды, смех – словно актриса на сцене, она делала паузы, улыбалась, подливала водку в резные чарочки, подавала закуску. Она соскучилась по двоюродной сестре. Несколько лет не видела. И вот – на тебе! Такая встреча. Какая же молодец Варька, что собралась и приехала. И Толя молодец. И она, хозяйка, молодец. И все молодцы!

…Толя был в ударе. Рассказывал истории. Варя сидела напротив, блестела глазами. «Хороший у Саньки мужик. Старше её, конечно, но… Руки страшные, покалеченные, но ведь ко всему привыкнуть можно. Да и мужику – мужику главное, чтобы работать можно было», – смотрела Варька на Толю, держала чарочку в руке да видела перед собой своего «ненаглядного». Санька тоже был… ничего. Был. На секунду перед глазами вспыхнуло, закривлялось, зазмеилось распадающееся клочьями, мокрогубое, противное, слюнявое лицо пьяного вусмерть мужа, выкрикивавшего бредовые обещания, и стало тошно Варе так, что душу перехватило. Всем был хорош её Сашка, целым пришёл с войны. Завидовали ей. Целым. Да знали ли соседушки, что живым и целым он пришёл, да только снаружи. А как начнёт пить, да не просто, а каменно, тёмно, беспробудно, да кричать по ночам начинает, зубы в кровь растирает-скрежещет, да стонет ужасно, да в стенку лупит кулаком, всё война снится-помнится, хоть и пил до беспамятства. Хуже не было пьяного ночного Сашкиного бреда… Господи, как же она натерпелась…

– Представляешь? Так ещё мой дед рассказывал, а он знатный плотник саратовский был, – Толя потянулся к тарелке с капустой. – А ну, Витя, сынок, подай-ка тарелку отцу. Да, ты-то будешь? Чего не ешь? В капусте сила. Так доктор сказал, который в больнице. В капусте и железо, и витамины. И клюква. Чего? Чего нос воротишь – первейшая ягода, говорю. Да… Так о чём я?

Об экзамене плотницком. А ты послушай, Тамара, послушай. Тебе полезно будет, не всё тебе плясать, плясунья.

– Я слушаю, мама, – Тамара уткнулась в тарелку, а нос так и морщился в спрятанной улыбке.

Варя посмотрела на дочку и покачала головой. Ох уж эти чёртики в дочкиных глазах. Чисто Санькины. Как вобьёт себе что в голову, как напустит чертей в глаза, только берегись. Она оглянулась – за столом блестели глаза, улыбки, Александра совсем упарилась, а Толя выпрямился, смотрел весело и увлечённо.

– Так вот… А ну, мальчишки! Слушать! Вам тоже наука будет, – он подцепил капустный лист, накрутил на вилку, хрустнул, показав белые крепкие зубы, непонятно как уцелевшие в блокаду. – Так вот, были в старину плотницкие артели. И ходили они из города в город, из станицы в станицу. И работали много. Инструмент с собой носили. Знаешь, Алёшка, какие у них топоры были? Ого! Побриться можно было! Да! Топором можно было побриться. Потому что тупым инструментом себе гораздо вернее руку или ногу рассечёшь. Острое железо – оно умное. Приходили, значит, в село какое да и договаривались с хозяевами. А те артель ждали уже. И если дом надо было строить, то не сразу принимались, а готовились – отдыхали, высыпались, ели как следует, – потому что если уж работа началась, так ни еды, ни продыха, чтобы дождь не помешал, чтобы если начали, так уж до конца работу сработать, только воду пить, иначе работать не сможешь. Вот тогда они с вечера топоры свои – у каждого мастера свой топор был, а то и два – тяжелый и полегче, – так эти топоры, сухой и полусухой, каждый мастер в бочку с водой складывал.

– Пап!

– Что, Коля?

– Пап, а что такое «сухой топор»? «Полусухой» – это как?

– А-а-а, потом расскажу. Ну, короче… Понимаешь, металл разную закалку имеет. Если чисто рубить надо, то надо, чтобы железо было острым-преострым. Тогда калить его нельзя. И если точить, искры получаются оранжевые, даже жёлтые. Но такое лезвие быстро тупится, особенно если дерево сучковатое, сухое. А если дерево сухое, сучки на нём, ну, тогда сучки подрубать надо, тогда нужно, чтобы металл был крепкий, калёный. А калёные топоры точить – так они малиновые, красные искры дают. Сухие. Понимаешь?

– Да.

– Не понимаешь. Ну да ладно. Пока сам в руках не подержишь – не поймёшь. Поймёшь, но потом. Покажу. Саня, садись. Садись за стол, ну, хватит уже бегать. Уже все довольны и рады. Рады ведь? Да, Варя? Да, Тома?

– Да, дядя Толя.

– Что ты меня дядей кличешь? Зови просто «Толя». Хорошо? Эй, Витя, а ты чего притих? Что с тарелкой в гляделки играешь?

– Я не играю.

– Вижу, вижу. Глаз не поднимаешь. Глянь, Варь, какой у меня племяш вымахал!

– Да уж вижу. Ладный парень. Горячий. Только мрачный какой-то. Ты что грустишь, Витя? Что, стесняешься нас? Так мы быстро уедем. Погостим денёк, ночку, да и назад в Липецк поедем. Эй, что молчишь?

– Ай, Варя, ну, не хочет говорить, пусть помолчит. Больше съест. Нечего ему болтать – отъедаться надо. Знаешь, как мы ели, когда рыбы сеткой первый раз наловили? Ой, Варя… Ты и не представляешь себе, как мы ту рыбу ели. Саня нажарила и плакала. Животы болели, вот как ели. И ребята, когда из Ленинграда приехали, тоже так ели. Помнишь, Жора, как вы ели ту рыбу? Вкусная была?

– Ага.

– То-то оно, что «ага». А помнишь, Сань? Ну, расскажи.

– Да ладно, Толь. Слышали уже.

– Что слышали? Про пуговку?

– Про пуговку… Варь, я рассказывала тебе?

– Нет. Что за пуговка?

– Ну, понимаешь. Сидят ребята за столом. Важные такие, городские, ленинградские. А рыбы мно-о-ого – я тогда щуку пожарила в масле, да с яйцом, ну, знаешь, так, да ещё в муке, приперчила чуть, да на среднем огне. А они по куску съели, а сами – сидят, смотрят. А я и говорю: «Жора, съешь ещё!» А он ни в какую – не могу, говорит, не лезет.

– Не лезет?

– Да, Тома. «Не лезет».

– А вы?

– А я и говорю: «А ты пуговку на брючках расстегни и ешь, никто же не увидит, все свои».

– Ах-ха-ха-ха! Жора!

Жорка покраснел и заулыбался разбитыми губами, синими, как у негра.

– А Витя?

– Что – «Витя»?

– А Витя – он тоже пуговку расстёгивал?

Хохот грохнул вокруг стола. Вроде и никто ничего не говорил смешного, но за хорошим столом, да под чарочку, да с хорошим настроением смеялись так, что животы болеть начали.

Яктык сидел, ещё больше уткнувшись в тарелку, молча терзал пирог, краснел.

– А Витя… Витя – он всегда так краснеет? – брякнула Томка.

– Нет, что ты… Витя у нас смелый, просто ты его засмущала.

– Дядя Толя!

– Толя.

– Да, Толя. Извините. Не смущала я его!

– Да, его засмущаешь. Ты знаешь, Варя, он ведь не просто так здесь очутился…

– Дядя!

– Молчи, Виктор, молчи. Ничего страшного. Свои все.

– Дядя!

– Ну-ну, тихо, парень. Знаешь, Варя, он ведь девочку защитил. Подлеца одного побил крепко в Ленинграде. Вот теперь здесь отдыхает, боксёр.

– Защитил? Это хорошо, это очень хорошо, Витя, – тётя Варя посмотрела на Яктыка чуть хмельным взглядом. – Девочек надо защищать. А. А она красивая была?

Яктык вскинулся и прожёг глазами тётку.

– Ну-ну, ладно-ладно, извини меня. Не буду. Видно, что красивая, раз так смотришь. Давай, всё, не буду. Давай о другом… Толя, так ты так про экзамен и не рассказал.

– Разве? А, да, – Толя наклонился к Яктыку. – Вить, ты, это. Ну, извини. Понесло меня. Извини. Лады?

Яктык вскочил и вышел из-за стола.

– Ничего, пусть остынет. Горячий он. Ему полезно остыть.

– Толя! Ну хватит, Толя!

– Молчу-молчу, Сашенька. А что он? А? Я что, его, фон-барона эдакого, обидел чем? Или сказал что глупое? Я ж по-хорошему, а он… Ишь ты, фыркает!

– Толя!

– Ладно… – Толя чуть успокоился. – Ну, так вот. Где я остановился?

– Пап, ты про бочку говорил.

– А, да. Спасибо, Коля. Всё помнишь, сынок. Памятливый. Да. Ну, так вот. Топоры свои плотники складывали в бочку с водой – чтобы дерево набухло. Тогда железо насмерть держится – весь день работать можно, не боишься, что соскочит. А ведь если соскочит топор с топорища, беда тогда плотнику – или в лоб, или без ноги или руки остаться можно было. И не пили тогда совсем, в смысле – не выпивали. Никак нельзя было пить – пьяный всю работу загубит. Так и работали весь день, от зари до зари. Вот…

Толя помолчал.

Он любил свою работу – особенно плотницкую. Когда из брёвен, досок, брусьев получается большое и важное для людей дело – дома. Вообще, он всегда немного волновался и азартился, когда начинался новый дом – когда хрусткий звук первого прицельного удара старшего плотника возвещал, как колокол, начало тяжёлой и весёлой работы, этот самый удар какие-то секунды оставался один, повисал в воздухе, впитывался в души плотников и улетал эхом далеко-далеко. И потом вдогонку первому зарубу начинали сначала вразнобой, потом всё чаще и чаще стучать топоры. Эту музыку он любил с детства…

Он оглянулся. За столом все сидели чуть притихшие, смотрели на него. Потому что так уж вкусно он рассказывал о своей каждодневной работе, так чувствовался в его словах смолянистый запах свежего дерева, листового железа, маслянистых гвоздей, мороза, жары, дождя и ветра, что невозможно было не заслушаться.

– Ну, что затихли? Алёшка, муха залетит.

Маленький Алёшка моргнул, спохватился, закрыл рот и застеснялся.

– Ну, ничего-ничего. О таком хорошо послушать. Я тебе, Алёшка, скоро топор подарю.

– Плавда?

– Конечно. Маленький.

– Ослый?

– Конечно, взрослый. Настоящий топор.

– Ты не поял. Ослый-плеослый?

– А-а-а, конечно острый. Тупым нельзя.

– Фяфя, – подал голос Жорка. – Фяфя… у-у-у… Ву, фёрф! Дядя, а сфо фа екхафев?

– Оу? Эк тебя, брат, угораздило-то расшибиться. И не поймёшь, что говоришь. Экзамен? Ты про экзамен хочешь услышать? А сам его пройти не хочешь?

Жорка на всякий случай отрицательно замотал головой.

– Ну ладно, потом пройдёшь. Если захочешь научиться плотницкому делу. Ну, слушай… А, Витя, ну что же ты там стоишь, в дверях? Ну извини меня. Извини, Вить. Ладно? Я тут старинные дела рассказываю, садись, послушай. Извини. Ну? Мир? Мир, да? Да, мир.

Толя захватил клешнёй руку проходившего к своему стулу племянника, заглянул в глаза, подмигнул.

– Ну вот, барышни, закончу я рассказ свой. Знаете, ведь раньше пилы не для каждой работы, как сейчас, использовались. Да и не у всех плотников они были – большие пилы-то. Таскать их с собой, да точить, да козлы ещё делать… Да ещё и полы в домах-то деревянных делали не из досок, а из полубрёвен. Ну, если бревно отесать с одной стороны, в пласть, то получается полбревна. И эти полубрёвна и шли в дело – для потолка и для пола. Причём для потолка их подрубали так, что дуга шла вдоль бревна. Специально так делали старые мастера. Дело дорогое, полбревна в щепу уходило, но главное.

– А зачем, Толь? Ведь потолок кривой, дугой-то если.

– А-а-а, Варя, в том-то и хитрость особая. Раньше-то на потолок укладывали не мусор всякий, а землю – как шубу делали, чтобы внутрь мороз не шёл. А земля, хоть и сухая, она ж тяжеленная. Вот брёвна дугой и подтёсывали, чтобы этот свод не прогибался, а держал вес земляной шубы.

– Пап, папа, а внутрь дома земля не сыпалась?

– Сыпалась помаленьку, но это уж как брёвна к брёвнам пригнать. Если хорошо пригнать, то щелей не будет. Как руки стоят у плотника, такая и работа. Но ты погоди, послушай. Немножко осталось. Ну вот, так тут-то самое главное и начиналось. Если в артели были подмастерья, то им-то экзамен плотницкий и устраивался. Сначала давали им задание зарубы показать, брёвна срастить – в «ласточкин хвост» зарубить, ну, по-нашему «в замок» – чтобы брёвна вместе лежали и не разваливалась стена. А потом, потом уж самое им было хитрое задание – как они чисто тешут, отёсывают, значит, да как они за своим топором смотрят, как инструмент свой точат. Давали, значит, им задачу сделать пласть полубревна. И время. И должен был подмастерье быстро зарубить полбревна, а потом – без рубанка без всякого – выгладить пласть одним топором. А старые плотники смотрели – его ухватку да чему научился, как топор держит, не портит ли материал, словом, важный это был момент, но не главный.

– А что было главным, Толь? – Александра сидела рядом с мужем, прижалась к тёплому плечу и всем телом ощущала, как во время рассказа под рубашкой мужа перекатывались сухие, быстрые волны мышц.

– А главным, Санечка, была проверка следующая, – Толя засмеялся одними глазами, но постарался сдержаться. – Когда подмастерье заканчивал, тогда снимал он штаны. И исподнее тоже снимал.

– Зачем?!

Мальчишки округлили глаза.

– Слушай. Брали его тогда плотники за руки, за ноги да и везли голым задом против шерсти, ну, против волокон дерева. И если плохо зарубил пласть подмастерье, то весь зад был у него в занозах. То ему была главная наука. Иначе весь зад в деревянной шерсти. Не только в своей.

– Ой! Что? Ах-ха-ха-ха! Голым? Ой! – смех грянул за столом и восклицания посыпались как горох.

– Да, ребятки, – Толя торжественно оглядел всех. – Старые люди знали свою науку. Потому что иначе, как своим задом, не поймёшь, как правильно трудиться. Самая правильная это проверка была, так я считаю. И мой дед так считал.

– Толь, а тебя?

– Что – меня? – попался Толя.

– А тебя – тебя везли по бревну?

– Ну… Везли.

– И как? Много заноз… – Варя уже повизгивала от смеха. – Много заноз собрал?

– Нет. Я старался.

– Сань, а, Сань! А ты, того, ну… проверяла? Нет там у него заноз лишних? В шерсти его?

– Да вроде нет…

Грянул всеобщий хохот. Мальчишки уткнулись лбами в стол и судорожно кашляли, Тоня резко вскочила из-за стола, придерживая подол, – полетела в уборную.

– Хорошо смотрела?!

– Уймись, Варька, – стонала Александра, держась за живот. – Я уже не могу больше.

Старшие вытирали слёзы, брызгавшие из глаз, Алёшка, который не очень понял рассказ, но, уловив главное слово «зад» и ощутив общее веселье, старался и повизгивал громче всех.

– Ой, Толя… Ой, Толя… Ой, Толя… – постанывала Варька. – Удружил. Говорил-говорил да и выдал.

– А ты как думала? У нас, у плотников, такие вот дела, не без этого. Да…

И он, довольный, встал, вышел из-за стола, подошёл к маленькому окошку, поверх которого на длинных шнурах висели вяленые подлещики и крупная плотва, снял одну рыбёшку. Понюхал, раскрыл тешу, жабры, ещё понюхал, придирчиво, как всегда, потом с сожалением повесил назад.

Холодно ещё. Не успела довялиться рыбка. Через неделю будет в самый раз.

– Да ладно, Толя, нам и без рыбки хорошо, – Варя потянулась, как большая кошка, смачно, туго. – Ну, давай, Александра, я тебе помогать буду. Пусть мужик твой отдыхает. А ты упарилась сегодня, пока мы бегали по городу с Томкой. Давай, Томка, поможем. Да-вай-давай. Нечего там вертеться.

И женщины плавно, чуть утомлённо, но экономными, уверенными движениями стали убирать со стола, очищать тарелки, подавать, мыть, расставлять, собирать на завтра. Томка бегала во двор, относила несъеденное на ледник, куда ей показала дорогу Александра.

Младшие отправились в дальнюю комнату. Алёшку положили на диван, под стенку, где он практически сразу уснул без задних ног. Рядом улёгся довольный всем Колька. Жорка и Яктык вынесли два ведра помоев во двор, потом вернулись, умылись, забрызгав всю уборную. Александра им постелила на полу два больших тюфяка, простыню бросила, два одеяла солдатских. Жорка ещё покапризничал, поныл маленько – под вечер щека разболелась, да ещё и губу саднило – от смеха опять ранки лопнули. Короче, не мог он вытерпеть слишком яркий лунный свет, который лился в окно, словно сметана. Поэтому Жорка отвоевал себе место у стенки, хитрец. Там соседи печку топили, поэтому он быстро угрелся и засопел.

Мало-помалу деревянный дом успокаивался после длинного дня. Постукивали двери у соседей. Было слышно, как у Мариничевых тихо плачет маленький ребёнок. Через полуприкрытую дверь в большую родительскую комнату пробивался тусклый отсвет из кухни, где ещё еле слышно шелестели-бормотали о чём-то взрослые.

Томку прогнали спать. Слух Яктыка чрезвычайно обострился. Тихие шаги босых ног. Шелест платья. Вот звякнула шпилька. Ещё одна. Скрипнула половица. Ещё. Потом скрипнула кровать, чуть слышно запели пружины. Томка завозилась на кровати, стала взбивать подушку. Потом стала поправлять одеяло. Затихла. Из открытой форточки дохнуло тёплым сырым воздухом. Весна. Яктык неожиданно замёрз и натянул одеяло до подбородка. Он весь словно закаменел, не мог согреться. Глаза упрямо раскрывались.

Прямо над ним, в провале чёрной бесконечности, узкий ослепительный серп вспарывал лениво ползущие облачка. Яктык следил за их плавным полётом. Долго-долго смотрел. Растворился. Только слушал.

Потом услышал, как в соседнюю комнату тихо вошла тётя Варя. Повозилась, раздеваясь. Тихонько что-то замурлыкала под нос.

– Томка, – прошептала тётка. – Спишь? Подвинься. Томка… От ведь тетеря. Ладно, я у стенки лягу.

Она перелезла через спящую дочь, тоже улеглась.

Яктык слышал, как на кухне стелили себе дядя и Александра. Звякнула кружка. Тихий смех, шёпот. Потом всё стихло.

Филипповы уснули.

И Яктык тоже провалился в сон.

7

И снилось замёрзшему Вите странное место, где было ему удивительно прекрасно. Он чувствовал то, что, по-хорошему, чувствовать было очень хорошо, но… нехорошо. Незнакомая девочка была рядом. Он видел её сегодня на Красногвардейской улице – она переходила улицу возле больницы. И он смотрел на неё. Такая музыка удивительная кружилась вокруг, такая весёлая, такая… такая. И девочка – она была всё время рядом. Вроде и толпа кругом, должны все толкаться, а не толкались. И темно, и светло, и время раскачивалось, и дома плыли, разворачивались и кружились, и воздух был какой-то, словно вода, в которой можно взмахнуть руками и всплыть. Он засмеялся. Яктыку было очень весело. Он такой сильный. Стены куда-то пропали. Он поплыл дальше. Вот рядом проплыл Алёшка. Он кричал: «Сусаюсь, мой амилал!» А вот на берегу Жорка. И Колька. Зря он его назвал «Жидёнышем», плохая кличка. Но ничего. Всё здорово. Вот на берегу, на скале он увидел Тому. Она ему помахала и что-то шепнула. Он не расслышал слов, но по губам понял, что говорила она ему что-то очень-очень важное, правильное. Вода повернула, и начал он кружиться вокруг скалы, на которой сидела Тома в своём тесном красном платье, которое становилось всё теснее и короче. Платье медленно съёживалось, будто собиралось упорхнуть, словно бабочка, по своим насекомым делам. И Тома вроде бы даже и старалась сначала удержать подол, прижимала его к круглым коленкам, наклонялась, тогда его глазам снова виделась глубокая ложбинка меж грудей. И родинка над ямочкой. И он плавал вокруг Томы и всё время отводил глаза, но видел пухлость груди, и такую родинку, и коленки с ямочками. И белые носочки. И так ему захотелось, чтобы Тома, такая… родная, такая весёлая, подошла к нему и сказала: «Витя, хочешь… Хочешь, я тебя научу?» Яктык не знал, чему «научу», но очень даже догадывался чему, вернее, гнал, гнал от себя мысли об этой науке, он понимал, что больше всего на свете ему хочется, чтобы Томка так сказала, чтобы взяла его за руку и сказала: «Хочешь, научу?» – а он бы только… А что он? Что он ответил бы, если так страшно и так сладко? И так тянет и так щекочет внутри, и даже болит внизу, там, ну… там. И он понимал, что нехорошо, что нехорошо всё это, но так хорошо, так волнительно, так ему было весело, что он всё ближе и ближе к Томке, которая, конечно же, не такая, она вовсе не такая, ну, как эти… ну ещё эти гады так говорили о женщинах. Нет, не шлюха она. Он знает, какие они – шлюхи. Это такие… Ну, это просто невозможно… Вдруг с другой стороны реки появилась другая… Тётка. Та самая. Он её видел ещё в Ленинграде. Такая… раскрашенная. Она стояла в подъезде. Вечером, тогда, когда он возвращался с футбола, уставший, грязный, а она стояла и пошатывалась возле лестницы, внаглую поправляла чулки – ему в глаза тогда мелькнула белизна полных бёдер над чулками. Он страшно смутился, хотел прошмыгнуть, но почему-то замер, а она вдруг выпрямилась, подошла к нему, дорогой плащ волочила за собой, на него навалилась волна её сладких духов, и эта тётка, нет, эта женщина подошла к нему и сказала, пропела тихо: «Ой, ка-кой хо-ро-шень-кий, хочешь потанцевать со мной, мальчик?» От неё пахло вином. И духами. Сильно. Но не противно. Он видел близко её улыбающийся, кривляющийся рот, чуть-чуть размазанную помаду. И Витя стоял, только дрожал, а эта женщина прижалась к нему и повторила нараспев: «Мальчик… Хорошенький мальчик, ты боишься меня? Ты боишься меня, хорошенький мальчик. Давай потанцуем, ча-ча-ча. Давай я научу тебя танцевать, ча-ча-ча, ча-ча-ча». А он действительно боялся, боялся поднять глаза, чтобы увидеть её весёлые, пьяные глаза и помаду на зубах, кожу её носа, пористую вблизи, растёртую пудру и взгляд, её взгляд – такой взрослый, такой обещающий научить, такой страшный, такой тёплый-претёплый. Он боялся опустить глаза, чтобы увидеть её грудь. И метались его глаза, как у зайца. А женщина подняла руку, царапнула его за плечо, потом опёрлась на стену, из подмышки пахнуло потом, но не вонюче, а просто – горячим потом. Взрослым запахом женщины, которой жарко. Витя размазался по стене, а она прижалась к нему и промурлыкала: «Хо-ро-шень-кий маль-чик… Ча-ча-ча, ча-ча-ча, по-тан-цуй со мной, ча-ча-ча». А он вытянулся в струнку, молчал и видел, как медленно приближается к его лицу её хищный рот, её мягкий рот, её такой зовущий рот, который шептал такие слова, что он перестал слышать, только дрожал. Дрожал, боясь сказать: «Да!» А потом сверху бахнула дверь, он рванулся, побежал по лестнице – вверх, вверх! Быстрее! Ещё! Ещё! За ним вслед прыгал её смех, лёгкий и шатающийся. Он прыгал через ступеньки, скакал так, как только мог, потом добежал до своей двери и остановился, вытирая кепкой потное лицо, пряча красные щёки, закусывая ткань, усмиряя грохот сердца. Он подумал сначала, что описался. Но нет, это не было похоже ни на что. Ноги дрожали, колени сводило, а брюки внизу так оттопырились, что он опустил кепку и прижал – его, ну, ой, лучше бы не прижимал. А в ушах шептало, визжало, мурлыкало, стонало: «Хо-чешь на-уч-у-у-у тан-це-вать? Ча-ча-ча, ча-ча-ча» И он толком не запомнил – была ли она толстая или худая, красивая или некрасивая. Наверное, нет. Не была она толстой. И не была она красивой. Но и не некрасивой. Это была первая его женщина, которая сказала: «Хочешь, научу?» И она опять стояла – на берегу реки и махала ему рукой, а её плащ лежал рядом. «Ну, потанцуй, ну потанцуй со мной, ча-ча-ча, ча-ча-ча!» И он оглянулся – Томы не было, и так досадно ему стало – он всё время слышал: «Хорошенький какой, не бойся меня, не бойся». А потом появилась Лиза, она уже не плакала, как тогда. Она, наоборот, танцевала, на цыпочках, поднималась, кружилась, поднимала красиво руки, её руки летели, она поднималась всё выше. Лиза… Лиза. Она поднимала руки, волосы её летели чёрной волной, а юбка кружилась, и опять, уже Лизины ноги переступали, танцевали, он смотрел на девочку, и опять – Лиза, уже Лиза подошла к нему, танцуя, улыбаясь – «Ну, потанцуй, потанцуй со мной. Потанцуй, ча-ча-ча. Ты боишься меня? Не бойся. Не бойся, я тебя согрею».

– Я тебя согрею… Согрею. Ты весь дрожишь, замёрз, мальчик. Витенька…

«Тома?!»

Он широко открыл глаза. На её лицо падал лунный свет, смазывал черты. Её глаза блестели. Томка улыбалась и тихо-тихо целовала его плечо. Осторожно гладила затылок.

– Ты меня не бойся, Витенька, не бойся. Ну что ты, тише, тише. Куда ты? Стой, чш-ш-ш. Дурачок, стой, дурачок ты глупенький.

Витя дёрнулся, но она неожиданно сильно сжала его плечи, притянула его обмякшее тело к себе. И не успел он опомниться, как она поцеловала его прямо в губы. Её губы не были в помаде, как у той женщины. Он в первый раз ощутил тёплое дыхание, тепло женских губ, потом змейкой по губам скользнул её язык. Витю ударило изнутри, голова закружилась, он задрожал. Сердце бухало в сумасшедшей скачке, а Тома осторожно гладила его грудь, будто баюкала.

– Не бойся, не бойся… Ты боишься меня, а ты не бойся. Это я, я здесь, я с тобой. Я тебя тихонько буду целовать. А ты не бойся, – она продолжала шелестеть ему на ухо, почти беззвучно, одним горячим дыханием выжигая мозг, выворачивая внутренности, заставляя петь всё тело, выжимая пот из кожи.

Яктыка понесла тёплая волна. Сердце стучало так, что в ушах раздавался грохот, будто поезд шёл по мосту над его головой. Ему было страшно, ему хотелось расплакаться, но в то же время он понимал, что – вот оно! Оно! То самое! То, о чем нельзя думать даже было! Вот оно – рядом – горячее, мягкое, такое нежное, такое тихое и сильное, властное и поглощающее – вот – оно! Здесь! Тамара, она такая, такая невозможная, сумасшедшая, безумная, смеялась целый день над ним, а сейчас её горячая нога прижалась к его ноге. Пол под ним поплыл и закачался, ему показалось, что его может стошнить, но нет, просто так сильно закружилась голова, так зазвенело всё тело, и он так чувствовал каждой клеточкой тела – там, где она касалась его – будто горячим, сладким утюгом, каким-то выворачивающим суставы электричеством, – что начинала зудеть и напрягаться кожа и мышцы наливались силой; по телу волнами пробегала дрожь, он не понимал, горячо ему или невыносимо холодно, живой он и что с ним происходит. Но происходит именно то, что так должно было произойти! «Ну, потанцуй, потанцуй со мной, потанцуй, ча-ча-ча, ча-ча-ча…» В глазах растеклись горячие красные пятна.

И тогда, будто загипнотизированный, пьяно и неумело, неожиданно для самого себя, неуклюже и доверчиво, будто телёнок, Яктык повернулся на бок и стал тыкаться ртом в плечи и шею Томы. А она тихонько гладила его затылок, и мурашки побежали от пяток, по ногам, вверх, до плеч.

И месяц светил на них, и звёзды шушукались в вышине, и облака перестали ползти по небу – только бесконечное богатство Али-Бабы и изогнутый серебряный ятаган. И лежали они, обнявшись, и Шехерезада начинала петь для них свои сказки. Тамара тихонько легла на спину, её мягкие руки потянули к себе Яктыка…

– Ах, ёб твою мать! Ты что это делаешь с ней, сука?!

Жгучий удар в ухо оглушил Витю. Он дёрнулся, прыгнул и завалился на Жорку.

А тётка Варя продолжала лупить по нему, по Томке, по Жорке ладонью. Потом, не поймав юркого Яктыка, схватила халат – и – халатом! Раз! Два!

– Ты что же, блядь такая, удумал! Сука! Убью, сука! Ах ты!! Куда? Стой, Томка!!

Варвара лупила по мешанине тел, пытаясь намотать на левую руку волосы Тамары.

– Не ебаффя я! Не я ебаффя!! – диким, дурным голосом заорал Жорка. (Подлец! Доносчик!)

На кухне что-то упало. Страшный грохот, дикий мат – одуревший со сна Толя опрокинул стол, отшвырнул, влез в комнату. На его плечах висела Александра.

– Не дам! Стой! Толя! Стой!

У печки завыл Алёшка. Николенька на всякий случай переполз через младшего, продолжавшего громко реветь.

Под потолком зажглась лампочка.

Варвара ухитрилась схватить дочь за волосы и стала лупить её по спине и пониже ладонью – со всей силы.

– Сука! Блядина!! Что ж ты делаешь?! А ты! Ты!! Стой! Иди сюда! А-а-а! Толенька! – захрипела она, как змея развернулась, увидев Филипповых. – Видишь, что твой паскудник делает! Сволочь! Ах ты ж паразит!

Она попыталась дотянуться до Яктыка, но Витька уже натянул штаны и выпрыгнул в проходную комнату.

Так и въехала Александра верхом на Толе в маленькую комнату, где её сестра Варвара трепала за волосы дочь, под ногами с диким воплем «Я не ебаффся!» вертелся Жорка, громко, в крик орал Лёшка, потом уже и Коля испугался – тоже завыл.

Скандал случился пребезобразнейший.

Варвара бушевала, орала и визжала так, что Толя уже и сам бы ей врезал, для порядку, чтобы успокоилась. Да и сложно было проявлять мужскую сдержанность в этой мешанине полуголых тел, ревущих детей, да ещё и в семейных трусах. Наконец Толе удалось стряхнуть с себя Саньку.

– А ну! Тихо! Тихо вы, дуры!! Да распроебить вашу мать! Уймитесь, бабы! – Толя быстро развернулся, звонко шлепнул ладонью по заду Александры, потом поймал и припечатал по толстому заду Варвару, которая сразу как-то обмякла и плюхнулась на тюфяк.

– Цыц! Тихо, дуры! Люди кругом спят! Что соседи скажут? Ты что, с ума сошла, Варька? Сдурела?! – шипел Толя, размахивая ладонью.

Он выглядел довольно комично – в майке, в чёрных семейных трусах, чуть ли не по колено, худой, помятый со сна. Но и страшно – потому что глаза его были предельно злы.

– А ну! Марш всем по койкам! Марш, кому сказано! Цыц, Варька, детей не пугай, дурында! Завтра поговорим! Утром. Сегодня, завтра – когда. Но заткнись, ты, труба иерихонская! Да и что случилось?! Цыц! Молчи, дура! Раскудахталась. Всё! Хватит. Молчите, бабы. Угомонитесь! Марш спать – не то всем надаю!

– А ты чего это раскомандовался здесь? – вдруг вступила Александра, растирая зад под ночной рубашкой. – Ты кто здесь? Царь? Бог?! Ишь ты, герой какой! Вседержитель в трусах!

Сзади хихикнул Коля. Снизу пискнула и залилась смехом Томка. Жорка перестал чудить и вылупился на дядю. Алёшка наконец замолчал.

Варвара грузным мешком сидела на полу и во все глаза рассматривала Толю, высоко поднявшего руку – его майка поднялась так, что видно было тощий голый живот, худые ноги стояли врастопырку на дощатом полу.

Варька вздохнула и только махнула рукой:

– Ну вылитый герой-любовник!

И смех ударил двух сестёр так, что скрючило их напополам. А Толя размахивал руками, понимая, что лучше пусть пересмеются, чем повыцарапывают друг другу глаза. Тихий, удушающий хохот валял всё семейство по полу.

В большой комнате, в тёмном углу стоял Витя. И не смеялся. Просто дрожал…

…Вздохи речного тумана затапливали Речную улицу. В ста метрах от домов блестела кромка раз-лившейся реки, которая незаметно подступала ближе к огородам, затапливала мостки и прибрежные сараюшки с рыболовными снастями. Аромат большой воды и распускавшихся почек тёплой волной приглаживал волны речного пара. Вдали стонала и гудела грозная красавица Сувалда. Скалы и земля дышали горячим духом, отдавая звёздам ласку жаркого дня. Наконец окно на втором этаже погасло. Люди легли спать.

На севере уже поднялся серовато-жемчужный полог новой зари, но месяц свечой горел во весь небосвод.

Неожиданно тёплый ветер серым котом прошмыгнул по извилистой Речной улице, мягко потёрся о ветви пушистых вётел, раскачал тонкие ветви берёз, серебрившихся в ярком лунном свете.

«Ну, потанцуй, потанцуй со мной, ча-ча-ча, ча-ча-ча…»

Глава 3

Мы все пойдём с вами воевать!

1

– Мы все пой-дём с ва-ми во-е-вать! От! Нас! Пой-дёт! Зо-ся-ге-рой! – шеренга второго «Б», в которой, крепко сцепившись руками с друзьями, стояла Зося Добровская, крикнула дружно и уверенно.

– «От нас пойдет Зося-герой» – эти слова ещё мячиками прыгали по сухим листьям под высокими каштанами у старой топоровской школы, а Зося уже начала разбег. Сзади цепь игроков немедленно восстановила прочную связь. Её соседи Славка Адаменко и Лиля Зарудько уже стояли сзади, крепко сжав ладони друг друга.

Зося никак не уважала банты. И как ни старалась мама Тася, не могла она соорудить на рыжей голове доченьки сколь-нибудь приличное подобие причёски хорошей девочки. Чёлка Зоси летела в глаза, сзади весело подпрыгивали две косички, щёки круглились, веснушки чуть ли не дымились, кулаки ходили перед лицом, как поршни паровоза, глаза блестели зеленью, ноги плотно били землю – Зося шла в атаку. Это было забавно – она всегда играла с мальчишками, поэтому и замашки были мальчишечьи. Наконец она выбрала цель – слабое место в цепи «ашек» – закусила губу, в азарте шмыгнула носом, резко изменила направление бега и пошла на прорыв – не на девчонок, которые плотно сблизились плечами, а на мальчишек, опрометчиво растянувших цепь.

Шаг, второй, третий!

– Кха! – только и смогла крякнуть Зося, с разгону напоровшаяся на два сцепленных кулака, с размаху ударивших её в солнечное сплетение.

Свет куда-то выключился, осталось только недоумение – её первый раз в жизни ударили. Да как жестоко! «Ашки» Федька Зозуля и Димка Герасименко не ожидали, что задавака Добровская будет рвать именно их сцепку, испугались проигрыша, махнули сцепленными руками назад, потом вперёд – и чётко вмазали рыжей нахалке в дыхалку. Изо рта потекла слюна, Зося стояла на четвереньках, потом медленно повалилась на бок, поджимая ножки.

– Кха. Кха… Х-х-ха… – пыталась она схватить воздух, но почему-то не получалось.

Ей не было страшно, скорее обидно. Очень обидно. «Это не по правилам! Это нечестно! Нечестно!»

Наконец она смогла хоть как-то потянуть в себя недостающий пузырёк воздуха, маленький, чахлый, наполненный пылью школьного двора и всеми неуловимыми запахами полноцветной осени, и перевернулась на спину. Она не обращала внимания на топот ног вокруг неё – над ней мелькали тени – весь возмущённый второй «Б», все мальчишки и все девчонки с диким визгом летели в драку на второй «А». Девочки-«ашки» сбились в кучку на правом фланге и визжали от испуга не менее громко, «ашки» бросались портфелями, орали, верещали и тщетно пытались отбиться, а виновники несчастья Зозуля и Герасименко изо всех сил бежали по двору, стараясь скрыться от справедливой расправы. Мальчишки гонялись друг за другом, прыгали через забор палисадника, по цветам, которые посадила биологичка Маргарита Абрамовна. «Ашки» пытались собраться вместе, чтобы хоть как-то отмахаться от наседавших «бэшек», но всё было напрасно: в драке девочки были даже опаснее – они были крупнее, от злости утратили женскую покладистость и вцеплялись в чубы, в уши, хватали за шеи, лупили кулаками – это ж страх божий попасть под кулак рассерженной украинской девочки, выросшей на бабушкиной сметане и молоке!

В одночасье прелестный, вылизанный, чистенький дворик топоровской средней школы № 1 стал местом самого вопиющего безобразия. Наконец волна ора достигла такой высоты, что переплеснула крышу флигеля, эхом проскакала мимо уже немного выгоревшего траурного портрета Генералиссимуса и докатилась до окон директорской. Из одного высунулась перекособоченная фигура Зиновия Аркадьевича; директор прислушался и живо нырнул внутрь. Через минуту он уже бежал по ярко освещённому послеполуденным солнцем двору, смешно прихрамывая на плохо гнущейся ноге, а сзади, двумя колобками, катились завуч Лидия Сергеевна Лозовая и сторожиха баба Груша Бульбенко.

Детские бурные драки редко бывают затяжными, да и нет ещё в детях взрослой жестокости – просто врезали дуракам, да и хватит. А как услышали «ашки» и «бэшки» скрипучий дискант директора, так и вовсе перестали шуметь, остановились и даже убежать не помыслили – так уж велик был авторитет директора, что им и в голову прийти не могло позорное бегство.

– Эт-то что такое, позвольте спросить?! Какие классы? Ты откуда? – Зиновий Аркадьевич крутился на прямой ноге, не замечая, что в запале машет над головой своей знаменитой сучковатой палкой.

– Втолой «бэ» – пискнул кто-то.

– Второй? «Бэ»? – маленькие глаза директора взлетели к безмятежному небу, затем укололи завуча, которая, словно паровик, шумела и пыхтела рядом, расстегивая кофты и обмахиваясь платком.

– Це класс Таси нашей Терентьевны, – продемонстрировала свою незаменимость баба Груша. – Це йонный класс.

(Почему «йонный» – она сама не смогла бы сказать, само вырвалось, для пущей серьёзности фигуры речи.)

– Йонный? Почему «йонный»? – сбился с мысли Луценко. – При чем тут?.. А-а-а! «Её» класс? Да?

– Точно. Йонный класс, – упрямо воткнула баба Груша. – Йонный.

Зиновий Аркадьевич Луценко, до паранойи щепетильный в вопросах чистоты речи, от этого «йонный» впал в натуральный ступор и даже забыл о происходившем вокруг. Он обмяк, взялся за виски длинными пальцами и больно стукнул себя ручкой палки, что-то пробормотал себе под нос, явно считая вслух.

– Так, Агриппина Марковна, ступайте. Мы разберёмся.

Баба Груша хотела досмотреть, что творится, но не смела ослушаться директора. Ухитрившись своенравно вздёрнуть одновременно носом, щеками, плечами, колоссальными грудями и задом, она пошла назад. Красноречивее её спины в ту секунду ничего не было. «Ишь ты, Рыпина Марковна, надо же, ишь ты», – донеслось тщательно выверенное бурчание.

Директор опять взялся за виски.

– Так. Молодые люди… Живо собрали свои вещи и… – он на секунду задумался, отчего второклашки покрылись инеем. – И марш по домам!

Второй раз повторять не надо было. Словно стайка воробьёв, драчуны и драчуньи брызнули во все стороны. А под большим каштаном сидела рыжая Зося Добровская и угрюмо перебирала каштаны.

– Добровская? Зося? Ты почему такая перепачканная? – Лидия Сергеевна решила показать педагогическое умение директору и говорила поставленным голосом идеального педагога идеальной школы идеальной страны. – Ты же дочка учительницы. И должна бы понимать, что важно вести себя хорошо не только в школе, но и после школы…

Лидия Сергеевна набрала воздуха и закатила столь высокопарную и многословную тираду, что Зиновия Аркадьевича слегка пошатнуло, как от бабы-грушиного «йонный».

Под ливнем бесконечной проповеди Зося стояла чуть опустив голову и терпела. Нет-нет, она была очень послушной девочкой, но папы мамин характер давал себя знать. Она подняла на секунду голову и глянула на директора. Дважды ошеломлённый Зиновий Аркадьевич, подобно балетоману, отмерявшему тридцать два фуэте примы, слегка шевеля губами, отмечал все сложносочинённые, сложноподчинённые предложения и прочие виньетки речи Лидии Сергеевны, давно уже утеряв нить в лабиринте лозунгов, нравоучений да и, что греха таить, ловкой саморекламы предприимчивой завучихи, славившейся своими безупречными речами на всевозможных собраниях и конференциях. К несчастью Лидии Сергеевны, коллектив топоровской школы был тогда ещё довольно молод и по-послевоенному нелицеприятен в оценках. Поэтому её речи и призывы пока ещё попадали мимо цели. (Её время наступит чуть позже, да и она сама в том не сомневалась.) Ещё несколько минут будущая орденоносица испытывала терпение директора и уже растерявшейся Зоси – девочка и не знала, насколько далеко она зашла в непослушании и как сильно она позволила себе недостаточно стараться. Между тем директор уже закипал, словно чайник, и натурально побулькивал, уже постукивая палкой по земле и готовясь сделать решительный «втык».

Но Лидия Сергеевна счастливо избежала ненужного выяснения отношений, потому что из-за флигеля раздался зычный зов бабы Груши.

– Ой, Зиновию Аркадьовичу! Вас до телефону! Чуете? Бiжить швидше-но! З Киеву звонять!

Директор что-то фыркнул и, не хуже иного рысака, уковылял от надоедливой дамы. Лидия Сергеевна, набравшая было воздуха для очередной «психической атаки», осеклась на полуслове и посмотрела ему вслед, выпуская воздух, будто проколотая шина. Потом глянула на рыжую девочку, жеманно поджала губы и пошла в школу лёгкой, как она думала, походкой.

Зося осталась одна. Можно было бы, конечно, дождаться маму, но она вспомнила об очередном мамином педсовете, а ещё два часа торчать в школе ей не хотелось.

Обычно после уроков Зосечка оставалась в мамином классе. Мама Тася проверяла тетради начальных классов, делала записи в дневниках, куда-то выходила, возвращалась с очередными классными журналами. Зося садилась на левую «камчатку» (оттуда хорошо были видны каштаны старого парка) и делала уроки.

Вообще, в школе получалось писать гораздо лучше – обстановка помогала, да и все наклоны и нажимы букв удавались лучше. Зося здорово освоила нажимы – особенно она любила заглавные буквы. И тоненькая ниточка полочки «У» в залихватском повороте утолщалась горделивой широкой полоской, утончавшейся в хвостике, а подбоченившаяся «Ф» выходила вообще образцово. Все эти тонкие петельки и утолщённые вертикали сплетались в настоящее каллиграфическое кружево. Да и нельзя было сказать, что Зося очень уж каллиграфила, просто это, видимо, было семейное – сам папа Вася Добровский любил иногда такую виньетку закрутить в подписи, что и старорежимному писарю не под силу было бы превзойти.

Второй «Б» Таисии Терентьевны Добровской был замечательный класс. Зося всегда очень этим гордилась. Она, конечно, путалась поначалу, но почти не называла маму «мамой» и всё время старалась говорить правильно: «Таисия Терентьевна». И никаких дураков – Зосе всегда доставалось самое сложное задание у доски и самый заковыристый вариант контрольной. А на открытых уроках мама Тася гоняла дочку так, что даже «камчатка» сопела и возмущённо дзенькала пёрышками, выражая протест.

Но в тот день Зося не хотела оставаться в классе. Было у неё одно важное-преважное дело. Ещё накануне её позвали мальчишки – сыграть «в чижа» против команды «щорсовцев». Поэтому Зося добежала до дома, быстро переоделась в спортивную форму, на ходу укусила кусок хлеба, запила молоком, нацарапала на листочке: «Мамоцка я в школе на стадионе буду с Игорем грать. За чтение “5” и за рисование “5+” за Мурза» и побежала обратно на школьный стадион.

Решающую игру пропустить было нельзя.

2

Отполированная руками бита ударила по острому носу «чижика», и деревянный брусок с шуршанием взвился вверх. Он так быстро вращался, что был похож на маленький пропеллер. Игорёк Кучинский, худенький мальчик с маленьким чубчиком на стриженной почти «под ноль» голове, размахнулся, бита прогудела сквозь упругий воздух и… ничего. Мимо!

Зося закусила губу. Право удара переходило к команде соперников с улицы Щорса. Она держала в руках палку, которую сама сделала из папиной удочки, ну, тайком, конечно, сделала. Это была самая длинная папина удочка, поэтому у неё был самый толстый и удобный комелёк. Но надо же было играть! Зося надеялась, что Васька простит её страшный, жуткий проступок. Испортить папкину удочку! Но ведь игра…

…Она вчера весь сарай перерыла, уж и ручки для сапок пыталась приспособить, но, как назло, все сапки сидели на ручках отлично – надо было сломать инструмент, а это уже было слишком. Ну не со штакетиной было идти играть? Сломаешь штакетину – как объяснить, почему курицы залезли в мамины астры? А в том октябре астры цвели удивительно пышно. То ли секрет мама Тася знала какой, то ли сложилось так удачно, но астры были удивительные – малиновые, лиловые, розовые, белые – буйные, пышные, роскошные. Не жалела Тася ни перегноя, ни рассады, ни своих сил. Цветы были её страстью, её разговором с природой, её молчаливыми спасителями, маленькими громоотводиками настроения – ведь они не кричали и не баловались, не шумели, не кричали, только ластились к шершавым, точным и ласковым рукам. Так что мамин палисадник был запретной зоной.

Что же делать? Зося уже серьёзно думала удрать куда-нибудь к речке за гибким прутом потолще да поровнее – под предлогом какой-нибудь важной операции, но операция как-то не придумывалась, да и мама могла ой как рассердиться за самовольный уход из дому. Уж и на заборе Зося висела, рассматривая соседский участок – а вдруг можно было бы найти там такую нужную круглую палку. Взяв папы-Васину пилу, она ходила возле бабкиной сирени, но старая Ульяна, заподозрив неладное, как назло, следила своими выцветшими голубыми глазами за таинственными перемещениями неугомонной и нелюбимой внучки по двору.

Зося нашла было старую подпорку для яблони, но подпорка была слишком старой и тяжёлой для девочкиных рук. От расстройства Зося уже думала хоть как-то обстрогать деревяху, но стоило ей прислонить здоровенную палку к сараю, как её глаза невольно зацепились за что-то под свесом крыши. Она так и села. Удочки… Её личная удочка была слишком тоненькой. Но папкина удочка! Самая уловистая, самая длинная. Удочка тянулась от одного края крыши до другого и висела на крючках, сделанных из длинных гвоздей. Зося разглядывала удочку удивительными папы-мамиными глазами – жёлто-зелёными с голубыми и тёмно-карими крапинками.

У Зоси с самого рождения были странные глаза, в которых слилась вся мамина и папина любовь. У мамы Таси были тёмно-карие глаза. Но не такого слишком тёмного цвета, вроде горького шоколада, и не желтоватые, нет, то были глаза цвета гречишного мёда – светящиеся, с аккуратными золотистыми лучиками, которые разгорались, когда Тася улыбалась, либо прятались, когда она сердилась, и глаза становились особенно тёмными, но не чёрно-злыми. А Васькины глаза… Они были как Чёрное море – синие-синие – и такие же, как морская волна, переменчивые – от безмятежной голубизны тихого полудня, напоённого жаром южного солнца, до закатной бирюзы. Но лишь Тася знала, как могут синеть Васькины глаза… Когда его сила наполнялась особой, лишь ему присущей лаской. Пропала она в этих синих-синих глазах…

Да… Так вот, Зосины глаза вобрали в себя противоположности – словно море и земля встретились. Когда Зося была ещё в люльке, папина синева плескалась в глазах рыжего младенца, заставляя стареющую Ульяну узнавать сыновью породу во внучке. И нет бы перемешаться и стать, к примеру, зелёными или карими – знаем же мы, что сильный карий цвет, особенно тёмно-карий, побеждает все другие цвета, – но невозможно, видимо, было победить морскую синеву отцовых глаз. И не смешались, вернее, не полностью смешались синева и мёд – так и получила Зося четырёхцветные глаза. И всю её жизнь никто и никогда не мог понять, какого же цвета Зосины глаза – то карие они, то зелёные, то вспыхивали золотыми искрами, то синева обжигала. Старые люди удивлялись и лишь многозначительно переглядывались, догадываясь о многом сокровенном, но предпочитали помалкивать – ни к чему судьбу тревожить…

Именно зелёными искрами засверкали Зосины глаза, вполне серьёзно наполнившиеся слезами обиды и волнения, – уж никак она не ожидала от Игорёчка такого промаха в такой важный момент! Но вовремя прикусила язык, хотя сердитые слова так и рвались с языка. А другие товарищи – Колька Гриценко и Ромка Рубинштейн – они просто вздохнули. И от этого вздоха, от Зоськиного молчания, от радостных воплей «щорсовской» команды лишь сильнее расстроился Игорёк. Он швырнул свою любимую палку в сторону и топнул ногой, попытавшись вцепиться в коротко стриженный чуб.

Его команда проигрывала. Но надо было держать фасон. Поэтому он снова старательно сделал безразличное лицо и сердито сплюнул.

– Ничего. Ничо! Посмотрим, как ты стукнешь, Тарас!

Капитан «щорсовской» команды Тарас Мельниченко был на год старше и почти на голову выше «мелкоты» с улицы Калинина. Поэтому он был снисходителен и спокоен:

– Дивись. Вчитесь, малята, як майстри грають.

Он встал над непокорным «чижом» и поднёс хитро скруглённый конец биты к носику, прицелился, улыбнулся, подмигнул своим дружбанам, быстро и умело поднял палку и ударил. «Цок!» Палочка взвилась в воздухе высоко, давая возможность Тарасу размахнуться и не торопиться. Удар! И «чиж», бешено вращаясь, полетел по пижонско-высокой дуге над головами игроков. Удар был таким красивым, что мальчишки остановились. Палочка ввинчивалась в небо, потом стала опускаться, отбрасывая маленькую тень на плотно выбитую землю стадиона. И только тогда онемевшие игроки увидели, как за этой тенью, рыжим солнечным зайчиком, несётся Зося.

– Куда?! Зачем? Давай! От дурна яка! Да ти що?! Зоська, давай! Лови! Не зловить! – семь вскриков, слившихся в один, подняли с крыш соседних сараев угревшихся голубей.

И, пока голубиная стая шумно поднималась на крыло, маленькая пухленькая рыжая девочка, всё так же закусив губу, раскрасневшись и видя только одну точку в небе, неслась вперёд, не разбирая дороги. И надо же было так случиться, что не споткнулась, не запнулась, успела, добежала, прыгнула котёнком – и поймала!

– Ур-р-ра!! Ур-р-ра-а-а!!

– От ты ж злодейка! – ахнул Тарасик, а секунду спустя засмеялся. – Ой, хлопци, так це ж вона бити повинна! Га-га-га!

«Щорсовские» своевременно присоединились к смеху вожака – рыжей предстоял решающий удар.

Игорьку, Кольке и Ромке не оставалось ничего, кроме как молиться всем палочным, чижиковым и прочим богам, чертям и бабаям – весь горячечный и запылившийся, пропитанный жарким потом итог игры был в руках девчонки, впервые приглашённой играть по-серьёзному, на турнир двух улиц. Что греха таить, они уже заранее, как и свойственно мальчишкам, примеряли безразличные выражения лиц, уместные неизбежному проигрышу, и демонстративно-небрежно сплёвывали в пыль. Но… Но как же они смотрели на бежавшую к ним счастливую до невозможности Зоську! Как же она радовалась, эта рыжая девочка! Да если бы любой из них сотворил подобное – так поймал безнадёжный пас, – рассказов хватило бы недели на две, этот легендарный подвиг на месяц стал бы предметом самого невозможного, самого безграничного и полного преувеличений мальчишечьего хвастовства. Но – девчонка?

Вот и стояли калининские «мушкетёры» со своими палками, а щорсовские «гвардейцы кардинала» – со своими и смотрели на счастливую Зосечку. И было им всем по девять лет…

Зося аккуратно, как учил папа Васька, положила «чижа» в центр круга. Потом встала, прицелилась и сделала полшага назад, будто в полуприседе. Всё, как папка, любимый её моряк, учил. И не успели мальчишки удивлённо поднять брови при виде этого странного танца, как Зоська, будто котёнок лапой, совсем легонько стукнула по «чижу», тот взлетел как-то неуверенно, еле вращаясь, даже болтаясь в воздухе, и девчонка, всё так же странно танцуя, ввинтила палку всем поворотом тела и подцепила «чижа» почти самым комельком загудевшей палки.

– Бац!

Удар оказался такой силы, что Зоську крутануло на месте, а «чиж» полетел ни высоко, ни низко, нет, он даже не полетел, а пулей прожужжал над головами «щорсовских» через весь стадион и с тихим фырчанием залетел аж за высокий глухой забор пожарной части – прямо в самодовольные огромные лопухи.

– Твою ж мать! – прошептал Тарасик.

– А-а-а! Зоська! Зосечка! – орали «калининские».

Игра была сделана.

«Щорсовские» проиграли ситро на всех. Это было страшно замечательно. Просто удивительно прекрасно. И Зося кричала и прыгала вместе с друзьями – а её мальчишки, подняв палки, прыгали в бешеном индейском хороводе вокруг неё…

3

Вот так. А потом… А потом – все пошли по Калинина к пивной, стоявшей напротив маленького мостика под высокими ивами. Там обычно отдыхал от своей праздности разный шофёрский люд – много машин тогда останавливалось у этой известной на всю Киевскую область точки: устная молва далеко разнесла радостную мужским сердцам весть, что «в топоровской пивной не разбавляют». Конечно, не стоит думать, что наши победители махнули в злачное место по ошибке – нет, каждой девчонке, каждому мальчишке Топорова сызмальства было известно, что самый вкусный лимонад, самое вкусное мороженое продавалось в «шо́ферской».

Вся ватага сгрудилась у входа, Тарас зашёл внутрь. Шли минуты. Уже кто-то занервничал, что Тараса сейчас турнут куда подальше, но не успели сердца испугаться печальной догадке, как отполированная тысячами шершавых ладоней дверь скрипнула – мальчик навалился всем весом, упёрся локтем и плечом.

– Да помогите ж, черти!

– Ого! От ты ж молодец! Наш хлопець! Молодець! Це дiло! Ура!

И пока победители примеривались к прохладным бутылкам, проигравшие круглили глаза – им Тарас тоже купил лимонад. А себе не купил – «ему не хотелось». На самом же деле он жестоко переживал поражение и так сам себя наказывал. А потом Игорёк открывал бутылки о забор – так, чтобы не поскалывать горлышки, открывашки ведь ни у кого не было, а просить открыть старших было ни к чему. Ведь самый шик был в том, чтобы одним «чпоком», без пены, без скола откупорить холодное ситро, потом с важным видом, по-взрослому сдуть лёгкий парок из горла и пить колючую газировку без перерыва, хитро подпуская воздух внутрь бутылки. Мало кто так умел – в основном все присасывались к бутылке, пытались пить как Игорёк, но только слюни пускали или губы запускали внутрь горлышка. Смешно, конечно, но тоже наука.

«Щорсовские» потихоньку разошлись – им идти было близко: завернуть за почту, и дальше уже была улица Щорса. А «калининские» пошли вдоль всей Калинина, с бутылками в руке, заняв всю ширину недавно проложенного тротуара. Они шли, восклицая, останавливаясь, переспрашивая друг у друга подробности их удивительной победы, вспоминали, как здорово Игорь начал партию, как Ромка засветил битой в плечо одному из «чужаков», да так, что чуть до драки не дошло, даже за грудки хватались, как Колька палкой вымерял расстояние удара и морочил голову «щорсовским», как «танцевала» Зоська. И каждый встречный-поперечный «калининец», видя такую хохочущую команду, останавливался, расспрашивал, кивая на сверкавшие бутылки, ему опять обстоятельно и со вкусом всё рассказывали, и, обрадованный победой, спутник шёл вместе с ними, восклицая и пересказывая уже новым встречным всё новые и новые подробности, часто уже прихотливо придуманные, небывалые, но от этого не менее восхитительные.

Через какое-то время вдоль по правой стороне улицы Калинина уже шла довольно приличная ватага, человек тридцать. «Калининские» праздновали победу в «чижа» над слишком уж задававшимися «щорсовскими», Ромка дудел в пустую бутылку, издавая гулкие «пароходные» гудки, Игорёк шагал впереди, размахивая палкой, будто заправский тамбурмажор, – о, на улице Калинина случился настоящий праздник.

Сначала проводили Ромку – он жил ближе всех, потом – Кольку, потом – Игорька. Последней проводили маленькую Зоську, довели до самых ворот. При этом орава уже совсем разошлась-разгулялась, горланила и кричала такие «индейские» кричалки, что, казалось, тихую улицу Калинина атаковало племя команчей. «Кошачий концерт» сопровождало громкое «тр-р-р-рынь!» палками по штакетнику заборов, отчего с ума сходили даже разомлевшие возле своих будок рыже-чёрные кудлатые кабыздохи, срываясь с цепей и заливаясь таким дурным лаем, они чуть желудки не выворачивали.

Но только дошли они до Зоськиных ворот, как навстречу им из-за угла Довгой улицы вышла известная всем топоровская сумасшедшая – старая Надька со своей козой.

Крики затихли.

На Дурную Надьку смотрели десятки глаз – карих, зелёных, серых. А Надька, не замечая ничего, пританцовывала в своих извечных резиновых галошах, в которых она ходила и летом, и зимой, что-то бормотала под нос, кокетливо приподнимала рукой край чудовищно грязной юбки, вокруг которой сверкал всеми красками новенький платок, изукрашенный розами и чёрными кистями.

На толстой верёвке сумасшедшая вела знаменитую козу.

Эта умная тварь, следует сказать, выучила за долгие годы все повадки хозяйки и, не хуже иной собаки, служила поводырём. Но не только удивительная сообразительность и покладистость Надькиной козы была притчей во языцех – внешность козы была тоже поразительной: грязная сумасшедшая так холила свою скотину, что чуть ли не с мылом её купала; коза была расчёсана, белоснежна и накормлена. И на голове скотины всегда красовался удивительный малороссийский венок из цветов, в который вплетены были разноцветные ленты. Где брала ленты Дурная Надька, как могла она в мареве своего безумия так искусно сплетать чудесные, нарядно-безупречные венки – о том никто толком не знал. Да и самой только внешности Надькиной козы хватало для досужих разговоров.

– Гей! Тю, дурна! Дывись-но, бач, дурна вийшла! Не чипай! Вона дурна зовсiм – не чипай!

Но Валерка Соркин не послушался, схватил с обочины какую-то палочку и запустил в сумасшедшую.

– Гей, дурна! А ну! А ну, пiйшла звiдси! Геть!

И долго потом вспоминали ребята, со жгучим стыдом, всю жизнь вспоминали, как принялись они тогда дразнить сумасшедшую, начали скакать, размахивать палками, визжать, блеять, кричать и пугать Дурную Надьку.

Та сначала улыбалась, потом, когда испуганная коза начала рваться с верёвки, села на землю, обняла дрожащую скотину за шею, спрятала лицо на шее козы и начала тихо что-то приговаривать.

Зося тоже прыгала. И кричать у неё получалось очень даже здорово. И такие рожи она корчила, что её попутчики просто падали со смеху – Зоська известная была дразнильщица.

Корчить рожи она умела с детства – такой уж у них сложился обряд прощания с Васькой. Когда папка Васька уезжал опять на море, к своему уже отдохнувшему кораблю, и Зоськины глаза заливались такими бирюзовыми слезами, что, казалось, само море ей глаза затапливало, вот тогда принимался Васька корчить рожи своей доченьке – то язык вывалит, то глаза перекособочит, то ушами начнет шевелить – всё по очереди, включая всякий раз новую, всё более смешную рожицу, – пока уж Зоська не начинала повизгивать со смеху и сама начинала кривляться в ответ. И кому сказать, как пекло отцово сердце в те мгновенья прощания – уже на корабле, гудящем машинами, вспарывающем бесконечную морскую упругость, он вспоминал рожицы родного рыжего котёнка. И улыбался. Так легче терпеть длительность времени.

Вот так… И прыгала Зоська, и кривлялась лучше всех, пока не расслышала она тихое бормотание Надьки: «Ну нащо, ну нащо ж вони нас так мучають, доню? Що ж вони таки злии, донечко моя, Любушка, за що ж вони так? Вони ж не злии, вони ж маленьки, ну чому ж вони таки жорстоки?» И приросли Зосины полные ножки к земле, будто приклеились, и молния позора обожгла её щёки. Рука с победно вскинутой палкой медленно опускалась, зелёным горевшие глаза прижмурились, Зося оглянулась на своих визжавших приятелей, глянула как бы со стороны… и так ей стало жутко, так стыдно, так страшно стыдно!

Но не успела она замотать головой, чтобы вытряхнуть комок стыда из пересохшего горла, как в круг детей чёрными тенями влетели две подбежавшие цыганки – Геля и её мать, старая Аза.

– Вот я сейчас вам! – страшно-престрашно заскрипела Аза, стуча о брусчатку чёрной клюкой. – Забудете, как звали!

Эх, как рванули детки врассыпную! Побежали, пригибая головы, на заборы прыгали, в калитки соседние врывались, по улице припустили – кто уж как сообразил. Никто не хотел попасться в лапы страшным цыганкам, о которых так много нехорошего говорили матери. Бежали «герои», и вслед за ними собаками скакали страх, ужас и испуг, цеплялись за рубашечки и маечки, кусали за коленки, подкашивали ноги, крутили животы – хоть пукай, хоть писай в трусики – лишь бы убежать прочь.

…Все знали, что утром в Топоров пришёл первый за послевоенное время табор, да не простой, а очень большой.

Позже свидетели клялись и божились, что полдня шли здоровенные, нездешнего вида фуры с большими круглыми навесами, натянутыми на согнутые прутья. Возле подвод степенно шествовали хозяйки, семенила цыганская детвора – от совсем голопузов до слишком уж быстроглазых мальчишек и девчонок, черноглазостью своей заставлявших хозяек подбегать к калиткам да смотреть получше за добром во дворах. Возницы, старые мужики с огромными усами, пускали клубы дыма из хитрых трубок с длинными чубуками да разговаривали со своими соседями, бросая острые взгляды из-под густых бровей. Где-то внутри фур заливалась соловьём, пробовала голос тихая скрипка, которая могла поспорить с ангельской арфой, из-под соседнего полога доносился перебор гитарных струн – вот так, с шумом, со скрипом, с музыкой, вплетавшейся в скрип колёс и цокот подков, с многоголосьем и тихой песней, да не одной, шёл через Топоров этот удивительный человеческий мирок, такой отдельный, такой загадочный своей непростой славой, манящей пылью тысяч дорог, странствий, приключений, пугающей тёмным колдовством и весёлым воровством, дурным глазом да старинным сказом…

Шёл-шёл да и остановился сразу за околицей, на большом пустыре за Довгой улицей.

И высыпали из фур многочисленные пришельцы, а в ответ раздалось многократно умноженное, словно кастаньетами наполненное клацанье захлопывавшихся окон, звякавших засовов, постукивавших запоров, поскрипывавших замков и замочков – такой музыкой встретил цыган запасливый городок. Топоровские хозяева нашли дела возле своих сараев и погребов, хозяйки тоже не остались в домах – или снимали недосушенное бельё, или ходили лишний раз к погребам проверить надёжность замков, ну а те, у кого в сараях стояли добрые кони, те вообще потеряли такую привычную послеобеденную сонливость, так украшающую внешность доброго малоросса.

А цыгане, словно не замечая чуткой настороженности встревоженного улья, знай себе разминали затёкшие ноги; дети носились между конями, бегали по пустырю, крутились под ногами у взрослых и, как все дети, которым прискучила надоедливая дорога, бесились вовсю. Старые хозяйки разводили костры, молодые же пошли в город. Мужчины закурили трубки, уселись в большой круг в центре, разнежились на солнышке и повели разговоры, ожидая, когда приготовится ужин…

И надо ж так было случиться, что именно старая Аза повела красавицу-дочь по улицам издавна известного ей Топорова. Пошли цыганки в центр за припасами к ужину, пошли красиво, зная, что сотнеглазо следят за ними топоровские кумушки. А нет слаще цыгану людского внимания – мигом состроит концерт на ровном месте, из ничего. Красиво шли цыганки по улице, помахивали шалями расписными да позванивали монистами, специально для такого случая надетыми, и что-то шептала-напевала Аза, и Геля чуть ли не приплясывала, пальцами прищёлкивала – в самом расцвете молодости была она, ох и кружила ж парням головы, пьянила сердца мужские слаще любого вина, сбивала с ног сильнее водки!

Увидела остроглазая Геля, издалека рассмотрела, что в кругу маленьких мучителей сидит на земле странная фигурка, сказала матери, та охнула, и уже вдвоём, словно две фурии, налетели они, да так пуганули, да так картинно застращали, как только цыгане могут, – без лишнего шума, лишь словом непонятным да видом сказочным.

Все детки разбежались, только маленькая Зосечка с перепугу забыла, что бежать надо. Вот и осталась она, как стояла. А цыганки, не замечая её, стали поднимать сумасшедшую, вот только не получилось у них ничего – не давалась им в руки Надя. Уворачивалась, лицо прятала в шелковистую козью шерсть, капризничала, руками отмахивалась, улыбалась.

– Що ж ви налетiли? Нащо? Птахи, птахи прилетiли, та й хочуть мене скльовати. Що ж ви крилами бьете, нащо ж воно вам? Крила свои заберiть, сонечка менi не заважайте бачити, я ж на сонечко лагiдне полюбляю дивитисъ, воно ж таке ласкаве. А ви усе дзъобати мене бажаете, да? Так погодую я вас. Зачекайте-но, зараз я пирiг вам зроблю. От муки тiлькi мало – бачите, не зiбратъ нiяк.

Цыганки только и смотрели, как сумасшедшая одной ладонью сгребает дорожную пыль в маленькую кучку.

– Мама!

– Подожди. Ты ж видишь.

– Мама, ну! Давай, мама!

– Ох, Геля, молчи лучше.

– Мама! Мама, ты знаешь, мама, как оно всё делается, мама! Видишь, мучается человек, живой человек, ну куда ей так жить? Можешь помочь? Ну, можешь?

– Садись. Вот тут, на траву. А ты что ж стоишь, дитя? – колюче глянула старуха на Зосю. – А ну, садись. Больно длинный у тебя язык. Так прикуси его. Боишься?

– Да, – прошептала девочка.

– Правильно боишься. Но не меня бойся. Себя бойся. Разве можно живого человека мучить?! Тебе не стыдно?

– Очень.

– Что?!

– Очень стыдно.

– Сиди тогда. Пусть тебе урок будет.

Старая Аза, опираясь на палку да на руку дочери, медленно опустилась на траву рядом с Дурной Надей. Села, подвинулась так, плечо к плечу, да тихо погладила морду козы.

– Как зовут твою козу?

– Яку козу? Що ти, що ти? Це ж донечка моя – Любочка.

Глянула Аза на Гелю, покачала головой. Геля, стоя на коленях, вся, как сжатая пружина, смотрела, что будет, вся во взгляд обратилась. Только на мать смотрела, чуть не плакала.

Взяла тогда старая Аза руку сумасшедшей, другую, сложила их корабликом, руками своими тёмными сжала да и подула той в лицо – тихо, словно ветерок, подула. А Надя глаза и закрыла. Запела тогда Аза старинную забытую песню – о небе, о море да о чистом поле, о красной панне на белом камне, что чёрную книгу читала. Странный был тот мотив, за душу брал, из земли рос, с тучами налетал, с травой прорастал. Старые люди по всей русской земле раньше знали его. Не знали, откуда он взялся, откуда помнили. Всё было просто: от прабабушки бабушке, от бабушки – матери, от матери – дочке.

Пела Аза тихо-тихо, вроде как бы и не пела. Нет, не стонала она, не хрипела, скорее шептала, только шёпот тот был какой-то странный, ритмический, с жужжанием и гудением, с пощёлкиванием и причмокиванием. И чёрными змеями поползли морщинистые, иссохшие руки цыганки вверх по рукам больной, погладили кисти, запястья, пошли к локтям, скользнули по сжавшимся плечам, потом по шее, вверх, к щекам, вдруг расслабившим свою извечную улыбку. Ушла гримаса с лица больной, разгладился страшный улыбчивый оскал, морщины уползли с лица, словно вода просохла, прищур глаз ушёл – своими чёрными сухими ладонями стирала цыганка годы мучений с лица Надьки.

Геля задрожала – искорёженная, пережёванная временем страшная маска, словно клочьями, отвалилась от лица сумасшедшей. Надя сидела и прижималась лицом к горячим ладоням цыганки, упиралась лбом, как тычется маленький ребёнок в мамину грудь, полную молока, – так страшно, дико, поразительно помолодела она, что, казалось, отпустила её страшная память.

– Ах! Боженьки! Где же они?! – вдруг басом, рёвом, взрыдом каким-то заголосила Надя, открыв голубые глаза. Она озиралась вокруг, медленно-медленно поворачивала голову, которая, казалось, жила отдельно от грязного тела.

Закусила она губы, потекла кровь по подбородку, завыла Надя Петриченко глухо, убито, как может выть только внезапно обретшая голос немая.

– Ы! Ы-ы! А-а-а! Где же они-и-и? – и упала сумасшедшая навзничь да стала биться головой о землю. И столько в ней силы было, что не могла удержать её старая Аза. Только и смогли они вдвоём с Гелей схватить взлетающие руки да повалить бедную на траву. И Надька билась под ними, и выла, и плакала, и рычала. Слёзы брызнули из её глаз, и кричала она раненым зверем.

– Ма-ма?! Мама! – плакала Геля. – Мама, останови её!

– Не могу. Сил нет. Ох, да держи ты её. Сила в ней нечеловечья. Что-то нелюдское с ней сделали. Ах ты ж!

Аза глянула вслед убегавшей Зоське.

– Ну всё. Сейчас мала́я приведёт соседей. Будет нам лихо, Геля. Готовься.

4

Страшно быть сумасшедшим – так любой человек скажет. Ещё страшнее – в безумные глаза заглядывать.

Ведь не была Надька Петриченко ни буйной, ни злой, ни грязной сумасшедшей. Наоборот – даже как циркачка какая со своей извечной козой. Поколения топоровских детей помнили её странную, изломанную, пританцовывающую походку, её девичью худобу и старушечью повадку, помнили старенькую козу, которая уже под конец своих преклонных козьих лет не бежала впереди безумной хозяйки своей, но шла позади, подслеповато различая траву на обочине или какую печенюшку, брошенную из-за забора робкой детской рукой. И брала коза мягкими старушечьими губами то печеньице, жевала сторож-ко, помаргивая выцветшими ресницами, шамкала дряблым ртом…

И я ту козу кормил…

Но и в то недавнее время, когда старая сумасшедшая уже не плясала на перекрёстках, не скакала вслед белой козе возле топоровской пивной, всё равно любой ребёнок чувствовал что-то непонятное, вроде не две фигурки шли по дорогам Топорова, а три – шла Дурная Надька, семенила коза, а рядом… рядом – то ли страх какой шёл, то ли сама Смерть развлекалась.

Что видели безумные глаза? Заботливое безумие стёрло жуткую боль, стёрло мучительную пытку, которая разрывала память несчастной матери при каждой вспышке сознания. Разве несчастной была Дурная Надька? Разве не плясала она тридцать лет своей жизни, разве не радовалась она тающему снегу, не подставляла руки оттепельной капели, звеневшей из-под свесов крыш, не вдыхала туман, обволакивавший весеннее кипение цветущих садов? Всему радовалась она, радовалась, словно маленькое дитя.

И ведь те детки, которые мучили сумасшедшую, – разве настолько они были безжалостны и злонамеренны? Даже пытка, которую устроили они, была лишь тенью их детского страха – ведь страшно, действительно, до смерти страшно заглядывать в головокружение сумасшедших глаз. Что видели дети в отражениях выцветших глаз? Только ли омерзительный распад человеческой души? Нет. Была у Надьки душа. Только спряталась она – в другом времени, в другом мире, другом пространстве, где ничего не значат слова, ничего не значат пустые встречи, напрасные расставания, обещания и надежды. Где можно было просто жить – жить каждой секундой, впитывать каждую крохотку окружающего мира – пылинку, дождинку, песчинку, травинку – и в каждой малости можно было видеть огромную радость, встречать доброту и злобу.

Да – и злобу с радостью.

А детям ведь ещё как страшно было. Любой человек боится распахнуть глаза свои – и опять, будто маленькое дитя, только оторвавшее попу от привычного пола, вставшее на подгибающиеся ножки и сделавшее свои первые шажки, увидеть слоновью поступь муравья, услышать грохот крыльев бабочки, поразиться звонкому полёту комара и остолбенеть при виде громадной тучи, с громом и молниями заслоняющей небо. Ведь каким удивлением и восторгом, каким счастьем узнавания наполнены детские глаза, сколько работы в них, сколько любопытства – и насколько легче жить с привычкой. Привычно просыпаться, забывчиво узнавать, скучливо проходить мимо. Просто жить. Как это просто…

Страшно смотреть в безумные глаза. Страшно быть сумасшедшим.

Но ещё страшнее – не сойти с ума.

5

– Отпусти её. Всё, не бойся. Отпусти, – Тася подошла к цыганкам.

– Ты – можешь? – старая Аза бросила тяжёлый взгляд на Тасю, из-за спины которой выглядывала перепуганная Зосечка.

– Да. Могу. Отпусти её.

– И что будет? Ты знаешь?

– Уйдёт она. Назад уйдёт.

– Так надо?

– Не отпустишь – она умрёт. Нельзя ей здесь быть.

– А ведь она в себе сейчас живёт.

– Ты глухая, цыганка? Умрёт, не видишь? Нельзя ей – вот так оставаться. Сердце лопнет.

– А голова не лопнет, если отпущу?

– Ты сама знаешь, что будет? Тебе ведомо? Видишь, кровь пошла к сердцу? Отпускай! – Тася топнула ногой.

Старая Аза глянула на неё маслянисто-ласково, обволакивающе и страшно, словно нож достала из-за пазухи. Тася приняла вызов, и глаза её потемнели до небывалого тёмно-вишнёвого цвета.

Тишина поскрипывала маятником – за тысячу вёрст шелестели шины проезжавших машин, где-то далеко, за тысячу лет, свиристели какие-то пташки, беспечно хлопала в ладоши бабочка-крапивница, кружась над последними цветами в маленьком палисадничке возле дома напротив, в траве маршировали цепочки неугомонных муравьёв, с глухим гулом вращался чуть пыльный горизонт уже по-осеннему надорванных облаков, капли колодезной воды стекали по запотевшему боку ведра и раздражающе неравномерно падали вниз.

Время уплотнилось и связало два взгляда.

Наконец старуха чуть вздрогнула и провела сухой ладонью по лицу, словно умываясь.

Тася плавно присела рядом, осторожно начала гладить мокрые глаза сумасшедшей. Надя Петриченко лежала на земле, тихая, до невозможности бескостная, будто переломанная колёсами грузовика кукла. Тёмные, словно из почерневшего векового дерева вырезанные пальцы цыганки держали Надину голову, а Тасины пальцы касались век, скользили по вискам, по щекам, трогали подбородок и крылья носа, пролетали по упрямому лбу, стирали лёгкую розоватую пенку с покусанных, распухших губ. Геля испуганно смотрела на мать, которая творила ей пока непонятное слово. Под руками двух женщин медленно-медленно увядало только что расцветшее молодостью лицо Нади. И непрестанно текли Надины слёзы – словно два маленьких ручейка затапливали глаза. Столько слёз текло, что и представить себе невозможно было, что в человеке столько горя быть может.

Аза стала гладить темя Нади, потом тихонько двумя руками стала касаться затылка и внизу, у шеи. Тася положила ладони на лоб несчастной, и с каждой секундой снова старела, старела, старела Надя. Уже снова на коленях Азы лежала почти старуха со смешными косичками. И уголки её рта поднялись – боль ушла, растворилась, затянулась, покрылась сухой коркой горячечного безумия.

Слёзы перестали течь.

Зосечка, не отрываясь, смотрела на творящееся и старательно не впускала в себя понимание, зажимала тысячу маленьких и не очень маленьких вопросов, которыми она могла задушить маму Тасю. Да что же происходит такое? Как можно так – вызвать и опять отпустить молодость?!

Сумасшедшая открыла бледные, снова выцветшие глаза, потерявшие неожиданную синеву бесконечного неба. Она опять была нигде и всюду. Опять узнавала такой простой мир, такой спокойный и тихий, наполненный её звуками, её музыкой, её словами. Это снова была столь знакомая ей ослепительная, ускользающая темнота.

– Хи-хи. Хи-хи. Хи-хи-хи-хи-хи… Любочка, йди-но сюда. Йди до мамочки, Любочка.

Надя снова звала козу, гладила её белые бока, расправляла яркие ленты и цветы в шуршащем венке, щекотала за ухом, касалась копыт.

– Я взую тебе, Любочка. Подивись, яки туфельки я тобi купувала, Любочка.

Она резко села. Припадочная, ускользающая улыбка ползла по её серым губам. Сорвав большой листок пыльного подорожника, Надя стала прикладывать, прилаживать его к серым копытцам козы.

– Подобаються тобi туфельки, Любочка? Донечка, ну що ти не йдеш? Йди-но сюди, дай свою шжку. Яка ж в тебе нiжка маленька, Любочка. Дай, ну. Ну дай шжку, не бшся.

Привычная уже коза переступила и поставила переднюю ногу на колено Нади. А та сидела и тихо бормотала и жужжала под нос, разминая и растирая листок о шершавое копыто.

– От, Любочка, от. От и добре. Я люблю твои нiженьки, я люблю твои шженьки, я люблю твои шженьки, твои п’яточки, твои пальчики, твои маленьки пальчики.

И сумасшедшая старуха плавно наклонилась, словно перелилась вода, и стала целовать и гладить копыто старой козы.

– Дивиться, яки пальчики у моеи Любочки, подивиться.

– Мамочка! – шепнула Зося.

– Тихо, доченька, тихо… – Тася прикусила губу и гладила Зосю по голове. – Не вспугни её, не надо, не надо.

– Мама, за что ж так? За что?

– Да, за что? Ты же этого хотела? Ты же всё знаешь, да? – шёпот Гели вонзился в Тасину грудь острыми когтями.

– Погоди, дочка. Значит, знает. Права она. Ой, права, дочка, – Аза смотрела на бормотавшую сумасшедшую, на Тасю, спокойную и бледную, в кровь закусившую губы. Потом долго-долго всматривалась в маленькую Зосю, склонив голову набок, как старая ворона. – Вот что, Геля, бери-ка ты эту маленькую красавицу да пройдись-ка ты по улице, да вольно пройдись, как вольные люди ходят. Да пойди назад к старому деду Коле да скажи, что Аза просила его тот самый платок отдать. Так и скажи – «тот самый платок». И пусть он тот платок, он знает какой, пусть подарит тот платок этой маленькой красивой девочке. И скажи ему, что Аза ему кланяется и прощенья просит за всё.

Геля в изумлении смотрела на мать, нараспев поющую слова приказа. Но не стала спорить, не стала спрашивать. Молча встала, отряхнула широкую шуршащую юбку. Зазвенели браслеты на запястьях, зазвенело монисто на высокой груди – словно огонь от земли оторвался, молодой, весёлый, вот-вот искры полетят золотые.

– Ну? Пойдём, девочка. Пойдём к скрипачу деду Коле!

Зося замотала головой.

– Иди, доня. Иди. Всё хорошо, – Тася погладила дочку по голове. – Иди, можно. Я подожду тебя.

Силы её покинули, устало сидела она возле старой Азы.

Сумасшедшая обнимала шею козы, умело, бережно и ловко сплетала и расплетала яркие ленты, протирала грязным платочком шершавые козьи копытца, затем, словно фокусник, вынула откуда-то из кармана старый-престарый гребешок.

– От, Любочка, ось зараз зроблю тобi дуже фай-ну зачiску, будеш в мене така гарна, така причепурена дiвчинка. Тре тобi трохи банти зробить, бо ти ж в мене така гарна. Дайно менi, дай подивиться, ща там таке.

Надя бормотала и обнимала шею старой козы, которая терпеливо стояла. Может, животному даже нравилось такое обращение. Всякой живой твари нравится, когда её гладят, – и животному, и человеку. Животных даже чаще гладят. Люди больше словами – чаще бьют. Или ласкают. Или кричат.

– Что было? Немцы? – вопрос цыганки булыжником проскрежетал в немоте вокруг женщин.

– Да… – Тася нехотя проговорила, что-то рисуя пальцем на дорожной пыли. – Танкисты. Её двух девочек, двух близняшек… К себе взяли на ночь. А наутро к танкам привязали и разорвали.

Аза чуть заметно вздрогнула, только пригнулась к земле сильнее. Кому ж хочется такое в себе носить? Кому такое знание нужно? Пригибает такая лишняя правда к земле, в землю вдавливает. А Тася продолжала, комья болючих слов роняла, медленно, тихо и печально-спокойно.

– Вот… А Надя тогда и повредилась. Ходила кругами по улицам. Где могла, там ложилась. То кричала, то плакала, потом замолчала. Её люди к себе брали. Добрые люди. И врач наш смотрел. Только ничем не могли помочь. Вот она с козой до сих пор и ходит. К ней в хату соседки приходят, что-то поесть приносят. А она целыми днями по улицам ходит, козу вот эту вот свою водит, лентами украшает. И всякий раз – то «Любочка», то «Танечка». Люба и Таня – близняшки её были, значит.

Тася помолчала. Цыганка старой вороной сидела, обхватив свои колени, свившись в узел, и всматривалась перед собой, словно видела что-то далёкое.

– За что люди такие звери?

– Не знаю, не знаю. Ты ж старая уже, много жила, знаешь сама.

– Ничего я не знаю. Вот этого вот не знаю. Не понимаю. Сами еле живы остались. Мне недавно люди передали – нашли в Бендерах, ну, этих… Этих… Которые наших людей из Ясс убивали. Наших, кто старый был, подушили, молодых постреляли. А девочке одной, самая красивая была, я знала её маленькой, она ж такая была – самая красивая в роду нашем была, – груди отрезали, прямо перед всеми, живой отрезали. И ведь не удрали же… На что надеялись? Их же все люди искали. Все. Земля гудела, так искали. По всей Бессарабии искали. До Одессы ходили – искали. К венграм ходили. К полякам ходили. Везде – лишь бы найти – везде ромалы ходили, друг друга просили – лишь бы найти. Вот и нашли… Люди нашли.

– Ясно. Сами?

– Да. Закопали их. Возле перекрестья дорог.

– Ясно.

– Живыми.

– Понятно…

– А ты откуда умеешь? Кто научил?

– Мама. Бабушка. Бабушку – прабабушка. Научили.

– Вижу. А ты видишь? Всё видишь?

– Да. Что могу.

– Бедная ты. Счастливая. И бедная. Меж тремя смертями живёшь.

– А что делать – жить-то надо. Дочка.

– Её спасёшь.

– Да? Получится? Ты точно знаешь?

– Получится. Две жизни спасёшь, с того света достанешь.

– Откуда?

– Этого я уже не знаю. Что я тебе? Что я тебе, что? Брехуха какая-то? – Аза совершенно неожиданно для самой себя разозлилась.

И что злиться-то было? На кого? На эту девочку, которая так много знала о себе и о людях? На то, что жизнь вот такая, что волком выть, кошкой мяукать, непонятно каким зверем орать, что так сердце печёт? Кого вернуть, куда шагать? На что жаловаться? Небу? С неба вода течёт, но не солёная, как слёзы. Земле – так она все слёзы человеческие впитывает. Кому пожалиться, что кости истончились, а кожа иссохла вся? Кому рассказать, что сила уходит, тело морщится, дряхлеет, что время так сжимает, так стискивает, что выдавливает, по капле выдавливает – улыбки, любовь и надежды, только круче землю делает – так, чтобы шагать было как по лестнице – по бесконечной лестнице наверх, к бесконечному Богу?

– Всё. Пора мне. Сейчас Геля придёт – дочку твою приведёт. И не говори ничего, – замотала головой цыганка. – А то гляну дурным глазом…

– У тебя глаз не дурной.

– Тебе-то! Тебе-то – откуда ведомо?! Знаю, что говорю. Ступай. Будет тебе две смерти и две жизни. А там – как Бог даст. Прощай.

– И ты прощай.

Старая Аза встала, потянулась, крякнула от неожиданно защемившей поясницы, по-стариковски суетливо потёрла спину, осторожно, помаленьку да потихоньку, разогнулась, потянулась. Посмотрела кругом. Секунду, ровно секунду стояла она, как молодая. Потом, как несмазанный механизм, с похрустыванием и скрипом, согнулась, скрючилась, прижала руку к боку. И пошла к табору, подшаркивая подошвами стоптанных ботинок, шелестя юбками.

Тася слушала, как удаляется старуха, как стучит палка. Ждала дочку. Вскоре по дорожке затопотали родные ножки. Счастливая Зося пробарабанила пяточками чеботуху – «та-тататта-та-та!».

– Мама! Мам-ма! Смотри!

И девочка завертелась в танце, а красно-чёрная расписная шаль распустилась над ней дивным маком, закружилась огненно-чёрной птицей.

– Красивая шаль. Береги её. Это не простой подарок. Не простой. Береги. Всю жизнь береги.

– Да? Честно-пречестно? Буду. Буду, мамочка. Ну! Ну же, мама! Мы пойдём? Пойдём домой? Ой, а что с Надькой… ой, с Надей делать будем?

– Ничего. Она возле своего дома. Она уже дома, – Тася оглянулась, поднялась, отряхивая невидимые соринки с подола. – Эй, Надя! Домой иди! Домой иди, понимаешь? Дочку покорми. Иди, Надя, домой идти надо. Дочку кормить надо. Иди. Иди-иди. Ступай.

Сумасшедшая глянула на неё с улыбкой. И вдруг, из-за пелены безумия, мелькнуло в её глазах:

– Спасибо тебе. Дякую тобi.

Тася отшатнулась, а Надя меж тем целовала морду козы:

– Пiшли. Пiшли, Танечка. Рiдненька моя Танечка. Пiшли. То ж дoбpi люди навколо. Не лякайся. Пiшли-но. Хи-хи. Хи-хи. Хи-хи-хи-хи…

И все разошлись.

Зося и Тася пошли домой.

А сумасшедшая с козой – к себе.

Тоже домой.

Глава 4

Ракета-буги

1

Следующая лягушка оказалась удивительно живучей и упрямой тварью, её лапка омерзительно задёргалась во рту и опять больно царапнула нёбо. Противный вкус лягушачьей слизи, казалось, выворачивал губы, горло и всё внутри. Выворачивал с такой силой и жестокостью, что Алёшка Филиппов опять не удержался, выплюнул перекушенную слизкую кожу и упал животом на валун, заросший серым лишайником. Горечь снова обожгла горло. Ему давно уже было нечем тошнить – только желчью.

Тогда Алёшка придумал. Он переполз по камням к самой воде и попил прямо из реки, рассматривая своё отражение. Это ведь запросто можно было делать – вода в Сувалде была чистая-пречистая, мягкая, ароматная, пахшая простором и бесконечным небом, бельём на морозе, камышами и чуть-чуть рыбьей чешуёй. Поэтому-то он и напился вволю. Если что, тёплая вода догреется в животе, и тогда тошнить будет почти совсем не больно.

Он так научился делать ещё в лесной школе. Там было не очень хорошо. Скорее всё-таки слово «очень» было лишним. Там было просто нехорошо. Тогда, в далёком детстве, тёплым летом, когда ему было четыре года и два месяца, Алёшка скучал по маме и папе и чувствовал, что он оказался один. Но врачи были упрямы и объяснили родителям, что после купания в ледяной воде и такого жестокого воспаления лёгких надо было благодарить судьбу за то, что Алёшка вообще пошёл на поправку. Мама Алёшки, Александра, была безутешна, плакала то тихо, то даже очень громко – где-нибудь за сараем или на огороде, среди густых ив, где она думала, что её никто не видел. Соседки, конечно, видели. Некоторые ей сочувствовали. Такой маленький – и отдавать куда-то чужим людям. Но, как бы то ни было, папа Толя Филиппов отвёз Алёшку, бледного до прозрачной голубизны жилок, в ту лесную школу.

Там всё было полезно: противная каша, коридоры, пахшие влажно-тёплой хлоркой, расквашивавшееся лужицами масло в тарелках, щекотные солдатские одеяла, распорядок дня с ненавистным сном после обеда, закрытые высокие окна, девчачья панамка, упрямая пуговка на штанах, грозившая неудачным походом в туалет, горькие лекарства, скучные книжки, блестящие приборы, которыми что-то делали с его белой грудью, холодные зеркальца, которые докторша Варвара Николаевна засовывала ему в горло так, что он кашлял и боялся вытошнить завтрак, ежедневные ложки рыбьего жира…

При мысли о рыбьем жире Алёшка опять плюхнулся на уже привычный валун, и струя воды ударила изо рта. Всё было правильно придумано – совсем никакой желчи. И горло не обжигало.

…А ещё вокруг лесной школы были высоченные сосны. И ели, похожие на тёмно-зелёные шатры великанов. До речки было далеко, поэтому сувалдинские туманы не добирались до флигеля, где размещалась загородная детская больница. Детям было полезно гулять на свежем воздухе. Но по режиму. Было полезно много спать, но, опять же, исключительно по режиму. Было полезно делать зарядку (да-да, всё по тому же режиму). Своевольному, как все Филипповы, Алёшке это всё очень не нравилось – он жестоко скучал по маме, по папе, по брату Коле и двоюродным братьям Жоре и Витюше.

Кстати, именно братья устраивали Алёшке самые большие праздники – они появлялись всегда внезапно, будто из воздуха возникали. Колька обычно стоял на шухере, а Жорка становился на плечи Яктыка и по водосточной трубе, затем по карнизу добирался до окна палаты, где жили Алёшка, Витька Ежов, Серёжка Круглов и Фима Бронштейн. (Им тоже было полезно дышать лесным воздухом и пить рыбий жир. Особенно Серёжке. Серёжка был малявка – он на два месяца был младше Алёши. Плакса Круглов не хотел пить невкусный рыбий жир. Но его не спрашивали – просто всовывали ложку в рот. И всё. Круглов слушался и глотал – он хотел стать сильнее…) Так вот, Жорка стучал по раме, тихонько будил всех, и обитатели палаты осторожно открывали как бы заклеенное окно – это был их страшный-престрашный секрет, ведь палата проветривалась строго по расписанию, для их же пользы. Тогда внутрь врывался тёплый июньский ветер, запахи буйствующей зелени выгоняли противный и неизбежный «лечебный» дух, а солнечные лучи тёплыми лапами согревали широкие подоконники. Ребята подскакивали к окну, а Жорка выкладывал припасы – жареные семечки, которые братья выменивали у торговок на базаре, уже разодранную воблу и свежую, только что собранную землянику. Иногда Яктыку удавалось незаметно, как он думал, увести из филипповского погреба банку варенья – и половина банки оказывалась в лесной школе. Ну… чуть меньше половины. Потом окно закрывалось, Фимка становился возле двери палаты, и Алёшка залезал на окно и оттуда махал ручкой братьям – прощался до следующего дня.

На всю жизнь братья запомнили ту картину: на подоконнике стоит худенький мальчик, коротко стриженный, с белым чубчиком, стоит в чёрненьких шортиках и синей рубашечке, застегнутой на все пуговки, машет рукой, прижимается носом к стеклу, смотрит на братьев и почти даже не плачет.

А они махали ему снизу. И если прогонял их сторож Сергей Сергеевич, то бежали они к забору, смеясь, забирались наверх. Витька обязательно оставался до последнего, фасонисто вынимал из-за уха папиросу, прикуривал не торопясь, посматривая на неторопливо подбегавшего грузного сторожа, потом смотрел на широкие окна, в одном из которых виднелась фигурка его двоюродного братишки. Жорка и Колька звали: «Яктык, пора! Ну, Витя!» Он спрыгивал и исчезал из виду.

А в палате начинался маленький пир. Ребята щёлкали запрещённые семечки, ели землянику или доедали варенье – одной ложкой, по кругу, словно индейцы трубку мира передавали.

Это было так давно, в далёком детстве, целых три года назад…

Но сейчас Алёшке Филиппову было очень-очень худо. Он был бледен и довольно-таки измучен. Любой его одноклассник, он это точно знал, уже сто раз бы отказался от такой «чести», но Алёшка упрямился. Наловить полведра лягушек сачком для бабочек, а потом содрать с них кожу – это сложно и взрослому, а в семь лет, да ещё тупым ножиком – очень было даже противно, страшно и страшно неудобно.

Зубами проще.

Ведь это Яктык попросил. Семилетний Алёшка своего двоюродного брата слушался и очень любил.

Очень-очень.

2

…Вот посмотрите – семилетний мальчик всем сердцем любит двоюродного брата. Он что, делал какой-то специальный выбор? Вряд ли. Что это такое – братская любовь? Или просто любовь? Просто любовь… Просто ли? Забавно… Как разобраться, кто, кому и что должен, чем обязан? Как определить, кому сколько положено любить? Кто сколько должен получить любви? Такими вопросами только взрослые люди задаются.

Те, кто любить не умеет.

Их души похожи на магазины.

У одних это маленькая лавчонка с пыльными полками. Эти покосившиеся полки заставлены бесчисленными баночками с прокисшими впечатлениями, свёртками с выдохшимися обещаниями, связками заплесневевших надежд. В углу стоят ящики с собранными бутылками пустых разговоров. Душно. Пованивает, но терпеть можно. Под потолком висит тусклая лампочка – она освещает всю эту каморку. Но благоразумно прикрыта выгодно купленным на барахолке абажуром скупости. В грязное оконце еле проползает осторожный свет – ровно столько, сколько положено. Даже поменьше – столько, чтобы не потревожить совесть владельца. Всё кажется каким-то старым, пыльным, заляпанным жирными пальцами. Но вот впереди, на прилавке, возвышаются большие пузатые весы – гордость хозяина. Они сверкают чистотой, все их детальки блестят от постоянного употребления. Рядом угрюмо поблёскивают гирьки зависти и корысти. Хозяин великолепно знает, как правильно взвешивать свой товар, как давать сдачу медяками своих поступков. Всё время прикидывает, сколько кому отмерить своей души. Сколько отвесить своей любви, до последней крупиночки считает. Это стоит посмотреть – как жадина отсыпает крупу своих чувств. Крупочка к крупочке. Если случайно зайдёт какая-то изголодавшаяся до ласки и заботы душа, то тут же появится хозяин, весь какой-то блёклый, выцветший, словно заношенный носок, но важный и солидный. Не он же к тебе пришёл, а ты к нему. Его товар тебе нужен? Нужен. Так что же ты мнёшься и запинаешься? Сколько тебе обещаний? Сколько надежды? Сколько тепла? Сколько добра? У него всегда есть товар. Он лезет на дальнюю полку, берёт банку, засовывает туда старый совок. Потом сворачивает из старой газетной болтовни кулёк, ставит на старательно подкрученные весы, отсыпает конфетки радости. Внимательно смотрит на стрелку весов, чтобы, боже упаси, лишнего не отсыпать. В таких лавчонках и магазинчиках часто обсчитывают. Посетители об этом знают. Но хотят сэкономить, сами-то не богаты. Хоть чуть-чуть выгадать. На копеечку, на две, на пятачок. Но и товар-то копеечный. И выходит смущённый посетитель из такой лавчонки, держит в руках разваливающийся кулёк с конфетками, оказавшимися на ярком свете какой-то липкой дрянью, и не знает, что делать. То ли преодолеть брезгливость и съесть (есть-то хочется, все люди голодные до чужой любви), то ли выкинуть в ближайшую канаву и бежать куда глаза глядят, пока сам не попал по ту сторону грязненького прилавка.

А вот дальше по улице стоит сверкающий магазин. Там большие, с выдумкой и тщанием разукрашенные витрины. Яркие лампы – хозяину нечего скрывать, смотрите – весь товар великолепный. Манекены в вычурных позах выряжены по последней моде, всё кругом новое, только после ремонта, на стенах висят шикарные кричащие картины, обещающие самые удивительные радости. Всё напоказ, всё красиво. Очень чисто, много света. Изголодавшаяся душа входит в такой магазин, и ей навстречу выходит… Но разве это сам хозяин? Нет, конечно же, нет. Это его продавцы, его чувства – собственного достоинства, самоуважения, самоконтроля и самолюбования. Чувства собственные. Они внимательно, вежливо и спокойно оценят посетителя – ведь это их призвание, – оценят, сколько же зашедшая душа стоит. Вряд ли их заинтересует её прошлое или будущее – этим вряд ли она сможет расплатиться. Какова её стоимость именно сейчас? Какова её относительная стоимость? Душа теряется – как так, как понять – относительная? На неё смотрят спокойно, и душе становится неловко, будто кто-то нечаянно испортил воздух. Но так хочется радости, так хочется счастья! А там – вокруг – всё такое привлекательное, манящее, такое соблазнительное, даже чуть развратное, головокружительное. Разве не о таком мечтается? Да ну, бросьте, это же первоклассный товар – новинка к новинке, блестит и пузырится цепочками пузырьков в головокружительном шампанском. Ах, невозможно расплатиться сейчас? Ну, что ж… Возможно, душа окажется удачливой и ей отпустят товар в рассрочку. Посетитель оглядывается на роскошную витрину с вожделенными наслаждениями, а её, растерянную и счастливую от возможности заполучить такую удивительную доброту, такую невероятную нежность, душевную или плотскую радость, её усаживают на стул, и душа, запинаясь, улыбаясь, бормоча и сминая слова, смотрит, как бланк на столе заполняется самыми сокровенными сведениями. Душа выворачивается – наконец-то! Но вот душа торопится поставить подпись. Она стала счастливой обладательницей первосортной радости. Ей радостно? Да, конечно! Теперь душа будет здесь всегда. Ей открыты все ворота удовольствий. Но боже упаси, если душа споткнется, запнётся, заболеет или сломается, если не поторопится вовремя внести очередной платёж. Ей укажут на листок с мелким шрифтом, который она, такая окрылённая, подмахнула не глядя. Теперь она – должна. Всегда, везде и всюду. Должна. И душа чувствует, как из неё медленно, через тоненькую соломинку высасывают её надежды, её будущее. И позже, не успеешь оглянуться, душа будет стоять на улице, на неё будет падать мокрый снег неудач, её одежду будет трепать ветер тоски, а мимо неё, по сверкающим ступенькам, пробежит следующий счастливец, перед которым распахнутся двери первоклассного магазина.

Но неужели всё состоит из крайностей? К чёрту блеск и роскошь, к чёрту сомнительные распродажи в грязных лавчонках неудачников! Есть же нормальные, хорошие, правильные магазины для правильных душ. Они – через улицу, напротив. Двери выкрашены ровным слоем краски, да душе и не важно, что там было написано. Душа заходит, поперёк стоит хороший, чистый прилавок. Товар добротный, уравновешенный, всё размеренно, всё честь по чести. Приятный для глаз свет, не слишком яркий, не слишком тусклый. Правильный свет. А с другой стороны – тоже дверь. Как так получается, что в таких магазинах два продавца? Один стоит за прилавком. Хозяин приветлив и… тоже заглядывает вам в глаза. А второй? А второй – сам посетитель. И стоят случайно встретившиеся души в таких магазинчиках, заглядывают друг другу в глаза, смотрят на прилавок, разделяющий их, и так стесняются достать из кармана свои гирьки, свои весы. Им неловко и, вообще, пора бежать – говорят, здесь, на соседней улице, распродажа. Столько дел, столько дел… И молчание, пустые разговоры, необязательные встречи, ненужные расставания – разделяют их.

Они же пришли продавать и покупать? Так пусть торгуют. Душами.

И чаще получается так, что, обменявшись малозначащими словами, затёртыми мыслями, никого не согревающими объятиями, ничего не оставляющими проникновениями друг в друга, растерянные души выходят на улицу и бредут куда глаза глядят, встречая в глазах таких же встречных душ только слепое одиночество и вопль: «Боже! Я же живу! Боже, я же есть! Вот она – я – перед лицом твоим! Почему же мне так пусто в этом мире? Где же та любовь, в которой я купалась в детстве? Где та любовь, которая поднимала меня и носила? Где? Куда всё делось? Я же не хочу так! Боже, слышишь?»

И невдомёк несчастным торгашам, что ответная тишина громче тысячи громов и молний.

Они забыли, какими они были детьми. Почему дети такие счастливые, даже когда им сложно, когда шишки на лбу, когда трусики мокрые и животики болят, почему их ручки тянутся к мамам и папам, почему они так наполнены любовью? Неужели потому, что за них всё делает природа? Да если бы всё было так просто… А может быть, потому, что они просто любят – не «потому что», а просто потому, что есть, существует тот, кого они любят? Не научились они ещё мериться душами, не научились взвешивать? Зачем? Зачем, если можно просто подарить любовь? Просто?

А ведь кругом полным-полно так и не выросших детей – тех, кто не ждёт взамен, кто даже не подумал взять в руки эти проклятые гирьки. Это ведь так удивительно – существуют вещи, которых становится больше, чем больше их отдаёшь. Чем больше отдаёшь добра, тем теплее на душе, чем больше делаешь зла, тем чернее душа, чем больше ненавидишь, тем страшнее твой путь и твоя кончина, но – чем больше даришь любви, тем выше летишь.

Но ведь так тяжело – просто взять и отдать – своё. Ведь так непривычно – не брать гирьки, когда все берут. Так страшно – взлететь.

Проще поторговаться.

3

– Эй, ты что делаешь? – Яктык появился за спиной Алёшки, будто привидение.

Алёшка дёрнулся, лягушачья кожа лопнула и, как растянутая резина, чувствительно щёлкнула по губе. Он вскочил и смотрел на Витю, не зная, что ответить. Наверное, будь он постарше, он бы покраснел, помладше – то побледнел, а так, в свои семь с небольшим лет, просто покрылся розовыми и белыми пятнами. Его серо-голубые глаза раскрылись таким доверием и надеждой похвалы, что Яктык почувствовал, как по душе будто кто-то провёл ржавым гвоздём.

– Витюша, я… Я тут… Ну, ты же сказал – кто начистит полведра лягушек… Ну, я… Я и… Вот.

И Алёшка показал на старенькое ведро, набитое растопыренными белыми лапками.

Яктык как был, так и сел на валун, не выпуская вёсел.

– Погоди. Алёшка, я сейчас сойду с ума. Ты что, зубами лягв чистил?! Почему?! Алёшка?..

– Я… Я… Ну, понимаешь… Я взял у папы ножик, а он тупой. Ножик, я хотел сказать – ножик тупой. Не папа, – запутался Алёшка. – Я торопился, я хотел с тобой – на рыбалку… Ну, ты же понимаешь, Витюша…

И Алёшка повесил голову, увидев искорку смеха в глазах брата. Алёше стало очень неловко – всегда немножко обидно, когда оказываешься в дураках, когда тебя подначивают, даже не со зла, а просто так, ради шутки. А тут даже не подначка, а целая история получилась. Кому он мог рассказать, как сильно, как ужасно сильно он хотел поехать со старшим братом на ночную рыбалку – туда, на их бывший хутор, о котором он так много слышал?

…Алёшка болел рыбалкой почти с того самого времени, как выпустили его из лесной школы, когда угроза туберкулёза отступила и бронхиты перестали его мучить. Вот тогда он и сделал свою самую первую удочку, ну, вернее, папа Толя помог ему и показал всё, всю науку приготовления снастей. Но его первая удочка получилась самая настоящая, самая всамделишная, не игрушечные прутики, как у приятелей с Речной улицы. Настоящая, длинная-предлинная, рябиновая, с настоящей жилкой, гусиным пером, свинцовой дробиной и зацепистым крючком, который Алёшка тут же загнал себе в пальчик. Было ужасно больно и страшно, что крючок так и останется сидеть в большом пальце, но папа Толя только крякнул от досады, осторожно взял его ручку своими корявыми клешнями и очень осторожно, почти совсем не больно выкрутил крючок из кожи – так, что только маленькая капелька крови показалась. Но Алёшка её быстро слизал – свою солёненькую капельку крови. Он же не малявка – плакать!

А потом… А потом был удивительный день, который запомнился Алёшке на всю жизнь. Сколько приключений, впечатлений, радостей или горестей не захватывали бы его позже, стоило ему увидеть блеск воды, как вспоминал он тот невероятный день, когда отец взял его на первую настоящую рыбалку.

Отец с сыном шли по скалистому берегу Сувалды, смеялись и привыкали разговаривать по-новому; Толя больше молчал и улыбался, глядя в сверкавшие сумасшедшей радостью глаза младшего сыночка, который, повизгивая от счастья, козлёнком скакал по всем камням и валунам, рискуя вывернуть ногу или сломать только что сделанную удочку. И столько радости было в детском визге, что сердце Анатолия Филиппова молодело в те минуты, словно живой водой умывалось. Он специально так подстроил, чтобы пойти только с Алёшкой – Коля остался с Александрой дома, Яктык с Жоркой пошли куда-то по своим делам, а свой редкий выходной Толя решил отдать своему младшему. Слава богу, он заметил, что Алёшка стал обижаться и ревновать к сводному брату, жалуясь, что старшим больше внимания, больше заботливости достается: «Почему ты сразу приходишь к Кольке? Даже Витю и Жору ты гоняешь, а меня в комнате будто нет!»

И действительно, Толя задумался тогда, что же происходит, как так получается, что его младшенький оказался вроде бы недолюбленным ребёнком – ведь Алёшку он любил без меры и без памяти. И понял он, что младший его сын уже вырос, что Алёшка уже не такой маленький, чтобы цепляться за мамину юбку, что время пришло, кровь позвала, толкнула вперёд – в мужской мир.

Мир, где нет манной каши «за папу, за маму», где сбитые коленки, синяки под глазами, драки и проказы, луки, стрелы, копья и поротые задницы, лестницы, сеновалы, крыши и голубятни, печёная картошка и индейские перья в волосах, несправедливость и первые слёзы от настоящего непонимания, от первых взрослых обид, первых предательств и первых слов настоящей дружбы, скреплённой кровью из уколотых иголкой пальцев. В этом мире мальчиков небо распахивается во всю широту, облака вырастают колоннами и башнями могучих замков, крепостей и раздуваются парусами огромных пиратских кораблей.

В этом мире оживают драконы, бряцают латами рыцари, идут в атаку моряки и солдаты, в этом мире падают с жутким-прежутким рёвом немецкие «мессеры», наши лётчики сбивают горящие самолёты, там рвутся бомбы, летят в цель недозрелые яблоки, мячи выбивают соседские стёкла, там горят глаза и обжигается кожа на ярком солнце. И ни за что, ни при каких обстоятельствах, разве что уж совсем какая-нибудь авария происходит, когда рука сломана или какая ссадина серьёзная, ни при каких условиях мальчики не вернутся к своим мягким и таким тёплым мамам.

Мальчики вырастают – для того, чтобы сражаться на деревянных мечах, срубать бурьян палками, поджигать старую траву, прыгать с зонтиками с приставных лестниц, изображая парашютистов, они охотятся на соседских кошек с рогатками и гордятся весенними шрамами своих котов, они учатся быть мужчинами – зализывать порезы на пальцах, прикладывать подорожник, прикладывать снег к подбитому глазу, восстанавливать дыхание после удара в солнечное сплетение, сплёвывать кровь после первой драки, сжимать кулачки и пытаться попасть в лицо такого же испуганного мальчишки из соседнего двора – ведь рядом стоят взрослые ребята и смотрят, чтобы дрались честно – «до первой крови».

И в этот мир рвался Алёшка. Пришло его время.

Понял это всё Толя, вспомнил отца и себя в лодке на широком Дону. И понял он слова отца: «Ой, Толя, придёт время, и ты будешь сына учить – как жизнь жить. Вспомнишь меня да пожалеешь, что не всё запомнил, не всё сможешь рассказать, что было. Ну да ничего, сынок, у тебя своя жизнь будет, своя. Ты про свою жизнь расскажешь сыновьям, а у тебя обязательно будет не один, а несколько сыновей. Чего смеёшься, пострелёнок? Бери вёсла и греби». Брал тогда Толя тяжёлые, отполированные отцовскими ладонями вальки вёсел и ворочал ими, неумело, плюхая, выводил лодку из заводи. А отец сидел на корме и вязал крючки на сазана.

Вот так и получилось, что спустя каких-то двадцать пять лет, в которые уместилось столько радости и горя, что поседеть можно, шутка ли – целая война поместилась! – спустя каких-то четверть века он, Толя Филиппов, повёл младшего сыночка на его первую настоящую рыбалку. И сделал отец тогда всё, чтобы всё получилось как надо.

Не знаю, какому водяному богу молился тогда Толя, но день удался. То ли погода подгадала, то ли рыба изголодалась, то ли так надо было, но видели бы вы, как стоял на розовом гранитном валуне тонконогий Алёшка, сжимая до белых костяшек комелёк своей первой удочки, как пытался забросить в поток свою самую первую наживку, как вынимал из течения пустой крючок, покачивал головой, плевал на ручейника, приплясывал от нетерпения. И такой он стоял счастливый, увлечённый, такой маленький на фоне угрюмых крепостных стен за протокой, такая шапка белых волос раздувалась лёгким ветерком, что Толя почувствовал, что комок встал в горле и трудно стало дышать – так он понял, что полюбил своего младшенького, незаметного ранее, маменькиного любимчика, полюбил по-своему, по-мужски, как свою будущую надежу и опору.

И время почти остановилось над прихотливо сплетавшимися струями Сувалды. Отец сидел на берегу, не в силах отвести глаз от Алёшки, смолил папиросу за папиросой, стараясь успокоиться, а подросший сын, почувствовавший неистребимый, сдерживаемый азарт рыбака, всё более и более уверенно поправлял ручейника на крючке, смотрел на поплавок, всё ловчее отводил удочку в сторону и бросал наживку всё дальше от скал.

Вдруг поплавок вылез из воды и безвольно лёг на поверхность. Толя замер – он-то знал, что случилось.

– Папа, зацеп? – недоумённо спросил Алёшка, обернувшись.

– Смотри!

Алёшка обернулся, а лежавший на воде поплавок тихонько развернулся и плавно заскользил против течения.

Алёшке повезло – он-то дёрнул изо всех сил, но сколько было тех сил в семилетнем мальчике после тяжёлой болезни?.. Он почувствовал, сначала рукой, потом, уже держа удочку двумя руками, дальше уже всем телом ощутил упругую силу большого леща, заворочавшегося у дна. Тонкий рябиновый хлыст заходил ходуном в руках, и ему нестерпимо захотелось вытащить эту рыбину. И в то же время так страшно заколотилось сердце, таким ударом плеснулся в кровь азарт первой близкой удачи, что он испугался, что упустит, не справится.

…Любой заядлый рыбак расскажет о своей самой первой Большой Рыбе. И если эта первая Большая Рыба попалась в зрелом возрасте, то рассказывает рыбак о той удаче со спокойным, уверенным удовольствием, говорит вкусно, обстоятельно, весело улыбаясь слушателям. Но если случилось так, что первая Большая Рыба попалась в далёком детстве, то и слов-то толком не подобрать да и подробностей не вспомнить, рассказ получается скомканным. Но надо видеть мальчишеский блеск в глазах мужика, на секунду почувствовавшего давно забытый грохот детского сердца. Таких мужиков и рыболовами-любителями язык не поворачивается назвать, нет, это уже вечные пленники всех тех вроде бы ушедших в прошлое богинь ручейков, ручьёв, речушек, рек и огромных озёр…

Так, несколько бесконечно долгих секунд, маленький мальчик стоял на берегу большой реки и боролся со своей самой первой Большой Рыбой. Кончик удочки медленно поднимался вверх, руки Алёшки побелели, он весь откинулся назад, уже не оглядываясь на отца. Толя как начал привставать, так и закаменел, стараясь не испугать сына резким возгласом. Алёшка смотрел то на поплавок, дрожавший на звеневшей леске, то в воду, стараясь понять, что же там такое прячется и бьётся так сильно. Вдруг внизу как полыхнуло! Огромное, бронзовое! Ладожский лещ, повернувшись лопатой против течения, подставил бок солнечным лучам и сверкнул червонцами чешуи. У Алёшки пересохло во рту. Он упрямо тянул вверх – и вот, наконец, рыбина заворочалась у поверхности.

А дальше… Дальше мальчик не знал, что делать. Боже, как он молился, чтобы отец хоть словечко сказал! Но отец молчал – невыносимо долго, до последнего. Может, в том проявилась какая-то жестокость мужского воспитания в роду Филипповых, может, просто дыхания у Толи не было и не хотел он блеять сорвавшимся от волнения голосом, но ещё две или три секунды он не сказал ни слова.

– Не спеши. Дай ему воздуха глотнуть – он сразу успокоится.

Алёшка кивнул. У него даже коленки дрогнули. Наконец-то отец подсказал! Мальчик повёл удочкой – и здоровенный лещуган лопатой заскользил по воде, выворачивая мясистые губы.

– Так. Теперь слушай. Внимательно. Подсачека нет. Тихо веди его на мелкое. Ага. Так. Вон туда. Не торопись – почует камни, ударит и силу найдёт. Молодец. Давай, сейчас я спущусь туда.

И Алёшка медленно повёл леща к берегу, уже почти ничего не слыша от шума крови в ушах. Но всё случилось по-божески: отец успел войти в воду, как был – в ботинках, тихонько показал, куда вести, и в нужный момент двумя руками снизу, как ребёнка, подцепил рыбину и ловко, по-кошачьи, бросил её подальше на берег. Лещ засверкал в воздухе, упал на лишайник и замолотил хвостом, задыхаясь, прорываясь назад, в приятную прохладу, прочь от удушливой беспомощности, но уже к добыче бросились отец и сын – и опять уже вдвоём отбросили леща дальше, за скалу, где он ещё несколько секунд бился в траве, пока не затих, шлёпая жабрами и слабея.

– Папа! Папка! Это я?! Это я – поймал? Я же поймал, да? Это же я?! – Алёшкин крик, требовательный, растерянный, счастливый, плеснул в уши Толи.

– Да. Ты. Давай пять.

Алёшка на секунду растерялся, потом сразу понял, солидно раздулся от важности и крепко, по-взрослому сжал отцову изуродованную ладонь.

– Ну, ещё ловить будем? – Толя, как змей-искуситель, посмотрел на сына.

– Пап… Пап, а давай – всё уже? Ну, давай мы больше, ну… пока не будем? Давай мы отнесём наш подарок маме?

– Маме? А что, хорошая идея! Давай! – Толя-то сразу знал, что не утерпит Алёшка, не выдержит, да и никто на свете не смог бы выдержать – не похвастаться, не порадоваться такому счастью и удаче. Папы уже было мало. Да о таком на весь мир кричать надо!

И Толя обеспечил маленькому Алёшке полный и безоговорочный триумф. Отец сходил к прибрежной иве, не обращая внимания на хлюпавшую в ботинках воду, срезал раздваивавшуюся двумя длинными побегами ветку, счистил листья, обрезал один побег почти накоротко и сделал настоящий кукан. Он аккуратно продел оставшийся прут в жабру леща, а тонкий конец сплел в петельку, будто ручку сделал, чтобы удержал сын тяжёлую добычу. Сам же вышвырнул уже ненужных ручейников в реку, смотал снасть, разулся, закатал мокрые брюки и пошёл за сыном, захватив ботинки и удочку.

Оруженосец этакий.

Люди-люди, если бы вы слышали, как билось сердце Алёшки, когда он шёл по всей Речной улице к дому, неся на кукане тяжёлого леща, волочившегося хвостом по шуршащей мелкой щебёнке! Так входили в Рим победоносные императоры, так входили в Иерусалим магистры рыцарских орденов, так короли шли по улицам поверженных столиц. И, видя круглые глаза онемевших друзей, приятелей, знакомых и даже недругов, выскочивших из-за заборов на улицу, он шёл по улице с такой величавой серьёзностью, что без слов всем было понятно, что идёт по улице Настоящий Рыбак. Толя шёл сзади, вежливо и серьёзно здоровался с соседями, улыбаясь лишь глазами, и, что уж тут говорить, искренне и в полную силу наслаждался этими минутами первой победы своего младшенького.

Когда пришли они домой, когда уставший Алёшка двумя руками поднял и протянул маме Александре свою добычу, когда увидела она подмигивание и жестикуляцию мужа за спиной младшенького сыночка, то поняла она всё – и не стала охать, не стала ахать, сюсюкать, как сделала бы она ещё совсем недавно, нет, напротив, подсказало ей материнское сердце нужные слова:

– Ты мой настоящий добытчик. Проходи, неси на кухню. Ты – настоящий мужчина!

Так семилетний мужчина в первый раз накормил всю семью. Всем хватило – и маме, и папе, и братьям. И это был самый вкусный ужин в его жизни…

4

– Стоп. Алексей, стоп. Ты всё правильно сделал, – Витя перевёл дух, поняв, что одна его неосторожная улыбка – и обида Алёшки будет на всю жизнь. – Стоп машина, кэптн. Ты молодец. А раз так… То ты поедешь со мной.

– Витя?!

– Да, что шумишь? А ну, марш домой, возьми там тёплый свитер и штаны. Нечего на острове в трусах щеголять, комарам всё равно – сожрут с причмокиванием.

– Витя… Витя!!

– Беги, что вылупился? Я матери сказал, уже договорился. Беги.

Яктык смотрел, как бежал домой Алёшка, а сам улыбался. Это ж надо – зубами перечистить полведра лягушек!.. Он ведь в шутку сказал, дразнил малого. А вишь как вышло, мелкий всё так и понял – буквально.

Пока совершенно счастливый Алёшка бегал домой, тряс маму Александру, притопывал от нетерпения, пока та, ворча, доставала из-под свеса крыши сарая его удочку да пока узелок с едой собирала, Яктык успел забраться в лодку дяди и тщательно вычерпал воду со дна. Нет-нет, тщательно проконопаченная и просмолённая «филипповская» лодка и не думала течь, это была вода после вчерашнего дождя. Он залез под носовую банку, достал жестянку с солидолом и, не торопясь, аккуратно смазал уключины – нечего на большой воде шуметь зазря. Потом разложил вещи, припасы, притащил с берега два якоря – большие продолговатые камни, по-почтовому перевязанные верёвками.

Он всё делал размеренно, не торопясь – так всегда быстрее всего бывает. Потом встал возле перил плавучего помоста, медленно, словно впитывая каждую минуту, закурил и стал пускать дым прямо в лицо разгоравшейся вечерней заре.

Как дальше-то будет? Как жить? Куда жить? Нет, ну сами подумайте, строем ходить он не будет. Обязаловка ему надоела до чёртиков. Тюкать топором сначала в бригаде, потом, даже если выучится, строить что-то – это было не его. На лесопилку идти? Монотонность визга пил его раздражала. Да и потом – вторая, тайная, главная жизнь поглотила Яктыка, считай, без остатка…

Да, кстати, я ведь не рассказал вам, почему Витю Яктыком называли? Ну, это совсем просто – от детской шуточки, которыми он был набит, словно мешок с гречкой. Если «я» поменять на «ты» – получится вместо яблони тыблоня, вместо Ярослава ТЫрослав, японец становится тыпонцем, и так далее. Вот он за свою привычку коверкать слова и стал «я – ты» – ЯкТыком.

Яктык, он же Витька Трошин, которого часто считали Филипповым, да и справедливо считали, быстро освоился в Зареченске. И были у него друзья, настоящие, не разлей вода, и была у него первая любовь. Даже не одна. Первые любови всегда разные… И, как и положено настоящему мальчику, сердце его было разбито, причём, как это всегда бывает, разбито навсегда. Спрятав глубоко в душе обломки навечно разбитого сердца, Яктык переключился на более простые вопросы жизни, чем те, которые возникают при общении с этими такими странными девчонками.

Он с друзьями частенько наведывался на Заводскую улицу, где случались драки разной степени жестокости. Взрослые ничего не могли поделать с этим разделением учеников зареченской школы № 1 на «заводских» и «речных» – слишком у многих ребят не было отцов, матери выбивались из сил, а мальчишки – они всегда остаются мальчишками. Просто кто-то вырастает, а кто-то остаётся в детстве.

И так бывает…

Долгое время более многочисленные «заводские» держали в страхе «речных» – набеги возглавлял Серёжка Штыров, Серый, но Серёгу все, что было очевидно, называли просто Штырём. Подбритые затылки, невероятные чубы, кепочки на затылках, руки в карманах, своеобразная походка вроде «цыганочки с выходом» – «заводские» держали фасон. И конечно же, самый лихой чуб был у вожака. А как иначе? Жизнь такая штука… У Штыря и его младшего брата Шуры была довольно скверная жизнь – мать меняла «отчимов», отец пропал без вести – то ли на войне, то ли совсем не на войне, Штырь не знал. Соседки шептались, что и отца-то у него настоящего не было, так, обычный залётный урка. Короче, мать целый день была на заводе, потом ещё где-то подрабатывать пыталась да ещё судьбу как-то устроить, если хочется – обо всём соседок надо было бы поспрашивать, а ведь это дело напрасное – в чужом горе ковыряться.

Кому как, скажете вы, и, конечно, будете правы.

…В начале каждого сентября, где-то спустя неделю после начала занятий (надо же было присмотреться), Штырь и его клевреты отлавливали новеньких на переменах и «проверяли» за школой. Никому не удавалось пройти эту проверку без подбитого глаза или выбитого зуба. Пионерия и комсомол совершенно естественным образом были побоку и авторитета не имели. Нет, конечно же, были собрания, выступления, митинги, правильные слова, клятвы у ростового портрета Генералиссимуса, звонкие стихи, знамёна и вся правильная повседневность активных, хороших и послушных мальчиков и девочек, но вся школа знала, что настоящая жизнь была устроена несколько иначе, что были ещё такие важнейшие дела вроде кроя брюк, правильного зачёса чуба, аккордов, патефонов, пышных или узких юбок, танцев и кое-где кастетов – если не верите, спросите у старшего брата.

То ли судьба так чихнула, то ли нарочно случилось всё, но, перебравшись в Зареченск в октябре 47-го, Яктык пришёл в шестой «В», в котором очень даже прелестно проводил второй год переросток Штырь. Когда Витя вошёл в класс, даже самые недогадливые дотумкали, что что-то обязательно случится. Витька стоял перед классом, безучастно слушал формальное представление, которое цветисто делала Ираида Альбертовна Цих, учительница толком никому не нужного английского языка, их классная руководительница, добрейшая, между прочим, старушка. Девочки внимательно рассматривали «ленинградского». Что-то в нём определённо было. Не могло ведь не быть – в «ленинградском», да? То-то.

Штырь от природы был очень даже не дурак, просто любил под дурака косить – так легче было от назойливых училок отбиваться, чтобы не приставали, так вот, Штырь сразу просёк этот плавно-неуловимый девичий интерес к худощавому и какому-то всему словно из изломанных линий состоявшему новичку. Это было недопустимо. В тот же день он несколько раз подсылал своих помощничков к Вите – случайно тому на ногу наступить, толкнуть, учебники стряхнуть с парты или сбить на лестнице, но реакция новичка была ему непонятна – «ленинградец» всякий раз каким-то непостижимым образом не попадался в ловушки. То ногу убирал, словно кошка, то от плевка уклонялся, не попасть в него никак, то из-за угла выходил и тут же, словно танцуя, делал шаг назад, и разогнавшийся Генка Лысый пролетал мимо и сбивал завуча. И постоянно эта тихая улыбочка – что бы ни случалось, Витя находил глазами Штыря и смотрел прямо в глаза, мол, что, старичок, опять промашка, да?

«Ну всё!» – решил Серёга. И на следующий день «проверки» прекратились. А после уроков Витю на выходе встретили человек десять. «Заводские» были в полном составе.

Делать нечего, пошли за школу. Октябрь, небо, берёзы, ветер, всё такое, жалеть не будут. Круг. Обступили. Взгляды исподлобья. Кривые улыбочки:

«Ну чё? – Семнадцать. – А чё – семнадцать? – А чё – «чё»? – Умный, да? – Не дурак, а ты? – Я? – А тут ещё кто-то есть? – Ах, ты!! – Дай ему, Генка! – Все на одного? – Нет, сынок, мы по очереди, га-га-га! – Посмеялись, щенята? – Щенята?! Ну, тебе хана, сосунок. – Готов? – Да, ублюдок. – Геныч? – Угу… Н-н-на, сука! Ах ты ж гад! Держи его! – Генка, ты что?! – От ведь гад! Серый! Дай ему! Серый, ну ты что?! – Держи его, суку! Ах ты ж сука! – Ты у меня землю жрать!.. – М-м-мать! Твою мать, да поймайте же его! – Вас же до хера! – М-м-м… Серый, у него свинчатка! – Геныч, ты что, сука, телишься?! Мне что, за вас за всех говно поднимать? Бля! Что ноешь? К мамке сходи, гнида! А ну, стоять, стоять, я сам!..»

Это только в фильмах про войну и милицию наганы стреляют бесконечно, а избитые герои поднимаются, словно сбрызнутые живой водой. Через секунд десять на заднем дворе валялся клубок из мальчишек разной комплекции; трое, подвывая от жалости к себе, держались за рассечённые скулы и лбы, несчастный Генка Лысый сидел возле стенки и прикрывал разбитый рот, надеясь, что зубы на месте. Яктык уже был почти без сознания, только свинчатку под себя поджал – его топтали пятеро, хотя довольно неумело: одно дело – дать в глаз какому-нибудь тихоне или побить дурака из соседнего класса, но совсем другое дело – вот так, внезапно-безжалостно, по-взрослому добивать человека. Не научились они ещё. Но, как жизнь показывает, быстро такая наука приходит.

– О как! Штырёк, ты что это, глупостями занимаешься? – слишком знакомый Сергею голос плеснул на куча-мала словно холодной водой.

Штырь распалённо зыркнул назад. К месту драки подошли Жека Кривой и два Лисёнка – Петюня и Сёма Лисицыны с Красноармейской. Все трое имели довольно тёмную репутацию, водились с блататой, отличались даже внешне – носили странной ширины клёши, армейские ремни с заточенными бляхами, чёрные рубашки, а на голове не кепочки, а хитрые фуражечки с маленькими козырёчками. «Красные» пару лет, как «окончили» школу, но иногда со скуки отлавливали старших «заводских» и проводили «воспитательные работы». Даже в огне добивания Штырь прекрасно помнил, что Жека и Лисята неплохо боксировали, поэтому он первый отпрыгнул.

– Атас! Валим! – выкрикнул он и первый рванул к воротам школы.

Клубок ещё пару секунд приходил в себя, потом распался, и «заводская» мелкота, кто быстро, кто прихрамывая, кто просто шагом, осторожно оглядываясь, поспешила за своим вожаком. Пока они расходились, новоявленная троица спокойно наблюдала, как от земли отклеился Яктык. Земля притягивала его магнитом. Он попытался встать, но его мутило, и почки болели до слёз. Он шатнулся, и из стремительно отекавших, в кровь разбитых пальцев выкатилась свинчатка и глухо стукнула о землю. Витя опять шлёпнулся на землю. Потом медленно, с четверенек, встал. Полувывернутая левая рука бесполезно повисла вдоль тела, а правую он сжал в кулак, держа у лица. Он почти ничего не видел, не соображал и уже совершенно машинально встал в стойку.

– Опаньки! – весело сказал Петя Лисёнок. – Это что это у нас тут такое?

Он нагнулся и поднял свинчатку.

– О как. Дело, – оценил он. – Жека, глянь-ка.

Жека повертел в руках кусок свинца с чётко пропечатанными углублениями под пальцы и передал свинчатку заинтересовавшемуся Сёме.

– Ты откуда такой интересный? – поинтересовался Жека. – Или ты не тутошний? Городской?

Яктык тупо кивнул. Боль наваливалась на него волной – от пяток до макушки – и плескалась по всему телу. Красно-чёрные пятна понемногу ушли из глаз, и правым он смог рассмотреть начищенные сапоги взрослых парней. По голосу он понимал, что добивать вроде не будут. Ему, честно говоря, было уже всё равно. Всё равно скоро отключится, тело болело адски. И ещё – очень пекло, жгло, раскалённым ломом выворачивало почки.

– Да, парниша, это жизнь, – продолжил Жека светскую беседу. – В городе где живёшь?

Яктык понял, что «город» – это Ленинград.

– Ва Йихойской.

– Х-ха. Лиговский, значит. Ну, тогда понятно, откуда инстрму́ент.

Жека и Лисята развеселились.

– Ладно, парень, ты это, если что, не дёргайся. Пиво пьёшь или малой ещё? Мамка, небось, не разрешает?

– Йе фйу. – Яктык мешком сел на землю.

– Да и не сможешь, – Жека сел на корточки перед ним. – Ну-ка, подними голову… Красавец. Такими губами только девок целовать. Ну, что зыришь? Ладно, не бойсь. Тебя больше не тронут. Им не захочется. Да, Лис?

Петя Лисёнок вежливо заулыбался, блеснув золотыми фиксами.

– Ну, лиговский, вот ты и познакомился с краснознамённой, очень средней школой номер один славного города Зареченска. Здесь где живёшь-то?

– Ва Фефвой.

– На Речной? Хе-хе.

– Ничего, парень, потом поймёшь. Когда обживёшься.

И троица ушла, пошаркивая широченными клёшами. Яктык посмотрел им вслед и осторожно приложил прохладную свинчатку к здоровенной шишке справа над ухом…

Вот так…

Дней десять Витя отлёживался дома. Александра причитала, обещалась разнести тригрёбаноклятую школу, накручивала Толю, но тот благоразумно решил не портить племяшу репутацию. Он на всякий случай переговорил кое с кем из своей бригады, те ещё поговорили с серьёзными ребятами, а те ещё дальше. Такими странными и довольно неожиданными дипломатическими усилиями Речная улица стала запретной для «заводских». Когда разноцвет-норадужный Яктык пришёл на занятия, то при его виде Ираида Альбертовна чуть не познакомилась со всем известным Кондратием, но быстро пришла в себя. Яктык всё объяснил неудачным падением в погреб. Англичанка поверила и отпустила его в класс, хотя она прекрасно знала, что на Речной улице погреб выкопать невозможно – тонкий слой огородной земли, скалы и река рядом. Но она, как вы уже знаете, была умная старушка.

Прекрасная и бо́льшая численно половина шестого «В» каким-то неведомым образом узнала обстоятельства «прописки», и Яктык, к своему изумлению и к крайней досаде Штыря, стал довольно легендарной фигурой в девичьей среде. Он начал обнаруживать дразнильные записки в портфеле и нарисованные цветочки на страницах учебников. Он вначале не мог улыбаться – корка раны на губе больно лопалась, но потом его фирменная улыбочка всё чаще стала появляться на губах.

Ох уж эти девочки в неполные тринадцать лет…

Ещё стоит добавить, что Штырь, естественно, затаил смертельную обиду. И ждал удобного момента. Поэтому Яктык не забывался, держал себя в руках, один на Заводскую не забирался, да и вообще, со временем на Речной улице подобралась довольно «резкая» команда его друзей. Со временем противостояние «речных» и «заводских» затихло по причине подавляющего превосходства первых в изобретательности и вредности. «Заводские» так ничего и не смогли противопоставить организаторским талантам Яктыка, кроме своей численности. Поэтому Речная стала местом, где можно было гулять с девушками. А это ценилось…

Апофеозом унижения «заводских» стала прошлогодняя Пасха 1951 года. Конечно же, никакой Пасхи не было – боже упаси, о чём вы? Официально Зареченск готовился к Первомаю – кумачи, лозунги, собрания и опять собрания. Но яйца красили почти все. И перемирие на всех улицах Зареченска объявлялось на неделю, не меньше. Все готовились к «яичным» боям. Как всегда, Штырь где-то на базаре спёр несколько гусиных яиц и, естественно, обеспечил стратегическое преимущество. Он всегда выигрывал – гусиные яйца не в пример прочнее куриных. Но надо было видеть, какой небывалый шухер поднялся на Заводской улице, когда по ней прошла «филипповская банда» и наколотила две корзины яиц! И штыровские «раскоканные» гусиные яйца красовались сверху! Ну и что, что ещё в марте хитроумный Яктык выточил из куска белоснежного песчаника каменное яйцо и сделал его так умело, что отличить от настоящего куриного не было никакой возможности. А ещё и выкрасил его в луковой шелухе вместе с яйцами, которые красила тётка Александра… Штырь был озадачен, раздосадован и чуть не до слёз расстроился, когда Алёшка, младший Филиппов, раскокал его гусиный «биток» своим «куриным» яйцом. Это была настоящая чертовщина. Но была ведь…

Когда летом и осенью Яктык стал пропадать, всё реже появляться на Речной вечерами, то умные и наблюдательные решили, что «наконец-то парень взялся за ум, видать, в мореходку готовится, как обещал», туповатые вообще не поняли, что с ним приключилось, а случайные знакомцы поздними вечерами пару раз вообще не узнали в странном «чёрном» парне прежнего угловатого блондина. Длинный чуб, который раньше соломой лез ему в глаза, был тщательно поднят вверх и уложен какой-то поблёскивающей мазью, сзади и по бокам вроде под «полубокс» пострижен, но вместе – что-то непонятное. Странного фасона брюки, коротковатые и какие-то мешковатые, блестящие «ненашенские» туфли, чёрная рубашка и чёрная верёвка вместо галстука?! Нет, это уже было чёрт знает что! Поначалу Трошина спасал авторитет его дядьки, прораба Анатолия Филиппова, да сиротский статус. Но так не могло длиться вечно. Пошли дурацкие разговоры, которые вполне могли стать просто плохими. Могли попереть из комсомола или ещё чего хуже, а «хуже» – это всегда запросто.

Яктыка пытались «разобрать» на собрании, говорили долго и упорно. Аккуратный Яктык что-то говорил в ответ, соглашался со многим, почти не спорил, что было удивительно. Вообще, много говорили. Но как-то закончилось ничем. Активист, отличник и любимец учительниц, смуглый красавчик и сердечная мечта многих хороших девочек, Георгий Садыков выступал лучше всех, говорил чётко, запальчиво и авторитетно, отпивал из стакана, размахивал кулаком, почти что клеймил, но не заклеймил до конца, наконец, предложил «проработать» Яктыка и сам вызвался помочь в беде запутавшемуся товарищу.

Потом оба записались в кружок радиодела. Учитель физики, контуженный и заикающийся Лев Николаевич Столяров, несколько недоумевал при виде этой парочки, резко выделявшейся своим прилежанием среди прочей икры человеческой. Трошин и Садыков крайне аккуратно записывали его слова, спрашивали книги по электротехнике, причём ребят явно интересовало не радио. Паять они учились фанатично и быстро освоили эту нехитрую премудрость.

Их стали постоянно видеть вместе – высокого, мягко шагающего Трошина и быстрого Жорку. Причём сначала краснобай Садыков чаще молчал и слушал, что ему тихо говорил «запутавшийся», а потом уже «исправляемый» Трошин слушал отличника. По крайней мере, в чёрной рубашке Трошина больше не видели. Ну… почти не видели. Со временем воспитатель и воспитуемый стали по выходным выбираться в Ленинград. Когда Садыков пару раз смылся с уроков, Ираида Леопольдовна очень расстроилась…

Яктык фыркнул, вспомнив, как старушка всплескивала руками, говоря, что он стал «очень, очень ст’анный мальчик», аккуратно притушил папиросу о столбик перил, не раздавил, не бросил, а положил в банку, в которую старый инвалид дед Колька Николаич, сторож лодочной станции, всегда собирал окурки.

Сувалда тёрлась о сваи причала, побулькивала свои песни, которые пытались переорать вездесущие и здоровущие комары. Неожиданно тёплый вечер разлёгся на согретых скалах вальяжным пушистым котом, поднимая в зоряном небе серебристо-розовые хвосты переменчивой погоды. Какая-то планета, сонно потягиваясь, поднялась над лесом на противоположной стороне широкого плёса и медленно покатила свой возок сказок. Одна за одной просыпались бесконечно далёкие искорки чужих судеб, образуя хитросплетённые головоломки для звездочётов. А на севере прощально семафорил оранжевый глаз уставшего светила.

Алёшке давным-давно была пора прибежать. Только Витя подумал, что «мелкий завозился, копуша», как по деревянной лестнице, словно горох просыпали, вниз затарабанили лёгкие ножки братика.

Яктык повернулся, готовый встретить братца дежурной шуточкой, да так и замер с приклеенной улыбкой.

Даже в оранжевом свете последних солнечных лучей было видно, что Алёшка стоял бело-зелёный от страха.

Страх вообще противен. Поразителен страх внешне сильного мужчины, доносящего на друга. Омерзителен страх труса, цепляющегося за свою жизнь. Леденит душу ужас в застывших женских глазах, залитых слезами. Но страх перепуганного до потери сознания ребёнка оглушает и поднимает душу на дыбу сострадания. Но Яктыку было не до оттенков Алёшкиного страха.

– Лёшка? Что случилось?!

– Витюша… Витюша… – Алёшка замотал головой, кривя шею. – Там… Эти.

Яктык смотрел в бледное лицо братишки и тихонько зверел.

– Витя, они… Они сказали, что… Витя, я не всё понял, они матными словами говорили. Там этот был – они Штырём его называли, он сказал, что «передай брату, что он попался». Чтобы ты никуда не дёргался и пришёл сюда, на причал, завтра утром, иначе совсем-совсем плохо будет. И чтобы «всё привёз». Так и сказали. Витюша, что ты должен – «всё привезти»?

– Алёшка, ты только не плачь.

– Не. Не плачу. Они злые, Витюша.

– Знаю. Знаю, старик. А они не сказали?

– Ч-ч-то? – всхлипнул Алёшка.

– Не реви.

– Н-не б-буд-д-ду.

– Они сказали, во сколько будут меня ждать?

– Сказали. Сказали, что завтра, к восьми утра. Чтобы не вздумал смыться – так сказали. Сказали, что они везде будут – возле дома, возле дороги, возле моста. Что никуда не уйдёшь, что везде найдут. Не найдут тебя – тогда всех будут искать.

– Завтра? Утром? Точно – в восемь?!

Алёшка поднял мокрые глаза и посмотрел на неожиданно развеселившегося брата.

– Витюша? Витюша, ты что? Витюша, ты что-то можешь?!

– Так, старик. Вытирай глаза. Ты – умница. Залезай в лодку и пошли.

– Поплыли?

– Пошли. Это наш крейсер. Плавает говно в проруби, а корабли ходят.

И они сели на банки чёрной, узкой, на можжевеловых шпангоутах слаженной «сигарки», Яктык взял вёсла, лихо, одним движением «в противоход» развернул лёгкую лодку, вывел за последние сваи, налёг – раз, два, три! – и они быстро-быстро пошли по лёгкой речной ряби. На середине плёса Витя разогрелся, снял штормовку и передал назад брату. Алёшка в неё укутался так, что видны были только большущие глаза и белая шапка волос, смотрел на ровно гребущего двоюродного брата и не понимал, почему на губах старшего заиграла такая хитрая и весьма злая улыбка…

5

– Привет, Джордж.

– Привет, Винс. Как ты?

– Оукей. Нормально, старик?

– Ещё бы. Такую волну поймал – закачаешься. Э! Эй, Винс, ты зачем малого с собой взял? Ты что?!

– Так надо было. Надо, – Яктык поднял глаза на Жорку Садыкова, встречавшего его на скалистом берегу уже знакомого нам островка.

Да-да, это был тот самый «хуторской» остров, берега которого напрочь заросли густой черёмухой так, что скрывали стоявший в глубине накрепко заколоченный домик, где шесть лет назад Толя Филиппов пытался, да так не смог построить своё хозяйство.

– Так, Винс, ты не дури. Он же малой – скажет лишнего, нас за жопу возьмут. Ты что, не помнишь, что тебе отец передал сказать?

– Джордж… Всё я помню, Жора. Всё. У нас есть сутки, чтобы всё доделать и передать Нику.

– Да успеем мы! Что Ник скажет, когда малого увидит?!

– Убавьте громкость звуковых сигналов, сэр. Ник будет немножко занят на официальном приёме.

– Винс! Заканчивай! Я серьёзно, а ты мне голову морочишь. Какой официальный приём?! Сдурел, Витька?

– Так. Держи лодку, мы что, до утра будем с тобой обмениваться любезностями? В доме расскажу, что случилось. Давай сначала Алёшку перенесём – видишь, как разоспался.

Жорка подтянул лодку, проскрежетавшую обитым железом килем по гранитному языку, полого уходившему в речку. Яктык передал ему сумку, потом разулся, закатал брючины выше колен, спустился в холодную воду. Чуть илистая скала была довольно скользкой, поэтому он шагал осторожно, пошаркивая, чтобы ступать уже по шершавому камню. Вместе с Жоркой он подтянул «сигарку» ещё выше, потом «Джордж» держал её чёрный борт, а «Винс» взял братишку на руки и понёс к дому – прямо вместе со всей одеждой, в которую укутался мальчик.

Входная дверь была открыта, к высокому порогу была приставлена сколоченная из сосновых жердей лесенка. Балансируя, как циркач, Винс поднялся по чуть поскрипывавшим перекладинам, прошёл направо, в большую комнату, и положил Алёшку на старенький диван.

– Витя? М-м-м… Витя…

– Ч-ш-ш, старик, спи. Спи, всё хорошо.

Алёшка и не думал просыпаться.

…И снилось Алёшке, что плывёт он по небу, головой вниз. Смотрит кругом и видит Зареченск и свой дом, от которого разбегаются во все стороны улицы, а по улицам прыгают белые лягушки и сами собой скользят лодки, очень похожие на их «сигарку». И так ему летается привольно, кругами, чуть-чуть страшно, хотя… нет, не страшно и даже не головокружительно – просто летается. Бесконечное падение или бесконечный взлёт. Нельзя сказать точно, ведь нет ни верха, ни низа – как посмотреть. А потом он уже держит дугой выгнувшуюся удочку, которая гнётся, почти ломается, но сама начинает извиваться, но не как змея, а как живая, будто продолжение его рук, и тетива уходит в небо, по которому идут то ли волны, то ли облака. А почему тетива? Ведь на удочке леска, но нет, он знает точно, что эта тетива лука, который обещал сделать папа, просто это лук, которым можно наловить много-много рыбы. И рыба плывёт в небе, плывёт по воде, и лодки скользят вокруг старой крепости, разделяющей широкий, туманный поток, в котором дрожащей рябью отражается лицо того злого парня с такими красными прыщами и такой редкой щетиной на подбородке, что непонятно, на что смотреть – на зубы, между которыми торчит травинка, на эти красные пятна или на злые губы и смеющиеся, прищуренные от злобы глаза.

Рука протягивается и хватает Алёшку за плечо…

– А-а-а! Ма-м-м-ма-а-а! – Алёшка взвизгнул так, что Жорка и Витька кубарем вкатились в комнату.

– Алёшка! Алёшка, да проснись ты! Просыпайся! – Яктык похлопал мальчика по щекам. – Алёшка, ты что визжишь? Просыпайся, ну-ну, всё, всё. Хватит, просыпайся. От ты даёшь – такую сирену включил!

Алёшка повернулся и сел на кровати, протирая кулачками глаза, пошатываясь и озираясь, то широко раскрывая глаза, то зажмуривая. Наконец сон отпустил его, и он посмотрел на ребят напротив него. Закрыл глаза. Опять открыл. Потом опять закрыл глаза, открыл сначала правый, потом левый глаз. Всё то же самое.

Вроде Яктык. Вроде Жорка. Но другие. Оба в чёрных брюках. Чёрные рубашки. У Жорки блестящая верёвка на воротнике со странным узлом. Ого! А у Витьки – чёрная, и вместо узла… череп! Улыбающаяся мёртвая голова! И смотрят на него так странно.

Алёшка так и сидел с открытым ртом. Парни смотрели на него серьёзно-пресерьёзно.

– Винс! Что мы будем делать с этим джентльменом?

– Не знаю, сэр. Можно посадить его в подвал. Он тогда не выдаст наши страшные секреты.

– Но что скажет Центр?

– Не знаю, Джордж, надо запросить шифровку.

Алёшке стало дурно. «Центр»? «Шифровка»?! «Джордж»? «Винс»?! Он почувствовал, как капелька пота скользнула между лопатками.

– Собирайся, Эл.

«Эл?! Его назвали Эл??»

На ватных ногах несчастный Алёшка поднялся и пошёл за Витькой, сразу ставшим каким-то чужим. Эл оглянулся – сзади шёл мрачный, как больничный сторож, Жорка-Джордж. Свет от слабой лампочки падал сзади, поэтому лицо Джорджа казалось ещё темнее. Алёшка запнулся за порожек, засеменил и упал, ткнувшись лицом в ногу Яктыка.

– Рано вы падаете, сэр.

– «Сэр»?!

Троица прошла через тёмную проходную комнату и по скрипучим ступенькам поднялась на клеть. Свет фонарика, который держал в руках Винс, плясал по стенам. Фонарик погас. Алёшка уже начал набирать воздух в лёгкие, как фонарик зажёгся. Страхолюдина Винс держал фонарик у подбородка, направляя луч вверх, отчего его лицо стало страшным, как у злодея. Колени несчастного Алёшки дрогнули.

– Мама… – шепнул он.

– Какая «мама»? Здесь нет мамы. Здесь нет папы. Бу!

– Витя?..

– Джордж, проведи нашего гостя.

– Пожалуйста, проходите сюда, сэр.

И несчастный «сэр» одеревенело повернулся на голос. Джордж стоял возле широкого люка, который разевал пасть в дальнем углу клети. Проём был ярко освещён. Вниз вела крепкая, основательная лестница с широкими ступеньками. Эл медленно сошёл вниз вслед за Джорджем. Винс спустился следом.

Эл оглянулся, прижмуриваясь, ожидая увидеть что-нибудь совершенно страшное, но опять был вынужден вытаращить глаза.

– Что это? «Раборатолия»?!

Посередине небольшой подвальной комнатки стояли два здоровенных ящика, соединённых проводами. У первого ящика на передней панели светилась широкая шкала с цифрами и надписями, красный указатель стоял посередине. Несколько непонятных клавиш и круглых ручек. Все надписи были не по-русски, это Алёшка просёк сразу. От ящика в угол комнаты уходил длинный провод, перекинутый через фарфоровые чашечки, полз по дощатой обивке вверх и прятался в потолке. Ящик был соединён двумя проводами со вторым ящиком, вернее, с какой-то странной машиной, похожей на… на какой-то странный патефон или ещё что-то, но… Сверху этого «патефона» лежала круглая блямба из какого-то чёрного материала. Этот второй ящик тоже был весь в ненашенских надписях, ручки и рычажки, какие-то винты.

– Ну, Джордж, покажи Элу наше хозяйство.

– Йэс, сэр! А что?

– Давай Амброзу.

– Давай!

Джордж, чуть пригибаясь, чтобы не зацепить низенький потолок, прошёл в угол «раборатолии», где на полках стояли странного вида бумажные конверты. Он достал один и встал возле первого ящика. Алёшка, хоть и потел и дрожал, вытянул шею, пытаясь увидеть, что же творится за спиной Жорки, вернее, Джорджа. Джордж щёлкнул какой-то клавишей – послышался лёгкий гул, панель ящика осветилась. Раздалось легчайшее, как поцелуй девочки, неуловимое шипение. И вдруг тишина взорвалась – рявкнули кларнеты, забумкал контрабас, загундосили саксофоны, и странный голос запел что-то на чужом языке. Ящик гудел и голосил, оркестр расцвечивал и заполнял джазовыми синкопами тесную комнатку:

«Too many tears, Each night I go to bed, I lay awake and shed. Too many tears your memory is bringing me. Too many tears…»

Алёшка закрутил головой. Сзади, на чурбаке, служившем стулом или столом, сидел Яктык, ой, нет, конечно, сидел Винс (почему Винс?!) и прищёлкивал пальцами в ритм.

Его ноги приплясывали в такт, и отблески сверкали на лаке ботинок.

– Это Лондон, Эл. Это – Лондон. Оркестр Амброзы. Тридцать второй год.

Джордж отошёл в сторонку, и Алёшка увидел, как на диске гудящего и поющего ящика кружится чёрная пластинка со странной красной этикеткой.

– Можно?

– Посмотреть? Конечно, можно. Это теперь и твой секрет. Смотри.

Алёшка подошёл к ящику. Коснулся пальцами гладких клавиш. Он разбирал чужие буквы, которые подсмотрел когда-то в учебниках братьев: «T-E-L-EF-U-N-K-E-N».

– Витя!

– Винс, Эл. Здесь я – Винс.

– А почему Винс?!

– Потому что Виктор. «Ви» – Виктор, «Ви» – Винс. Мы так придумали. Ага. Закрой рот – муха залетит.

Алёшка закрыл рот, аж зубы щёлкнули.

– А Джордж?

– Потому что Георгий, Жора. Джордж – это Георгий. Но по-английски.

– А «теле», «телифункен»?

– Это немецкая машина.

– Немецкая?!

– Не ори. Немецкая. Считай, это наш военный трофей.

– Ой.

– Вот тебе и «ой».

– Винс, давай ему покажем фокус?

– Ха! Давай, – Винс поднялся. – Эл, иди сюда. Иди-иди, не бойся. Садись. Да не дрожи ты так – дом развалишь! Говори сюда.

Алёшка увидел перед собой какую-то круглую коробочку с проводами.

– Что говорить?!

– Да что хочешь. – Джордж возился возле второй машины. – Ну, Эл, будешь говорить сейчас. Когда я скажу.

– Да что говорить? Что?!

– Да что угодно, хоть песенку какую спой.

– Ты что?!

– Так. Хватит болтать. Говори или пой.

И неожиданно для себя Алёшка открыл рот и запел «У ко-о-ошки четы-ы-ре но-о-ги, а сза-а-ди у не-ей дли-н-ный хво-о-ост». Он этот фильм любил. Летом ходили в кино, вот и запомнил песню, которую пели беспризорники.

– Ох ты ж! Да твою ж мать! Ну и репертуар у твоего братца, Винс!

Яктык вытирал слёзы, зажимая рот, чтобы не ржать во весь голос. Наконец он махнул рукой, Джордж щёлкнул клавишей – второй ящик перестал шипеть.

– Смотри, Эл.

Алёшка глянул и обмяк. Джордж с превеликим удовольствием протягивал ему кругляш, на котором просвечивали… человеческие кости.

– Мама… Что это? Что это?! Забери это от меня, Жорочка, пожалуйста!

– Ну, чего испугался? Пластинки? Мы ж только что твою пластинку сделали.

– Мою? Мою пластинку?! Как это?

– Смотри. Да не бойся ты!

Джордж снял чёрную пластинку с «Амброзой» и поставил кругляш на её место. Щёлкнул клавишей. Кости закружились. И Джордж поставил иголку «Телефункена» на кругляш плёнки с костями. Ящик зашипел, потом как запищал: «У ко-о-шки четыли-и-ина ги-и-и асза-а-а ди-и-у-не-е-ей длинны-й хво-о-ост! Охтыж! Но-о-о тро-о-о! Ну и репер-Гать йи-йо-о-о Туар у тво-Не-е-е ма-а-а Го братц Ги-и-и! За йи-йо-о ма-а-алый ро-о-ост!»

– Вот это да! Ой, она что, всё услышала?

– Именно. Всё. Мы всё можем сделать.

– А откуда это всё?!

– Эл, да ты утомил вопросами. Нашли мы. Здесь, в подвале. В ящиках, под опилками. Две эти машинки. Это финны оставили. А на ящиках было написано «Туово Пелтоннен».

– А что такое «Туово Пел… Пелтон…»?

– Имя финское – «Туово». И фамилия – «Пелтоннен».

– А кто он?

– Я знаю? Что ты сыпешь вопросами, как горохом? Хозяин, наверное. Он этот подвал классно спрятал. Даже отец не нашёл. Никто не нашёл. Мы сами случайно нашли. И ещё ящик довоенных пластинок.

– Так это клад? Настоящий клад?!

– Угу. Ладно, ты пока садись в сторонке, если хочешь, а я схожу наверх, закрою дверь.

– Эй, Винс!

– Что, Джордж? – Винс задержался на верхней ступеньке, видны были только туфли и странные оранжевые носки.

– Винс, проверь провод.

– Хорошо, гляну.

Жорка подошёл к другой полке, где стопкой лежали переложенные белой бумагой круглые куски плёнки, взял самую верхнюю, вернулся и поставил на машину. Опять включил, диск закрутился.

– Жора…

– Джордж, будьте любезны запомнить, сэр. Джордж. Просто – Джордж.

– Хорошо. Джордж, а почему кости?

– Ха! Да потому что плёнка классная. Так в Ленинграде делают, ну, и мы делаем. А «кости» – их, вон, Винс целую коробку из больнички приволок. Их там полным-полно. Бери не хочу, – Джордж поднял голову, сверху послышался стук запираемой двери и лёгкие шаги Винса. – Сейчас-сейчас, сейчас мы Винсу сделаем настоящий шухер!

Джордж опустил иглу. Немножко шуршащей тишины – и вдруг ящик захрустел «свиньёй»: «This is London again! Well, boys… (хруст) Rhythm and Blues… (свист) Be ready…». Потом волна завизжала, захрипела, вернулась, и сквозь эту свиристящую волну забренчало удивительно раздолбанно-припадочное пианино и какой-то голос рявкнул:

«You heard of those dirty jalopies, you heard of the noise they make, let me reintroduce my new Rocket 88, yeah she's straight, just won’t wait, everybody likes my Rocket 88!..»

И Алёшка «поплыл» – ноги сами задёргались. А Джордж как-то чуть присел, да как пошёл выкручивать коленца, ноги под ним заходили ходуном, будто щупальца подвыпившего осьминога, привставшего на цыпочки. Алёшка не смог усидеть – он вскочил и запрыгал на месте, уже его рот раскрылся, чтобы завопить во весь голос, но он вспомнил, где находится, закрыл ладошкой рот, так и прыгал и крутился на месте, зажимая рот, вращая глазами.

– Вот это класс, старик! – Винс сидел на ступеньке лестницы, его нога отбивала такт. – Ты где такое откопал? Что за волна? Слышно неплохо… Но, слушай, какой барабан, мам-м-ма моя ро́дная. Да Ник это с руками оторвёт!

А Жорка, послушный любимчик учительниц, сын главного милиционера Зареченска, сворачивался в узел и танцевал (да как танцевал!) со своим отражением в куске большого зеркала на стене, потом вытянул руку, будто цеплялся за кого-то, и пошёл влево – носок к каблуку, каблук к носку, потом – вправо – в вихляющем, на грани равновесия полуприседе.

– От дает! Учись, Эл! – Винс бил такт ладошами. – Он в Ленинграде у такой девочки учится! У неё отец какой-то важный, такая красотка, буги режет только так, но наш Джордж – парень что надо!

«Чш-ш-ш-ш» – пластинка доиграла. Песня закончилась. Алёшка ещё несколько раз неуклюже подпрыгнул и встал. Он оглянулся. Жорка положил «костяную» пластинку в конверт, сложенный из куска тонких обоев. На его висках выступили капельки пота. В комнатке стало душно.

– Ну что, Винс? Как?

– Годится. Давай. Как назовём?

– Чёрт его знает. Я сколько ни слушал, только «Рокит ЭтиЭйт» услышал.

– Да не… Не «ЭтиЭйт», а «Эйти Эйт» – «восемьдесят восемь» по-нашему.

– А что такое «рокит»? Ракета?

– Ракета восемьдесят восемь… Бред какой-то. Ладно, так и назовём. Напишешь проще: «Ракета-буги». Так будет лучше.

– Хорошо, сколько?

– Смотри: сейчас час ночи. Там сколько – минуты три? Значит, за час сделаешь штук десять.

– Двенадцать.

– Ну хорошо, пусть будет двенадцать. Хотя… вряд ли. Нет уж. Классная вещь. Нельзя спешить. Ник в шесть утра будет ждать. Есть пять часов. Час плыть, полчаса на сборы. Сделай штук тридцать – хоть чуть поспать надо. Так, Эл, а ты со мной иди, разговор есть.

– Витя… Ой, Винс! Винс, я ещё хочу послушать! Ну пожалуйста! Ну, Винс! Ну-у, пожалуйста-а-а!

– Эл! Не ной! Пошли, надо поговорить.

И Алёшка пошёл за двоюродным братом, всё время озираясь и спотыкаясь. Они поднялись на клеть, оставив внизу Джорджа. Винс закрыл тяжеленный люк, и клеть опять затопила темнота.

– Винс!

– Тихо! Тихо! Пойдём, испортишь запись. Иди тихо.

Винс взял Эла за ладошку, и они пошли в комнату, осторожно ступая. Вошли. Винс закрыл дверь, погасил фонарик.

– Слушай внимательно, брат. Каждое слово. Я не буду тебя пугать, это и незачем. Если об этом кто узнает – нам хана. И мне, и Жорке, и бате твоему. И маме.

– Витя…

– Да, Алёшка. Хана. Это нельзя. Но… ты понимаешь, брат… Это так здорово! Понимаешь, ты же мужик, ты должен понять! Это просто здорово.

– Да, Витюша.

– Я не буду никаких слов с тебя брать. Незачем. Скажешь где или сболтнёшь – будет плохо. Всем будет плохо. Очень.

– А вы?

– Что – «мы»?

– Вы не боитесь?

– Да брось ты! – Алёшка почувствовал, как Як-тык улыбается. – Пошли, твоих лягв используем, я рачевни достану. Хоть что-то домой привезём. Всё равно не спать.

Из-под пола еле слышно донёсся рваный ритм – Джордж «встал к станку»…

6

Вот какими такими случайностями определяются человеческие судьбы? Я до сих пор думаю, что старик Туово Пелтоннен вряд ли предполагал, что его любимый «Телефункен» будет обнаружен в потайном подвале его летней дачи. Скорее, он был уверен, что всё разрушено войной, что и дом сгорел, и его любимая коллекция лондонских пластинок разбита вдребезги. Но бывает и так, что самые хрупкие вещи сохраняются в самых жестоких водоворотах времени, а самые прочные люди исчезают бесследно.

Так и получилось, что неугомонный Яктык стал обладателем очень опасного сокровища. Но поскольку он совершенно справедливо считал себя владельцем военного трофея, то поначалу даже не догадывался, к чему может привести его находка. Уже позже, когда он доверился Жорке, безумно доверился, учитывая наличие у того отца-милиционера, вот тогда-то они и сделали длинную антенну, которую повесили на высоченную сосну рядом с домиком. Этот провод они проложили меж двух жердей, потом он прятался в доме и доходил до странного подвальчика, где и стояло их сокровище. Сначала они слушали пластинки, но потом… Первая «Золотая собака», купленная за бешеные деньги, первые опыты, обожжённые пальцы, провода, пьяный радиоинженер в пивной на Лиговской, откуда их чуть не попёрли, Светка, которая влюбилась в Жорку, страшненькая Светка Бронштейн, которая так танцевала, что пол мог загореться, – всего хватило за неполный год.

Но я отвлёкся… Где же наши герои? А вон они – поплыли домой самым ранним утром. Жорка спал, свернувшись калачиком на носу, Алёшка посапывал на корме, а Яктык, бледный от бессонной ночи, беззвучно загребал сонную воду вёслами. Лодка скользила в лёгком тумане, парившем над водой, которая, казалось, сгустилась до маслянистости – даже капли с вёсел падали с каким-то двойным эхом. Над головой распахнулось бескрайнее небо с косой полосой Млечного Пути. На бирюзово-малахитовом горизонте бледнели голубые звёзды, до восхода было ещё далеко.

Яктык не видел ориентиры сзади – он вёл в основном по кривизне следа за кормой, старался держать прямо. Противоположный берег широкого плёса не был виден в тумане, поэтому он прислушивался – может, услышит звуки рано просыпающегося города.

Но было тихо. Вдруг в левую скулу лодки бумкнул топляк. «А, ч-чёрт!», Яктык загрёб правым веслом, развернул лодку. Он уже знал, где они. Метров пятьдесят влево и сто вперёд – и будет причал. Ещё несколько упругих гребков…

– Жора, просыпайся, пришли. Жо-ра! Давай, просыпайся, танцор.

Жорка завозился на носу, укутался в старый отцов плащ, поднял воротник, огляделся сонно.

– Х-х-холодно.

– Ничего, дома согреемся. Давай, придержи.

Лодка мягко потёрлась о причал. Жорка медленно вылез, наклонился, стал придерживать лодку.

– А малой? Спит же, как суслик.

– Погоди. Вещи потаскаем, вопрос с Ником решим, там и разбудим. Пусть поспит, как в люльке. Я его хорошо укрыл.

Яктык поставил на причал маленький чемоданчик с новыми «костями», потом поднял и поставил тяжёлое ведро с шуршащими раками.

– Придёшь раков есть? Нам много. Видишь, сколько Лёшка лягв поймал. Я и не думал.

– Приду. Хотя… Нет, лучше принеси ты сам.

– Здрасьте, мальчики!

Жорка резко развернулся. Витька как стоял, наклонившись, так и замер. На причале, метрах в десяти, стояли Штырь и три крепких парня. Штырь сплюнул.

– А что это у вас в чемоданчике, мальчики? И что это у вас на голове такое странное?

Тут Витька и Жорка поняли, что от бессонницы забыли нормально причесаться.

– Вы посмотрите, какие красивые тут у нас мальчики ходят по утрам. Да, ребята? Когда все нормальные советские люди готовятся к трудовому дню – эти попугаи с чемоданчиками плавают по озеру. Да? – Штырь выдержал мастерскую паузу. – Ну что, Витя, не ждал, что мы тебя так рано подловим? А мы тебя ждали, знали, что ты, как всегда, схитришь, пораньше придёшь, чтобы своих предупредить, а мы взяли и дождались. «Здравствуй, милая моя! Я тибя заждалси! Я не ждал, а ты пришла, а я растерялси!»

Секунды шли медленно-медленно. Шесть парней смотрели друг на друга ранним утром, и тишина становилась такой прозрачной, такой удивительно огромной, что было слышно, как падают в воду капли с поднятых на борт лодки вёсел.

– Ну что, Витя, – заулыбался Штырь, – на колени, сука! И ты, морда, становись на колени, падла!

Витя и Жора переглянулись.

– Не насмотрелись друг на друга, голубки́? На колени!

Парни за спиной Штыря подошли и встали поперёк понтона. Штырь вынул руку из кармана, раздался лёгкий щелчок, и из его ладони выскочило лезвие «бабочки». Ещё два щелчка. Четвёртый достал заточенную спицу. Явно урка.

– Штырь, который час?

– Что?

– Который час, спрашиваю.

– Ты, что, Трошин, ёбнулся? Я тебе, гнида, что, Совинформбюро? На ленточки порежу, сука!

– Мы сами посмотрим, сколько там натикало.

Практически одновременно Витька и Жорка сделали странное движение, вроде как на часы хотели посмотреть, что-то дёрнули из рукавов, и навстречу удивлённым блатным высвистнули две укороченные шпаги, заточенные до остроты комариного писка.

– Ох, бля!.. – Штырь нервно сглотнул. – Ну вы и суки! Порежу, блядь!

Он сделал полшага. Витя и Жора чуть развернулись.

А вокруг расцветал удивительной красоты рассвет – парча, бархат, атлас – яркие сполохи распустились в небе. Всегда так обидно умирать посреди такого чуда. Но шестеро бывших мальчиков ничего не слышали и не видели. А седьмой, маленький, ничего не видел, просто спал в лодке.

– Винс, кто эти странные личности?

В пяти шагах за спиной Штыря и его подручных стоял слишком тихий мужик в светлом плаще с поднятым воротником. Он держал руки в карманах и внимательно рассматривал Штыря.

– Это ещё кто?! – занервничал Штырь. – Вали отсюда, дядя. Или ляжешь здесь.

– Винс, привёз?

– Да, Ник.

– Есть что интересное?

– Есть. Это просто атас, Ник. Невероятная штука.

– Эй! Какой атас? Меня не проведёшь! Лысый, давай!

И только Штырь дёрнулся, как раздалось отчётливое клацанье металла. Штырь глянул на новоприбывшего и замер при виде направленного на него ствола, чёрным кружочком высасывавшего душу.

– Винс, это что, твои друзья детства? О которых ты рассказывал?

– Да, Ник. Они.

– Вот что, «друзья детства». Вы сейчас тихо-тихо положите свои ножики на пол, потом тихонько пойдёте домой спать и всё-всё забудете. Поняли? А если не поняли, то немножко будете дышать третьей ноздрёй. Согласны? Не слышу положительного ответа и звуков радости. Ну?!

Стук. Ещё. Ещё. Спица дзенькнула и воткнулась в дощатый настил.

– Вот и молодцы! Люблю сообразительных молодых людей. Перед вами большая дорога жизни, молодые люди. А теперь – пошли вон. И лучше вам не ждать, пока я скажу «до свидания».

Четвёрка медленно ушла на ватных ногах.

Винс и Джордж стояли рядом с Ником, пытались курить его папиросы. Их пальцы подрагивали. Ник сидел на чемоданчике и любовался шикарным рассветом. Никто никуда не торопился. В лодке, укутанный тёплым ватником, посапывал Алёшка.

Он всё проспал.

Мой будущий отец.

Глава 5

На мели

1

«Нет! Нет, это ты меня послушай! Что молчишь? А?! Ты всегда молчишь! Ты ведь всегда права! Так?! А? Кто тебе сказал, что ты всегда, слышишь, ты, что ты всегда права? И во всём? Что молчишь? Ты что же, только ты одна работаешь? Только одна ты? Почему всегда, слышишь, всегда так получается, что я работаю, вон Зося, она, седьмой класс – как учится! – разве не работает? Твоя мама, твой отец, моя мама – все работают, а видно только твою работу? Кто же ты у нас такая? А, Таисия Терентьевна? Слышишь, ты, “учительница первая моя”! Слышишь? Как так получается? А? Почему Зоська не видит и десятой части того, что от тебя получает твой самый засранный ученик, который сопли жуёт под партой на уроке? Как его? Ну, тот… А! Гриценко? Его по пьяни сделали, а ты с ним возишься. А Зоська? Зоську ты гоняешь, как Сидорову козу, слышишь? Как так? Тебе что, стыдно? Стыдно? Заранее стыдно, что у учительницы дочка будет не такая замечательная, как ты думаешь? Почему же? Ответь, почему? Кто тебе сказал, что это не её жизнь? Это её, понимаешь, ты, святоша, это её жизнь! Пусть она проживёт свою жизнь сама, понимаешь? Ошибки набьёт – сама! Уроки сделает – сама! Танцует – сама! Любит – сама! Понимаешь? Любит! Ты не видишь разве, как она тянется к тебе?! Почему, ответь, почему она видит только контроль, схемы, схемы, схемы?! Ты любишь её? Чёрта с два! Какая же это любовь, если ты всю себя, все свои силы – чужим детям отдаёшь?! Слышишь? Что же ты молчишь, красавица? Ты всегда молчишь, всегда, когда я пытаюсь с тобой поговорить, ты молчишь, молчишь, молчишь, только в тетрадки свои, в “зо́шиты” свои утыкаешься. Как так получается, что же это получается? У нас же семья, слышишь ты? Слышишь, у нас семья, ты, Зоська, я – разве мы не заслужили хоть чуть-чуть побыть вместе? Почему, почему каждая минутка, каждый час, что есть у нас свободный, – почему ты этот час забираешь и уносишь? Уносишь чужим людям! Почему так получается, что ты там устаёшь, убиваешься, насилуешь себя, приходишь домой, падаешь, потом опять бежишь – на огород, в сад, дальше, дальше? Ты не можешь отдохнуть ни секунды! Мы с тобой как жена и муж уже непонятно когда были! Почему? Я знаю, ты меня ненавидишь, только не пойму за что. Как так получилось? Я же пришёл тогда – господи… Помнишь? Там, тогда, после войны, помнишь? Ты же радовалась тогда! Как же ты смеялась! Скажи! Скажи, где же твоя улыбка? Где твоя знаменитая улыбка? Моя ласточка, где же она? Почему всё стало так неправильно? Ну не могу, не могу я пойти к ним. Не могу, слышишь ты? Гады, суки они последние! Донос на меня написали! Ты же знаешь, что это была подделка! Я же написал всё как было, написал об их воровстве – всё как было – как сметану они таскали флягами, как масло коробками вывозили, молоко рекой текло! Да прибить их за это, пристрелить их надо. Сколько лет прошло? Четырнадцать? Да, четырнадцать лет прошло, так скажи мне, пожалуйста, как так получилось, что тех мы смогли победить, а этих – нет?! Да откуда же эта зараза так пышно вылезла? А, учительница? Не ответишь мне – откуда?! Откуда эти Мироновичи, Николаи Зиновьевичи, Олэны Степановны – откуда они взялись? В каких щелях они отсиделись? Как так?! Почему? Можешь ответить? По каким они учебникам таким специальным учились? В какой такой специальной Пионерии были, какому особенному Сталину молились? Какой такой кукурузой ёбаной их кормили?! Как же так получилось, что там, вон там, за больницей, там – лежит целое поле наших парней? Их же там целое поле – все лежат! И сколько таких ребят лежит! Кукурузу зато посеяли прямо по ребятам – хорошая кукуруза, знатная, высокая вымахала. Знали, суки, где сажать! А эти – эти Зиновьевичи, Мироновичи – ты же их знаешь, ты же каждый день их видишь, ты же им улыбаешься, здороваешься: “Добрый день, Николай Зиновьевич! Да, да, ваша дочка сегодня уже получше, домашнее задание у неё хорошо сделано. И вам драстуйте”. Так? Так?! Так ты с ними говоришь? Да знаю, знаю я, что противно тебе, знаю, что молчишь, но что же делать, Тасечка? Как так получается, что правду говорить плохо? Как так получилось, жена моя золотая? Я ж люблю, люблю тебя, слышишь, солнышко? Кожу твою люблю, родиночку каждую – люблю. Пяточки твои маленькие – люблю, ноженьки твои загорелые – люблю, а там, там, выше, между ножек твоих – разве это не цветочек? Разве он не лучший в мире цветочек? А? А животик твой пухленький? Разве не любишь ты, когда я его целую? Разве нет? А груди твои – золотые, тяжёлые, такие большие, такие вкусные, такие вишни спеют на этом золоте – разве ты не видела, как любил я целовать их? Разве не стонала ты? Так чего ж ты стыдишься себя? Почему меня стыдишься? Почему же всё так получилось? Почему ты стала такой – такой усталой? Тебе тяжело со мной? Да, я знаю. Знаю. Невозможно со мной. Я дурной, косой, кривой, я выпил. Да, опять выпил. Выпил и много раз пил, Тасечка. Тасечка, солнце мое, кому, кому ещё я могу сказать, что мне страшно? Вот тут – тут! – ты же знаешь, тут пуля сидит. Пулю тогда поймал – и не было страшно. Потому что знал – не страшно, там враги, только бей быстрее. Почему же так? Что всё, что знал, всё, что умел, что делал всё правильно, и – на хуй! На хуй! На чей же хер, Тасечка? Сколько ребят пошли на хер! Ни-ко-му не нужны! У нас пол-экипажа в Азию уехало – рабочими уехали. Мне ребята писали. Слышишь, Таська? Офицеры, морские офицеры – рабочими. На химзавод – рабочими! Как так можно? Они же – офицеры, им матросов учить, только же переучились сами, там, в Феодосии, только экзамены посдавали, учились же, как черти, – ведь “вероятный противник не спит, разворачивает свои военно-морские силы вблизи стратегических рубежей нашего социалистического Отечества”. И что? На хер! На хер всех. Как так? Флот – на хер! Войско – на хер! Для чего? Чтобы эти Мироновичи и Зиновьевичи своих баб на складе ебли? Для этого? Скажи, учительница, ответь! Как же так – “полмира пляшет, полмира – плачет”? Да сколько же можно, скажи? Что делать? Знаю, знаю, что ты мне ответишь, знаю. “Работать”. Работать, работать, опять работать, всегда работать! Когда мы с тобой последний раз танцевали, а, Тася? Ответь, ответь мне, золото моё, ответь. Когда? Помнишь, как Сергея женили? В феврале 49-го, помнишь? Помнишь, какое пальто на тебе было, то, американское? Как прямо на улице, на снегу, в грязи, плясали, как пели? Ты же лучше всех плясала, лучше всех пела, солнышко моё, пташенька моя? С Петькой как танцевала? А? Разве ты не радовалась тогда? Разве не смеялась, разве не шептала мне, какая ты счастливая? Скажи, как же так? Почему – тогда, в сапогах, в феврале, в грязи – тогда ты так танцевала, аж люди немели, ты была счастливая, а сейчас, когда и одежда красивая, и из Липовки ты ушла, здесь, смотри, оглянись – вокруг тебя твой дом, у тебя дочка красавица, муж есть, я же есть у тебя, правда? Правда? Ну, ты же знаешь, что правда, так почему же ты сейчас не видишь этого? Почему? Почему так получилось, Тасечка? Почему тогда – на той свадьбе – ты говорила мне, что ты самая счастливая? Почему? Ведь и дома не было, и голодные были, и я не знал, возьмут ли меня назад в экипаж, только сняли тебе из паспорта ту буковку “О”. Помнишь, ты же помнишь ту “буковку”? Помнишь, как приходили? Как говорили? Как бумаги ты писала, писала – почему “сотрудничала с немцами”? Как ты объясняла, что людей лечила с Грушевским, помнишь? Как не верили тебе, как Грушевский писал, помнишь? Так почему же тогда ты была счастлива, а сейчас, сейчас, когда мы знаем, что и как делать, знаем, как жить, – почему сейчас меня нет в твоей жизни? Почему, учительница? В какой такой книге написано это – как быть несчастливым? Как, какой это злой, нечестный человек пишет такое? Ответь мне? Да-да, знаю я, всё знаю. Да, устали. Устали. Боже мой, как мы с тобой устали… Как устали. Я прихожу с кирпичного завода, у меня ноги трясутся, у меня руки болят, ты приходишь, ты допоздна сидишь, у тебя глаза болят, от крика школьного уши закладывает, а надо всё делать, всё опять делать – и дом штукатурить, и на огороде – и опять, и снова, день за днём, опять и опять. Я грузил эти кирпичи, грузил день за днём, месяц за месяцем, весной грузил и летом. А знаешь, какие они, эти кирпичи? Помнишь, мама твоя говорила, что человек из праха создан? Ты знаешь, сколько я перегрузил этих человеков? Ты даже себе не представляешь, какие у кирпичей разные голоса. Добавит Валька Стеценко чуть больше песка – так глухие они, а сделает всё по делу – звенят. А перекалят их – так синие внутри, серые, как ал-каши последние, становятся. И жгут они, если из печи вынимать, – жгут страшно, пыхают огнём. Сколько же этой глины я перевидел, сколько мечтал – вот эти будут мои, и эти, и те – сделаем дом, сделаем сарай, погреб, сделаем, чтобы было как жить, чтобы можно было жить. Да разве вина моя, что сделали мы дом деревянный? Что же – надо было и тем зады лизать? Ну не могу я! Не могу, слышишь?! Не могу, не могу, не могу я, не приучен, не выучен, не лизал я эти зады никогда, слышишь?! Так почему же ты смотришь на меня так? Так – смотришь? Что же, никудышний у тебя муж? Разве за это ты меня любила, за это меня обнимала, ради этого меня ждала? Ждала ведь? Ждала, я знаю, знаю, что ждала. И я ждал. А сейчас – ты ждала бы меня? Ну, нет. Нет-нет, молчи. Лучше молчи. И знать не хочу. Знаю я, что ты скажешь. Не пропил я себя. И совесть не пропил. И мать моя тут ни при чём. Что не любит она тебя – то я знаю. Даже хуже. Ненавидит она тебя. Я не знаю почему. Не знаю. Молчит она. Не могу я между вами, бабами, разорваться. Да, не баба ты. Не баба. И она – тоже не баба. Она как могла, так и жила. И ты. Что? Что?! Да как ты можешь? Что же ты молчишь всё, что ты мне душу вынимаешь глазищами своими, молчанкой своей?! Я же душу перед тобой выворачиваю, а ты брезгуешь мной, брезгуешь, да? Разве ж я тебя тогда не спасал, разве ж не крутил им головы, а? Как же так, почему? Господи! Господи, Боже ж ты мой! Почему?

Как так получилось? А? Ответь мне, ты, Боже, которого нет и который есть. Ты! Ответь мне, я же знаю, ты же есть. Не можешь не быть – ты же ребят слышал, тех, кто кричали: “Боже, спаси и помилуй!” – там, под Оршей! Ты помнишь? Ты же видел всё это! Я уже не видел, а ты – видел, ты же всемогущий. Боже, так почему всё так идёт? А? А-а-а… и ты молчишь. Нечего тебе сказать? Нечего? Нечего! Или не хочешь? Знаю, не хочешь. Не хочешь. И что же мне делать, Боже правды моей? А? Как быть? Тасечка, солнышко, что же ты молчишь, что же ты идёшь передо мной в темноте этой, будь она неладна?! Тася, Тасечка, что же ты молчишь? Что же ты? Где же ты?»

2

Васю Добровского шатало и мутило. Он шёл домой. Да, шёл. Шёл, как мог. Он готов быть проклясть ту минуту, когда согласился на уговоры Валентина Стеценко, сменщика своего, зайти в каптёрку кирпичного завода, чтобы «так сказать, отдохнуть после смены да и уважить – в день рождения».

Было часа три ночи. Или утра. Нет. Ночи – вон какое небо звёздное. Но звёзды тусклые – луна светит, аж в глазах троится. Пляшет, зараза.

«Какой день? Так… Вчера было тридцатое. Или тридцать первое? Погоди. Получка? Нет – просто Валькин день рождения. Значит, сегодня ещё август. Зосечке завтра в школу. Завтра. Уже легче. Ч-ч-чёрт! Здоров этот Валька пить, бугай хренов. Жрёт водку, как кабан сечку».

Васька висел на заборе Пилиповича, на полпути домой. По ржавой проволоке жёсткой щетины протянулась какая-то липкая дрянь. Изо рта несло кислым перегаром, каждый вздох давался с трудом, каждый выдох раскручивал рулевую машинку в голове, отчего старенький забор начинал угрожающе скрипеть, трещать и ругаться. Вася неловко взмахнул руками и завалился назад, ударился задом о край кювета и покатился вниз, в пыльную траву, в темноту.

Так он лежал минуту, может, две. Глаза были полуприкрыты. Опять очнулся. Поднял руку, зацепился за доску забора, покрытую старой зеленью высохшей влаги. Попытался подтянуться – на одной руке, как всегда делал. Весёлое дело… Не получается. Никак. Только кусок доски в руке. Так, надо сосредоточиться. Он начал дышать ровно и глубоко, пытаясь выдышать, выкашлять дрянь, которая пропитала всё тело. Только голова закружилась сильнее, земля растворилась мягким тестом, горячим болотом стала баюкать и кружить – вправо, влево. Мягко так кружит, и забор всё время заваливается, всё время переворачивается через него. Где верх, где низ – непонятно.

Как же идти? Куда? Куда он шёл? Так. Шёл же. Вот. Домой он шёл. Домой. А надо – туда – домой идти? Как он туда придёт – такой? Хорош герой. Ох, хорош.

С настойчивостью майского жука, вылезающего на тонюсенькую веточку, он ворочался в пыльном кювете и на четвереньках поднимался наверх. Осторожно ставил ногу, потом колено, потом, взмахнув руками, пытался подняться, какую-то секунду оставался в таком неуклюжем полуприседе, пытаясь справиться с головокружением, но ватная земля колыхалась под ногами, и пустота сзади засасывала, притягивала его чёрными липкими щупальцами, и он валился навзничь, подбрасывая ноги, будто тряпичная кукла.

Опять несколько минут он лежал внизу. Синяя в клетку рубашка, щегольские светло-серые брюки давно стали бурыми от пыли, налипшей грязи и придорожного сора. Кряхтя и бормоча какие-то проклятия, он ухитрился сесть, привалившись к застонавшему забору. «Хорош».

Вдох.

Выдох.

Вдох.

Выдох.

Вроде стало полегче. Он рискнул сделать глубокий вдох. Ошибка. Желудок не согласился и взвился обезумевшей змеёй, ударил в сердце, ударил в глотку. Он еле успел повернуть голову, и кисло-желчная струя толкнула в горло. Блевотина вперемешку с кусочками какого-то вечернего мяса, нитками капусты выхлестнулась на траву, и эхо его судорожного вскрика ударилось о землю и поскакало мячиком по улице. «Хорош. Красавец».

Действительно, стало полегче.

Так. Надо было соображать. Но не хотелось. Вернее, не моглось. Навалилась липкая усталость. В голову стучало молоточками. Он был мутно, мертвецки пьян и сопротивлялся своему состоянию только чувством стыда – ему надо было домой. Он видел перед собой карие глаза Таси, поблёскивающие и бесконечно безразличные. Безразличные настолько, что он боялся встретить эти глаза на самом деле. Но всё равно он должен, обязан был добраться домой.

Да, домой. Дом. У него был дом. Полдома напополам с матерью. Уже не переделанная кладовка, а настоящие полдома, три комнаты, большая печь, веранда, сарай, погреб. Всё это он пристроил за последние годы – своими руками брёвна складывал, стропила тесал, с братом двоюродным Петей кирпичи складывал, всё после работы на молокозаводе, всё старательно делал, так, как привык за всю жизнь делать. Ульяна поделилась землёй. Ей наконец-то дали приличный кусок земли. Реабилитация и всякое такое. Такое… Шестьдесят соток. Двадцать пять Ульяна отдала дочери, ещё двадцать пять – сыну, а десять оставила себе. Вот так… Живи. Рой землю. Сажай картошку, разводи поросят и кур. Живи.

А у него море стояло перед глазами. «Самое синее в мире, Чёрное море моё». Как же ему не хватало моря! Это невозможно передать, разве тогда не ради этого моря он себе приписал два года, разве не на этом море тонул, не с этим морем целовался, не в этом море крестился в веру морскую, не это ли море спасло его?! И сухопутчиком – вон, долой, к чертям! Так и не приспособился он к сухопутной жизни – да, старался, да, работал. Да, инспектировал, делал всё по правде, по чести. Доинспектировался… Быстро ж они его подставили… Лихо. Как ребёнок, попался на такую простую подставочку. Расслабился, командир разведки. Это не немцев крутить. Не после «своих» рёбра залечивать. Среди своих – мирных – похлеще всё оказалось. Обидно. Обидно, как обидно-то! И потом почти каждый день их видеть – спокойных, вежливых, снисходительно-обходительных. Гады… Какие же гады! И не подкопаешься, не подступишься, всё схвачено. Посмеялись над ним. Сволочи. Да плевать на всё!

Докажет он. Докажет, обязательно докажет, что сможет. Обязательно сможет, не из таких передряг выламывался, не такое проходил. Только верил ли он себе? Он и сам не знал. Потому что тяжелее всяких тяжестей, сложнее всяких сложностей – вот та тяжеленная сумма мелких гадостей, которые облепили его голову, заполнили каждый его день, – стыдом, унижением, привычкой, обстоятельствами, вынужденностями и примирением: «Ну, надо, надо так. Потерпи. Подожди. Всё образуется. Не надо пробивать лбом стену. Не надо заводиться. Жизнь прожить – не поле перейти. Хочешь жить – умей вертеться. Не ты первый, не ты последний». А он не умел. Не умел вертеться. Не умел быть последним. Вернее, не быть первым. Что за блядская привычка?! Ну за что такое, Господи?! Ну как же так? Почему так всегда – почему нельзя отвести глаза? Почему нельзя просто смотреть в землю? Ведь можно ведь? Это ведь так просто – просто смотреть перед собой. В землю. Рассматривать траву, рассматривать снег, песок, пыль. Карту. Бруствер. Чёрта лысого высматривать! Нет же – глаза в глаза. Ну какого хера нельзя, невозможно, невыносимо – не опустить глаза? Почему же доля такая – если «есть добровольцы?» – почему ноги сами делали шаг? Если мама дома? Если Тася ждала? Почему? Доля такая, видимо. Доля…

По глазам резанули обрывки ночной посиделки. И чем нахальнее мозг кривлялся, чем настойчивее подбрасывал картинки, тем сильнее Вася хотел всё забыть. Забыть. Забыть немедленно! Невозможно – как же так? Чьи-то губы. Задранная юбка. Голые колени. Белые бёдра, перетянутый резинкой чулок. Кривые, липкие губы. Волосы на лице. Картинки одна хуже другой. Муторно-то как! Так было или не было?! Нет, он придёт домой. Он будет сильным, он справится. Он придёт домой, отоспится, придёт в себя, а потом найдёт и убьёт на хер Вальку Стеценко.

С этой мыслью он расслабился и повалился навзничь; веки его были полуприкрыты, и только белки глаз метались, рассматривали то, что он так хотел забыть. Но – так легче, именно – так. И ночная темнота привычно укрыла его своим одеялом.

3

– О-о-о! Кто к нам пришёл? Какие люди! Ну, Валентин, молодец! Васю привёл! – по ушам его бахнули возгласы весёлой компании.

В каптёрке кирпичного завода было угарно, пьяно, весело. Всем лет по тридцать или по тридцать с хвостиком – маленьким или большим. Но сорока ещё никому не было. Видали всякое, испытали разное. Хватило в жизни.

Валентин Стеценко, жизнерадостный, стремительно жиреющий блондин, великолепный технолог и бессовестный бабник и стервец, задавал тон общему веселью. Самым наглым образом он изменял своей жене, тихой дылде Елене Викторовне, что родила мальчика через полгода после неожиданно позднего его возвращения из Пруссии. Ну, напутали с похоронками, бывает. Да, бывает, но… Доставать-то так бабу зачем? И дитё померло вскоре. Чего беситься? Ладно, его это дело. «В каждом дому по кому». Короче, веселился Валька. Умело веселился. А в тот вечер как раз день рождения у него был. Знал Валентин, что Елена его целый день старалась, пекла, шкварила-жарила, готовилась, даже накануне платье своё, ещё довоенное, гладила. Не заметила она, как он заглянул в окно хатки, смотрел, как гладила жена своё лучшее платье, улыбалась чему-то. Может, даже о чём-то осмелилась помечтать. Неожиданно понял он, что она, по сути, всё ещё молодая и даже прежняя. Поэтому и не стал он домой идти – пусть посидит. «Пусть посидит одна, сука»… А ещё Валька, как всякий, кому довелось первым выпрыгивать из укрытий навстречу свинцовому свисту, распознал в угрюмом бригадире грузчиков «своего». Да ещё и справки навёл, понял, как судьба мужика потрепала. Короче, пытался дружить.

Напротив них сидела Людка «У-2», учётчица, пышная, волоокая, кареглазая, иногда умело стеснявшаяся своей пышности, иногда – наоборот, походкой своей сушившая горло грузчикам. Вообще-то по мужу её фамилия была Ройзман, в девичестве Луцкая; она не очень жаловала своего слишком тихого учителя математики, поэтому… Поэтому она и веселилась. Вряд ли кто из молодых грузчиков даже знал, что фамилия её – Ройзман. Как-то увидел её среди кирпичных штабелей Женька Терещенко, полусумасшедший спившийся лётчик, проводил взглядом роскошные арбузы её могучего зада, онемел, потом присвистнул, почесал затылок, оглянулся на ехидно замершую бригаду да и вымолвил только: «Ну чисто У-2 летит, прям крыльями машет, бонбочки везет!» Когда бригада белозубых, покрытых оранжевой пылью мужиков пришла в себя от хохота, то у придирчивой Людмилы Леопольдовны наступили «музыкальные» дни. Шла Людка по заводской территории, и обязательно какая-нибудь зараза насвистывала что-нибудь из «Небесного тихохода». Либо из-за штабелей раздавалось хоровое исполнение: «Мне сверху видно всё, ты так и знай!» Черти молодые… Давиду Григорьевичу, мужу Людмилы, тоже досталось рикошетом – никак не могли некоторые спорщики прийти к заключению: возможно ли и как же всё-таки удобнее Давиду исполнять свой супружеский долг – сверху или снизу. «Сверху укачает!» – доказывали одни, тогда как другие до боли в животе хихикали, что снизу можно и погибнуть. И любую скромницу и тихоню вогнали бы в ступор такие бесстыжести, но Леопольдовна сама вроде как и не замечала, наоборот, проплывала мимо грузчиков, посмеивалась, стреляла глазами, ну, иногда кулаком увещевала особо ретивого экспериментатора. Да, не без этого. За это уважали её. Да и считала она нормы без подлостей. Это тоже ценилось.

Рядом с Людкой сидела Светка Жукова, неожиданная гостья. Светлана переехала с Урала вслед за мужем. Вряд ли кто-то мог назвать её интересной женщиной, хотя у неё были правильные черты лица, фигура танцовщицы танго, она только чуть располнела, у неё были вполне красивые ноги – видели её люди на речке. Но не было в ней какого-то огонька. А может быть, и прятала она тот огонёк, люди о том не знали. Много работы, много забот было у её мужа – инженера Виктора Георгиевича. Детей у них не было. Как-то не сложилось. Да и потом что-то вообще не пошло. Тихая, даже слишком тихая пара была. Виктор Георгиевич больше молчал, хотя доклады на летучках да и на всяческих собраниях делал правильные, даже чересчур. Людей слегка сторонился, всегда проходил по двору с белым платком в руке, смахивая со своего светлого, чуть мешковатого костюма ещё не успевшую сесть пыль. Работяги его не любили. Что-то в нём было не так. Что-что, а бегающие глаза бывшие фронтовики в своей окопной жизни научились видеть. Нельзя было не научиться. Не научился распознавать труса за спиной – пропадёшь ни за что. Нельзя оставлять труса за спиной, лучше перед собой гнать – сдохнет, обосравшаяся падла, лишнюю пулю на себя притянет, так не жалко. А тут – начальник. Присматривались, терпели. Зачем пришла Светлана на ту вечеринку – было загадкой для всех, кроме её самой. Она-то знала. Как-то быстро и внезапно согласилась она, услышав от Ройзманши, что Стеценко, «этот вульгарный тип», на спор приведёт бригадира грузчиков Добровского. Ни о чём не думала, ни о чём. Просто пришла, как в омут упала.

Ещё там было несколько человек, явно старавшихся заполнить собой пространство, поэтому преувеличенно шумно смеющихся затёртым шуткам, как могли смеяться пока ещё трезвые завсегдатаи непонятных компаний, которым легче выпить, чем промолчать, – две бесцветные и поэтому бойкие девицы из лаборатории, двое водил с какими-то измятыми ухмылочками и вечный сторож Митрофан Поликарпович Жук.

Стол был заставлен закусью – неизменное сало, две буханки хлеба, порезанные крупными ломтями, на газете лежала горка помидоров, в большой кастрюле пыхала паром растрескавшаяся картошка в мундире. Две или три бутылки «казёнки» и «четверть» с некоей адской жидкостью, впрочем весьма прозрачной. Но то уже на любителя. Или на мастера. На отдельной тарелочке, закрытые белой бумагой, лежали пирожки, принесённые Людмилой. Светлана не принесла ничего, поэтому стеснялась. Ах, нет! Она положила большое красное яблоко, которое брала с собой. Неожиданно для самой себя она протёрла его полотенцем, лежавшим на столе, и опять положила, стараясь не суетиться, никоим образом не встретиться взглядом с бригадиром, мастерски чистившим селёдку.

– Молодец, моряк! – одобрительно отозвался Стеценко, следивший, как Василий аккуратно разодрал селёдку таким хитрым образом, что на рыбьем хребте остались все рёбра. – Учитесь, салаги. Вот это – морская душа. Эй! Всё! Что за меня пить? Вот друг мой. Я – пехота, он – моряк. Жаль, Женька не смог. Женька – лётчик. Давайте выпьем за флот!

Зазвенели стаканы, пауза, снова зашумели все одновременно. Где-то в углу раздался довольный «дамский» взвизг – кто-то из водителей своего не упустил.

– А вы на флоте воевали? – через общий гомон до Васи донёсся голос Светланы.

– Был.

– На Севере или здесь?

– Здесь.

– Страшно?

– Что – «страшно»?

– Ну, наверное, это страшно – когда земли под ногами нет?

– Нет. Помирать никогда не страшно. Да вы мужа… Как мужа вашего? Виктора Георгиевича, да? Вот, вы Виктора Георгиевича спросите – как.

– Не воевал он.

– Что так? – безучастно отозвался Вася, только из вежливости поддерживая беседу.

Он рванул очередную селёдку на балык и тешу.

– Бронь у него была.

– А.

– Что – «а»? – вернула вопрос Светлана.

– Ничего. Понятно.

Светлана растерянно замолчала. Совсем не так она представляла себе этот разговор. Сколько раз она себе его представляла – она и сказать не могла, да и не считала. После того майского дня, когда, конечно же, совершенно случайно зашла она к мужу в заводскую контору и увидела грузчиков в работе – пропала она…

День тот был невозможно солнечный, первый день после тёплых туманов, поэтому грузчикам было жарко работать, разделись они по пояс, вот так и получилось, что вся прекрасная половина коллектива Топоровского кирпичного завода не могла не заметить этой такой немножко бесстыдной демонстрации мужской силы. Ройзманша тогда прибежала в обед, вытащила Светлану из её каморки: «Светка! Светка, не дури. Ты когда последний раз в музее была? Иди посмотри. Есть на что посмотреть. Света! Я не могу, я писаюсь просто. Там такой мужик сейчас работает, я не могу. Я съесть его готова, Светка! Идём, не простишь себе. Да не сходи ж ты с ума, ты ж не серая мышь! Ты же взрослая женщина, хоть посмотри – какие мужики бывают!» Не хотела идти Светлана Сергеевна, взрослая, серьёзная жена своего степенного и аккуратного мужа, но такой был странный, такой трепетно майский день, такой головокружительно ароматный, так дразнила её Людмила, что она засмеялась и… пошла. Проведать мужа, конечно. Ну, сколько секунд она видела тогда Добровского? Две? Три? Да не больше десяти. Схитрила она. Случайно. Не хотела, не планировала, не могла она такого придумать заранее. Просто – запнулась. Честное слово, нечаянно. Так бывает ведь. Уронила своё извечное яблоко, которое несла мужу. Покатилось большое яблоко по земле, засыпанной оранжевой крошкой, покатилось, как в сказке. И тогда, с трёхъярусного штабеля мелькнула тень, и вниз беззвучно спрыгнул тот чужак. Поднял яблоко и подал ей. «Бух», – сказало сердце. «Бу-бух». И – стоп. «Спасибо». – «Пожалуйста». Сколько же секунд? Два-три удара запнувшегося сердца. И – всё. И шла она по залитому солнцем заводскому двору к мужу и ничего не видела перед собой – только смеющиеся синие-синие глаза, прямой нос, густые брови, белые зубы, странную чёрно-рыжую щетину, словно в кузне выкованную грудь и булыжниками выложенный пресс. И запах. Запах пота сильного, мокрого зверя. А минутой позже, в конторе, Виктор был многословен, вежлив и… студенист.

– Нет, давай! Эй, слышишь? Ты, хорош заливать! Ты? Да что ты видел? Что?! Вот у нас, на Втором Украинском, разве так было?

Василий покосился. Рядом разглагольствовал Валентин, облапывая вторую из бесцветных девиц. Та уже была «тёпленькая», смеялась, «как артистка», то есть запрокидывала голову, показывая вялую шею и «жемчужно» хихикала. Валентин, уже перебравший, громче всех шумел, вызывая водил помериться силой на руках. Слово за слово, девицы быстренько сгрудили всё угощение на середину стола, освободили его дальнюю половину. Валька, покраснев от натуги, резкими, частыми рывками «дожимал» упиравшихся мужичков. Добровский молча пил, постепенно привыкая к новой компании.

– Ну а ты, лейтенант? – подначил Добровского разгорячённый победами Стеценко.

– Правой или левой?

– Давай правой.

Добровский поставил гранёную стопку на стол, встал с места, пересел к краю стола, где уже выставил свою ручищу Стеценко. Вася расстегнул манжет рубашки, на запястье забелел браслет зажившей кожи.

– Где это так тебя, старлей? – Стеценко прищурился.

– Неважно. «Подарок». Ну, готов?

– Всегда готов.

Людка получала редкое удовольствие. Она чуть отодвинула стул назад, ближе к открытому настежь окну – «чтобы подышать», – а сама смотрела даже не на компанию, а на Светлану. «Ишь ты, тихоня тихоней, а сама как кошка на рыбку смотрит, глаз не сводит. Ишь ты, как зыркает. Ай да Светлана! Пропал бригадир. Съест она его. Ей-богу, съест. Прям сегодня. Бледная, а щёки горят. Прости меня, господи, грешную!»

Ладонь Добровского утонула в пухлой лапе Стеценко.

– Ну? Готов, старлей? Как там у вас, на флоте?

И Стеценко резко налёг, быстро и умело добавляя плечом. И… ничего. С таким же успехом он мог давить на стенку. Чуть дрогнула рука Добровского. Но только дрогнула. Покрасневший от натуги Стеценко нажал, потом ещё, вспыхнул совсем малиново, нажал всем телом. Вдруг его рука начала неметь – Вася медленно начал сжимать пальцы и заваливать запястье Стеценко. И одним плавным движением уложил руку технолога.

– Кха! Х-х-хы. Стоп. Стоп, старшой. Всё, – выдохнул Стеценко. – Всё-всё. Пусти.

Первый раз его заломали так жёстко и спокойно. Секунду висела тишина, потом девицы захлопали в ладоши. Вася улыбнулся, похлопал по плечу Вальку. Сзади громче всех хлопала Светка. Вася перехватил внимательный взгляд Людки. «Зараза!»

Застолье зашумело с удвоенной силой. Людка Ройзман подливала Васе, посматривая на задумчивую свою подружку, бросавшую взгляды на руки Добровского. Потом были танцы, перекуры, опять танцы, разговоры, стол уже был замусорен, что-то говорилось, что-то пелось. Вася почувствовал себя очень пьяным. Он встал, пошатываясь, посмотрел на часы. «Час ночи. Ого!»

Он вышел за дверь, ударившись в косяк. Прислонился к стене покачивавшегося коридорчика, освещённого тусклой дежурной лампочкой. Коридор раскачивался вправо и влево. «Штормит. И меня штормит». Выйдя на крыльцо, он грузно сел на скрипнувшие перила, зашарил по карманам в поисках пачки «Казбека» и спичек. Шаловливый ветер задувал чуть отсыревшие спички. Он зашёл за угол, где луна высвечивала каждую травинку возле широкой – видимо, из парка доставленной – скамьи. Сел. Всё-таки закурил. Голова плыла кругом. Видно, дурная самогонка. Да и толком не ел ничего. Вот и разобрало его. По косточкам.

Скрипнула кирпичная крошка под чьими-то ногами. Что ему тогда в дурную его голову взбрело? Толком ничего не соображая, на рефлексе выживания, он тенью наклонился вправо, одновременно отмахнувшись левой рукой. Как в мешок попал. Тень полетела на землю.

– Ой, мамочки! – застонала женщина.

– Кто здесь?

За лавкой поднималась Светлана. Держалась за разбитую губу.

– Господи! Светлана? Свет… Свет-лана Серг… Сергевна, я н-не х-хотел. Что же вы так? Господи, да как же так?!

Он вскочил, шатаясь, перегнулся через спинку лавки, схватил Жукову под мышку и, не замечая её веса, поднял, как пушинку, перенёс через спинку скамьи. Луна вылепила каждую черточку её бледного лица, по губе зачернела тоненькая струйка. Она подняла глаза.

– Зверь.

– Я. Я…

– Молчи… Молчи.

И не успел он отшатнуться, как она обняла его за шею, прижалась к нему всем своим жаром, поцеловала разбитым ртом. Вася дёрнулся было, но солёный вкус крови на губах неожиданно выключил способность соображать. Запах её разгорячённого тела, мягкость губ, скользнувших по щеке, какие-то очень хорошие духи. Жукова обнимала его сильно, неожиданно даже для самой себя, и всё сильнее впивалась в губы, словно выпить хотела его дыхание. Их зубы легонечко стукнулись. И зашумело в их головах – ничего не видели, ничего не слышали. Добровский под её тяжестью плюхнулся на скамью, женщина буквально повисла на нём, села сверху, сжимая его ноги горячими бёдрами, не отпуская губ. Мысль, что этот чужак вынужден был пить её кровь, выбила всё стеснение, все мысли, закружила голову, заставила всё её тело налиться такой молодостью, что она сама себе удивлялась и продолжала кусать его губы. «Будь что будет!»

Тёплый ветер зашелестел в вершинах высоких тополей, словно перебрал пригоршню медяков. Женщина кусала губы мужчины.

– Зверь… Большой зверь… Большой зверь… – шептала она, невольно покачивая бёдрами; она тёрлась об него, сходя с ума, сводя с ума, чувствуя через тонкую ткань брюк, как прямо под ней растёт его желание. «Сейчас!»

– Свет… – вырвал губы обречённый Васька. – Светлана, что ты?

– Не пущу… Нет, буду тебя целовать, буду любить тебя, я же ждала тебя. Как долго я тебя ждала… Всю жизнь ждала. Ждала – тебя. Зверь. Сильный ты, сильный ты мой мужчина. Мой, только мой, – шепнула она, прижалась щекой к груди, вдохнула запах его тела, поражаясь мягкости своего голоса, силе тонких рук, неожиданной смелости, пьяной колдовской наглости, разгоравшейся в ней, танцу ступней, грохоту сердца.

И тот горячечный шёпот и неожиданные ласки чужой женщины, так явно, так страстно и властно захотевшей его, мягкость её живота, тёплая упругость грудей, лёгкость пальцев, так неуловимо щекотавших волосы на его груди – когда она успела рубашку расстегнуть?! – всё, что происходило с ним, было таким восхитительным, так напоминало все его детские мечты, которые, конечно же, были и есть у любого мальчика, понявшего, чем он отличается от девочки, жар её тела был настолько желанен, настолько силён, эхо её нежного и такого ошибочного «только мой» так обожгли его, что он до боли сжал её запястья, оторвал от себя, почти отшвырнул.

– Нет.

– Как? К-как?!

– Из… Изви… Извин… Да пусти ты! – оторвал он её растерянные, всё ещё жадные губы. – Я п-п-пойду. Простите.

Светлана, поджав под себя ноги, как испуганный ребёнок, протянула к нему руки, в дрожащем и пульсировавшем лунном свете её лицо распадалось на клочья, словно разрезанное тупыми ножницами. Она тихонько замотала головой, стараясь заглушить свист, рёв, грохот крови, ударившей в голову, разрывавшей мозг стыдом и страхом.

– Прости меня, Света. Я не могу, – пробормотал Добровский, развернулся и пошёл к калитке, стараясь потвёрже держаться на ногах, но всё больше обмякая от жалости к себе, жалости к Светке, жалости к Тасе, к своей такой дурацкой, блядско-праведной жизни.

Он долго шарил возле калитки, пытаясь найти щеколду, которая рыбкой выскальзывала из потных пальцев. Наконец он сообразил, что калитка открывалась наружу, ударил плечом. Раздался металлический лязг, словно с рыцаря упали ненужные латы. И вдоль улицы, сильно шатаясь и спотыкаясь, неловко поплелась его пьяная душа.

Светлана Сергеевна Жукова, миловидная женщина тридцати пяти лет, сидела на лавке возле каптёрки кирпичного завода посёлка Топоров в первую ночь осени 1959 года, не понимала, что она там делает, зачем она вообще живёт на белом свете, что происходит и почему, осторожно слизывала кровь с распухших губ и оглушённо чувствовала, как рядом с ней на скамейку в первый раз присела её старость.

4

«Разве Зине Портновой было легко? Разве не боялась она – есть отравленный суп? Стрелять в гестаповца? Нет – наоборот, сильной она была и смелой. И совершенно было всё равно, что ей было всего семнадцать. Ведь какой она смелой была – когда повели мучить и расстреливать, крикнула Зина в лицо мучителям: «Да здравствует наша победа!» И ведь как испугались подлые немцы, как навели на неё свои пулеметы и расстреливали. И расстреляли, но всё равно боялись смелую девочку».

Ну и что? Ведь и Зосе только что, месяц назад, исполнилось уже целых четырнадцать лет. Зося уже год как вступила в комсомол. Да-да, она – настоящая комсомолка, её приняли на год раньше – за её «организаторские способности в делах пионерской организации, отличные успехи в учёбе, спорте и культурной жизни школы». Только её и Игоря Кучинского приняли на год раньше всех. Не зря же она была первой в пионерии, даже фотографию дома повесили мама с папой, где Зося на фоне знамени пионерской организации стояла – такая взрослая, серьёзная, смелая и, конечно же, отважная – как её Васька, когда фашистов бил, отважная, как мама, помогавшая лечить наших партизан, а ведь немцы были тогда в Топорове.

Папа Вася тогда очень радовался, заплакал даже – он часто стал плакать в последнее время – контузия стала всё чаще трясти его. Он пошёл в сарай и целый вечер мастерил красивую-прекрасивую рамочку для фотографии, даже своим специальным алмазом вырезал стекло и потом аккуратно, тоненькими сапожными гвоздиками приладил это стекло на место; стекло замечательно точно подошло. И повесила мама большую фотографию на самом видном месте – и все видели, какая замечательная дочка растёт, как очень сильно старается Зося Добровская, чтобы хорошо учиться, чтобы всё-всё получалось, чтобы по правде всё было, по-честному.

Разве можно без честного слова жить? Ведь это так неправильно, когда без честного слова люди живут. Вон Лизка Гончарук, она без честного слова тогда обошлась, убежала со школьного огорода. А разве не надо было всю морковь выкопать? Когда Зося припомнила Лизе о её проступке – как странно посмотрела Лиза, как засмеялась: «Ты, Добровская, совсем деревянная – ни танцевать, ни гулять. Всё, что умеешь, – только бегать по стадиону да у доски хвастаться!» И так тогда обидно стало Зосе! Ведь неправда это была, злая неправда! Потому что не хвасталась она возле доски, а училась и рассказывала тогда, все уроки учила чуть ли не наизусть – так, как мама, Таисия Терентьевна, хотела. Разве это стыдно – учиться? Разве стыдно ходить и играть в баскетбол с мальчишками? Ну и что, что она была самая маленькая. Ну и что, что она была ниже всех на две головы. Зато прыгала лучше всех и всегда попадала, особенно издали.

Лизка должна была бы запомнить тот день, когда вся команда ждала Зосю – да-да, тогда целая команда по баскетболу, команда девятиклассниц Топоровского района сидела в автобусе и ждала, пока пулей соберётся красная от счастья Зоська, которую взяли по настоянию тренера вместо заболевшей Вали Черниченко. Только не видела Лизка, как ехали они всей командой в Коростышев, как там построились в большом зале, как болельщики шумели, как Зося распасы кидала. И как большие, взрослые девочки из коростышевской школы, чемпионки района, как они удивились её обводкам. Маленькая Зоська чуть ли не между ног у этих дылд проскакивала чертёнком да пасы раскидывала. Не могли поймать её, на пятки стали наступать Зоське, когда прыгала она. Даже тренер, Давид Григорьевич, математик, к судье подходил, ругался страшным шёпотом, руками махал. А Зоська улетала на маты – так сильно и незаметно стали толкать чуть ли не вдвое крупнее её девушки. Улетала, поднималась, смеялась, опять хватала мяч и – попадала штрафные! А ведь тот мяч был здоровенный и тяжеленный, но она ведь сама научилась. Сколько она тот мяч бросала у себя дома во дворе! Папе Ваське пришлось переделывать кольцо, чтобы было похожим на настоящее. Он ведь в школу сходил, померил своей такой необычной железной раскладной линейкой, вымерил все размеры, потом уже из толстой-претолстой проволоки сделал обод, прикрепил его к крепкому щиту и прибил тот щит с кольцом к явору – самому большому дереву, которое только было в Топорове. А рос явор прямо во дворе Зосиного дома и делил землю на две половины – половину для них и половину для бабки Ольки – настоящим именем Ульяна её называли только свои, тайком.

И ведь Зоська тогда даже не знала, сколько на ней фолов получили те разозлившиеся переростки, – она правила знала только те, где пробежки, да как бросать, да ещё научилась вести. А ещё, конечно, научилась обводить – потому что играла всегда со взрослыми ребятами – Игорь всегда её брал в свою команду, а против их команды с улицы Калинина всегда собирались – и с Кирпичной, и с Комсомольской. Один раз даже пришли ребята с Довгой улицы, но ничего у них не получилось, хотя совсем не по правилам они играли… Игорь после той игры две недели ходил с синяком под глазом. Научилась Зоська с большими ребятами играть – ведь поначалу ребята смеялись, подначивали, в шутку мячи ей бросали. А как стала она попадать, так оценили, потому что никто из соперников внимания не обращал на рыжую мелкоту, которая «в пуп дышала» главным забойщикам, но… попадала и попадала. У них даже своя схема была, когда ребята вставали рядом, пас по земле давали, а Зоська расстреливала кольцо. А защитники не могли прорваться к ней – ребята заслон делали. Тогда-то и увидел Давид Григорьевич, как носится по двору рыжая девочка с рыжим мячом, приметил да и позвал на тренировку – удивились даже старшие девочки, когда она, маленькая акробатка, пришла к ним играть. Удивлялись ровно до тех пор, пока не увидели, как Зоська мячи в кольцо кладёт – чётко от щита. Как ни прыгали на тренировках, какие блоки ни ставили – Зоська, которая легко крутила «солнце», «сальто», в шпагаты садилась, – лёгкая Зоська бросала тяжеленный мяч по такой дуге, чтобы через руки шёл. И тогда мяч от щита всё равно ложился в шуршащее кольцо.

Так вот, улетала тогда Зоська в Коростышеве прямо на боковые маты, и кеды у неё были оттоптаны и порваны, – и как только ахилл ей не порвали? – даже пришлось Давиду Григорьевичу в перерыве искать у зрителей маленький 34-й размер – маленькая ножка была у Зоськи. И сели тогда коростышевские «центровые» на скамью с полными «букетами» фолов. А Зося, с оттоптанными ножками, всё попадала и попадала. Как же ехали они тогда домой, как песни пели, как кричали – когда Давид Григорьевич налил в кубок лимонад, и все пили из кубка, как победители! А у Зоськи потом три недели ноги чёрные были от синяков. И Игорь потом так на неё смотрел. А ведь он на два года старше был…

Разве Лизка видела это? Разве Лиза и её подружки понимали, что́ это – так учиться, так маме помогать, чтобы мама, учительница, очень хорошая, между прочим, учительница, чувствовала и знала, что может она положиться на свою доченьку, на рыжую Зосечку?

…Так Зося Добровская наполняла душу воспоминаниями, чтобы совсем уж плохие мысли не лезли в голову, когда шла она к заводу в три часа ночи и толкала перед собой большую деревянную тележку. Тележку, на которой она попытается привезти домой пьяного папку. Здорово она придумала, правда?

Ведь это совсем не страшно? Правда ведь? Мама до ночи проверяла тетрадки да очень сильно переживала. И не могла идти за папой. Не могла, совсем не могла. Увидели бы её соседки, шептаться бы стали: «Вон, Терентьевна идёт в ночи, за своим алкашом опять пошла». Выдержала бы это гордая Таисия Терентьевна? Вряд ли. Укусили бы её прямо в сердце несколько гнилоротых баб. Нельзя было в Топорове так подставляться. Плакала мама Тася. Сильно плакала. Нет-нет, всё было очень тихо. Но Зося видела, как слёзы заливали мамины щёки.

…Мама не знала, что Зося удрала. Мама Тася уснула прямо за столом. Положила голову на свои конспекты – она всегда очень сильно готовилась к 1 Сентября, всё выписывала и выписывала разные умные мысли из книжек, которых было полно. Чтобы и про совесть, и про душу, про мечту и про будущее – чтобы было интересно маленьким первоклашкам. Потому что принимала она очередной первый класс. А ведь придут к ней новенькие, совсем маленькие детишки – что и, самое главное, как она будет говорить в самые первые минуты 1 Сентября – на долгие годы им запомнится. Зося это прекрасно знала – она же не зря дочка учительницы.

Будет тихо. Пустые коридоры школы затаятся. Классы будут сверкать новой краской. Начищенные уборщицами парты будут ждать своих хозяев. Или своих очередных первых художников, которые через несколько часов напишут бессмертное «Сирожа», или «Сам дурак», или «П. + М. = Л…». А потом – в один час – по большому Топорову, начиная с дальних улиц и переулков, заскрипят калитки, застучат засовы, и выйдут на улицы слегка взволнованные мальчики и девочки.

Рядом с самыми маленькими, с первачками, обязательно будут идти благоухающие валерьянкой бабушки и чинно вышагивать дедушки, нервно стискивающие носовые платки и грозно посматривающие на отстающих мам, которые лихорадочно будут спрашивать затурканных ребят, не забыли ли они стишок, выданный учительницей на первом собрании ещё неделю назад. И будут лица первачков взволнованны, и букеты будут почти с них ростом. И будут эти вчерашние дошкольники идти по улицам, поправлять свои фуражки и банты, чинно, по-взрослому здороваться, девочки – разглядывая банты, туфли и колготки друг друга, а мальчишки – за руку, медленно, сжимая ладонь друга изо всех сил, как взрослые.

Потом, вслед за первачками, на улицы выйдут бывалые ученики – загорелые до шоколадности третьеклассники и познавшие все премудрости школьной жизни шестиклашки. Эти будут идти нарочито небрежно, вразвалочку, лица их будут спокойны и уверенны. Девочки будут идти, уже не замечая мальчиков. А шестиклашки будут высматривать девочек, которых они, само собой разумеется, тоже не будут замечать. А если и заметят, то позже, уже после уроков, чтобы дёрнуть за косичку, а ещё лучше за две косички, или залепить портфелем по спине, или бросить каштаном. Самая же бузота запасётся репейниками, которые будет подбрасывать девочкам-задавакам на юбки или на тщательно зачёсанные волосы. А задаваки будут показывать кулаки, гоняться за мстителями, пытаясь догнать. Какой восторг!

Мимо кипящих воспоминаниями буйного лета шестиклашек пройдут девятиклассники и девятиклассницы. Эти будут взволнованны и тихи. Даже бледны. Они с раннего утра будут гладить рубашки. Подглаживать пелеринки белоснежных фартуков. Начищать ботинки. Подстригать ногти. Смачивать водой и причёсывать непослушные вихры. Вертеться перед зеркалами. Обмирать и леденеть перед зеркалами маминых трюмо, обнаружив так подло проступившие прыщи. Первый раз просить мам дать пудру, чтобы замазать малиново пламенеющий волдырь на самом носу. Или брать мамины духи и брызгать на шейки. Самые взрослые попытаются побриться отцовыми бритвами, соскребая пух со щёк, обязательно царапнут себя по шее и будут ждать, пока присохнет прилепленный краешек вчерашней газеты. Отчаянные будут до одури курить. Потому что не курят только маменькины сыночки. Их будет тошнить с непривычки, но они будут стоять на углу Калинина и Будённого, важно сплёвывая на обочину: «Как дела, старик?» – «Нормально, старик». И проплывут мимо них, таких чуть-чуть взрослых, пройдут, не касаясь земли, в своих белоснежных пелеринках Кати, Лены, Сони и Вари, Раи, Зины и даже одна Ангелина – пройдут, не поднимая глаз, или взмахнув сердитыми ресницами, или стрельнув карими глазами. Но будет ещё хуже – обязательно будет Она. Она пройдёт мимо, в компании таких же подружек, будет смеяться и не замечать. Не заметит ни новую кепку, сдвинутую на макушку, ни поцарапанные отцовой бритвой щёки, ни папиросу, ухарски приклеенную к нижней губе. И поплетётся очередной безнадёжно влюблённый в школу. Будет стоять на линейке, украдкой выворачивать глаза, рассматривать нежную шейку с завитком пушистых волос. И будет эта нежная шея важнее всего на свете, и закроет этот локон всё небо, весь день, всех «стариков», алгебру, физику и прочие премудрости химии.

Всё будет. Будут учителя суетиться и приветствовать друг друга, радоваться и волноваться. Выйдет перед всей школой постаревший директор Зиновий Аркадьевич и надтреснутым от волнения голосом расскажет о школе. Он обязательно найдёт какие-то новые слова, и все собравшиеся будут слушать эхо шевченковских строк. И будут первоклашки на весь большой двор пищать-звенеть стишки. И один мальчик обязательно запнётся. Покраснеет и будет стоять, рассматривая тысячеголовое чудище, усыпанное букетами. Захочется этому мальчику писать. Он будет смотреть на тысячеглазую школу, мучительно вспоминая строчку, которую он ведь точно знал! И сзади, ангелом бесплотным, подлетит учительница, положит мягкую руку на плечо и тихо-тихо, как мама, прошелестит нужные слова. И тогда, в восторге от пришедшего спасителя, мальчик поднимет круглый лоб и уже не пискнет, а громко-прегромко отчеканит такие нужные слова.

И все будут улыбаться.

Это случится уже через пять часов…

Но сначала надо будет привезти домой Ваську.

Зося шла, толкала тележку на толстых мотоциклетных шинах и внимательно осматривалась по сторонам. Она почему-то верила, что он где-то недалеко.

По привычке она взглянула на небо. По графитовой черноте были густо рассыпаны августовские звёзды, повернувшие широкую полосу Чумацького Шляха. Она зацепилась глазом за Большую Медведицу, умело отсчитала семь высот ковша и нашла Полярную звезду.

Всё как Васька учил.

Всегда важно знать, где север. Если нет звёзд на небе, то сердцем чувствовать. Это ведь так важно – сердцем чувствовать, где в мире расположен север. И ещё Васька говорил, что у каждого человека в сердце свой компас: «В какие ты бури ни попадёшь, котёнок мой рыжий, ты верь. Если человек верит во что-то очень хорошее, то его компас будет всегда верным. Никакая буря его не собьёт, никакие нехорошие люди не собьют. Понимаешь, доченька, бывает так, что плохие люди, они чувствуют, где у хорошего человека хорошее сердце. И постараются нарочно сбить человеку жизнь, гадость сделать. Почему? Не знаю, дочка. Наверное, потому, что так им легче. Ну… Понимаешь, если внутри грязно, то тяжело, когда рядом чисто. Это ж просто невыносимо, если видеть, что где-то чисто, а у тебя грязно. В сердце грязно, в душе грязно, мысли грязные, злые и плохие. И тогда плохой человек хочет сделать так, чтобы не одному ему было… Ну, тоскливо, пусто, что ли. И начинает он тогда искать таких же, как сам, чтобы с каким-то изъяном, с червоточинкой, с гнилинкой. Ты видела, как яблоки гниют? Лежат кучей на сырой земле. И гнилое старается гниль на соседнее перепустить. А бывает и так, что утром приходишь собирать яблоки, лежит несколько гнилых, а прямо среди них – чистое-чистое, совсем не гнилое. Всё в росе, чистое. И самое вкусное. Как-то так в мире устроено, что и яблоко может остаться чистым. И человек. Какими бы гнилыми ни были его соседи. Только верить такой человек должен. А? Да, конечно-конечно, в правду верить. Ты правильно говоришь, котёнок».

Зося шла по пустой, гулкой улице, стараясь не выезжать колесами тележки на брусчатку, чтобы не громыхнуть, не разбудить собак. Тёмные хаты по сторонам улицы спали. Иногда шелестел какой-то необычно ласковый ветер. Вроде ведь обещали похолодание, а ведь похоже, что будет тепло – будто лето решило не уходить. Присело на дорожку да и подышало тёплым ветром на благословенную землю. Месяц уже не слепил глаза, но тени были чёткими, словно очень-очень пасмурным днём. Краем глаза Зося увидала тусклую звёздочку, побежавшую среди своих соседок. «Спутник! Ур-р-ра!» Она бросила тележку, подняла голову и смотрела, смотрела, смотрела во все глаза, раскинув руки, будто взлететь хотела. Это же так здорово – когда спутник! Она так радовалась и гордилась, что это их, наш! Наш советский спутник! Большой-пребольшой, он уже не пипикает, как первый, ну, тот, самый первый. Сколько же людей тогда повыскакивало на улицу и смотрело в небо, когда радио говорило, где можно будет увидеть первую искорку, по человеческой воле чертившую путь среди звёзд!

Спутник бежал и бежал среди звёзд, послушный силе людей, забросивших его ракетой на такую страшную высоту. Зося вздохнула, опустила голову, потёрла ладошкой затёкший затылок. Только она нагнулась, чтобы поднять тележку, уже взялась за остывшие деревянные ручки, как увидела ногу в ботинке, высовывавшуюся из тени придорожной рытвины.

Вот она и нашла любимого папу…

5

И всё случилось, как и должно было случиться.

Добровский, грязный и помятый, спал на покрывале нерастеленной кровати. И снилось ему море, колыхавшее его на волнах, будто в люлечке. Сквозь мутный ил похмелья он услышал, как собиралась Тася.

– Тася!.. Та… Я. Это… Тася!

Тася повернулась, как ужаленная.

– Ты! – шепнула Тасечка, будто уголь зашуршал чёрной тяжестью. – Ты! Ты ни-че-го мне не говори. Слышишь? Ни-че-го. И запомни этот день. И эту ночь. Когда ты не своими ногами домой дошёл!

– А как? – глупее вопроса Вася не мог задать, даже если бы постарался.

– Ах ты гад! Не помнишь?

– Нет. Я… Я не гад!

– Запомни, «сильный мужчина», тебя Зося привезла.

– Как?!

– На те-леж-ке. Понял? Дочка тебя привезла. А я, дура такая, не знала, что она пошла – за тобой, гадом! Пошла и привезла! Ребенок шёл – ночью! Одна! Понимаешь, ты?! Ты ребёнку голову задурил – своей рыбалкой, своим волейболом, велосипедами, луками и походами, ты её к себе привязал крепче канатов, понимаешь? Она же любит тебя, а ты что? Ты – что?!

– Подожди!

– Нет! Не смей. Не. Смей. Она в школу собирается. Нечего ей. Хватило. И я тебе этого не прощу. Слышишь?! Не прощу тебе слёз ребёнка! Ты бы видел её, когда маленькая девочка у ворот тебя, бычка здорового, сгружала! Бычок! Бугай! Сильный, да?

– Тася!

– Молчи! Бычок! Гад! Пыжился, кичился, силу показывал? Показал? А рубашку свою видел? Посмотри, когда очухаешься.

Она выглянула в окно, где уже стояла Зося с букетом только что срезанных цветов.

– Запомни, запомни, Вася. Всё запомни. Ах, ноги тебя не держат? – она как-то странно и задумчиво на него посмотрела и прошептала. – Да чтоб они отсохли!

– Тася! Что ты говоришь?! Та…

Но Тася закусила губу, замотала головой, прижала к груди руку, будто раненая. Так и вышла, тихо притворив за собой дверь.

И Вася остался. Оглушённый и потерянный. Вся его ночная удаль выветрилась, только совесть жгла да усталость морила. Он посидел на кровати. Потом встал, подошёл к окну, за которым начинался такой напрасный, пустой день. Зачем? Оторвал листок календаря. «1 сентября 1959 года». Первое сентября… Ему опять во вторую смену. Непослушной рукой он завел тяжёлый холодный будильник, поставил на стул возле кровати. Лёг навзничь, не раздеваясь. Глаза его были плотно зажмурены, будто боялся он яркого света. Потом он повернулся на правый бок. Закусил губу. Потом голова его затряслась, и всё его тело заходило ходуном. Он выкашлял рыдание. И уснул камнем…

А день, напротив, удался.

И был у Таисии Терентьевны урок в новом первом классе. Билось у Таси сердце, видя тридцать пар блестящих глаз, распахнутых душ. Увидела она, что поверили ей эти маленькие человеки. Снова она в себя поверила. Как всегда.

И у Зоси были первые уроки – но уже в восьмом классе. Вызвалась на литературе. Читала стихи Маяковского – так, как она одна умела, – обрубая и сминая лесенки, сминая ритм, следуя за смыслом. Знали ребята, что Зоська умеет стихи читать, но вот такую её – новую – не ожидали увидеть. Повзрослевшую. Тихую, даже непривычно печальную.

А потом у Таси уроки закончились. И не хотелось домой идти. Совсем-совсем не хотелось. Она осталась в школе, пытаясь разобраться с новым журналом, попросту затягивая время. Потом долго-долго собиралась и шла домой, наверное, с полчаса. Хотя обычно даже медленным шагом идти было пять минут.

А ещё… Потом она пришла домой. В свой дом. Такой тихий и прохладный. В первой комнате сонно дышали старые торжевские часы. Она поставила сноп подаренных букетов в большое ведро с колодезной, с вечера запасённой водой. Гулёны не было, ушёл уже. Тася вернулась на кухню. Какой-то странный запах. Она повернулась. Чуть-чуть пахло палёным.

Из печки.

Тася заглянула – только пепел. И пуговица. «Рубашку сжёг. С помадой, – она грустно улыбнулась. – Через час Зося придёт. А может, с ребятами задержится чуть. Может».

Надо было как-то жить. Конечно, надо. Всегда надо…

А Вася пришёл на двор завода. Увидел он сразу, что слишком высоко были сложены поддоны, на два яруса выше. Бросился он к своей бригаде, крикнул, чтобы остановили такую работу. Ответили ему мужики, что инженер приказал, что так накопят они на дворе бо́льшую партию для топоровского колхоза «Красный ударник». Инженер Жуков уже стоял неподалёку и смотрел сквозь размахивавшего руками бригадира. Виктор Георгиевич, на этот раз в чёрном костюме, подошёл к бригаде и, не глядя на Добровского, повторил приказание. А потом сзади ударило – крановщик Терещенко слишком разогнал кран, совсем чуть-чуть промахнулся да и ударил тяжеленной клетью в край штабеля. Закачался штабель, хрупнули нижние поддоны, не выдержали такого веса, да и пошёл кирпич валиться. Да валиться прямо на инженера, который даже и не понял, что случилось. И пока все бежали врассыпную, прыгнул Васька кошкой, ударил кулаками в грудь инженера, того отшвырнуло, как тряпку, а вот бригадир не успел – нога шаркнула по кирпичной крошке, не смог прыгнуть опять – и кирпич завалился оранжевым громом прямо на Васькины ноги.

И когда пришёл в себя, он уже не чувствовал боли – так сильно больно было. Только руки сами выскребали ямки в земле. Его мужики, как заведённые, разбрасывали кирпичи в стороны, безумный лётчик громко рычал и бился, словно в падучей, инженер сидел на битом кирпиче, вытирал кровь с поцарапанной щеки и какой-то был из себя весь потерянный.

И вбежала в заводской двор Тася, разорвала криком кольцо столпившихся людей, увидела, как её Ваську откапывают, подломились непослушные, ватные ноги, упала Тасечка на колени да и спросила у неба: «Боже! Боже ж ты мой! За что ты меня услышал?!»

Подползла Тася к Васе, взяла его окровавленные пальцы в свои ладони и что-то ему шептала. Никто слов тех не слышал – не до того было. А вот Вася услышал, поднял голову, посмотрел на жену свою, сжал ей руки и потерял сознание.

Улыбаясь.

Глава 6

Жидёныши

1

В Зареченске почти не осталось участников тех странных событий, которые в апреле 1959 года столь заботили семиклассников школы № 1, их родителей, работников райотдела милиции, двух инструкторов райкома ВЛКСМ, одного очень ответственного товарища из райкома партии и двух по-своему не менее ответственных воров Зареченска и его окрестностей.

Почти все разъехались по городам и посёлкам Большой страны; те же, кто остался, постарались забыть – людям свойственно забывать боль или непонятное. Хотя… Хотя, если расспросить стариков о «жидёнышах» или об оркестре Фила Силвера, то, возможно, и вспомнят что-то неуловимое, полувековой давности, далеко ушедшее, вспомнят с болью, сожалением или с глухим удивлением либо улыбнутся лукаво, подмигнут да и промолчат.

Нечего лишнее болтать всяким досужим любопытным чужакам.

Ведь каждому своя судьба достаётся. И дальше жизнь катится довольно просто.

Знакомый нам Яктык, он же Витька Трошин, которого в Зареченске часто путали и называли Филипповым, оканчивал в том году морское училище. В Зареченск он наведывался нечасто; лишь в редкие воскресенья, оторвавшись от бесконечных книг, успевал за утро добраться до городка своей юности, мигом проведать дядьку да братьев своих, а вечером вернуться в общагу, осторожно касаясь губ, до крови покусанных Лидой Тимофеевой, продавщицей универмага, которую зареченская шпана завистливо считала гордячкой и недотрогой. Но красивая Лида справедливо полагала, что жизнь идёт быстро, муж мужем, а Винс – он такой один, поэтому нисколечко не жалела о том, что верное своё сердце да и горячее тело щедро дарила красавчику-курсанту, который мог за несколько минут преобразиться – собрать с пола свою аккуратную, но неброскую одежду, повесить её в шкаф в подсобке универмага, достать кожанку, узкие брюки, австрийские штиблеты, изобразить на голове ураган и за неполных пять часов накуролесить в Зареченске так, что память о его приезде обрастала совершенно уже невероятными подробностями и небылицами.

Коля Филиппов, уже десятиклассник, надежда педагогического коллектива зареченской школы, вырос полной противоположностью Яктыку. Тоже блондин, с правильными чертами лица, чуть полноватый, что лишь говорило о хорошем питании, воспитанный, аккуратно одетый, Николенька и разговаривал очень правильно, округло; его сочинения регулярно отсылали в район и даже в область, а уместные, очень по делу выступления на комсомольских собраниях были такими образцовыми, что на родительских собраниях Анатолий Филиппов хоть и слушал восторги учителей, но после тех собраний больше молчал и пристальней вглядывался в лицо старшего сына.

Алёшка, он же – Эл, самый младший из Филипповых, которого Яктык однажды посвятил в свои музыкальные «дела», успел совершенно отбиться от рук. В полном соответствии с филипповской породой, Эл тоже вытянулся, но был тощ и зво́нок. Свои извечные простуды он перерос, хотя, скорее всего, Алёшку вылечила его единственная любовь – Сувалда. На реке Алёшка пропадал сутками. Он мог сразу после уроков уплыть на рыбалку на весь день, куда-нибудь далеко, умахать вёслами километров за десять-двадцать. Александра постоянно рвалась выпороть сына за такие дела (да сколько же можно издеваться над материнским сердцем!), но Толя Филиппов защищал Алёшку, тайком подкидывал младшенькому денежку на снасти либо сам норовил улучить момент и удрать вместе с сыном, потому что и сам любил рыбачить до дрожи в руках.

Кого я забыл? А, конечно, ещё Жору Трошина, младшего брата Яктыка. Только Жора стал называться Джорджем вместо Жорки Садыкова, верного Яктыкового друга, славного парня и угарного танцора. «Стал вместо»… Странные слова, да? Мне и самому они странные. Жизнь – она такая, многослойная, что ли…

Разве не странно было влюблённому Жорке Садыкову, когда из него выбрызгивала горячая, липкая кровь под ударами «финок»? Разве не странно-легко, волнительно, упоительно-страшно было Штырю вспарывать своего наконец-то попавшегося обидчика?

«Есть закурить, старик? – глаза в глаза». – «Ну, привет, старичок». – «Какая встреча. Где же твоя шпага, гнида?»

И удивление, расплескавшееся в Жоркиных глазах, когда Синий, опытный урка, ударил сзади, в спину, под лопатку слева. Джордж даже на цыпочки встал, когда острие «финки» укусило под сердце. А Штырь ударил в живот. Да так сладко Штырю стало, что член налился, будто баба лизнула. Оказывается, убивать – «слаще, чем целку выебать». И перебрасывали они Жорку с «финки» на «финку», а тот балансировал на цыпочках с каждым ударом, словно танцевал, – лишь бесконечное удивление в глазах: «Ма! Ма! Ма…» – покачивался, слёзы опаздывали, уже не успевали брызгать, жалко так, больно же! А потом боль отступила, мир погас, тело, уже без Жоркиной души, станцевало последнюю синкопу и свалилось к ногам разгорячённых урок, изумлённых своему кайфу.

Рустем Садыков тяжко горевал, поседел на похоронах. «Как лунь», – шептались вездесущие соседушки. Не пил, ничего не говорил, просто замолчал. «Да», «Нет», «Так точно». «Понял». Коллеги майора, почуяв недоброе, вроде и пытались предупредить беду, но… Вот ведь вопрос – долг. Да, долг. И даже совесть. Очень совесть. А справедливость-то где? В чем она – справедливость? Справедливо, когда Жорка в земле, Рустем седой, а шпана – вот она, по «шанхайкам» гуляет? Но ведь – долг… Скорее рано, чем поздно, но успела чья-то добрая душа как бы случайно наведаться к ворам, да только лишь ускорила маятник судьбы. Тяжело качнулся тот маятник, хмуро переглянулись опытные дяди, но решили по-своему. Всего через неделю после похорон Джорджа в городском парке ранним утром нашли физкультурники уже окоченевшего Штыря в запёкшейся луже своей чёрной крови.

Так Славка Штыров лишился старшего брата Сергея. Мать с горя стала менять «отцов» ещё чаще.

Так Винсент лишился Джорджа, лучшего и единственного друга. Новых друзей у него не появилось.

Так перестали появляться в Ленинграде удивительные «рёбра» с непонятно откуда бравшимися горячими новинками – за ними гонялись даже ценители «Золотой собаки». Но барыги лишь разводили руками: «Нет, Ника не было». Ещё года два трясли доблестные чекисты своих стукачей, но след оборвался, никто ничего не знал, да и времена уже были другие.

Совсем другие времена…

Одни успели оплакать и похоронить своего главного бога, другие торопливо успели его предать, третьи, клятвенно памятливые, порадовались и прокляли упыря навечно.

Самые хитрые успели устроиться, залосниться, обрасти жирком.

Самые живучие выплеснулись волной из людского океана лагерей и тихо, незаметно, ручейками и каплями дождей дошли до своих домов. Там и осели, как оседает золотой песок, промытый быстрой заповедной рекой. Так людей процеживает течение времени.

Самые упорные зажгли рукотворное Солнце на планете Земля и запустили звезду по небу, да так, что гром везде пронёсся.

Предатели ещё молчали, вдовы ещё жили надеждами, победители были молоды, а дети их уже успели подрасти.

И надо ж такому было случиться, чтобы четырнадцати лет от роду – и Славка Штыров, и Алёшка Филиппов влюбились – тайно, впервые и безоглядно – в свою одноклассницу Людочку Зильберштейн, белокурую, голубоглазую, стройную, умную, с такими чудесными ямочками, с таким нежным пушком на щеках…

С этого и начнём нашу историю.

2

Безумная, упившаяся крови, большая война смела Зареченск зловонным огнём, изжевала землю, расцарапала когтями дыры в земле; люди, словно муравьи, перетащили на себе горы злого железа, поубивали друг друга бессчётно да и остались жить дальше перед лицом Бога. Одних похоронили с почестями, других оставили в разбитых блиндажах, поклявшись вернуться, кого-то в спину пристрелили – полна была земля истлевшими мертвецами, разбитым или целым оружием, ну а уж пуль, гильз и прочих осколков было как песка.

Но, как учил Билли Бонс, «мёртвые не кусаются», поэтому «настоящие пираты» Зареченска с малолетства искали штыки и ножи в окопах, в ручьях на месте разбомбленных когда-то переправ или в подвалах старых домов. Черепов и костей не боялись. Слишком много их было – костей.

Были и те, кто предпочитал что-то «погорячее». Но таких «умельцев» никогда не было много – сколько народу подорвалось на трассерах, гранатах, неразорвавшихся минах и зенитных снарядах, беспечно брошенных или засунутых в жаркий костёр, о том знали лишь их преждевременно состарившиеся родители, зареченский патологоанатом или, если везло, врачи и сёстры больницы. Своя пара «героев» была и в школе № 1 – у Ваньки Жарикова был выбит левый глаз и оторваны пальцы на левой руке, только большой остался, а у Кольки Железнова, наоборот, правая рука была искалечена и правый глаз плохо видел. Их иногда называли «зеркальными близнецами». Но так шутили редко. Лишь со зла.

Поколение постарше с «бабахалками» не баловалось. Шестнадцатилетние уже не пиратствовали, а перешли на более серьёзное оружие – шпаги. Вообще, укороченная шпага была символом особого шика – если запалят, мало не покажется никому. Родителей затаскают по всяким школам, милициям и прочим райкомам, на работе пропесочат, следовательно, потом может достаться чрезвычайно жестоко. Но вот если урки поймают без шпаги… Пример несчастного Джорджа, всего один раз, случайно, оказавшегося без верного клинка, был слишком свеж и памятен.

Шпаги, как правило, носили в левом рукаве плаща в специально подшитом чехольчике. Длина и толщина клинка подбиралась такой, чтобы рука могла немного сгибаться в локте – неуклюже прямая рука выдавала трусоватого придурка, погнавшегося за размерами. Таких милиция вылавливала безошибочно. Впрочем, иногда такая повадка спасала – если парень шёл по парку с девочкой, то выпрямленная левая рука могла помочь – приблатнённые проходили мимо, лишь внимательно запоминая.

Да, именно так и образовалась в Зареченске странная мода – парни ходили в плащах. Плащи были в почёте всю весну, почти всё лето, кроме совсем редкой, но долгожданной жаркой погоды, когда прекращались все стычки и разомлевший люд облеплял горячие плоские скалы, согревавшие воду до парного молока. С первыми же августовскими туманами молодёжь опять зябко куталась в плащи.

«Изнеженные они какие-то», – говорили старшие. «Блокадные дети, что вы, нельзя же так», – не соглашались другие. Взрослые, что с них взять?..

Однажды Алёшка Филиппов тоже попытался сделать шпагу, но быстро получил по загривку от Жорки-Джорджа. «Эл, – сказал ему тогда Жорка-Джордж, выбрасывая далеко на середину одного из рукавов Сувалды обрезок с таким трудом добытой сталистой толстой проволоки, – Эл, ещё раз увижу – скажу Винсу. Он тебе вломит так, что на всю жизнь запомнишь. Рано тебе. Не нарывайся». Это было серьёзное предупреждение.

Поэтому Алёшка стал первым, кто научился делать великолепные луки.

В озёрном краю, среди лесов, расчерченных бесконечными протоками и плёсами Сувалды, материала для изготовления лука было предостаточно. Поэтому луки были почти у всех мальчишек, разве что самые косорукие ограничивались рогатками. Разве сложно было срезать перочинным ножом рябинку или берёзку, срезать заподлицо ветки, подровнять концы да натянуть спёртый у матери кусок бельевой бечёвки? Нет, конечно, ведь ножи были у каждого.

Но ведь, как вы понимаете, лук – это даже не полдела, так, всего четверть, не больше. Ещё ведь надо было стрелы сделать. А вот это было уже настоящее искусство. Хорошие стрелы ценились. Их различали по цвету перьев; знатоки с одного взгляда могли определить мастера, их изготовившего. «Это лавровская стрела. Ты что, не знаешь Федьку? Только у Полины Викторовны такие рыжие курицы». И хотя Федька Лавров был неоднократно порот – и в профилактических, и в воспитательных целях, – всё равно лавровские курицы всегда отличались от соседских куцыми хвостами. Рыжие перья – это было чертовски здорово.

Пока малышня с упоением фехтовала палками на старинных крепостных стенах, наполовину вдавившихся в мягкий ил острова посередине Сувалды, пока старшие ребята зачёсывали чубы, мечтали о кепочках-лондонках и возможности попасть на взрослую танцплощадку в парке у Лысой горы, все настоящие индейцы от десяти до пятнадцати лет в одну весну проредили заросли городской сирени так, как не смогла бы ни одна команда профессиональных озеленителей. В пределах города не осталось ни одного более-менее прямого побега длиннее полуметра. По Зареченску были разосланы строжайшие телефонограммы, проведены летучки в рабочих коллективах, отцам были сделаны внушения, сыновья были тщательно выпороты, но, хотя задницы горели, всё равно – холщовые колчаны были набиты заготовками для стрел и глаза блестели.

Родительская коса нашла на индейский камень.

Но как бы ни старались городские индейцы, всё равно таких стрел и, самое главное, такого лука, как у Алёшки Филиппова, не было ни у кого. Прямые стрелы с чёрно-белыми перьями из крыла ладожской чайки и можжевеловый лук – это был невероятный атас.

Можжевеловый лук… Это было великое искусство и удача. Как-то раз, под великую выпивку, рассказал Толя Филиппов младшенькому своему о том, что настоящие луки можно – и нужно – делать из можжевеловых корневищ. Сказал и забыл – мало ли говорится просто так, между делом? Но надо было видеть загоревшиеся глаза Алёшки – везде он отставал, везде был маленьким – Яктык уже был почти моряком и взаправдашним шпионом, а бипопалулу танцевал так, что выли от восторга даже блатные, не говоря уж о пищавших девочках, Колька был первый по учебе, Новый Жорка-Джордж учился радиоделу, как и покойный его ангел-хранитель, а что оставалось Алёшке?

…Купер, Кервуд, Майн Рид, Конан Дойль, весь Жюль Верн – все были перечитаны многократно. Сколько раз, зачитавшись, пропускал он поклёвку крупного леща или плотвы, да так, что кончик удилища уходил в воду, сколько раз ругала его библиотекарша за то, что книжки пахли рыбой! Но всё равно, ворча и делано-недобрительно поблёскивая стеклышками ленинградского пенсне, добрая Зинаида Захаровна выдавала худому белобрысому парнишке всё новые и новые книжки, верно распознав в нём неискоренимый и такой сродственный дух искателя приключений. Когда Алёшка подводил отцовскую «сигарку» к очередному острову, затерявшемуся среди плёсов и проток Сувалды, разве не был он Колумбом и Магелланом? Разве не шли рядом с ним Зверобой и Чингачгук, разве не курил рядом трубочку рысьеглазый Дэрсу Узала?

Только два школьных предмета – физику и географию – Алёшка не прогуливал ради своей любимой рыбалки. Ну, ещё английский, на который ему ходить приказал Винс: «Эл, английский нужен. Сам понимаешь почему. Ну не могу я расколоться-разорваться, а тебе надо. Мне и немецкого хватит».

Толстая географичка Ангелина Фридриховна Штольц по прозвищу Тётя Глобус не могла нарадоваться Алёшкиным путешествиям по картам. Что там притоки Волги или камчатские вулканы! Алёшкина указка свободно летала по островам Микронезии и Полинезии, рассекала воды течения Кюрасао, ныряла вслед за Пиккаром в глубины Марианской впадины, поднималась на вершины Эвереста и Килиманджаро, продиралась сквозь джунгли Амазонки, проходила путями Веспуччи и Пизарро, Васко да Гамы и фрегата «Паллада». Тёте Глобусу было приятно, «как мёдом по губам помазали».

Физика тоже завладела Алёшкиной душой, сразу и навсегда. Да и как не влюбиться было в науку наук, если столько звёзд раскрывалось перед его глазами длинными ночами, которые он сумерничал с отцом на дальних островах, на ночной рыбалке? Когда распахивался весь небосвод, словно засасывал, да так страшно становилось, когда всё менялось местами, будто небо – это пропасть, а земля лишь потолок, к которому человек прилип мухой, и казалось, если отпустить лапки притяжения, то можно упасть – туда, в звёздную пыль – и лететь, лететь, лететь…

Лодка рассекала воду и не тонула, уключины нагревались, молнии отсекали свет от тьмы – всё вокруг жило, бурлило, кричало, шевелилось, таилось, падало, звенело, сверкало и шепталось – только прислушайся, только вглядись. Первый лед на Сувалде цокал и звенел под удачно пущенным голышом, а поздней весной распадался шестигранными столбиками (почему?), немецкие трассеры вылетали из костра и уходили пологой дугой, повинуясь могучему зову тяготения, пружина в настенных часах отмеряла время, сжимаясь и снова разворачиваясь, здоровенная лупа, которую Первый Джордж откуда-то приволок и подарил на десятилетие, – как она собирала солнце и прожигала деревяшки? Даже руку до волдыря обожгла. Любопытство сжигало Алёшку, поэтому в учебник Пёрышкина он влюбился и всё время пытался забежать вперёд, ковырялся в задачках и непрестанно почемучил физичку – Анну Сергеевну Золотову.

И Золотова вдвоём с пыхтящей, как одышливый вулкан, Ангелиной защищали своего любимчика на педсоветах, где остальные педагогические дамы требовали Алёшкиной крови не хуже пунктуальных жрецов майя.

Так что с учёбой у него было не всё здорово. Физику он решал всем, контурные карты рисовал великолепно (ещё исторические карты делал здорово – на кальке, как положено, цветными карандашами и даже тушью, – но это совсем отдельная история). А вот со всем остальным… Ну, умел он танцевать, у Винса да у Первого Джорджа научился, да только где ж так станцуешь, да и с кем?

Неужели с девочкой?

Не раз, когда уходил он на вёслах за Третий плёс, в дальние протоки, грезилась ему какая-то девочка, непонятная, неопределённая, словно неуловимое облачко, – не Надька-соседка, не глазастая Зинка Зотова из параллельного «Б» класса, а Девочка. Словно тень, будто солнечный зайчик, мелькала она перед глазами, да так, что в душе захватывало…

Вряд ли он мог сам понять, что это Сувалда-колдунья завладевала его душой и зачаровывала, вдыхала в него любовь свою. Река ведь тоже умеет любить и беречь. Бережёт же она стародавние песни, сплетённые из хруста льда, шёпота ветра в камышах, мерного плеска волн, журчания водоворотов над подводными валунами и рёва перекатов.

Так почему же не беречь ей маленького мальчика на чёрной лодке?

И скользила лодка по широким плёсам, между тесно стоявшими островами, под нависшими ветвями сосен, смыкавшимися зелёным сводом над узкими, быстрыми протоками. Осинки помахивали ему тяжёлыми ладошками шуршащих листьев, берёзы наклоняли верхушки, рассматривая человечка, высокие, почти чёрные ели, надевшие прихотливую изумрудную бахрому новой хвои, лишь прислушивались к его разгорячённому дыханию. А незаметно подраставший мальчик, уже привычно не замечая высохших мозолей на ладонях, беззвучно, как отец научил, опускал весла в прозрачные воды огромной реки, и Сувалда журчала старинные тихие песни под носом лодки да мурлыкала в водоворотиках под кормой. А когда северная заря проливала золото и серебро на сиреневую ткань закатного неба, отпускал он вёсла, не в силах удержаться от приступа ошеломительного восторга, и растворялся в гулкой, звенящей, поющей тишине, пока лодка скользила в своём зеркальном отражении…

Лодку Алёшка содержал в идеальном порядке – не хватало ещё краснеть перед отцом. «Сынок, надо уважать и себя, и людей. Люди посмотрят, скажут: что ты, Филиппов, в лодке своей прибрать не можешь? Лодка – она же кормилица наша, глянь, как её можжевеловые ребра выгнуты. Ты ж подумай сам, сколько труда и хитрости в её дощатых бортах. Иначе это уже не лодка, а так, утюг прибрежный», – так приговаривал Толя Филиппов, попыхивая папироской с задней банки. Так уж было заведено у него: раз вызвался на рыбалку – греби и не ной.

Алёшка навсегда запомнил, как однажды он долго канючил, чтобы пустили его с отцом на дальние острова, как сердилась на его донимание мама Александра, не хотела пускать, как отец глаза сощурил. А потом – ох и немели Алёшкины руки на Первом плёсе, отец смотрел куда-то за лодочную станцию, пускал дым в назойливую мошкару, и лодка непослушно ковыляла, вёсла шлёпали, не по силам ему были. Не умел он ни загребать, ни упираться, ноги не доставали до упора на задней рыбине, банка намяла попу, но Алёшка тянул спиной, пока не допёр до середины плёса, где вредный, невыспавшийся ветер боднул «сигарку» в правую скулу и стал её отваливать под волну. Алёшка беспомощно пошлёпал вёслами по воде, но сил уже не было. Отец молчал, опустив голову на колени, будто спал сидя. Лодка заболталась боком к волнишке. Алёшка зацепился пятками за планку рыбины да лёг назад всем весом. Губу закусил, ручки восьмилетнего мальчика уже толком не сгибались – всей спиной он начал разворачивать непослушную, проклятую, чёртову лодку. Но повернул носом на ветер.

И тогда отец поднял глаза, посмотрел на него и чуть улыбнулся: «Молодец, сынок. Понял, что это за хлеб?» (Отец часто называл работу хлебом.) Алёшка опустил голову, стыдно ему стало за свой домашний «кошачий концерт». Руки болели, мозоли быстро наливались, а на правой руке, под указательным пальчиком, кожа лопнула и сочилась сукровица. «Ты руку в воду опусти, потом к чистому приложи, чтоб присохло». Мальчик опустил руку в воду, и Сувалда, следившая за этим уроком, чистой волной, холодным языком слизнула с ладошки кровь, притушила боль, поцеловала тихонько.

Алёшка задрожал. Он выдохся. «На, возьми, – сказал тогда отец, снимая с себя куртку с капюшоном. – Пересаживайся назад. Да не пляши ты! Свалишься». Они поменялись местами, отец уселся на банку, взялся за влажные вальки вёсел, погладил их, самим сердцем ощущая тепло и кровь сыновьих рук, посмотрел на укутавшегося, расстроенного мальчика. «Ну что, сынок, больно?» Алёшке хотелось плакать, так было больно, но он отрицательно замотал головой. «Нет», – прошептал он. «Ну и хорошо, – согласился отец, словно не заметив вранья. – Ну, пошли, с Богом». Отец получше взялся клешнями за вёсла, одним гребком повернул лодку и незаметно, уверенно, словно крадучись, повёл лодку против разворчавшегося северного ветра…

За шесть прошедших лет Алёшка великолепно научился грести и рыбачить. Лучше всех в Зареченске. Лучше отца. И неудивительно, ведь он жил на воде. Привязала его к себе Сувалда, заколдовала, приворожила. Алёшка изучил все подводные скалы, все валуны и камни. Примет и береговых ориентиров-знаков у него было полным-полно. Ведь лодку легче по знакам вести, как стрелку легче целиться с мушкой. Как отец научил. Отец показал ему все заветные места, которые сам нашёл, которые ему прежние, старые люди подсказали. За Третьим плёсом, за Бараньей горой, у входа в Синюю речку, меж двух проток, был маленький, неприметный островок. Никто не знал, что напротив того островка в небольшом омуте лежала подводная скала. Но то был Заветный камень. Мимо Заветного камня, как по узкому коридору, поднимались из Ладоги тяжёлые лещи, стремительные сиги, ярко-полосатые окуни и крупная, почти килограммовая плотва. «Везде пусто, а у Камня густо», – приговаривал отец, рассказывая, как сразу после войны, когда с едой было ой как туго, показал ему один старый дед это место, – и ни разу, при любой погоде, при любом ветре, когда ни у кого даже чихля не клевала, так вот, ни разу не возвращался Филиппов без хорошего, знатного улова, да такого, чтобы вся семья сыта была, соседям хватало да и для базара оставалось.

Повзрослев, Алёшка часто ходил туда, к Камню.

Это было, наверное, самое колдовское место на всей Сувалде. Вроде бы и неприметный тот омут, островок небольшой, всё зеркало воды окружено кустами и высоченными берёзами и осинами. Ветер мог сколько угодно шуметь в вершинах, но в чёрно-голубом омуте было безмятежно. В самом углу, метрах в ста, начинала свое грозное пение Синяя речка, мимо позабытых суворовских редутов стремительно разбегавшаяся к Ладоге. Солнце лишь два раза заглядывало в тот уголок, смотрело, что делает мальчик, – в одиннадцать утра оно грело ему правое ухо, потом бежало свой путь по небу, играло тенями высоких сосен, а уже вечером, распалив зарю в полнеба, мягкими лучами грело левую щёку, подглядывало через левую протоку, заливало всё густым оранжево-розовым светом.

Сам островок, где напротив Камня устраивался с удочками и донками Алёшка, был простой россыпью гранитных скал, разной формы и размера – от сундука до маленького дома. Толстые сосны упрямыми корнями вцепились в островок и медленно раздвигали валуны, ёлочки росли по краям, у самой воды поднимались молодые осинки, и весь остров был окружён путаницей лежащих на воде кустов. Там всегда было тихо, прозрачно и призрачно. Иногда в редкой траве чёрными струйками переливались ужи, обожравшиеся лягушек. Высоко над головой отстукивали ритм дятлы, сбрасывали сор вниз. Рыжие белки, очумев от любопытства, спускались вниз, подсматривали, что делает мальчик. Бывало, через протоки по островку переходили огромные лоси, осторожно ступали меж скал, подталкивали мордами зазевавшийся молодняк, сопели, разглядывая Алёшку, фыркали и шли дальше, стараясь не шуметь, не мешать рыбалке…

Ох, всего и не рассказать. Про рыбалку на Камне я потом расскажу, я и сам там был, сам на тех камнях сидел, уху варил, слушал, как ветер шуршит, вода журчит, время течёт-течёт, да и не меняется вовсе.

А вот за протокой, наверх, за примятой ледником Бараньей горой, которая была названа так из-за своей формы, будто баран бодаться хочет, так вот, за той горой была небольшая Гадючья пустошь, на которой росли здоровенные можжевельники, да не такие, как у нас растут, а высокие, больше на южные кипарисы похожие. Вот на пустоши-то и нашёл упрямый Алёшка такое место, где толстые, в два пальца, корни ползали неглубоко в лёгком песке, не хуже жирных гадюк, угревшихся, быстрых, оттого очень опасных. На пустоши Алёшка подкапывал можжевельники, искал лучшие, самые прямые корни, палками подваживал, отрезал нужные куски длиной со свой немаленький уже рост, острым-преострым ножом от побегов и усов слегка очищал, потом бечёвкой увязывал, тяжёлые камни к каждой заготовке привязывал, всем весом нажимал и поднимал на толстой сосновой ветке сушиться, но не на солнцепёке. Неделю спустя пробовал, какой прут ровно гнётся, не винтом, чтобы без свили лишней, придирчиво выбирал – уж в чём-чём, а в дереве он разбирался, отец выучил.

Кору с заготовки он не снимал, чтобы дерево не трескалось, чтобы как в оплётке, в чехле из коры было. Лишь делал специальные петельки на концах, чтобы тетиву приладить, да лишь чуть срезал оставшиеся побеги, ни в коем случае не заподлицо, чтобы дерево в этом месте не слабело. Потому-то его луки были внешне корявые, некрасивые, будто леший какой делал спьяну, но многие зареченские мальчишки душу бы продали за лук такой замечательной упругости и хлёсткости. Стрелы он делал из лучших побегов лесной рябинки или из прямых прутьев кустарников, заполонивших пустошь, – это не лёгкая, расщепистая сирень, настоящее дерево. Целыми днями Алёшка мастерил себе оружие – первые результаты его не устроили, и раз пять он переделывал и лук, и стрелы…

Но даже ровные стрелы и отличные перья чёрной чайки были не самым главным. Лук ведь должен быть боевым. Куда годится лук, стрела которого доску не пробивает? Так, баловство для малявок, курам на смех. Поэтому производство наконечников для стрел в тот год было самым доходным, самым стратегическим промыслом. Многие хитрованы пытались приладить к стрелам куски заточенной проволоки, но такие стрелы сразу расщеплялись, кто-то приделывал в узкий конус скрученную жесть от консервных банок, либо какие-то сплющенные да заточенные обрезки трубочек насаживали, ещё что-то чудили – всё было ерундой. Пока в результате упорной «гонки вооружений» не придумали зареченские мальчишки делать наконечники из винтовочных пуль.

Конечно же, «зеркальные близнецы» Жариков и Железнов немедленно стали крутейшими подпольными магнатами – у них был товар на любой вкус. Ванька и Колька лучше всех умели вынимать остроносые пули из патронов, потом над костром выплавляли лишний свинец, но не до конца, чтобы осталась тяжесть в медной оболочке. Они даже придумали свое клеймо «Ж2Ж», то есть «Жариков – Железнов». Стоит ли удивляться, что у Алёшки Филиппова все стрелы были оснащены наконечниками Ж2Ж? Близнецы его любили – он никогда не потешался над любителями огненных забав, да и рыбы мог принести столько, сколько попросишь, поэтому готовы были даром ему наконечники отдавать. Но щепетильный в таких делах Алёшка расплатился с близнецами двумя своими «корявыми» луками, за что они пообещали ему столько наконечников, сколько ему до конца жизни хватит.

Так Алёшка Филиппов, отшельник, бродяга, рыбак, любимчик своих братьев и огромной реки, обзавёлся отличным оружием.

3

– За что петушка хвалит кукуха? За то, что хвалит он петушку! – растерянно пробормотал Алёшка.

Меланхоличные пылинки, танцевавшие в солнечном луче, пробивавшемся сквозь неплотные занавески в классе, конвульсивно дёрнулись и замерли.

Варвара Николаевна Трегубова, несколько засушенная дама неопределённо бесцветной, «учительской» внешности и не менее неопределённого бесполого возраста, повернулась, как ужаленная.

– К-к-ка! К-к-аго-го кукуха?! Филиппов?! – возопила она, не веря своим ушам.

Антон Павлович посмотрел с укоризной на Льва Николаевича, потом оба – на пролетарского буревестника Максима, а вся троица, уже с состраданием, – на Александра Сергеевича, который, несмотря на все ухищрения буржуазного живописца Кипренского, невыносимо страдал мигренью от голоса литературной дамы. Никто из портретов не знал, за какие такие прегрешения – за питие, которое веселие есть, либо за картёжную игру по молодости лет, либо за какую ещё классовую несознательность – они были осуждены ежедневно слушать визгливый, полный надрывного возвеличивания голос Трегубовой.

Алёшка опасливо скосил глаза на вздымавшуюся училку и замер с открытым ртом.

– Филиппов! – взвизгнула та во всю мощь профессионально поставленного голоса. – Алексей! Ты урок мне сорвать хочешь?!

Класс валялся в корчах дикого смеха:

«Кукух!» – «Петушка!» – «А-а-а!» – «За что хвалит?!» – «Эй, что он сказал?!» – «Ну, не будь гадом, что ты воешь, что Алёшка сказал?!»

– Филиппов! Ты издеваешься?! Я знаю, да-да, знаю, ты – издеваешься! – грохотала Трегубова. – Это просто… Это просто воз-му-ти-тель-но!

Алёшка её не слышал. Он приходил в себя.

Угораздило же солнечному лучу, этому бесплотному посланнику колоссального шара горящего водорода, пролететь миллионы километров, пронзить стратосферу, атмосферу, обрести золотистость апрельского полдня, среди обширной сети параллелей и меридианов найти свою цель и уютно лечь на локон Людочки Зильберштейн! Алёшка, на переменке добросовестно заучивший очередную басню, сбился. Вирши ещё по инерции вываливались из его враз опустевшей головы, а глаза не могли оторваться от золотистого сияния, вспыхнувшего у левого ушка с такой крохотной родинкой, от странно-пушистых голубых глаз, смотревших на него с тёплой задумчивостью, от белоснежного кружевного воротничка, охватившего нежную шейку.

И тут в его сознание ворвался крик училки и вой класса.

– Что? – растерялся Алёшка.

– Что?! Это ты спрашиваешь меня – «что»?! Да как ты посмел?! Ты что, думаешь, я не знаю, что ты наделал?! Да как ты смел даже подумать, что на моем уроке, слышишь ты?! Что на моем уроке можно попытаться надругаться над произведением великого Крылова?!

Портреты закатили глаза, будто от сверлящей зубной боли.

– Я знаю! Знаю!! Ты нарочно срываешь все мои уроки! Ты очень! Очень злонамеренный мальчик! Думаешь, я не знаю, думаешь, да как ты посмел?! Ты, Филиппов! Постоянно срываешь мне уроки своими дурацкими вопросами! Своими цитатами! Твои сочинения – это отписки, и ничего кроме! И твоя гнусная выходка! Переполнила! Я сейчас же отведу тебя к директору! Пусть решают, что с тобой делать! Но ты! Ты ответишь за всё! Да-да! Где твой дневник?! Ты понимаешь, что ты сорвал мой урок?! Ты сорвал урок литературы!

Трегубова задыхалась от возмущения. «Камчатка» увлечённо делала ставки, сорвёт она опять голос или нет. Ставки делались шёпотом, тотализатор работал вовсю. Привычка училки визжать минут по двадцать при самом малейшем прегрешении была известна всем учащимся средней школы № 1 славного Зареченска.

Как всякие пустяковые посредственности, она обладала талантом к интригам и ни секунды не сомневалась в причине общей нелюбви, однако её способности возглавлять общественную жизнь и не менее значимое замужество за Петром Андреевичем Трегубовым, парторгом Зареченского комбината, делало её позиции в школе незыблемыми, мало того, многие коллеги были свято уверены, что Трегубова «далеко пойдёт». Её уроки состояли из проверок, долбёжки, снова проверки, опять долбёжки, восклицаний, цитат и громогласных обличений гнусностей неблагодарных учеников.

Трегубова несгибаемой волей вела боевые действия во славу великой русской литературы. Добролюбов и Чернышевский были её кавалерией; графом Львом Николаевичем и Тургеневым, как осадным орудиями, сокрушала она бастионы ученической лени, а неистовый Виссарион использовался ею в качестве последнего и решающего довода в любом споре. Пушкин был её легионами, Фадеев и Горький тяжёлыми бомбардировщиками кружили под потолком класса. Только Маяковский и Чехов не давались в руки даме по причине своего несносного характера…

– Филиппов! «Два»! Слышишь?! «Два»! Садись! Нет! Куда?! Пересядь немедленно! Никаких больше «камчаток»! Ты! Ты будешь сидеть прямо передо мной! Чтобы я видела, что ты делаешь на уроке! Бухалов! Что – «что»? Пересядь на место Филиппова! Филиппов – за первую парту – марш!

«Камчатка» загыгыкала. Но Алёшка на ватных ногах уже шёл на своё лобное место. Вольный казак Пугачёв, мятежник Разин, Джордано Бруно и все декабристы рукоплескали ему из-за стёкол книжных шкафов. Кровь стучала в виски, туман плавал в глазах, но Алёшка, «сделав лицо», внешне невозмутимо плюхнулся на освободившееся место и закаменел. Но закудахтавшее сердце не обманешь, сердце тарахтело и сбивалось, перекачивало булькавшую по жилам кровь, предательские уши слышали каждый шорох платья, а подлый нос учуял странный аромат соседки – Людочки Зильберштейн.

И пока класс озабоченно царапал перьями, списывая из хрестоматии очередную цитату неистового критика, его голову обжёг лёгкий шёпот соседки.

– Алёша, не переживай. Ты случайно.

Ох… Даже не «эх», а именно «ох».

4

– Что, Филиппов? С жидовочкой спелся? – голос Славки Штырова был еле различим в шуме перемены.

Алёшка развернулся, кровь ударила в уши, залила глаза.

Младший Штырь стоял со своими дружбанами, ехидно улыбаясь.

– Что вылупился, глист? А? Ссышь? Ссышь, да? Ну, давай, давай, ссыкло! Попробуй, дотянись!

Алёшке стало страшно. Он не любил драться и вообще раньше в драках не участвовал. Детская толкотня не в счёт. Он не понимал, как можно бить людей. «Эл, ты не прав», – говорили ему и Винс, и Жорка-Джордж. Алёшка и сам чувствовал, что действительно не прав, что людей бить приходится. Но ведь это только в романах не больно, это в романах стрела стрелу расщепляет, а пуля пулю на лету сбивает. А здесь – страшно. И что он сделает этому долбаку? Штырёныш был такой же здоровый, как и его покойный брат, пошире Алёшки, старше почти на полтора года. И его приятели – все с Заводской, все тоже были неслабые любители помахаться.

– Ну, глиста! Ну, давай! Что стоишь, жених?!

Алёшка, понимая, что вот и настал тот момент, которого он так боялся и так ждал, что все репетиции и воображения тут уже ни к чему, сжал кулаки и бросился на троицу. И – бац! Тут же получил прямой в челюсть. Зубы клацнули, голова дуром закружилась. Он отмахнулся и несильно зацепил Штырёныша по лбу. Бац! В глаз! Звёздочки и чернота. «Ой!»

– Филиппов! Как тебе не стыдно?!

Алёшка потряс головой. Тишина плескалась по волнам коридора. Перемена закончилась. Перед ним стояла Трегубова. Сзади гримасничал Славка Штырь.

– Он первый, Варвара Николавна! Вы всё видели! – заскулил-заподличал Славка, показывая на Алёшку и угодливо растягивая слова.

– Филиппов! Завтра – родителей в школу! – зашипела Трегубова, радостная своей удаче. – Ты понял, Филиппов?! Срыв урока! Драка на перемене! Всё, ты попался!

День явно не задался.

Но это было только начало.

С расстройства и, как в хмельном чаду, Алёшка ухитрился невпопад отвечать на уроке географии, отчего Тётя Глобус, внезапно возмутившись и заподозрив издёвку, решила поставить слишком раз-воображавшемуся любимчику профилактическую «двойку» – бац!

Всё! Это было слишком. Алёшка решил смыться с урока музыки, рванул за угол школы и, конечно же, попал прямо на завуча Раису Николаевну Богатырёву. И эта – тоже:

– Марш в класс! С родителями в школу!

Та-а-ак…

На музыке Алёшка получил «за выражение лица» ещё одну «двойку».

– С родителями в школу? – на всякий случай спросил Алёшка, и тут же «двойка» была перечёркнута, а на её месте воцарился незыблемый «кол».

– Да! – прорычала милейшая и обычно восторженная Анастасия Семёновна Политова, брякнув крышкой взвывшего от непочтительного обращения пианино.

Такому рыку могли позавидовать римские патриции: «Бросьте этих христиан львам!»

Алёшка почувствовал себя Чингачгуком, которого гуроны проверяли на смелость, бросая острые-преострые томагавки.

Мрачный, как кот под ливнем, он пришёл домой, поковырял жареную картошку, что-то соврал матери о делах в школе, огрызнулся на зубрилу Кольку, спустился вниз, нарочно прогрохотав по гулким ступенькам, и вышел в маленький дворик. Засунул руки в карманы потёртых брюк, несколько коротковатых – за зиму он неожиданно вытянулся. Неожиданно – для родительского бюджета, конечно. Чуть ссутулясь, морщась на яркие солнечные лучи, устроившие чехарду под быстро бегущими с Ладоги тучами, Алёшка пошёл к их дощатому сараю, открыл запасным ключом дверь, вошёл. Через минуту он вышел со своим лучшим луком и стрелами, желая хоть как-то отвести душу. Из-под ног метнулись заполошные соседские куры.

Он пошёл на низ длинного огорода, по весне затапливаемого половодьем. Там, на старой полуразвалившейся ветле, росшей как раз в конце межевой тропинки, был укреплён большой дощатый щит, на котором он нарисовал мелом силуэт человека. Это был враг: немецкий шпион, самурай, гурон, злобный испанец, стремившийся поймать храброго пирата, – всё по настроению. Встав где-то за сорок шагов от цели, он развернулся, натянул лук, поймал ветер, вдох-выдох – и на выдохе, успокоив сердце, спустил тетиву. «Дзынь!» – и верная стрела по пологой дуге свистнула и с глухим чмоканьем вонзилась прямо в сердце «гурона». Только Алёшка взял вторую стрелу, как сзади послышался весёлый голос:

– Шикарно, старик!

Алёшка повернулся. В блестящей чёрной кожанке, узких, «в облипку», чёрных брюках, с начёсаным коком, Яктык смотрелся неотразимо, как вылитый Винс Тейлор (если бы, конечно, Винс Тейлор был блондином и о его существовании знали в Зареченске). Рядом стоял Гришка Жадов, сосед из другого подъезда, младший брат Вальки Жадова, приятеля Яктыка.

– Шикарный лук, Эл. Сам сделал? – Винс был в самом лучезарном настроении, только что вернувшись от Лиды.

– Угу.

– Дашь стрельнуть?

– Угу.

– Что-то ты неразговорчив, брат. Тяжёлый день? Ого! Это что за боевые раны, сэр? – прищурился Винс.

– Ничего.

– Ясно. А ведь говорил я тебе: «Учись драться», а ты всё: «Не да не». А теперь: «Ме-е-е».

– Винс!

– Ну что ты на меня сверкаешь фонарём? Хватит. Я сегодня вообще не имею недостатков. Давай лук, увидишь.

И шикарный Винс взял лук.

Шикарный Винс взял стрелу.

Шикарный Винс шикарно натянул тетиву, да так, что медный наконечник дошёл до древка. Посмотрел на щит, посмотрел кругом. Вдруг его глаза загорелись бесовским огнём и – никто ничего не сообразил – Винс резко повернулся, выцелил гулявшую на дальнем соседском огороде здоровенную чёрную куру и спустил тетиву. «Дзынь!» – ласково щёлкнула тетива. И, не успели Гришка с Элом что-то вякнуть, как изумительно красивый полёт стрелы оказался слишком точным, и острый медный наконечник попал точно в гузку, проткнул куру насквозь и вышел из клюва. Кура, не издав ни звука, ткнулась в землю, оставшись на выпрямленных ногах.

Мужчины молчали.

Над ними летели облака, по долине скользили быстрые тени, вдали шумела листва ветлы, весенний день был великолепен и ярок. Ветерок непристойно лохматил пух на толстом заду добычи. Из её зада горделиво, прямо в синее небо, торчала длинная стрела с чёрными перьями.

Это было что-то.

Алёшка только махнул рукой. Вдруг Гришка хрюкнул и присел на корточки.

– Ну что ты ржёшь? Кончай! – губы Винса кривились, потом улыбка прорвалась, и Винс сам стал хохотать, согнувшись и упёршись руками в колени.

– Ах вы-ы-ы! Ах вы ж ироды-ы-ы! Ах, ёб же вашу мать! – из-за сарая галопом вырвалась старая Парамоновна, раскачиваясь на ходу и размахивая поленом. – Ах вы ж па-ра-зит-ты! Опять! Опять Филипповы! Ах вы ж! (могучий разворот) Паразит-ты! (полено с гулом пошло в сторону братьев) Ах вы ж! (схватила второе полено с финского трофейного брезента, укрывавшего грядку) Иродды! (любой артиллерийский капитан гордился бы поправкой на ветер, которую взяла соседка) Ах! Лучшую куру!

Она схватила стрелу за оперение. Выпучила глаза. Кура чётко висела на стреле.

– Лучшую! Пар-р-разиты! Да ёб!

Парамоновна, выкрикивая очередное проклятие, запнулась за кочку на меже и полетела кубарем, быстро-быстро перебирая руками и ногами.

– А ещё говорят, что современные люди разучились бегать на четырёх конечностях! – прокомментировал Винс, набирая скорость к ближайшему забору.

Сзади, подвывая от смеха, торопился Гришка. Последним на забор махнул Алёшка. И вовремя. Только он спрыгнул, как в подгнившую доску врезалось очередное полено – да так, что старенький забор крякнул.

Они не стали дожидаться, пока соседка допыхтит до забора, нырнули в кусты зацветавшей черёмухи и где-то минуту бежали довольно быстро. Потом остановились. Винс улыбался. День был чудесный. Алёшка хмурился. День был ужасный.

– Ну что ты, Эл? Хорош дуться! Видел как? Сразу – в пятак! Я лук лет восемь не держал. Класс!

– Мать прибьёт.

– Может, – согласился Винс. – Но… Классно же получилось, Эл. Не бойсь, я отмажу.

И чувствуя свою вину, Винс протянул Элу пачку сигарет.

– Куришь?

– Да, – соврал Алёшка.

– А ты, Гришка?

– Да (второе враньё).

– Огня?

Алёшка и Гришка осторожно затянулись довольно мерзким дымом. Нет, конечно, они пробовали раньше раскуривать заначенные окурки отцов, но вот так – по-взрослому, да ещё с Винсом – это была памятная минута.

– Ну, куда пойдём? – Винс был в ударе, веселился.

– Не знаю… Пошли в «башню».

– Йэс, сэр. Как прикажете, сэр. Ну и глаз у вас, сэр, глаз не оторвать, сэр!

– Винс!

– Ладно-ладно! Научу драться. Пошли…

Троица дошла до огромной старинной кирхи, что стояла в конце Речной улицы.

Это было большое здание, сложенное из чудовищного размера гранитных глыб чудовищно упорными финнами. Наружные грани валунов были более-менее ровными, отчего стены кирхи были прямыми, аж глаз резало. Главная башня уходила высоко вверх, к синему небу, к белым облакам, выше мохнатых шапок старых сосен, сбегавших с ровной, как стол, скалы, на которой и стояла кирха. За все послевоенные годы городские власти так и не придумали, что с ней делать. Всё как-то руки не доходили. Пытались сделать клуб, да как-то не заладилось, темновато и стыло там было, на танцы люди упорно ходили на танцплощадку у Лысой горы, в парке на Заячьем острове, а какую-то контору так и не удосужились перевести. Кирха считалась как бы заколоченной, но ещё в первый год своей дружбы Винс и покойный Джордж нашли ход через окно второго этажа, куда потом уже поднимались по приставной доске с набитыми планками, как по плотницким сходням. А как Винс уехал обратно в Ленинград, так уже другое поколение верховодило в кирхе.

Зайдя за угол кирхи, Винс хитро свистнул, будто пропел букву «ш-ш-ш». Из окна высунулся Жорка-Джордж, расплылся в улыбке. Доска спустилась вниз.

– Винс! Давайте поднимайтесь!

Внутри было неожиданно светло – лучи яркого послеобеденного солнца разрезали темноту под высоченным потолком, как прожекторы в театральной постановке. В тишине было слышно хоровое лузганье семечек – в круге света сидело несколько «речных».

– Эт-то что ещё за явление?! – Винс спрыгнул с подоконника и тут же среди знакомых лиц подросшей малышни выцепил глазом незнакомца. – Кто привёл?

– Винс! Винс, это я привел, – Жорка-Джордж подошёл к Винсу, протягивая кулёк. – Будешь?

– Жорка! Жорка?! – Винс прищурился.

– Винс, это Фима Зильберштейн. Из моего класса. Знакомься.

– Да вижу я, что Зильберштейн, Финкельштейн, Гольдштейн и Кацман! – очень тихо проговорил Винс, растягивая слова. – Жорка, да ты с ума сошёл?

– Винс, не кипятись. Я отвечаю. Сядь. Смотри, что будет.

Винс присел на ящик, сверкая глазами. Гришка втянул доску внутрь и спрятался за спиной угрюмо стоявшего Алёшки, который, как Зверобой на верное ружьё, опирался подбородком на свой лук.

– Здг'аствуйте! – улыбнулся Фима. (Его говор я передать не в силах, но вы можете себе представить эффект – в воздухе словно разлился аромат фаршированной рыбы, форшмака и прочих кулинарных подвигов его мамы – Марты Израилевны) – Я пг'ишел… Потому что я пг'осил Жору. Ну…

Фима покраснел, мирно поблескивая круглыми очками. Не увидев никакой реакции, он подтянул губы и развёл длинными веснушчатыми руками, широко улыбаясь. Его светлые с лёгкой рыжиной волосы горели в луче света, как одуванчик.

Винс стремительно бледнел. Жорка, увидев это, торопливо махнул рукой.

– Фима, ты, это, не тяни. Лучше покажи.

Винс глянул на брата.

– Джордж. Я не разделяю вашего энтузиазма, сэр.

– Погоди, Винс. Погоди, глянь! Фима, давай! Ну, не тяни!

– Да-да, сейчас. Я сейчас, – заторопился Фима Зильберштейн, доставая из лежащего на полу мешка что-то здоровенное, заблестевшее, заполыхавшее, как золотая рыбка.

– Оп-па, – только и вымолвил Винс.

Остальные молчали. А Фима, лучший ученик Зареченской музыкальной школы, пробежал длинными пальцами по клапанам саксофона и, не дожидаясь реакции присутствовавших, продудел:

– One, two, three o'clock, four o'clock, rock!

Фимка послушал, как эхо мячиками проскакало по стенам и затихло под сводами кирхи, и повторил:

– Five, six, seven o'clock, eight o'clock, rock!

И ещё раз! Голуби вырвались из-под черепичной крыши и закружились вокруг башни. Мальчишки вскочили на ноги. И Фима, тихоня Фима, как с цепи сорвался – словно джинн вырвался из его медной трубы; джинн закружился, запрыгал, засучил ногами синкопы, хрюкал, стонал, взвизгивал и отмерял такты.

– А-а-а! – из-за спины Винса в круг выскочил Жорка-Джордж и пошёл по кругу, в диком полу-приседе выбрасывая длинные худые ноги.

Триплстеп, триплстеп, рокстеп! Трипл, трипл, рок! Трипл-трипл-рок! Его рука держала руку невидимой партнёрши, но все в кирхе видели её – быструю, весёлую, белозубую, королеву ритма. Её юбки закручивались вокруг бёдер, горячее тело вращалось юлой то в одну, то в другую сторону; она то льнула к Жорке-Джорджу, то отпрыгивала на рок-степе, и руки танцоров натягивались, как резина, преодолевая силы любого тяготения. Это видение было круче любой мальчишеской мечты – яркая помада, тонкие чулки, ровные стрелки, подвязки, круглая попа, быстрые ноги, туфельки с аккуратными носиками. А Жорка Трошин танцевал так, что любой врач зареченской больницы сходу определил бы ему полиомиелит, – на кривых ногах, опасно выворачивая колени и лодыжки, но надо было видеть, какую дорожку он сделал колено за колено!

– У-у-у-ху-у! – взвыл забывший о своих переживаниях Эл.

– «Рок вокруг часов», – со знанием дела перешёптывались младшие.

Не умевший танцевать Гришка схватил пустой ящик, поставил сверху ещё один и начал лупить ладонями: «Бац-ба-бац! Бац-ба-бац! Бац! Бац! Бац-ба-бац! Бац-ба-бац! Бац! Бац!»

И Виктор Трошин, кандидат в члены партии, он же Яктык Филиппов, он же Винсент, захулиганничал вовсю:

– Как у нас! Как у нас!

Раз-ва-лил-ся у-ни-та-а-аз!

Вся квар-ти-ра, как на сбо-ре,

Соб-ра-ла-ся в ка-ри-до-ре

И ре-ши-ла вся квар-ти-ра:

«Ку-пим но-вый у-ни-таз!»

Сзади кто-то уже рыдал от смеха, Фимка дудел, Жорка танцевал, Гришка бил ритм, а Винс продолжил:

– Но наш сосед, он был как лев!

Он схва-тил-ся за «Бэ-Эф»!

Про-во-зил-ся це-лый час,

Но он скле-ил у-ни-таз!

Как у нас! Как у нас разва-лился унита-а-а-а-аз!

Жорка замахал рукой, чтобы Винс прекратил безобразничать, но это было только начало.

– Но со-сед-ка тё-тя Ма-ша

Толь-ко пёрд-ну-ла слег-ка-А!

У-ни-таз тут раз-ле-тел-ся,

До-ле-тел до по-тол-ка-А!

Как у нас! Как у нас разва-лился унита-а-а-а-аз!

У Фимки чуб уже потемнел от пота и упал сосульками на мокрый лоб, саксофон взвыл, закашлялся, зачмокал, поцеловал невидимую танцовщицу и затих. Эхо ещё секунду пометалось между балок под потолком, пару раз стукнули каблуки Жорки-Джорджа. Гришка дул на побитые с непривычки ладони.

– Молоток, – Винс подошёл к выложившемуся Фиме. – Мо-ло-ток, старик.

– Я… Это… Ну… – Фимка дышал тяжело, возбуждённо, с надеждой заглядывая в глаза Яктыку. – Жорка сказал. Ну… Жорка, что вы, это, танцуете.

– Да, старик.

– А, это, ноты – ноты у вас есть? Ну, может быть, ну… я со слуха могу.

– Со слуха? Записать?

– Да, – Фимка вытер каплю пота, пробежавшую по носу. – Умею, конечно.

И он заулыбался во всю ширину, вернее, во всю длину, а ещё вернее, во всю ширину и длину своих несколько лошадиных зубов.

Винс задумался. К нему подошёл раскрасневшийся Жорка.

– Ну, Винс?

– Погоди. Дай подумать.

– Что думать? Наш парень. Надо ему, сам видишь.

– Цыц! Не лезь вперёд батьки! Я не такой тупой, как ты думаешь. Я другое думаю, – Винс поднял голову, хитро прищурился. – Слушай, как тебя? Фима? Фима Зиль-берштейн?

– Да. Ефим Самуилович.

– Это лишнее. Хоть Абрамович. Я – Винс. Он – Джордж. Это – Эл. Эл, иди сюда! Да хорош дуться, не пропадём, хрен с ней, с курицей этой! Иди сюда! Вот, Фима, это младший наш, Эл.

Алёшка пожал влажную, мягкую-мягкую, неожиданно цепкую руку Фимы. Винс продолжал.

– Фима, раз так уж вышло, сам понимаешь, будем держать марку. Будешь ты… будешь ты – Фил. Но Зильбер… Нет. Будешь ты – Фил Силвер!

– Винс, ты – гений! – прошептал Джордж.

– Спокойно! Фил, слушай. Джордж тебе всё покажет, всё даст, отвезёт куда надо. А ты – учи всё, как можешь. Слушай… А ещё кто-нибудь? Ну, есть, кто у вас ещё дудит?

– Найдутся, – закивал наречённый и совершенно счастливый Фил Силвер.

– Ну и славно. Ладно. Алёшка, проводи Фила, мы поговорим маленько. Эй, мелочь! Давай сюда!

– Я? – Гришка опасливо подошёл.

– Ты! Ты стучал по ящикам?

– Стучал. А что?

– Ты тоже Рабинович? Почему спг’ашиваешь, когда тебя спг’ашивают?

– Жадов я. Валя – мой брат. Мы – Жадовы. Не, не евреи.

– Жадовы? Не Жидовы? Дур-р-рак! Фил, секунду!

Фил замер, задрав длинную ногу на подоконник.

– Фил, слышал, как он стучит?

– Честно говоря, нет.

– Стучит. Сделаешь из него барабанщика?

– Поп’обуем. У нас в музыкальной школе есть ба’абаны. Только никто не идёт.

– Гришка! Пойдешь в школу и научишься!

– Я…

– Цыц! Пойдёшь с Филом и запишешься. А не запишешься – лучше тебе записаться. Брату скажу, он объяснит. Понял? Чтобы немедленно стал самым лучшим барабанщиком.

– Хорошо.

– Вот и ладно, старичок. Шагайте.

Фил и Алёшка спустились в окно. Мальчишки с Речной тоже ушли, застеснявшись. Винс курил, расслабленно выпуская кольца дыма. Жорка внимательно примечал, что вытворяет старший. Гришка просто стеснялся и крутился неподалёку.

– Врезать бы тебе, брат. Так подставить.

– Винс, он классный парень. Я…

– Вижу, что классный. Но врезать надо.

– Я…

– Ладно, молчи, брательник, лучше молчи. Эх, видел бы тебя Джордж…

И Винс отвернулся, словно хотел увидеть в дальнем углу тень зарезанного друга, Жорки Садыкова. В кирхе стало очень тихо, только где-то в углу постукивал по пустому ящику Гришка.

А может быть, и чувствовали братья, что покойный Жорка с ними?.. Не знаю. Да и никто не знал. Просто такие минуты, когда молчится, приходят к людям. Когда мужчины молчат и чувствуют своё родство, своё сродство. Без взглядов, жестов, ненужных слов. Просто чувствуют себя одним целым. Так редко бывает. Но в ту минуту случилось.

– Эй! Э-э-эй! Йебя-а-а-а-ата! По-мо-ги-те-е-е! – дикий крик донёсся снизу.

Гришка высунулся в окно.

Внизу стоял Ромка Кузьмин, один из мальчишек, ушедших недавно. Он был совершенно испуган, задыхался, размахивал руками.

– Йеб… Йебя-та! Там! – он размахивал руками, топал ногами, что-то пытался выкрикнуть, но дыхания не хватало. – Там! Там Айошка!

Винс подпрыгнул к окну.

– Там! Там! – Ромка тыкал пальцем в сторону города. – «Заводские» Айошку и Зильба у «Стакана» поймали!

Ромка ещё что-то кричал, но Жорка уже прыгнул в окно справа, за ним Гришка и Винс – все попадали на кучу заросшего лопухами щебня, повскакивали, глаза бешеные! Винс схватил за плечо поднимавшегося Гришку:

– Зови всех! – страшно крикнул Винс. – Зови! Стой! Не бойся! Слушай! Обязательно! Слышишь?! Обязательно скажи, чтоб бежали и орали, сколько сил будет! Только не молчите! Понял?!

– Ага! – кивнул Гришка и понёсся вдоль Речной улицы. – Ребя-я-ата! Ребя-я-ата! На-а-аших пойма-ли! На-а-аших бьют!

А братья побежали к «Стакану» – рюмочной на углу Красноармейской и Стаханова.

Как же они побежали!..

5

«Стакан», «Стаканов», названный в честь расположения на улице имени шахтёра-ударника «стахановцами» несколько иного рода, был, вообще-то, внешне неприметным, но весьма знаменитым местом. Дощатая пристройка на задах большого продуктового магазина отличалась удобным размещением – вроде и близко к центру, но не на главной улице, да ещё вокруг были густые заросли сирени, где слишком добросовестно отдохнувшие граждане могли облегчить переполненные организмы или, если овладевала такая муза, поспать-покемарить. Обычно днём там было не очень многолюдно – внутри толкались разные неопределённо-мутные мужички, выселенные из Ленинграда справедливой властью, а снаружи, в кустах, – набиравшаяся опыта малолетняя шпынь. Самые деловые малолетки давали мужичкам деньги, и заросшие щетиной, кислоокие «официанты» выносили «чекушки» будущим гопникам. Вечером в «Стакане» собирались серьёзные люди – работяги с завода, рыбаки и заслуженные старые каторжники, которые прогоняли шпану одним взглядом.

Но тогда был день, такой воздушный и чистый, что от одного полного вдоха звенели лёгкие, хотелось петь, кричать, ходить красиво, легко и пружинисто, день, когда хотелось жить и влюбляться.

Развеселившиеся танцами Алёшка и простодушный Фил и сами не заметили, как решили срезать путь. И попёрлись мимо «Стакана». А там, в зазеленевших кустах сирени, стремительно наливались «ершом» младший Штырь с дружками.

И всё завертелось быстро-быстро, так как всякая глупость и подлое дело не требуют лишнего времени.

Привычно отвернулась Алка Миронова, потухшая от беспросветной жизни продавщица, да и юркнула в подсобку.

От греха и от совести подальше.

Привычно глухи и немы сделались «синяки»; услышав жёсткие вскрики, уткнулись в кружки, ссутулились, сделались невидимыми. Те, кому повезло, кто были снаружи, сочли за лучшее убраться потихоньку. К чему лишние заботы? Кто спасёт, если сам не спасёшься?

Дело привычное.

А для других – всё было впервые.

Впервые застенчивый Фимка Зильберштейн не смог найти разбитые хлёстким ударом очки, поэтому, прижавшись к дощатой стене забегаловки, широко размахивал своим покорёженным саксом, держа его как дубину. Ему впервые было так страшно, что даже сослепу он не переставал удивляться тому, что ясным белым днём, среди города, совсем недалеко от его дома, от его милой мамы, вот так, просто и буднично, его будут «подрезать».

Впервые Алёшка, влюблённый дурак (ну какого беса он попёрся мимо «Стакана»?!), впервые смог подняться, увернуться, сообразить, увидеть разбитым глазом, выхватить из ящика пустую бутылку, впервые, без пробы, сразу! бахнуть «розочку»! И размахивал он страшной стекляшкой, ощеря зубы, чувствуя ненависть, лютую, предельную, свободную ненависть – тоже впервые.

Впервые Славка Штыров отпустил остатки страха и с таким желанием, с такой соскучившейся надеждой сунул руку в карман куртки и нащупал тёплую «бабочку», а тёплое железо так легко и уютно легло в ладонь, так запросилось наружу, что впервые показался он себе грозным и страшным.

– Ну что, глиста?! Ссышь, бля, падла? Сука! Порежу! Ну, Штырь, ты что? Бей его! Давай, не тяни! Давай, скорей! От дурак, нажрался! Бей жида! Давай! Эй, жид! Помял дудку? Попроси у своей мамки другую! Счас тебе другую дудку подкоротим! Ты ж привычный! Ах ты ж, бля, какой смелый! Ты, сука, сейчас домашешься стеклом своим! В жопу вставлю! Бля, бей его, Штырь, хули ты ссышь?!

И впервые, хоть и прошёл он всю войну, но не слышал милицейский капитан Жигулин такого детского визга, который пронёсся мимо открытого его окна, выглянул он в окошко и занемел – внизу бежали и визжали дети, мальчишки, с десяток их было, бежали, кто так, а кто и с палками, и орали так, что стёкла в его комнатушке зазвенели. И побежал за ними капитан, как был побежал – босиком, в трусах и майке, понимая, что беда какая-то приключается, хоть и светлый день пятницы на дворе, всё зацветает и распускается, но не должны дети по улицам с палками бегать и так не по-детски кричать.

И впервые попрощался Винс со своим детством, впервые молился он, молился и клялся на бегу, что «никогда! ни за что! Спаси, Боже, Алёшку!» Что передавит любого, глаза вырвет, горло перегрызёт, что не выдержит он, если брата найдёт – такого, как ему в глазах стоял, представлялся, казалось, – в крови, в клочьях кожи своей, с потухшим взглядом, полным обиды: «Где же ты был, братик мой старший!» И бежал Винс так, что хрипы болели!

А за ним бежал Жорка и чуть не блевал со страху, но смотрел Жорка в спину Яктыку и молился успеть, не отстать, боялся опоздать, только бы успеть! А там – плевать на всё!

И только шпана приготовилась прыгнуть – все разом, вместе, чтобы ударить и убежать, как сзади, белые от бездыханности, выскочили на них Яктык и Жорка – братья. И чуть не заплакал от счастья Алёшка. Но впервые – по-взрослому – сдержался.

И все – Алёшка, Фимка, Славка Штырь, Колька Кривой, Стёпка Бык, ещё трое залётных – все смотрели, как Винс, скрючившийся, задохнувшийся, упёршись руками в колени, ловил свистящими лёгкими воздух, и глаза его были такой кровью залиты, что страшно стало всем без исключения.

– Пошли. Пошли вон. Убью! – выкашлял Винс, вытирая слюну рукавом кожанки, отчего слова его смялись и упали на землю чадящим окурком.

– Ты! Ты! Сука! – взвизгнул Славка. – Ты, за жида, стиляга? За жидёныша этого?!

– Не знал? Я – Винсент Абрамович, он – Джордж Абрамович. Это брат мой – Эл Абрамович, и это брат мой – Фил. Как тебя, Фил? Самойлович? Самуилович? Извини. Вот. Мы все тут жидёныши.

Шпана занемела. Это было чересчур.

– Пошли вон, урки. Слышите?

А где-то уже совсем недалеко, из-за угла Стахановской, донёсся многоголосый крик. Крик нарастал, поднимался, закипал, заполнял воздух, бился в припадке. Это было слишком.

– Ах, ты! Валим! Быстрее! С-сука! – Славка чуть не плакал от бессилия, но более сообразительные дружки потянули его, понимая, что всё слишком по-взрослому.

Ох, сколько же всего произошло впервые…

Впервые в горкоме партии Иван Капитонович Старостин орал на своих бледных заместителей: «Опять прошляпили поножовщину?»

Впервые в «шанхайках» провели облаву, чем несколько потревожили старых воров.

Впервые Славку Штырова хотели исключить из школы. Но никто не выдал Славку – и хоть он сука и урка, никто слова не сказал – потому что западло. Поэтому оставили – на перевоспитание, да ещё и сирота.

Впервые Фимке Зильберштейну, будущему Филу Силверу, знаменитому любимцу джазового Ленинграда, хлопали его зрители в кирхе, и он впервые дудел, будто летал, чем впоследствии прославился.

Так всё и случилось, состоялось, сбылось со взрослыми, наконец-то переставшими быть детьми, и с детьми, так внезапно ставшими взрослыми.

И ведь всё только потому, что весенний солнечный луч упал на щёчку Людочки Зильберштейн.

Глава 7

Рябенькая курочка

1

– Давай! Давай! Ну! Громче! Громче!

Витька Захарченко бил ладонями по гулкому бункеру, Женька Колесниченко лупил гаечным ключом по мотовилу, всё лязгало и бренчало, одноклассники внизу орали во всё горло – Come on little baby we gotta do a lotta twistin', – оторва Винс Тейлор хулиганничал вовсю из динамиков ремонтного двора колхоза «Красный ударник», а Зосечка Добровская, то складываясь чуть ли не вдвое, то разжимаясь пружиной, твистовала прямо на горячей крыше комбайна.

Десятый класс… Лучший класс Топоровской школы № 1 сходил с ума. Зоська Добровская – великая и ужасная председатель учкома, заведующая школьной кролефермой, акробатка и лауреатка всевозможных республиканских смотров самодеятельности, олимпиад по литературе, химии и конкурсов за лучшую комсомольскую песню – вытворяла такое, что дух перехватывало.

Ах! Какую юбочку сшила себе Зосечка! Как по ночам она переводила выкройку из маминого «Домоводства» да какими рысьими глазами высматривала-припоминала крой платья той прекрасной польки из «Встречи», как стучало её сердце в кинотеатре, куда пригласил (наконец-то пригласил!) Игорёк Кучинский. И со всей решительностью своего характера взяла (ну и что, что без спросу?!) мамино американское (уже старое! давно не ношеное!) пальто да и сшила себе узкую, как змеиная кожа, юбку, да ещё и разрез сделала такой хитрый. И ещё Валька Нестеренко в обмен на выкройку (а у Вальки Нестеренко мама портниха была) предложила, как лучше обузить юбку, чтобы ноги поставить коленка впереди коленки, – так получилось ух ты как здорово!

Ребята… Как же Зосечка твистовала!

– Раз! Два-два! Раз! Два-два! Раз! Два-два!

Да и сколько той крыши было у старенького, хоть и старательно выкрашенного комбайна? Гулкая жестянка то пузырём поднимала лёгкую Зоську, то с бумканием продавливалась, и Зоська босыми ножками, касаясь самыми пальцами, обозначала – ритм, ритм, ритм! И указательными пальцами – ритм-ритм-ритм! И фланелевая ковбойка на загорелом животе завязана узлом, как у той польки, – всё так! А внизу – внизу, чуть впереди толпы орущих, прыгавших, вертевшихся в узлы одноклассников и криво усмехавшихся, толстыми пятками вросших в пыль колхозного двора одноклассниц, – там, где-то в тысяче километров внизу, стоял онемевший Игорёк. И Зоська поднимала руки к раскалённому небу, опускалась в извиве вниз, развинчивалась пружиной – раз! два-два! раз! два-два! – да кто бы удержал её, кто бы смог что-то предпринять на верхотуре (это ведь ещё залезть надо!) – и ведь всей кожей, всем телом, от горящих пяточек до рыжей лохматой макушки – чувствовала она его карие глаза. «Игорь-Игорь-Игорёчек!» – пело её сердце – ритм! Ритм! Ритм! Раз! Два-два! Раз! Два-два! Come on little babe, ease your left leg – а Игорёк, онемевший от изумления Игорёк – разве ожидал он увидеть её такой? Такой – какой её знали Колька Зинченко и его старшие братья – Стас и Витя? «Смотри! Смотри, Игорёчек! Ну же! Смотри! Смотри, какая я! Вот она я какая! Вот я! Здесь, наверху, где ласточки, где только небо, где жара и пыль! Вот! Вот-вот! Вот! Вот-вот!»

…Разве знал кто, разве ожидал кто, что Стас, оканчивавший Ленинградский геологический, привезёт в Топоров секретную пачку «рёбер» и дорогущий верный «Айдас» (почти всё, что заработал в экспедиции, вбухал!), разве кто мог догадаться, что уедет мама Тася на семинар в Киев, и Васьки Добровского не будет двое суток – срочное дежурство в военкомате, и Колька Зинченко, постоянный партнер Зоськи Добровской на республиканских танцевальных конкурсах, вспомнит, что у Зоськи дома стояла «Даугава». Кто мог представить, что Зоська Добровская, гонявшая на учкоме двоечников так, что родители с благодарностью ей в пояс кланялись, что строгая Зоська будет с горящими глазами следить, как рыжебородый по геологической моде Стас как-то хитро подключает к радиоле удивительный магнитофон, колдует с бобинами, как два дня с утра до вечера она будет мучить Стаса требованиями повторить – да-да, повторить – все эти странные, такие простые для танцора-профессионала и такие неуловимые извивы нового танца?

Господи, да какое же это было странное, упоительное, обворожительное в своей простоте и негодяйское в своей чистоте и наивности зрелище: три брата – рыжебородый быстрый Стас, старавшийся, закусивший губу Колька и потерявший всю неуклюжесть, толстенький Витька – и рядом с ними – вместе с ними, с каждым и ни с кем! – Зоська. И твист! Твист-твист! Твист-твист! И «Даугава» – тихо-тихо, чтобы не услышала за стенкой бабка Ульяна – твист! Твист-твист! И ребята убегали на ночь, а потом, после уроков, снова собирались у Зоськи – и снова «рёбра» ложились на коричневый резиновый диск, радиола выкашливала первые всхлипы саксофона, начинала бумкать динамиками сумасшедший, простой, затягивавший ритм, иголка бежала, скользила и поднималась по чуть волнистой плёнке с чьими-то переломами, с чьими-то болячками, и процарапанная дорожка выдавала – раз! Два-два! Раз! Два-два! А рядом на табуретке мигал кошачьими глазами «Айдас» и крутил катушку плёнки цвета какао с молоком.

И надо было успеть, обязательно надо было успеть всё – и научиться новому «ленинградскому» стилю, и, словно клещами, вытащить из Стаса рассказы о его таёжной практике – да-да, он был там, где ходил Дерсу Узала! Сам Дерсу Узала! Ведь это была одна из любимейших книжек Зоськи – удивительная, со множеством картинок, и каждая картинка была переложена тонкой папиросной бумагой; эту книгу ей подарил дедушка Терентий ещё в первом классе. И сколько лет прошло – а картинки с прицеливавшимся старым охотником вставали у Зоськи перед глазами, когда слушала она рассказы Стаса о сказочно-разноцветной тайге, тайменях, рвущих самую крепкую жилку, о толстолобых ворчунах-медведях, обжиравшихся рыбой на галечных отмелях, о бесконечной сырости и хвое в каплях прозрачной воды, о том, как правильно сделать нодью, чтобы всю ночь грела, о вездесущем гнусе, о подвёрнутой ноге, валунах, камнях, песках, такой разной, такой драгоценной глине и удивительном женьшене, малине и грибных полянах, о бесконечных «дуреломах» и скуке томительных ожиданий в поездах и на расчищенных площадках – когда придёт основная экспедиция…

Минутка отдыха, кружка воды, брызнуть в лицо – «Что, съел, борода?!» – и она опять мучила Стаса – ну как же, как ввинчивать тело, как твистовать «на носок», как твистовать «на пятку», как ложиться назад чуть ли не в «мостик». И ошалевший от такого напора Стас только успевал прятать глаза, невольно охватывавшие всю Зоську, такую доверчивую девочку, не знавшую, не понимавшую никаких двусмысленностей, чистую, словно горный ручей, роса на белоснежной чашечке ландыша, клубнично-туманный рассвет над синей тайгой да под жмурящимися звёздами. И она – прирождённая плясунья – смотрела на него невозможными зелёно-каре-сине-жёлтыми глазами, менявшими цвет поминутно, как чехарда калейдоскопа, смеялась, радовалась, подпрыгивала, запрокидывала голову, хохотала во всё горло. И что было Стасу делать? Девчонка перед ним взвинчивала ритм, схватывала всё на лету – и её шейка, мгновенная круглость мелькавших грудок, ямочки коленок, талия в обхват ладоней, крутые бёдра – куда глаза девать прикажете бородатому и такому из себя взрослому студенту?

И кружила Зоська «стилем», только успевай, качалась попа, ножки ходили точно, размеренно и неуловимо-легко, будто швейной машинкой шила узорчатый зигзаг – то вперёд, то назад, то по кругу, то в дугу. А когда она назад мостик сделала и через сальто вывернулась – Стасу совсем головокружительно-плохо стало. Долго он ещё вспоминал мелькнувшую белизну трусиков сумасшедшей девчонки, которая винтила твист и на ходу додумывала-привязывала любимые акробатические связки…

– Громче! Давай, Колька! – кричала сверху Зоська, и счастливо-хитрый Колька добавлял громкости на братовом магнитофоне, подключенном к колхозной радиоточке, – и привычные к округло-торжественным славословиям динамики кашляли, давились, изумлялись, распирала их мощь и молодость, и голосили они так, что чертям было жарко.

«Игорь-Игорь-Игорёчек, всё для тебя…»

2

Свист за окном то нарастал, то затихал, но не прерывался ни на секунду. Тася отложила ножик, отправила очередную картофелину в кастрюлю, поднялась с маленькой табуреточки и выглянула в окно. Никого. Свист шёл отовсюду – из-за густых кустов смородины, из высокой картошки, из-за высокой малины. Ну не мог же Трезор свистеть? Он если и свистел из своей будки, то только обожравшись драниками со сметаной. Но нет – чёртов пёс не гавкал, значит, кто-то свой безобразничал. Сколько же их? Тася прислушалась. «Трое. Нет, четверо. Зараз я им дам!»

– Коля! А ну вылазь з-за картопли! Так, заканчивай высвистывать! Не пущу! Хай уроки учить! Витя, я вот маме усе геть чисто розскажу. А ну! Злазь с крыши! Зжаришься там, хитрый який знай-шовся – над самим вiкном фюить-фюить! Женя, ну ты-то! Ти що собi думаешь, чи я не бачу, як ти на гилляке сховався?!

И появились из ниоткуда смущённые хитрецы. Загорелый и такой уже взрослый Колька Зинченко встал из картошки и, пряча глаза, стряхивал пыль с узких брюк. По явору посыпалась кора – Женька Колесниченко никак не мог зацепиться сандалией за выступ на старом дереве, наконец решился, просто спрыгнул, упал назад, вскочил, лихорадочно зашарил сзади, стараясь понять, не порвал ли новые брюки. Витя топтался на крыше веранды – его тень переминалась и куда-то показывала рукой.

Тася прижмурила глаза. Она быстро прошла в Зоськину комнату. Чисто. Пусто. Из распахнутого окна горячий ветер надувал пузырём белую занавеску. «Удрала!» С подоконника спрыгнул Маркиз, мягко стукнул лапами, потёрся о ноги, потом, сыто и лениво выпрашивая пожрать, запустил когти в коленку.

– Цить ти, клята тварино! – шумнула Тася, но коту не было никакого интереса реагировать на её топанье, поэтому он расположился на полу, прямо в луче света вылизывая роскошный хвост и доводя до блеска своё достоинство.

На Зосином столе стопка тетрадей. Тася открыла дневник. Привычные «пятёрки», а по литературе… «тройка». «Ого! Опять Матвеевна чудит». Старенькая чистенькая форма. На стене фотография маленькой пухленькой девочки со здоровенным котом. Девочка хихикает фотографу. «Оська Добойця Цилина» – «Зоська Добровская Васильевна», и никак иначе. А что пишет Оська Цилина? Круглым почерком с пижонскими петельками в черновике выведен заголовок: «Обр. Нат. Рост. в ром. ЛНТ “ВиМ”» – а дальше ад перечёркиваний, так что еле разобрать можно. «Папин характер, – улыбнулась Тася. Потом оглянулась, словно кто-то мог увидеть, профессиональная учительская маска разгладилась на мгновение, совсем другая улыбка промелькнула по губам, словно лёгкая рябь солнечных лучей на воде. – И мамин. Мамин характер».

Тася потянулась, привстала на цыпочки. Трюмо из залы беспощадно ухмыльнулось тремя зеркалами. «Растолстела, Таська. В землю вдавливаешься. Ох… Где ж та худенькая негра, что была ещё в Житомире?..» Тася поморщилась, лицо потухло, каждая жилка угнездилась на привычное, годами наработанное место – доброжелательно, спокойно, мирно – и закрыто. Она присела на стул возле радиолы. Белоснежная накидка «ришелье» была примята тяжёлой крышкой. Тася, грузно наклонившись, привстала, приподняла крышку, чтобы поправить рукоделье мамы Тони… и замерла. На коричневом диске лежал какой-то самодельный круг. Осторожно отведя иголку, Тася подняла плёнку.

Череп.

Дырка для штырька чётко попадала в переносицу скалящегося мертвеца. «Твою мать!» – уж на что была спокойна Тася, но прищурившиеся карие глаза полыхнули таким лучистым янтарём, что в ярко освещённой комнате стало ещё светлее.

Чёрные брови прыгнули навстречу друг другу, губы сжались в ниточку, усталости как не бывало. Тася нажала большую клавишу цвета слоновой кости. Панель «Даугавы» засветилась оранжевым. Череп лёг обратно на резину диска, оскал погас. «Пуск» – дорожки побежали, завинтились. «Чш-ш-ш» – игла побежала, зашипела и – «Ту! туту-ту, ту! туту-ту! ту! туту-ту! ту! туту-ту! Come on everybody! Clap your hands! Oh you're looking good!» – какой-то паразит взвыл дурным голосом, да так, что Тася аж подпрыгнула. Маркиз поперхнулся и на всякий случай полез по заскрипевшим новеньким шторам. «Та-а-ак!..» Это «так» не предвещало ничего хорошего. Любой, кто знал крутёхонький Тасин характер, предпочёл бы сейчас найти самый уютный плинтус, чтобы там безмятежно провести ненастье. «Like we did last summer! Let's twist again like we did last yea-a-a-arrr!» – голосил ничего не подозревавший Чабби.

– Ну, Зоська! Ну, Зоська! – и Тася, как была, в халате, прямо в тапках, поспешила искать дочку.

3

– От Зоська, от молодець! – Колька возбужденно размахивал руками. – Здорово, что пошла з нами!

Он вприпрыжку скакал рядом с Зоськой, которая спешила, как могла. Спешить-то она спешила, да не очень могла – сверхузкая, жутко модная юбка-карандаш мешала идти размашисто, отчего Зоське приходилось почти семенить. «Семенить» – слово, конечно, хорошее, правильное, но неполное – слово это о мелком, как семечки, шаге. Но не о круглой попе. И тем более не о круглой попе, обтянутой тканью «до звона». А Зоська хоть и спешила, но вынуждена была идти «по-бальному», покачивая бедрами, да так, что Витька язык проглотил. Только периодически краснел и пытался глаза отвести от плавно извивавшейся спины, от мягко качавшихся бёдер, от полоски загорелой, шоколадной кожи между юбкой и ковбойкой, по-польски завязанной узлом на плоском животе. От недосушенных рыжих волос, которые Зоська лохматила на солнце, чтобы хоть как-то просушить.

Удивительная девчонка! Ей было наплевать, что на голове «вороны гнездо свили», не красилась она нисколечко, даже губы не подкрашивала. И зачем, если своих, папой-мамой сотворённых красок хватало? Глаза и так меняли цвет постоянно, а губы были так чётко вырисованы, что ни один карандаш так не подрисует. И ямочки на щеках. И родинка на щеке. И у ушка. Левого. И сзади – на шейке. Все родинки сосчитал несчастный Витька. Невольно сосчитал. «Хорошо, что Стас уехал. Совсем заболел Стасик от этой рыжей. А ей хоть бы хны. Идёт себе, м-м-мама моя родная. Как идёт! Стас вырвет всю бороду, когда расскажу. И так весь извёлся – когда эта рыжая зараза его зайчика выбросила. Господи, да как он того «зайчика» из Киева допёр? То ж не заяц, а целый плюшевый бегемот! Тридцать рублей за зайца с Зоську размером! Ну что ему – в Ленинграде мало девушек? Там такие девчонки! А тут?! Змея, нет, чисто змея – ну как так можно ходить, чтобы вся спина как кобра извивалась?! Нет. Нельзя. Витька, нельзя. Стас убьёт. Джелли убьёт, если узнает, что я на эту рыжую смотрю».

Так думал и развлекался Витька Зинченко, средний из братьев, прятал глаза, пытался болтать с Колькой-треплом, старательно вспоминал Джелли – свою Ангелину Крамаренко, крупную, весёлую и быструю на руку. Ох… Не успели пожениться, как Джелли, его Джелли быстренько прибрала мягкого Витьку к рукам, сама же властно, как мама учила, разобралась. Разобралась со свекрухой. Что-то ещё учудила с двоюродной сестрой. Отвоевала комнату в родительском доме. Прикупила шифоньер, трюмо, стулья, карнизы – будто прежняя мебель, что свекруха дала, была плохая. Но Джелли «не могла жить среди селянского барахла». Короче, начала она строить семейное гнездо и наполнять его своим счастьем. От такого счастья и удирал с братьями благополучный молодой семьянин Витька, стараясь не думать о последующих воплях стремительно разбухавшей жиром Ангелины.

Наша Зосечка королевой «Шантеклера» рулила к танцплощадке, на ходу грызла сочное яблоко, думала, что будет, достаточно ли белы её парусиновые туфли – она не могла надеть босоножки, ведь скрипнул бы шкаф, донёс бы, мама не пустила бы совершенно точно, да ещё в таком, гм, «взрослом» наряде. И ещё думала, что Игорёк придёт. И о том, что будет, что случится. «И ещё этот Витька сзади пялится. Хорошо, что Стаса нет. Нет, он парень, конечно, классный, на гитаре играет, но не так, как она, на семиструнной, нет, он на обычной, на шестиструнной, зато песни новые, ленинградские знает. Но очень уж бородатый и длинный. И двадцать пять ему. И смотрит так…»

…А что ж вы думали? Да немыслимо это, чтобы девочки не замечали взглядов, на них устремлённых. Это ж для них как солнечные лучи для цветов.

На одну все смотрят, так она и цветёт вовсю, распускается, шелестит юбками, проходит мимо, не замечая вздыхающих балбесов, цветёт пышно, жарко, сознательно дурманя и кружа голову, словно южный цветок какой, только вот плоды его ядовиты, не приведи господь такое съесть.

А другая – заждавшаяся, тихая, незаметная – сама вроде бы ищет взгляда, да дождаться не может, страдает, мучается, в зеркалах себя по вечерам рассматривает, изъяны выискивает, не находит, вопросами себя изводит, но не понимает, что просто время её не пришло, вроде плотного бутона она, ещё не раскрылась в ней женская красота.

А есть и такие, которые вроде бурьяна, что везде растёт, – вроде и смотреть не на что, ни кожи, ни рожи, но нахальные такие, все себя покажут, подскажут, потом накажут, да на язык острые, черт знает что, ребята!

Есть и такие, что с детства знают, что некрасивы, такие просто живут, словно содранной кожей ощущая быстрые, ускользающие, не останавливающиеся взгляды. Такие взгляды хуже хлыста, о них лучше не знать – жестоко ранит сердце торопливо ускользнувший взгляд. Не думать, не чувствовать, не придумывать себе ни-че-го! Да вот только что прикажешь сердцу, которое любить может и хочет? Редко так бывает, что найдётся такой, что внутрь глянет, рассмотрит душу чистую, яркую, страстную. Так и жизнь может пройти – словно и на виду, но как придорожный цветок, в пыли от проходящих мимо ног.

Но хуже всего для ребят – это встретить девчонку, что цветёт диким цветом, не зная ни силы своего дурмана, ни красоты своей. Такую встретишь – ум потеряешь, задумаешься, что что-то не то творится в твоей жизни. Хорошо, если сообразишь, что редкостную редкость судьба подарила встретить – волшебство в жизнь твою зашло, так, между прочим, на своём непостижимом пути. А она будет смеяться, хохотать, запрокидывая голову, белозубо, озорно, подначивать, смотреть разноцветными глазами и… не замечать ничего. Потому что сердце её занято. Кем-то. И будешь с ума сходить, мучиться, по ночам не спать, бороду свою терзать, по-юношески лохматую, будешь грохот сердца слушать. А сердце будет гулко бухать, толкать рёбра, саднить, давить дыхание, и будет так мучительно-сладко, так томительно-тревожно и непонятно в твоей жизни, что мысли поднимутся высоко-высоко. И будешь ты думать: а что, если?.. А если будет самолёт, а ты будешь где-то сзади? И будет она – тоже в самолёте. И самолёт загорится, или что-то ещё случится. А ты – выпрыгнешь, сильный, ловкий, словно сторукий, и спасёшь. А она глянет глазами своими… Или… Нет! Их будет пятеро. Они подойдут откуда-то сзади. И взгляды их будут злы и подлы. И нахмурится она и сделает шаг назад – в свете моргающего фонаря видно её закушенную губу. А тот, что её сердце занял, весь поникнет, задрожит. Он ведь задрожит, это точно! А ты будешь проходить мимо, совершенно случайно, так ведь всегда бывает – случайно. И подойдёшь и спросишь у тех, пятерых: «Проблемы, друзья?» А они обернутся. И посмотрят хмуро и злобно. А ты им скажешь: «Есть закурить?» А они переглянутся – это ведь их слова. И ты им скажешь: «Шли бы вы, друзья, своей дорогой». А она посмотрит – на него, дрожащего, и на тебя. И тогда рассмотрит в тебе настоящего. И ты будешь бить – того, самого наглого. И тебя будут бить – больно, сильно, злобно. Но ты ударишь главного – до хруста в костяшках, до его взвизга, а потом, когда упадёшь уже ты, они тоже будут не рады. И достанут ножи, но сзади – вспышкой – луч света и голоса – «Стоять!» Они убегут, а ты будешь стоять возле стены, утирать кровь, и она подойдёт и тихо коснётся рассечённой щеки. И ничего в жизни тебе больше не нужно будет. Или всё не так – вот тайга. И река. И задыхающийся катер толкает тупым носом бесконечную воду большой реки. А ты сидишь на носу, в своей «всегингейке», смотришь вперёд, чтобы топляк не поймать, куришь чуть воглую «Приму», пялишься в пар над стылой водой, смотришь, как туман выползает из отсыревшей тайги, и думаешь: что же она, где же она, на каких танцах она, будешь вспоминать ту чёртову рыжую малявку – что же, да как же, да как бы так найти время, чтобы опять вернуться в Топоров, да чтобы случайно встретиться, да в глаза заглянуть – в необычные, непонятного цвета, всегда странные, весёлые и какие-то кошачьи, словно нечеловеческие – чуть-чуть. А сейчас тысячи километров между, широка страна моя родная… Где тот Топоров, где Зоська? Далеко. Что делает? Не знает Стас, ох, не знает, да и разница во времени – о том тоже забывать нельзя. «Ну, сколько в Киеве? Киев по Москве, значит, шесть часов разницы, не меньше. Ну и? И что, Станислав Георгиевич? Что прикажете делать, сэр? Научил твисту? Пропал? Ну… да. Мало тебе было Кати и Лиды? Ну? Ведь поехала Катя за тобой, Станислав Георгиевич, вон, на корме катера чихает, терпит сырость, не женское это дело, ан нет, сидит, только смотрит. И глаза у неё какие-то… Умные, преданные по-собачьи, заглядывает глубоко, в душу, ищет, ждёт. Жалкие глаза, чувствует что-то. «Стас, что с тобой? Ты какой-то другой приехал. Стас, всё в порядке?» А что сказать-то? Что сказать? «Нет, Катя, к чёрту все дни, все ночи, к чёрту касание ног в аудитории 344, к чёрту взгляды, первые, робкие, потом задумчивые, открытые, первое “привет”, к чёрту стук в запертую подсобку, к чёрту ссоры, к чёрту твои слёзы, к чёрту ожидание, сухое горло, мороженое на двоих, ливень на Литейном, да так, что туфли хлюпали, к чёрту тёплый лимонад, что залил тебе блузку, к чёрту твои вздохи и первый вскрик. Тебе ведь больно было, Катя, так же? Но ты улыбалась, плакала, зажмуривалась и целовала в шею, благодарила, обнимала, старательно, неловко прижимала живот, сжимала коленями, старалась, смеялась. Пошла к чёрту!» – это сказать? Бросить ей в глаза, размять её душу, словно товкачом горячую картошку, сломать и бросить? Только потому, что в далёком Топорове живет соплявка, маленькая, рыжая девчонка, которую толком и не знаешь, но понимаешь, что всё, что раньше было, ничего не стоит, что ничего не стоит всё, что знал, что умел, о чём догадывался, о чём мечтать боялся, – ничего не стоит по сравнению с её родинкой и рыжими волосами? Что душу готов отдать, чтобы прикоснуться, чтобы поцеловать – там, между грудок, почувствовать, как под кожей стучит сердечко? А рыжая ничего знать не хотела – даже зайца выбросила в канаву. Ты посерел от обиды, Стас. Помнишь? А что же ты думал, что такая девчонка одна будет? Да невозможно это, не бывает так, чтобы такие одни были. У них всегда кто-то есть. Да ведь и у тебя – тоже есть. Вон она, сзади. Подходит, стучит сапогами, обнимает: «Как дела, Стас?» – «Всё хорошо, Катя. Что не спишь?» – «Выспалась. С тобой хочу побыть. А ты что не спишь?» – «Не спится». – «Точно?» – «Точно». – «Честно-пречестно?» – «Честно-пречестно». – «У тебя всё нормально?» – «Да». – «Ты… Ты почему так со мной говоришь?» – «Как – “так”?» – «Ну… Стас, я же не маленькая, ты какой-то… Ну, знаешь, будто мучает тебя что. Как Семён Моисеевич, что он говорит?» – «О чём?» – «Ну что из тебя всё клещами тащить надо? Что он о теме сказал?» – «Темка как темка». – «Почему – “темка”? Что случилось? Тебе что, неинтересно стало?» – «Да нет, почему же? Интересно. Диссертация как диссертация. Просто… Не хочу». – «Что не хочешь? Тебе нравится, как я тебя глажу?» – «Да, конечно». – «А ведь ты раньше мурлыкал, Стас, когда я тебе шею вот так гладила. Ну, Стасик, ну, улыбнись, помурлычь». – «Не хочу. Катя…» – «Что?» – «Ну… Я… Понимаешь, не мурлычется». – «А ты прижмись. Вот так, давай. Я прижмусь к твоей спине, согрею. Ого, да у тебя куртка сырая!» – «Катя!» – «Ну что – “Катя”? Что, любимый? Я согрею тебя, Стасик, согрею». – «Перестань!» – «Стас! Ты в своем уме?!» – «Катя, я устал, я один побуду». – «Ах, Стас…» – «Ну, Катя, не плачь. Да не хлюпай ты! Катя… Ну, Катя, понимаешь, может, приболел или нервы, сам не знаю что…» И обнимает Стас Катю, обнимает свою Катю, и Катя обнимает своего, такого родного Стаса, и Стас вдыхает резковатый, когда-то такой родной запах чуть потного Катиного тела и чувствует себя последним подонком, потому что перед глазами – шоколадные ноги и мелькнувшие груди другой девочки. Он обнимает Катю, благодарно приникшую, обмякшую, такую привычную, такую уже им преданую… и думает о малявке, о сепельде, за тысячи километров…

4

А «сепельда» швырнула в придорожный бурьян огрызок яблока, оглянулась и посмотрела на странно обмякшего Витьку. «Какой-то он странный. Идёт сзади, потеет. Лучше бы спортом занялся. Липкий он какой-то. Но Колькин брат. И Стаса». А Колька что-то рядом болтал, Зоська старалась отвечать, попадать в ритм малозначащей беседы – всё больше «угу», «да», «да ты что?» и так далее либо просто на автомате поднимала брови, хмыкала, качала головой, словом, принимала участие в разговоре, но сама была чёрт знает где, улетела мыслями. Не до Кольки ей было. Она об Игорёчке думала. «Вот придёт она – что будет? Как танцевать с ним? Получится ли?.. Поживём – увидим»…

Топоровская танцплощадка располагалась в Панском саду, и основной вход был через парковые ворота. Но наша четвёрка не пошла туда – там точно можно было напороться на кого-нибудь из учителей, а это было лишнее и не совпадало с задуманным.

Они пошли к реке, дальше, стараясь наступать на сгнившие стволы и валежник, пробрались по душной тропинке, буквально расталкивая комаров, растерявшихся от неожиданности. Кровопийцы не ожидали появления жертв, но только какие-то секунды, после камыши наполнились плотоядным, утробным звоном, и ребятам пришлось ускориться. Ну сколько они там по доскам прыгали? Минуты три, но укусов поймали достаточно. Наконец они зашли со стороны речного обрыва, где поднялись по тропинке наверх. В тени здоровенных лип Зоська отдышалась, послушала, как шуршит земля под ногами поднимавшихся Кольки и Женьки. Витька явно отставал – и какого беса он попёрся? Лучше бы сидел со своей жёнушкой, вечно таскается!

Наконец на обрыв вылез злой и потный Витька.

– Душно-то как! – проворчал он. – Ч-чёрт! Ах ты ж!

Зоська хихикнула. Узковатые брюки не выдержали напора и разошлись на Витькином заду. Слегка, но угрожающе.

– Ну-ка, дай гляну, – вмешался Колька. – Так. Зоська, иди с Женькой. А мы его починим. У меня есть две булавки. Снимай штаны, брат!

Женька и Зоська зашли с тыла танцплощадки. Там возле забора стояли два ящика. Женька залез на забор, подал руку. Зоська попыталась подпрыгнуть, но юбка не пускала – ногой не двинуть, не то чтобы на ящик подняться.

– Не смотри! – свирепо прошелестела Зоська. – А ну!

И не успел Женька опомниться, как она расстегнула юбку, вылезла из неё, пихнула Женьке в руки и, пока он обречённо и дурацки пытался не смотреть на её трусики, – «Боже! Если мама увидит?!» – перемахнула забор.

– Ну! Давай! Что краснеешь?! Не видел, что ли?

– Я… Ну… Э…

– Так. Цыц, Женька. Цыц. Давай сюда. Ждём.

Зоська быстро оделась, покрутилась на месте. Женька тёр переносицу, приходил в себя. Такого фортеля от завучкома он не ожидал. Как-то всё шло не туда. «Говорили, что Добровская бешеная, но что такая?! – попыхтел Женька, да и успокоился. – Идёт, как идёт. Ну, где же этот толстожопый?!»

Наконец, с пыхтением и чертыханиями, забор преодолели Колька и Витька. Все четверо пробрались за сцену, к маленькой двери, что вела в аппаратную.

А на дощатом помосте танцплощадки чинно кружились в фокстроте разнообразнейшие пары – хорошо одетые фигуряли на середине, те, кто попроще, кружились вокруг, а застенчиво переминавшиеся зеваки образовывали широкий плотный круг. В самом центре танцевали три пары. На них привычно косились – Игорёк Кучинский «стилем» вёл Лизку Гончарук, рядом старался Тарас и не менее старательно кружил какую-то незнакомую, очень стеснявшуюся девочку, чуть поувереннее держался Ромка Рубинштейн (вы только посмотрите! пока мама Циля нервничает о его будущем, хороший мальчик Рома удрал на танцы!). Это были всем известные три пары – Ромка и Игорь часто ездили в Киев, там-то и обучились «стилю». Впрочем, всегда были аккуратны и вежливы. Хорошие ребята.

При виде локонов Лизки сердце Зоси сердито что-то буркнуло. Добровская даже руку было подняла, чтобы поправить свои растрёпанные вихры, но сдержала себя. В её глазах загорелся неприятный огонёк. Да и на что она рассчитывала? Что Игорёк возьмёт и бросит противную Лизку?

Лиза была общепризнанной красавицей всей параллели. И не только у десяти– и девятиклассников кровь приливала к щекам при виде плавной, уверенной в себе Лизы. Как она проходила по коридорам школы! О, это надо было видеть. Впереди стайки своих заклятых подружек Лиза шла, высоко подняв голову, улыбаясь, морща прямой носик, отчего её голубые кукольные глаза темнели и засыпали голубой лёд за шивороты обречённо вздыхавших поклонников. Всё в ней было хорошо и правильно, если, конечно, не считать плавной лени и язвительного языка, который она унаследовала от прекрасной половины рода Гончаруков.

Училась Лизка «без огонька». Да и не испытывала ни малейшей необходимости в том, чтобы стачивать свои белые, словно циркулем очерченные зубы о гранит науки. Некоторые завистницы называли её «тупой коровой», но это было несправедливо – практическая жилка в Лизе была развита великолепно. Она чётко знала, чего хотела, и всегда добивалась своего – отпроситься ли с урока физкультуры, заставить ли папу принести столько макулатуры, чтобы видавший виды трудовик Пётр Сергеевич крякнул от удовольствия, получить нужную оценку, заучив наизусть хрестоматию, или заставить кавалеров бегать собачками – всё могла Лиза.

Но в одночасье, а вернее, в сентябре 1961 года, то есть за год до описываемых событий, когда собрался класс в коридорах свежевыкрашенной школы, с неудовольствием отметила Лиза Гончарук, как онемели её подружки и поклонники, при виде не такой Зоськи Добровской. Лиза увидела всё: и новую стройность, и новое платье, новые туфли, новую, не топоровскую причёску, какую-то взрослость Зоськи – и глаза своих спутников и спутниц. Увидела и запомнила. И сразу, без всяких сомнений, её неприязнь к Зоське сказочно ударилась о пол школьного коридора и обернулась спокойной и уверенной ненавистью. Самое смешное во всей этой истории было то, что, к величайшей досаде красавицы Гончарук, Зоське было всё равно. Ничто не брало Зоську. Лиза даже запереживала, не зная, как поступить, – может быть, даже и с мамой посоветоваться надо было бы.

Если бы знала Лизка, сколько Зося выревела ночных слёз обиды, то всё стало бы сразу на места. Но Зоська умела терпеть до чрезвычайности. Только папке рассказывала она о своих обидах. «Так… – вздохнул тогда Васька Добровский. – Давай учиться танцевать по-взрослому». – «Танцевать?» – «Да. Представь, что ты на берегу моря. В самом прекрасном платье. Дует тёплый ветер. Чуть шелестят акации. И волны целуют берег». Никогда папка так не говорил с дочкой – ну, вернее, до той поры, когда она внезапно повзрослела. Васька взял руку дочки, обнял за талию – и повёл, повёл, осторожно, медленно. «Поняла?» Ещё бы! Васька танцевать любил, мог, никогда не отказывал красивым женщинам, приглашавшим танцевать флотского лейтенанта… Но не изменял любимой Тасе. Хотя Тася танцевала с ним всё реже. Вернее, совсем не танцевала. Но вот и доченька выросла. Так и жизнь идёт.

Так и вышло, что за «гагаринский» год Зоська выучилась всем «взрослым» танцам – не тем народным, которые танцевала она вместе с Колькой на всяких концертах, а «настоящим». Да ещё и Стас с его твистом… Но с кем танцевать-то? Сердце Игорёчка было занято Лизой, бегал он за Гончаручкой, как собачка! Да и ещё. Пару раз перехватила Зоська взгляды Лизки. И поняли они друг друга с полувзгляда. Лизка даже улыбалась исподтишка. И уводила прочь ничего не замечавшего Кучинского.

Стервуха.

Но после того самого «твиста на комбайне» вся старшая школа загудела. Рядом с учительской какая-то слишком старательная душа повесила стенгазету. А на той стенгазете – на заглавном месте – красовалось фото Зоськи, указательными пальцами указывающей ритм босых ног. Час повисело то фото – и исчезло. Осталась только гневная статья. А фотку спёрли десятиклассники из Лизкиного класса. Вот так. Игорёк, не будь дурак, пригласил Зоську в кино. Лизка тем вечером заболела, и вообще…

И вот настала минута сладкого отмщения. Основного, запланированного торжества.

Вдруг музыка стихла. Свист динамиков хлестнул по ушам. Пары закрутили головами, не понимая. Из толпы зевак раздались свист и смех: «Механик опять пьяный!» Но… механик был парень толковый и «на минутку отошёл». И не успел никто ничего понять толком, как Витька заменил катушку, заправил ленту, щёлкнул ручкой – плёнка поползла, заглатывая секунды над танцплощадкой. Все услышали, как зашипела плёнка, как задышала электрическая тишина.

И взвыли саксы! Застучало! Ду-ту! Ту-ту! Ду-ту! Ту-ту! Ду-ту! Ту-ту! И в этот ритм ворвался, дуром взвыл странный, непривычный, чужой голос на чужом языке. Толпа у входа надавила и спрессовалась у невидимой черты дощатого помоста, а сзади раздался восторженный визг малышни.

Это была та же «песня комбайнёра»! Класс! Танцоры оглянулись – а со сцены уже спрыгнула Зоська, за ней Витька, Колька, ещё Валька Нестеренко – и пошли клином – прямо в центр площадки – твист-твист, твист-твист, раз-раз! раз-раз!

И впереди твистовала Зоська. Шаг-раз-два, шаг-раз-два! И вышивали они «ленинградским» стилем такую дорожку, что Стас должен был (просто обязан был!) гордиться! И шла (шаг-раз-два! шаг-раз-два!) Зоська прямо навстречу Игорьку. И смотрела хитро, с прищуром, чуть прикусив губу, глаза горели – и шла на него! Раз-два-два! Отпрянул в сторону Ромка, отскочил Тарас, глядя во все глаза, – завтра чёрт знает что будет, но надо быстро-быстро запомнить то, о чём только слышал, о чём в Киеве только шептались. Лизка стояла столбом, с самым дурацким видом, широко распахнув очевидно коровьи очи, так и держала Игорька за руку, а тот таращился на подходившую Зоську и танцевавших её друзей.

А вдали какой-то самый отчаянный мальчишка, плюнув на всё, шёл уже сзади и неуклюже крутил бёдрами, стараясь попасть в ритм, за ним завертелся ещё один – и за Зоськой, за Зоськой! Ещё бы! Такая девочка, такая по… Да к чёрту! Такая юбочка, такая попочка!

И в метре от Игорька твистёры развернулись в круг и пошли-пошли-пошли «вышивать». Мама моя родная! А Зоська, вполоборота к Игорьку, улыбнулась, только ямочки запрыгали.

– Игорь, привет! Давай с нами!

Игорь дёрнулся, остановился, опять дёрнулся, потом, не в силах сдержаться, вырвал руку из цепких пальцев Лизаветы да и встал рядом.

– Покажи!

– Это просто. Смотри! Раз-два-два! Раз-два-два! Лови ритм! Держи! Давай!

И что было Лизе делать – дурой стоять в центре площадки? Не могла она выдержать, топнула ногой и ушла к входу, чуть не плача от бессилия.

А над вертящейся толпой невидимым духом летал Мистер Leather Man и голосил во всё горло: «Твистуй, детка!»

5

Игорь и Зося отошли от центра танцплощадки, держась за руки. В будке киномеханика бушевал пожар истерики – Витька спасал катушку, его знакомый киномеханик Валька Тимощук, веселый пропойца, держал оборону, как-то забалтывая зубы подпрыгивавшей от возмущения Маргарите Зиновьевне Кущицкой, очень почтенной и сдобно-пышной даме, народ на площадке расплёскивался от центра, пыхтя, вытирая пот и возбуждённо перешёптываясь. Все смеялись, шутили, знакомые бросали хитрые взгляды на Зоську и Игоря.

– Уф-ф-ф! – Игорь встал у входа, весело вытирая капельки пота, соскользнувшие по шее. – Загнала совсем! Где выучилась?

– Секрет! – заулыбалась Зоська. – Да и тебя научу – только уже без секретов. Будешь?

– Что – учиться? Ну-у-у… Да, конечно. Да ещё с такой учительницей, – Кучинский прищурился. От этого взгляда у Зоси сладко закружило в животе, грудь сжало каким-то волнительным спазмом – вроде бы всё отлично, даже замечательно, но как-то… будто на краю обрыва. Она чуть порозовела от смущения, но рада была, что в сгущавшихся сумерках он не видит ни румянца, ни слишком откровенного взгляда, который она не могла спрятать.

И только она набрала воздуха, чтобы сказать что-то такое хорошее, правильное, незаметное и доброе-предоброе, такое давно отрепетированное, по ночам сотни раз сказанное, как Игорь глянул за её плечо.

– Игорь! Ты меня проводишь? – из-за толкавшихся спин танцоров вышагнула Лиза, плавно развернулась, красиво взмахнув локонами, и спокойно, по-хозяйски властно взяла Игоря под руку.

Она уже успокоилась, была тепла и очень вежлива, подчёркивая явную разницу с рыжей пигалицей. Игорь замялся. Не успел он что-то промямлить, сообразить, как Лиза Гончарук добавила со всей возможной тактичностью и мягкостью:

– Или – хочешь – она тебя на тележке отвезёт?

– На какой тележке? – Игорь чуть нахмурил прекрасные густые брови, ничего не понимая, но улыбаясь навстречу ожидаемой шутке.

Он чуть забавлялся этой сценой – да и кому не понравится быть вершиной намечавшегося «треугольника»?

– Ну… На тележке, – Лиза чуть-чуть потянула время, наслаждаясь обрывающимися, опрокидывающимися Зоськиными глазами. – На которой она своего папашу-алкоголика возит по ночам. Представляешь? И тебя отвезёт. Как в такси. Хочешь?

И Лиза засмеялась весело, легко и так заразительно, что Игорь-Игорёчек. тоже заулыбался и хихикнул. Это же так забавно – почувствовать своё такое приятное превосходство, такое удовольствие – ощутить волнительную власть над уязвимым доверием, ведь это действительно смешно было. Даже очень.

Секунда. Вторая. Третья. Солнце уже спряталось за горизонт, и на фоне ярко-оранжевого заката плетение ветвей Панского сада казалось удивительным чёрным кружевом. Небо кружилось над головой Зоси. Эхо его смеха всё толкалось в её груди, подпрыгивало и больно кусало где-то внутри головы. Так больно! Будто ударили мотыгой, дырку пробили в голове, только ещё хуже. Глаза перестали понимать окружающую картинку – все фигуры стали плоскими, ломающимися, изорванными пятнами ночного кошмара. Аппликации из рваных газет, а не лица. Какие-то чудища полезли из тени. Рассыпанные взгляды, кривляющиеся губы, скалящиеся рты. Какими удивительно отвратительными могут быть люди! Склизкие рты, слюна во рту, мокрые глаза, морщинистая кожа, капли лягушачьего пота. Гулкая тишина, грохочущая кровь. Больно-то как! Зося смотрела на Лизу, на Игоря и ничего не понимала, водоворотом кружилось вокруг неё зло, целовало в щёки, гладило по лбу гадкими, липкими паучьими лапками, высасывало из позвоночника что-то очень ценное и такое какое-то своё, родное, что мама ещё положила внутрь, как в тайник; зло ломало каждый суставчик, натягивало спину струной, покалывало, щекотало и глумилось, заползая внутрь, отравляя мышцы, расслабляя суставы, зло жрало молодую плоть. Время остекленело, и по нему змеились трещины, волнами осыпались острые осколки, такие лезвия, чешуйки – колкие и безжалостные. Душа высыхает в такие секунды, мумией становится, на годы замирает в душе течение жизни, ангелы плачут, бабки шепчутся, а человек на всю жизнь безжизненную душу таскает в себе. А терпеть эту муку – каково?

Зоська недоверчиво, как-то очень по-детски заглянула в глаза вдруг замолчавшего Игоря. Тот нахмурился, поняв всю оскорбительность своего поступка – но и рассердился одновременно: «Да что она себе думает?! Да как же?!»

Как легко и сладко рассердиться на обиженного тобой человека! Как полезно пнуть совесть в сторону, чтобы не мешалась под ногами, не тянула хиленькие ручонки, не прикасалась, не заглядывала в глаза, не пыталась взвесить на своих весах сердце. Разве Игорь первым понял эту простую истину? Конечно же, нет.

Вот так, защищаясь и спасая свою всего лишь чуть подмаранную честь, Игорь встретил взгляд Зоси. Он собрался с духом и, понимая безвозвратность чувства, им растаптываемого, улыбнулся нарочно весело, открыто и сочным, красивым баритоном поддержал весёлый смех Лизы. Он распробовал, понял, оценил приятную злость и тут же почувствовал удивительное, упоительное возбуждение, наливавшее его член сладкой спелостью. Он засмеялся Зоське в лицо и наслаждался лёгкой щекоткой увеличивавшейся сильной плоти. Лиза Гончарук незаметно прижала мягкую, тёплую грудь к его руке, ещё сильнее, ещё плотнее – Игорь мелькнул глазами и встретил мягкий взгляд Лизы. Ткань на брюках стала угрожающе подниматься, поэтому Игорь одним движением освободился, снял пиджак, перекинул через правую руку, взял Лизу за плечи – так, как она никогда не позволяла раньше.

Зося опустила голову. На долю секунды. Потом подняла, каким-то длинным взглядом, внимательным прищуром запомнила эту улыбку красивого и воспитанного Игорька Кучинского, тихонько покачала головой и медленно сделала шаг назад, второй, потом третий, плавно, словно танцуя, мягко ступая парусиновыми туфельками по чуть пружинившим доскам танцплощадки. Полшага в сторону – она толкнула какого-то здоровенного парня, осторожно кружившего свою партнёршу, извинилась, ещё полшага – и исчезла в толпе.

– Лимонаду? – Игорь был вежлив.

Он видел себя со стороны и обращался к спутнице безупречно-элегантно.

– Пожалуй, – Лиза наградила его вежливой, понимающей, подбадривающей и такой обещающей улыбкой.

Игорь чуть прищурил глаза, в которых плясали чертенята.

Чертовски приятно быть победителем.

Умной победительницей – тем более.

…По улице Щорса прыгало эхо быстрых ног. Легко, чуть касаясь земли, догоняя изломанную наискось тень, бежала Зоська. Разорванная до пояса юбка дурной собакой трепетала сбоку. Девочка запрокинула голову, ноги сами несли, не видела, не разбирала дороги, убилась бы, да не суждено было ей убиться. Только сердце болело, шарахалось и качало-качало-качало горячую, кипевшую кровь. Так по раскалённой сковородке катится капля, подпрыгивая, шипя, засыхая, мучаясь. Только то катилась не водяная капля, то кровь Зоськина катилась, то её детство шипело, корчилось и кричало в ней. И несла девочка свою рану, прижав руку к груди, где болело чёртово сердце, в котором она столько выносила добрых слов, столько обещаний, столько таинственных надежд, не вполне оформившихся, смутных, неуловимых, секретных от самой себя. Так брызжет кровь из артерии, так Зоськино детство падало на истоптанную дорогу и засыхало жалким плевком, покрытое серой пылью обыденного предательства.

И с самого разлёта на углу улицы Будённого упала Зоська прямо в объятия мамы.

– Зося! Доця! Зося! Да что с тобой!

– Мама! – вскрикнула Зоська, задыхаясь. – Мама!

И она упала Тасе на грудь, захлёбываясь от вырвавшихся рыданий.

Легко терпеть боль, когда остаёшься сам на сам, легко чуть геройствовать при чужих. Но сколько бы ни было сил, стоит родной маме обнять, как весь страх вырывается вон, и бьётся человек, и плачет, кричит, заливается слезами, выкрикивает боль своей такой взрослой жизни – маме выкрикивает. Для того и существуют на свете мамы. Отцы – они по-другому нужны. Отцы сил добавляют, мамы от боли избавляют.

– Доця… Доня, Зосечка, да что такое? Зося? Чш-ш-ш, доня, чш-ш-ш… – Тася гладила рыжие кудри, а сама, разглядев порванную юбку, незаметно для дочки смотрела на запястья, на шею, на щёки – и боялась увидеть страшное. Но вроде никаких побоев видно не было. – Доня, успокойся, тише, тише.

– Ма! Ма-ма! – Зоськин голос треснул сухой веткой. – Мамочка! За что?!

И она, запинаясь, комкая, глотая слова, стыдясь, разгораясь в правде своей, заглядывая маме в глаза, доверяла – словами доверяла свою первую любовь, свою тайную тайну, свою заветную, сладкую боль. Говорила, говорила без остановки, всё рассказывала, о чём молчала эти полгода, бубнила маме в шею, вздрагивая от оставшихся рыданий. И так полегчало Зоське, так стало невыносимо легко и сладко, что рассказала о потаённом, таком зажатом, таком светлом, как солнечный лучик, чувстве. Маме доверяла, бормотала, прижималась, ластилась невольно, вздыхала, всхлипывала, как всхлипывает накричавшийся, испуганный до бледности ребёнок, испугавшийся потеряться в мире больших людей, накричавшийся до тошноты и обморока и, наконец, нашедший свою самую родную маму.

И Тася слушала, успокаивалась, чуть улыбалась непривычной взрослости выросшей дочки, целовала горячий влажный лоб, мокрые, солёные, зелёные, как море, глаза и тихонько запела только им двоим памятную колыбельную. Без слов прозвучала эта музыка материнского сердца, тихонечко так, словно откуда-то из неведомой дали, из далёкого распашоночного детства вернулась.

Зося замолчала. Только крепко-крепко прижималась к маминому плечу.

– Ах ты ж моя рябенькая курочка… – проговорила Тася. – Ну что ты, что ты? Куда он тебе? Ты ж рябенькая курочка, а он…

Зося замерла. Что-то оборвалось внутри. Какая-то паутинка. Какая-то надежда. Мамины слова проваливались ей в душу, словно в бесконечный колодец обрывалась длинная-предлинная цепь. Господи! Да неужели!

– Я? Я – рябенькая курочка?! – прошептала она. – Рябенькая?

– Да, доченька. Ты пойми, надо понимать, в каком мире живёшь, кого любишь, как и почему. И что из этого будет. Твоё же сердце – оно не вечное, не для всех, для тебя да для тех, кто тебя любит, кого ты полюбишь. А ты… – Тася подбирала слова, не видя, как судорогой свело Зосино лицо, как слёзы, новые слёзы залили дочкины глаза. – А ты… Ну не того ты полюбила, доця.

Вот так… И что-то хрустнуло в Зосиной душе, сломалось в ту секунду. Так, словно мыльный радужный пузырь, лопнула последняя иллюзия её умершего детства.

Когда взрослеют дети? Когда самим приходится делать что-то взрослое? Или когда под дых бьёт неожиданное разочарование в родителях? Так сын узнаёт, что отец не самый сильный и не самый смелый, а вовсе так даже слабый, так дочка узнаёт, что не она заполняет мамино сердце… Это самое сильное, самое первое, самое яркое разочарование в наших родителях мы обязательно припасаем, припоминаем в самом потаённом кармашке нашей души – а потом, если настанет такая минута, обязательно бросаем назад, с отмщением бросаем. Мы же верим, что родители заслужили этот бросок – ведь наши родители так непростительно стареют, слабеют, становятся некрасивыми, больными – сложно удержаться от раздражения. Так атеисты плюют в иконы, со страхом плюют, ожидая: «А вдруг?!» Так взрослые дети строго говорят старикам своим: «Погодите, заняты мы». А те ждут. Дождутся ли? Как повезёт. Прибежит тогда опомнившийся взрослый ребёнок, переполненный непосильным взрослым опытом, склонит колени перед поседевшей мамой – и будет он снова трёхлетним малышом. И снова мама простит. И отец пожмёт руку. Если не умрут родители к тому моменту раскаяния, конечно. Иначе возле каменной плиты – кричи, не кричи, хоть что делай – сам-один остался, тебе прощать, тебе занозы вынимать, тебе терпеть. И ждать – когда твой повзрослевший ребёнок заглянет уже тебе в глаза…

6

Здесь бы и закончить рассказ о первой любви Зоси. Но это только в книжках бывает всё размеренно и красиво. Жизнь – довольно беспощадная и нелогичная в своей предопределённости штука. У каждой первой любви есть эхо, послесловие. Так бывает…

Итак, прошло семь лет.

…Зоська вошла в веранду. Остановилась, давая глазам отдохнуть после яркого полуденного света. Сняла босоножки, озабоченно осмотрела правую пятку – не натёрла ли. Пятка сухая, не каждая обувь подходит. Чуть не так, даже если самые красивые туфли – всё равно натрут. Черт бы побрал этот высоченный танцевальный подъём!

– Мам! Мам! Я пришла! – крикнула в открытую дверь кухни. Зоська знала, что мама дома, готовит обед, а папа Васька опять на дежурстве. – Мам, знаешь, там, в универмаге я такое платье видела, сейчас расскажу. Мам?

Она прошла в кухню. На плите пошумливал чайник, готовясь радостно забулькать. На столике стояли тарелки, лежала взрезанная буханка свежего топоровского хлеба – настоящего, румяного, с хрустящей, словно сдобной, корочкой. Как же Зося соскучилась по топоровскому белому хлебу, по аромату высокой тёплой буханки! Ещё когда в Ленинграде садилась в самолёт – уже тогда слюнки пускала.

Зося цапнула горбушку, с наслаждением закусила, чувствуя, как слюна смачивает хлеб, ощупывая губами шершавость корки.

– М-м-м… Какой хлеб! Ка-кой хлеб! – нараспев пропела она. – Мам, я бы буханку целую съела! Мама!

В доме было тихо. Зоська закусила горбушку, подняла руки, взъерошила рыжие волосы – она всегда лохматила даже самую аккуратную прическу, когда приезжала домой, к родителям. Так, с куском хлеба во рту, она вошла в комнату.

В полной тишине на стуле у окна напротив сидела мама Тася.

Тихая. Очень спокойная. И смотрела на Зосю.

Зося, забыв о куске хлеба во рту, села на пуфик стоявшего у двери дивана.

– Доця, – каким-то шелестящим голосом проговорила Тася. Откашлялась. – Доця. Тебе надо идти к Зинченкам. Там – Станислав. Он тебя хотел видеть.

– Погоди… Мама… Мам, чего ему надо?! Я замужем, мама. Я…

Зося запнулась, она тут же вспомнила разговоры о несчастной и быстро закончившейся женитьбе Стаса. Из родни Зинченков доносились смутные слухи, никто толком ничего не понимал, знали, что Стас в одночасье бросил хорошее место в институте и уехал куда-то в глушь, так и не защитив готовую диссертацию. Говорили, что в Топоров приезжала его бывшая жена, что вроде искала даже, передавала, что искали его в институте, но… надо было знать характер Стаса и его умение исчезать.

А ещё Зося прекрасно помнила поздний и невероятно дождливый вечер, когда мама потащила её искать подарок Стаса – здоровенного, как слон, игрушечного зайца, которого Зося со злости бросила в ров Панского сада, прямо в густые заросли. Ох и поругались же они тогда! Зося и не думала идти. «Вот ещё! Выискался! Борода!» Но Тася, которой Стас всегда нравился, тогда совершенно не стеснялась в выражениях и такого наговорила Зосе, что та безропотно пошла в ночь, искала того проклятущего зайца и фыркала, припоминая неожиданно крепкие слова мамы. Но… Но то был тот самый август. Был и сплыл. Семь лет прошло. «Рябенькая курочка» выросла.

Зося взвилась – слишком уж тихая была мама Тася:

– Мама? Да что такое?!

– Зося. Слушай, доця. Стас дома. Стас приехал в Топоров. Тебя хочет видеть. И ты пойдёшь. Слышишь? – Тася нажала на голос. – Пойдешь, потому что…

– Потому что – что?

– Он умирает, доця. Может, завтра умрёт. Может, сегодня.

Зося медленно-медленно, словно бескостная, легла на диван и закрыла глаза. Её веки дрожали. Перед глазами прыгала улыбка Стаса, его лохматая борода, румянец во все щёки, капли воды в волосах и на бороде – когда она прыснула ему в лицо. «Стас!.. Стас… Да что же это?!»

Не в силах подняться, она повернула голову и разлепила веки. Тёмный, расползавшийся силуэт что-то сказал маминым голосом. Зося попыталась вслушаться. Не получилось. Она напряглась, ватной рукой провела по лицу.

– Энцефалитный клещ… Пока вышел из тайги, пока дождались вертолёта. Пока вывезли. Пока тут, в Киеве, лечили, никому не говорили. А вчера… Короче, отдали его на руки Тамаре Николаевне. Она и привезла его. А сегодня пришёл в себя. И сразу тебя позвал: «Зосю приведите. Я знаю, что она из Ленинграда прилетела. Ни о чём так не прошу. Только Зосю приведите», – так мне Тамара Николаевна передала. Я только что её встретила, да ушла она, не стала тебя дожидаться она. Плохо ей с сердцем, сестра увела. – Тася затихла. Что-то рисовала пальцем по скатерти. Потом стала перебирать пальцами – она всегда так делала, когда нервы были ни к чёрту. – Зося. Надо. Надо, доця.

– Хорошо. Конечно. Я ещё секунду… – Зося повернулась и стала смотреть в низенький белёный потолок, на котором она знала каждый бугорок. Потом медленно, чуть пошатываясь, по-стариковски опираясь руками, встала и как есть, не переодеваясь, пошла к Зинченкам.

Как она из дому вышла, как по улицам шла, с кем здоровалась, что отвечала встречным знакомым, что рассказывала, как ноги её несли – хоть убей, не понимала Зося. Но обнаружила себя перед воротами Зинченков. За высоким, добротным, как всегда, заботливо выкрашенным забором виднелись заросли «золотых шаров» – Тамара Николаевна была большая искусница в цветоводстве.

Зося толкнула калитку. Та беззвучно раскрылась. Зашла в незнакомый двор, примечая, прислушиваясь. Уже во дворе почудилось что-то плохое. Слишком чисто, слишком всё прибрано. Рядом с будкой валялись цепь и ошейник. Брехливого пса не было. Зося подошла к палисаднику, заглянула в плотно занавешенные окна. Вдруг занавеска на секунду отодвинулась и тут же щель закрылась.

Она прошла дальше, к веранде, почему-то оглядываясь, словно кругом были глаза. Во дворе никого не было. Но Зося отчётливо чувствовала чей-то взгляд. Так, что даже волосы ерошились и между лопатками будто спицу вставило. Только Зося хотела постучаться, как входная дверь ударом раскрылась и мимо отпрянувшей Зоси, наклонив голову и держа себя за горло, выскочила какая-то молодая женщина, пробежала по двору, потом куда-то за угол. Потом оттуда послышался глухой стон, какие-то удары, будто бился кто-то головой.

Зося вошла внутрь. Другая тишина. В доме, где всё хорошо, сопят часы, шумит плита, бубнит радио или просто голоса раздаются. Или храп, если устал кто-то после каторжно тяжёлого дня. Но в доме Тамары Зинченко было тихо-тихо. Только воздух был тёплый, будто натопили печку. Слишком тихо. И тот же взгляд, буравящий прямо в затылок.

– Здравству… – прохрипела Зося, сама испугавшись своего будто чужого голоса. Откашлялась и позвала опять, более уверенно: – Здравствуйте!

Открылась дверь. Вышла Тамара Николаевна. Скользнула глазами по лицу Зоси.

– Здравствуй, Зося… Очень хорошо, что ты пришла. Он тебя ждёт. Как проснётся, сразу спрашивает. Нет-нет. Ничего мне не говори. Не надо. Всё и так понятно. Ты потерпи. Потерпи… дочка.

И мама Стаса наклонила голову, пошла к печке, стала переставлять какие-то ненужные кастрюли – лишь бы не напугать гостью. Потом, словно опомнившись, оглянулась. Всё лицо было сведено судорогой напряжения, оно рвалось и распадалось – сдерживало боль, страх и улыбку одновременно. Не приведи господь увидеть лицо матери умирающего ребёнка… Она подошла к Зосе, взяла за руку, неожиданно сильно и как-то надёжно, словно Зося была её проводником, а не наоборот…

– Зося! Рыжик! Как же замечательно, что ты пришла! Я так ждал тебя, Рыжик!

Стас сидел на кровати, откинувшись на сложенные горкой подушки. Он был очень худой и… очень, невероятно красивый. Пиратская борода, горящие глаза, отросшие волнистые волосы. Он был похож на отшельника. Только на очень молодого отшельника. И смотрел весело, будто каждой секундой любовался и наслаждался. Но голос… какой-то не такой, проваливающийся, слабый. И паузы между словами тянулись. И мокрые от пота локоны. Коричневые тени вокруг горящих, кровью налитых глаз.

Лик.

Как на иконе.

– Мама! Как хорошо, что ты привела Зосю! Ты… Ты иди посмотри, куда Лиза побежала. Она напугалась чего-то. Ты найди её, побудь с ней. А я хочу узнать, как Зося живёт. Ты ступай, ступай, мама. Зося позовёт… если что.

Он чуть поморщился, повернулся в своих подушках.

Длинный-длинный.

Стас. Стас…

– Слушай, Рыжик. Сколько мы не виделись? Семь лет? Восемь? Да, семь. Слушай, я так чертовски рад тебя видеть! Помнишь, как мы говорили тогда? Помнишь? Я так всё время помнил. Да. Помнил. Знаешь… Так хорошо, что можно помнить. Головой. Или сердцем. Знаешь, помнить очень хорошо. Идёшь себе или едешь. Себе. По берегу. А сам смотришь, где какой ручей течёт. Или с горы. Если камень. Осыпается – тогда хорошо. Лезть не надо. А ещё магнитофон. Да. Знаешь. Хорошо слушать голос. Если записать. Помнишь? А я тогда так жалел, что не записал тебя. Уехать надо было. Но я всё тогда думал, что если бы вообще не получилось. Ну, встретиться. Ты не бойся, Зося. Я всё знаю. Мне говорили. Я сам женат. Был. Ну, да. Был. Да сплыл. Рыжик. А ещё… О чём мы говорим с тобой? Да что это я болтаю и болтаю? А? Ты присядь. Ну… Не плачь. Ты же не плачешь, Зося? Нет. Не надо. Ну-ну. Садись вот тут. Нет. Не на этот стул. Тут стул занят. Сам не знаю. Пусть стоит. Мне так кажется, будто сидит кто-то всё время здесь. Тень какая-то. Я усну, а она сидит. Так бывает. Идёшь по тайге – тихо. И смотрит кто-то. Вот так можно долго идти. А тебе всё время кто-то смотрит в спину. А глянешь назад – никого. Только… Вот. Ты возьми, выпей компоту – вон, в чашке. Клубничный. Я не пил. Не могу больше. Не хочется. Хочется говорить. С тобой. Так. Вот. Знаешь, я ведь тогда оглянулся. Ну, чтобы взгляд тот поймать. А там никого. Но я же… Ну, ты знаешь. Да, смешно. Представляешь, я назад вернулся. А Колька, напарник мой, остался у плота. Говорил, что я дурак. А там – следы. Медвежьи. Представляешь? Настоящий медведь за нами шёл. А я и не видел. Мишки умные. Мы идём, шумим, курим, песни поём. Мы, человеки. Мы, покорители. А он идёт за нами мягкими лапами. Идёт бесшумно, незримо. И смотрит. О как. Ну, выпей. Что ты? А знаешь, давай я тебе покажу, какие камни я привёз? Возьмёшь? Ну, вон, на подоконнике мама сложила. Вон, посмотри. Видишь, там, справа. Да. Вот, слева. Посмотри. Да, серая. Поняла, что это? Точно. Забери. Настоящий. Потом отмоешь. Проведешь по стеклу – разрежет. Точно-точно. Класс, да? О, как это здорово! Ты не представляешь себе, как это здорово. Только тихо. Всё время тихо. Даже если тайга шумит. И Колька храпит. А я не спал. Я думал, я хотел… Слушай, да что же я всё время болтаю? Ну, как ты живёшь? В Ленинграде, конечно. Муж? Да. Уже дипломник? Куда распределение? В Москву? Ну, так это же здорово! Столица! Кремлёвские звёзды, Большой, Третьяковка! Я очень люблю Москву. Всегда, когда еду… когда ездил… когда лечу из Ленинграда, всегда брал… беру такси – и еду. На Ленинские горы. Или к Кремлю. И смотрю, смотрю. А он чем будет заниматься? А. Это что, холодильники? Космос?! Нет, я понял. Да ты знаешь, я никому не скажу. Не скажу… Смешно, да? Я ни-ко-му не скажу!

Стас то открывал, то закрывал глаза. Он задыхался. Может, секунды, может часы шли, пока он говорил. Зося не слышала, что отвечала, не слышала своего голоса – кровь била в уши. Старалась не каркать – горло сохло. Больше всего боялась расплакаться, завыть белугой. Его голова иногда опускалась на грудь, то запрокидывалась назад. Стас бредил наяву. И говорил о любви.

– Знаешь, Рыжик… – Стас смотрел на Зосю. – Рыжик, вон, на шкафу. Достань. Да не смотри ты так! Давай сюда гитару. Да. Никто ничего не скажет. Я сегодня сам себе хозяин. Пошли они все! Что я, даже сегодня не могу делать то, что хочу? Да. Давай сюда.

И Стас взял гитару, погладил её деку. Нежно, будто женщину соблазняя, провёл по свистнувшим струнам ладонью. Неожиданно он завалился на бок, будто сырой снег осел. Зоська метнулась к нему помочь, но он каким-то сверхусилием оттолкнулся рукой от спинки дивана, выпрямился.

– Помнишь ту, мою… ну… нашу – ленинградскую? Ну… я тебе тогда не всё спел. Сейчас… Как там?..

«Ты ещё спишь, но так хороша.

Боясь нарушить твой сон прекрасный,

Едва ступая и чуть дыша,

Привожу в порядок твоё школьное платье.

И отогнув одеяла край,

Целую тёплые твои коленки.

Милая лентяйка, скорее вставай,

А то простынут на сливках пенки…

Ну что мне делать с тобою такой?

На этот стол и на эти книжки

Брошен лифчик твой голубой

И смешные твои трусишки.

Поэта Пушкина бронзовый бюст

Украшают твои подвязки,

И мне всё кажется, с поэта уст

Сейчас сорвётся улыбка ласки»…

…И сыпался песок секунд.

Время мягкой волной слизывало секунды, равняло минуты, укладывало часы.

Стас пел, что-то повторял неразборчиво, проваливался в забытье, отпускал гриф гитары, потом просыпался, счастливо и виновато смеялся, просил Зосю протереть мокрое от пота лицо, улыбался, просил подсказать слова, заговаривался, шептал, пытался набрать воздух в широкую грудь, судороги прерывали его сон, Стас опять перебирал струны – иногда между нотами могла пройти минута или вечность, но это были самые удивительные ноты.

Так пело его влюблённое сердце в последнюю ночь его жизни.

Пело своим терпеливым сиделкам – Зосе и Смерти…

7

В день отъезда погода успокоилась. Дождь за ночь выплакал обиды, наутро небо поднялось и сделалось прозрачным. Тёплая морось висела в воздухе, мягкой акварелью размазывая горизонт, покрывая крыши и листву тонкой плёнкой серебристой влаги. Воробьи ожесточённо купались в лужах, голуби плюхались тут же. Ласточки с невероятным изяществом оставляли таявшие росчерки каллиграфических пируэтов прямо по пару, висевшему у земли. Даже кошачья живность, худая, взъерошенная и какая-то полупьяная, хоть и с привычным неудовольствием на хитрых мордах, беззаботно шастала в кустах. Земля так вдосыта напилась водой, что, казалось, волны неги прокатывались под зелёной кожей полей. Так потягивается и жеманничает красивая женщина, всей кожей чувствуя внимание благодарного любовника, жадно и с изумлением рассматривающего свою удачу.

До самолёта оставалось восемь часов. Зоська уже оделась, и только чёрные круги под глазами выдавали пережитые бессонные ночи. Тася тоже была неразговорчива. Да и о чём говорить-то? Всё было понятно без слов. Быстро, привычно, умело мать собрала дочь в дальнюю дорогу. Чемоданчик с вещами и коробка с вкусностями, которым так обрадуется вся ленинградская общага. И в сумочку – узелок с грецкими орехами, потерявшими молочную свежесть, но ещё не пересохшими – такими, какими их больше всего любила Зоська.

– Мама, я сама, – Зося взяла было коробку, но сердце как-то так неловко затарахтело, что она покачнулась и поставила обратно тяжесть. – Сейчас. Минутку. Отдышусь.

– Не трогай. Я сделаю. Посиди, – Тася глянула на дочь. – Нет. На-ка, возьми миску. Сходи отцу вишен нарви, есть ещё время.

Тася знала, что делала. Она собирала Зоськин чемодан, аккуратно складывала модные, яркие дочкины вещи, смешные трусики, оранжевый купальник, всё приглаживала и расправляла, а сама кожей чувствовала, материнским сорванным сердцем видела Зоську. Вот она открывает дверь веранды. Вот дочкины глаза прижмуриваются от удивительно светлого мягко-дождливого дня. Вот она споткнулась, вот её ноги занемели, рука вцепилась в перильца крыльца. Вот она поправила рыжую прядь, упавшую на круглый лоб. Вытерла испарину. Вот, не глядя, одними ногами, медленно, как кукла, её дочка сходит с крыльца, пытаясь вспомнить направление, проходит мимо бабкиного крыльца, идёт медленно, как ходят во сне люди, тело движется, душа молчит, в судороге жмётся комочком, прячется, закрывается, хочет понять и не хочет принимать навалившийся ужас взрослой жизни, такой, что тошнит и выворачивает, кружит голову, делает землю под ногами мягкой, словно тесто, зыбкой, ускользающей, непослушной, потерявшей надёжность. Вот растворяется верх и низ, Зоська, её дочка, идёт между небом и землёй, несёт душу, она движется и стоит на месте – ноги идут, а душа неподвижна, спрятана, испугана, болит. Больно же как! Больнее не бывает – когда безысходно, когда вот так – напрасно, безжалостно, под дых! Когда Господь отворачивается от детей своих или людям только так кажется, что он отвернулся, а он, напротив, незримый и всевидящий, заглядывает в сердце, всматривается, ищет и ждёт ответа. «Какого ответа Ты ждёшь, Боже всемогущий? Какого? В силах ли человеческих принять боль, принять смерть, соединить жизнь и смерть в правде Твоей? Боже… Боже! Ну за что ей? За что, Боже правды моей?! Ведь доня она, маленький мой рыжий ребёнок, за что ей знание такое? Неужели жить нельзя – просто, тихо и радостно?! За что, ответь, за что – вот так, без пощады, без хоть малюсенькой пощады правда Твоя, смерть и боль – вот так?!» Тася стоит с закрытыми глазами. Руки держат дочкин чемодан, сердце покалывает, спотыкается, зажимает горло, заливает кровью голову и оставляет бессильными руки. И дышит она дочкиным запахом – среди миллионов запахов узнала бы она Зосин запах, дочки своей, слышит она, видит она, как Зоська уже вошла в сад, как листья яблони роняют капли на рыжую голову, и там, где упали капли, рыжие волосы становятся каштановыми. И Зоська идёт слепо, незряче, смотрит и не видит, слышит и не различает, только звон в ушах, только зелёно-чёрное липкое марево перед глазами, только слёзы по щекам… Слёзы?! Да! Слёзы! Господи Боже! Спасибо! И Тася чувствует, как падает Зоська на мокрый ствол яблони, как городским своим маникюром продирает дорожки на тёмной, размягчённой ночным дождём коре, как рыдание сотрясает её грудь, как бьётся этот плач, поднимается по гортани, застревает, цепляется, мучает и вырывается прочь, обжигая воздух безумием, страхом, болью и благодарностью. Не в силах человеческих выдержать отвращение к такой несправедливости, к такой беспощадности, и если бы не слёзы, то сожжёт, скрутит, покалечит неверие бьющуюся душу…

Прошло четверть часа. Тася так и стояла столбом, опустив руки, склонив голову на грудь. Будто спала – но была она рядом с Зосей, каждую вишенку собирала, вытирала слюну со щеки, поднимала с узкой межи, брала за плечи и водила по долине, по низине, гладила по щекам, целовала в затылок, собирала и забирала боль да отшвыривала прочь, прочь, на землю, в траву, так, чтобы отпустило, перестало тошнить, перестало выедать душу, чтобы Зоське легче стало. Зоська сошла с межи, шагнула прямо в шуршащее, поспевающее жито, наклонилась, будто хотела нырнуть в пруд, полный золота, – и, действительно, легла ничком, потом повернулась – и влажная земля вбирала в себя страх ночи, высасывала вкус смерти из Зоськиных губ, начала качать, тихо-тихо, незаметно, плавно, бесконечно – как всё бесконечно в этом мире да под этим небом. Так, на тёплой земле, невидимая никому, кроме своей матери, забылась Зоська, уснула крепким сном, так, как и помыслить не думала. Да и мала она ещё была – вот так уметь спасать. Самой уметь.

Тася вздохнула. «Пусть поспит. Время ещё есть». Глянула на старенькие, по-старушечьи задыхавшиеся настенные часы. «Да, время всегда есть. Сколько его – того времени, Господи? Почему времени для боли всегда много, а для радости мало? Почему счастья мгновенья, а горя годы? Какой меркой, какими путями, какими ручьями течёт время, как оно капает между пальцев, между волос – вчера смоляных, а сегодня – тонкие белые нити протянулись? Как так бывает, что человек всё вытерпеть может – даже то, что и вытерпеть не думает, не надеется. А ничего ведь не меняется – человек в комке ужаса бьётся, плохо ему, а кругом – то же небо, те же ласточки, дождь идёт, трава растёт. И нет дела до страха или радости – только свои, родные, душой чувствуют. Как так получается, Боже? Вот посмотри, что получилось, когда Васькина душа с моей слилась – ведь Зоська получилась. И Васька в ней, и мама, и я – вон как брови хмурит. Только вот зачем ей судьба такой полной ложкой долю меряет, а? Скажешь?»

Тася вздохнула, провела ладонями по лицу, будто умылась. «Пора». И пошла она на огород, пошла, как по писаному, ни секунды не сомневаясь, где найдёт Зоську. С тропинки увидала она примятое посреди жита, прошла, заглянула сверху. Вспышка по глазам – ведь так она в кроватку заглядывала, когда спала Зоська маленькой. Как к грудному ребёнку в сон заглянула – какая мать забудет такие секунды? И Зоська – взрослая, сильная, отдохнувшая – дышала ровно, мерно, лишь веко дёргалось – там, где упрямая мурашка штурмовала длинные ресницы.

– Зося.

Зося широко открыла глаза. Огромное небо над ней. И мамин голос. Такой мамин, такой тёплый, такой родной. Как в забытом детстве. Не в том, где сбитые коленки, а там, где только мамины глаза и мамино тепло.

– Пора, доня.

– Мама?! Мама, я что, уснула здесь? Как? Погоди, что такое? Как? Ой. Что? Зачекай, мамо… Що це? Не може бути… Як це? Як я тут?.. Мама! Мама, боже ж ты мой! Что это со мной?!

Зоська вскочила, словно живой водой умытая.

Да разве и не святой водой умыло её небо? Откуда, как не с жита роса взялась? Из зерна мы выходим, зерном питаемся, зерно бережём – в нём начало всему. И в землю уходим, чтобы зерно поднялось, дети наши его в руки взяли, снова дали зерну шанс упасть в землю, новую жизнь дать да внукам наши пропитание. Всё вокруг жита кружится, вся жизнь человеческая да правда Божья.

Вот так обняла Тася дочку свою, к груди прижала, поцеловала в упрямый круглый лоб, да глаза поцеловала, да улыбнулась тихо:

– Пойдём, доченька. Всё хорошо. Пойдём. Пора.

Вот так… Потом пришёл с работы Вася. В новой рубашке, в новых брюках. Вот так и пошёл в сарай доставать тележку. Ту самую.

Как же он любил всё новое! Сколько раз так бывало – подарят ему новый поясок или новую рубашку, так хоть и будний день и всего в доме полно, а, всё равно подойдёт к Тасе, глянет синими глазами, попросит: «Тася, може я хлiба куплю? Ну, може, треба на завтра?» И, как всегда, ответит ему Тася: «Та хлiба ж повно, нащо вiн нам?». И ответит Вася, уже чуть смеясь: «Тодi я молока, може, принесу? Для Зосечки». И улыбнётся Тася, глянет на мужа, согреет взглядом. И пойдёт воскресным утром Васька по тихим утренним сонным улочкам Топорова, будет идти в новой рубашке и светиться от удовольствия. А уж если встретит кого знакомого, Колю Павловского или Гришу Петриченко, то непременно скажет между прочим: «Да вот, молочка куплю – Зося ж моя приехала». И если дурак Колька не удивится обновке, дочкой из Ленинграда привезённой, то Васька будет чувствовать себя как обманутый в самых удивительных надеждах ребёнок, надуется, виду не покажет, но будет идти с убеждённостью, что Колька, паразит, нарочно завидует. А уж если Колька от всей души похвалит дочкин подарок, то будет Васька идти, земли не касаясь ногами, и будет уверен, что лучше старого друга Кольки никого нет. Вот так он дочку любил. И подарки, конечно.

Вернулся Васька. Привёз тележку. Поставили на неё чемодан, поставили сумку. Вышли во двор, под свесом крыши сарая присели на лавочку – на дорожку. Кому ж из родителей нравится отпускать любимое дитя – в дальнюю дорогу, в большую жизнь? А отпускать надо – выросла уже. Большая стала. И жизнь – её собственная жизнь ждала Зоську там, далеко, в далёком, полном неба, туч и сквозняков Ленинграде.

Пошли потихоньку. Говорили о чём-то обычном. Напутствия. Тася непривычно для себя много болтала. То про Розу Израилевну рассказывала, то про Абрама Славина, «героя обороны Ташкента», то ещё что – да полно соседских новостей, лишь бы время занять да прогнать, не вернуть случайным словом чёрные мысли в Зоськину душу.

Проводили аж до Заречки. Новенький, блестящий «львовский» автобус распахнул поскрипывавшие двери. Зоську расположили впереди. Знакомый водитель, Юра, муж двоюродной сестры Зинки Самойленко, ну той, что доводилась кумой дочке Тасиной подружки Светланы Терещенко, так вот, этот Юра поздоровался со всеми, выскочил, помог поставить чемодан сзади, там, где обычно стоит шофёрский хлам. Зося села на своё место – ноги её не держали. Сидела, руки на коленях лежали, не было сил поднять их, но улыбалась, старалась стареющих родителей развеселить, что-то мигала в ответ, что-то обещала, кивала, а сама смотрела на залысины на голове отца, на морщинки матери, на их усталые, такие родные лица, всматривалась, запоминала, в сердце складывала каждый взгляд, каждую улыбку, каждый поворот головы – будет эта память греть её всю дорогу, как маленькая свечка, тёплый огонёк, который принесёт она в свой маленький дом, в свою комнату в общежитии, где постарается она свой домашний огонёк создать, ну, зажечь от родительского огонька. Так всегда бывает – от души к душе – огонёк любви перелетает, согревает, освещает, молодит и спасает.

Юра оглянулся, посмотрел на галдящий, по-малороссийски шумный люд, набившийся в автобус. Гармошки дверей крякнули, щёлкнули, закрылись. Мотор заворчал, загудел, и перегруженный автобус покатился-погромыхал по булыжникам мощёной дороги. Зоська выворачивала до последнего шею, махала рукой, пока не перестала видеть родителей. Повернулась, уселась и вздохнула. Ещё один кусочек жизни прожит. Повидала родителей. Вот так…

Ну сколько они ехали? Пожалуй, не больше пяти минут, как напротив автоколонны автобус плавно принял в сторону и остановился. Люди повытягивали головы. Все машины стояли. Так, как всегда в Топорове машины останавливаются. Зоська подняла голову.

Нет. Не так. Не может быть. Не должно так быть. Господи… Не. Может. Быть.

Она встала, не видя, не слыша, побледнев, стала пробираться к двери. Грузный дядька, недовольно нависавший над её сиденьем, хотел что-то пробурчать, но глянул в Зоськины глаза и, весь сжавшись, оторопело засуетившись, сдвинулся, да так, что весь проход шелохнул, дал Зоське место пройти. Да и все люди замолчали, увидели сами, что что-то творится, а что – и не поняли, так догадались. Или, скорее, почувствовали.

Зоська провела пальцами по двери. Створки раскрылись. Она медленно спустилась, ступила лодочками на влажный песок, пошла, оставляя следы – маленькие-маленькие. Вышла на середину дороги и встала. А навстречу ей люди. Много-много людей. И впереди, на медленно-медленно ползущей машине, на красивом ковре да в сосновом гробу ехал её провожать Стас.

Она стояла не шевелясь, смотрела, как приближается машина. Шофёр посмотрел в её глаза, занервничал, глянул в зеркала, опять на Зосю, но не подумал нажать на гудок. «Газик» тормознул тихонько, дохнул на незнакомку жаром перегревшегося мотора, заворчал на холостом ходу.

Тогда Зося ступила шаг. Другой. Третий. Она шла вдоль машины, вдоль опущенного борта, заглядывала налево, где в длинном гробу под одеялом гвоздик лежал её Стас. Толпа сзади встала. Тамара Николаевна, бледная до невозможности, вся в чёрном, только посмотрела на Зосю и покачала головой, мол, «видишь, дочка, как бывает». Но Зося не стала продолжать этот разговор взглядами. Её ждали. Она положила руку на ковёр, примерилась, отошла на шаг, другой, потом глянула на Стаса, полшага, ещё! И взлетела одним махом, опустилась невесомо – это был один из лучших её прыжков.

Зося опустилась на колени, положила руку на край гроба, неожиданно горячий – Солнце разогревало мир даже сквозь накрапывавшую влагу.

– Ну что, Стас? Держишь слово… Вижу, Стас, вижу, – она коснулась плеча, твёрдого, немного холодного, немного уже нездешнего. – Да, понимаю. Помню. Не забыла. Нет, что ты… Что ты? Я не плачу. Я же обещала. Видишь, улыбаюсь… Да-да, честно. Ну что ты как маленький. Видишь, вот я, а вот ты. Ты же обещал. И я обещала… Вот и встретились опять. Ты же нарочно так придумал, да, Стас? Видишь, а я уже улетаю. Да не плачу я, что ты, успокойся! Я полечу высоко-высоко, там, над облаками. Они такие смешные – облака. Как белый ковёр под синим-синим небом… А ты будешь где-то рядом. Будешь же, Стас? Ну, если тебе тяжело… Ну-ну, прости. Знаю. Потом. Конечно. Споёшь, как позавчера. Да? Конечно. Ленинградскую. А потом Окуджаву. Стас, ну, Стас, перестань. Обещаю… Обязательно. Да, конечно. Ну, как ты мог такое подумать? Вот видишь, да, прямо сейчас.

Зося наклонилась и впервые поцеловала Стаса.

В губы. Щёки. Лоб.

– И я тебя люблю. Береги себя, родной… Ну, не знаю. Там… Там, куда ты идёшь. Спасибо. И тебе. Пока-пока.

Зося поднялась, оглянулась на оторопевшую толпу, спрыгнула с машины и, не оглядываясь, пошла к автобусу, поднялась, села на своё сиденье и закрыла глаза.

Похорон медленно прошёл. Люди, шедшие за машиной, сотнеглазо рассматривали Зосю. Зеваки уже вовсю обсуждали неслыханное – на завтра будет Топорову событие.

Наконец прошли и они.

Автобус загудел, покачнулся и поехал, шатко притормаживая перед большими лужами. Молчавшие пассажиры повздыхали да и начали болтать вполголоса. Одни шептались об увиденном, другие больше молчали, третьи заснули.

Зося сидела, смотрела вперёд на бесконечную ленту дороги и тихонько улыбалась своим мыслям.

И почти не плакала.

Глава 8

Питерган

1

– П-по! Погоди! Как – «нет места»?! – Толя Филиппов закашлялся от изумления. – Погоди! Как – «нет места»?! Да что ты говоришь? Сынок?!

Алёшка молча кивнул. Он ковырял вилкой остывавшую картошку, не поднимая головы, и слушал тихие, растерянные причитания матери.

– Она так и сказала – «нет места»?! А когда Витьке и Жорке место нужно было, когда она подолом в Ленинграде крутила – было?! Нет, мать, погоди. Да не встревай ты! Глупость какая-то. Ты что-то напутал. Не могла она…

– Могла. Смогла. И ещё сказала, чтобы передал, что… – Алёшка впервые поднял голову, его белый кок качнулся, на отца глянули тёмно-серые от обиды глаза. – Сказала, что «что было, то сплыло, что тесно у них». Чтобы так и передал. Я и передаю… Спасибо за ужин, мама.

Алёшка встал, взял со стола свою тарелку, вывалил остатки в бак под умывальником и стал мыть посуду. Настроение было препоганое. Он выдержал экзамены в ленинградский Военмех, и ему не хватило балла. Вернее, для своих, для ленинградских, конкурс был на целых два балла ниже. Он, как и было отцом сказано, приехал к тётке на Лиговский договориться о жилье, нет, он даже и не думал там жить – лишь прописаться на время. Конечно, он не рассчитывал, что мать Яктыка и Жорки встретит его с распростёртыми объятиями, но что вот так встретит – не ожидал. Что там долго вспоминать – как крыска из норки – так и Зина Трошина из тёмного провала коридора бросила ему простые и обидные до невозможности слова: «Тесно у нас». Да как же «тесно», если Яктык мариманил, Жорка уехал в Гатчину и тётка Зинка одна жила в квартире?

Но… Что есть, то есть. Родня. Родня чаще обиды копит, в сердце носит. Чаще и посылает. Далеко-далёко.

Анатолий Филиппов догадался закрыть рот. Ссутулившийся и тихий, сидел он за кухонным столом, по-вечернему, запросто одетый – в майке и старых «огородных» брюках. Худые ступни зябли на крашеном суриком полу. Он пытался взять сигарету из пачки, но проклятые клешни будто отказали – дрожали, мяли, рвали тонкую бумагу – уже третью сигарету раскрошили. Наконец он просто взял пачку, чуть стукнул, вынул ртом сигарету, наклонился к плите, прикурил от огня под шумевшим на плите чайником, подошёл к окну и судорожно выдохнул дым в открытую форточку.

«Сестрица! Ах, сестрица!»

Разбуженная обида радостно укусила сердце, стала любовно жевать, как старый пёс, крайними зубами прихватывая кругляк мосла. Не было чем дышать.

– Толя… Толь, что же делать-то? – Александра подошла к мужу, положила руку на плечо. – Что делать-то будем?

Толя помолчал. Оглянулся на сына. Алёшка вроде бы домывал чашку, всё так же не поднимая головы, но явно вслушивался, ждал отцовского решения.

– Ничего делать не будем, – Толя резко затянулся затрещавшей цигаркой, выдохнул дым в форточку. – Ничего. И не смотри так, Саша. Не буду я унижаться. Не поеду. Если после всего, что сделали, «тесно» ей, пусть просторно станет. Без нас. А ты… Иди сюда, сынок. Ну? Чего стоишь? Иди, не бойся, не укушу. Что есть, то есть. Присаживайся. И ты, Саша, садись, слушай.

Филипповы сели за стол. Алёшка молился, чтобы не вышел из комнаты Колька – только его ещё не хватало для полного комплекта.

– Значит, так сделаем. Будешь у меня работать. Пойдёшь в первую бригаду. Будешь плотничать. Вечером – готовиться, учиться. Всё, что заработаешь, – твоё. Будешь халтурить – накажу. Будешь стараться – заработаешь ещё. Понятно?

– Толя!.. – Александра подала было голос, но осеклась, увидев редкостно голубой блеск в глазах Филиппова.

– Нет любимчиков, мать. Хватит играться. Видишь, какой вымахал? Под юбку уже не затолкаешь. Ничего, поработает, поймёт, сколько денег штаны узкие (Филиппов глянул на сына) стоят. И сколько «щиблеты». Надо было лучше учиться!

– Куда уж лучше? – вскинулся было Алёшка, но отец брякнул клешней по столу.

– Две «четвёрки» кто получил?! Я?! Ты что, не знал, что поступать надо с первого раза? Слабо было? Так ты, сынок, думал, тебя по головке жизнь погладит? Или меня гладила?! Или, вон, мать, о ней ты знаешь хоть что-то? Остаться одной у тётки, когда всю родню расстреляли!

– Как – расстреляли? – онемел Алёшка. Он впервые услышал что-то такое, о чём всю жизнь старательно молчали родители.

– Молчи! Толя, молчи! Ради бога, молчи! – крикнула Александра мужу. Ужас провёл липким, холодным пальцем по её позвоночнику.

Филиппов только глянул в глаза сыну. Внимательным, долгим прищуром.

– Не знал, сынок? Ох, сына-сына… Как мало ты ещё знаешь.

– Папа!

– Тихо. Всё, хорош. Надо будет, пора придёт – расскажу. А сейчас – забудь, что слышал. Понял?

Алёшка кивнул, стараясь не зацепиться взглядом за колючки отцовых глаз. Таких странно спокойных, каких он ещё не видел в жизни.

– Хватит. Теперь бейся. Против этой жизни бейся. Доказывай, чего ты стоишь. Что ты можешь. Всё. Спать всем. Завтра со мной вставать, – Филиппов посмотрел на погасший окурок. На секунду задумался, будто отключился. Так и стоял, смотря на чёрный уголёк да на прикус на фильтре. Потом вздохнул: – Значит, рано вставать. Пошли спать.

2

Сколько Алёшка, Алексей Анатольевич Филиппов, жил на белом свете, столько он искал себе друга. Любовь найти легче, любовь сама на голову сваливается, сама, если хочет, отваливается. А вот друга найти сложно. Знакомых полным-полно, приятелей хватало, а вот друг был у Алёшки один-единственный – Гришка Жадов.

Так часто бывает, что люди живут рядом, по соседству, за обычной деревянной стенкой деревянного дома, больше похожего на корабль, растут одновременно, падают с одних ступенек, вроде бы и присматриваются друг к другу, взрослеют, всё друг о друге знают – ведь о соседях сложно не знать абсолютно всё. Но дружба не получается. А с того самого дня, как Гришка «поучаствовал» в спасении Алёшки и Фимы Зильберштейна, так вот, с того самого дня завязалась самая взаправдашняя, настоящая, «мушкетёрская» дружба Алёшки «Эла» Филиппова и Гришки, который, конечно же, получил стиляжье имя «Джордж».

(Вы ещё не запутались? Уже третий Джордж в этой истории. Я и сам почти запутался, но зареченские стиляги чётко различали Жорку Трошина (Жорку-Джорджа) и Жорку Жадова, которого иногда называли Жидовым. Ну… Не в обиду, так просто. Сложно удержаться, когда соблазн такой. Да… Даже Фимка «Фил», строго следивший за успехами барабанщика Джорджа, называл иногда того «жидёнышем». Вообще, все самые серьёзные ребята Зареченска знали, что есть такая странная компания, которых называли «жидёнышами». Самые-самые главные в городе. Самые крутые. Потому что приезжал из-за морей неотразимый Витька «Винс» Трошин и такие пластинки привозил, будто бомба взрывалась тогда на зареченских танцплощадках… И верховодили всем танцевальным сумасшествием именно «жидёныши». Но почему они так назывались – никто толком не знал. Шептались о невероятных каких-то делах, будто у «жидёнышей» были какие-то совсем уж необычные шпаги, что была какая-то небывалая победа над «заводскими», что урки бежали, что… Да разве мало небылиц может сочинить горячая мальчишечья фантазия где-нибудь на заднем крыльце школы, когда совершенно уже взрослые восьмиклассники обмениваются сплетнями о сокровенном, например о любовных победах?)

Гришка был крупным, добрым и домашним мальчиком. Мама его, Серафима Захаровна, приятельствовала с Александрой Филипповой, по-соседски, да и не только. Она с самого начала знала историю появления в Зареченске Филиппова и его молодой жены, помогала с хозяйством, по огороду, ещё одежды подкинула, когда появились «ленинградцы» – Винс и Жорка-Джордж.

Вот… Гришка Жадов был весьма длиннорук. Сильно сутулился, отчего казался ниже своих немаленьких 180 см. К его несчастью, Гришку травили в младших классах. Доводили. Так часто бывает, когда примерный класс, в котором собрались сплошь дети хороших родителей, то ли от скуки, то ли устыдившись своей «положительности», превращается в стадо маленьких тиранов, издевающихся над каким-нибудь назначенным «козлом отпущения». И назначает ведь бедолагу, случайно назначает, обычно какая-нибудь вполне хорошая и даже примерная девочка. Не со зла, что вы. Ведь она хорошая девочка, учится прилежно, в пионеры одной из первых приняли. А может припечатать «скучного тюфяка» просто так, хотя бы и с досады на неуклюжего добряка. А потом уже интересно становится – смотреть, как жертва краснеет от обиды, плачет украдкой, не понимая, как так можно плевать в душу – просто так, безо всякого повода.

Короче, натерпелся Гришка. Следует добавить, что Гришка никогда не жаловался на своих мучителей. «Тюфяк» иногда пытался, конечно, отбиваться от совсем уже невыносимых подначек, но живо получал зуботычины от быстрых и ловких одноклассников, краснел на собраниях, когда вечно сонная Елена Львовна Тарасова, классная дама, распекала его неуклюжесть; обычно он сидел на задней парте один, смотрел в окна и проклинал школу с такой силой, с какой может ненавидеть злой мир выросший телом мальчик, но такой ещё маленький в душе и, повторюсь, домашний, словно котёнок. Он ведь пытался стать таким же взрослым, как старший брат, но не получалось. Ещё не получалось.

Но когда после неизвестной всей школе «Драки у “Стакана”» увидел 9-й «В» класс Жидова в компании стиляг, так и занемели все. О, это был момент истины. Мальчики и девочки смотрели, как их личный Жидов шёл вместе с Филипповыми, как стиляги с ним за руку здоровались, вот тогда и сообразили Гришкины «повелители», что Гришка будто за один день стал другим.

А он действительно стал другим. Его полюбили. С ним подружились. Он стал нужным. Это была боевая дружба. Не дружба в песочнице, а взаправдашняя. Он прекрасно видел, как в левый рукав Винсовой кожанки сизой змейкой скользнула сталь шпаги, видел безумные глаза Алёшки и «розочку», запомнил Винса, ласково уговаривавшего братишку разжать белые от судороги пальцы. Он запомнил, как за углом «Стакана» блевал от пережитого страха Фимка Зильберштейн, как метался между всеми милицейский капитан (в семейных трусах) и как победно, ничего не понимая, орали «речные» – мальчишки с Речной улицы. Удивительным был тот день. И Алёшка улыбался Гришке. И руки они друг другу пожали – как взрослые, глядя прямо в глаза, уже без улыбки.

А ещё хитрющий Винс успел за остававшиеся до отъезда два часа показать Алёшке и Гришке пару ударов и пару приёмов, как яйца защитить от подлого удара. И новоиспечённые друзья едва не наставили друг другу фингалов, пытаясь отработать новые знания на практике, когда возвращались от последней электрички, увозившей Винса в твистующую колыбель революции, в далёкий Ленинград…

А потом – потом так само собой получилось, что сошлись два отшельника – Алёшка «Эл» и Гришка «Джордж» Жадов. И показал Эл Джорджу заветный остров, где нашли братья Филипповы спрятанный «Телефункен», и показал подвал, в котором выкручивал буги покойный Садыков, первый Джордж, и показал протоки и затони обширнейшей Сувалды. Потерявшая северную суровость и разленившаяся на июльской жаре роскошная река согревала мальчишек, купавшихся голяком на мели Коровьего брода, поила чистой водой Третьего плёса и подводила косяки крупных лещей к Заветному камню. Сколько было говорено, сколько книжек прочитано вслух! Завели друзья манеру читать книжки вслух – один грёб, цепко, беззвучно, второй, сидя на задней банке, читал «пиратские» или совсем взрослые книжки. И, как взрослые, уже не пропускали они строчки «про любовь». Нет, не говорили они о любви. Но понимали друг друга с полуслова – ждали, когда же встретятся им настоящие и, конечно же, очень красивые девочки. Сероглазые – в этом их вкусы сходились. Но вот в цвете волос – горел между ними самый жаркий спор. Тихий Жорка млел от блондинок, а ещё более тихий Алёшка блондинок терпеть не мог – ещё жила в сердце обида, нанесённая Людочкой Зильберштейн.

А что же вы думали? Так первая любовь никогда счастливой не бывает, потому что случайна она и беспощадна. Беспощадна именно своей случайностью.

Месяц Алёшка носил в сердце тайное чувство. И с каждым днём дышать становилось труднее, хотелось ему кричать о том водовороте, что давил, кружил душу, сдавливал сердце. Сколько раз до серого утра лежал он ночами, сдерживая дыхание, боясь признаться себе, боясь подумать лишнего, боясь, что приснится Людочка и нечаянно испачкает он простыни во сне. Нет! Это было решительно невозможно – вот так… Коснуться этим «липким» и тайно-сладким такого дорогого его сердцу образа?! С такой родинкой… С таким светлым пушком на шее… А если удавалось ему незаметно пройти за спиной Людочки и вдохнуть запах – он мог отличить запах её пота сразу и безошибочно, – то следующий урок тонул в блаженной дури, отчего «двойки» сыпались на голову Алёшки довольно густо. Встревоженная классная вызывала мать в школу, спрашивала, что стряслось с Алёшкой, но Александра, ясно догадавшаяся, что сын переживает первую в своей жизни любовь, всё отрицала, ссылалась на какие-то выдуманные неурядицы в семье, что-то вроде болезни дальних родственников… Молодец мама, не выдавала сына.

И в конце мая не выдержал Алёшка. Чёрт знает, на что он надеялся… Может, на то, что Фимка к нему хорошо относился, может… Пересохшим ртом, запинаясь, заячьей дрожью сотрясаемый, промямлил он признание неожиданно строгой Людочке. И ещё шуршало эхо его шёпота в пустом школьном коридоре, как почудились ему какие-то странные звуки. Непостижимые. Он поднял глаза от своих начищенных ботинок, стараясь не пялиться на Лю-дочкины коленки, на её грудь. Прикрыв рот нежной ладошкой, девочка отчаянно хохотала.

Да как он мог?! Этот молчун, этот тощий отшельник… Что он там промяукал? Что?! Он прошептал «жевузем»? Да он что, Пьера Безухова возомнил перещеголять?! С ума сошёл? Откуда взялся, умник?! Это было невероятно смешно. Лестно, конечно, что и камни признаются в любви. Но – невыносимо смешно. И Людочка смеялась неудержимо, ни капельки не жалея влюблённого дурака.

Ни Зевс, ни его коллега Перун, ни все электростанции могучего СССР не могли создать разряд такой мощности, который в тот момент навылет прошил Алёшкино неопытное сердце. Удар был снайперским. И вся его первая щенячье-доверчивая любовь упала на пол и разбилась напрочь, в пыль, прах, стыдом жгущий порох.

Если бы Алёшка был постарше хотя бы на год, он бы, безо всякого сомнения, запил. Но в то злосчастное лето погибшей навсегда первой любви он был ещё слишком неуклюж даже в своей ненависти. Срывая дыхание в отчаянной гонке, увёл он верную лодку куда глаза глядят. А глаза глядели на берега дальнего острова у Заветного камня. Безжалостно, с хрустом, он выбросил на прибрежные скалы лёгкую «сигарку», и безучастные клыки подводных камней проскребли белые борозды по днищу лодки. Алёшка, не обращая внимания на лодку, на сорванные до мяса ладони, выпрыгнул на скалы, рискуя переломать ноги, выбежал на закрытую от ветра полянку, упал на мягкий бурый ковёр сосновых иголок и взахлёб разрыдался.

Вот с того самого дня, с той самой звёздной ночи, Алёшке разонравились блондинки.

И что бы ни говорил потом Гришка, оптика Алёшкиных глаз осталась неизменной.

Но вернёмся к нашей истории.

Итак, летом 1962 года в славном городке Зареченске жили-были два друга, только что окончившие школу. Оба срезались на один балл на вступительных в Военмех, и оба пошли работать подмастерьями в первую бригаду – как Филиппов-старший велел.

3

– Ну! Представляешь?! Х-ха! Ну, я выпил, а сам знал, что мне медичка налила. И больничку наша бригада в 55-м строила, я ж и знал, где все сортиры. Первым метнулся, пока другие размышляли, забежал, заперся, значит, и думаю…

– О чём думаешь, Степаныч?! О бабе, небось?

– Ага! О бабе, как же! Так и боишься толчок развалить – ух, и ведьма та медичка, не пожалела слабительного! Я ей и так моргал, и эдак, а она ни в какую. Как же, «вы что себе позволяете?» – передразнил Степаныч, не забывая подливать себе и всей бригаде, слушавшей его очередную байку. – Ну, сижу, газетку читаю, какую в кабинке нашёл, сам почти кончаюсь, чуть бы не лопнуть, а тут, слышу – топочет кто-то.

– Медичка?!

– Да ну вас! Страдалец очередной, – Мирон Степанович махнул рукой, досадуя, что ему мешают. – Ну, слышу, вертится, постанывает, уже зубами штаны держит, поди.

– Ну? Ну, Степаныч, не томи!

– А что томить-то? – старый плотник тянул паузу, которой позавидовала бы любая прима столичного театра. – Слышу – стонет. А потом скрестись ко мне начал.

– Да ты что?! Он что, с ума сошёл?

– Не. Слышу, скребётся и стонет: «Мужик, давай быстрее, давай быстрее, мужик!»

– А ты?

– А что – я? Я ни в какую – на меня как раз такое вдохновение сошло, что мужика чуть не сдуло.

– А он?!

– Ну, держусь я молодцом, не до него, как понимаешь, а он уже начал в дверь ногами бить и визжит так жалобно: «Мужик, скорее, мужик!» А куда уж мне быстрее, если я и так на реактивной тяге… – Степаныч затянулся и, не торопясь, стряхнул пепел.

– Ну?

– Да что ты нукаешь? Не с конякой разговариваешь. Ну, значит, лупит он, лупит, потом как закричит: «Мужи-и-и-ик!» – а потом так уже тихо-тихо: «Эх, мужик-мужик…» И ничего ему уже не надо было, – Мирон Степанович оглядел плачущую со смеху бригаду. – А всё к тому, парни, что настоящий мужик – что на войне, что в больнице, что в сортире – должен чётко знать свою диспозицию.

– Ах-ха-ха! «Диспозицию!» – всеобщее хрюканье, визг и хохот.

Алёшке Филиппову было не. Совсем не. До… Не до общего веселья. Лицо застыло, мышцы готовы отвалиться и шлёпнуться на пол комнатушки, где отмечала получку бригада. Первый раз в жизни – и сразу так напиться. До остекленения. До звона. А всё Мирон со своими: «Первая зарплата, надо проставиться, плотничья традиция». Что-то лезет в уши. Шум какой-то. Смех. Ха-ха! Алёшка взвизгивает посреди звона стаканов. Мужики переглядываются: «Готов клиент». Стол кляксой стекает ему на худые колени. Воздуха! Душно! Алёшка тянет тугой воротник, узкий галстук ползёт наискось, прилипает к недавно белоснежной, ужасно жаркой найлоновой рубашке. В животе революция. Выпивка подпрыгивает, ввинчивается в пищевод горько-сладкой волной. Алёшка сглатывает, пока ещё безопасно. Но голова кружится всё быстрее и быстрее. «О чем они?» Стакан перед лицом. «Не могу! Что?! Что он говорит? Кто это? Погоди, я его знаю. Знаю. Сей-час. Сейчас, секунду. Да, минутку. Зацепиться за мысль. О чём? Да! Кто он? Степаныч. О! Точно. Старик. Что ему надо? Стакан? Опять?!» При мысли, что надо опять глотать обжигающую жидкость, Алёшку бросает вправо и влево, он тупо качает головой, словно отгоняя слепней. Телёнок, сущий телёнок – так напиться. Он берёт холодной дрожащей рукой холодный стакан и пытается сжать ускользающие грани. Рука идёт вверх, к лицу. К чьему? Стекло стучит о зубы, жгучий холод горько обжигает лениво заплетающийся язык и проваливается в нановокаиненное горло. «Кха!» Алёшка тянется к закуске, промахивается, запасной «шкалик» падает, булькает, заливает крошево по-мужицки порубленного салата и грубо разодранную тешу крупной селёдки. Гогот. «Изви. Из. Извините! Да. Сейчас!» Алёшка шарит, поднимает скользкую, трепещущую рыбину, понимает, что его руку держит Степаныч. И наблюдает со стороны, откуда-то сверху, как лапища Степаныча зажимает его кисть, бутылку и ставит всё вместе на стол. Ровнёхонько. «Сп-п-па! Спа-си-б-бо!» – шепчет Алёшка. Его швыряет вправо и влево. Как стыдно! Не рассчитал, да. Алёшка мумией сидит, прислонившись к стене, видит себя летающим по комнате, падающим, встающим, что-то доказывающим. Но он лишь тяжело и глубоко дышит, потея и обмирая от страха, что может описаться. А встать не может. Ноги ни-ка-ки-е. Совершенно. Мыло. Вот что виновато. Ноги выскальзывают из брючин. Не держат. Зря он, что ли, ноги мылил? «Как сказали. Иначе никак. Да. А теперь. Что? Не слышу? Что мама скажет? Отец убьёт. Точно убьёт. Надо что-то сделать». Алёшка последним усилием приклеивает бледную улыбку к лицу, совершенно ловко и неожиданно прямо встаёт, почти ровно доходит до двери, распахивает, вдыхает свежую, холодную чистоту ночного пространства, делает шаг, ещё один, задумывается с поднятой ногой и… с оглушительным грохотом валится по ступенькам, соскальзывая на коленях, пересчитывая клавесин стёсанных ступенек. Темнота. Глаз выколи. Он пытается встать. Чужая дверь. Чужое всё. Где он? А. Точно. У Степаныча. Где-то рядом ещё Татарин живёт. Или где? Алёшка сучит ногами, чувствуя, как блевотина рванулась в атаку. Что-то хватает его за горло, за галстук, тащит сильно, как скотину. И Алёшка, полузадушенный своим же галстуком, словно тяжёлый лещ, глотнувший воздуха, потерявший все силы, кроме остатков равновесия, выволакивается вслед своему чёрному галстуку, невидимому в выколи-глаза темноте, прямо под звёзды. Его что-то бьёт в бок, толкает в сторону низенького заборчика. Алёшка спотыкается и вешается на заборчик, тощим задом вверх, упираясь руками в сухую землю палисадника. Пока, пополам сложенный на заборчике, он секунду соображает, что же его толкнуло, как желудок, оценивший выгодность своего положения, всхрюкивает и выбрасывает сожранное и выпитое. Алёшка мяукает, фыркает, отсапывается, но не может подняться, всякий раз всё более тугая струя бьёт из горла, обдирая нежную глотку. Телёнок без мамки… И так напился. Вдруг его что-то хватает за брючный ремень, тащит, упирается, выволакивает, разбитые Алёшкины ноги свингуют сами по себе сломанной марионеткой, он пытается завалиться на скамеечку, но его сердито толкают в бок, он замирает ровно, открывает глаза. Темнота. Кто-то перед ним. Чёрная фигура. Лупит по щекам. «Ха-ха! Совсем не больно! Какой он хитрый – щекам ведь не больно! Да хоть облупись, дура! Стоп. Почему дура?! Рука. Да. Рука – не мужская. Узкая, злая, неумелая в злости. Мужик бы зубы выбил».

Алёшка отмахивается. Промах. Ещё раз. Опять промах. Тень исчезает. Как хорошо! Вдруг сбоку щёлкает лампочка, светлячки пляшут в тумане, Алёшка таращится, как – ф-ф-фух! На голову – полведра! Плюх! А-а-ах! Ах ты ж, гадина! Алёшка размахивается, промахивается опять и летит вслед своему кулаку в мягкую, бесконечную черноту спиралью закручивающегося провала. Ах…

4

Толстая серая муха плюхнулась на щёку всем весом и начала по-торгашески, довольно и деловито, потирать задними лапками. Потом обнаглевшее насекомое сделало разминочную пробежку по белой поверхности. Поверхность дёрнулась. Муха с места заложила лихой вираж, «иммельман», заход на посадку – точно на все лапы. Шмяк! Потная ладонь обрушилась на место, где только что сидела муха. А та, злобно сверкая фасеточными глазками, нарочно мацнула лоб, взлетела, села, пробежала по мокрому носу, опять по лбу, опять взлетела, опять села…

– Сука! – Алёшкина фамильно короткопалая рука с мальчишескими заусенцами, закусами и свежими порезами на всех пальцах опять шлёпнула по лбу.

Конечно же, мимо.

От шлепка звон в протухшей голове заложил уши. Голова… Лучше бы её не было. Алёшка застонал, как стонут все разоспавшиеся люди, которым в глаза лезет утренний свет. Кто-то хихикнул. Алёшка замер с закрытыми глазами. Что-то не так. Стоп. Он не дома. Не дома?! Ой! Он попытался разлепить глаза. Правый даже и не подумал слушаться.

Словно вишнёвым клеем залепили. Так. Надо было попробовать открыть левый глаз. Для этого надо было понять, где какой глаз. Правый здесь. Левый – вот он. Сделав это поразительное открытие, Алёшка почувствовал, как мысли галопом проскакали внутри черепа, стуча копытами в виски и темя. Лучше не думать. Погоди… О чём это таком важном он собирался подумать? Так. Сейчас. Кто хихикал? Это первая мысль. Он не дома… Это вторая. Теперь надо было найти что-то важное в голове. Связать эти мысли. Погодите… Он – не дома?! Допустим. А тогда – что с ним? Надо обдумать. Допустим, не дома. Тогда он отлежится и пойдёт домой. Стоп. Что-то не так. Отлежится?! Алёшка дёрнулся, извилины протестующе взвыли, мышцы от макушки до пяток застонали, желудок пригрозил Хиросимой. Тихий смех. Алёшка разлепил-таки глаза. Свет ворвался в череп, и сонный туман взвизгнул. Ой! Алёшка прикрыл глаза рукой. Левой. Да, точно, левой. Потом тихонько раздвинул пальцы, сделал малюсенькую щёлочку, очень хитро он это придумал. Ограничил световой поток, вот как он это назвал бы на экзамене по физике. «Так. Приплыли. Конец тебе, Алексей Анатольевич».

К своему ужасу, Алёшка обнаружил себя лежащим или, фигурно выражаясь, распростёртым на здоровенном тюфяке и укрытым жарким и лохматым, как медвежьи объятия, чрезвычайно толстым пледом. Вроде как пледом, но кусачим и пахнувшим овцой. Незнакомая комната. Аккуратно выбеленный потолок. Тяжеленный стул, словно топором рубленный. А может быть, и топором. Ноги лежали где-то далеко-далеко от головы. Надо было приподнять голову, но мышцам шеи не нравились робкие попытки обнаглевшего мозга что-то там покомандовать. Наконец шея натянулась, словно стропами потащила инородно раскачивавшийся череп, словно боясь расплескать мозговую боль. Или боль мозга? В мозге или в мозгу? На стулу… Нет, на стуле висела его одежда. Так. Ещё одно усилие. Если его одежда на стуле, то… То?! Правая рука метнулась под кошмой проверить трусы. Трусы наличествовали. Хохот. Он повернул голову, глаза медленно собрались и сфокусировались. На подоконнике настежь распахнутого окна сидела девчонка и смеялась, зажимая рот. Райка Зинатуллина из «А» класса. Ведёт себя по-свойски, одета в короткий халатик, нимало не скрывавший её голых ног. Алёшка, как мог, постарался не пялиться на круглые коленки. Значит, он у Татарина, у Фахраза Зинатуллина, Фахи, ещё одного старого плотника отцовской бригады. Отец убьёт. Мать убьёт. Два раза убьют, совершенно точно.

– Доброе утро, молодой человек, – Райка еле сдерживалась, полная нижняя губа дрожала, скулы прижали неожиданно широкие карие глаза. Известной всей школе чёрной косы не было в помине – Рая явно недавно постриглась и с удовольствием потряхивала чёлкой. – С возвращением в наш грешный мир.

– П-привет, – Алёшка чувствовал себя… Ну, лучше бы он не чувствовал. По крайней мере, мутный туман, заполнявший его от горла до самого до низу, перестал угрожающе раскачивать тело. Но вот ещё одна незадачка, которая вогнала Алёшку в краску, – он понял, что очень хочет писать и, что было во много раз хуже, от этого могучего призыва его член торчал колом и… и… ну, короче, это невозможно было скрыть.

Райка внимательно повела глазами по его ногам, на секунду задержалась на, так скажем, центре Алёшкиного тела (бедняга еле себя сдержал, чтобы не дернуться прикрыться – только чем и как?!), потом упёрлась прямо ему в глаза.

– Скажи, Алёша, – её мягкий, слаще рахат-лукума, голос наполнил пустую комнату. – Вот скажи, молодой человек, как это у тебя получается делать лицо одновременно зелёным и свекольным?

– А?

– Содержательный ответ, – сделала заключение безжалостная Райка. – Девушка ведёт с их сиятельством светскую беседу, а их сиятельство ни бе ни ме.

– Ты… это! – Алёшка попытался запротестовать.

– А? – вернула реплику красотка. – А что такое? Ты хочешь поблагодарить меня за то, что я выстирала твою рубашку и погладила твои брючки? Мне очень нравится твоя вежливость.

– А?

– А? «А» – это всё, что их сиятельство может сказать? Не густо. Как через заборчики кувыркаться, так это они могут. Как летать по ступенькам – тоже. Драться с девушками – так это они первые. А разговаривать – никак. Кстати, на, смотри, – Рая подняла руку. С внутренней стороны предплечья красовался здоровенный синяк. – Думаешь, легко было такого дядечку тащить на второй этаж? Сколько в тебе росту, пропойца? Сто восемьдесят семь?

– Пять, – поправил Алёшка автоматически.

Он совершенно не знал, что сказать. Рая, тихоня Рая, которая в школе держалась независимо, в сторонке от всяких групп, не очень со всеми дружила, была, как говорится, «себе на уме», эта Рая сейчас была какой-то совершенно другой, взрослой, уверенной в себе и чрезвычайно язвительной.

– Так, молодой человек… Вижу, что тебе не терпится прервать нашу беседу, – Райка насмешливо кивнула на «шатёр» под кошмой. – Туалет слева по коридору. Ну, ты знаешь, все дома одинаковые. Там я положила полотенце, с синей полоской. И зубную щётку – тоже синюю. Зубной порошок на полочке. Извините, ваше сиятельство, бриолина для вашего бесподобного кока не держим. Простые мы.

Алёшка дошёл до такой степени смущения, что вернул себе растоптанное наглой девчонкой самообладание. Он резко сел, тут же очень искренне пожалев о своей прыти – мозг взвыл вслед за желудком и визжавшим мочевым пузырём. Алёшка понял, что ещё какое-то мгновение – и случится ещё один «несчастный случай». Этого он допустить никак не мог, поэтому, вместе с кошмой, шлёпая босыми ногами, он ринулся в ванную, там еле успел плюхнуться на унитаз и… ничего. Никак. Его верный друг разбух так, что писать было невозможно. Он метнулся к умывальнику, крутанул кран, подставился под струю, и ледяная сувалдинская вода в несколько обжигающе кошмарных секунд вернула его в менее взъярённое состояние. Не буду утомлять вас подробностями утреннего туалета «их сиятельства», но скажу лишь, что столько клятв не пить, не курить, не влипать в дурацкие ситуации, не слушать старого мудака Мирона Степановича и обязательно надавать по толстой попе насмешнице Райке – свет ещё не слыхивал. Но и, что греха таить, её круглые коленки и всё, что тут же дорисовало сволочное воображение, заставило Алёшку лишний раз обдать раскрасневшееся лицо холоднющей водой, такой, что щёки ныли.

Жёлто-бледно-зелёный, как задница утопленника, несчастный «пропойца» вернулся за своей одеждой. Райки в комнате не было. «Пожалела». Не оглядываясь, Алёшка быстро натянул рубашку, вбил худющие ноги в не менее узкие брючки, надел чистые носки (всё предусмотрела, зараза!), обулся, обнаружил выглаженную «селёдку» чёрного с голой таитянкой галстука (подарок Яктыка), пятернёй взъерошил сосульки мокрых волос в некое подобие обычно безукоризненного кока.

– Ты идёшь? – с кухни послышался Райкин удивительно домашний голос.

«Как мужа зовёт», – простая и оглушительная мысль была тут же растоптана, как опасный окурок, – чтобы в засуху пожара не случилось. Алёшка, зыркая на чужую обстановку, прошёл на кухоньку и замер на пороге, запнувшись каблуком о стёсанный порожек. Его ждал завтрак. Райка, чинно сложив ладони на коленях, сидела прямо и, не мигая, по-восточному невозмутимо, изучала его смущение.

– Угощайся. Вкусно. Мама готовила для папы. И я, – Райка-язва на секунду запнулась, машинально заправила волосы за уши, отчего её худенькая шейка показалась особенно беззащитной и такой… очень девичьей (укусить бы). – Папа уехал в трест, а мама у бабушки. Вот… А ты здесь, у меня… Ты сказал… Есть компот, есть беляши, есть плов. Будешь?

– Спасибо, не хочу. Я только чаю. Без сахара, пожалуйста, – Алёшка не знал, куда девать глаза, а Рая хлопотала вокруг, наливая чай из необычно огромного, пузатого чайника.

Что-то происходило, но он ещё не понимал. Он смотрел внутрь чашки и смотрел, как горячая вода медленно перемешивала всплывавшие и тут же уходившие ко дну три случайные чаинки.

– Вкусный чай.

– Спасибо. Папа из Казани привёз. Он любит хороший чай. Ему всегда бабушка достаёт.

Они сидели за маленьким кухонным столиком, покрытым извечной клеёнкой, больше молчали, пытались разговаривать, опять невпопад замолкали. И ни за что не признались бы, что вслушиваются в друг друга, принюхиваются, со страхом и удивлением ощущая запахи кожи и дыхания, рассматривали друг друга в своей памяти. Мгновенный полувзгляд, отпечаток на подкорке – и безучастный, бессовестный мозг начинал восстанавливать, проявлять мельчайшие округлости, черточки, ямочки, тени и движения. Потом, обрадовавшись наконец-то найденной теме, они заговорили о школе, о том, что раньше не дружили, что почему-то не разговаривали, вспоминали учителей, смешные случаи с её подружками, которых знали его друзья, что-то ненужное говорили о родителях, о домах, о Зареченске и больше любых слов слушали ритм пауз, недоговорок и неожиданно глубокие и важные смыслы ускользнувших, непонятных взглядов. Паузы значили гораздо больше, чем слова. Интонации были важнее того, что говорилось. Маятник стареньких ходиков медленно помешивал сиропом сгустившееся время, в котором растворились крупинки минут и пылинки секунд.

Алёшка смотрел на три чаинки, уснувшие на дне пустой, давно остывшей чашки. Пора было идти. Как-то надо было придумать, почему он не ночевал дома. Сердце бухало. Его подташнивало, и чуть кружилась голова. Но, чёрт побери, это было не только похмелье. Он и сам не знал что. Вернее, не хотел думать. Не пускал эту мысль себе в голову. Но настроение его вдруг заискрилось и запузырилось.

Неожиданно для самого себя, он выпрямился, расправил хрустнувшую спину и всласть потянулся. Райка посмотрела на размах его длиннющих рук в белой-белой рубашке, и навсегда он запомнился ей таким – словно аист, заполнивший белыми крыльями тесноту её кухоньки.

– Так. Алексей, – вдруг как-то очень громко произнесла она и испугалась звучности своего голоса. – Так… Тебя оставил дома папа. Это он тебя попросил остаться. Ты понял?

Алёшка недоверчиво поднял белые, выгоревшие на стройке, густые брови.

– Ну… Неважно. Важно, что папа, мой папа, сказал твоему папе, что это он, мой папа, попросил тебя остаться. Чтобы не идти поздно ночью, – Рая всё больше путалась в моих-твоих папах. – Неважно. Так. Теперь к делу. Значит, своим алиби ты мне должен. Ты – мой должник.

– Ну? – он был неприятно удивлён деловой хваткой девчонки.

– Баранки гну, – Рая отчего-то побледнела, потом вдохнула воздух, словно собиралась нырнуть в холодную воду, и отчеканила. – Ты сводишь меня на ваши танцы.

– Танцы… – изумился Алёшка.

– И… И не спорь, пожалуйста! Да-да, я знаю, но, ты знаешь, я училась. Я старалась, я у сестры, потом перед зеркалом. – Рая вдруг затараторила, словно боясь своих же слов. – Ты не бойся, я научилась, я умею. И… и, Алёша, пожалуйста. Ну, пожалуйста.

Алёшка посмотрел на Раю. Его сердце заколотилось.

– Да, конечно. Конечно. Обязательно.

– Правда?!

– Я не вру, – Алёшка мастерски разыграл лёгкую обиду, почувствовав, что инициатива полностью перешла к нему. – Конечно. Пойдём. Хочешь, прямо завтра.

– Ой! Завтра? Да? Завтра? Ты знаешь, знаешь, а у меня как раз новое платье есть, такое, ну, его в прошлую субботу тётка привезла. Как здорово, Алёшка! Ой, да что ж это я болтаю? – Рая приложила ладони к разгоревшимся щекам. – Тебе идти надо. Беги, беги. Давай.

Они вышли в прихожую. В длинной узости коридорчика, на фоне бледного утреннего света Рая казалась хрупкой, какой-то слишком худенькой. Алёшка опустил глаза – её ступни с неумело накрашенными ногтями показались какими-то совсем уж детскими.

– Я… Ну… Спасибо тебе. Значит, завтра в семь вечера. У Ленина.

– Да. Я буду. Ну… всё. Иди. Я обязательно буду.

Рая закрыла за ним дверь, не в силах держаться на ватных ногах, прислонилась спиной к обитой дерматином двери и слушала, как обрывается сердце в такт его шагам по гулкой лестнице.

Алёшка спускался легко, подпрыгивая, постукивая ритм по перилам – «тук-ту-тук». Лёгкая улыбка заставляла дрожать его губы. Это было такое непривычное ощущение – когда губы покалывает желание целоваться. Ямочки на щеках прыгали, сердце билось уверенно, мышцы спины натянулись, плечи расправились, он был готов прошибить стены. Жить было чертовски здорово.

Он вышел на улицу и встал столбом.

Гришка.

Джордж-Жидёныш сидел на скамеечке возле уже известного нам палисадника и внимательно рассматривал не успевшую спрятаться улыбку друга.

Джордж был бесподобно разноцветен. Лилово-чёрный фингал под левым глазом, наливавшаяся тухлой зеленью разбухшая правая скула, белая полоска пластыря на шее, сине-зелёные глаза, рыжие веснушки, синяя плотницкая роба. «Как однажды Жан-звонарь головой свалил фонарь».

Эл присел на лавочку. Жорка молча протянул пачку сигарет. Оба закурили, пряча огонь в ладонь, тихо, размеренно, как суровые бичкамеры. Всё по-взрослому. Так всегда бывает в семнадцать лет.

– Ну, привет.

– Привет. Где это тебя так?

– Это? Нравится?

– Бесподобно. Восхитительно. Шедеврально. Изысканная палитра. Кто, я тебя спрашиваю, олух?

– Что у тебя с ней?

– С кем?

– Эл… Алёшка, ты, это… Не морочь голову. Что у тебя с Раей? Она хороша?

– Хороша?.. Жорка, ты… Да ты! Ах ты ж! А ещё друг.

– Да ладно. Брось. Дурак я. Извини, – Джордж посмотрел на цигарку, медленно таявший дымок, о чём-то задумался. – А она мне нравилась в восьмом… Что смотришь? Да. Только я… Ну, сам понимаешь, Жадов-Жидов, ну и… Вот.

– Ясно. Так кто тебя?

– Догадайся с двух раз. Твои найлепшие друзья – Штырь с гопотой.

– За танцы?

– Ага, – Джордж заулыбался во всю ширь разбитых губ, отчего на только заживших шрамах проступили капельки крови. – Ой!

О… Это была великая история. Я уже обещал о ней рассказать.

…Двумя неделями ранее, в солнечное воскресенье июня 1962 года, пошли «речные» с девочками в парк Зареченска, на танцплощадку у Лысой горы. А там в тот день дежурили комсомольцы Заводского района. Хуже представить себе расклад было невозможно. «Заводчане» отомстили «речным» – когда лучшие танцоры Речной улицы кружили своих партнёрш, музыка прервалась, а потом, после паузы, понёсся над забитой танцплощадкой «Бухенвальдский набат». Это было по закону, но подло. «Песни советских композиторов были обязательны к исполнению на молодёжных вечерах». И находились такие идиоты, которые даже под «Набат» танцевали. Медленно-медленно топтались в дурковатой толкучке.

«Лю-ди-все-й-пла-не-ты-встань-те-слы-шите-слы-шите-ле-тит-со-всех-сто-рон…»

«Ах вы ж, гады!» – а сказать-то и нельзя.

Штырёныш и его друзья, аккуратные, причёсанные, штаны широкие, белые апаши, красные повязки дежурных, только посмеивались.

«Ах, что ж вы, суки, делаете? Это ж про войну, а вы? На танцы? Как можно?!» Видно, можно было. И что делать? Девочек отвести в сторону и разобраться.

«Привет». – «Привет». – «Как дела?» – «Норма». – «Поменяйте музыку». – «Не нравится?» – «Нравится». – «Тогда пошёл, знаешь куда». – «Это про концлагерь. А здесь танцы». – «Тебе, сука, не нравится наша музыка? Тебе чужая музыка нравится, да? Ты тунеядец, да? А мы здесь – рабочие ребята». (Штырёныш нигде не работал, разве что иногда зависал у «Стакана», но это сложно было работой назвать.) – «Мне нравится наша музыка. Это нельзя на танцах». – «Ты кто такой, чтобы мне указывать, дохлёныш?! Погоди, только погоди, передавим вас, волосатых. Это что у тебя на голове, шиньон?» – «Не твоё дело». – «Нет, погоди. Вы что, как бабы, волосы накрутили? Ребзя, да они бабами заделались. Чё зыркаете, девочки?» – «Ах ты ж гад. За милицию спрячешься, сука?!» – «А что такого? Это наша милиция. Она с народом, значит, с простыми людьми. С нами. А вы… Может, вы – предатели?» – «Кто предатели? Ты в рог хочешь? Девочки, уйдите». – «Ты что, сука, драться хочешь?» – «Нет, просто потанцевать! На!» – «Держи! Дай ему! Куда, сволочь?! А-а-а!» – «Заткни ему глотку! Держи его!» – «Штырь, куда же ты?» – «Я здесь, сука! На! На! Атас!» – «Ни хуя! Бей!» – «На!»

Но как бы ни махались «жидёныши», «заводские» рассчитали всё правильно. Их было больше раза в два. Дело было днём, дежурные отошли к ларьку у пляжа, поэтому на танцплощадке наряда не было. Эла, Джорджа, Джина и Фила отметелили и побросали с Паркового моста в Сувалду. «Жидёныши» выплыли к лодочной станции. Сзади с моста слышался гогот и улюлюканье «рабочей молодёжи».

Суки.

Эх…

С понедельника во всех магазинах Зареченска продажи молотого чёрного перца выросли в сотни раз. Мелкие пацаны скупали по несколько пачек. Операция была проведена безукоризненно и молниеносно. К пятнице у «жидёнышей» было собрано не меньше пары килограммов душистого серого порошка.

В субботу уже «заводские» повели своих девушек на танцы. «Жидёныши» при полном параде стояли возле Паркового моста и лениво лизали мороженое. Тишина. Глаза в глаза. Белое-белое круглое мороженое. Белые рубашки, узкие брючки, узкие галстуки, узко прищуренные глаза. Красный-красный длинный язык. И улыбочка в глазах при полной серьёзности. Многочисленные «заводские» красиво и горделиво продефилировали мимо кучки стиляг.

Любой фотограф районной газеты – да что там! даже областной! – обязательно бы крупно взял перспективу: крепкие фигуры, открытые лица, белозубые улыбки – и рядом тощие тени с ленивым мороженым. Снимок бы точно назывался как-нибудь вроде «Энтузиасты и пессимисты» или «Будущее и прошлое» на манер назидательных дуплетов, столь прославленных неумолимой русской литературой.

Был тёплый день, но без предгрозовой потной затхлости; стоило раскалённому шару прикрыть ослепительную наготу набежавшей тучкой, как лёгкий ветерок начинал шептаться в соснах, наклонившихся над большим помостом танцплощадки, приятно освежал чуть потные лица, плечи, шевелил лёгкие, широкие юбки и поднимал незаметную перечную пыль к разгорячённым прелестям собравшейся публики.

Наконец, танцоры растанцевались, расслабились, гул голосов чуть приподнялся над танцплощадкой, движения стали резче, чётче, шелест подошв сменился уверенным стуком каблуков.

«Жидёныши» ждали с терпеливостью индийских йогов. Они уселись на верхушке горячей скалы, нависавшей над танцплощадкой, и наблюдали танцы словно из императорской ложи.

Послышалось тихое девичье, какое-то кошачье чихание. Потом ещё. Потом где-то в центре бурлившей толпы раздалось совсем уж громовое «Апчхи!» И ещё. И ещё! Какая-то девушка перестала танцевать и лихорадочно пробивалась сквозь танцующие пары, за ней растерянно следовал лопоухий разряженный кавалер. Вдруг ещё несколько пар остановилось. Но недолго они стояли, пару секунд, не больше, видимо соображая и оценивая нараставшие ощущения. Очевидно, эти ощущения были новы, остры и неумолимы настолько, что вскоре суета в центре площадки превратилась в повальное бегство и – с чиханием, чертыханием, проклятиями и матом – «заводские» рванулись прочь с помоста к Парковому мосту, где, уже позабыв о всяких приличиях, слабый и сильный пол бросался в Сувалду, в надежде охладить самое драгоценное.

Вой, мат, крики. Кто-то плакал.

«Последний день Помпеи», джентльмены, – блеснул эрудицией Эл.

«Солнышко светит 'ыжее, зд'авствуй ст'ана бесстыжая, юные суво'овцы купаться идут в ста'ый, заб'ошенный п'уд!» – с интонациями прилежного первоклашки продекламировал Фил.

Джин и Джордж просто валялись со смеху.

Насладившись зрелищем, они спустились вниз, прошли по опустевшей площадке, по которой метался одинокий, потный и ничего не понимавший старший наряда лейтенант Мельниченко. Прошли к ларьку, купили ещё по мороженому и встали прямо посредине Паркового моста, расслабленно опёршись на перила и рассматривая выбиравшихся из воды невольных купальщиков. Четыре бело-чёрные фигуры, спокойные, как ангелы Апокалипсиса, были столь очевидны на фоне закатного неба, что мокрый, жалкий, стучавший зубами Штырь всё понял и поклялся отомстить.

Ну… и отомстил, похоже…

– И?

– Что – «и»? – не понял Джордж. – Что – «и»?! Тебя Штырь ищет, не понимаешь, что ли? Злой, как чёрт. Меня ж добить могли. Только ножами не стали, сказали: «Передай, что Филиппову конец».

– Ну, это мы посмотрим, – буркнул было Алёшка, но противная тошнота сжала грудь.

(Явно не от выпитого… Кому ж нравится себя чувствовать на охоте не охотником, а козлёнком, привязанным к дереву?)

– Надо подождать. Наших позвать.

– Погоди, Джордж. Погоди. Понимаешь… Я обещал… Ну, понимаешь, старик, я обещал сводить кое-кого на танцы.

– Её, что ли? – Жорка рассматривал окурок, обречённо ожидая приговора своей первой любви.

– Да, Жора.

– Хорошая девочка, Алёша. Береги её, – Жорке слова давались натужно; он говорил по-мужицки, медленно роняя кирпичи слов.

– Постараюсь. Эх, Жора-Жора… Да я сам толком ничего не понимаю.

– Поймёшь. Она… – Жорка попытался раскурить почти погасший «бычок», потом криво улыбнулся. – Ладно. Пойдём к Филу. Он тебя ждёт. Дело есть.

6

– А'йошка! Ста'ик! – Фил рванулся навстречу вошедшим. – 'Ебята! Какую я вещь услышал! Не пове'ите! Это… Это бомба! Это… Я не знаю что. Понимаешь… Я хочу её сыграть завтра! Алёшка, друг! Ты просто должен станцевать! Понимаешь, я всё придумал – в конце, когда все устанут… И ты войдёшь в двери и станцуешь – в проходочку – от дверей к нам. Хорошо, старик? Да что ж ты такой, как тюлень голодный?!

…Рыжий Фима Зильберштейн подпрыгивал, размахивал длинными руками, возбуждённо теребил роскошный огненно-лисий кок, потел и приплясывал от нетерпения. Кому сказать, кому рассказать, что за музыку он поймал ночью во время одного из своих «дежурств» на Острове Любви, где сквозь хрюканье целого стада эфирных свиней он услышал такой сакс?! Такой ритм! Не маме же рассказывать! Мама не поняла бы. Точно бы не поняла. Кому рассказать, как он пауком прилип к динамику «Телефункена», стараясь уловить хрип и взвизг далёкого саксофона? Как же он дудел потом, чуть не плача, не понимая, как из своей «че'гтовой дудки» извлечь ту божественную, невероятную, сумасшедшую силу, которая так зацепила своей необычностью его чуткую до каждого нового звука душу? Сколько же он дудел ночью – губы болели невыносимо, щёки судорогой сводило, – и ведь добро бы целовался с девочкой какой, так нет же! Мундштук сакса стал ему настоящей пыткой, а звук… Звук! Тот звук стал его химерой, наваждением! Он по голове себя бил и плакал, клялся, что никогда! Ни за что! Никогда, слышите?! Никогда не станет дудеть – пока не поймёт, как же тот далёкий, невероятно далёкий парень смог так зажать клапаны и такое выдать.

И он грёб в ночи.

Грёб среди звёзд – тех, что наверху, и тех, что отражались в шепчущем покрывале Сувалды, грёб сильно, проклиная себя, ругая, чертыхаясь, загоняя, наказывая себя, как вдруг, потянув в себя воздух и резко, судорожно выдохнув, – понял! Фимка бросил вёсла, рискуя перевернуть лодку, бросился на корму, вытащил расцарапанный, старенький сакс и дико, требовательно продудел всего одну фразу… Словно дикий зверь взвыл в ночи. Эхо пролетело над плёсами, над спавшим лесом, проскакало по скалам и спряталось в камышах. Где-то охнула изумлённая птица.

И снова – то, к чему хороший мальчик Фима Зильберштейн не мог никогда привыкнуть – электрический ток пробил его от пяток до рыжей шапки волос; он вернулся на остров, выпрыгнул на скользкую от ночной сырости скалу, прибежал в дом Яктыка, спрятался в секретном финском подвале, снова, замирая, боясь, чуть не плача от страха, набрал воздух и – получилось! Снова! Снова! И уже не Фима, нет – Фил Силвер, нескладный джинн, дудел и приплясывал в потайной пещере, полной музыкальных сокровищ…

– Алёшка! Сможешь? Ну, ты же сможешь, Эл! Надо, Эл! Это будет супер! Круче моста! Мы им такой «набат» устроим – ребята должны услышать это!

– Фил… Фил, завтра? Точно завтра? А ребята разучили?

– Начали! – Жорка хмуро кивнул. – Глянь, у Джина какие руки. Джин, покажи.

Зиновий «Джин» Штерн, одноклассник Фимки, такой же худющий, только чернявый, с тоненькими «бразильскими» усиками, чистюля Джин вытянул руки – пальцы были на пределе, все в синяках, ещё чуть-чуть – и кожа лопнет.

– И кто на басу будет? Фимка, да ты рехнулся.

– Да! Да, ребята! Да, рехнулся! Свихнулся, очумел и сбрендил к чёртовой матери! Ты бы слышал, Эл! Я бы Жорку попросил, но Жорка уехал, а Джордж на барабанах.

– И ты молчал? – Алёшка повернулся к Жорке.

– Ну… И не скажу. Понимаешь… Ну… Короче, я тебе помогу. Я ритм буду держать, Эл. У меня и так руки ни к чёрту уже. Но я помогу. И… – Жорка внимательно посмотрел на Алёшку левым глазом (правый запух так, что щёлка закрылась, на Жорку было страшно смотреть). – И после помогу. Если надо. Все поможем. До завтра успеем.

Алёшка посмотрел на горевшие щёки друзей и медленно кивнул.

Злые шутки кончились.

Это был приговор.

7

Танцевальный вечер в старой кирхе был в самом разгаре.

Конечно же, вечеринки «жидёнышей» были рисковым делом. Все, кому было положено, были «в курсе» происходящего. Но… то ли доносчики были не слишком активны, то ли решено было, что лучше таким делом займутся, танцы всё-таки, лучше, чем у «Стакана» молодёжи зависать, то ли ещё по какой иной причине, но, при всём официальном неодобрении, на субботние танцы в кирхе пришло, как всегда, столько народу, что на входе было не протолкнуться.

– Фил будет? Будет Фил? А Силверы будут? Это Фил? – завсегдатаи спрашивали, проходя по узкому коридору от входа, стараясь расслышать за гулом и приветственными криками, что же там такое играют сегодня. После тесного «чистилища» (или, вернее, «толкалища») приотворялась калитка в здоровенных воротах, и в лица очередной парочки ударял плотно спрессованный клубок грохота, свиста, криков, влажной жаркой духоты, духов, одеколона – хватал за плечи и втаскивал в толпу, жавшуюся к стенам.

«Оркестр Фила Силвера» стучал и дудел, дудел и стучал быстрые, словно языки пламени, твисты. Неумёхи стояли возле стенок, а самые смелые или самые ловкие, уже подсмотревшие на предыдущих танцульках самые простенькие шаги, «вышивали», выкручивали и вывязывали узлы, да так, что юбочки вертелись, а белые рубашки прилипали к спинам. Несколько самодельных прожекторов, устроенных Жоркой-Джорджем, освещали эту толкучку причудливо плясавшими вспышками, тени прыгали под ногами, уворачивались от быстрых ног, растиравших в порошок – дуц-дудуц! дуц-дудуц! дуц-дудуц! – чуть ли не до блеска отполированные, плотно пригнанные плиты ровнёхонького пола.

Саксофон взвизгнул прощальную ноту, и мокрый от пота, уставший Фимка прошёл вглубь эстрады, добротно сколоченной Алёшкой и Джорджем из самоструганных досок. Фимка дрожащей рукой держал стакан, руки слегка тряслись – скорее от нетерпения и нервов, чем от усталости – он всё высматривал, не показался ли Эл, как и было условлено. Рыжий кок Фимки растёрхался на мокрые бурые сосульки, которые свисали на его бледный лоб, падали чуть ли не до красивых пухлых губ, красневших на лице, будто раздавленные вишни. Он криво улыбнулся, словно пьяный чёрт, – увидел мелькнувший в калитке белый чуб Эла.

По спине Фимки пробежала дрожь, будто кошка лапой провела, тело зазвенело, ноги словно током пробило. Подчёркнуто медленно, словно засыпая на ходу, чуть раскачиваясь и пружиня, прикрыв сонные глаза, Фимка вышел к краю эстрады и остановился, разглядывая галдевшую толпу. Джин щёлкнул рубильником за эстрадой и погасил два прожектора. Узкие чёрные тени легли на Фимкино лицо, отчего он показался вдруг каким-то чужим, нездешним, потусторонним. Фимка молчал. Постепенно толпа затихла, перешёптываясь, приглядываясь и ожидая чего-то такого эдакого.

– Друзья! – каркнул Фимка. Он откашлялся, совершенно наглым образом плюнул на эстраду и вытер рукавом мокрый лоб. – Друзья… И в завершение нашего вечера разрешите представить новинку сезона, музыку, повествующую о тяжёлой трудовой жизни простых американских рабочих, – всей фернанделевской лошадиностью он заулыбался своей шутке. – И это не «Шестнадцать тонн». Встречайте! «Ор-р-ркестр Фила Силвера» представляет! – и проорал во всю мощь: – «Пи-и-итер-р-р Га-а-ан-н-н»!

Собравшиеся у самой эстрады вздрогнули от дикого вопля, вполне справедливо подозревая, что Фимка рехнулся. Но он встал у края, вполоборота к ребятам, которые замерли истуканами. Джин вцепился в гриф облупленного контрабаса, словно в мать родную, Жорка держал палочки у лба, вертикально вверх, что-то нашёптывая, Ник перехватил гитару и поднял руку со скрюченными пальцами вверх. Весь «оркестр» замер с закрытыми глазами.

Что-то было не то. Совсем не то.

Вдруг Ник, словно пловец, опустил руку и заблямкал на бас-струне, разрывая кожу натруженных пальцев. Мрачное, гнусное, густое бульканье гитары ударило в потолок кирхи, такт за тактом, такт за тактом, такт за тактом. Потом, терзая толстенные струны контрабаса, засеменил Джин, потом руки Жорки упали на барабаны, и чёрный, чернющий, липкий ритм ударил в лица собравшихся. Толпа вздрогнула. Ещё ползли вверх брови, выпучивались глаза и дурацкий смешок застревал в растерянных глотках, как Фимка скрутился в узел, и его сакс хрипло загундосил расщеплённым, наглым, диким воплем.

Фимка раздул щёки, побагровел от натуги, его спина выгнулась луком, сакс торчал вверх. Выдавливая остатки воздуха, Фимка опять скрючился, бешено отбивая ритм. Гришка с полуприкрытыми глазами и вываленным языком выбивал дух из барабанов, высоко поднимая палочки и обрушивая их на бубнившую кожу.

Вдруг он вскинул руки вперёд, словно указывая на что-то палочками. Сотня голов немедленно обернулась к двери – а там, не глядя друг на друга, с намеренно отрешёнными лицами – Алёшка и Райка начали свой шаг. Ду-дуду-ду! Ду-дуду-ду! Ду-дуду-ду-у-у-у-у! Пол-оборота внутрь, твист-твист, пол-оборота в сторону, к ошалевшей, испуганной публике, и опять, и опять, медленно, равномерно, словно механизмы, продвигаясь вперёд к эстраде.

И навстречу их шагу, прыгая в лучах прожекторов, неиствовал Фимка. Нет… Это был уже не Фимка. И не Фил. Огромный, красный, раздувшийся диким желанием, восторгом и силой член выплёвывал из блестевшего сакса похотливые, жаркие, бесстыжие вопли! Он любил, он желал, он разрывал, срывал и крушил любые перепонки, плёнки и страхи, поднимал и бросал, сжимал и проникал, брал силой и целовал так, что внутри сжималось всё от холода, жара, огня и нежности. Удар! Вопль! Удар! Член сминал юбки, тряс за плечи, целовал груди, облизывал животы и щекотал меж грудей, кусал соски и требовательно сжимал бёдра, кричал, выл, рычал и визжал – и за ним вслед завизжали девчонки и бросились вслед твистующей Райке.

И шаг! Два-два! И шаг! Два-два! Одним движением, ножки, как челноки, глаза полуприкрыты – и визг! Два шага – и визг! Рёв!

Несколько ребят испуганно толкались у двери, но там стояли три угрюмых «жидёныша» в длинных плащах, недобро улыбаясь. Возникла толкучка. И замерла. На это нельзя было не смотреть. Даже если глаза закрывались – невозможно было не чувствовать этот затягивавший грохот, этот пульсирующий визг, этот хриплый вой самца, кусающего и берущего свою бьющуюся в конвульсиях самку.

– А-а-а! – завизжал Гришка, не в силах сдержаться.

Но его крик утонул в общем шуме. «Жидёныши» напугали и завели всех. Не успев отбояться, не успев очнуться, додумать трусливые мысли, ребята и девчонки закружились в бешеном, дьявольском, конвульсивном твисте – и вслед за Алёшкой и Раей пошли к эстраде, на которой бился в припадке, рычал, визжал, чмокал, заглатывал, всасывал, плевался, брызгал потом рыжий, молодой, быстрый, ловкий член; молодая кровь раздувала жилы, заводила, щекотала и разрывала – и жерло старенького сакса вспарывало любое смущение, любую опасливую мысль, и брало, брало, брало своё…

Рая… Мама моя родная! Видели бы вы Раю в ту минуту! В чёрном платье, чёрное каре, родинка у капризной губы – и хищные восточные глаза, холодные, расчётливые, как у рыси перед броском. И шаг! Два-два! И шаг – два-два! И – на Алёшку – быстрый взгляд. И опять – мимо, мимо!

А когда Алёшка, за три часа до танцев показавший Рае, как выходить и как не смотреть в глаза, пошёл-пошёл отклоняться назад, назад! назад! в «мостик», и всё время его бёдра шли в такт Раиным бёдрам, и Райка, Райка, у которой получалось всё, в секунду забыла обо всём, вошла между ног твистёра, наклонилась над твистующим почти лёжа Алёшкой, так что затылок его почти касался пола, – но только почти! – когда они почти лёжа затвистовали – взвыли уже все.

– А-а-а!!!

И плевать ей было, что будет завтра, что будет через минуту, что будет ночью, потому что тёплая волна залила её бёдра, сдавила живот, стиснула мягкой лапой между ног – и задрожала она в электрическом припадке, полшага назад – и в обратный Алёшке мостик – и твист-твист, твист-твист!

И над голосившей молодёжью, вопя от восторга, летала раскоряченная тень задыхавшегося Фила…

8

– Рая! Раечка! – задыхался Фил. Он спрыгнул с эстрады, обнимал за плечи растерявшуюся, опомнившуюся девчонку, отмахивался длинной рукой, топал ногами и целовал её щёки, забыв, что стесняться надо. – Царица! Откуда ты? Как?

– Класс, да? Класс же?! Ты видел?! Ты видел, как они шли? – рядом прыгали Джин и Гришка, перебивая друг друга в полнейшем восторге.

– Я тебя на улице подожду. Перекурю, – Алёшка шепнул Рае в самое ухо.

Этот шёпот проткнул ей голову и заставил поёжиться, такая искра пробежала по копчику, напрягла бёдра, вжала попу, отдалась в грудь жёсткой радостью.

– Хорошо, Алёша! – Рая шепнула одними губами.

И в этом шуме, крике возбуждённой толпы они понимали друг друга по одному движению губ, прищуру глаз, ритму сбившегося дыхания, по каплям пота на висках, по румянцу на щеках. Рая провела кончиками пальцев по Алёшкиной щеке, мокрой от пота. Потом, к его ужасу, незаметно для всех, замирая от страха и смелости, лизнула кончики пальцев.

Время грохотало над их головами. Случалось! То, чего все боятся, о чем запрещают думать, о чем грезят, о чем ночами бредят. Случилось!

Алёшка развернулся и пошёл к выходу, на ходу отвечая на приветствия друзей, подмигивая знакомцам. Белая рубашка прилипла к мокрой спине; он расстегнул воротничок и расслабил таитянский галстук. Белые волосы потемнели от пота, но кок держался молодцом.

Алёшка был опустошён и выпит до дна. Получилось. И – настаёт. Каждый парень знает, когда настаёт та самая минута.

Когда девушка делает полшага. Вроде бы назад. А на самом деле…

Бледный, весёлый, летящий, он ступил из шумного танцевального зала в бессветную черноту, подошёл направо в нишу, где на гвоздях висела одежда, нашарил свой новенький болоньевый плащ, надел, радуясь защите от сквознячка из раскрытых настежь дверей. С удовольствием мурлыкая что-то неопределённо твистовое, поднял воротник плаща. Нашарил в кармане плаща пачку сигарет, достал спички, прикурил. Козырёк кирхи куполом уходил в дождливую ночь. Мерцала одинокая лампа, бессильная побороть мягкую темноту. Тёплая вода не могла удержаться в низких тучах и шелестела в кустах сирени и жасмина, закрывавших вход в кирху.

Алёшка сделал полшага вперёд, поднял голову и стал всматриваться в дождь, падавший ему на лицо. Крупные капли появлялись из ниоткуда, мелкие неуловимые шарики стремительно увеличивались в размере, до совершенной огромности, и шлёпали по щекам и лбу, попадали на веки, заливали глаза, смывали едкий пот, текли на пересохший язык, поили и пьянили лучше самой пьяной водки.

– Сука!

Если бы только что он не станцевал свой самый лучший твист, лежать бы Алёшке в луже крови на ступеньках кирхи. Но его тело было слишком горячим – и дёрнулся он, как кошка. И выпрыгнувший из темноты ниши Штырь бил Алёшку «финкой» в живот, бил быстро, отчаянно, и Алёшка, не успевший испугаться, твистовал изо всех сил.

Удар! Твист! Бросок! Твист. Ещё! Твист! «Сука!» Твист!

Ну сколько Штырь убивал моего будущего отца? Секунд пять – семь, не больше. Страшно было Алёшке?

Ещё бы!

И такая печаль взяла Алёшку за горло, что уже ни о чем не думал он – ведь получить «перо» в живот в пяти метрах от сотни счастливых людей, рядом с братом, рядом с Раей! На родной улице, в родной кирхе, умереть так просто и глупо – было так обидно, так жестоко несправедливо, что слёзы готовы были брызнуть по его длинным, загнутым, пушистым, как у девочки, ресницам.

И твист-твист! «Сука! Да блядь вертлявая!» Твист-твист!

Ещё секунда – и всё. Конец. Не бывает столько удачи.

И вдруг Штырь коротко застонал – вышедший покурить Гришка увидел страшное и схватил Штыря сзади за чуб и потянул назад, сколько сил хватило.

И увидел твистовавший Алёшка натянутый, торчавший кадык своего губителя – и ударил, сколько силы было, прямо Штырю в горло.

«Кочерыжка», – мелькнула мысль. Самое смешное, что в ту секунду больше всего поразило Алёшку, – это не чудесное спасение, не его сила, выхлестнувшая руку вперёд, не страх, сжимавший грудь, не пустота внутри и холод за спиной, нет. Под его рукой кадык Штыря хрупнул капустной кочерыжкой. И ощущение того, что шея человека может так хрустеть от удара, удивило Алёшку донельзя.

Алёшка оглох и потерялся в ночи, в темноте, в страхе, в воде, лившейся с неба. Он спустился по скользким гранитным ступенькам, зашёл за угол и прислонился к удивительно тёплой, мокрой стене. Ноги онемели и дрожали. Темнота залепляла глаза. Какие-то фигуры, молча и беспощадно-неторопливо, потащили куда-то за кирху вяло барахтавшегося, плачущего и умолявшего Штыря. Что-то говорила Рая, целуя Алёшкины мокрые щёки, плача, смеясь и захлёбываясь слезами и дождём. Мой будущий отец медленно расстегнул пуговицы плаща и, как-то тупо и бессмысленно улыбаясь, рассматривал частые дыры в «болонье» и в рубашке – на боках, справа и слева.

И ни одной царапинки на теле.

Он не слышал, что шептала Рая, что она говорила, да и к лучшему это было всё. Потому что нехорошо молодому человеку слышать такие признания. Слишком тесно и быстро сплелись желание любви и желание смерти. Будто случайные прохожие прикурили на улице.

А потом… А потом – губы. Ещё губы. Стук зубов. Мягкая шершавость языков, случайно, нечаянно коснувшихся друг друга. И оба сердца – стоп. Только языки. Только губы. Только дрожавшие руки и блестящая, мокрая кожа. Тёплый найлон чулок, неожиданно сухой в такой сырости, такой тёплый – как раз иззябшие руки погреть – прямо между ножками. И пальчики на затылке. По затылку, по шее, по ушам, по плечам. Робкие, узнающие, знающие, боящиеся, но не отталкивающие. Тёплые. И стон. И загривок дыбом от этого нежного стона. И что-то надо делать. Ясно – что. Надо. Другой секунды не будет. Когда так стонут, так бьются в руках, так прижимаются… И языком по щеке. Нежная, чуть прохладная мочка нежного ушка – и волосы пахнут розовым маслом и чуть-чуть сиренью. И запах горячего пота – потрясает. Она целует его шею, и Алёшку трясёт в лихорадке, он сжимает Раю, нет, он сжимает всех девочек, о которых грезил ночами, он снова боится, боится дико, дрожит, потому что – надо. Надо идти дальше, что же ты? Что же ты струсил, дурак? Вот же она – она тебя – тебя! целует, обнимает, ласкает, царапает тихонько – что же ты?! И ты, Алёшка, столько раз слушавший разговоры тех, кто всё знает об этом, понимаешь, что ни-че-го ты не понимаешь, не знаешь, не соображаешь, тебе хочется развернуться и прыгнуть в темноту, но невозможное это дело – даже на миллиметр отодвинуться, потому что её капелька пота уже скользнула по твоему языку, добавила солёности крови из покусанных губ. И Алёшка становится на колени, становится на мокрый колючий гравий, потому что ноги не держат, да и хочется уткнуться лицом в мягкий живот, ты чувствуешь, как под платьем мягко дрожит её животик. Это даже не ошибка. Это головокружительная ошибка. Запах. Уже не кожи, не пота, не духов. Женский запах. Губы сквозь ткань нащупывают резиночку трусиков. Языком – осторожно, тайком – да, это резиночка. Вот оно – рядом, ближе некуда. Раскалывает голову и размалывает страхи, наливает все жилы ознобом и болью нарастающего взрыва. Желание бьёт по сердцу, и обезумевшая, хохочущая от удара адреналина мышца качает кровь по телу и накачивает то, что отличает мальчиков от девочек. Больно в паху, очень больно, давит так, что сдержаться никак, кажется, что член сломается и взорвётся разом. Алёшка вынужден подняться, Рая тянет его к себе, и он прижимает её к гранитной стене, поднимает подол платья, осторожно и свирепо берёт её за попу и содрогается, чувствуя, как сжимаются её ягодицы. И вдруг, без предупреждения – да разве можно об этом предупредить?! Кто ж думает-то? – она делает то же самое – осторожно, слегка, самыми кончиками пальцев касается его ягодиц и, с неожиданной силой, вцепляется в его зад, выгибается, прижимается к нему, делит с ним дыхание, кусает нижнюю губу и не отпускает, словно крови напиться хочет. Давление на животе, её оглушает эта мысль, она проводит рукой по его брюкам – вот оно! Рядом! Здесь, сейчас! С ней! Ни мама, ни папа, никто не нужен, даже бабушка не нужна – забыть, забыть! Слышишь ты, глупая голова, забыть! Он, Алёшка, здесь, вокруг неё, рядом и – ещё не внутри. Он ведь должен быть внутри. Да? Тебе говорили об этом, рассказывали – а ты слушала и морщилась – как можно? Но слушала, запоминала, нет-нет, ни за что, нет, конечно, ты не представляла – как это можно – внутри, но сколько раз ты прогоняла эту стыдную мысль, нет-нет, ни за что! Но вот он – твой парень, длинный, худой, сильный, обезумевший… Любимый. Да-да! Да! Любимый?! С ума сошла, Райка?! Он же здесь – ты видела его в школе, ты думать не думала о нём, ты только смотрела, смотреть ведь можно, так же? Ты забыла, ты запретила даже думать – пока он не свалился на тебя, трясущийся и грязный, а ты тащила его по лестнице, слушая, как бьётся его сердце. Ты мыла его руки, снимала с него мокрые туфли – и запах его пота потряс тебя. Мужчина. Алёшка. И ты смотрела, не могла не рассмотреть его тело. Никому никогда ты не скажешь, как ты смотрела на него, спящего мертвецки, как ты рассматривала его ступни, мокрый высокий лоб, белые брови, красивые, девочкиным бантиком пухлые губы, такой ровный нос, широкую грудь – и светлые волосы на груди, на животе… Нет-нет, туда ты не смотрела, нет, ты… ну скользнула только глазами – и волосы на сильных, худых ногах. И ты укрыла всю его длину бабушкиной кошмой, убежала в ванную, села на край ванны и замерла, слушая, как медленно течёт вода в трубах старого деревянного дома, как страшно пульсирует кровь в жилах. И сейчас – он здесь, вокруг тебя и ещё не внутри, но время несётся и хохочет, все-понимающее, всевидящее время толкает стрелки часов вперёд, торопит – и ты боишься опоздать, не успеть, не удержать в себе этот страх – и это желание, которое прогоняет прочь все мысли, эти мысли тебе ненавистны, прочь! Прочь, слышите! Завтра, никогда, не сегодня, не сейчас! Прочь! Прочь из головы! И она запрокидывает голову и стонет, наслаждаясь его поцелуями, впивающимися в шею. Она опускает голову и видит – да, видит! – в темноте белеющую – эту штуку – там, внизу, где расстегнул он брюки; ей страшно, ей тошно, это – внутрь?! Она не успевает заплакать от страха и ликования – да, да! Сейчас! Ну что же он? А он… А пристрелите его, если он знает, что делать! Надо, ведь надо же! Вот она – Раечка, девочка, дрожит, целует, плачет, смеётся, прижимает, она везде! Алёшка, сходя с ума от ужаса, осторожно спускает трусики с её бедер, надеясь на чудо, что как-то само, ну ведь должно же получиться! У всех же получается! Кончиком члена он вдруг ощущает неожиданную жёсткость её волос, нестерпимо мягкое тепло, он нажимает, пытается пробиться – туда, куда звериная память гнала всех его дедов, прадедов и пращуров, нажимает, дрожа и плача от радости и страха, ужаса и восторга, чувствует тепло, все чувства ушли вверх, вбок, отпрыгнули – только одно зрение, одно чувство – там, где её жар сожжёт его.

– Мама! Мамочка…

Он замер, отодвинулся инстинктивно. А она, не в силах уже сдерживаться, толкала его в грудь, проклиная себя за невозможность вытерпеть.

– Лёшенька… Я не могу… Мне очень больно, ну пожалуйста.

И Алёшка сделал единственно возможное и невозможное для него в ту секунду.

Он отступил, раздавленный мыслью, что он причинил такую боль такой девочке, он… Нет, он не струсил. Просто продолжать мучить её тело было для него невозможно ужасно. Но…

Он быстро застегнулся, потом встал рядом, опершись спиной о гранит, отдававший тепло жаркого дня. Стоял и слушал шелест дождя. Постепенно сердце успокоилось и легло в ребрах тёплым котом. Всё равно он чувствовал себя мужчиной. Рядом стояла его женщина. Ведь так? Всё было сказано, всё было почти сделано. Так ведь? А она, его несостоявшаяся женщина, стояла, широко расставив ноги, и осторожно положила руку – туда, где секунду назад ей причинил такую боль её только что несостоявшийся мужчина. Но она улыбалась.

– Алёшка…

– Что?

– Прости.

– Ты что? Не смей.

– Я…

– Молчи. Всё. Всё нормально.

– Ты не понял. Я о другом.

– Что?

– Давай… Давай – завтра.

И он всё понял. Завтра будет лучший день его жизни.

И тёплый дождь падал на землю.

И луж на земле было совсем мало – так земля пить хотела.

9

А завтра – их завтрашний день – не настал.

Случился очередной день лета 1962 года. Были слова, были последствия, были страшные скандалы по всему Зареченску.

Кирху опять заколотили. Эстраду разобрали.

Силвера забрали в Ленинград. Только дальнее родство с известной и обладавшей надёжными связями семьёй очень уважаемого акушера уберегло Фиму от исключения из комсомола. Там Фимку устроили, пристроили, пригрели. Успокоили. Там он и состоялся – любимец всего джазового Ленинграда – Ефим Зильберштейн.

В семье плотника Фахраза Зинатуллина скандала не было. Конечно, Фахразу всё рассказали о танцах в кирхе. Но он не кричал. Смысла кричать не было. Бабушка умерла. Рая с отцом в тот же день уехали в Ленинград, а оттуда, уже все вместе, зареченские и ленинградские Зинатуллины поехали в Казань. А там, день за днём, в горе да в заботах всё и закружилось.

У Филипповых, что было совсем странно, всё было тихо. Да и чего шуметь? Много работы было в тот замечательный год. Город строился. Алёшке надо было много работать и много учиться. Он каждый день проходил мимо тёмных окон квартиры Зинатуллиных. Но Раи не было. Она так и не приехала, осталась в Казани.

Это всё, что он смог узнать.

Вот так Алёша и Рая стали – и не стали – мужчиной и женщиной.

Вот так я не родился в первый раз.

И так бывает.

КОНЕЦ

Да, совершенно забыл сказать, – Зосечка и Алёшка встретятся в следующем романе – о студентах и совсем взрослых людях.

2010 год

Content

Дмитрий Конаныхин
Индейцы и школьники

Пролог

Глава 1 Утиная охота

Глава 2 Зареченские адмиралы

Глава 3 Мы все пойдём с вами воевать!

Глава 4 Ракета-буги

Глава 5 На мели

Глава 6 Жидёныши

Глава 7 Рябенькая курочка

Глава 8 Питерган