Алексей Биргер

Николай Языков: биография поэта

Портрет на обложке – А.Д. Хрипков, 1829 год

Издательство автора – Марии Градской

© А. Биргер, 2020

© ООО «Издательство АСТ», 2020

Вместо предисловия

Я скитался вдали от Тебя, и меня отогнали даже от стручков, которыми я кормил свиней. Насколько басни грамматиков и поэтов лучше, чем эти западни. Поэма в стихах о летящей Медее принесет, конечно, больше пользы, чем рассказ о пяти элементах, по-разному раскрашенных в виде пяти «пещер мрака», которые вообще не существуют, но которые губят уверовавшего. Стихи и поэмы я отношу к настоящей пище.

(Блаженный Августин.

Исповедь. Часть Первая, VI, 11.)

…И если вдуматься, то действительно: сначала мы – ничто, точка при рождении, а потом мир вокруг нас начинает упорядочиваться и расширяться, глаза и уши впитывают краски и звуки, руки осязают предметы, калейдоскоп превращается в связные образы, и сумма образов, сумма впечатлений в некий момент достигает того предела, за которым невозможно не осознать, что ты чем-то отличаешься от всего окружающего, что ты – отдельная величина, драгоценный ларец для бесконечного накопления мира и откликов на него; отворяешься, чтобы принять золотые и чтобы их потратить; и без этого ларца ничего для тебя не существовало бы; приходит осознание собственного «Я».

Не осмысление, нет, до способности осмыслять еще далеко, а вот осознание, на уровне чувства и ощущения, включено и обогащается, от порезанного пальца или голода, когда больно и неприятно, до одеяла и колыбельной, когда тепло и хорошо.

Колыбельная, потешка, считалка… Почему и самая первая поэзия, воспринимаемая лишь движением некоей странной гармонии, загадочной и непонятной, уже становится настоящей пищей, тем насущным хлебом, благодаря которому твое «Я» крепнет и, отделяясь от мира как нечто особенное, одновременно с этим теснее и глубже врастает в мир? Может быть, ты открываешь ценность своего «Я» как второго полюса, необходимого для создания напряжения, для возникновения светоносного тока, без этого второго полюса и первый не нужен, исчезает в пустоте; твое «Я» бесценно как «Я» сперва слушателя, а потом и читателя, дающего конкретную, индивидуальную жизнь поэзии внутри тебя. Вот так и получается, что чем глубже осознание «Я», тем роднее всё окружающее. Поэзия-то вечна, но без тебя она не станет такой простой и личной в своем существовании. И навеки остается с тобой – как связь и с семьей, от мамы и папы до далеких предков, и с родиной, и со вселенной – и добрый ворон, который, сидя на дубу, дул во трубу, во серебряную, точеную, по-зо-ло-ченную, и дядюшка Данило, запрягавший кобылу, и аты-баты вместе с кочками и ухабами (а у кого-то – там, в далеком далеке – лондонские колокольни, торгующиеся из-за четверти грошика, и бедный Томми, у которого все-таки хватает двух монеток на яблочный пирожок, и упавший в яму лягушонок, и многое волшебное), потом волна поэзии нарастает, приходят стихи авторские, всё «взрослее», «литературнее», и ты все больше обретаешь родной язык, без которого – без языка – никакое полноценное «Я» невозможно.

Может, потому наша память своими особенными путями движется: многое и многое забывается, порой такое, что, казалось бы, вовеки забыть нельзя, первая любовь, первые слезы, первая радость (кто вспомнит сейчас в подробностях свои первые слезы или первый смех?), но, как ни странно, остается в памяти первое впечатление – первый удар – от грандиозных поэтов.

И память об этом ударе неразрывно сцеплена и спаяна с памятью о всех ничтожных, никчемных, мусорных и сорных, никому, кроме тебя не интересных, подробностях, при которых настигло тебя потрясение, – то ли тащишь с собой все ракушки и водоросли, намертво присосавшиеся к днищу судна, то ли по притче о плевелах и пшенице, не разделить их, пшенице не повредив, пока не наступит время сбора урожая, последнее и окончательное, а то ли в каждой дрянной мелочи все равно отражается образ твоей эпохи – и образ эпохи, при всей мелочности и сорности, при ненужной вроде бы конкретике обстоятельств, не менее драгоценен, чем вне эпох живущий звук настоящей поэзии, накрывающий тебя – именно тебя и именно в определенной точке пространства и времени – огромной волной.

Мне четырнадцать лет, и я стою возле бассейна «Москва», где теперь возвышается храм Христа Спасителя, а тогда – густые, необъятные клубы пара над провалом, сквозь них еле проглядываются голубая вода и разметка дорожек для заплывов, и еще раз перелистываю томик Баратынского из «малой» серии «Библиотеки поэта». И тончайшая грусть Баратынского навеки проникает в меня… (И вот еще свидетельство той неразрывной связи между выросшим из точки своего рождения «Я» читателя, отдельной и неповторимой личности, и открывающемся ему «Я» поэта, у Баратынского: «И как нашел я друга в поколенье, Читателя найду в потомстве я», важен ему отдельный читатель, который станет равен другу, а не «общая масса» школьного поклонения.)

Мне пятнадцать лет, и я сижу в Дегтярном переулке, у ограды, отделяющей нашу школу от Фрунзенской прокуратуры, и не могу собраться и пойти на урок, потому что еще и еще раз перечитываю Языкова… А рядом, в том же Дегтярном переулке, дома Шевырева и Погодина, где Языков, бывало, дневал и ночевал, а за углом – дом Павла Воиновича Нащокина, у которого Языков познакомился с цыганкой Таней (Татьяной Дмитриевной Дементьевой) и который на поминках Языкова стал главным заводилой большого пьянства в его память. Я этого еще не знаю, мне еще предстоит это открыть.

С тех пор я не раз задавал себе вопрос: почему Языков, гениальнейший по природе, так и не сумел до конца состояться, остался в тени? И вообще, почему, после грандиозной прижизненной славы, закончившейся к концу 1840-х годов, и вплоть до футуристов, к нему пренебрежительно относились как к одному из второстепенных поэтов пушкинского ряда: м-да… талантлив… но неряшлив и дилетантичен в технике стиха… и вообще, если бы Пушкин к нему по особому не относился, то много было таких, о которых и вспоминать не стоит… Казалось бы, символисты уж тем более должны были его оценить. Но кроме Блока никто не воздал ему по достоинству. Зато такие противоположные лагеря как акмеисты и футуристы вцепились в него – без Языкова во многом невозможны и Маяковский, и Хлебников, и Пастернак, и Мандельштам, и целый ряд открытий Гумилева и Ахматовой.

Но еще до того Бунин не очень заметно, но, как всегда, «против течения», осваивает поэтический опыт Языкова в полной мере.

Так что же произошло? Почему бывший толстый закомплексованный мальчишка, через много лет, умирая от сифилитической сухотки мозга, превратившийся в живые мощи, с жидкой смешно торчащей бороденкой и иссохшим лицом, только глаза остались те же – голубые и лучезарные, ставший к тому времени знаменем и оплотом «крайне правого реакционного крыла славянофильства», выплеснул и в это глухое время «своей мелкой озлобленности на весь мир и нарастающей неряшливости в стихе» такое, что и Жуковский и Гоголь готовы были считать его равным Пушкину – а потом оказался надолго затоптанным временем?

И дело не только в том, что рядом с Пушкиным становился приглушенным свет любого гения и их потом уже «не замечали». Дело в самой грандиозной эпохе, когда все было преувеличено – воистину, одна из тех эпох, когда из горчичного семени вырастали огромные деревья. Тынянов правильно отмечает, что в те времена все было гениальным, даже графоманство. Написать «Весну зимы являет лето», как граф Хвостов, мог только совершенно гениальный в своем графоманстве графоман, в другие эпохи этого быть не могло, говорит Тынянов.

И он абсолютно прав.

Но для того, чтобы до конца понять эту эпоху и присутствие Языкова в ней, надо понять невообразимое. Это была эпоха, в которую изменился сам ход времени, из земного и материального время перешло в ту категорию, когда оно само перестает существовать.

На подобное вторжение иного времени в земные измерения эти самые земные измерения должны были отреагировать, чтобы не разрушиться. Это не Николай Первый запустил колесо уничтожения (и самоуничтожения России) от убийства Пушкина до убийства Лермонтова и до разгрома всего, чем дорожили Лермонтов и Языков (мы этого еще коснемся), это его руками природа нашего мира воспротивилась (в общем-то, вполне по повести Стругацких «За миллиард лет до конца света»).

В истории несколько раз время вырывалось за пределы земного, и каждый раз это выплеск подавлялся и уничтожался. Так было в Шекспировскую эпоху, когда где-то до 1606 года время в его земном измерении перестало существовать (и как это совпадает по срокам со всем происходившим от России до Испании, где Лопе де Вега начал последний отрезок пути; а уж как Кальдерон-то ворвался к Пушкину и Языкову – об этом отдельный разговор!) Так было во времена Катулла и Овидия, парадоксальным – а может, вовсе и не парадоксальным – образом соотнесшимися с величайшими сроками уничтожения времени земного.

Так происходило и в лучшее время Пушкинской эпохи, когда вроде бы слабый и тоненький, но неуемный корень, протянувшийся от елизаветинских времен, потщился дать ростки (и лозу) в полную силу во время 1820-х – 1830-х годов. Ключевский, в своей работе «Евгений Онегин и его предки», совершенно правильно отмечает, что поколение Пушкина и Онегина было много большим обязано елизаветинским «дедам», чем екатерининским «отцам».

Для того, чтобы понять, что тогда происходило, надо принять невообразимое. Даже Гегелевская диалектика (в отличие от диалектики апостола Павла) твердит нам, что есть либо детерминизм, либо свобода воли. Но надо хоть как-то принять, что существует и то, и другое. Да, ход времен предопределен. Но в зависимости от каждого свободного поступка любого человека, которому дана свобода воли, эта предопределенность тут же перестраивается, она перестраивается каждую долю секунды и до бесконечности, и при этом остается предопределенностью. Предопределенность не изменяет себе, она заранее предвидит последствия свободы каждого из нас, но при этом не перестает удивляться, что эта свобода осуществляется.

Пока мы не примем, что предопределенность и полная свобода существуют вместе и что в каком-то другом измерении между ними противоречия нет, мы ничего не поймем в «золотом веке» русской поэзии.

И порой возникает литература, умеющая выражать эту многомерность времени. О том, как художественное время становится временем реальным, нам в связи с Языковым сколько-то придется поговорить.

Поэтому не удивляйтесь, если разом прозвучат абсолютно противоположные взгляды на тот или иной эпизод жизни Языкова, на ту или иную сторону его творчества. Тот случай, когда противоположности сходятся, когда без напряжения между ними нет объема и глубины.

Пролог, или Точка отсчета

1

В связи с ликвидацией Свято-Данилова монастыря и, соответственно, уничтожением Даниловского кладбища было принято решение прах «самых уважаемых покойников» перенести на Новодевичье кладбище. Что 31 мая 1931 года (в день полнолуния, когда мертвецы выходят из могил, а некоторые, говорят, и кровь сосут) и было осуществлено.

Все «были» и былины, мифы и легенды об этой беспримерной акции сосредоточены прежде всего и исключительно на переносе праха Гоголя. И сколько вокруг вскрытия могилы Гоголя вполне достоверных, с бытовыми деталями, живописных страшилок! И череп Гоголя был странно повернут (мол, все-таки, видимо, живым его похоронили), и страшные несчастья посыпались на тех, кто участвовал в перезахоронении, а в первую очередь на тех, кто позволил себе «сувенир на память» взять – кусок ли полуистлевшего сюртука, сапог ли; вроде, даже ребро Гоголя кто-то прихватил… И нигде никогда не промелькнет, что вместе с могилой Гоголя вскрыли и могилу замечательного нашего поэта Николая Языкова, одного из ближайших его друзей. А по духу, возможно – самого близкого ему человека. Не просто так Гоголь указал в завещании, чтобы его обязательно похоронили рядом с Языковым! Как по жизни они добредали вместе, как легли потом рука об руку, так вместе и поехали на Новодевичье кладбище. Но трясущийся в тот день в грузовике по улицам Москвы гроб Языкова прошел бледной, почти призрачной тенью рядом с гробом Гоголя. А ведь было в жизни Языкова немногим меньше загадочного и мистического, чем в жизни Гоголя – даже странно, что на «месть праха Языкова» никому не пришло в голову списывать всяческие последующие неприятности. Гоголь да Гоголь – заладили…

Хотелось бы понять, что чувствовала «литераторская делегация» уполномоченных наблюдателей за перезахоронением – Юрий Олеша, Михаил Светлов, Всеволод Иванов, Владимир Лидин, другие – взирая, как раскрывается земля под лопатами могильщиков, как обнажаются кости и останки погребальных облачений – жилеты, сапоги… Перехватило ли дыхание, когда увидели, чем стали автор «Шинели» и автор «Пловца», ощутилось ли тогда, что на самом деле в этих славных останках их уже нет, а по-настоящему есть они – в языке, который мы впитываем с рождения и которым дышим не меньше, чем воздухом? В том их подлинная жизнь остается, о чем писал Языков, в «предстоянии ангельским ликам» над «колебаниями земли». А уж «колебаний земли» он изведал немало – порой сам себе их создавая… Уважение к праху нам самим нужно, а не им – чтобы чувствовать тонкую связующую ниточку между землей и небом, ее так легко порвать…

Или – пережившие ужасы Первой мировой, гражданской, классовых чисток, первых лагерей и уже прокатившейся коллективизации они привыкли и к ценности ушедшей жизни относиться иначе, и ничто их не могло смутить и возмутить? Не верится. Скорее – аукнулась некоторая забытость и даже отверженность Языкова. Создатель нескольких одиозных политических стихотворений против Герцена, Белинского и вообще всего революционно-демократического крыла русского общества, глава чуть ли не самой реакционной и мракобесной линии в русской поэзии – что после 1917 года стало вообще тягчайшим грехом – он, говоря языком той эпохи, угодил в разряд «вспоминаемых, но в меру неупоминаемых». Да, через три года, в 1934, вышло самое полное собрание поэзии Языкова, огромный том с подробнейшими комментариями. Казалось бы – реабилитирован. Но не надо забывать, что этот том вышел в серии, где не менее основательно были изданы почти все поэты пушкинской эпохи, намного меньшие, чем Языков, по дарованию и значению. А так – красивая галочка поставлена. Языков все равно возвращался к читателю, достаточно мощно возвращался, потому что поэт такого масштаба – «не рукавица, С белой ручки не стряхнешь, Да за пояс не заткнешь», как ни старайся; с начала 1970х годов количество изданий его стихов вообще довольно резко идет вверх, но все они делаются… какое бы слово подобрать?.. стыдливо. Стыдливо говорилось и о последних годах его жизни.

А кого не смущали политические взгляды поэта (и даже нравилось, что был хоть кто-то, противостоявший этим революционерам, из-за которых живешь теперь в убогой советской действительности, в «совке»; и его осуждаемый национализм для кого-то становился всё привлекательнее), тем сурово напоминали, что Языков и по жизни был дрянцом, злым и завистливым, злоупотреблял дружбой Пушкина, при этом отчаянно завидуя ему и говоря о нем гадости у него за спиной: считал, видите ли, несправедливым, что первым поэтом России признают Пушкина, а не его, Языкова… Ну, а раз на солнце русской поэзии ядом плевал, то, сами понимаете… Он ведь и умирал зло и нехорошо, с той же черной завистью к Пушкину, с ненавистью ко всем, кто останется жив, когда его не станет. Вот как, даже на смертном одре не изменился? Нисколько, уверяем вас, и такой был ничтожный конец после такого блистательного начала!

Поэтому имеет смысл начать не с начала, а с конца, с «одиозных» последних дней и даже часов земного существования поэта – чтобы увидеть, с каким итогом подошел он к последнему рубежу. Не будем забывать, впрочем, что «В моем начале – мой конец, В моем конце – мое начало», и порой с конца начинать естественнее, чтобы тем вернее начало постичь (эффектный прием, используемый во многих фильмах: сначала видим героя в старости, чтобы мы сразу поняли, что с ним стало, и вдруг, под резкий музыкальный перебив, переносимся в его юные годы; вот и мы будем такое «кино снимать»). Сразу предупреждаю, картина будет не без подвоха: вместе с тем, что наверняка было на самом деле, я буду примешивать, часто без зазрения совести не беря в кавычки и не оттеняя от собственных мыслей, все пренебрежительные штампы, все брезгливые банальности, с которыми критика и история литературы чуть не двести лет описывала характер и личность Языкова, «закономерно» приведшие его к печальному финалу. Зачем? Да чтобы вы сами убедились, какую гору грязи набросали за это время на фигуру поэта и в какую окаменелость превратилась эта грязь: до истины не пробиться. Тем более, что всякий, вдохновленный поэзией Языкова и начавший интересоваться его личностью, сразу узнаёт, что эта окаменелая грязь – прописные истины, с которыми, увы, ничего не поделаешь – и понуро отступается.

Чтобы, когда мы, в конце книги, по расширяющейся и раскручивающейся спирали вернемся к этим последним дням, вы оказались достаточно вооружены для собственных оценок, чему верить, а чему нет.

Но прежде всего, прочтите внимательно.

«Я давно уже не имею от тебя писем. Ты меня совсем позабыл. Вновь приступаю к тебе с просьбою: все сказать мне по прочтении книги моей, что ни будет у тебя на душе, не смягчая ничего и не услащивая ничего, а я тебе за это буду в большой потом пригоде. А если у тебя окажется побуждение к благотворению, которое ты, по доброте своей, оказывал мне доселе (я разумею здесь пересылку всякого рода книг), то вот тебе и другая просьба: пришли мне в Неаполь следующие книги: во-первых, летописи Нестора, изданные Археографическою комиссиею, которых я просил и прежде, но не получил, и, в pendant к ним, «Царские выходы»; во-вторых, «Народные праздники» Снегирева и, в pendant к ним, «Русские в своих пословицах» его же. Эти книги мне теперь весьма нужны, дабы окунуться покрепче в коренной русский дух. Но прощай; обнимаю тебя. Пожалуйста, не забывай меня письмами…»

(Гоголь – Языкову, из Неаполя, 8(20) января 1847 года; Языкова нет на свете уже тринадцать дней, о чем Гоголь еще не знает.)

«…По прочтении книги моей» – «Избранные места из переписки с друзьями», где Гоголь в статье «В чем же наконец существо русской поэзии и в чем ее особенности» дал развернутый и восторженный разбор поэзии Языкова и очень волновался, как его ближайший друг эту статью воспримет. Книга прибыла по адресу, когда Языкова уже не стало.

Сама интонация письма говорит о многом. И мы в свое время вернемся к этому письму.

Рождественский финал

2

«Кто только не совершенно чужд событиям русского литературного мира, тот мог встретить здесь наступивший год с двумя впечатлениями разнородными, но равно резко означавшимися. Одно из них порождало в нас печальное и безнадежное сочувствие, под которым потрясается и изнемогает душа при утрате, на которую смерть положила свою печать несокрушимую. Другое отзывалось в нас звучным выражением жизни и открывало пред нами в области мышления светлые просеки, пробуждало в нас новые понятия новые ожидания. В первый день 1847 года пронеслась в Петербурге скорбная весть о кончине поэта Языкова и появилась новая книга Гоголя. По крайней мере, я в этот день узнал, что не стало Языкова, и прочел несколько страниц из «Переписки с друзьями», где между прочим начертана верная оценка дарованию Языкова. Эти строки обратились как бы в надгробное слово о нем, в светлые и умилительные о нем поминки. Это известие, это чтение, эти два события слились во мне в одно нераздельное чувство. Здесь настоящее открывает пред нами новое будущее; там оно навсегда замыкает прошедшее, нам милое и родное…»

П. А. Вяземский

За несколько часов до смерти Языкова: из Слова митрополита московского Филарета (Дроздова) на Рождество Христово 1846 года; произнесено 25 декабря 1846 года (по старому стилю) в Московском Чудовом монастыре, на Рождественской Заутрени:

«…Нарицается имя его: Князь мира, Отец будущего века: вот великие преимущества Сына Вышняго, дарованного нам! Князь мира, то есть, Начальник мира, великий Миротворец или Примиритель. Так Иисус Христос называется потому, что Он примирил и доныне примиряет людей с Богом и между собою, Как Искупитель и Единый вечный Ходатай Бога и человеков…»

В середине дня светлого праздника Рождества 1846 года, после ранней литургии, все друзья и близкие съехались к Николаю Михайловичу Языкову, поздравить его и поддержать. Одолеваемый болезнью, Языков опять лишился ног – не мог ходить, все дни проводил или просто в кресле или в кресле-коляске, возимый слугой. Кто был? Во-первых, Хомяковы, Алексей Степанович и Екатерина Михайловна, в девичестве Языкова, младшая и любимая сестра Николая Михайловича. В свое время он был счастлив, что его сестра выходит замуж за его ближайшего друга, отказав Мотовилову, который после этого подался в Дивеево, «в служки» к Серафиму Саровскому… Впрочем, иногда незлобие Хомякова, его готовность понимать и сочувствовать очень далеким, даже враждебным ему, взглядам, если эти взгляды высказывают люди достойные, раздражает Языкова. Очень многое его раздражает, и иногда он сам пугается злости, поднимающейся в нем высокой волной… Точнее, не пугается, а что-то похожее на стыд и сомнение украдкой его тревожит. Нет ли в этом желании обидеть, лягнуть побольнее элементарной зависти к тем, кто способен наслаждаться жизнью во всей полноте, кто не думает о том, что срок его жизни жестко отмерен, что жизнь может кончиться сегодня или завтра, и все будут продолжать дышать, спорить, заниматься тем, что им кажется самым важным – а его-то уже не будет? Не переносит ли он на весь мир то свое отношение к бедняку-поденщику, в котором когда-то (и, вроде бы, не так давно) сознался со вздохом облегчения – со слишком временным и недолговечным вздохом облегчения, как теперь выясняется?

Поденщик, тяжело навьюченный дровами,

Идет по улице. Спокойными глазами

Я на него гляжу, он прежних дум моих

Печальных на душу мне боле не наводит;

А были дни – и век я не забуду их —

Я думал: боже мой! как он счастлив! он ходит!

Но чаще ему нравится в себе это вечно раздраженное состояние духа, эта напряженная готовность ввязаться в спор, в самую непримиримую схватку, не следя за словами и слов не выбирая, раня словами насмерть и прощения за это не прося… Проявляется в этом, мерещится ему, неравнодушие к жизни, подлинная готовность защищать то, что свято и правильно – и он, больной, уходящий, он больше жив душой, чем те, которые остаются, они-то, молодые и слабые, могут отступиться от идеалов, это он, старый боец, идет до конца…

Хомяков. Ближайший человек, которому самое сокровенное можно доверить. Но и этот ближайший человек почему-то тянется к отвратительному предателю народа и веры, к этому «маленькому аббатику», как его некогда – достаточно мягко – назвал Денис Давыдов, сам-то Языков величает его не иначе, как «старым плешаком»… к Чаадаеву… Небось, и сегодня успел завернуть к нему и поздравить с Рождеством… или поедет ближе к вечеру… как такое возможно?

Да, Чаадаев. Два года назад написал Языков резкое, жесткое послание – «К ненашим», и большую бурю это послание вызвало.

Вы, люд заносчивый и дерзкой,

Вы, опрометчивый оплот

Ученья школы богомерзкой,

Вы все – не русской вы народ!..

Он-то прежде всего бил по Грановскому, Белинскому, Герцену… Чаадаеву тоже слегка досталось, походя, но он его в «знатных врагах» не числил… И тем обиднее был отзыв Чаадаева – который, конечно, ему сразу передали: «Вот стихи, которые совершенно доказывают, что не обязательно иметь здравый смысл для сочинения самых прекрасных в мире стихов». Вроде бы, не отказал Чаадаев его посланию ни в жаре, ни в гармонии, ни в высшем вдохновении, которым оно продиктовано, но самое главное походя зачеркнул одной фразой – мысль, то, что в этих стихах и мысль есть, что не прежний Языков поэт «жизни забубенной», что философ он теперь и провидец неисчислимых бед, которые эти «ненаши» готовы на Русь накликать! Такая обида разобрала, что не сдержался и накатал послание лично Чаадаеву, и там уж по всем косточкам «плешака» разобрал!.. И было это… ровно два года назад 25 декабря 1844 года, в Рождество папского холопа приветил!

И никто не поддержал тогда… Даже Гоголь, один из немногих, кто приветствовал «К ненашим» – «Сам бог внушил тебе прекрасные и чудные стихи «К не нашим». Душа твоя была орган, а бряцали по нем другие персты. Они еще лучше самого «Землетрясенья» и сильней всего, что у нас было писано доселе на Руси…» – даже Гоголь к следующему посланию отнесся кисло – «…не скажу того же о двух посланиях: «К молодому человеку» и «Старому плешаку». О них напрасно сказал ты, что они в том же духе; в них, скорей, есть повторение тех же слов, а не того же духа… Это не есть голос, хоть и похоже на голос, ибо оно не двигнуто теми же устами. В них есть что-то полемическое, скорлупа дела, а не ядро дела. И мне кажется это несколько мелочным для поэта…»

Гоголь-то понимает его как никто, как и он Гоголя, но… Но тут бы не согласился… Неужели и впрямь – «духа не было», и пытался он гремящим пустословием скрыть… что скрыть? Почему-то, когда писались эти стихи, два года назад, вспомнился невольно 1831-й год, и то, что только двое – он сам да Чаадаев – были до конца непримиримы к ядовитому польскому бунту, только они двое видели, до какого крушения нации может довести потакание безумной злобе мятежников… Все остальные… Денис Давыдов, и тот добродушно посмеивался, это добродушие и в его «Хватай, собака» ясно слышится, больше на бездарных наших генералов негодовал, чем на поляков, которые, спасибо, мол, им, дали лишний повод военное мастерство отточить… Пушкин завел речь «про старый спор славян между собою…» Слишком по-домашнему, слишком умилительно, и то на него многие ополчились. Вяземский, тот вообще брезгливо от Пушкина нос отворотил: «Охота была тебе шинельные стихи писать…» А Пушкин показывал письмо Чаадаева про «Бородинскую годовщину» и «Клеветникам России», письмо, что только с этих стихов Пушкин стал наконец воистину национальным поэтом, «угадал, наконец, свое призвание», что в его отпоре врагам России «больше мыслей, чем их было высказано и осуществлено за последние сто лет в этой стране…» Ага, мелькнуло все-таки его презрительное, что не было у нас ни смысла, ни истории… И все же…

Сам он не мягче Чаадаева высказывался. Правда… Ну да, орал тогда, в дружеском кругу, пьяной истерикой посчитали, чуть не под локотки на свежий воздух вывели проветриться. То, что Чаадаев сказал веско и солидно, он сам, получается, выдал… выдал в виде чего-то вроде пародии, таким тогда многим и нарисовался, во время польских событий, пародией на Чаадаева, неуемным пылом опошляющий все, что этот великий мыслитель изрек… Репетилова сам из себя сделал… Но не в том же дело было, не в том суть заключалась… Сорвался он, да… Эх. Татьяна, Татьяна Дмитриевна… А что теперь толковать?

Неужели, когда писал, одна подспудная мысль в голове сидела: «ну-ка, посмотрим теперь, кто из нас пародия?» Учуял ли Гоголь вот это – истинное – не за правду постоять, а свести старые счеты, за собственные дурость и ничтожество рассчитаться, оттого и заговорил про мелочность, про скорлупу без ядра? Нет, не может быть, он честен был перед собой… Однако ж, недаром молимся мы об отпущении грехов, совершенных «яже в ведении и в неведении», порой нам самим неведомо, что нами движет, умеем себя убедить, что на бескорыстный подвиг идем, когда льстим своему тщеславию и себялюбию. А в поэзии все сразу проявляется; истинное чувство, которое поэтом двигало, любому внимательному уху прозвучит, за любыми красивыми словами фальшь проступит, потому что есть внешнее, вроде белил и румян на угасающей прелестнице, а есть внутреннее, настоящее, есть «лики слов», как он это назвал, и эти лики могут быть радостными или скорбными, в зависимости от того, насильно ты выстраиваешь слова или по доброй воле они для тебя строятся. И когда ряд скорбных ликов перед тобой возникает, тогда, нечего делать, отпускай слова на волю, вымарывай строку или всю строфу, потому что каким-то образом ложь тебя на свои пути увлекла. Странное это дело. Напишешь «Я вас люблю», любви не чувствуя, а то ли из угодливости, то ли надеясь хорошенькую головку вскружить, и такой скорбный вид будет у этой фразы, что, кажется, любому читателю твое пустое коварство явлено как на ладони. А напишешь, чувствуя в груди горький огонь, от которого тоже остается зачастую лишь пепел стыда, осевший на твоем самообмане – и слова смотрят радостно и открыто, и во всех сердцах те же самые слова отклик находят, и звучат для читателей будто их собственные…

Поэзия в том и состоит, чтобы брать главное, откидывая второстепенное, промежуточное, мелкие ступени между основными мыслями и образами, лишь тогда слова сомкнутся так, что и искры от них полыхнут, и удесятеренная сила в каждом из них заиграет…

Легче стало и спокойней от этих мыслей, растекавшихся волжским весенним разливом в пространстве поэзии и отделявших самим своим течением высокую злость поэтическую от ветреной и глупой злобы дня; но осадок на душе сохранялся, неприятный, обидный и горький, вроде привкуса желчи во рту, и хотелось от этого осадка избавиться, передернуть карты мило текущего разговора – слишком мило текущего, со слишком явной заботой о спокойствии больного поэта, а зачем ему это надо? – чтобы кто угодно другой обнаружил у себя на руках растреклятую двойку пик.

Повернул голову, думал съязвить Хомякову насчет «его нежной любви к старому плешаку», но обнаружил, что чуть упустил момент, нить разговора упустил, отвлекшись мыслями, про Слово митрополита Филарета толкуют, службой его восхищаются… И шурин, и сестра, и братья Киреевские… Милейший Петр Васильевич, добрейший и честнейший человек, если есть святые люди, то младший Киреевский из них, а ведь тоже высказывал Языкову свое недоумение и возмущение по поводу боевых его посланий, «К ненашим» и «К Чаадаеву», и старший брат высказывал, и молодой Аксаков, и Каролина Павлова, все, кому он беззаветно доверял… А потом, тот же Петр Киреевский ответил Грановскому в ответ на то, что, мол, за такие оскорбления стреляться надо, мол, не литературная это уже полемика, а политический донос, но Языков инвалид, что ж с него возьмешь: «Я готов за Языкова принять вызов на дуэль, назначайте время и место». И ведь на попятную Грановский пошел.

А он и по милейшему Петру Васильевичу прошелся. Младший Киреевский уже много лет собирает свод народных песен, да все показывать не хочет, пока, видишь ли, до ума работу не доведет. Подумать – так великое дело делает. Но обидно вдруг стало, что Петр Васильевич все песни под себя да под себя. Не выдержал: «Петр Васильевич уехал или заехал к себе в деревню и там уселся и засел и продолжает не издавать свое драгоценное и единственное собрание русских песен, т. е. пребывает с ними, глядит на них, ласкает их и ровно ничего с ними не делает. Это похоже на то, как поступают крысы с серебряными и золотыми вещами: они стаскивают их к себе в подполье, где этих вещей никто не видит, а сами крысы ими не пользуются. Но ведь крысы не берутся за не свое дело: не провозглашают себя собирателями и обнародователями своих драгоценных собраний!!»

И это Петр Васильевич перетерпел и простил. И зачем он, Языков, так святого человека, которому и без того несладко… Тем более, что и у старшего, у Ивана Васильевича, свои большие нелады, которые младший очень переживает – да кто из нас не переживает. Пятнадцать лет немоты с тех пор, как обозлился государь император на журнал Ивана Киреевского «Европеец», имя его для печати до сих пор запрещено. В прошлом году надежда засветила, готов был Погодин Киреевскому «Москвитянин» передать, Иван Васильевич даже несколько номеров подготовил, в надежде на несомненное разрешение после стольких-то лет опалы – ан нет, от ворот поворот! Совсем эта история его убила. А умница какой, философские работы какие – любым европейским философам нос утрет.

Многие так и уверены, будто я не знаю, что статья «неизвестного автора» за подписью Y-z о творчестве поэта Языкова ему принадлежит… А прознай наверху, что «неизвестным автором» был Иван Васильевич Киреевский, которому под любыми псевдонимами запрещено печататься – никому бы не поздоровилось.

И в это же время разрешили Белинскому, Тургеневу и молодым с ними, Некрасову и Панаеву, пушкинский «Современник» перекупить. Они, конечно, фигурой Никитенко прикрылись, но направление-то ясно; ясно, по кому, куда и как бить будут. Гоголю уже отписал: «Вот тебе животрепещущие новости нашего литературного мира: «Современник» купили Никитенко, Белинский, И. Тургенев и прочие такие же, следственно, с будущего 1847 г. сей журнал, основанный Пушкиным, будет орудием щелкоперов…» Ничего, и здесь повоюем! Этим самым, им лишь бы историю перекроить, доказав, что до них ничего толкового не было. Подняли на щит первую повесть какого-то Достоевского. Про которого я уже прямо высказался, что он лишь слабый эпигон Гоголя, и ничего больше…

Петр Васильевич говорит об удивительной теплоте Филарета, вспоминает его недавнее Слово памяти Сергия Радонежского, так всех поразившее:

– «…Желал бы я узреть пустыню, которая обрела и стяжала сокровище, наследованное потом Лаврою. Кто покажет мне малый деревянный храм, на котором в первый раз наречено здесь имя Пресвятыя Троицы?.. Дайте мне облобызать праг ее сеней, который истерт ногами святых и чрез который однажды переступили стопы Царицы Небесной… Посмотрел бы я, как позже других насажденный в сей пустыне Преподобный Никон спешно растет и созревает до готовности быть преемником Преподобного Сергия. Послушал бы молчание Исаакиево, которое, без сомнения, поучительнее моего слова».

А вот это надо осмыслить…

– Да, – задумчиво произносит Языков. – «Послушал бы молчание Исаакиево…» Как это верно. Кто не умеет молчания слушать, тот и слова не услышит. А порой, только молчание остается, чтобы слово сохранить, изначальное и безначальное. Нам слово дано не для того, чтобы на потребу дня его выносить, предметом выгодного торга…

Он перехватывает взгляд Ивана Киреевского, понимает, о чем тот невольно подумал: молчание не равно насильственной немоте, молчание добровольно принимается, и, при всем сострадании к Ивану Васильевичу, – а может, из-за него именно, – начинает заводиться.

– Однако ж, мнится мне иногда, что Филарет больше порой актером бывает, чем истинно чувствующим пастырем. Вот это слово в память Сергию, оно небывало, я его и Гоголю послал. Но обратите внимание, все проповеди у него по одной методе построены, по совершенно рассудочной, и сама эта удобная метода позволяет слушателями и читателями завладевать. Взять одну фразу и вести ее рефреном, разные грани ее смысла освещая… Когда один раз навык к таким построениям появился, то можно сколько угодно замечательных речей одну за другой прочеканить, с одного штампа. Это как ямб четырехстопный: один раз толком овладев, всегда писать гладко будешь, да только гладкость-то эта – гладкость скольжения по льду, а не борьбы со встречными волнами. Скользят по льду коньки, а внутрь не проникают, лишь ротозеям на радость, как ловко перед ними вензеля выписывают. Вот и получается, что имеем мы повторение слов, а не духа, скорлупу дела, а не ядро дела.

– Где ж там вензеля? – спрашивает Петр Киреевский.

И Шевырев успевает вступить:

– Перед ловким актером Пушкин бы не склонился, не был бы потрясен.

Ну да, ну да, эта история с обменом стихами между Пушкиным и Филаретом. Всем известно. Пушкин написал:

Дар напрасный, дар случайный,

Жизнь, зачем ты мне дана?

Иль зачем судьбою тайной

Ты на казнь осуждена?..

А Филарет возразил, горячо и скоро:

Не напрасно, не случайно

Жизнь от Бога мне дана,

Не без воли Бога тайной

И на казнь осуждена.

Сам я своенравной властью

Зло из темных бездн воззвал,

Сам наполнил душу страстью,

Ум сомненьем взволновал.

Вспомнись мне, забвенный мною!

Просияй сквозь сумрак дум —

И созиждется Тобою

Сердце чисто, светел ум!

И Пушкин откликнулся:

…Твоим огнем душа палима

Отвергла мрак земных сует,

И внемлет арфе Серафима

В священном ужасе поэт.

– При чем тут это? – возражает Языков и Шевыреву и Петру Васильевичу. – Я о другом, о конкретном. Вот, новое слово о Сергии Радонежском – о пути воинов Христовых. Разве равно оно первому?

– Что ж тебе в нем не нравится, Николай Михайлович? – спрашивает Хомяков.

– Да хотя бы то, что… – он медлит. Опять приходит на ум, что и этот спор он затевает не для того, чтобы установить истину, а для того, чтобы обойти подальше, путем глухим и окольным, самую главную – сердечную – истину, оставить ее покоиться в стороне; чтобы она не преследовала, не жгла, чтобы затерялась где-то вдали за суетой жарких дебатов о пусть насущном, но отвлеченном и умозрительном… Истина проста. «Снова Пушкин сбирает плоды с поля, на коем ни зерна не посеял». Его собственные слова, от них не отречешься. Как же так, мучился он в то давнее время: Пушкин, который все превращает в игру, который завтра же бросит высокий диалог со святителем ради самого низменного и пустячного предмета, чтобы послезавтра опять обратиться к высокому – не разберешь, в шутку или всерьез – получает на века запечатленное благословение Филарета, а он, проделавший такой мучительный путь, чтобы стать «певцом Руси святой», снова остается небрежно задвинутым в тень… И это после всего… С тех пор все ярче сияла звезда Филарета, все дальше расходились ее лучи, и каждый лучик, достигавший Языкова, напоминал о том давнем грехе злоязычия, и хотелось этот лучик оттолкнуть, загородиться от него ставнями и плотными экранами, только бы воспоминание больше не язвило… А главное, и это воспоминание было не окончательным, оно было следствием и проекцией другого, более раннего и более стыдного воспоминания, которое вообще хотелось навеки похоронить. Хмельной угар студенческой жизни, когда самые площадные и похабные шутки друзей кажутся самыми лучшими в мире, и, главное – боишься, что они тебе такими не покажутся, если хоть на секунду протрезвеешь, и подобострастно, с боязнью потерять друзей, смеешься им, после чего сам остришь еще хлеще… «Поп» Филарет был едва ли не главным центром ненависти и презрения, но сам-то он к Филарету никаких дурных чувств не испытывал, так почему же он… Нет и еще раз нет! Не вспоминать! Он предаст память друга, если хоть раз самому себе признается, что его коробило тогда…

Наконец, Языков медленно произносит:

– Не нравится мне, что он слишком логичен! Немосковская холодность в этом есть!

– У него логика сердца, – возражает Хомяков, – особая логика. И что плохого, если логику сердца поддержит логика высокого ума?

– А я в этом вижу, – упорствует Языков, – дурное влияние католицизма, все сокровенное и нераздельное на составные части разложить тщащегося, в гордыне своей. Недаром так нравится владыке московскому у старого плешака бывать, недаром старый плешак его проповедь во французский журнал перевел!..

Вот оно, вырвалось!

Что-то, однако, зацепило Языкова – нет, не доводы Хомякова и прочих друзей, а нечто, промелькнувшее рядом с этими доводами, некое сочетание слов, невольно аукнувшееся его потаенным мыслям. И взгляд его другим сделался.

– Ну, начнем с того, – с улыбкой отвечает Хомяков, – что Чаадаев и меня для французских журналов переводил, и Шевырева, считая важным, чтобы Европа наше направление мыслей узнала. Во-вторых, он перевел не что-нибудь, а Слово митрополита Филарета… кстати, своего духовника, а не просто бездельного частого визитера… на освящение храма в московской пересыльной тюрьме, чтобы вся Европа увидела, как велики у нас дела милосердия и какой свет готов нести митрополит самому последнему преступнику. В-третьих, они, на перекрестье своих взглядов и знаний, сумеют, возможно, найти какой-то ответ на вопрос, который так важен для наших молодых друзей… подскажут пути решения…

– «Уничтожение религиозной розни между славянскими племенами», – негромко вставляет пояснение Петр Киреевский.

Языков кивает. Это-то ему понятно. Не так давно вошли в их круг очень толковые, очень дельные молодые люди, основатели нового тайного общества – Кирилло-Мефодиевского, или, как еще его называют, Украйно-Славянского. Петр Васильевич процитировал один из пунктов их программы. Еще в эту программу входят: освобождение всех славянских народов от ига и создание свободной федерации славянских государств; номинальным главой этой федерации мыслится русский царь, но именно – номинальным, прав у него будет меньше, чем у английского короля, а решать все важные государственные вопросы будут представители независимых парламентов – дум, скупщин, называй, как хочешь – членов федерации. Украина станет практически свободным государством, независимым от России, так же, как и Польша, но именно эта независимость обеспечит прочнейший федеративный союз всех народов на вечные времена… Ясно, что для достижения этой цели жизненно необходимо найти способы прекращения религиозной вражды между народами, чтобы и православные, и польские католики, и чешские протестанты равно чувствовали себя в федерации как дома, чтобы истинное братство установилось…

Языкову больше всего нравится резкий и жесткий Чижов, многим другим – рассудительный и уравновешенный Костомаров. Хомяков и Иван Киреевский вообще видят в Костомарове большой талант, говорят, он может стать одним из лучших русских историков. Дошли слухи, что в общество вступил обретший уже известность художник и поэт Тарас Шевченко…

Чижов очень хороший проект нового журнала разработал; если, Бог даст, получится у него наладить издание – этот журнал общеславянского направления все другие журналы за пояс заткнет. Найдется место и Ивану Васильевичу, у которого столько накоплено ненапечатанного. Не вечно же царь будет под замком его талант держать! Языков уже приготовил деньги в помощь изданию журнала, тридцать тысяч рублей, и в завещание внес условие, что, буде умрет он до того, как Чижову деньги передаст, эти деньги Чижову бы вручили.

Да, молодость в свои права вступает, славная молодость. И, может, делами этой молодости и его, Языкова, грехи искупятся. И, может быть…

Наступает момент, предельно ясно запомнившийся всем присутствующим. Языков, в наступившей паузе, обводит всех взглядом и вдруг спрашивает, изменившимся голосом:

– Скажите, вы верите в воскресение души?

Все замялись. Языков говорит:

– Отвечайте по очереди, каждый за себя. Ты?.. – поворачивается он к Хомякову. – Ты?.. – к сестре. – Ты?..

Молчание. Никто не знает, что сказать, настолько это неожиданно. Языков, не дождавшись никаких ответов, вздыхает:

– Я как раз впервые открыл одну книгу. Прочтите, и вы совершенно перемените свое мнение. Вон там, на полке… Дайте ее мне.

* * *

Здесь, наверно, нужно пояснение для современного читателя. Языков, верующий православный христианин (хотя нам еще придется говорить о его увлечении в молодости русским – и не только русским – язычеством, о любовании им), совершенно определенно верил в БЕССМЕРТИЕ души. Но вот что ждет бессмертную душу за гробом? Чем больше грешил человек в жизни этой, тем более он убивал свою душу, гласит учение, и душа приходит в мир иной МЕРТВОЙ, обреченной на бесконечные страдания, если только по милости Божьей не будет даровано этой душе ВОСКРЕСЕНИЕ и искупление грехов, которое приобретается лишь истинным раскаянием и покаянием. Но вот способна ли сама душа, в земной жизни грехами умерщвленная, подняться до подлинного покаяния, или груз грехов ей даже покаяться не даст и она не воскреснет, не поднимется – об этом и бывают споры. Приведем мнения нескольких отцов церкви, из самых относящихся к делу и больше всего проясняющих суть вопроса. Вот лишь три мнения главных отцов церкви.

Иоанн Златоуст: «Есть смерть телесная, есть и духовная. Подвергнуться первой не страшно и не грешно, потому что это дело природы, а не доброй воли, следствие первого грехопадения… Другая же смерть – духовная, так как происходит от воли, подвергает ответственности и не имеет никакого извинения».

Блаженный Августин: «Хотя человеческая душа поистине называется бессмертной, и она имеет своего рода смерть… Смерть бывает тогда, когда душу оставляет Бог… За этой смертью следует ещё смерть, которая в Божественном Писании называется второю. Её Спаситель имел в виду, когда сказал: «Бойтесь более Того, Кто может и душу и тело погубить в геенне». Эта смерть тягостнее и ужаснее всех зол, ибо она состоит не в отделении души от тела, а в соединении их для вечного мучения».

Преподобный Макарий Египетский; «Истинная смерть – в сердце, и она сокровенна, ею умирает внутренний человек».

Достаточно, наверно, чтобы уяснить главное… Языков не о том спрашивал, не уходим ли мы все-таки в полное небытие, а о том, верят ли его близкие, что Господь, услышав стон покаяния из еще живого «гроба-сердца», отвалит каменную крышку этого гроба и даст восстать убиенной грехами душе.

Вопрос Языкова показывает: Языков воспринимал себя как недостойного грешника, душа которого может воскреснуть исключительно по милосердию Христову. Смирившись с таким взглядом на самого себя, он только одно хотел понять: есть ли надежда на милосердие. И получил ответ – или думал, что получил: есть.

Возможно, для кого-то пояснение это излишне. Но когда мы все советское время читали в предисловиях к сборникам Языкова: «За несколько дней до смерти он властно спросил окружающих, верят ли они в воскрешение мертвых. И услышав молчание, призвал повара и заказал ему все блюда и вина похоронной тризны и велел пригласить на поминки всех друзей и знакомых. Таков был его последний поступок, в котором человек высказался вполне.» (в издательстве «Советская Россия», 1978), и тому подобное и близкое к этому, то поневоле вскинешься: человек действительно ничего не понимает, или он сознательно путает такие разные вещи как «воскрешение мертвых» и «воскресение души», четко исполняя идеологическое задание, доказать, что все талантливые люди России были атеистами по сути? После таких передергиваний самые простые вещи хочется разжевывать и уточнять. А то ведь и впрямь не так поймут.

* * *

На следующий день, когда разнеслась весть о смерти Языкова, все близкие стали вспоминать название книги, в которой говорилось о несомненности воскресения душ и которую Николай Михайлович им накануне показывал. И – невероятная история! – никто эту книгу вспомнить не смог.

Иван Васильевич Киреевский, рассказывая в письме матери этот фантастический эпизод, пишет, что он представляет «очевидное и поразительное доказательство таинственного Божьего смотрения о спасении и руководстве душ человеческих».

Языков умер 26 декабря 1846 года по старому стилю. По новому стилю датой его смерти ставят иногда 8 января 1847 года, что неправильно. На тот момент разрыв между грегорианским и юлианским календарями составлял не 13, а 12 дней, так что по новому стилю Языков умер 7 января 1847 года, не во второй день рождества (как даты сдвинулись – вот и еще одна дата по-своему оборачивается), а в самое Рождество, по меркам нашего века.

1 января 1847 года по старому стилю выходит из печати первый номер нового «Современника», поступает первым подписчикам.

Продажа книги Гоголя «Выбранные места из переписки с друзьями» начинается 9 января, но близкие ему люди – Вяземский в том числе – получают первые отпечатанные экземпляры уже 1 января. Гоголь много пишет в этой книге о Языкове, ставя его выше всех современных поэтов. Но и не льстит ему. «В последних стихах его уже не было ничего, шевелившего русскую душу. В них раздались скучанья среди немецких городов, безучастные записки разъездов, перечень однообразно-страдальческого дня. Все это было мертво русскому духу…»

Скандал вокруг книги Гоголя заставляет быстро забыть скандалы, связанные с именем Языкова и его выступлениями.

Жизнь не стоит на месте.

Ф.В. Чижов то ли получает, то ли не получает по завещанию Языкова тридцать тысяч рублей.

То есть, по порядку.

В марте-апреле 1847 года австрийское правительство направляет секретную ноту российскому правительству: русский подданный Чижов уличен в крупных поставках оружия черногорским повстанцам, борющимся за независимость Черногории от Австро-Венгерской империи. Схватить его «на месте преступления» не удалось, поэтому Австро-Венгрия не решается арестовать российского подданного, но требует от России принять все меры, чтобы ее подданные больше не совершали действий, враждебных союзнику России по Священному союзу…

И здесь возникает еще одна загадка, с которой предстоит разбираться: братья Языкова отказались исполнять этот пункт его завещания и отдавать деньги Чижову, пусть хоть судится, если хочет; но других-то денег на оружие черногорским повстанцам, кроме полученных от Языкова (либо уже от его семьи), у Чижова быть, очень похоже, не могло; а если с еще одной стороны взглянуть, то для богатейшего семейства Языковых даже такая, крупнейшая по тем временам, сумма была тьфу, раз плюнуть отдать, так что тут дело не в жадности – в которой еще можно было бы заподозрить Александра Михайловича, но Петра Михайловича уж никак – а в чем-то ином… В чем? Братья отлично знали, что подразумевается под «деньгами на журнал» – и позаботились о том, чтобы иметь все основания формально откреститься от Чижова, если он попадется? Мол, сами видите, «языковских» денег в закупленном оружии нет – мы ж даже готовы были судиться, лишь бы деньги ему не отдавать, потому что подозревали, что не на журнал он их употребит… Может, брат перед смертью какую-то сумму Чижову и передал – но знал ли сам Николай Михайлович, на что реально пойдут его деньги – конечно же, нет.

А действительно, знал или не знал? Тут и мы остаемся в потемках. Можно лишь версии строить, зная характер Языкова и его страстное желание практическую пользу приносить, насколько возможно прикованному к креслу инвалиду.

Российское правительство уже донельзя встревожено доносом студента Петрова о деятельности Кирилло-Мефодиевского общества. Чижова арестовывают на границе. Он быстро ломается и начинает давать обширные показания, топя всех вокруг. (Внешне жесткие люди часто ломаются легче всего, и Чижов – очередное доказательство; если Петр и Александр Языковы раскусили его характер, то тем более не удивительно, что они со всех сторон обезопасились, чтобы вопрос о «языковских» деньгах не всплыл; а тут выясняется, что не только на оружие деньги шли, очень крупные суммы переданы чешским патриотам на патриотическую литературу и другие методы мирной борьбы за самостоятельность – опять-таки, откуда взялись эти суммы?..) Из доноса Петрова и показаний Чижова общая картина возникает предельно ясная. Император в ярости: хотели сильно ограничить его власть! Подстрекали народы, принадлежащие союзникам России по Священному союзу, Пруссии и Австро-Венгрии, восстать против своих законных правителей! Готовы были вызвать войну с Турцией ради болгар! Украину чуть не в отдельное государство хотели выделить!.. Начинается лютая расправа. Костомаров в крепости, Шевченко начинает свой долгий страдальческий путь. Специальным циркуляром от 31 мая всем российским подданным объясняется, что они должны считать себя только русскими, во всем покорными государю императору, «без воображаемого славянства». Любой намек на братство славянских народов объявляется преступным. Неожиданный кус выпадает Краевскому: его вызывают в Третье Отделение и передают личную благодарность государя императора за напечатанную в «Отечественных записках» статью против славянофилов (отправленную в печать еще до всей бури). После этого следует новое повеление: о славянофилах вообще ничего не печатать, ни хорошего, ни дурного, как будто их вовсе не существует.

А уже близко революционные грозы 1848 года…

Новые времена, в смуте которых быстро задвигается в прошлое и забывается поэзия Языкова. От чуть ли не второго после Пушкина властителя дум в 1830-е годы он низводится до «одного из самых талантливых второстепенных поэтов пушкинского круга». В энциклопедии Брокгауза-Ефрона, в конце девятнадцатого века, слышим брюзжание: «…при более благоприятных условиях, из Языкова мог бы, вероятно, выработаться настоящий художник, но он навсегда остался только дилетантом в искусстве, впрочем, таким, у которого бывали подчас просветы истинно высокого художественного творчества. Главные мотивы поэзии Языкова – именно те самые, которые он ценил выше других, провозглашая себя «поэтом радости и хмеля», – нашли себе выражение в форме далеко не всегда художественной; его вакхический лиризм часто является слишком грубым; большая часть стихотворений отличается невыдержанностью тона, иногда – неудачным подбором выражений, иногда – искусственностью образов и сравнений…» Лишь начиная с Блока просыпается новый интерес к Языкову, а спустя несколько лет акмеисты и футуристы уже не могут обойтись без него. С каждым новым поколением поэтов растет его влияние. Языковские интонации отчетливо различимы у Мандельштама и, в особенности, у Пастернака, явно проступают его голос и его темы в «поэзии бардов» (хотя, например, в песне Городницкого прах Языкова каким-то образом переселился с Новодевичьего на кладбище Донского монастыря – еще одно путешествие совершил, на сей раз в мире своем собственном, поэтическом).

Языков, как всякий большой поэт, останется с нами, пока жив русский язык. И прямой смысл имеет свежим и пристальным взглядом вглядеться в земной путь этого поэта.

Глава первая

Державинского гнезда…

ИЗ МЕТРИЧЕСКОЙ КНИГИ СИМБИРСКОЙ ВОЗНЕСЕНСКОЙ ЦЕРКВИ ЗА 1803 ГОД:

«…№ 16. У отставного гвардии прапорщика Михаила Петрова сына Языкова сын Николай родился и крещен 4 числа Марта месяца. Восприемником ему был статский советник Александр Ермолаев; молитствовал и крещение совершал приходский священник Миссаил Бадеряновский, при диаконе Александре Иванове, дьячке Никифоре Григорьеве и пономаре Сергии Андрианове.»

* * *

Род Языковых – из тех крепких и богатых родов, которые в столицах не особо засвечивались, но на которых надежно стояла Россия. («Выехал к великому князю Дмитрию Ивановичу Донскому в лето 7895 году [1387 г. от Р.Х.] знатныя особы из Золотой Орды Мурза Енгулей по прозванию Язык, и во крещении имя ему Алексей…» – и преуспел бывший мурза, такой древний и надежный род основал.) В своих пределах – прежде всего, в симбирской губернии – Языковы среди состоятельнейших и влиятельнейших. Опять-таки, богатство их не напоказ, не ослепляет блеском, подобно богатству обитающих в столицах с их особняками фасадами на главные улицы, роскошью нарядов и сервировки столов и выездными каретами, но надо бы еще поглядеть, кто основательнее стоит на ногах, Языковы, к которым ручейками от их имений и «заводов» копеечка бежит, или старающиеся красоваться на первых ролях.

Впрочем, и в их роду случались высокие взлеты. Например, роспись родословной не добирается до Ивана Максимовича Языкова, начальника Оружейной, Золотой и Серебряной палат («главы Гохрана» – сказали бы мы сейчас – тоже ничего!), убитого вместе с Артамоном Матвеевым в 1682 году во время стрелецкого бунта. Соратник Матвеева, значит, а такие люди и их потомки всегда были в милости и благодарной памяти Петра Первого, что и судьба сына Ивана Максимовича, Семена Ивановича, доказывает: участник Азовского похода, назначен в следственную комиссию по делу о стрелецком бунте 1699 года – уж тут-то, надо полагать, отыгрался за смерть отца – после чего пожалован в генерал-провиантмейстеры…

Но в целом, да, род не очень приметный, без громких имен и без великих свершений; а кого ни возьми, на любом поприще, хоть военном, хоть гражданском, трудится достойно и «с отличием», порой странно сочетающимся с такими уж русскими расхлябанностью и ленью, которые позволяет себе в личной жизни, вне выбранного служения.

Патриархально-традиционная семья – и при этом с живым интересом ко всему новому, к образованию. Отец поэта Михаил Петрович Языков, отставной гвардии прапорщик, за время службы сумел убедиться, что в нынешнее время не только без «грамоты», но и без хоть какого-то знания естественных наук – никуда. Не равнодушен он и к литературе, к поэзии – как дивно преображается речь, когда слова оказываются в созвучии между собой, когда собственные чувства узнаешь, вникая в почти музыкальные распевы этих слов, и более того, новые чувства тебе открываются.

А кто на вершине всего, кто главный творец этого чуда, будто настежь распахнувший все окна русского языка, чтобы как следует проветрило его свежим воздухом? Такой же, по происхождению, «татарский мурза», как и мы, Гавриил Романович Державин – и тоже с Волги, из недалекой, по российским меркам, Казани – и гордится он тем, что он «мурза», что и нам может служить примером и назиданием. Мурзы с Волги, почетное место занявшие среди древних дворянских родов России – они такие!

А тем временем восходит и звезда нашего, симбирца, Карамзина.

Жена Михаила Петровича, Екатерина Александровна Языкова, так и не освоила полностью грамоту, и письма пишет с трудом – «Посылаю тебе чаю 4 фу, кушей, не крепка клади, к нему можна расхоживо мешать. Немцы твои не многа толк знают»; из письма в Дерпт младшему сыну, поэту – а вот его дети, и сыновья, и дочери, получают блестящее образование. Самый младший ребенок, Екатерина Михайловна (родилась в 1817 году, совсем поздно, и всего за два года до смерти Михаила Петровича), умом, грацией и образованностью – и скромностью добавим – будет привлекать всех, на равных разговаривать с Пушкиным, навсегда пленит Гоголя, станет достойной женой Хомякова, а до того за ней будет долго ухаживать страстно влюбленный в нее Мотовилов; и отступится, вняв слову Серафима Саровского, что эта невеста не для него.

О младшей и любимой сестре Николая Михайловича Языкова нам еще предстоит отдельный разговор.

Николай (родился 4 (16) марта 1803 года) – младший из трех братьев. Его старшие братья Петр (1798 года) и Александр (1799 года) по смерти отца станут для него опекунами и воспитателями, кроме того, что так и останутся ближайшими и вернейшими друзьями, – и первыми читателями его стихов.

Вообще семья отличается крепкой взаимной любовью и привязанностью. Внутри нее и свой особый семейный язык вырабатывается. Семья – «Контора». Старший, Петр – «Старик». Александр – «Дюк», что очень к нему подходит, есть в нем и тяга к высшему свету, и тщеславие, и высокомерие, и желание сделать большую чиновничью карьеру в столице: при том, однако, условии, чтобы эта карьера не мешала лениться и сибаритствовать. И вместе со всем с этим – мнительность, постоянные сомнения в своих талантах и даже в своей состоятельности; эта мнительность, эта внутренняя неуверенность заставляет еще круче задирать нос перед посторонними. Старшая сестра Прасковья – «Пиготь» или «Пиготи». Николай – «Вессель». Екатерина, чуть подрастет, станет «Котлы» или «Катуша». Семейные прозвища, будто рождающиеся из веселой игры в нелепицы: чем нелепей, тем лучше, и при этом за каждым прозвищем таится особый и глубокий смысл, недоступный посторонним. Эта игра в прозвища, в словечки-пароли, очень хорошо отражает стиль жизни семьи, стиль общения внутри нее. Мы вместе, и готовы противостоять целому миру, если понадобится защитить кого-то из нас. А еще, показывает, какое глубокое чувство языка, какой слух на язык есть в этой семье – даже если не знать подноготной прозвищ и словечек, само их звучание веет невыразимо и неуловимо естественным и родным.

И расположено имение хорошо, на берегу Суры, притока Волги, в восьмидесяти верстах от Симбирска и в «тридцати верстах» от уездного города Корсуни, – отмахав эти «тридцать верст», «к утру я завидел реку и еловую рощу, за которой находилась наша деревня», и это не кто-то из Языковых пишет, это из «Пропущенной главы» «Капитанской дочки» Пушкина, той самой, где сказано про «Не приведи Бог видеть русский бунт – бессмысленный и беспощадный». Пушкин очень точно воспроизвел и географическое положение, и все приметы Языкова; можно сказать, что «подарил» семье Гриневых поместье Языковых, а можно сказать, что подарил спасение обитателям поместья: Михаил Петрович унаследовал Языково, как ближайший родственник, от бездетного дядюшки, которого во время пугачевского бунта заживо сожгли вместе с домом и хлебным амбаром; унаследовав в 1774 году имение, Михаил Петрович ставил новый барский дом и всячески стирал память о страшных временах. К Гриневым (то есть, тогда еще не Гриневым, а Буланиным – фамилия предварительного варианта в этой главе задержалась, но мы все равно будем называть их Гриневыми, во избежание путаницы), когда амбар был уже подожжен и они должны были сгореть заживо, помощь подоспела вовремя… Да, вот такой подарок оставил Пушкин Николаю Языкову и его братьям.

Но память о тех временах, конечно, не исчезла бесследно, она мрачной тенью падает порой на жизнь семьи, придает особую тональность попыткам Николая Языкова осмыслить родную историю и родной народ. И чем старше он становится, тем острее и болезненнее для него ощущение противоречия между теми высотами духа, до которых поднимается народ, даже самый забитый и безграмотный, в своих песнях, своих сказаниях, своих ярких присказках и словечках, и теми безднами, которые внезапно разверзаются в этом же народе, извергая кровавые потоки лютой злобы, не внемлющей ничему святому и светлому…

Или он предчувствует, пророческой интуицией поэта, что пожар и уничтожение будут повторяться, что каким-то странным образом они становятся неотъемлемой судьбой имения, будто в самом имении что-то есть – дремлет некий рок, всегда готовый проснуться?..

Ведь нет сейчас имения. Вновь сгорело. Разграбили, а потом сожгли в 1921 году, все подчистую, включая «пушкинскую комнату», которую почти сто лет хранили неизменной в том виде, какой была, когда Пушкин в ней ночевал, до последней мелочи. Единственно, что уцелело – сосна, которую вроде бы Пушкин посадил, она в стороне от дома, ее пожар не задел. Какую-то лютую революционную злобу на этом имении вдруг сорвали, хотя и гражданская война уж позади была? Или просто – заметали следы грабежа, потому что 1921 год – далеко не 1918, под крутую расправу можно было попасть за расхищение народной уже собственности? Впрочем, да, как раз в том же 1921 году разграбили и сожгли имение Блока знаменитое Шахматово, и Блок сообщал «мертвым голосом»: «Сожгли мою библиотеку». Но там хоть какие-то зацепки сохранились, чтобы в итоге восстановили дом и создали музей. А от барского дома в Языково остался лишь прямоугольник крепкого кирпичного фундамента, на котором еще до войны поселковый совет постановил устроить местную танцплощадку, и многие десятилетия сотрясалась там земля по выходным. Можно представить, что там творилось. Лишь с начала нынешнего века большими усилиями усадьбу в какой-то порядок приводят. Бог даст, и настоящий музей будет.

Городскому – симбирскому – особняку Языковых повезло чуть больше. Уцелел. Но доля и ему выпала тяжкая. Перед революцией – гостиничные номера не самого высокого пошиба, из тех провинциальных гостиниц-«клоповников», которые так любил описывать Чехов. А уж после революции… Сперва в нем разместилось местное управление ВЧК-ГПУ. Через сколько-то лет, когда оно уже было Ульяновским управлением НКВД, получили чекисты здание поосновательней. И устроили в особняке детский дом для глухонемых детей. Потом еще несколько поворотов судьбы особняк пережил, и лишь не так давно (по меркам истории) удалось все-таки добиться, чтобы он соответствовал своему прямому предназначению: теперь в нем очень славный музей Языкова.

Да, лучше не задумываться над превратностями времен…

Но и не представлять невозможно, какие тени витали над оголтелой танцплощадкой, вызывая приступ внезапного ужаса и желания бежать опрометью прочь даже у тех, кто уже основательно заглушил сознание приснопамятным портвейном «три семерки» – и очень может быть, тень Блока их там сопровождала, а тень Языкова, наоборот, разделяла с Блоками и Менделеевым скорбь над развалинами Шахматова?

Нет, хватит, хватит!.. На чем мы там прервались?

Языков чуть не с пеленок внимает рассуждениям отца о том, что поэзия – высший род человеческой деятельности из всех возможных, видит, как трепетно отец открывает каждый новый номер столичных литературных журналов и альманахов, на которые подписан – и трудно сказать, естественным образом просыпается в нем поэтический дар или он, как свойственно маленьким детям, сперва подсознательно внушает себе, чтобы порадовать отца, что чувствует, как в нем просыпается желание рифмовать и что он должен быть только поэтом, а все другое будет изменой призванию? Не все ли равно, в чем первопричина, если результат блестящ? Он очень рано начинает свою погоню за рифмами. Чтобы в неполные шестнадцать лет выступить в весьма уважаемом издании состоявшимся поэтом, писать он должен был начать очень рано, едва грамоту освоил.

А воспитанный сызмальства на преклонении перед Державиным, – «наш, волжский мурза, потому и величайший из величайших!», – Николай Языков с самой первой пробы пера оглядывается на него. И державинская закваска останется у него на всю жизнь. Очень точно державинскую генетику Языкова уловил Мандельштам, обращавшийся к Державину в «Стихах о русской поэзии»:

…Дай Языкову бутылку,

Пододвинь ему бокал,

Я люблю его ухмылку,

Хмеля бьющуюся жилку

И стихов его накал.

«Вессель» Языков старается узнавать о Державине как можно больше, любые мелочи, и даже в мелочах ему подражать.

Однажды узнав (еще и десяти лет ему не было), что Державин пишет (пишет! Державин жив и лишь в недалеком будущем Пушкина благословит!) стихи на грифельной доске, он тоже начинает исключительно на грифельной доске свои силы пробовать, и на всю жизнь грифельная доска станет для него основным «орудием производства», на бумагу он будет переносить уже тщательно проработанные варианты, беловые или близкие к беловым. И даже будет этим гордиться, специально подчеркивая и выпячивая, что и в этом свою родословную от Державина ведет. В замечательном послании Пушкину, написанном после посещения Тригорского и Михайловского – «О ты, чья дружба мне дороже…» – он сделает особую сноску:

…С челом возвышенным стою

Перед скрижалью вдохновений[1]

И вольность наших наслаждений

И берег Сороти пою!

И мне при этом так ясно видится, сколько времени проводит он, мнительный подросток, перед зеркалом, не из самолюбования, а вглядываясь придирчиво и растерянно: перед ним пухлый мальчишка с круглым лицом, разве поэт может быть таким? Толстый увалень… Вот Державин, с его статью, с его чуть удлиненным лепным лицом, сразу понятно, что великий поэт…

И вьющиеся белокурые локоны, и голубые глаза… Они многим запомнятся и особо будут упомянуты, их голубое сияние погаснет только с уходом поэта из этой жизни. Но белокурость голубоглазая, вносящая последние штрихи ко круглому лицу с курносым носом… Это ж вообще девчачье какое-то… И пухлые плечики, которые еще надо развивать и совершенствовать закалками и тренировками. Он и на «взятии снежной крепости» заводила, метче любого закидает снежками «обороняющийся гарнизон», и в свайку, и в биту и в лапту всегда первый.

И все равно вопрос мучит: смог бы он, как Державин, ускакать от пугачевского разъезда, а потом велеть вешать бунтовщиков – и наблюдать за казнью? Вроде бы, не только из необходимости, но и из любопытства – любопытно ему было, как выглядят повешенные… А он, Николай, по природе добродушен, уступчив, чересчур покладист, столько-то он о себе понимает. Поэт должен быть дерзким и резким – значит, природное добродушие надо как-то укрощать. И что-то надо делать с внешним обликом.

Он и старается. Сколько стихов у него потом будет о пловцах, о схватках с бурными водами – не перечесть. Купание в Суре, в любую погоду. Очень скоро он, закаленный и окрепший, раз за разом пересекает Суру сильными, мощными гребками – одно из излюбленных его занятий. Пусть Сура не Волга, но все-таки приток Волги, а большие притоки Волги сами по себе будут побольше многих крупных рек, на которых стоят города. И к двадцати пяти годам у всех, знакомых с ним, не будет иных характеристик, как «крепыш», «кровь с молоком». Но «непоэтический» собственный облик все равно будет немного его смущать.

Как будет смущать и то, что, по добродушию, он терпеть не может любого физического насилия, ему становится противно. Он и на масленичные кулачные бои на льду Суры не выходит – не потому, что боится, а потому что ему неприятно бить другого человека, даже ради забавы, тем более по лицу. (Мне живо представляется, что и при штурме снежной крепости ни разу он не делал обледенелого снежка, чтобы до крови в нос!..) И все понимают, что он не трус, что просто чудачество у него такое. Свою смелость и дерзость он доказывает, и бесшабашно кидаясь в самые бурные воды, и лазая по самым высоким деревьям. Но все равно будет стыдиться своего отвращения к уродованию людей, тем паче к смертоубийству.

И все «упоение битвой» станет переносить в стихи. Ведь там-то он никого не ранит, не расшибает до крови и синяков.

И первые, и последующие биографы сходятся на том, что получил он «незавидное» домашнее образование. Но и при этом «незавидном» образовании он не только отлично овладевает грамотой, но и начитан в русской литературе, владеет начальными знаниями нескольких, древних и новых, языков, а также достаточно силен в арифметике, чтобы, когда на двенадцатом году жизни он отправляется в Санкт-Петербург для поступления в Горный Кадетский Корпус (в котором уже близки к выпуску его братья Петр и Александр), ни в чем не уступать своим однокашникам.

Зачислен он сначала (9 октября 1814 года), на полупансион, позже (с 1 января 1816 года) перейдет на полный пансион, но в основном живет вместе со своими братьями. Об их житье-бытье в Петербурге утверждается легенда, которая настолько же правдива по букве, насколько неистинна по духу. Легенду эту – со всей скрупулезной сверкой источников, как всегда у него – так излагает Вересаев:

«Жил он в Петербурге вместе с двумя старшими братьями; они оба кончили Горный корпус и где-то числились на службе. Все три брата отличались непроходимой глубокой помещичьей ленью. Целыми днями они лежали в халатах на диванах обширной комнаты, в которой жили втроем. Богатством своим они совершенно не пользовались не из скупости, а из той же лени – не было охоты двинуть пальцем для устройства даже элементарнейшего собственного комфорта. Сонный крепостной слуга Моисей приносил им обед из дрянной соседней харчевни, приносил, что попадется, подавал блюда простывшими, неразогретыми, платье не чистилось неделями».

Скажем несколько слов в защиту Вересаева, прежде чем развеять прах этой легенды. Он не злословит, не передергивает, он всегда был настолько честен, что боялся хоть на толику отступить от правды факта. Известна история, как МХАТ сначала заключил договор на пьесу о Пушкине «Последние дни» с двумя соавторами, Вересаевым и Булгаковым, и соавторы очень быстро разругались. Вересаев категорически возражал против любых попыток Булгакова добавлять авторский вымысел в диалоги персонажей. Булгаков возражал: «Но ведь это художественное произведение, иначе нельзя!» Вересаев упирался: «Все равно, раз документально это не подтверждено, мы не имеем права приписывать историческим лицам то, чего не было!» В итоге, Вересаев устранился, и Булгаков писал пьесу один.

Эта же редкая щепетильность привела его к особому жанру «невыдуманного». Лучшее его художественное произведение называется «Невыдуманные рассказы». Вересаев рассказывает о событиях точно так, как они происходили на самом деле. Отсюда же рождаются «Пушкин в жизни», «Гоголь в жизни», «Спутники Пушкина» и другие работы, где Вересаев представляет читателям обширнейший и строго выстроенный подбор документов, не скрывая ничего, даже стыдного и недостойного в жизни почитаемых классиков, а читатель пусть сам разбирается и делает выводы. В чем-то его позиция совпадает с обращением к Пушкину Маяковского: «Я люблю вас, но живого, а не мумию, Навели хрестоматийный глянец!..» Вересаев именно любит живых Пушкина и Гоголя со всеми их достоинствами и недостатками и пытается донести до читателя эту очень человеческую любовь.

И эта же щепетильность мешает Вересаеву перемахнуть тот барьер, о котором говорил Тынянов: первая заповедь всякого исследователя должна быть «Любой документ врет», правда возникает только из сопоставления нескольких документов. Скажем, имеем мы документ о награждении кого-то орденом. Только из сопоставления с другими документами мы можем узнать, получил человек орден за воинские подвиги или за пресмыкательство при дворе. И так далее. Без сопоставления и собственных выводов не может быть настоящего постижения истории, говорит Тынянов. Вересаев бы с этим не согласился. Написать такие вещи как «Подпоручик Киже» или «Смерть Вазир-Мухтара» было бы для него немыслимо.

Отдав низкий поклон Вересаеву за его бескомпромиссную честность и за богатейший систематизированный свод информации о пушкинской эпохе, который он нам оставил, постараемся снять искусственные ограничения, им поставленные.

Да, братья Языковы любили щеголять своей ленью – ленились напоказ, иначе не скажешь. Николай Языков многократно обыгрывает тему лени и в стихах, и в письмах к родным; мол, лень природная опять осилила, надеюсь ей не предаться, но, конечно, она меня победит… Схожим образом и его братья подшучивают над собой. Да, у Николая Михайловича успехи в учебе, в смысле оценок и получения аттестатов, были более чем скромные, но за время обучения в Дерпте он осваивает сложнейшие философские труды на нескольких языках, древних авторов читает в подлиннике, на латыни и греческом – нам бы такие «неуспехи в учебе»! А его старший брат Петр не «где-то служил», он заканчивает Горный Корпус с двумя медалями разом, золотой и серебряной, став лучшим выпускником за много лет, становится крупным ученым – одним из крупнейших русских геологов и палеонтологов девятнадцатого века, оставившим яркий след, отдельный кабинет (собрание окаменелостей) Петра Языкова так и хранится в геологическом отделении Академии Наук – и при этом еще успевает заниматься этнографическими розысками и тянуть на себе все хозяйство семьи. Александр Михайлович, «Дюк», поднимается до высокой должности в канцелярии по принятию прошений на высочайшее имя; да, не без протекции их дальнего родственника П. А. Кикина, статс-секретаря этой канцелярии, но чтобы не только удержаться на такой работе, но и хорошую карьеру сделать, надо собственную недурную голову на плечах иметь: соображать надо, как сортировать прошения, какие в первую очередь нужно отправлять на стол императору, какие можно перепоручить министрам к исполнению, тут ни один прокол не допустим.

Да, братья Языковы не особо много внимания уделяли быту – в те годы, во всяком случае. Потом-то у них и в имении и в симбирском особняке все будет отлажено как часовой механизм. Но небрежение к бытовым удобствам – вообще черта молодости. А братья Языковы не просто молоды: совсем дети, по нынешним временам. Да, в наши дни не участвуют в пятнадцать-шестнадцать лет в Бородинской битве, не становятся полковниками, а то и генералами, в двадцать с небольшим, но все равно юность есть юность.

Вообще-то, Николай Языков числится пансионером и должен проживать при Горном корпусе на казенный счет, вместе с другими учащимися. Но дисциплина там суровая, не забалуешь, нет ни места, ни времени удобно расположиться с аспидной – грифельной – доской и погрузиться в сладостный мир поэзии. Подъем по побудке, занятия, строго расписанный распорядок дня, после отбоя – вообще ни-ни. Вот младший брат постоянно и сбегает к старшим. Здесь можно днями напролет заниматься любимым делом, на диване устроившись с аспидной доской. И жаловаться на то, как ему противна математика, что знал бы он, что столько будет математики и химии, к которым он совсем не расположен и в которых плохо соображает – руками и ногами уперся бы, а в Горный корпус не пошел. Петр еще пытается иногда мягко вразумить младшего брата: образование все равно это заведение дает очень хорошее, вон как Николай подтянул и французский и латынь, да и усложненный курс математики, несмотря на все свои стенания, успешно одолевает, и в химии смыслит уже достаточно, чтобы посмеиваться над неудачными учебными опытами своих однокашников. Так что не ставь сам себе подножку, приналяг хоть немного на предметы, с которыми ты не совсем в ладах. Но Петр никогда не был и не будет строгим воспитателем, он прежде всего любящий брат, и его благие призывы легко пропустить мимо ушей.

Что до Александра, то он с младшего брата пылинки сдувать готов и во всем ему потакает. В нем, наметившем себе скучную чиновничью карьеру как единственно возможную по его способностям, живет небывалое и трогательное благоговение перед любым литературным трудом, особенно трудом поэтическим, как перед чем-то высшим, как перед божественным проявлением человеческого духа, рядом с которым все остальное мелко и мелочно. У него одна забота: не надо мешать Николаю творить. Он становится первым читателем стихов брата. Первые же стихи тринадцати-четырнадцатилетнего подростка вызывают его искреннее восхищение. Он уверен, что из брата вырастет первый поэт России. Может быть, здесь есть и момент психологии, подсознательного или полусознательного: пусть брат преуспеет там, где не дано преуспеть мне, и я буду счастлив! И потому он очень внимательно вчитывается в каждую строку, на полном серьезе разбирает с Николаем все достоинства и недостатки каждого стихотворения, какими они ему видятся. И Николай отношением брата дорожит не меньше, чем Александр дорожит его едва расцветающим даром. Через несколько лет, в 1822 году, Николай Языков, составив первую полную тетрадь своих стихов, посвятит ее брату, и будут в посвящении такие красноречивые строки:

Тебе, который с юных дней

Меня хранил от бури света,

Тебе усердный дар беспечного поэта —

Певца забавы и друзей.

Тобою жизни обученный,

Младый питомец тишины,

Я пел на лире вдохновенной

Мои пророческие сны, —

И дружба кроткая с улыбкою внимала

Струнам, настроенным свободною мечтой;

Умом разборчивым их звуки поверяла

И просвещала гений мой!

Она мне мир очарованья

В живых восторгах создала,

К свободе вечный огнь в душе моей зажгла,

Облагородила желанья.

Учила презирать нелепый суд невежд

И лести суд несправедливый.

Смиряла пылкий жар надежд

И сердца ранние порывы!

И я душой не изменил

Ее спасительным стараньям:

Мой гений чести верен был

И цену знал благодеяньям!..

Александр и Петр до конца жизни останутся первыми и самыми дорогими читателями стихов брата – и самыми ревностными поклонниками его дара. Доходит до парадокса, на который мало кто обращает внимание. Считается, что Николай Языков находился под сильным влиянием Александра, и не всегда благим, многие резкие и несправедливые суждения Языкова (включая чуть не ругательные отзывы о Пушкине) были внушены ему довольно архаическими представлениями брата о том, что есть истинная великая поэзия. Да, такое бывало. Но чаще мы видим, как Александр подхватывает любое суждение младшего брата – все, что брат сказал, для него свято и вечно – и разносит эти суждения в преувеличенном виде; где Николай искрой желчного замечания или выпада довольствуется, там Александр раздувает целое пламя негативного суждения о человеке и о поэте. Более того, когда вникаешь в их переписку, то видишь, как часто Александр сам ищет поддержки и опоры у брата, причем ищет под видом покровительства, позу «поверяющего звуки» Николая «умом разборчивым» не меняя. Всю жизнь Александра преследует мысль о том, что и ему не худо бы войти в литературу. Но насколько он представителен и высокомерен в привычном ему обществе придворных чиновников и дворянских собраний, настолько он робок и мнителен во всем, что касается творческой работы со словом, пробы пера. И Николаю Языкову приходится постоянно поддерживать его и ободрять: да ты не бойся, просто не бойся, преодолей страх и возьмись за перо, выведи первое слово, а дальше, вот увидишь, само пойдет…

К сожалению, почти не сохранилось писем Александра к брату, а за семилетний дерптский период Николая Языкова – вообще ни одного, после смерти Александра все они были уничтожены согласно его завещанию: мол, в них слишком много личного и не хочу, чтобы они были кому-то доступны. Так что приходится довольствоваться крохами. (Вообще, с архивами семьи Языковых просто заколдованная история, на грани античного рока: гибель за гибелью, уничтожение за уничтожением, по разным причинам, странно, что хоть что-то сохранилось.) Но вот характерный пример. В 1833 году Александр опять подумывает о том, чтобы обратиться к литературному труду и опять спрашивает совета у Николая. Николай отвечает (2 июня 1833 года):

«Ты постановил меня в большое затруднение, ввел в обстоятельства тонкие, приделал к делу трудному, важному, собственно твоей голове принадлежащему. Но все-таки мне очень и очень приятно отвечать тебе на то, чего гораздо скорее мог бы ты доспроситься у самого себя…

Вот главное! Тебе надобно перестать сидеть над одними теориями, надобно войти побольше в мир чистой истории и литературы и жить и обращаться в нем, он вполне освежит тебя и развяжет во благо! … Советую тебе заняться, pro primo, хоть сочинением повестей или замечаний о странах, тобою виденных и изведанных. Знаю, что ты первым шагом станешь высоко и разом превзойдешь многое множество наших так называемых известных и славных писателей. Я уверен в этом, равно как и в том, что ego sum! Решись!»

И еще не раз это «Решись!» прозвучит к Александру. Опять можно говорить о несовпадении внешнего и внутреннего. В ряде мемуаров и позднейших очерков говорится о «слабохарактерности» Петра Языкова. Но за его уступчивостью и мягкостью скрывались не слабый характер, а железная воля: иначе бы он не смог поднять тот неимоверный груз, который вытянул на своих плечах. Восторженный отзыв Пушкина о Петре Языкове (до него мы в свое время доберемся) вполне это подтверждает. А вот Александр за маской «Дюка» (герцога), за железным спокойным высокомерием одного из первых дворян Симбирской губернии и высокого чиновника скрывал некую слабость характера, робость, боязнь сделать лишний шаг, боязнь «не показаться» во мнении окружающих. Если уж говорить о его влиянии на Николая, то, может, прежде всего Николай перенял от него именно робость, которая немало мешала ему и в жизни, и в поэзии.

Бросив этот быстрый взгляд в будущее, чтобы немного прояснить в настоящем, вернемся в первую половину десятых годов девятнадцатого века, когда многое начиналось и когда многие узелки завязывались.

Как Николай Языков ни манкирует занятиями, до поры до времени ему любое «разгильдяйство» сходит с рук. Выручает его феноменальная память, которая останется с ним до конца дней и не подведет даже во время самых тяжелых приступов его болезни. Он может неделями лоботрясничать, занимаясь лишь любимой поэзией и отстраняя от себя весь мир с его докучливыми претензиями, чтобы не упустить ни единого проблеска вдохновения, а потом, перед сдачей предмета, два-три дня просидеть днем и ночью, укладывая в голову учебники страница за страницей – и все нормально, предмет успешно сдан.

Но не все предметы вызывают у него отвращение. Русскую словесность в Горном корпусе преподавал Алексей Дмитриевич Марков. Особый пиетет у него вызывают Ломоносов и Державин: поэты, и Языкову более, чем знакомые и дорогие, ведь и его отец преклоняется перед ними, и их собрания сочинений стоят на книжных полках его родного дома, и детство его прошло под сенью этих поэтов. Узнав, что воспитанник Николай Языков – поэт; а Языков всем и сразу представлялся поэтом, без гонора, но не без вызова обозначая, что для него главное в жизни, и готов был по первой просьбе написать стихи по случаю, – Марков усаживает его переписывать и Ломоносова, и Державина, для лучшего усвоения этих поэтов и более вдумчивого проникновения в механизмы их творчества, и разбирает вместе с Языковым, строка за строкой, многие их произведения. Языков делится с ним и своими поэтическими опытами, и получает в ответ искреннюю благожелательность и по-настоящему серьезное отношение. Языков навсегда остался благодарен Маркову и посвятил ему два стихотворения. Если в первом еще слишком много юношеского, то второе – на смерть Маркова – 1829 года стоит привести полностью, потому что каждая строчка важна:

Кипят и блещут фински волны

Перед могилою твоей;

Широким пологом над ней

Склонили сосны, мрака полны,

Печальный шум своих ветвей:

Так жизнь пленительным волненьем

В тебе кипела молодом;

Так ты блистал своим умом,

И самобытным просвещеньем,

И поэтическим огнём.

Но рано, рано годы злые

Тебя настигнули толпой,

И тёмны стали над тобой,

Как эти сосны гробовые,

Угрюмой движимы грозой.

Цепями нужд обремененный,

Без друга, в горе и слезах

Погиб ты… При чужих водах

Лежит, безгласный и забвенный,

Многострадальческий твой прах.

О! мне ль забыть тебя! Как сына,

Любил ты отрока меня;

Ты предузнал, кто буду я,

И что прекрасного судьбина

Мне даст на подвиг бытия!

Твои радушные заботы

Живое чувство красоты

Во мне питали; нежно ты

Лелеял первые полёты

Едва проснувшейся мечты.

Лета прошли. Не камню предал

Ты семена благих трудов:

Для светлой жизни я готов,

Я сердцем пламенным уведал

Музыку мыслей и стихов!

Прими ж привет мой благодарный

За много, много красных дней,

Блестящих в памяти моей,

Как образ месяца янтарный

В стекле играющих зыбей!

Тут все, в обычае Языкова, очень обозначено и очень конкретно. Начиная с того, что Марков умер достаточно молодым – а значит, он был ненамного старше своего воспитанника, когда усаживал его переписывать Ломоносова и Державина и произносил вдохновенные речи о них… Такой конкретности, соединенной с общим – а вернее всеобщим, достигали только очень немногие великие поэты. Кроме Языкова (говорю в пределах девятнадцатого века, двадцатый век не беру) такого достигали только Пушкин, Лермонтов, Некрасов и… нет, пожалуй, даже Фет этого не достигал. Восходил в эту конкретность, отображающую всеобщее, Алексей Константинович Толстой, но он был настолько индивидуален в своем стиле и в направленности своего стиха, что о нем надо вести особый разговор. А этого мы никак позволить себе сейчас не можем.

Главное: Языков был не одинок в Горном корпусе. Были люди, которые изначально оценили его талант.

И дружбой Языков не обойден. Веселого, добродушного и покладистого Языкова любят все однокашники. Особенно близко он сходится с Василием Любарским, который мечтает стать великим химиком, и Александром Кулибиным, сыном легендарного нашего изобретателя-самоучки Ивана Кулибина. Судя по «Посланию к Кулибину», тот тоже пробует свои силы в поэзии – причем, если не к легкой зависти, то несомненно к уважению Языкова, в поэзии «героической» вдохновляемой историческими сказаниями и Оссианом. Сам-то Языков, как ни старается, все время съезжает в лирику, в личное и элегическое, в уютно-домашнее или в разгульно-хмельное. Он воспевает, как говорит он в цитировавшемся уже посвящении брату Александру

Неверной жизни обольщенья

И страсти ветреных друзей…

И лишь надежду питает, что

Быть может, некогда твой счастливый поэт,

Беседуя мечтой с протекшими веками,

Расскажет стройными стихами

Златые были давних лет;

И, вольный друг воспоминаний,

Он станет петь дела отцов:

Неутомимые их брани

И гибель греческих полков,

Святые битвы за свободу

И первый родины удар

Ее громившему народу,

И казнь ужасную татар.

И оживит он – в песнях славы —

Славян пленительные нравы:

Их доблесть на полях войны,

Их добродушные забавы

И гений русской старины,

Торжественный и величавый!..

«Послание к Кулибину» оказывается первым опубликованным произведением Языкова.

Но это уже наступил 1819 год, во многом переломный – очень существенные перемены он приносит.

Так что пойдем по порядку.

«Послание к Кулибину» публикуется в журнале Вольного общества любителей русской словесности «Соревнователь просвещения и благотворения» со следующим примечанием:

«Общество в поощрение возникающих дарований молодого поэта, воспитанника Горного кадетского корпуса, помещает стихи сии в своем журнале.»

В этих стихах еще много юношеского, но еще больше языковской силы и размаха – и молодецкой удали, и радости жизни, и готовности противостоять любой буре: одна из основных тем уже здесь ярко намечена. Неудивительно, что уже эта первая публикация производит сильное впечатление и заставляет заговорить о вступающем в мир большом таланте. Вспомним это стихотворение целиком – хотя бы из уважения к тому, какую значительную веху оно обозначило в жизни Языкова: часто бывает, что и у самых великих поэтов первое опубликованное стихотворение оказывается невнятным и проходным, но тут – шестнадцатилетний (!) мальчик сразу утверждает себя в глазах «всей поэтической России», и даже юношеская преувеличенность чувств оказывается естественной и уместной.

Не часто ли поверхность моря

Волнует грозных бурь приход,

И с валом вал ужасный споря,

Кремнистые брега трясёт!

Не часто ль день прелестный, ясный

Скрывает мрак густой!

Не часто ль человек, среди весны прекрасной,

Смущается тоской!

И радость быстро отлетает!

Страшись печали, милый друг!

Да счастье всюду провождает

Тебя чрез жизни луг!

Люби, но укрощай в душе любви стремленья:

Её опасен яд,

И часто средь цветов прелестных наслажденья

Змеи ужасные шипят!

Будь верен, не страшись обмана;

Страшись, чтобы коварный бог

Не превратился вдруг в тирана,

И тщетные к тебе любови не возжег.

Быть может, там, мой друг любезной,

Где медяный Рифей

Чело к стране возносит звездной,

И крепостью гордясь своей,

Полёт Сатурна презирает,

Где хлад свирепый обитает,

Ты, друг мой, в тот ужасный час,

Как ветром мчится прах летучий,

Когда луч солнечный погас,

Покрытый мрачной тучей,

Когда леса дубов скрыпят,

Пред бурей страшной преклоненны!

Когда по челам гор скользят

Перуны разъяренны,

Быть может, друг любезный мой,

В сей бури час ужасной,

Красу, застигнуту грозой,

Увидишь ты… И взор прекрасной

В плененном сердце нежну страсть

Воспламенит мгновенно,

И милая твоя любови власть

В душе познает восхищенной,

И для тебя лишь будет жить.

Тогда, под сенью мирной

Ты станешь радости с подругою делить;

Тогда твой голос лирный

Любовь благую воспоет!

И песнь твоя молвой к друзьям домчится!

Тогда во мне, о милый мой поэт,

Воспоминание протекшего родится;

Тогда я полечу душой

К дням резвым юности беспечной.

Когда я, увлечён мечтой,

Почувствовал огонь поэзии сердечной,

Тебе вверять восторги приходил

И слышал суд твой справедливый.

О! сколь тогда приятен был

Мне дружеский совет нельстивый!

С каким весельем я с тобой

Поэтов красотой пленялся!

И, зря в мечтах их тени пред собой,

Восторгам пылким предавался.

Какой огонь тогда блистал

В душе моей обвороженной,

Когда я звучный глас внимал,

Твой глас, о бард священный,

Краса певцов, великий Оссиан!

И мысль моя тогда летала

По холмам тех счастливых стран.

Где арфа стройная героев воспевала.

Тогда я пред собою зрел

Тебя, Фингал непобедимый,

В тот час, как небосклон горел,

Зарею утренней златимый, —

Как ветерки игривые кругом

Героя тихо пролетали,

И солнце блещущим лучом

Сверкало на ужасной стали.

Я зрел его: он, на копьё склонясь,

Стоял в очах своих с грозою —

И вдруг, на воинство противных устремясь,

Всё повергал своей рукою.

Я зрел, как, подвиг свой свершив,

Он восходил на холм зелёный,

И, на равнину взор печальный обратив,

Где враг упал, им низложенный,

Стоял с поникшею главой,

В доспехах, кровию омытых.

Я шлемы зрел, его рассечены рукой,

Зрел горы им щитов разбитых!..

Но, друг, позволь мне удержать

Мечты волшебной обольщенья:

Ты наделён талантом песнопенья,

Тебе героев воспевать!

В восторге устреми к превыспреннему миру

Быстротекущий свой полёт,

А мне позволь, мой друг поэт,

Теперь на время бросить лиру!

В этом стихотворении обозначается и еще одна важная особенность всей поэзии Языкова последующих лет: она открыто, подчеркнуто биографична. Элегии, послания и зарисовки Языкова выстраиваются в настоящий поэтический дневник, порой более достоверный и информативный, чем его подробные письма о житье-бытье, особенно брату Александру, и воспоминания самых близких людей о нем. По его стихотворениям лучше и полнее всего складывается картина его жизни – не только внутренней жизни, с размышлениями, поисками, метаниями, взлетами и падениями духа, метафизикой и мировоззрением – но и жизни самой обычной, порой предельно бытовой, каждодневной: где был, что делал, куда решил поехать, откуда вернулся, где и как лето или зиму провел, что ел, что пил, хорошо ли спал, с кем встречался – и все это подробно, с яркими деталями. Очень скоро будут написаны и «Ответ на присланный табак», и послание «К халату», и «Элегия» на безденежье, и многое другое, из чего составляется объемная картина повседневной жизни.

С одной существенной поправкой, конечно – которую нужно постоянно держать в уме. При всей точности и биографичности, мы имеем дело не с самим Языковым, а с авторским «Я» (лирически-биографическим «Я») его поэзии. Поэзия всегда дает жизнь в суперконцентрированном, преображенном ради выявления единственной правды, виде. Отсюда, и в идеализированном, преувеличивающем главное и уничижающем второстепенное, виде. И потому авторское «Я» самых биографичных стихотворений далеко не всегда совпадает с реальным (историческим или житейским) Языковым. Мы будем то и дело ставить знак равенства между ними, но – очень прошу, и простите за занудливое повторение! – держать в уме, что этот знак равенства сколько-то условный.

Хотя, конечно, условность эта способна в момент исчезать, стоит нам отойти от слишком приземленной точки зрения. И тогда правда жизни и правда поэзии проявляются в новом единстве. В XXXI строфе Четвертой главы «Евгения Онегина» Пушкин сказал об этом с предельной точностью:

…Так ты, Языков вдохновенный,

В порывах сердца своего,

Поешь бог ведает кого,

И свод элегий драгоценный

Представит некогда тебе

Всю повесть о твоей судьбе.

Здесь всё – по делу, включая и «бог ведает кого» – как мы увидим чуть далее. Главное, «свод элегий» действительно «драгоценен».

Однако ж, возвращаемся в год 1819-й.

После того, как вышло «Послание к Кулибину», прозвучав неожиданно громко даже в те времена, когда чуть не в каждом номере каждого журнала печатались произведения, которые доныне входят в золотой фонд русской поэзии, Языков, что называется, уперся всеми копытами – так же неожиданно для родных, как неожиданен был его успех. Обычно он был достаточно покладист и уж старший из братьев, Петр, всегда мог убедить его в разумности или неразумности того или иного шага, но тут… Не забудем, Языкову шестнадцать лет – всего-то! – похвалы и благожелательные отклики со всех сторон если и не вскружили ему голову, то во всяком случае утвердили в желании быть поэтом и прежде всего поэтом, а если возможно, то и только поэтом, и он заявляет о своем твердом намерении оставить Горный Кадетский Корпус – это заведение мешает ему развиваться поэтически, душит его дарование, и он не позволит погубить свой дар!

Бунт шестнадцатилетнего юнца приводит в смятение всю семью – за исключением, пожалуй, Александра Михайловича, который устраняется от участия в активных «разборках»: он настолько благоговеет перед словом, особенно словом поэтическим, так мечтает о том, чтобы обрести собственный дар слова, пусть самый крохотный, с ноготок, и так восхищается младшим братом, у которого этот дар несомненно есть, что считает себя не вправе хоть как-то препятствовать развитию этого дара. А для всех остальных бунт Николая тем более shocking, что Николай всегда отличался и редким добродушием, и редкой покладистостью, готовностью никогда и ни в чем не обижать родных: всегда его удавалось в итоге уговорить не сбиваться с «правильного» пути.

Об этом говорит в своих воспоминаниях Дмитрий Николаевич Свербеев – троюродный брат братьев Языковых, тоже оказавшийся втянутым в эту историю и тоже пытавшийся повлиять на младшего кузена, чтобы тот не совершал необратимых шагов. Касается он и застенчивости Языкова, которая проявлялась во всем, кроме утверждения себя поэтом:

«Отличительной чертой его характера были необыкновенная доброта и любовь к ближнему. В каждом человеке он видел брата, но природная языковская дикость мешала ему сближаться с людьми. Женщин он боялся как огня, и вместе с тем мечтал о них постоянно. Образ женской красоты воспламенял его воображение, он воспевал их не одну, а многих, и был, кажется, пресерьезно влюблен в Воейкову, родственницу Жуковского и жену профессора…»

Касаясь уже 1840-х годов, когда Языков был смертельно болен, а Свербеев, после блестящей дипломатической карьеры, стал хозяином известнейшего литературного салона, последний особо отмечает, что и тогда Языков проявлял безмерное – можно сказать, мальчишеское, подростковое – уважение ко всем старшим членам семьи, включая самого Свербеева:

«Он не только искренне любил меня, но, как к старшему по летам, всегда изъявлял мне особенное уважение…»

А не так уж старше был Свербеев – ровесник Пушкина (с которым успел свести настоящую дружбу) и своего кузена Александра, на год младше своего кузена Петра. И если уж знаменитейший поэт, перенесший такие муки, что в своем инвалидном кресле выглядел глубоким стариком, – человек, который сам мог бы требовать особого уважения к его свершениям и его немощам, – не забывал соблюдать «семейную субординацию» (и к братьям всегда прилюдно демонстрировал почтение младшего), то легко можно представить, насколько крепко сидело в нем такое воспитание и насколько оно должно было сказываться четвертью века ранее, в конце 1810х – начале 1820х годов. И насколько должно было изумить всех впервые (и чуть ли не раз в жизни) проявленное Языковым открытое непокорство. А тут как раз и братьям пришлось разъехаться по делам. Свербеев вспоминает: «…в то время, когда он переходил из горного корпуса в инженерный институт в 20-х годах [тут память несколько подводит Свербеева, все-таки воспоминания писались полвека спустя после всех событий – в 1819 году это было], он, за отсутствием братьев, жил месяца два со мною…»

Эти два месяца, как мы увидим, приходятся на период с середины августа до середины октября. 10 августа 1819 года Николай Языков, по его прошению, окончательно отчислен из Кадетского горного корпуса – после того, как старший брат Петр, после многих трудных бесед с младшим братом, приходит с ним к соглашению: и он, Петр, и вся семья не против ухода Николая из горного корпуса, если при этом он продолжит образование и поступит в Институт путей сообщения: одно из лучших заведений того времени, где он и полезную профессию все-таки получит, и достаточно у него будет свободы для поэтического творчества. После этого Петр вслед за Александром отбывает по делам. А в письме родителям от 18 октября Языков сообщает, что переезжает на квартиру к чиновнику Фетину, живущему совсем неподалеку от Института – за место в квартире, содержание и уроки математики Фетин положил Языкову 1500 рублей ассигнациями в год.

Так что между 10 августа и 18 октября Свербеев плотно занимается «делом» Языкова, приютив его на это время у себя.

Но основные казенные хлопоты выпадают, конечно, на плечи статс-секретаря Петра Андреевича Кикина, активно покровительствующего всем своим родственникам – и Александр, как мы упоминали, служит при нем, и Свербеева именно он продвигает в это время на дипломатическую службу. Кикин, настолько высокопоставленный чиновник, что с ним нельзя не считаться, делает все, чтобы переход Николая Языкова из Горного корпуса в Институт инженеров путей сообщения прошел как можно глаже и без заминок – что не так просто, набор в Институт уже закончен и в итоге выходит распоряжение принять Языкова «сверх комплекта».

А первым делом Языков получает аттестат из Горного корпуса, без которого никакие другие движения невозможны. Наверно, стоит привести этот аттестат целиком – чтобы призадуматься: а так ли Языков был ленив и неуспешен в учебе, как пишут об этом и многие его современники, и многие исследователи его жизни и творчества.

Аттестат

«Воспитывавшемуся в Горном Кадетском Корпусе пенсионером Николаю Языкову в том, что он по представленному при определении его в Корпус свидетельству есть из дворян, сын гвардии прапорщика, от роду имеет 15 год; определен в Горный Кадетский Корпус полупенсионером 9 октября 814, перемещен в пенсионеры 1 генваря 1816 года, поступил в нижние классы, потом переходя в средние обучался в оных с успехами: очень хорошими – Поэзии, Французскому языку, Российской и Всеобщей Истории, Ботанике и Зоологии; хорошими – Всеобщей Географии, Физике, Химии, Фортификации и Архитектуре; довольно хорошими – Статистике, Частному Римскому и Российскому правам, Логике, Риторики и Минералогии; средственными – Высшей Математике, Немецкому языку и Закону Божию; также обучался рисованию и танцованию. Но предположенного курса обучения не кончил, а потому и не имеет права пользоваться Высочайше дарованными ныне сему Корпусу преимуществами. Во время пребывания его в Корпусе был поведения хорошего. Ныне же по прошению его из онаго корпуса уволен, во свидетельство чего и дан ему, Языкову, сей аттестат из Комитета Горного Кадетского корпуса за подписанием присутствующих в оном и с приложением корпусной печати. С. Петербург, Августа 21 дня 1819 года».

И это, по понятиям тех времен, называется неуспехами в учении? «Зажрались», сказали бы мы сейчас, – либо, кому-то очень хотелось представить Языкова ленивым неучем; по крайней мере, легенду о нем поддержать. Созданную, возможно, самим Языковым: мол, ко всему, кроме поэзии, я отношусь спустя рукава, а если что, феноменальная память всегда выручит, – за ночь перед экзаменом заучу то, что другие учат целый год… Но есть вещи, которые просто нельзя за ночь заучить как попугай. И в физике, и в химии (и в фортификации, и в архитектуре) надо понимать внутренние взаимосвязи вещей (веществ) и предметов, иначе запросто засыплешься на экзамене, когда из одной формулы не сможешь вывести другую, или объяснить, почему одна химическая реакция должна неизбежно следовать из другой, или (относится как к фортификации, так и к литературе) показать необходимую пропорциональность нагрузки на фундамент при определенной мощи строений и определенных почвах… Да и в зоологии, и в ботанике – классификацию Линнея надо не просто заучить, но и уметь объяснить, как и на чем она выстроена.

Другое дело – мы можем обратить внимание, что Языкову тем лучше и легче дается предмет, чем основательней можно, так сказать, «потрогать его руками», ощутить его материальную основу, видеть и ощущать его действие в окружающем – живом, предметном, воспринимаемом – мире. И тем хуже у него обстоит дело, чем предмет абстрактнее, чем больше он требует отвлеченного мышления, умозрительных конструкций, за которыми не ощущается ни цветения растений и повадок животных, ни плоти истории с ее битвами и восстающими городами, ни яблока Ньютона, ни внезапных преображений «раствора меди», с которыми сражается его однокашник «химик Василий» (Василий Васильевич Любарский) – тут Языков так проникается его страданиями «в надежде получить вожделенный голубец», что откликается ему эпиграммой:

Секрет – секретом остается,

Но химик наш не утомлен,

Над известью смеется он,

Хоть голубец над ним смеется.

При всей простоте эпиграммы, надо было понимать, что и как делает «химик Василий» и какими методами каких результатов он добивается, чтобы ее написать. Так что насчет бездумного заучивания… гм… гм…

А далее, ступенька за ступенькой: за статистикой и юриспруденцией (римским и российским правом) все-таки проглядывают судьбы людей, как-никак, а проглядывают, и за всеми выкладками и сухими казенными фразами можно уловить и крестьян, убирающих урожай, и горняков, вгрызающихся ради металлов и самоцветов в уральские горы, и гулкое пламя плавильных печей, и споры о наследстве либо о торговле, и честных судей, и судей-крючкотворов, и растерянного должника, и грозного заимодавца… А вот математика, как и закон Божий – здесь без умения мыслить чистыми абстракциями никуда не денешься, в этом они схожи, и Языков «проседает» на этих дисциплинах. Странно, что среди предметов, воспринимаемых им как чистые абстракции, оказывается и немецкий язык – который он очень скоро будет знать не хуже русского. Возможно, потому, что этот язык воспринимается Языковым как язык умозрительных понятий, в отличие от французского, где каждое слово пропитано тем или иным эмоциональным оттенком. И еще более странно, что, погрузившись в немецкий язык, Языков кинется с головой и в немецкую философию, в Гегеля, Канта, Шеллинга и прочих, умозрительнее которых трудно себе что-либо представить – будто борясь с собой, перебарывая себя, заставляя себя преодолевать те барьеры, где у него что-то «не получается». Результаты будут довольно неожиданными (или, наоборот, более, чем ожидаемыми – для кого как). Но это мы в свое время увидим.

Как бы то ни было: если бы современный старшеклассник выходил с таким аттестатом о неполном среднем образовании (в пятнадцать лет – то есть, по-нынешнему, еще два старших класса одолеть надо, для полного среднего!), выдержав со сравнительным успехом экзамены по самым разнообразным дисциплинам, от высшей математики и тонкостей права до чисто гуманитарных областей, включая несколько иностранных языков, и набрав вполне неплохой, если подсчитывать, средний балл – какие родители не порадовались бы? Ну, может, лишь самые придирчивые. Если же не вставать в позу до крайности придирчивых родителей, то надо согласиться: успехи Языкова весьма весомы, образование он уже получил очень качественное, и в образе лентяя и неуча, всю жизнь увиливавшего от постоянной и систематической работы, слишком много от мифа, чтобы мы и дальше этого образа придерживались.

С этим аттестатом Языкова и зачисляют в Институт инженеров путей сообщения. А дальше…

Дальше одна за другой следуют и неприятности, и несуразицы, и настоящие беды.

Языков начинает с того, что ищет себе отдельное жилье: он уже совсем взрослый, студент Горного института, а не какой-нибудь кадет, за дисциплиной которого нужно следить и надзирать, он должен стать полностью самостоятельным и даже опеки любимых братьев над собой больше не допустит. И, вроде бы, сперва все складывается удачно. 18 октября 1819 года Языков пишет родителям, что нашел хороший вариант: комнату на квартире чиновника Фетина, который живет рядом с Горным институтом и готов, кроме того, заниматься с ним математикой, подтягивая Языкова по этому не самому легкому и приятному для него предмету. За жилье и уроки Фетин берет 1500 рублей в год ассигнациями – сумма совсем не маленькая, но не выходящая за пределы разумного (при условии, что Фетин репетиторством будет заниматься честно и усердно, полностью отрабатывая получаемые деньги; в 1819 году ассигнации еще не так «проседают» по отношению к курсу серебряного рубля, как это случится позже, но уже тогда эта сумма катится к отметке в 1000 рублей серебром), и для богатейшей семьи Языковых отдать такие деньги за проживание и учебу младшего сына – не разговор. Единственно, что смущает Языкова: у Фетина пока имеется еще один жилец, тоже из учеников, который Языкова сильно стесняет. Но вот-вот товарищ Языкова по съемной квартире должен съехать, «и потому я надеюсь, что мне у него [у Фетина] будет веселее».

Неизвестно, успел прочесть это письмо отец Языкова или нет: Михаил Петрович умирает как раз в эти дни. Почта работала хорошо и слажено, но, все равно, какое-то время на доставку письма требовалось, даты получения не обозначено; можно предположить, что оно пришло до смерти отца, раз Николаю Языкову сразу было оплачено проживание у Фетина; но ведь это мог сделать и старший брат Петр, принявший на себя все хозяйство.

Для Николая Языкова – да и для всей семьи – это страшный удар. Отец был центром притяжения, вокруг которого вращалась семейная жизнь, как бы далеко ни разносило детей; это им была создана удивительная атмосфера семейной любви и доверия, с мягким юмором превращаемых в семейную игру, где были немыслимые прозвища, провозглашение семьи «Конторой», бесконечные импровизации и едва ли не «спектакли» и «капустники» на темы семейной привязанности – не от них ли развился в Николае Языкове тот дар стихотворной импровизации, с которым нам предстоит встретиться чуть позднее. Простой отставной поручик и провинциальный богатый землевладелец Михаил Петрович Языков, почитавший Державина, Ломоносова и старые выпуски «Русского Вестника» был далеко не прост, когда вглядываешься в глубину его души и в то ощущение поэзии быта, которое он сумел передать своим детям. Да, он бывал так же простодушен и добродушен (а порой, кажется, и прекраснодушен), как и его младший сын; что ж, в то время, в его поколении, многие помещики глядели на жизнь через розовые очки, но не всем было дано совмещать это с… «поэтической трезвостью существования», если позволите употребить такое немножко парадоксальное выражение; с той трезвостью, которая наделяет даром любить свою семью и все окружающее истинной глубокой любовью, без сентиментальности и без начетничества.

В семье сразу происходят резкие перемены. Петр Михайлович бросает Санкт-Петербург и переезжает в имение, чтобы управлять делами всей семьи. Все последующие годы будут для него загружены донельзя, просто удивительно, как он все успевал, ведь он и научную работу не бросил, и то и дело в экспедициях, где им сделаны первые крупные открытия в геологии и палеонтологии; он одной рукой пишет научные статьи, другой – заполняет хозяйственные книги и финансовые подсчеты, причем и с тем, и с другим справляется очень удачно, растут и благосостояние семьи и его научная репутация. Такое впечатление, что он должен был почти не спать, чтобы все успевать. И все это – тихо, скромно, без малейших претензий на то, что «раз я старший и главный, будете все ходить у меня по струнке!» Только забота, только мягкая и ласковая опека…

Может, поэтому он так мало пишет братьям, прежде всего младшему брату, сначала в Санкт-Петербург, а потом в Дерпт: времени на письма не хватает просто катастрофически. Основную переписку дерптского периода будет вести с Николаем Языковым брат Александр: остающийся в Петербурге, при Кикине, чтобы как можно выше подняться по карьерной лестнице.

Что до Николая Языкова, то он затевает новые резкие перемены в своей жизни – чуть ли не «идет вразнос», попросту говоря. Не проучившись и трех месяцев, он порывает и с Фетиным, и с Институтом инженерных наук (как часто именовали запросто Институт инженеров путей сообщения). И ведь его доводы неразумными не назовешь: во-первых, даже после того, как съехал «сосед», Фетин так и не предоставляет ему отдельную комнату, продолжает держать в проходной – практически, в прихожей – где и холодно (прихожая почти не протапливается, в отличие от внутренних комнат), и неудобно, и неуютно; занятия математикой, на которые подписался Фетин – сикось-накось, изредка, фикция, а деньги он продолжает драть как за полноценное преподавание математики; во-вторых, резко изменилась атмосфера в Горном институте, после разгрома Казанского университета, где во главе был поставлен пресловутый Магницкий (мракобес – как осторожно соглашаются («допускают») даже близкие к царю люди) и назначения попечителем Санкт-Петербургского университета Рунича, который действует в духе Магницкого, приходит черед и Горного института, и Языков жалуется, что вместо нормальной учебы получил сплошную муштру и всяческие притеснения, и ему, и всем другим студентам в такой ситуации не до наук; новый директор Горного института полковник Резюмон держит студентов, по выражению Языкова, «в ежовых рукавицах», прибегая к чисто воинской системе дисциплинарных наказаний и взысканий; – вывод у Языкова один и железный: от такой «учебы» надо бежать куда подальше! Казенная муштра его просто погубит! В итоге, пребывание Языкова в Горном институте через полгода завершается краткой записью: «Выключен за нехождение в Институт».

Все окружающие не очень, мягко говоря, одобряют этот очередной демарш. 6 апреля 1820 года, перед самым отчислением Языкова, Свербеев пишет его брату Александру:

«Брат твой Николай ленится и в Институт не ходит. Не смотря на советы П.М. и мои убеждения, он непременно хочет оставить Институт, не имея в виду ничего лучшего. Мое мнение – что позволять сие ему никак не должно. Ни постом, ни на праздниках не был он у Петра Андреевича [Кикина]. Это должно огорчить тебя немного. Впрочем, дай пройти чаду молодости; приезжай скорее, заставь его заниматься, удали от него всякое рассеяние, ибо, по его характеру, оно для него совершенно опасно, и таким образом он опять выйдет на прямую дорогу…»

Нашел, к кому обращаться! Как Александр «удалит всякое рассеяние» от младшего брата, если одно слово «это мешает мне писать стихи», «это губит мой дар», или, напротив, «вот увидишь, как я расцвету!» – и Александр тает, и во всем готов потакать, и во имя поэзии Николай может делать всё, что угодно.

Да ничего уже и не поправишь. Языков настолько манкировал занятиями, что никакое самое высокое заступничество не помогло бы.

Добившись своего, Языков спешит отбыть из Петербурга на родину, в имение, под крылышко к брату Петру. Здесь он клянется продолжить «занятия», чтобы хоть аттестат получить и числиться дипломированным специалистом: что немаловажно при дворянской табели о рангах. Но его «занятиям» опять-таки начинает мешать абсолютно все. Наезжает его шурин Александр Дмитриевич Валуев, муж его сестры Александры Михайловны, один или вместе с сестрой и их новорожденным – двухмесячным – сыном Дмитрием, который спустя двадцать лет станет любимым племянником Николая Михайловича, надеждой его жизни, чью безвременную смерть он будет так горько оплакивать… Но пока что – они только мешают, сбивают с толку, «под ногами путаются»… И общаться с ними надо, и отдельной тихой комнаты, необходимой для занятий, он в итоге лишен, и вообще в доме слишком тесно становится, что не способствует… Рад бы переместиться в Симбирск, в большой семейный особняк, где всегда есть место для уединения, но не может «за безденежьем». При этом денег на жизнь ему вполне хватает, но он же не может, переехав в Симбирск, не «показаться» – не участвовать в балах и не отдавать визиты – а на это совсем иные средства нужны. Наконец, брат Петр внял его мольбам, обеспечил, и 22 ноября Языков прибывает в Симбирск: Петр нагонит его чуть позже, а пока остается в деревне, решая хозяйственные дела. Симбирск его тоже разочаровывает. Он пишет брату Александру, что попал «в болото человеческих глупостей». Старается язвить: «Вот вам самые последние симбирские новости. Ив. Дм. Апраксин скончался и оставил весь город в полном недоумении, кто без него будет начинать польския в здешнем благородном Собрании. Анна Фед. Наумова вышла замуж за Чегодаева – вот старые молодые: лишь успели жениться, уж имеют одиннадцать человек детей. Назарьев, может быть вам и неизвестный, женился на своей девке. Слава Богу, это обыкновение входит в моду, и права супругов распространяются; то ли дело, как жена крепостная: муж может ее продать, заложить и отказать в наследство».

И даже слишком сытная жизнь симбирского дома, стремление всех родных откормить любимого сыночка и брата, который, небось, завял на хилых петербургских харчах, оказывается серьезным препятствием на пути постижения науки, полностью выбивает из колеи. «Я никак не могу здесь заниматься, и ежели братец [Петр Михайлович уже прибыл из деревни] дня через четыре не отправится за Волгу, то я должен буду явиться к Вам с полным чревом и с пустой головой…» (брату Александру 30 ноября) «Как бы то ни было, а здесь заниматься почти невозможно: весь день приносишь жертвы Богу объядения, и одна ночь остается на упражнения ума, к которым тело, отягченное дневными суетами, неспособно…» (брату Александру 7 декабря).

Словом, всё одно к одному. Да еще – как раз ту комнату, которую Николай Языков планировал занять для своего уединения, Петр Михайлович занимает как самый удобный кабинет, где он и все хозяйственные дела решает, и принимает многочисленные визиты: ему, ставшему главой одной из богатейших и древнейших семей губернии, спешит отдать визиты «весь Симбирск». А между визитами – разговоры и переписка о «заводе, хлебе, винных бочках, отжигательницах и прочем».

Невольно закрадывается сомнение: не лукавил ли немного Николай Языков? Зная Петра Михайловича, его характер, его любовь к брату и уважение к поэтическим трудам брата, можно определенно предположить: если бы Языков хоть раз заикнулся, что, мол, твой кабинет нужен мне для штудий, а ты выбери другое помещение – комнат в особняке более чем хватало – Петр Михайлович сразу бы уступил. Выходит, пока Языков плачется в письмах Александру Михайловичу на горькую свою судьбину, всячески препятствующую нормальным занятиям, его на самом-то деле все устраивает, и если он чего страшится, то лишь того, что Петр Михайлович скажет ему: «Тебе, наверно, неудобно заниматься по всяким углам, занимай-ка мой кабинет…»

И кажется, что с момента публикации первых стихов и бунта против кадетского корпуса предстает Николай Языков этаким капризным увальнем, недорослем, чуть ли не истеричным, готовым в любой момент топнуть ножкой, этакое то ли «не хочу учиться, а хочу жениться», то ли «головокружение от успехов» – меня напечатали, серьезные люди уже считают меня великим поэтом, так что вы все передо мной? – проявляющиеся в разных формах. В общем, картина неприятная. Но, если взглянуть чуть поглубже: во-первых, при всех «выкрутасах», Языков сохраняет почтительный и скромный тон по отношению к старшим братьям, он жалуется и хнычет, но даже тени залихватского хамства не возникает нигде и никогда. Во-вторых, месяцы в Симбирской губернии оказываются для Языкова очень плодотворными, он вернется в Петербург с целым ворохом новых стихов, причем действительно поднявшись на новый уровень, исчезает все юношеское и недозрелое, что еще сквозило в «Послании к Кулибину», перед нами – поэт, разворачивающийся во всю ширь. И это не считая многих стихов, для нас утраченных. Продолжая робеть перед девушками, Языков утрачивает свою робость, когда дело доходит до его поэтического призвания. На балах и в Благородном собрании он смело заявляет: я – поэт, хотите, я стихи в вашу честь напишу? И пишет. А симбирское общество ахает: действительно, поэт, и в уважаемом столичном журнале его напечатали, и вон как складно он любой мадригал составляет, да еще из такой хорошей семьи, богач и завидный жених – симбирское общество готово его на руках носить. Может, от этого голова у Языкова немного и кружится, и он с радостью вдается в местные проказы, гулянки и попойки со сверстниками, но ясности мысли не теряет, и очень четко, жестко и трезво судит о том, что относится к «болоту человеческой глупости», к неприглядным, а порой и страшным сторонам жизни провинции. «Мужиков бесчеловечно грабят; коронному мужику стоит 25 обрить лоб – губернатор спит и ничего не видит; в его глазах обдирают мужиков в правлении». И много других горьких и точных наблюдений.

А главное: чтобы вернуться в столицу с подобным поэтическим багажом, надо было работать много и усердно – «пахать» – все другое задвигая побоку, иначе не удержишься на взятом уровне; тут и канувшие в Лету мадригалы, посвящения и экспромты местным красавицам отнюдь не лишнее дело: на таких безделушках постоянно оттачивается мастерство.

Выходит, всё «нытьё», все «капризы» Языкова – дымовая завеса, которой он прикрывает упорный и неустанный труд, чтобы никто от него лишнего не требовал и никто его от этого труда не отрывал, зная об «объективных обстоятельствах», мешающих ему, Николаю Языкову, хорошо подготовиться к экзамену,

Думается, Петр Михайлович разгадал игру брата. Мог ли он надавить на Николая, прижать его всем своим авторитетом, чтобы тот «взялся за ум»? Петр Михайлович никогда ничего категорически не требовал и жестких ультиматумов не ставил: он уговаривал и увещевал, мягко, но решительно, по-доброму, но при этом с такой силой, которой трудно было не подчиниться. И Николай обычно сдавался – кроме нескольких «бунтов» подряд, уместившихся в достаточно короткий промежуток с весны 1819 по начало 1821 года. Но за все симбирское время в этом промежутке мы не встречаем ни намека на то, что Петр Михайлович пытался как-то воспитывать брата или несколько подсечь его ставший слишком неуправляемым полет. Понимал: своим умным и отзывчивым сердцем, что брату сейчас важнее набрать силу как поэту, чем долбить постылый гранит науки, и потому делал вид, что верит его усердию в занятиях? Или – вполне может быть – списал все метания и все противоречивые желания и выплески на неизбежный переходный период подросткового возраста, который каждому нужно пережить, и когда человека лучше не «прессовать», как сказали бы мы сейчас, чтобы не спровоцировать его на еще большее бунтарство? Он сам еще очень молод: в двадцать один год принял на себя обязанности главы семьи, и свежа еще память, как в нем самом что-то такое вскипало как протест против устоявшегося мира, и так хотелось этот мир порушить и перестроить по своему пониманию. Не будем забывать, что в этот период Языкову, пусть он и замечательные стихи пишет, от пятнадцати (начало первого бунта) до семнадцати (возвращение из Симбирска в Санкт-Петербург) лет – самый что ни на есть подростковый возраст, со всеми его кризисами и комплексами, тем более, по понятиям девятнадцатого века, в котором все странно перемешалось, в пятнадцать лет становятся взрослыми людьми, в двадцать – полковниками и генералами, но с другой стороны «Подросток» Достоевского со всеми его комплексами – старше Языкова…

Поэтическое мужание, пришедшееся на самый переломный, переходный возраст – донельзя взрывоопасная смесь, и Петр Михайлович, похоже, понимает это лучше прочих.

Да, на переходный возраст, на «последний и решительный бой» с враждебным и холодным миром взрослых, в который и надо вступить, и боязно, и очень хочется, и противен он как-то, многое можно списать. Но главным все-таки остается борьба за поэзию. Через несколько лет Языков окажется в Дерпте в такой же ситуации, долгой и натужной подготовки к кандидатскому экзамену, который он тоже так и не сдаст, и тогда, повзрослевший и научивший лучше разбираться в себе самом, он вполне точно обрисует брату Александру картину своего внутреннего состояния (в письме от 22 июня 1827 года):

«Ежели ехать к тебе, то мои занятия перервутся значительно, и экзамен опять потянется в долгий ящик – и не знаю, когда кончится моя тоска по трудах прозаических. Знаешь ли, что мне доныне наиболее мешало и, может быть, мешает трудиться во всю ивановскую, как другие? Это именно – тяжелая мысль, что я могу блистать на поприще Парнасских состязаний, а живу в полном бездействии по сей части, принужденный добиваться чего-то такого, что в моем смысле мне вовсе не нужно, зане чувствую себя вовсе способным существовать для одной поэзии и одной поэзией.»

Это абсолютно приложимо и к периоду метаний и несдачи экзаменов с лета 1819 по конец зимы 1821 года. Понял это мудрый Петр Михайлович, понял: и дает брату упорхнуть на вольный полет в Санкт-Петербург, хотя, наверно, его сердце и сжималось от тревоги. Ой, занесет Весселя на крутых виражах!

Петербург встретил Языкова двояко. С одной стороны, многие распознали нарождение необычайно яркого таланта – да такой ослепительной звезды и нельзя не заметить – и он оказывается «обласкан» такими разными людьми, как Булгарин и Дельвиг, Воейков и Аладьин, Рылеев и Измайлов. Каждый старается заполучить Языкова «эксклюзивно» для своих изданий. Это, конечно, льстит его самолюбию и вдохновляет активно творить. С другой стороны, Петербург производит на него гнетущее впечатление: особенно тем, во что все больше превращаются учебные заведения, среди которых он все-таки надеялся выбрать наконец подходящее для себя, пройти курс и выдержать кандидатский экзамен.

«Восемь человек профессоров, разумеется, лучших, назначены к выгону […] Что ж после этого останется в университете, и зачем будет в оный определяться? Слышно, что великий инквизитор Ка[занского] университета занимается теперь составлением устава для здешнего». «На прошлой неделе в полночь пришел в университет Кавелин и сзывал к себе многих студентов, требуя от них записок Раупаха и Галича; однако ж он ничего не получил: студенты говорили, что они записок не имеют, и просили его самого осмотреть их шкапы. Он идти с ними в верхний этаж не осмелился и уехал, запретив им строго, стращая Сибирью, кому-либо сказывать о сем ночном его посещении, которое теперь разошлось по всему городу». «Зубов недавно был посажен в карцер от Великого Князя Николая [то бишь, будущего императора Николая I] за непокорность законам военного регламента, и таким образом мы торжествуем – мы, предлагавшие ему не вступать в сию школу и пророчившие ему тиранию. Последнее тайна».

«Тирания» – слово, звучащее несколько простодушно, заряженное в данном контексте и наивностью и горячностью юности, и даже недоумением человека, еще не отвыкшего вспыхивать при встречах с несправедливостью, но более точного слова и впрямь не подберешь; и весь Языков очень хорошо отражается в этом слове.

Он с неиссякаемым пылом отписывает братьям о дальнейшем развитии событий: Университет разгромлен; инструкция Казанского университета распространена и на Петербургский; лучшим профессорам запрещено читать лекции «за обдуманную систему неверия»; Галич, светило Санкт-Петербургской профессуры, после изгнания из университета отдан под суд, и суд начинается… Вывод, как и полтора года назад, один-единственный, железный: в Петербурге совсем стало учиться негде и нечему, надо думать о каких-то иных путях и способах продолжить образование.

И вот тут вмешивается Александр Федорович Воейков, известный издатель и литератор, получивший Языкова почти полностью в свое распоряжение и всячески его обхаживающий: основной корпус новых стихотворений Языкова печатается в 1822 году в номерах его «Новостей литературы» и в других подвластных ему изданиях.

Сейчас абсолютно забытый, в то время Воейков был очень популярен. Как автору, ему принесла особую известность сатирическая поэма (можно говорить, и сатирическая хроника, и поэтический памфлет) «Дом сумасшедших», где он описывал размещенных по камерам психушки всех известных деятелей, и культуры, и поэтических. С течением времени он несколько раз переписывал поэму, включая в нее новых персонажей и исключая сошедших со сцены и неактуальных. О тоне и характере насмешек в этой поэме можно судить всего по нескольким строфам:

Вот на розовой цепочке

Спичка Шаликов, в слезах,

Разрумяненный, в веночке,

В ярко-планшевых чулках.

Прижимает веник страстно,

Ищет граций здешних мест

И, мяуча сладострастно,

Размазню без масла ест.

…

Вот Жуковский! – В саван длинный

Скутан, лапочки крестом,

Ноги вытянувши чинно,

Черта дразнит языком.

Видеть ведьму вображает:

То глазком ей подмигнет,

То кадит и отпевает,

И трезвонит и ревет.

…

Вот Козлов! – его смешнее

Дурака я не видал:

Модный фрак, жабо на шее,

Будто только отплясал

Котильон наш франт убогий,

И, к себе питая страсть,

Метит прямо в полубоги

Или в Пушкины попасть.

Допущу к своей персоне,

Осчастливлю вас, прочтя

Мои стансы о Байроне,

Что поэт великий я,

И Жуковский в том согласен,

И мадам Лаваль сама.

Как он жалок, как несчастен:

Слеп, без ног и без ума!

…

Чудо! Под окном на ветке

Крошка Батюшков висит

В светлой, проволочной клетке,

В баночку с водой глядит,

И поет певец согласный:

«Тих, спокоен сверху вид,

Но спустись туда – ужасный

Крокодил на дне лежит».

Где-то выпады очень точные, при всей их беспощадности, где-то… Издеваться над слепотой Ивана Козлова или над сумасшествием Батюшкова – это уже немножко за гранью. Грубая насмешка над физическими недостатками или над тяжелой, неподконтрольной человеку, психической болезнью всегда коробит. Что сейчас, что тогда. Недаром во многих воспоминаниях, в том числе тех, авторы которых сколько-то расположены к Воейкову, мы встречаем переходящее от автора к автору определение «грубый мужлан».

Но тогда «Дом сумасшедших», ходивший в списках, пользовался огромным успехом, и многие за честь считали в него попасть, и добивались этого. Например, вдова-генеральша Вейдемейер всячески обхаживала Воейкова, чтобы он и ее увековечил, и была довольна и счастлива, получив в итоге следующие строки:

Вот Темира! Вкруг разбросан

Перьев пук, тряпиц, газет;

Ангел дьяволом причесан

И чертовкою одет.

Карлица и великанша,

Смесь юродств и красоты,

По талантам – генеральша,

По причудам – прачка ты.

В 1837 году Воейков сделает дополнение, откликаясь на смерть Пушкина:

Вот он – Пушкина убийца,

Легкомысленный француз,

Развращенный кровопийца, —

Огорчил святую Русь,

Схоронил наш клад заветный,

В землю скрыл талант певца,

Вырвал камень самоцветный

Он из царского венца

– но в начале 1820-х годов у Воейкова отношение к Пушкину далеко не однозначное. Да, он видный «арзамасец», да, он тесно дружит с Жуковским, Александром Тургеневым и другими представителями и сторонниками «новаторского», романтического направления в литературе, он в хороших отношениях с Карамзиным, но все его вкусы, симпатии и пристрастия больше тяготеют к восемнадцатому веку, и прежде всего к Державину, почитаемому им прежде всего за «мощь», за «национальное и силу» (так, чуть позже, Языков обозначит основные достоинства Катенина, за которые он его ценит; и именно это воспринималось как главное наследие Державина, которое следует беречь и развивать другим поэтам, а потому и Катенину ура!), за – повторим уж еще раз вслед за многими авторами несколько приевшийся за два века каламбур – «державность» Державина, которая предполагала необходимость определенной гражданской позиции, должна была почти рифмоваться с «гражданственностью», с обязательным гражданственным посылом в поэзии; – и Воейков был не одинок; в итоге, при некоторой разности позиций, складывается определенная «партия», во главе которой Воейков, Рылеев и Катенин (и, мы могли бы добавить, и примкнувший к ним Кюхельбекер – и еще кое-кто) – партия не просто «архаистов» или «державинистов», а защитников той «самобытности», которая неотъемлема от величавой поступи под оглушительное «Гром победы раздавайся!..» – от стремления воззвать нацию опереться на свои древние корни, очнуться от бессильного сна, собрать волю в кулак и… – дальше даже неважно, в большом поэтическом смысле, какое «и» имеется в виду, призыв к свержению самодержавия, как у Рылеева, или призыв сокрушать «иноземное», как у Катенина («Россия искони не имела ничего общего с Европой западной; первые свои познания, художества и науки получила она вместе с верою православною от Цареграда… неужели, перенимая полезное, должны мы во всем обезьянить и утратить все родовые свойства и обычаи?» – в «Размышлениях и разборах»; позже мы остановимся на этом подробнее), или, или… (думается, вся эта партия, доведись ей прочесть «Скифов» Блока, подняла бы их на щит, не вникнув и не постигнув истинного блоковского смысла, «Мильоны – вас. Нас – тьмы, и тьмы, и тьмы. Попробуйте, сразитесь с нами! Да, Скифы – мы! Да, азиаты – мы, – С раскосыми и жадными очами!..») Все это вытягивалось из Державина, у которого и вправду есть такие мотивы, но есть и другое. Говоря кратко и образно, в строфе державинского «Памятника»

Что первый я дерзнул в забавном русском слоге

О добродетелях Фелицы возгласить,

В сердечной простоте беседовать о Боге

И истину царям с улыбкой говорить, —

Для них абсолютно не звучит и оставляется без внимания строка «В сердечной простоте беседовать о Боге», она им не нужна, она им – «лишняя». Более того, они готовы чуть не с кулаками лезть на каждого, кто напомнит им об этой строке. Вот – Федор Глинка. Из архаистов архаист, вроде бы, очень близкий им по духу, при этом участник декабристского движения, совмещающий преклонение перед русской стариной с самыми просвещенными взглядами. Вроде бы, должны ждать его в свою литературную партию с распростертыми объятиями, чуть не силком, на аркане, к себе тянуть. Но нет! В «Доме сумасшедших» строфы про Федора Глинку – одни из самых издевательских, так и пышущих злобой и неприятием:

Номер третий: на лежанке

Истый Глинка восседит.

Перед ним дух русский в склянке

Нераскупорен стоит,

Книга кормчая отверста,

И уста отворены,

Сложены десной два перста,

Очи вверх устремлены…

– потому что Глинка развивал совсем другую линию Державина, религиозную, линию высоких духовных од и переложения псалмов. Можно напомнить, что Федор Глинка и Псалтирь переложил полностью (во вполне державинском русле), и основные его сборники – «Опыты священной поэзии» и «Духовные стихотворения».

И как раз духовная («религиозная») линия Державина резко не устраивала и Воейкова, и Катенина, и Рылеева – они старались ее не просто не замечать, а свести на нет в общественном сознании, и резко накидывались на ее продолжателей. Можно говорить об несхожести их мотивов и побуждений, но итог один и тот же: они воспринимали ее как «отвлекающую от борьбы», как покушение на самые корни национального самосознания.

Да и «В забавном русском слоге…» Слово «забавный» они понимали настолько особо, настолько по-своему, что на этом позже придется задержаться отдельно. Пока же отметим одно: «забавность слога» «Руслана и Людмилы» увиделась Воейкову совсем не той забавностью, которой надлежит присутствовать в русской поэзии, и его большой отзыв на поэму стал одним из самых желчных; причем маскировалось все это позой большого уважения к Пушкину: расшаркиваясь периодически перед ним как перед большим талантом, Воейков сразу же ввертывал суждения и оценки на грани пасквильных. Пущкин ему до конца жизни не мог простить не негативного отношения к «Руслану и Людмиле», а именно этого двуличия. Воейков как бы сквозь зубы цедил кислые похвалы (почему – можно предложить несколько объяснений, то ли как «арзамасец» он не мог совсем открыто лягать другого «арзамасца», то ли предпочитал не сжигать за собой все мосты – мол, и Пушкин еще может пригодиться), чтобы завершить статью такими пассажами:

«Окончив литературные наши замечания, с сожалением скажем о злоупотреблении столь отличного дарования, и это не в осуждение, а в предосторожность молодому автору на будущее время. Понятно, что я намерен говорить о нравственной цели, главном достоинстве всякого сочинения. Вообще в целой поэме есть цель нравственная, и она достигнута: злодейство наказано, добродетель торжествует; но, говоря о подробностях, наш молодой поэт имеет право называть стихи свои грешными.

Он любит проговариваться, изъясняться двусмысленно, намекать, если сказать ему не позволено, и кстати и некстати употреблять эпитеты: нагие, полунагие, в одной сорочке, у него даже и холмы нагие, и сабли нагие. Он беспрестанно томится какими-то желаниями, сладострастными мечтами, во сне и наяву ласкает младые прелести дев; вкушает восторги и проч. Какое несправедливое понятие составят себе наши потомки, если по нескольким грубым картинам, между прелестными картинами расставленным, вздумают судить об испорченности вкуса нашего в XIX столетии!»

Статья вышла в «Сыне отечества» 23 октября 1820 года – и уже на следующий день бушевали нешуточные страсти. Многие кинулись писать ответы и возражения, полемика полыхнула нешуточная. Языков в это время далеко от столичных литературных страстей: он в своем имении, в Языково, и именно в эти дни убеждает брата Петра, который хотел бы на всю зиму удержать младшего брата в деревне, вдали от сует и соблазнов, что зиму ему все-таки лучше провести в симбирском особняке. Убедил – и с середины ноября закружился в вихре губернских балов и развлечений (ну, не совсем закружился, поэтическая работа, как уже было отмечено, идет очень напряженно и интенсивно, но для большинства видящих Языкова со стороны это именно так, «закружился», и все тут), так что в Петербург он возвращается уже к остывшему, так сказать, костру.

Насколько остывшему? Да, горячие споры, встряхнувшие все общество, поутихли, журнальные страницы обретают более спокойный и умеренный тон, но в результате лихих стычек на передовой («Мчатся, сшиблись в общем крике…») позиции определены, прочерчены границы и обозначены нейтральные полосы, простреливаемые со всех сторон. Можно сказать, что пикировки и казацкие налеты и выезды продолжаются, но пушки угрюмо молчат, они заговорят по серьезному поводу, два хорошо укрепленных лагеря притихли в непримиримом противостоянии.

Наверно, можно было бы сказать, что в этой ситуации Языков и Воейков находят друг друга. Но, мне кажется, точнее было бы определить несколько иначе. Да, конечно, Языков обрел издателя – одного из виднейших – готового всячески его «раскручивать», нынешним языком говоря. Языкову, конечно, лестно и приятно – а кому не будет приятно в девятнадцать лет, если его провозгласят первым поэтом России? Но Воейков обретает человека, которого он может выставлять как противовес Пушкину: вот, мол, мощнейший талант, который при этом «наш», «державинец», и уж он-то будет писать не «Руслана и Людмилу», где под достаточно небрежно надетой маской русской старины вовсю разгулялось французское поверхностное легкомыслие, этот талант создаст истинно русские значительные произведения, и Пушкину нос утрет! Так начинается игра, в которой сам Воейков достаточно прикрыт, он и реверансы в сторону Пушкина не забывает время от времени делать, как арзамасец арзамасцу, а все шишки так или иначе должны посыпаться на Языкова: мол, издатель обязан только все истинные таланты поддерживать и опекать, а если кто-то из этих талантов оказывается во главе противоборствующего пушкинскому направлению лагеря; если кто-то, по силе или не по силам, а из зависти и самомнения, готов стать знаменосцем против Пушкина – с него и спрос, его и бейте, мы-то тут при чем? Война «архаистов» и «новаторов» еще только разгорается, высшего накала она достигнет через два-три года, но уже сейчас в этой войне все средства становятся хороши.

Да еще одно дружелюбное расшаркивание (на современном сленге «отмазка» перед Пушкиным – что еще лучше выражает суть) у Воейкова наготове, что и в его статье о «Руслане и Людмиле» проскальзывает: он-то пеняет Пушкину именно как арзамасец арзамасцу, защищая честь одного из главных арзамасцев Жуковского, на «Двенадцать спящих дев» которого Пушкин дал в «Руслане и Людмиле» такую бесшабашную эротическую пародию… И неважно, что сам Жуковский этой пародией нисколько не оскорблен, даже повеселился, и подарил Пушкину свой портрет со знаменитой надписью: Воейков, как родственник тем более, обязан…

Ах да, еще же ни слова не было сказано о родстве Воейкова с Жуковским и об их внешне милых, а на самом деле достаточно сложных взаимоотношениях. Жена Воейкова Александра Андреевна – дочь Екатерины Афанасьевны Протасовой, урожденной Буниной, сестры Жуковского по отцу (Жуковский, незаконнорожденный, в любом случае не имел бы права носить фамилию отца, поэтому вовремя был записан как законный сын денщика Бунина Жуковского, Жуковский с семейством сразу получили вольную, а Василий Андреевич (по-настоящему Афанасьевич) Жуковский с рождения воспитывался Буниным как родной и любимый сын). Свою сестру и ее дочерей, своих племянниц, Жуковский нежно любил и всячески опекал. Именно с подачи Жуковского Саша Протасова выходит в 1814 году замуж за Воейкова. Чтобы обеспечить новобрачную приданым, Жуковский продал свою деревню, а на свадьбу подарил ей посвященную ей балладу «Светлана», одно из лучших своих творений – баллада сделалась столь знаменитой, что Александра Воейкова-Протасова так и вошла в историю как «Светлана русской поэзии».

Более того, чтобы обеспечить молодых, Жуковский выхлопотал Воейкову место профессора в Дерптском университете – и престижное место, и денежное, одно из самых уважаемых в научном и культурном мире мест по тем временам.

И тут можно было бы употребить великую присказку, что «Жуковский хотел как лучше, а получилось как всегда». Видимо, прекраснодушный Жуковский недостаточно знал своего друга Воейкова. Да, выпивает поболее других, но разве это так уж страшно, кто ж на Руси не пьет? Оказалось, на пике возлияний Воейков превращается в грубое животное, в домашнего тирана. Он быстро испортил отношения с тещей (прямо говорил Екатерине Афанасьевне, что он ее «ненавидит»), доставалось и Александре Андреевне. Через несколько лет Воейков оказывается вынужден покинуть Дерпт (смутная история: судя по всему, его мягко, но настойчиво попросили покинуть профессуру из-за его хамства и пьянства), возвращается в Петербург, Екатерина Афанасьевна со старшей дочерью Марией Андреевной остаются в Дерпте, к ним часто сбегает Александра Андреевна Воейкова, чтобы отдохнуть от мужа.

На этом фоне происходит следующая история. Жуковский влюбляется в свою выросшую племянницу, Марию Андреевну, делает ей предложение. Да, по православному канону дядя на племяннице жениться не имеет права, но для Жуковского, любимого и обласканного двором «Певца во стане русских воинов», весь двор, включая императора (который, напомним, и глава Синода), готов пойти на любые поблажки – тем более, что формально Василий Андреевич и Мария Андреевна никакими родственниками и не являются, так что Синод может дать разрешение на брак, не особенно травмируя собственную совесть.

И в это же время Марии Андреевне делает предложение профессор Дерптского университета Мойер. Жуковский рассчитывает на поддержку Воейкова – но Воейков поддерживает Мойера, вплоть до истерик, ругани и угроз. Свидетели и участники событий с дрожью вспоминают поведение Воейкова в то время. Что двигало Воейковым? Надежда, что Мойер в свою очередь поддержит его и поспособствует его возвращению в число профессоров Дерптского университета? Боязнь, что как муж Марии Андреевны Жуковский займет такое положение в семье – главы и беспрекословного авторитета – при котором (под которым) Воейкову уже не разгуляться? Что-то другое? Предположения можно строить самые разные, один факт останется фактом: Воейков сделал все, чтобы Жуковский не стал мужем Марии Протасовой.

Это имело свои трагические последствия… Но о них – в следующей главе. Пока что, задержимся на главном: Языков попадает к Воейкову как раз в то время, когда Воейков, только-только покинувший Дерпт, заново разворачивается во всю ширь как издатель, не обремененный более отвлечениями на профессорские обязанности.

То, что Воейков оказывает на Языкова довольно сильное влияние, вполне очевидно. Позднейшее замечание Языкова, что «из русских сказок можно явить свету произведение самостоятельное, своенародное, а не mixtum compositum, подобно «Руслану» Пушкина» (письмо брату Александру 18 января 1828 года) – перепев основных мотивов статьи Воейкова о «Руслане и Людмиле»; можно и шире сказать, перепев мнения Воейкова о «Руслане и Людмиле».

Вообще Языков как многие добродушные люди частенько, стесняясь и едва ли не стыдясь собственного добродушия, завидует тем, кто открыто резок, желчен и злобен в своих суждениях. Чуть утрированно говоря, в рот им смотрит, – надо же, как здорово он всех прикладывает, эх, я так не могу – и «нелицеприятные» суждения (прямо по Гоголю: «Один есть хороший человек во всем городе, прокурор, да и тот, если правду сказать, свинья») воспринимает как истину в последней инстанции.

А истины, если отжать все привходящее, в голову Языкову вкладываются две: во-первых, поэзия должна с чем-то «бороться», и, во-вторых, такой талантище как Языков не должен ограничиваться мелкими жанрами, посланиями к друзьями, полу-дневником своей личной повседневной жизни (когда каждая деталь повседневного быта вдруг становится дорога и поэтически окрашена, обретает новый, лирически-возвышенный смысл), а должен стремиться к покорению больших, эпохальных жанров. Лишь в крупном произведении поэт способен полностью проявить себя – и превзойти Пушкина.

Ко крупным свершениям, получается, Языкова подталкивают со всех сторон, начиная от брата Александра, убежденного, что его брату подобный поэтический подвиг не только по силам, но и обязателен, до возникающего вокруг Языкова поэтического окружения. Не только Воейков. На Языкова с надеждой смотрят и Катенин, и Рылеев с Бестужевым, широко отворяющие ему двери «Полярной звезды». Отличие Рылеева с Бестужевым от Воейкова в том, что, если Воейков все-таки больше сосредоточен на поэзии как таковой и придерживается убеждения, которое чуть позже будет наиболее полно, кратко и четко сформулировано Пушкиным, «Цель поэзии – сама поэзия», то Рылеев и Бестужев прежде всего ценят в поэзии «гражданственность», для них поэзия не цель сама по себе, а орудие вполне определенной борьбы, не борьбы течений и направлений внутри самой поэзии, а служения «гражданскому долгу» и исполнения «гражданского долга»: то есть, поэзия неполноценна, если она не обслуживает какие-то вполне прагматические цели – улучшения жизни народа, реформации общественной жизни, укрепления могущества страны, указания правителям на ошибки и промахи, ведущие к ослаблению этого могущества или к ухудшению жизни подданных… список можно продолжать и продолжать.

Словом, поэзия как призыв… Если отбросить все эмоциональные, субъективно мировоззренческие и прочие неустойчивые составляющие, все слишком зыбкое для анализа, чтобы быть для кого-то вполне убедительным, и оставить чистую форму – формальности, «технологию», «сумму технологий» – то нельзя в очередной раз не согласиться с Тыняновым, который неоднократно указывал, говоря о борьбе «архаистов» и «новаторов» пушкинского времени, что «Основной речевой установкой архаистов было слово ораторское, произносимое. Речевой установкой течений «карамзинистских» (условное название) – слово напеваемое и слово разговорное». (Цитирую из статьи «Аргивяне», неизданная трагедия Кюхельбекера», где сформулировано короче и емче всего; в «Архаистах и новаторах» Тынянов не раз проводит ту же мысль более подробно.)

Тынянов берет проблему строго в рамках «речевой установки», отбрасывая все «надстройки», которые слишком сильно определяются вкусом, личными пристрастиями и личными убеждениями каждого конкретного человека. В этом его сила – и в этом, в чем-то, его слабость, потому что без субъективного, без «интуиции» (как это немного позже определит Иван Киреевский) к поэзии в полном объеме не подступишься. Но вопрос о слабостях сейчас не существенен, главное – есть прочный фундамент, на котором можно строить все здание.

Неизбежно возникает вопрос о первоисточниках этой «речевой установки» на «речь ораторскую». Чтобы не слишком углубляться, вспомним лишь работу Тынянова «Ода как ораторский жанр», где и основательно, и кратко он разрешает вопрос об этих источниках. Тынянов разбирает «Риторику» Ломоносова, где Ломоносов определяет место и значение каждого жанра, в том числе поэтических жанров, – и поэзии в целом.

Тынянов особо задерживается на том, что во втором издании «Риторики» (1748) Ломоносов довольно сильно изменяет определение цели всякого «красноречия» по сравнению с первым изданием (1744). Если в первом издании говорится об искусстве всякую данную материю «пристойными словами изображать на такой конец, чтобы слушателей и читателей о справедливости ее удостоверить», то во втором издании: «Красноречие есть искусство о всякой данной материи красно говорить и тем преклонять других к своему об оной мнению». То есть: справедливость (истинность) отодвигается в сторону ради необходимости «преклонить других» к тем взглядам, которые ты хочешь в них вложить. При первом варианте, достаточно добиться веры читателя или слушателя, что перед ними правдивая картина (пейзаж, изображение человеческих страстей, научное или философское умозаключение и т. д.). При втором варианте – надо не просто, чтобы читатель и слушатель поверил, надо, чтобы он вдохновился твоими идеями, разделил твое отношение к воображаемому, и, следовательно, чтобы его легко было подвигнуть на то или иное действие.

Упор делается на общественное звучание – на первый план выдвигается то, что Тынянов определяет как «витийственную организацию поэтического жанра с установкой на внепоэтический речевой ряд …» Нужно добиваться определенной цели, и (для понимания общей задачи поэзии в целом и оды в частности) в высшем смысле неважно, какова эта цель: пробудить гордость за свое государство, за правителя, за его (ее) военные, экономические, культурные победы, или, напротив, призвать к ниспровержению основ государства как негодного и бесчеловечного механизма. «Слово напеваемое и слово разговорное», слово, обращенное лично к отдельному человеку и не призывающее его объединяться с другими людьми, в любом случае исчезает. И, кроме того, как только появляется понятие цели поэзии вне самой поэзии, поэзия из госпожи становится служанкой; в любом случае заранее признается чем-то не совсем полноценным – то, против чего так резко восстал Пушкин. И Тынянов это понимает. Разъясняя смысл и значение одного из основных своих терминов «установка», он отмечает: «Из термина «установка» необходимо вытравить целевой оттенок…»

Всякая цель предполагает и предусматривает план для ее осуществления: способ достижения цели, приведения в действие всего механизма. План военной компании предусматривает четкое распределение войск. План заговора или восстания четко прописывает время и характер выступления. План стихотворения (оды, «думы», сатиры и т. д.) четко определяет последовательность эмоциональных и логических ударов, которые должны подвигнуть человека к тому-то и тому-то – переводит все во «внепоэтический речевой ряд», где читатель (или слушатель) перестает быть единственным и уникальным (уже не скажешь о нем – «А каждый читатель – как тайна, как в землю закопанный клад…»), а становится винтиком, который должен встать на свое место в системе.

Это не значит, что планирование в поэзии – нечто отрицательное, которому места нет. Вспомним, сколько планов, в том числе схематических, записанных прозой, набрасывал Пушкин! Но план плану рознь. Пушкин презрительно называл Рылеева «планщиком», а признавая величие Ломоносова, выносил ему как поэту самый суровый приговор: «В Ломоносове нет ни чувства, ни воображения. Оды его, писанные по образцу тогдашних немецких стихотворцев, давно уже забытых в самой Германии, утомительны и надуты. Его влияние на словесность было вредное и до сих пор в ней отзывается».

Возможно, последняя фраза лучше всего объясняет, почему Пушкин так придирчив к Ломоносову. Пушкин пишет это, когда война архаистов и новаторов, вроде бы, давно отгремела, и ясно, за кем осталось поле брани, но вопрос, что же такое по-настоящему национальная поэзия, выражающая уникальный национальный дух и потому становящаяся всемирной драгоценностью, остается по-прежнему болезненным и животрепещущим. Многие вслед за архаистами продолжают говорить: Ломоносов создал систему современного русского стихосложения, она выдержала испытание временем, она освящена стариной, давайте уважать традицию… Пушкин возражает: у вас нет настоящего чувства времени, вы мыслите в пределах четырех-пяти поколений и дальше восемнадцатого века заглянуть не можете. Ломоносов, верный «птенец гнезда Петрова» – и другим он быть просто не мог – приволок в русский стих второсортную неметчину, отрубив под корень все богатейшие многовековые традиции. То есть, можно увидеть, что на самом деле происходит неожиданный переворот понятий – неожиданный только потому, что эти понятия нам оскомину набили еще до того, как мы вникли в их истинное значение, «замылились», перестали видеться нам такими, какие они на самом деле есть: архаисты ратуют за те «традицию» и «старину», которые на самом деле являются достаточно новыми, призывают отталкиваться от восемнадцатого века, когда с Петра началась «европейская история России», а новаторы говорят: нет, надо снести барьер «установок» восемнадцатого века и заглянуть в более ранние времена, и откроются такие богатства, которые до сих пор поражают смелостью, свежестью и глубиной метафор, ритмических рисунков, всех компонентов поэзии, – кровь которых надо переливать в худосочные жилы поэзии нынешней, чтобы придать ей силы двигаться вперед и вперед, к новым горизонтам и новым открытиям.

(При этом, отметим, Пушкин как всегда придерживается центра равновесия, золотой середины, не впадая в те крайности, в которые впадает немало и современных исследователей, в том числе весьма крупных, вдруг начинающих утверждать, что Ломоносов, взяв немецкие образцы, надолго сбил русский стих с верного пути, что все эти жесткие ямбы и хореи ненатуральны для нас и искусственно нам привиты, что надо было продолжать придерживаться силлабики, а не силлаботоники, как, например, те же поляки до сих пор придерживаются, и тогда русский стих был бы сейчас о-го-го! и многие поэты писали бы еще лучше… – Пушкин не ставит под сомнение достоинства Ломоносова как ученого, в том числе как филолога, и сам продолжает писать «ломоносовским» ямбом; в конце-то концов, Пушкин, при его гении, и при том, что ему удалось создать нынешний русский литературный язык, нашел бы в себе силы отбросить «наследие Ломоносова» и вернуться к Кантемиру («Уме недозрелый, плод недолгой науки…»), если бы почувствовал, что оно препятствует развитию поэтического языка; но нет, в этом отношении Пушкин Ломоносова очень ценит и соглашается, что как раз формы стихосложения он своим гением определил для русского языка очень верно, – Пушкин совсем о другом говорит…)

Чуть позже нам придется подробнее разобрать, как, почему, в каких обстоятельствах Пушкин несколько презрительно назвал Рылеева «планщиком». Пока что можно отметить одно: Языков, при том, что позиция Рылеева привлекает его больше всего, что он практически выбирает Рылеева своим «гуру», оказывается в очень сильной степени то ли «чужим среди своих», то ли «своим среди чужих». Он твердо стоит на том, что поэзия сама по себе – высшая ценность, не нуждающаяся в цели, плане и необходимости доказывать свою силу побуждением к действию. (Как тут не вспомнить чудесный эпизод из сатирического романа Ильи Эренбурга «Хулио Хуренито»: вот, мол, только та поэзия может называться настоящей, которая приводит к немедленному результату, один мой знакомый прочел служанке «Хочу быть дерзким, хочу быть смелым, Хочу одежды с тебя сорвать…», и она сразу же начала раздеваться…) С другой стороны, «плановое хозяйство» Рылеева ему очень нравится – тянет Языкова к тому, чего он сам не умеет и что ему представляется свидетельством ума, глубины и таланта. Да еще и гражданской позиции!.. Значит, и в себе надо гражданскую позицию вырабатывать. Он покорен знатокам-теоретикам, но природные склонности так и тянут его на пушкинскую дорогу. И это вызывает раздражение на самого себя, а отсюда и стремление – «чур, чур меня!» – погромче и поприлюднее откреститься от «пушкинского соблазна», что-нибудь этакое едкое о Пушкине в унисон Воейкову, Рылееву и прочим подпев.

При этом, и третья имеется сторона, и четвертая во всем этом многогранном противостоянии литературных и общественных партий.

Тынянов делает простое, но блестящее наблюдение: есть область, в которой архаисты одерживают полную победу над новаторами, и область эта – театр. Как раз потому, что они опираются на принцип слова – действия, а не слова – напева или задушевного разговора. Подмостки целиком принадлежат архаистам, нет ни одного более-менее удачного и кассового произведения, комедии, трагедии или драмы, которое принадлежало бы новаторам. А надо представлять, что такое театр для того времени. Сказать, что больше, чем кино, телевидение и интернет, вместе взятые – ничего не сказать. Мы помним, какие строфы посвятил театру Пушкин в «Евгении Онегине». И Языков увлечен и покорен «волшебным краем». Его письма того времени пестрят рассказами о театральной жизни, от крупных ее событий до вполне анекдотических, порой все совмещается в одном письме:

«Мы довольно часто бываем в театре, восхищаемся Семеновой и можем сказать, что видели Медею и весь тартар. Недавно в театре случилось нещастное приключение с Сушковым: (с захлопнутыми очками) он пришел в кресла, исполненный Бахуса, и завел такую хлопотню руками и такой крик изустной, что его на другой день отправили в крепость святых Петра и Павла; при сем случае он публично (и даже неблагопристойно) разбранил в театре одного чиновника министерства инквизиции и Ц. Фам. [Царствующей Фамилии]…» (из письма брату Петру, сразу после 14 апреля 1822 года)

На многое здесь можно обратить внимание. В глаза бросается вполне освоенная Николаем Языковым вольнолюбивая ирония в отношении «министерства инквизиции» и Царствующей Фамилии – можно сказать, назубок заученная, настолько легко пробрасывается фраза: так пробрасывается нечто, ставшее притчей во языцех и понятное всем. При том сквозит в скользящей легкости этой иронии некая поверхностность, и даже при том малом знании Языкова, которое у нас сейчас есть, трудно отделаться от впечатления, что он заучил эту иронию так, как за одну ночь заучивал перед экзаменом невнятный для него предмет, пользуясь своей феноменальной памятью: чтобы, едва сдав экзамен, выкинуть все лишнее из головы.

«За кадром» остается, что «Медея» с великой Семеновой в главной роли идет в «архаистской» переделке французского оригинала – почти самостоятельном произведении, пользовавшимся тогда шумным успехом – и «ораторское» слово, такое удобное для актера, наполняет зал. В целом, проглядывает в тональности письма, что Языков чувствует себя в стане победителей, и ему, совсем юному (едва девятнадцать исполнилось), это нравится: он вместе с ними и иронизирует над зловещей властью и рукоплещет истинной поэзии.

Это очарование театром останется с Языковым навсегда. Позже он несколько раз будет обращаться к драматической форме – и прежде всего в «Жар-птице», своем самом масштабном по замыслу и размеру произведении. Другое дело, что к тому времени у него сложится несколько иное понимание театра…

И, конечно – вот еще одна важная грань – на Языкова оказывает сильное влияние личное отношение Рылеева к Пушкину, достаточно неприязненное. Ведь дело между ними до дуэли дошло.

Что дуэль в каком-то виде состоялась, сейчас споров и сомнений практически не возникает. Есть разногласия и сомнения в причинах дуэли, в том, как она протекала и чем кончилась. Самая общепринятая версия такова: в какой-то момент Пушкин посчитал Рылеева автором сплетни о том, что его, Пушкина, выпороли в тайной канцелярии, поскольку Рылеев (не без удовольствия) повторил эту сплетню в одной из светских гостиных, и Пушкину об этом поведали. Пушкина уже высылают из Петербурга, и с Рылеевым он пересекается по пути в южную ссылку (7 или 8 мая 1820 года) в местечке Выра, третьей станции Минского тракта от Санкт-Петербурга, в пяти верстах от имения Рылеева (скорей, его матери, но здесь не будем вдаваться). Отсюда, потом, и фамилия станционного смотрителя Вырин, и фамилия гусара, который увозит его дочь – Минский, и ряд пассажей в другой из «Повестей Белкина», «Выстреле» (и, уж от себя добавлю, почему-то никто не обращает внимания, что эти повести в болдинскую осень Пушкин начинает писать сразу после того, как делает черновые наброски «Опровержение на критики», где много говорит о Рылееве, стараясь вплетать его имя так, чтобы написанное можно было протащить в печать – что-то всколыхнулось в нем, в его памяти, в его чувствах, когда имя Рылеева легло на бумагу.)

Далее – разночтения. То ли оба выстрелили в воздух, то ли Рылеев стрелял по-настоящему, но промахнулся («Сплетник Рылеев в Пушкина стрелял всерьез…» – утверждает один из исследователей), а в воздух выстрелил только Пушкин, то ли секунданты – а среди них был и отправившийся проводить Пушкина Дельвиг – помирили противников еще до выстрелов…

Последнее, конечно, наименее достоверно. О том, что дуэль состоялась полностью, есть несколько свидетельств самого Пушкина, начиная от набросков письма Александру I (июль – начало сентября 1825 года), «До меня позже всех дошли эти сплетни, сделавшиеся общим достоянием, я почувствовал себя опозоренным в общественном мнении, я впал в отчаяние, дрался на дуэли – мне было 20 лет в 1820…», где Пушкин говорит о дуэли как о факте, состоявшемся от и до (совершенное спряжение), а никакой другой дуэли в 1820 году кроме дуэли с Рылеевым он иметь в виду не мог, и письма Бестужеву, ближайшему другу и соратнику Рылеева (24 марта 1825 года), «…Он [Рылеев] в душе поэт. Я опасаюсь его не на шутку и жалею очень, что его не застрелил, когда имел тому случай – да чорт его знал», и кончая тем же «Выстрелом», в котором намеки рассыпаны вдоволь, начиная с эпиграфа из Бестужева, успевшего стать Марлинским (Пушкин особо указывает Плетневу, чтобы тот ни в коем случае не забыл при издании поставить эпиграф из Бестужева-Марлинского: «Я поклялся застрелить его по праву дуэли (за ним остался еще мой выстрел»). Кстати, и письмо Бестужеву можно понимать как аккуратное, не для лишних глаз цензуры, напоминание, что «за мной остался выстрел». Действительно ли оставался? Тогда может быть совсем интересно.

Но с этими сложностями и темными и белыми пятнами пусть разбираются другие. Нас-то эта дуэль интересует лишь постольку, поскольку дополнительно доказывает, что между Пушкиным и Рылеевым было достаточно серьезное противостояние, в том числе личное, – вернее, «с переходом на личности» – и, конечно, рылеевское отношение к Пушкину не могло не иметь сильного влияния на Языкова.

Словом, Языков со всех сторон оказывается окружен антипушкинской коалицией, которая его и холит, и лелеет, и изо всех сил стремится поднять на щит. Трудно сказать, к чему бы это привело, если бы рядом с Языковым не оказался один из замечательнейших и благороднейших людей того времени – ближайший друг Пушкина барон Антон Дельвиг.

Дельвига нельзя было не любить – и Языков полюбил его всей душой. Как ни стараются Воейков и Рылеев с Бестужевым, чтобы Языков отдавал стихи только в их издания, в издания Дельвига Языков отдает очень много произведений.

Добродушие Дельвига совсем сродни добродушию Языкова, тут они находят друг друга. Но в отличие от Языкова Дельвиг совсем не стесняется своего добродушия, не рвется занять какую-то «позицию», потому что как же иначе, нельзя без гражданской позиции – он смешным жестом поправляет очки на носу, пишет «русские песни», искренне восхищается талантами друзей и делает все, чтобы через «Северные цветы» и другие затеваемые им проекты эти таланты стали известны широкой публике.

Конечно, он не ангел во плоти. В «Table-talk» Пушкин занес и такой случай – такой анекдот:

«Дельвиг звал однажды Рылеева к девкам. «Я женат», – отвечал Рылеев. «Так что же, – сказал Дельвиг, – разве ты не можешь отобедать в ресторации потому только, что у тебя дома есть кухня?»

(Может показаться, что и здесь, при всей уважаемости позиции щепетильного Рылеева, проскальзывает оттенок недобрых чувств к нему: Рылеев, вроде как, дурачком выставлен. Но вспомним, что эта запись сделана тогда, когда ни Рылеева, ни Дельвига уже нет в живых, – Пушкин, перебирая мелочи прошедшей эпохи, от дорогих и высоких до низменных и ничтожных, дотрагивается до них не с насмешливой или злорадной, а с грустной улыбкой, через эти мелочи продолжая общение с ушедшими людьми: звон погребального колокола – вот что мы слышим за вольным анекдотом. Пушкин всегда относился к ссорам и схваткам между поэтами, как к «делу семейному», в которое власть вмешиваться не должна, вспомним историю его взаимоотношений с Мицкевичем, а власть уничтожила и Рылеева, и Дельвига, и самому Пушкину немного осталось… Это так, а про по, чтобы было понятно: пушкинский смех не всегда стоит принимать за чистую монету. Как не стоит принимать за чистую монету и многое из того, что на первый взгляд кажется не слишком приглядным в Языкове.)

Вот так – жили-поживали, ссорились, смертельно обижались, даже стрелялись, но при этом и по девкам ходили вместе, и пирушки совместные закатывали, и все нелицеприятные вопросы предпочитали выяснять напрямую между собой, без посредников. И Дельвиг, посреди этого котла бушующих поэтических и человеческих страстей, воистину был одним из тех миротворцев, которые «блаженны ибо наречены будут сынами божиими». Его, повторимся, любили все – и тянулись к нему все. А сам Дельвиг так описывал с мягкой иронией свое тогдашнее житье-бытье, в совместном с Баратынским стихотворении:

Там, где Семеновский полк,

в пятой роте, в домике низком,

Жил поэт Баратынский с Дельвигом,

тоже поэтом.

Тихо жили они,

за квартиру платили не много,

В лавочку были должны,

дома обедали редко.

Часто, когда покрывалось небо

осеннею тучей,

Шли они в дождик пешком,

в панталонах трикотовых тонких,

Руки спрятав в карман

(перчаток они не имели!),

Шли и твердили, шутя:

«Какое в россиянах чувство!»

Языков подпадает под обаяние Дельвига, такое теплое и человечное, нисколько не похожее на злое и резкое обаяние Воейкова, Рылеева и Катенина. И как не верить Дельвигу (да, кстати, и Кюхельбекеру тоже), что Пушкин не только замечательный поэт, но и человек замечательный, а не «дрянцо человечишко», как Языкову усердно стараются внушить все вокруг? Языков начинает склоняться и колебаться…

И кто знает – высказываю свою догадку, больше основанную на психологии и на «косвенных уликах», чем на прямых и бесспорных доказательствах – не опасаясь ли все возрастающего влияния Дельвига, Воейков предпринимает резкие и решительные шаги, чтобы удалить Языкова как можно дальше от Петербурга? Ты на распутье, хочешь закончить образование, но боишься университетов на основной, исконной территории России из-за все больше насаждаемых в них в последнее время мракобесия, муштры и казенщины, из-за преследований лучшей профессуры и любой вольной мысли? Так поезжай в Дерпт! Тамошний университет сохраняет все вольности, там блестящая профессура, что немецкая, что русская, и никто на нее не покушается! Там дают и впрямь европейское образование, там ты надышишься свободным воздухом Европы!

Хоть Воейков и вынужден был покинуть Дерптский университет, тот все равно остается его, так сказать, вотчиной. Большинство профессоров – его хорошие и даже близкие друзья, а Мейер – тот вообще близкий родственник, по жене. Там Языков будет окружен «своими», «нужными» людьми и окажется полностью под контролем. Конечно, переписку с Дельвигом ему никто не запретит – но что такое переписка на расстоянии? По большому счету, Языков будет изолирован внутри воейковского круга…

А Языкову идея нравится. Нравится она и его братьям. Александр Михайлович пишет Петру Михайловичу 23 июня 1822 года:

«Наконец Г. Кр. [одно из семейных прозвищ Николая Языкова того времени, которое исследователям до сих пор не удалось до конца расшифровать; это в равной степени может быть и Господин Крамольник и любое другое из предположений. – А.Б.] в следствие победы над собою решается ехать в Дерпт, не доучиваясь здесь нем. языку, и приготовиться там и потом вступить в Университет. Для этого мы переговорим с тамошними, знакомыми нам, студентами, потом снесемся с Дерптом и пр. для того, что ему нужно жить у немца, с которым бы он мог заниматься и говорить: вот весь фокус. Ты верно одобришь этот план; он согласен и с пользою Кр., и с рассудком, и заключает в себе некоторые принудительные побуждения к занятиям, коих здесь не было и быть не может. … Я заранее радуюсь тому, что наконец Кр. будет на дороге, достойной его дарований: nous le verrons un jour digne de lui mȇme. Когда же кончится его образование в Д., тогда мы вместе отправимся путешествовать по всей Европе: вот нам работы, жизни лет на 6…»

«Жизни лет на шесть…» Жизнь внесла свои коррективы. И шесть с лишним лет в Дерпте, и около шести лет путешествий по Европе (в том будущем, которое кажется бесконечно далеким, а на самом деле совсем близко) будут соответствовать, вроде бы, первоначальному плану, но окажутся совсем иными – и в иных обстоятельствах.

Глава вторая

«Пырей Ливонии удалой»

1

Из присяги Дерптского университета, зачитанной Николаем Языковым по латыни и по-русски 17 мая 1823 года при получении им диплома на звание студента (имматрикуляции в студенты):

«Торжественно обещаю… старательно повиноваться существующим и мне объявленным академическим статутам и впредь имеющим быть изданным, в особенности же:

С подобающим благочестием почитать Бога.

С высшею преданностию, послушанием и верою повиноваться Его Императорскому Величеству и всем властям, от него поставленным.

Ректору, Совету и Университетскому Суду оказывать почитание и послушание.

Помнить желание, ради коего принят в Академию, прилежно изучать науки и рачительно посещать обязательные лекции.

Чтобы не подавать повода к тревоге и не нарушать тишины.

Не вступать в запрещенные законом общества, называемые орденами.

Ни под каким видом не участвовать в собраниях игроков, не вверять имущество свое или деньги слепому случаю счастия.

За обиду, нанесенную умышленно, лично или через другого, не мстить, но просить для этого помощи Ректора…»

Николай Языков – обоим братьям, 18 декабря 1823 года, из Дерпта:

«Начну от лиц Адамовых. В прошлом месяце случилось в здешнем мире происшествие редкое и особенно важное для нашей братьи студентов. Вот в чем дело. В студенческой Муссе (клуб) был большой обед в память основания оной; человек двести, и по большей части студентов, обедало в одной комнате; были некоторые и профессора; пили здоровьев десятка два и кричали ура громогласно и торжественно. Первый раз в жизни – и с удовольствием, вовсе для меня новым – видел я эту живую и разнообразную картину, хотя сам, как действующее лице в оной, и не был уже в состоянии здраво судить о ней. Представь себе довольно пространную залу, в которой за длинным столом сидит вышеозначенное число пьяных: они все говорят всякий свое, никто не слушает и не слушается, звенят стеклом, стучат ногами в жару пития здоровий, и наконец все языки и все ноги соединяются в один общий шум. Я сидел на возвышении (сделанном для музыкантов) с некоторыми из моих товарищей и, следственно, мог вполне наслаждаться зрелищем этого единственного торжества. Обед кончился часу в шестом вечера, и все было спокойно; начали уже расходиться. Один студент, разумеется пьяный, отправился домой во рту с цыгаркою – а это запрещено; часовой остановил его, а оный,

Не стерпев приветствия такова,

Задел его в лице, не говоря ни слова.

Это было недалеко от караула на площади. Солдат закричал, и к нему на помощь прибежала целая команда, человек двадцать, ежели не более; студента схватили и повели, но этим не кончилось: их пленный, проводимый возле Муссы, где еще находилось довольно число его товарищей, закричал: Burschen, heraus! и они все высыпали, караульному офицеру дали поджопника, и он убежал во свояси; у солдат отняли ружья и, прибивши их, отпустили, а студента отняли (один солдат даже ранил студента – щастливо, что попал вскользь, в щоку). Полицмейстер, который был тогда в Муссе, не могши никак остановить раздраженных защитников студента и слыша от них одне ругательства, тот же час поскакал за ректором; ректор явился в Муссу – и нашелся! Утверждал, что он никак не верит, что это были студенты, что точно знает, что дрались мастеровые. Когда он говорил это, то выступил один из присутствующих и сказал: «как не студенты? я сам бил солдат – а я студент!» Ректор велел его вывести в другую комнату, говоря, что этот господин не в своем уме, потому что пьян. Таким образом все дело и кончилось. А могла бы выдти история очень важная, потому что прибить часовых не шутка. Таким образом, благодаря присутствию духа и благоразумию Эверса, здешний университет спасся на этот раз от худой славы буянства, и некоторые студенты от строгого наказания.

Еще приключение. На сих днях убит один студент на дуэли. Это тоже хотели было скрыть, но оставшийся в живых его соперник так размучился совестию, что пришел сам в совет университета и объявил, что он убийца; оный совет передал его на осуждение уголовному суду, и еще неизвестно, что с ним будет. Он чрезвычайно мрачен и, говорят, близок к сумасшествию. Дуэль была на саблях, но как-то случилось, что рана пришлась в плечо и так сильно, что была смертельная. Сначала было распустили слух, что он упал на Каменном мосту и вывихнул себе руку в плече до такой степени, что умереть должен, но после его признания и совет университета, при всем своем желании не доводить таких приключений до сведения высших инстанций, должен был донести о сем по команде. Причина этой дуэли, как и большой части их здесь, была та, что один толкнул другого на улице – поссорились, подрались и проч. Точно как в Германских универс., редкий день проходит без драки на саблях или пистолетах, и редко студент не носит на лице памятника своего школьнического героизма. Трудно, может быть даже невозможно истребить этот дух рыцарства в здешнем университете, но должно бы, потому что много, очень много времени проходит у студентов в приготовлениях к дуэлям, в них самих и, наконец, в суждениях о достоинстве того или того подвигов по сей части; когда двое дерутся, тогда верно пятьдесят стоят и смотрят, а дерутся каждый день; после дуэли сражавшиеся мирятся, пьют, пьянствуют, гуляют, и, следственно, во всех сих обстоятельствах теряют время, ровно ничего не приобретая, кроме имени не труса между людьми, которых суждениями не дорожат люди, дорожащие своей пользою…

…У моего кухаря нет рубашек; как поступить мне в этом случае – здесь ли купить (после) или вы пришлете? Кажется, лучше первое. Благодарю же за белье, мне присланное, и за конфекты. Книги для тебя, Алекс., отыскиваются, и есть надежда, что доставятся в скором времени. Будь спокоен по сей части: твои поручения для меня священны – и как долг истинного моего почтения к тебе, и как долг просто.

Я обещал вам сообщать все, даже шалости моей Музы. Вот стихи К халату.

Как я люблю тебя, халат!

Одежда праздности и лени,

Товарищ тайных наслаждений

И поэтических отрад!

Пускай служителям Арея

Мила их тесная ливрея;

Я волен телом, как душой.

От века нашего заразы,

От жизни бранной и пустой

Я исцелен – и мир со мной:

Царей проказы и приказы

Не портят юности моей —

И дни мои, как я в халате,

Стократ пленительнее дней

Царя, живущего не к стате.

Ночного неба президент,

Луна сияет золотая;

Уснула суетность мирская —

Не дремлет мыслящий студент:

Окутан авторским халатом,

Презрев слепого света шум,

Смеётся он, в восторге дум,

Над современным Геростратом.

Ему не видятся в мечтах

Кинжалы Занда иль Лувеля,

И наша слава-пустомеля

Душе возвышенной – не страх.

Простой чубук в его устах,

Пред ним, уныло догорая,

Стоит свеча невосковая;

Небрежно, гордо он сидит

С мечтами гения живого —

И терпеливого портного

За свой халат благодарит!»

Элегия, законченная 23 декабря 1823 года, через шесть дней после отправки письма братьям:

О деньги, деньги! для чего

Вы не всегда в моем кармане?

Теперь Христово рождество

И веселятся христиане;

А я один, я чужд всего,

Что мне надежды обещали:

Мои мечты – мечты печали,

Мои финансы – ничего!

Туда, туда, к Петрову граду

Я полетел бы: мне мила

Страна, где первую награду

Мне муза пылкая дала;

Но что не можно, то не можно!

Без денег, радости людей,

Здесь не дадут мне подорожной,

А на дороге лошадей.

Так ратник в поле боевом

Свою судьбину проклинает,

Когда разбитое врагом

Копье последнее бросает:

Его руке не взять венца,

Ему не славиться войною,

Он смотрит вдаль – и взор бойца

Сверкает первою слезою.

2

Семья собирала «младшенького» в Дерпт основательно и со тщанием.

Шла переписка (частью через Воейкова) с профессорами и сотрудниками университета, чтобы с самого начала Николаю Языкову были обеспечены достойные условия проживания.

В конце концов договорились, что Николай остановится – по крайней мере, на первых порах – у Карла Фридриха фон дер Борга, секретаря дерптского окружного суда и преподавателя в Дерптском университете (русский язык), известного и как добрый, радушный и благородный человек и, прежде всего, как страстный пропагандист русской культуры, переводчик русской поэзии, как раз в это время завершавший работу над первой в истории антологией русской поэзии на немецком языке в своих переводах (к тому времени был издан первый том, а второй том вышел через несколько месяцев после приезда Языкова). Мощнейший юный талант он готов был принять с распростертыми объятиями. Кроме того, он брался заниматься с Языковым немецким языком – что было очень важно.

Когда этот вопрос был улажен, то после всех обсуждений и взвешиваний Контора (в лице прежде всего двух старших братьев, мать и сестры принимали в этом обсуждении малое участие) постановила: роскошествовать Николаю совсем ни к чему, он должен вести сдержанную, без излишеств, но и без тягостной нужды, и. следовательно, ему будет выплачиваться вполне пристойная, но не чрезмерная (по понятиям семьи Языковых) сумма ежегодного содержания порядка 6000 рублей ассигнациями в год.

Вероятно, братья поразились бы, узнав, что большинство студентов умудряются существовать на суммы, не превышающие 500–600 рублей ассигнациями в год, включая жилье и питание, и вполне пристойно живут… А еще больше изумился бы, вероятно, сам Языков, скажи ему кто, что этой суммы ему будет категорически не хватать и что братьям сверх оговоренного содержания придется то и дело гасить его довольно крупные долги. Он-то был настроен по-боевому, уверенный, что со всем справится…

Впрочем, обо всем по порядку.

Николай Языков прибыл в Дерпт 5 ноября 1822 года.

На следующий день он пишет брату Александру:

«Я прибыл сюда вчера в полночь; утром, по долгом искании, нашел Борга, который принял меня как родного и с которым я надеюсь заняться порядком. Наше (т. е. мое) путешествие было не совсем благополучно, особливо для меня: во-первых, мы простояли 12 часов в Ямбурге по причине остановки льда на Луге; во-вторых, со мною случилось то, чего еще ни разу не случалось по здешнему тракту. Вот в чем дело. Дилижанс забыл меня ночью в Геве, откуда я вынужден был верхом 22 версты догонять моих товарищей; признаюсь, что никому не желаю иметь в жизни такую донкишотовскую ночку.

Не с мечем, не в броне – я летел на коне;

Конь был трясок и мал, но проворно бежал,

Я его торопил беспокойной рукой;

Ветер холодной (sic) в степи бушевал:

Он с ревом носился мятелью густой,

Он в глаза мне свистал, он три раза срывал

И катал по дороге мой шлем меховой.

Передо мной ехал мой вожатый, который весьма торопил своего коня, думая, что если опоздаем, то ему достанется еще ехать передо мною другую станцию; но, слава Богу, все кончилось благополучно, и я, как кажется, не простудился, несмотря на то, что имел хороший случай даже замерзнуть.

…

Кажется, я скоро научусь здесь по-немецки: все семейство Борга говорит только на сем языке и сильно желает говорить со мною. Может быть, мне здесь нужен будет свой человек, то я напишу к вам на следующей почте, ибо теперь еще ничего не решено».

Через несколько дней Языков пишет ему же:

«Я уже начинаю привыкать к немецкому образу жизни и, как бы то ни было, говорю по-немецки… …Книги, кои я просил прислать прежде, могут подождать благоприятнейшего времени, а теперь я желал бы получить: Образцовые новые со[чинения], одни стихи, Корнеля и обе поэмы Пушкина – для Борга. Очень жалею, что теряю еще время; кроме практики в разговоре по-немецки с моими хозяевами, я почти не приобретаю никаких познаний. Присылайте скорее мои книги, скорее и скорее. Чуть было не забыл вещь весьма важную в теперешнем моем положении: мне необходимо нужны Немецкие разговоры, пришлите и их при первой посылке.

Воейков сильно мне покровительствует: он предварительно известил о мне своих здешних знакомых и родню, которые меня принимают с разверстыми объятиями. На сей почте я пишу к Погожеву и посылаю ему новое свое стихотворение; ежели вы найдете оное достойным печати, то скажите Погожеву или сами потрудитесь отнести к Воейкову и засвидетельствовать ему мою глубочайшую благодарность.

Мой хозяин уже познакомил меня со всею своею роднею и со всем своим знакомством; из числа сих господ почти никто не говорит по-русски и один только по-французски: итак, с кем бы ни заговорил я, все польза, все практика. Теперь только дай мне Бог здоровья, а я, кажется, пошел на стать – вот что значит действовать решительно, – и я уверен, что тот (т. е. я), кто был в состоянии победить телесного человека и победил его, имеет полное право ласкаться блестящею надеждою на будущее: не так ли? не так ли? О, я теперь почти совершенно щастлив! Сердечно благодарен всем, кои подали мне смелую мысль переменить мою жизнь, вялую и унижающую внутреннего человека, на деятельную, благородную и прекрасную блестящими видами будущего! Я чувствую в себе большое преображение и радуюсь, что оно произошло в Дерпте:

Здесь человеку нет цепей,

Здесь ум божественный не скован,

И гений ласками страстей

И негой чувств не очарован!

Жена Борга очень хорошая женщина, телесно и нравственно; по вечерам я с ней играю в пикет (сделайте милость, не забудьте Немецкие разговоры), и опять благодарю Воейкова, что он рекомендовал меня в дом таких людей, с коими быть мне чрезвычайно приятно и которых характер меня восхищает. Мое пребывание в сем доме и учение немецкому языку (не разговорное) стоит только 1200 рублей в год…»

Словом, Языков в восторге, очарован и полон энтузиазма. Он очень быстро в совершенстве овладевает немецким – и немецкий язык, прежде так для него ненавистный, теперь у него в любимчиках. В письме брату Александру 5 февраля 1823 года (ровно через три месяца после приезда в Дерпт): «Поздравляю тебя с праздником, т. е. с истреблением отчаяния выучиться немецкому языку; это точно большой праздник и верно стоит Воскресения Светлого. Бодрствуй же, брат возлюбленный: немецкий язык есть истинно алмазный ключ к прекрасному и высокому. Я еще не вовсе могу пользоваться этим ключом; читаю, т. е. не перевожу, очень мало. Мы с Боргом переводим на нем[ецкий] из Истории Карамзина; сверх того у меня остается мало времени, потому что занимаюсь еще латинским, историею (покуда не прислал ты Кайданова – русскою Строева) и даже математикою; впрочем, одной надежды на будущее наслаждение немецкою литературою довольно для укрепления моих занятий. Помоги Господи только найти верный путь к Парнасу…»

И здесь мы подходим к вопросу, который немало смущал многих исследователей творчества Языкова. Скажем, в предисловии к языковскому томику в малой серии «Библиотеки поэта» (автор предисловия К. Бухмейер) это недоумение выражено так: «[В дерптский период] …Языков наряду с патриотическими стихами, прославляющими прошлое родины, создает и ряд произведений, героизирующих и идеализирующих врагов России – ливонских рыцарей-завоевателей («Ливония», «Ала», «Меченосец Аран»)», – у других авторов исследований и воспоминаний мы можем найти то же самое, но более многословно и порой более размыто. А здесь суть проблемы схвачена так, что ни убавить ни прибавить.

Неужели Языков увлекся «Немчизной», как он прозвал Дерпт, настолько, что в определенный момент готов был «родину предать»? Нет, дело было совсем в другом – и искус, который предстояло (и суждено) было преодолеть Языкову был совсем иного свойства. Глубже и коварнее, чем «Сегодня парень любит джаз, А завтра родину продаст» (вместо «джаз» подставляйте Гете и Шиллера, немецкую философию, немецкую систему образования – что угодно).

Давайте для начала представим себе такую общую картину – простую и наглядную, действительную во все времена.

В студенческий круг прибывает новый сотоварищ – наивный, восторженный, счастливый тем, что на скромное содержание будет вести жизнь бедного честного студента и всего себя посвятит образованию. Да еще и внешность у него соответствующая: низенький, толстенький, румяный, курносый. Добавьте, что профессора к нему заранее благоволят и почему-то носятся с ним как с писаной торбой. Сам ректор (Эверс, в данном случае) интересуется состоянием его дел. Будет ли чваниться? Нет, он не чванится, совсем напротив, на удивление скромно себя держит, до неловкой стеснительности. Заботу о себе воспринимая как должное, он со всей доверчивостью, с неистребимой верой, что мир вокруг прекрасен и люди в нем прекрасны, всегда душой нараспашку к новым приятелям. Наверно, сразу же в анекдот входит, как он на вопрос о финансах (вопрос чуть не первой важности для каждого студента) ответил: «О, я надеюсь прожить нормально, хотя семья мне специально очень мало положила, всего шесть тысяч в год, и не серебром, а ассигнациями, чтобы я ничем не выделялся и был как все…» Это при том, что его однокашники живут на суммы в десять раз меньшие!

Разумеется, такого богатенького простофилю («буратину», «лоха», «зеленорогого», «дойную коровку»… – какие еще там есть синонимы в разговорных жаргонах разных времен и народов?) надо и «раскрутить», и «выставить», и «подоить» – все это, разумеется, по полной программе.

Он-то, по добросердечию и по страстному желанию исполнять все студенческие традиции, на которые ему укажут, и так всегда готов «проставиться» в честь вступления в студенческое братство, но, оказывается, у него еще и слабое место есть. Он, понимаешь ли, поэт! Так и говорит: я – поэт, причем замечательный, небывалый, можете мои стихи послушать, чтобы убедиться в этом… а захотите, я для вас, для каждого, особо стихи напишу, чтобы не были в веках ваши имена забыты!

Этого смешного толстячка по шерстке погладить, порукоплескать его стихам, изобразить искреннее восхищение – и он до копейки все истратит, все свои золотые червонцы зароет на поле чудес студенческих голодных желудков. Да еще выясняется, что пить он… не то, что не умеет, а слишком размашисто, по-русски хлебает бодрящие напитки. Там, где другой несколько глотков сделает, он – полным стаканом! Оглянуться не успеешь, он уже весь красный, в одной расстегнутой рубахе, громогласно декламирует – и куда в сии моменты деваются его робость и стеснительность? А то еще, когда совсем поэтическим жаром обуреваем, и по столам скакать начнет – случалось с ним такое, случалось.

В общем, только хвали его и посмеивайся, когда его деньги к тебе перетекают, или опосредованно, через обильный стол, на котором к концу вечера лишь несколько обглоданных косточек останется и пустые стаканы, или непосредственно: он всегда в таком состоянии в долг даст, причем чаще всего и забудет, кому и сколько в долг дал.

Такие простачки, которых облапошить настолько легко, что даже немного стыдно, а все равно, облапошить их – дело святое, закон «Обманули дурачка на четыре пятачка» никто не отменял, в любом студенческом сообществе найдутся.

И вот тут-то и начинается самое странное и неожиданное – такой крутой поворот, что держись крепче, чтобы тебя на вираже не снесло! Сколько таких виршеплетов прошло через студенческие компании, и все давно и благополучно ощипаны, косточки их стихов в сырой земле покоятся, ни словечка не вспомнишь, не то чтоб какую-нибудь захудалую строчку, а у этого – запоминаются стихи, запоминаются! И на сердце ложатся – в сердечную память откладываются – и за душу берут! И вот уже весь Дерпт поет его «студентские» гимны, и – оглянуться не успели! – они по всей России расходятся, всего-то через два-три года нет ни одной молодой компании, где бы они не звучали.

И понеслось над просторами огромной страны…

Счастлив, кому судьбою дан

Неиссякаемый стакан:

Он бога ни о чём не просит,

Не поклоняется молве

И думы тягостной не носит

В своей нетрезвой голове.

С утра до вечера ему

Не скучно – даже одному:

Не занятый газетной скукой,

Сидя с вином, не знает он,

Как царь, политик близорукий,

Или осмеян, иль смешон.

Пускай святой триумвират

Европу судит невпопад,

Пускай в Испании воюют

За гордой вольности права —

Виновных дел не критикуют

Его невинные слова.

Вином и весел и счастлив,

Он – для одних восторгов жив.

И меж его и царской долей

Не много разницы найдём:

Царь почивает на престоле,

А он – забывшись – под столом.

Или:

Мы любим шумные пиры,

Вино и радости мы любим

И пылкой вольности дары

Заботой светскою не губим.

Мы любим шумные пиры,

Вино и радости мы любим.

Наш Август смотрит сентябрём —

Нам до него какое дело!

Мы пьём, пируем и поём

Беспечно, радостно и смело.

Наш Август смотрит сентябрём —

Нам до него какое дело?

Здесь нет ни скиптра, ни оков,

Мы все равны, мы все свободны,

Наш ум – не раб чужих умов,

И чувства наши благородны.

Здесь нет ни скиптра, ни оков,

Мы все равны, мы все свободны.

Приди сюда хоть русский царь,

Мы от бокалов не привстанем.

Хоть громом бог в наш стол ударь,

Мы пировать не перестанем.

Приди сюда хоть русский царь,

Мы от бокалов не привстанем.

Друзья, бокалы к небесам!

Обет правителю природы:

«Печаль и радость – пополам,

Сердца – на жертвенник свободы!»

Друзья, бокалы к небесам!

Обет правителю природы:

«Да будут наши божества

Вино, свобода и веселье!

Им наши мысли и слова!

Им и занятье и безделье!»

Да будут наши божества

Вино, свобода и веселье!

А это?..

Кто за покалом не поет,

Тому не полная отрада,

Бог песен богу винограда

Восторги новые дает…

Право, хочется снова и снова повторять и цитировать, все песни, от и до. И как же хорош и созвучен этот языковский «покал» вместо «бокала»! У другого поэта «покал» так бы не отозвался. Даже порой хочется Мандельштама немного поправить:

…Дай Языкову бутылку,

Пододвинь ему покал…

И отношение к Языкову меняется быстро и кардинально. Это не значит, что из него перестают тянуть деньги и угощения и разорять до нитки. Голодный студент есть голодный студент. Но еще голодный студент отличается тем, что его не обманешь, есть у него особый нюх на хорошее и подлинное. К моменту посвящения в студенты (имматрикуляции) Языков для всего Дерптского университета – действительно поэт, их краса и гордость. Благодаря ему Дерпт становится легендой, поэтическим мифом, идеальным образом. И многое в нем товарищи и сотоварищи открывают заново. Оказывается, этот упитанный курносый барич – вовсе не «валенок», есть в нем и сила, и крепость, он и в бабки и в свайку играет так, что всем далеко, он и через костер перепрыгнет, а уж когда он мощными гребками пересекает реку, или на озерах блистает – не потягаешься с таким пловцом. А что он, по своему добродушию, питает отвращение к дуэлям, так это для кого другого был бы тяжкий грех, такому поэту – и такому прекраснодушному и отзывчивому парню – подобные чудачества даже не то, что простительны, без них, возможно, он не был бы всеми так любим.

И надо сказать, что Языков на удивление трезво и глубоко осознает и оценивает свое положение, свое место в жизни университетской и в жизни вообще.

В письме братьям 23 мая 1823 года:

«Теперь начинается для меня новое поприще, новый круг действий и вообще новое. По возвращении от вас и из Ревеля начну учиться фехтовать и верхом ездить, а танцевать едва ли буду: я здесь, пользуясь правом поэта, освобожден моими знакомыми от некоторых, как я где-то выразился, «законов моды беззаконной»; на меня смотрят совсем иными глазами, говорят об ином, требуют иного и вообще предоставляют мне вольности в обращении, словах и проч. и проч., какими мои товарищи – люди прозаические – не пользуются, и даже не смеют пользоваться. Очень выгодно, хотя только в этом отношении, быть поэтом!»

Много, неоднократно пишет он и о том, что сторонится излишне «светских» студентов, для которых образование – не развитие и обогащение личности, а необходимая ступень на лестнице хорошей карьеры, не более.

Да, если он и не видит людей насквозь, то все равно оценивает их с редкой проницательностью – и при этом, не в силах обидеть кого-то своим холодным или пренебрежительным отношением, продолжает со всем радушием поить, угощать и выручать даже духовно далеких ему людей.

В итоге, он порой оказывается настолько без денег, что не может расплатиться с лавочниками, не говоря уж о том, чтобы выехать из Дерпта и повидаться с родными хотя бы на большие праздники. Его письма к братьям, особенно к Петру, казначею семьи, пестрят отчаянными мольбами о срочной финансовой помощи: и на Рождество я к вам не попаду, и на Пасху, и опять я в отчаянном положении, и даже на короткий отдых на озера, за тридцать верст от Дерпта, чтобы от городской жары спастись, мне не отъехать, и деньги лучше перешлите заложив в книги или как-то иначе спрятав, потому что у лавочников хороший контакт с почтой налажен, и если деньги придут официальным переводом, они так налетят, что я этих денег и не увижу… Несколько раз, когда Петр Михайлович, семейный казначей, отправляет ему по тысяче рублей, Языков пишет братьям, что ему эти деньги «как капля в море». Общие суммы на пребывание Языкова в Дерпте каждый год вырастают тысяч до десяти, и все равно, когда он окончательно покидает Дерпт, приходится «выкупать» его, чтобы он имел право уехать… Составляют полный список всех долгов, и общая сумма переваливает за двадцать девять тысяч… Как сейчас бы сказали – «Зацени!» Приблизительно столько стоила хорошая деревня, близкие к этому оценки выставляли и Болдину, и Михайловскому. И братья (Петр, конечно, деньги в его руках) заплатили, ни слова не говоря. Брат – поэт, и вообще любимый младшенький, ему можно…

Вот так. Николай Языков то в блеске и роскоши и много студенческих компаний у него пирует, стараясь, как верблюды, наесться впрок, то он мается почти на чердаке, в убогой мансарде, перебиваясь с хлеба на воду в ожидании очередных денег. Люди, его знавшие, несколько раз проходились в воспоминаниях насчет того, что свои лучшие вакхические песни Языков как раз и написал, сидя на чердаке на хлебе и воде, ведя совершенно (поневоле) трезвый и аскетический образ жизни. Вот, мол, разрыв между поэзией и правдой. На самом деле, никакого разрыва нет. Пока приходится поститься, Языков в мечтах и воображении уносится к недавнему прошлому, когда всего было вдоволь – и к недалекому будущему, когда опять покалы зазвенят. Когда это будущее приходит, он под звон покалов оглашает очередные стихи всему дружескому сборищу – и эти стихи немедленно разлетаются по всей России.

Столь же трезво и без иллюзий он начинает оценивать в письмах к братьям и Воейкова, внешне соблюдая весь политес по отношению к нему. В письме к брату Александру 20 декабря 1822 года:

«Напрасно думаешь ты, что похвалы Воейкова могут испортить меня: я им вовсе не верю, ибо знаю, что такое Воейков вообще и что в особенности журналист, который нуждается в материалах. …

… Не знаю, что хочет со мной сделать Воейков: он во всяком письме к своим родным меня расхваливает. Видно, ты не имеешь сильного желания с ним познакомиться: правда, что в его знакомстве нет ничего интересного, кроме его жены – с этим согласен и Борг. Она скоро сюда будет, я опишу ее тебе с ног до головы; говорят, что всякой, кто ее видел хоть раз вблизи, непременно в нее влюбляется. Ежели надо мной исполнится это прорицание, то ты увидишь таковую перемену моего духа только из слога моих писем, а не иначе: смотри же, смотри в оба».

Вот оно! Выступает на сцену – вторгается в жизнь Языкова – Александра Андреевна Воейкова, в девичестве Протасова, младшая сестра Марии Андреевны Мойер. Кое-что было о них рассказано в предыдущей главе. Теперь дополним.

Александра Андреевна Воейкова, давно и повсеместно почитаемая как «Светлана» Жуковского («О, не знай сих страшных снов Ты, моя Светлана…») была хозяйкой одного из самых модных и блестящих литературных салонов Санкт-Петербурга (может, стоит говорить и о России в целом?), что Воейкова очень устраивало. Можно сказать, что блеск его жены, в том числе как тонкой и щедрой ценительницы и покровительницы искусств, скрашивал его «мужиковатость» (пользуемся одной из самых мягких характеристик его современников) и на него самого бросал особый свет. Вопрос, почему он в Петербурге ни разу не ввел Языкова в салон своей жены.

Ответ может оказаться очень простым, хотя и не без подоплеки. Еще в 1815-17 годах Воейков издавал вместе с Василием Андреевичем Жуковским и Александром Ивановичем Тургеневым «Собрание образцовых русских сочинений и переводов». В 1820 году, окончательно обосновавшись в Петербурге после возвращения из Дерпта, он решает возобновить это издание – уже без Жуковского, только с Тургеневым…

Но стоп. Вот и Александр Иванович Тургенев выскочил – вломился, можно сказать, в повествование со всего маху, хотя я думал вводить его медленно и аккуратно, и до поры с ним временил.

О замечательных, удивительных братьях Тургеневых – младшем Николае (1789) и старшем Александре (1784) – написано немало, от таких вершин как книги Михаила Гершензона и роман Анатолия Виноградова «Повесть о братьях Тургеневых» (будем надеяться, что все это до сих пор у читателей на памяти, на внутреннем слуху) до многочисленных воспоминаний современников и работ современных исследователей и биографов. Младший – декабрист, особо отмеченный Пушкиным:

Одну Россию в мире видя,

Лаская в ней свой идеал,

Хромой Тургенев им внимал

И, плети рабства ненавидя,

Предвидел в сей толпе дворян

Освободителей крестьян, —

в XV строфе уцелевшей части Десятой главы «Онегина». Но его образ возникает не только в главе Десятой. Как очень убедительно, по-моему, показал Гершензон, то, что Онегин «читал Адама Смита» – перекличка с Николаем Тургеневым, если не прямое влияние на Евгения Онегина неназванного по имени Николая Тургенева.

А старший – камергер, чиновник, достигший самых высоких чинов. В 1820 году он возглавляет в не так давно созданном Министерстве духовных дел и народного просвещения один из двух департаментов – именно, Духовных дел. Является полу-министром, если пытаться одним словом определить его положение. Пользуясь своими возможностями, он определяет Воейкова на должность чиновника особых поручений в своем департаменте, обеспечивая тому достаточно надежную дополнительную финансовую опору.

И они возвращаются к изданию выпусков «Образцовых сочинений…» (которые потом превратятся в «Литературные прибавления» к журналу Воейкова «Русский инвалид»). А дальше…

А дальше – Тургенев увидел Александру Андреевну Воейкову. И – как в известном анекдоте – «тут такое началось»! Неизвестно (тут разные мнения бытуют) были ли любовники у Воейковой до и после, в стремлении сбежать в иной мир от тиранства мужа либо отомстить ему за это тиранство, но Тургенев настолько потерял голову, что даже не скрывал сути их отношений. Как ни странно, петербургское общество смотрело на этот скандальный роман сквозь пальцы. Ладно, Жуковский, который ласково называл Тургенева «Сашкой» и в письмах переживал за страдания «Сашки». Но и более чопорные круги не были так шокированы, как обычно – то ли зная о грубом обращении Воейкова с женой, то ли потому, что Тургенева все любили за его душевность и отзывчивость и скорей переживали за «доброго человека» – с которым, надо сказать, Воейкова обходилась не очень деликатно, то резко бросала его, то опять приближала к себе, то опять давала от ворот поворот, и Тургенев, в полностью растрепанных чувствах перехватывал ее прямо «в обществе», на балу или в салоне, и на глазах всего света пылко требовал объяснений, чем заслужил очередную немилость.

Все летело кувырком, и развязка наступила как раз на рубеже 1822-23 годов, во время прибытия Языкова в Дерпт. Воейковы переезжают от Жуковского (у которого жили два года) на собственную квартиру, Воейкова окончательно рвет с Тургеневым, но и при муже не остается – отбывает к сестре в Дерпт.

Тургенев в таком отчаянии, что друзья всерьез опасаются за жизнь и рассудок «Сашки». Вообще, несмотря на грандиозные карьерные успехи, Александр Тургенев все время предстает натурой очень нервной и чуткой, совсем не по-чиновничьи ранимой – и сострадательной. Вспомним, сколько хлопот за помилование брата-декабриста он предпринял (оказавшегося к моменту, когда его должны были арестовать, в Париже – рука Александра сказывается), сколько лет высылал содержание брату в вынужденную эмиграцию – и на его карьере это не отразилось, даже в мрачные николаевские времена, на его общение с опальным родственником и хлопоты за него глядели сквозь пальцы, так же, как на почти открытый роман с чужой женой, чего другому не простили бы. Многие вспоминают, что он был первым человеком, который встретил Пушкина в Санкт-Петербурге, потому что именно он в конечном счете устраивал Пушкина в Лицей, и последним человеком, провожавшим Пушкина: не кто иной, как Тургенев, сопровождал гроб с телом поэта в Михайловское и хоронил его при Святогорском монастыре… А мы вспомним о том, чему в биографиях братьев Тургенева почему-то редко находится место: они – земляки братьев Языковых, из знатной симбирской семьи, тоже родились в Симбирске, и на просьбы помочь землякам откликались живо и немедленно. Не без их помощи пошел в гору кузен братьев Языковых Свербеев. Старшие братья Николая Языкова всегда могли на него положиться, о чем есть свидетельства в их письмах. И уж, конечно, не мог Александр Тургенев не обратить внимания на талантливейшего своего земляка Николая Языкова, еще и при его-то трепетной любви к поэзии и тесным связям с Жуковским… От Тургенева Воейков получает «подачу мяча» – нового необыкновенного поэта – и, естественно, тертый издатель Воейков своего не упустил. Но на фоне всех развивающихся событий и Тургенев, и Воейков не очень-то стремились и приглашать Языкова в салон Воейковой (в то время на квартире Жуковского), и как-то более близко знакомить его со своей личной жизнью. Да и салон-то в это время хромал, Воейковой не до салонов было… В общем, во всей этой путаной, кое в чем до сих пор не до конца ясной и в любом случае очень нервной, почти надрывной истории, всем (и в первую очередь Воейкову) удобнее и спокойнее было встречаться с совсем юным дарованием в редакциях и других присутственных местах, а не приглашать его на дом.

Отметим кстати – будем держать в уме с прицелом на будущее (очередное «Ни в коем случае не забудь про подтяжки, мой мальчик!») – что и чуть позже, когда Языков влюбится в Воейкову и будет ревновать ее абсолютно ко всем, и далее, от смерти Воейковой и до собственной смерти, Языков будет относиться к Александру Тургеневу с полными доверием и теплотой, ни разу ни ревности не проявит, ни желания сказать что-нибудь колкое и обидное, как мог он, когда вспоминал, что надо «встать в позу гения», и про ближайших людей сказануть. Иногда ссылаются (в том числе и Вересаев) на кислый отзыв Языкова по поводу смерти Пушкина. Здесь надо подчеркнуть: этот отзыв был до получения братьями Языковыми писем Тургенева с полным описанием всех событий и проводов Пушкина в последний путь, когда им из их далекого от столицы имения казалось, что Пушкин сам нажил себе неприятности, заигравшись в придворные игры, а после получения писем Языков неоднократно подчеркивал, что верит Тургеневу и только ему, и сам пересылал копии этих писем небезразличным ему людям. Одно это показывает, какие – особые – были отношения. Впрочем, не перечислить людей, с которыми у Тургенева такие особые отношения сложились, кто твердо знал: что сказал Александр Тургенев – то правда и честь…

Но возвращаемся к Воейковой. В начале 1823 года она сбегает в Дерпт и от мужа, и от Тургенева, чтобы прийти в себя и отдышаться после бури, сотрясшей всех. Да и предлог не то даже что благовидный, а самый что ни на есть насущный и убедительный: сестра Воейковой Мария Андреевна Мойер, большая любовь Жуковского, очень тяжело переносит очередную беременность, ей нужны постоянные помощь и уход. Сестра просто обязана быть рядом!

Вот так получается, что Языков, оказавшись в Дерпте, сводит разом два знакомства, которых не смог свести в Санкт-Петербурге: и с Воейковой, и с Жуковским, который тоже поспешил к дорогому ему человеку.

9 марта 1823 года Жуковский отъезжает, успокоенный общим состоянием Марии Андреевны. Но дело оказывается хуже любых опасений, которые были у родных. 19 марта Мария Андреевна умирает, родив мертвого мальчика. (Есть расхождения в дате ее смерти, называют и 17-е и 18-е, но будем доверять Жуковскому и его племяннице Авдотье Петровне Елагиной-Киреевской (как скоро и она сама, и ее сыновья сыграют важнейшую роль в жизни Языкова! – а тут, у смертного одра, их первое знакомство!) им, пожалуй, лучше всего знать.)

На таком-то фоне очередной семейной трагедии происходит знакомство Языкова с Воейковой.

Как они встретились? Что испытал Языков, впервые увидев женщину, про которую заранее знал, что «в нее нельзя не влюбиться»? В письмах он не рассказывает об этом практически ничего, хотя подробно пишет и о состоявшемся наконец личном знакомстве с Жуковским, и о смерти Марии Андреевны Мойер и о прочих обстоятельствах, окружающих эту встречу. И сами фигуры умолчания говорят о многом.

В письме брату Александру от 5 марта 1823 года:

«Я очень хорошо познакомился с Жуковским (о Воейковой буду писать в следующем письме); он меня принял с отверстыми объятиями (в обоих смыслах), полюбил как родного; хвалил за то, что я не вступил в университет в начале текущего года, ибо (по словам его, а я им верю) чем дольше пробуду в Дерпте, тем больше и проч. Он мне советует, даже требует, чтобы я учился по-гречески; говорит, что он сам теперь раскаивается, что не выучился, когда мог, и что это обстоятельство очень сильно действовало на его стихотворения. Как ты об этом думаешь? Скажи, присоветуй, что делать. Впрочем, мне кажется, что по вступлении в университет у меня останется довольно времени и для этого – говорят, очень трудного – языка:

Где победить легко, там не славна победа!

Жуковский очень прост в обхождении, в разговоре и в одежде, так что, кланяясь с ним, говоря с ним, смотря на него, никак не можно предположить то, что мы читаем в его произведениях. Заметь: он советовал мне (то же, что и ты – каково?) не верить похвалам, доколе мое образование не докажет мне, что оне справедливы. Ах, любезный! далеко кулику до Петрова дня! Однако ж, как ты мог заметить из, так сказать, запора моей Музы, я кажется, по крайней мере до сих пор, не полагался на восклицания Воейкова, ибо, в противном случае, Муза моя сделалась бы гораздо плодороднее, а теперь ничего не производит, даже не мучится родами. Жуковский советовал мне никогда не описывать того, чего не чувствую или не чувствовал: он почитает это главнейшим недостатком новейших наших поэтов; итак, я хорошо делал, что не следовал твоему предложению стихотворствовать о любви. Впрочем, может быть, скоро буду писать стихи, вдохновенные этой поэзией жизни, но уверяю тебя, что тогда не изменю предыдущему замечанию Жуковского. Он завтра или послезавтра едет в Петербург; Воейкова остается здесь месяца на два или на три – вот мне содержание для писем, и хвала за то Провидению, ибо это не будет общим местом».

Из письма обоим братьям 11 марта того же года:

«Скоро получишь ты мои литературные замечания о Воейковой. Теперь еще здесь Жуковский и я, находившись у нея в присутствии Жуковского, не имел времени (потому что рыбак рыбака и пр.) вникнуть в этот, столько даже и для тебя, ей незнакомого, занимательный предмет. По части наружной (внутри я еще не бывал – подожди), точно можно назвать, как ты, копиею с Венеры, хотя вопросная особа имеет много преимуществ перед всякою вообще копиею, потому что последняя в собственном смысле не может иметь столь сильного действия на всю пятерню чувств человеческих, а тут – чего хочешь, того просишь и чего просишь, того хочешь».

Из письма обоим братьям 21 марта того же года:

«Видно вы, мои почтеннейшие, пропустили одну почту; я сделал то же, но у меня есть на это причина; здесь случилось происшествие неприятное почти целому городу: умерла от родов сестра Воейковой, жена профессора Мойера. Признаюсь с гордостию, что я был в тот день не в состоянии ничего написать, кроме бессмыслицы; она была женщина чрезвычайно хорошо образованная и совершенно щастливая; все, кто ее знали, любили, уважали ее – и вдруг и проч.; остались маленькие дети, отчаянный муж, мать и сестра. Не правда ли, что этакие случаи заставляют думать о том, что почти всегда нами забыто? Я пишу стихи на ее смерть, но, может быть, одни вы будете их видеть и читать: причину этому найдете в их точке зрения. Верно, Жуковский сюда опять приедет.

…

В вышеупомянутой причине моего недолгого молчания заключается и невозможность описать тебе Воейкову; итак, пожди до… не знаю чего. Итак, не сердись на сухость моих будущих (нескольких?) писем: fatum! fatum! Мне надобно теперь непременно иметь пред глазами что-нибудь божественное, чтобы не писать общих мест, а его нет – и письма мои не в своей тарелке».

Из письма брату Александру 23 марта того же года:

«Ты опасаешься, чтобы кто бы то ни было не отвлек меня от моих занятий на темную дорогу любви платонической (другой со мной и при том, или лучше при той, случиться не может), чтобы электрическая искра ея не растопила еще нетвердой цепи моих предприятий; опасайся, если хочешь; но прошу еще до времени не приписывать сухости моих писем постороннему влиянию: легче невлюбленному притвориться влюбленным, чем последнему первым; так мне кажется, расспроси об этом у ветеранов любовных. Неужели прежде я писал к тебе не так же, как теперь – сухо, пусто, коротко и даже неясно? Сюда опять приехал Жуковский; не знаю, надолго ли? я еще не видал его. Смерть сестры Воейковой совершенно расстроила здесь многое, многих, и, может быть… нет, лучше угадай. Точно жаль, что рок слеп и что он беспрестанно и повсюду доказывает это. Вот что было хотел я написать на смерть этой особы, которой я никогда не забуду, потому что в первый раз видел в женщине столько доброты, познаний – вообще великолепную совокупность. Это начало пьесы, которая не должна быть кончена и не будет; прочти из любопытства…»

– далее следует стихотворение «Рок (На смерть М. А. Мойер)»:

Смотрите: он летит над бедною вселенной.

Во прах, невинные, во прах!

Смотрите, вон кинжал в руке окровавленной

И пламень тартара в очах!

Увы! сия рука не знает состраданья,

Не знает промаха удар!

Кто он, сей враг людей, сей ангел злодеянья,

Посол неправых неба кар?

Всего прекрасного безжалостный губитель,

Любимый сын владыки тьмы,

Всемощный, вековой – и наш мироправитель!

Он – рок; его добыча – мы.

Злодейству он дает торжественные силы

И гений творческий для бед,

И медленно его по крови до могилы

Проводит в лаврах через свет.

* * *

Но ты, минутное творца изображенье,

Невинность, век твой не цветет:

Полюбишь ты добро, и рок в остервененье

С земли небесное сорвет,

Иль бросит бледную в бунтующее море,

Закроет небо с края в край,

На парусе твоем напишет: горе! горе!

И ты при молниях читай!

(Кроме прочего, «странное сближение» на себя внимание обращает: Языков жалуется в письме к братьям на творческое бесплодие, на «затык», нынешним языком говоря, на то, что его Муза «ничего не производит, даже не мучится родами», и преодоление очередного творческого кризиса, периода немоты, – а их немало будет в жизни Языкова, – происходит через стихотворение в память женщины, умершей от родов… Что-то в этом есть, какой-то механизм включился, нам пока непонятный. Да, кстати: Языков был прав, намекая братьям, что это стихотворение вряд ли проскочит цензуру: стихи не пропустила в печать церковная цензура, усмотрев в них «ропот на Промысел Божий», и даже Александр Тургенев, в силу положения имевший на эту цензуру сильное влияние, ничем не смог помочь. Но главное: благодаря этим стихам у Языкова и голос вновь прорывается, и Жуковский с Воейковой еще теснее сходятся с Языковым, благодарные ему за этот отклик.)

Из письма брату Петру 10 апреля того же года:

«Перед Пасхою у студентов здешнего университета ежегодно бывает самое воинственное время: то и дело рубятся; каждый день можно говорить вправду: вчера была дуэль, сегодня есть и завтра будет. Редкость, кто из них не носит на лице доказательств рыцарской чести: ибо, по замечанию опытных людей, почти всегда удары приходят в картинки: это, кажется, доказывает или небольшое искусство ратоборное, или чрезвычайно смелую голову. Вот какой дух, какой ангел здесь свирепствует. Вчера я был у Жуковского; он необычайно печален вследствие смерти г-жи Мойер, проживет здесь еще с месяц: итак, иногда я надеюсь проводить это время довольно приятно; он со мной обходится очень дружественно, и я даже не знаю, чем заслужил такую его благосклонность.»

Далее упоминания о Воейковой будут рассыпаны в письмах всех последующих лет – причем в самом разнообразном тоне. То в чисто информативном («Воейкова остается здесь на все лето.»), то в восторженном и даже более («Кстати или не кстати – о Воейковой: это такая женщина, какой я до Дерпта не видывал; прекрасно образована, а лице – какого должно искать с фонарем между потомками ребра адамова.»), то не без ревнивой язвительности («Она чрезвычайно любит Баратынского и Льва Пушкина; это мне непонятно и не нравится: я их обоих знаю лично. Правда, что Воейкова не монархическая, но я не хочу также верить, что она res-publica: вот тебе латинский каламбур») и даже некоторого отторжения («…в этот раз она не очень сильно на меня подействовала; прежде я как-то более принадлежал или хотел принадлежать ей, ныне все шло без особенностей; она не произвела ни одного стиха, ни одной любовной мысли моей Музе.»), то опять – восхищение и печаль.

В целом же можно говорить, что Языков трезвеет. Вот он отписывает брату Петру 11 марта 1825 года после очередных встреч и долгих бесед с Воейковой:

«На сих днях сюда приехала Воейкова. Понимаешь? Прекрасная женщина: как образована, как умна и как часто очаровательна – даже для самого разборчивого вкуса! Ты, верно, знаешь, каков ея муж: подлец, сквернавец и гадкой; несмотря на это, никто от нее не слыхал и слова о том, что она его не любит, что вышла за него по неволе; между тем это всем известно: не правда ли – прекрасная, божественная женщина! Жаль только, что судьба с нею так глупо распорядилась: как жить вместе подлости и благородству, черту и Ангелу, красоте и безобразию?..» Да, Воейков, как мы уже видели, не из лучших был представителей рода человеческого – но резкая перемена Языкова к Воейкову не слишком объяснима тем, что «всем известно», что Воейков подлец. Знал он за ним дурные стороны – и все равно был благодарен, что Воейков так продвигал его произведения. А тут благодарность развеивается как дым. И так и видишь, как тонкая, умная, опытная и образованная Воейкова «на раз раскручивает» еще (да и до конца жизни) вполне простодушного Языкова, как говорит со вздохом, в котором читается всё: «Нет, я никогда не скажу, что не люблю своего мужа…» – и полная победа, и еще один у ее ног и готов мыслить и чувствовать только как она.

Не так ли она крутила и благородным и прямодушным Александром Тургеневым?

Но быть простодушным – не значит быть идиотом или просто глупцом. У Языкова зоркий глаз и наблюдательный ум, умеющий сопоставлять и делать выводы. Всего через месяц, 14 апреля, он пишет брату Александру:

«Я не вовсе понимаю поступки Воейковой со мною: в обращении она чрезвычайно холодна со мною, а постоянно просит стихов моих – может быть, последнее делается в пользу мужа…»; через два года выразится еще определеннее, в письме к тому же брату 30 января 1827 года: «Ко мне сильно пристает Воейков, желающий затащить побольше в Славянина моих стихов; действует, и очень политически, через жену». То есть: различать стал, что и для четы Воейковых, при всех неладах между ними, в какие-то важные моменты становится истинным, что «муж и жена – одна сатана»…»

Смутила – а скорее, напрягла – Языкова и не очень понятная роль Воейковой в его отношениях с Марией Дириной. Языков довольно быстро попал в радушный и гостеприимный дом русского семейства Дириных, широко распахнутый для гостей. Многие студенты там бывали. Можно сказать, что Языков увлекся Дириной. Но еще прежде он искренне привязался к ее матери, Анне Сергеевне Дириной. Ей он посвятил одно из лучших своих дружеских посланий, «Ответ на присланный табак», превратив такую прозаическую вещь, как присылку спасительной порции табака поиздержавшемуся студенту без копейки в кармане, в завершенную картину поэзии быта, в цельный образ жизни, проникнутой поэзией и вдохновением:

Скучает воин – без войны,

Скучает дева – без наряда,

Супруг счастливый – без жены,

И государь – без вахт-парада.

А я, презритель суеты,

Питомец музы, что скучаю?

Веселой нет со мной мечты,

И вдохновенье забываю.

Как без души – без табаку

Студент, его любитель верной,

За часом час едва влеку

С моей тоской нелицемерной.

Как часто, в грустной тишине.

Хожу в карман рукой несмелой:

Там пусто, пусто – как в стране,

Где пламя брани пролетело.

Бывало: с трубки дым летит,

Свиваясь кольцами густыми,

И муза пылкая дарит

Меня стихами золотыми.

Но все прошло – и все не так!

Восторги – были сон приятной

Ох! не призвать мне, о табак,

Твоей отрады ароматной!

Сижу один – и вслух дышу,

Собой и всеми недоволен,

Я не читаю, не пишу,

Вполне здоровый, будто болен.

Так, вечно жадная забав,

Давно прошедшая Леила

Сидит печально, потеряв

Свои румяна и белила.

Ничто ее не веселит,

Не милы пышные наряды,

И взор потупленный блестит

Слезами горькими досады.

Близко сошелся Языков и с братом Марии, Петром Николаевичем. Когда тот собрался в Петербург, Языков не раз хлопочет и напоминает в письмах братьям, чтобы они приняли Петра Дирина как можно радушнее.

Сама Мария Дирина, по всему, что о ней известно, была девушкой скромной, простой в обращении, и при этом очень чуткой, с тонким вкусом и великолепным образованием. Языков увлекся ей и вписал в ее альбом много стихов. Он несколько раз готов был сделать ей предложение – и каждый раз вмешивались те или иные обстоятельства… А так, кто знает… Во всяком случае, ее замужество – в 1827 году она вышла замуж за профессора Дерптского университета фон Рейца – он пережил чуть ли не как трагедию.

А в письмах к братьям он несколько раз жаловался, что Воейкова, похоже, специально оттесняет его от Дириной, старается развести их подальше друг от друга, ведет себя так, что Дирина начинает чувствовать себя в тени, подавленной и «поставленной на место» и сама старается отойти подальше. Воейкова, к недоумению и возмущению Языкова, забирает у Дириной альбом с его новыми стихами и переписывает их все в свой альбом, хотя они ей совсем не предназначались… Лишь когда Воейкова отбывает, Дирина немного оживает.

Брату Александру, 27 августа 1825 года:

«Многое зависит от пустяков, как в мире нравственном, так и в литературе, особенно в моей, как уже выше объяснено; Дирины уезжают отсюда месяца на два во Псковскую губернию; следственно, я останусь вновь без пристанища для Музы, следственно – она будет самобытнее, способнее к произведению независимых произведений; уединение делает много хорошего, заставляя человека входить в самого себя, а мне ходить больше некуда. Мария ко мне благосклонее прежнего; это всегда так бывает, когда здесь нет Воейковой, всегда ее отстраняющей от моего воображения; она чрезвычайно обрадовалась, как чему-то нежданному, стихам (которые здесь прилагаются)…»

Тему, что надо дорожить своим уединением, Языков и дальше будет развивать: вплоть до размышлений, что семейная жизнь, наверно, не для него, – хотя, с другой стороны… Есть ли что-то драгоценнее семьи? Вон, наша семья, и какая была, и какая есть… Если бы создать такой семейный быт, какой наши родители создали нам в нашем детстве, то, может быть… А скорее, нет…

Так и просомневается, пока Дирина не устанет ждать от него вразумительных слов. Но что эти слова не произносятся в огромной степени благодаря Воейковой, тоже факт.

Суммируя, можно было бы опереться лишь на оставшиеся документы и свидетельства и представить ситуацию жестко и беспощадно, «по-вересаевски», со всей готовностью Вересаева выдвигать на первый план нелицеприятные факты и нелицеприятный взгляд на весь прочерк жизни той или иной исторической личности в целом. Приблизительно так:

Воейкова несомненно играла первую скрипку в семейном оркестре. То, что муж доверял ей редактировать большую часть своих изданий, то, что благодаря ее салону он (они) получал возможность захватывать в свои издания многое из самого лучшего, что в то время появлялось в русской литературе – это факты. Роль несчастной жертвы очень ей подходила, а в случае романа с Тургеневым мы имеем вообще классическую ситуацию: жена спит с начальником, понимая, что без этого мужа-чиновника – пьяницу, грубияна и лоботряса – выгонят с работы, и тогда семье придется совсем худо. Муж тоже это понимает, и внутренне даже согласен с этой ситуацией, но чувство унижения все равно его гложет и он срывает злость на жене. Никто не ожидает, что начальник сойдет с ума, и вместо того, чтобы все было шито-крыто, чинно-благородно, как принято в обществе, начнутся метания начальника, требования публичных объяснений и прочие несуразицы… Тут тем более следует принять позу несчастной жертвы – и на время отдалиться от всех, пока шум не поутихнет. Дерпт, где живут мать и сестра с семейством – самое подходящее место. Тем более, что через Дерпт пролегают основные пути-перекрестья поездок видных людей литературы, искусства и политики в Европу, прежде всего в Германию, которая в то время видится из России огромным храмом философии, эстетики и точных наук… Да еще жив Гете, паломничество к нему не иссякает. Значит, в Дерпте можно «перехватывать» всех нужных людей – и поддерживать выездной, так сказать, вариант салона. Тут и Языков очень пригодится…

Наверно, современные исследователи фрейдистского толка усмотрели бы в Воейковой и явный комплекс садо-мазо: насколько она позволяет унижать себя мужу, настолько она выворачивает наизнанку Тургенева – «вонзая в его сердце острый французский каблук», это определение Блока для романа с женщиной с «черной кровью» здесь очень уместно – вполне отчетливо измывается над ним; и вообще ее романы, платонические или лишенные платонизма, все время с каким-то вывертом: если поверить тем язвительным современникам, которые бухали намеки толще и прозрачней некуда, что ее дружба со слепым поэтом Козловым была не просто дружбой, восхищением его поэтическим даром с ее стороны и восхищением ее тонким вкусом и гармонией личности с его стороны, то вообще получается, что она все время искала чего-то все более «остренького», и то, что Козлов не мог видеть ее красоту, ее лишь вдохновляло; отсюда, скажут, и почти непристойные издевательства Воейкова над слепотой Козлова в «Доме сумасшедших»…

А Языкова тем легче привязать к себе, что он принимает все за чистую монету. Он уже знает, что есть чудо красоты, гармонии и вкуса, да еще и племянница Жуковского, «Светлана», и заранее готов влюбиться в нее, умозрительно себя подготавливает, потому что чувствует себя настолько же ущербным без способности до самозабвения, до самопожертвования любить Прекрасную Даму, насколько остро переживает свою непоэтическую внешность – почти колобка, курносого и голубоглазого.

Помню, как один из блестящих наших институтских профессоров (к сожалению, уже покинувший нас) в курсе лекций о средневековой литературе и культуре отдельно задержался на эпохе трубадуров – рыцарей культа Прекрасной Дамы.

Для того, чтобы объявить себя навечно влюбленным в ту или иную прекрасную даму, говорил он, рыцарю порой даже не нужно было ее видеть вживую, достаточно было ее миниатюрного портрета, а то и просто слуха о том, что та или иная дама славится красотой, умом и грацией. И он повязывал себе на шлем символы прекрасной дамы и все подвиги посвящал ей. Что совершенно не мешало ему насиловать женщин покоренных городов или шляться по публичным домам, одно с другим не соотносилось, это были две разные жизни, никак не соприкасающиеся друг с другом.

И трубадуры, соответственно, могли воспевать прекрасных дам лишь по слухам – по заказу рыцарей или по собственному почину; и, создавая идеальные образы, сами шатались по кабакам, приворовывали, могли и грабежами и разбоем промышлять… Эстетический, литературный, умозрительный идеал не имел ничего общего с низкой и грязной повседневной жизнью, и никого это противоречие не смущало.

Вспомнилось, потому что слово «трубадур» не раз возникает у Языкова, и используется в негативном, почти ругательном смысле. (Например, в письме братьям 2 марта 1824 года: «Стихи льются, когда пишешь для понимающей прекрасной особы; я тоже пишу и для других красавиц, но оне редко меня понимают или совсем меня не понимают и всегда хвалят, между тем как я чувствую, что оне не чувствуют – и тогда я не трубадур, а труба-дур!») Языков часто пишет это слово через дефис или раздельно, чтобы каламбур – вернее, двойной смысл – звучащий в этом слове для русского слуха, был явственней, был подчеркнут как можно сильнее. Вроде бы, он противопоставляет свое периодическое бытие «трубой дур» своей любви к Воейковой, в очередной элегии к ней («На Петербургскую дорогу…»):

…Я, видя вас, – любимец музы!

Я только трубадур без вас!

– но здесь можно говорить или о скрытой насмешке (над ней ли? над самим ли собой?) или о любимом фрейдистами парадоксе психологии, когда человек, прячась от самого себя, в виде отрицания произносит то, с чем он внутренне согласен («Я только труба-дур при вас!» – так, мол, на самом деле хочется ему произнести); столько раз он подчеркивает, что строчит элегии и послания Воейковой без живого чувства, а по ее требованию и заказу, которым он не в силах противиться – именно как труба-дур: «Теперь я вижу, и очень ясно, что вся ее благосклонность ко мне имела целию только выманить у меня стихов: она успела, каналья! – впрочем, надеюсь, в последний раз. Мне жаль только времени, нескольких вечеров, когда я против воли стихотворствовал…» (из письма брату Александру 14 апреля 1825 года); «…поблагодари за известие о болезни Воейковой; я член человеческого общества, и христианин – следственно, могу ли не радоваться ее выздоровлению?… Стихов новых еще не писал… Ломоносов справедливо заметил, что Музы не такие девки, которых всегда изнасильничать можно» (брату Александру 23 октября 1825 года); «Я пишу, и, конечно, по неволе, стихи для Воейковой…» (брату Петру 8 апреля 1825 года).

И ведет-то себя Языков как истинный трубадур классических времен – проведя время у ног Воейковой и сочинив ей стихи, порой на заданную тему или на заданные слова, расшаркавшись в семействе Дириных, пускается во все тяжкие – и не смущает его, что доступные красотки прежде всего в его кошелек глядят, и не воспринимает он гульбу с ними как отступничество, как предательство культа прекрасной дамы… Завершается все это его страстным романом с циркачкой Аделаидой. А. Н. Татаринов, земляк и друг Языкова, приехавший учиться в Дерпт чуть позже него и оставивший очень хорошие и подробные воспоминания о дерптском периоде жизни поэта, удивляется, как мог Языков посвятить Аделаиде такие замечательные стихи:

Я твой, я твой Аделаида!

Тобой узнал я, как сильна,

Как восхитительна Киприда,

И как торжественна она!

Ланит и персей жар и нега,

Живые груди, блеск очей

И волны ветреных кудрей…

О друг! ты альфа и омега

Любви возвышенной моей… —

потому что Аделаида была «просто публичная дрянная девка». Татаринов не говорит прямо, но всеми средствами дает понять, что привезенную из Дерпта сифилитическую сухотку мозга, которая и свела поэта в безвременную могилу, Языков приобрел благодаря именно Аделаиде.

Словом, чуть ли не классическая картина: желторотый комплексующий юнец, пусть со всеми задатками гения, опытная утонченная дама, умеющая вертеть этим юнцом так, как ей надо, – к тому же, дама, имеющая странные психические особенности, которые тянут ее и унижать и быть унижаемой, – молодая чистая девушка, мечтающая вырвать юнца из-под власти этой дамы и тщетно ждущая предложения от него; и вконец запутавшийся юнец «едет мозгами» и открывает рай вполне земной и плотской любви с циркачкой, кажущейся ему чудом телесного совершенства… «Она по проволке ходила, Махала белою рукой, И страсть… гм… Языкова схватила Своей мозолистой рукой». Как результат – очень страшная расплата за грехи молодости. Но почему – именно Языкову столь скорбный жребий? Гуляли тогда все (вспомним пушкинский анекдот про Дельвига и Рылеева), у многих, что говорится, пули свистели рядом, и пронесло даже самых закоренелых развратников, а Языкова – сразу и наповал.

Вот что самое печальное во всей этой истории. Потому что все остальное – внешнее, подвергаемое сомнению, вызывающее множество вопросов из-за неувязок и противоречий, едко колющих в самое неудобное место как торчащие пружины старого продранного кресла, едва попытаешься устроиться в этом кресле с виду такой удобной, не требующей дополнительного объяснения житейски материалистической (полу-фрейдистской, полу-марксистской и так далее) картины того, что произошло.

Не будем забывать завет Тынянова: «Каждый документ врет». Врет и эпистолярно-мемуаристическое наследие, каким бы полным оно ни казалось. Потому что только с одной стороны оно показывает жизнь, другую сторону отодвигая и старательно не замечая. Всякая однобокость неполноценна – больше, лжива – тем более если в результате этой однобокости мы не учитываем самое глубокое и честное свидетельство: поэзию Языкова.

Языков и впрямь пишет свою жизнь как она есть. Он и до совета Жуковского усвоил «никогда не описывать того, чего не чувствую или не чувствовал», он пишет «всю повесть о своей судьбе», не брезгуя мелочами; более того, они дороги ему, драгоценны; если мы упоминали, что для трубадуров повседневная жизнь была низкой и грязной по сравнению с идеалом, то для Языкова в повседневности ничего низкого и грязного нет, он все низкое и ничтожное готов возвысить до поэзии. И когда мы вновь и вновь перечитываем его замечательные элегии, посвященные и Воейковой и Дириной, нам открываются совершенно неожиданные грани. Грани, такими самоцветными огнями играющие, что в их свете – в их отсветах – чувство и разум протестуют против того, чтобы все сводить к физиологии социума.

Да, у Языкова не раз возникало напряжение в его отношениях с Воейковой, и даже больше, чем напряжение. То, что «она – res publica» (в изданиях Языкова всегда дают аккуратный перевод «общее достояние», хотя перевести можно было бы и резче), он не только в письмах неоднократно помянул, но и в стихах повторил:

…И сердце вольность сохранило,

За холод холодом плачу;

Она res publica, мой милый,

Я с ней бороться не хочу!

Можно вспомнить и окончание стихотворения к Аделаиде, в котором Языков обращается к Воейковой, резко противопоставляя ее «неискренность» «искренности» Аделаиды:

А ты, кого душою страстной

Когда-то я боготворил,

Кому поэзии прекрасной

Я звуки первые дарил,

Прощай! Меня твоя измена

Иными чувствами зажгла, —

Теперь вольна моя камена,

И горделива, и смела!

Я отрекаюсь от закона

Твоих очей и томных уст

И отдаю тебя – на хлюст

Учебной роте Геликона!

Оскорбленное чувство так и пышет в этих строках. Не обходится и без весьма ехидного намека: я прежде всего нужен был тебе, чтобы стихи из меня выжимать? Так пусть для твоих – и твоего мужа – журналов или ради долгой посмертной памяти о тебе (ведь ты и об этом мечтаешь?) теперь строчит вирши «учебная рота Геликона» – то бишь, эпигоны, подражатели, последыши. Вот только заменят ли они меня – истинного поэта?

И снова – как очень часто у Языкова – теснейшее переплетение двух реальностей, для которых долгая история культуры накопила множество синонимов и определений, оттеняющих и подчеркивающих те или иные оттенки смысла: первая и вторая, поэтическая и житейская, «поэзия и правда», реальность любовных страданий и реальность сшибки поэтических направлений, чувственная и умозрительная… – как ни назови, а одно мы можем сказать наверняка: для Языкова вновь и вновь неразделимы реальность Слова и реальность ежедневного существования. Мы это очень хорошо видели на примере его писем: и «труба-дур», и «res publica» то и дело свободно перескакивают из писем в стихи и обратно, эпистолярное (вроде бы, посвященное будням и мелочам – или не-мелочам, но все равно доступным пониманию самой непоэтической натуры) и поэтическое (которое должно сторониться будничности, но при этом ныряет в нее, во множестве посланий, во множестве преображений любой детали повседневного существования; так чайка пикирует в воду за рыбой, порой не очень хорошо попахивающей, чтобы, зажав в клюве добычу, вновь устремиться в высоту, в поднебесье) сливаются так, что не разорвешь. Другой бы замолчал вполне постыдный эпизод юношеской обиды и ревности, бросивших его напропалую в объятия «дрянной публичной девки», но Языков и это свое падение с высоты превращает во взлет на новую высоту… Так, если вспоминать, для ясности, из совсем недавнего нашего прошлого (уже прошлого, увы!), когда один из великих наших бардов пропел: «По ухабам, по ухабам, Едем к бабам, едем к бабам, И пускай – пускай поют метели И звенят копыта! Между нами все забыто На постели, на чужой постели…» – Языков на полтора века ранее выразил то же самое; пусть несколько иначе, но, по сути, именно об этом «спел»…

И еще одно обращает на себя внимание. «Кому поэзии прекрасной Я звуки первые дарил…» Позвольте, но уже до встречи с Воейковой Языков был состоявшимся поэтом, и немало прекрасных вещей им уже создано, так как можно говорить о «первых звуках»? Выходит, Языков считает (ощущает, уверен, верит, убежден – какие еще можно подобрать относительные синонимы, чтобы передать внутреннюю ясность понимания, что вступил наконец в волшебный круг истинной поэзии?), что лишь с появлением Воейковой его поэзия стала наконец истинно «прекрасной», что он сумел раскрыться, преодолев невидимый барьер юношеской ограниченности, юношеского скольжения по верхам. И относится это не только к любовным (или псевдолюбовным, как хотите) посланиям, обращенным непосредственно к Воейковой. И студенческие песни, звенящие на всю Россию, появляются после встречи с ней, и опыты обращения к древней русской истории – стихотворение «Баян к русскому воину при Димитрии Донском, прежде знаменитого сражения при Непрядве» напрямую «Посвящено А.А. Воейковой» – и послания к друзьям обретают совсем иную энергию. Любовь окрылила? Даже если допустим, что любовь во многом была надуманной, придуманной, литературной, что Языков заранее убедил себя, будто, увидев Воейкову, обязан влюбиться нее, потому как в нее «нельзя не влюбиться», то все равно не будем забывать, что Воейкова, племянница и воспитанница Жуковского, обладала тончайшим литературным вкусом, и, главное, благодаря урокам Жуковского умела разбираться во внутренней механике поэтических движений, умела чувствовать и слышать поэзию, сразу улавливая, где поэт остается верен себе, а где «принимает позу», следуя то ли моде, то ли недоразвитому вкусу, то ли желанию быть похожим на кого-то из своих кумиров… Даже в том, как она периодически отстраняет Языкова, звучит: «Не сотвори себе кумира». Она умеет подсказать на любом распутье, подсказать ненавязчиво, но очень четко, что «прямо пойдешь – поэтом станешь, направо пойдешь – эпигоном станешь, налево пойдешь – байбаком станешь». Редчайший дар – недаром с ее мнением и ее суждениями считаются самые видные литераторы того времени, недаром считают за честь попасть в ее салон.

Конечно, и многое человеческое вмешивается. Даже если любовь к Воейковой сперва и была нафантазированная, головная, то потом она в очень большой степени становится истинной, Языков и ревнует, и переживает, и очень остро реагирует на вести из Петербурга, что за Воейковой, похоже, ухлестывают Баратынский и Лев Сергеевич Пушкин (который до сих пор многими воспринимается как фигура анекдотическая, разгульный, в духе поручика Ржевского, младший брат великого поэта – а ведь незаурядной личностью был, и Пушкин доверял ему многое самое сокровенное, и Лермонтов, познакомившись с Львом Сергеевичем, был в восторге от него, охотно проводил долгие часы в беседах с ним – и не только ради того, чтобы узнать что-то новое о его старшем брате, Лев Сергеевич его как личность к себе привлекал; и, оказывается, были в нем и эрудиция, и тонкость чувств… ну ладно). Так что Баратынского Языков сперва воспринимает очень настороженно и даже неприязненно, несмотря на все попытки Дельвига поближе их сдружить – но это быстро проходит, а через несколько лет Баратынский станет-таки одним из сердечных друзей Языкова. Но уже в стихотворении конца 1825 года Баратынский помянут и благодушно, и уважительно. Это послание к Алексею Вульфу стоит вспомнить целиком – оно ведь и сложных отношений с Марией Дириной касается:

Мой брат по вольности и хмелю!

С тобой согласен я: годна

В усладу пламенному Лелю

Твоя Мария Дирина.

Порой горят ее ланиты,

Порой цветут ее уста,

И грудь роскошна и чиста,

И томен взор полуоткрытый!

В ней много жизни и огня;

В игре заманчивого танца

Она пленяет и меня

И белобрысого лифляндца;

Она чувствительна, добра

И знает бога песнопений;

Ей не годится и для тени

Вся молодая немчура.

Все хорошо, мой друг, но то ли

Моя красавица? Она —

Завоевательница воли

И для поэтов создана!

Она меня обворожила:

Какая сладость на устах,

Какая царственная сила

В ее блистательных очах!

Она мне всё: ее творенья —

Мои живые вдохновенья,

Мой пламень в сердце и в стихах.

И я ль один, ездок Пегаса,

Хочу и жду ее наград?

Разнобоярщина Парнаса

Ее поет наперехват —

И тайный Глинка, и Евгений,

И много всяческих имен…

О! слава богу! я влюблен

В звезду любви и вдохновений.

Евгений, понятно – Евгений Баратынский. «Тайный Глинка» – Федор Глинка, и слово «тайный» относится не к его принадлежности к декабристским тайным обществам или к его желанию таиться от общества, быть отшельником, а к основному направлению его поэзии – мистическому, духовному, которое многими воспринималось как слишком темное для понимания, как посвященность в доступные лишь избранным тайны Ветхого и Нового Заветов.

То, что среди «разнобоярщины Парнаса» Языков выделяет Глинку и Баратынского – совсем интересно.

Не менее интересна и фраза, которую Языков чуть не походя бросает Алексею Вульфу: «Твоя Мария Дирина!» Зная, каким Алексей Вульф был бабником и как он не мог пропустить ни одной юбки, из кожи вон готов был вылезти, чтобы соблазнить и уложить в постель, можно было бы трактовать в том смысле, что и Мария Дирина от его цепких лап не ушла… Но нет, весь строй и смысл стихотворения противоречит этой трактовке (не говоря уж о том, что нам вообще известно про Марию Дирину), и единственный смысл, который не тянет за собой противоречий и не оставляет пробелов и вопросов: ты мне нахваливаешь Марию Дирину, советуешь ее держаться, и я мог бы даже с тобой согласиться, что она будет мне лучшей женой, но…

Выходит, не все так просто. Да, через полтора года в отчаяние впадет, когда узнает, что Дирина выходит замуж за фон Рейца – но, выходит, не одни «интриги Воейковой» (беру в кавычки, чтобы была понятна определенная условность этого выражения), стремившейся сохранить Языкова целиком для себя, были причиной его шатаний и колебаний, – и не один только страх перед семейной жизнью, о котором он несколько раз упоминает в письмах близким людям: мол, не кончится ли поэзия, если обрастешь женой и детьми?..

В Воейковой Языков нашел ту опору своего творчества, которая затмила и отстранила многое из того чисто житейского, приземленного, что было в их отношениях.

Об этом он сам глубже некуда скажет в стихотворении на смерть Воейковой. Оно относится к числу тех немногих стихотворений, которые Языков, при своей плодовитости и быстроте письма, писал и обрабатывал очень долго, лишь через три года после ее смерти решился выдать окончательный вариант.

Ее уж нет, но рай воспоминаний

Священных мне оставила она…

* * *

…Ее уж нет! Все было в ней прекрасно!

И тайна в ней великая жила,

Что юношу стремило самовластно

На видный путь и чистые дела;

Он чувствовал: возвышенные блага

Есть на земле! Есть целый мир труда

И в нем – надежд и помыслов отвага,

И бытие привольное всегда!

Блажен, кого любовь ее ласкала,

Кто пел ее под небом лучших лет…

Она всего поэта понимала, —

И горд, и тих, и трепетен, поэт

Ей приносил свое боготворенье;

И радостно во имя божества

Сбирались в хор созвучные слова,

Как фимиам, горело, вдохновенье!

Что тут еще добавить? Если «любой документ врет», то поэзия не врет, вне истины она перестает быть поэзией. Об этом не раз говорили люди, знающие, о чем говорят. Вон, далеко, на другом континенте, в другое (хотя достаточно близкое) время Уолт Уитмен писал, что настоящий поэт не может ничего скрыть от своих читателей; если он, например, цинично относится к женщинам, это сразу вылезет. Скрыть может ремесленник, виршеплет, вполне основательно овладевший техникой стиха и пользующийся заемными мыслями и чувствами, чтобы создавать гладенькие произведения, внешне блестящие и пустые внутри. В веках же остается то, где поэт, пусть против своей воли, пусть внутренне сопротивляясь призыву обнажится перед читателем, вынесет на суд читателя всего себя, со всеми своими достоинствами и недостатками.

Примирение со всем «земным», со всем приниженно человеческим, что было в Воейковой («Блажен, кого любовь ее ласкала…» – вполне можно понимать и как неявное обращение к Александру Тургеневу, с которым Языков не прерывает общения до конца жизни), примирение ради того, чтобы оставить память о том «небесном», что было в ней.

Блок вспомнился, когда говорили о характере Воейковой, о некоторых «земных», даже заземлено плотских, сторонах ее личности. И вспомнился тем более не зря, что не только строка Блока точным эхом откликнулась – весь строй его поэзии, вся атмосфера «серебряного века» настолько гармонично и естественно соответствуют и типу личности Воейковой, и даже типу ее красоты, что поневоле закрадывается в голову: не поспешила ли она родиться? Именно такие женщины блистали – и сгорали – перед теми «пять «Б» русской поэзии [, которые] были для меня как пять чувств»… А тут еще и Культ Прекрасной Дамы, в который так вписывается Воейкова – и которому так сопротивлялся Языков, чтобы не сделаться «трубой дур», и многое, идеально сидящее так, что иголочки не просунешь. «Роза и крест» Блока, где старый рыцарь умирает на посту охраняя покой любовников (ох, как бы это Воейковой понравилось!)… «Поэма без героя» Ахматовой – с ее роковой Коломбиной, роковая Кармен того же Блока, рядом с Женой, Облеченной в Солнце, Рената – и «Конец Ренаты»… Родись Воейкова почти на век позже – не в одном Языкове она сумела раскрыть бы творческий потенциал (все-таки, и Козлов, и Баратынский, и Федор Глинка, и другие в этом смысле ничем Воейковой не обязаны – это она обязана им рядом прекрасных стихотворений), она могла бы стать путеводной звездой поколения, и тогда мы не удивлялись бы разрыву между «земным» и «небесным» в ее облике…

Конечно, возможны и другие мнения. Редактор «Языковского архива» профессор Е.В. Петухов пишет – в 1913 году! – что ему категорически неприятно приводить некоторые письма Языкова о Воейковой, но ради исторической точности он должен их печатать. «…С 1825 года его отношения к Воейковой резко меняются: наступает разочарование в ней и даже целый ряд холодных и циничных отзывов [приводятся ссылки на письма] ничем ею, по всей видимости, не заслуженных, не делающих чести Языкову и объясняемых только его молодостью и неосновательными ожиданиями…» Дальше – еще круче. Впрочем, профессор Петухов и не скрывает, что относится к Языкову как к одному из второстепенных поэтов пушкинского поколения и занимается «Языковским архивом» лишь для полноты картины эпохи. Удивительно другое. Вовсю бушует «Серебряный век», Ахматова даст потом его описание в первой части «Поэмы без героя», когда воспроизводится новогодняя ночь с 1913 на 1914 год, именно в это время выходит первая часть «Языковского архива», вторая – самая важная – так и не выйдет из-за грянувшей войны, всюду запах пороха, всюду тройственные и более союзы, и – если вспомнить одну из любимых Языковым прозаических вещей Пушкина, «Арапа Петра Великого», «государство распадалось под игривые напевы сатирических водевилей», самого Языкова начинают поднимать на щит самые разные литературные и политические «партии», а тут – профессорское мнение, настолько отделенное от эпохи, что диву даешься…

Кто знает, замедли война хоть на полгода и выйди второй том «Языковского архива» – как бы те же люди, застывшие во временах, когда получали свое образование, временах, невероятно описанных Блоком в «Возмездии», разобрались с архивными материалами 1830-40ых годов, как бы оценили величину Языкова и его место даже не в русской поэзии – в создании нынешнего русского языка, в сотворчестве вместе с Пушкиным, Лермонтовым и Гоголем…

Впрочем, если бы да кабы… Поневоле задумаешься и о том, что великий представитель одного из следующих поколений семьи Буниных, Иван Алексеевич (не будем забывать, что и Жуковский, и Воейкова, и Протасова – Бунины по происхождению), терпеть не мог все эти игры Серебряного века, все эти многочисленные тройственные союзы, все это потакание эротике садомазохисткого типа (так он это воспринимал), и, встреться он со своей вполне близкой родственницей в Башне Вячеслава Иванова, или в салоне Мережковского-Гиппиус-Философова или в одном из подобных мест – родственница скорее всего вызвала бы его резкое отторжение и заслужила бы максимум язвительную эпиграмму (вроде той эпиграммы на Ахматову, которую и приводить не хочется). Хотя, кто знает…

Во всяком случае, когда начинаешь воспринимать Воейкову как преждевременную представительницу Серебряного века, ясным становится еще одно: может, Языков и запутался в чувствах к ней, но все его поведение – это поведение абсолютно здорового человека, волею судеб втянутого в не совсем здоровую ситуацию. Румяный волжский крепыш – он и реагирует как следует румяному волжскому крепышу, все его обиды и переживания настолько внятны, что вновь и вновь свидетельствуют о крепком душевном и физическом здоровье. И даже то, что он в водовороте чувств взял да и сыграл в «Ваньку Морозова с циркачкой», и на этом неожиданно свою жизнь и здоровье пустил под откос (если действительно болезнь пошла от Аделаиды), так кто ж мог предвидеть такое коварство судьбы – а реакция-то, сама по себе, такая, которая испокон веку бывала и бывает у миллионов молодых людей, которыми женщины стервозного типа чересчур заигрались.

От всех миллионов Языкова отличает то, что эти игры, в которые он оказался ввергнут, привели к первому периоду расцвета его поэзии. И остались послания и элегии, остались стихи на смерть Воейковой, где всё сказано и выражено – чего же еще?

Таковы любовные перипетии дерптской жизни Языкова. А рядом – другая сторона его жизни, друзья, прежде всего русские, такие друзья, которые останутся с ним до конца жизни, его или своей – многие, в том числе Шепелев, уйдут безвременно рано, даже Языкова опередив.

Петр Шепелев, Николай Киселев, Михаил Лунин, Алексей Вульф, Александр Татаринов… Перечисление можно было бы и продолжить. К кому-то Языков сперва относится настороженно – первое упоминание о Киселеве довольно кислое, «Не знаю, за что Свербеев прославлял Киселёва как остряка; в нем столь же мало остроумия, как говядины в здешних супах», пишет он брату Александру 20 декабря 1822 года, это потом Пушкин напишет Языкову «Тобой воспетый Киселев»; и Вульф для него сперва невесть откуда свалившийся на голову «приятель Пушкина», а к Пушкину, и, следственно, к его приятелям, надо относиться с недоверием – а с кем-то сходится сразу, искренне и душевно. Постепенно они отдаляются от «немчурной» части русского университета. Русские посиделки, русские гулянки, русские удалые забавы – или, очень по-русски, чтение вслух ночами напролет томов истории Карамзина, один выдохся и начал голос терять, передают книгу другому, читают так, как читают поэзию. И все это отражается в блестящих дружеских посланиях и Киселеву, и другим членам «русского» кружка.

В посланиях к Киселеву лучше всего отображаются настроения Языкова тех лет, где-то переменчивые, а где-то постоянные. Вспомним их одно за другим, в первую очередь – предоставим слово поэту, потому что после этого, по-моему, никаких дополнений и комментариев (лишенных поэтического звука!) не требуется.

Первое, самое раннее:

В стране, где я забыл мирские наслажденья,

Где улыбается мне дева песнопенья,

Где немец поселил свой просвещённый вкус,

Где поп и государь не оковали муз;

Где вовсе не видать позора чести русской.

Где доктор и студент обедают закуской,

Желудок приучив за книгами говеть;

Где часто, не любя всегда благоговеть

Перед законами железа и державы,

Младый воспитанник науки и забавы,

Бродя в ночной тиши, торжественно поёт

И вольность и покой, которыми живёт, —

Ты первый подал мне приятельскую руку,

Внимал моих стихов студенческому звуку,

Делил со мной мечты надежды золотой

И в просвещении мне был пример живой.

Ты удивил меня: ты и богат и знатен,

А вовсе не дурак, не подл и не развратен!

Порода – первый чин в отечестве твоём —

Тебе позволила б остаться и глупцом:

Она дала тебе вельможеское право

По-царски век прожить, не занимаясь славой,

На лоне роскоши для одного себя;

Или, занятия державных полюбя,

Стеснивши юный стан ливреею тирана,

Ходить и действовать по звуку барабана,

И мыслить, как велит, рассудка не спросясь,

Иль невеликий царь или великий князь…

. . . . . . . . .

…Но ты, не веруя неправедному праву,

Очами не раба взираешь на державу,

Ты мыслишь, что одни б достоинства должны

Давать не только скиптр, но самые чины,

Что некогда наук животворящий гений —

Отец народных благ и царских огорчений —

Поставит, разумом обезоружив трон,

Под наши небеса свой истинный закон…

Второе, начала следующего, 1924го, года – когда Киселев отбывает на дипломатическую службу:

Скажи, как жить мне без тебя?

Чем врачеваться мне от скуки?

Любя немецкие науки

И немцев вовсе не любя,

Кому, собою недовольный,

Поверю я мои стихи,

Мечты души небогомольной

И запрещённые грехи?

В стране, где юность странным жаром

Невольной вольности кипит,

Где жизнь идёт, а не летит,

Где любят в долг, дарят не даром,

Где редки русские умы,

Где редки искры вдохновенья, —

Где царь и глупость – две чумы —

Ещё не портят просвещенья, —

Любили вместе мы делить

Весёлой младости досуги

И страсть правительство бранить

За всероссийские недуги.

Мелькали быстро дни мои:

Я знал не купленное счастье

В раю мечтательной любви

И в идеальном сладострастье;

Но я предвижу, милый мой,

Что скоро сбудется со мной.

Живя одним воспоминаньем,

Я лучших дней не призову, —

И отягчит мою главу

Тоска с несбыточным желаньем.

Мои свободные мечты

И песни музы горделивой

Заменит мне покой сонливый,

И жизни глупой суеты

Меня прельстят утехой лживой, —

И прочь прекрасное! Но ты —

Свидетель милой наготы

Моей поэзии шутливой…

Пускай тебе сии мечты

В весёлый час представят живо

Лихие шалости любви…

О! вспомни вольного собрата

И важной дланью дипломата

Моих стихов не изорви!

И третье, которое Языков назвал не Посланием, а «Отчет о…» – Киселев уже давно покинул Дерпт, он окончательно на дипломатической службе, где начал делать блестящую карьеру; в момент, когда пишется этот Отчет, до выступления декабристов остается всего две недели, вот-вот жизнь перевернется, но ни Языков, ни его адресат об этом, естественно, никак не подозревают:

Я знаю, друг, и в шуме света

Ты помнишь первые дела

И песни русского поэта

При звоне дерптского стекла.

Пора бесценная, святая!

Тогда свобода удалая,

Восторги музы и вина

Меня живили, услаждали;

Дни безмятежные мелькали;

Душа не слушалась печали

И не бывала холодна!

Пускай известности прекрасной

И дум высоких я не знал;

Зато учился безопасно

Зато себя не забывал.

Бывало, кожаной монетой

Куплю таинственных отрад —

И романтически с Лилетой

Часы ночные пролетят.

Теперь, как прежде, своенравно

Я жизнь студентскую веду;

Но было время – и недавно! —

Любви неметкой и неславной

Я был в удушливом чаду;

Я рабствовал; я всё оставил

Для безответной красоты;

Простосердечно к ней направил

Мои надежды и мечты;

Я ждал прилежного участья;

Я пел ланиты и уста,

И стан, и тайные места

Моей богини сладострастья…

. . . . . . .

…И что ж? Она не разумела,

Кого любил, кому я пел.

Я мучился, а знаком тела

Ей объяснить не захотел,

Чего душа моя хотела.

Так пронеслися дни поста,

И, вольнодумна и свята,

Она усердно причастилась.

Меж тем узнал я, кто она;

Меж тем сердечная война

Во мне помалу усмирилась,

И муза юная моя

Непринуждённо отучилась

Мечтать о счастье бытия.

Опять с надеждой горделивой

Гляжу на Шиллеров полёт,

Опять и радостно и живо

В моей груди славолюбивой

Огонь поэзии растёт…

. . . . . .

…Сия особенность поэта

Некстати нынешним годам,

Когда питомцы бога света

Так мило воспевают нам

Своё невинное мученье,

Так помыкают вдохновенье,

И так презрительны к тому,

Что не доступно их уму!

Но как мне быть? На поле славы

Смешаю ль звук моих стихов

С лихими песнями оравы

Всегда отчаянных певцов?

Мне нестерпимы их жеманства,

Их голос буйный и чужой…

Нет, муза вольная со мной!

Прочь жажда славы мелочной

И лёгкий демон обезьянства!

Спокоен я: мои стихи

Живит не ложная свобода,

Им не закон – чужая мода,

В них нет заёмной чепухи

И перевода с перевода;

В них неподдельная природа,

Своё добро, свои грехи!

Теперь довольно, до свиданья!

Тогда, подробней и ясней

Сего нестройного посланья,

Я расскажу тебе деянья

Любви неконченной моей!

Полная картина. «Любя немецкие науки И немцев вовсе не любя…» – круг друзей, объединившихся вокруг Языкова, становится первым зачатком – колыбелью – студенческого общества (студенческой корпорации) «Рутения», создаваемого по почину Языкова и под его напором общества русских студентов Дерптского университета; общество просуществует довольно долго, но так и не получит официального статуса; Языков сперва будет возмущаться, как же так, университетское начальство позволяет немцам регистрировать самые разные общества, в том числе называемые в честь деятелей Ливонского и Тевтонского орденов, а русское общество, с самыми безобидными намерениями, чисто культурными, с отказом от дуэлей и прочего «пьянства и буянства», которые в негласный кодекс чести немецких обществ входят, регистрировать отказывается – и это на территории Российской империи! Потом Языков махнет рукой, теплых чувств к «немцам» эта история ему не добавит, и послужит, возможно, одной из причин, по которым он решится окончательно покинуть Дерпт, а борьба за официальный статус общества продлится очень долго, аж до 1860-х годов, да так и уйдет в песок.

А мы вглядимся отдельно в вольнолюбивую линию в этих посланиях. Свободолюбивых стихов Языков пишет в ту пору очень много, сказывается влияние Рылеева и Бестужева, и не только в чисто «политической» лирике, но и в его посланиях и в студенческих песнях эти бунтарские настроения то и дело звучат в полную силу.

И в посланиях Киселеву в самом разном виде, но всегда негативном, склоняются «поп и государь».

И вот здесь напрашивается очень показательный пример, который, по-моему, много объясняет.

«Попы и государь», «попы и цари», «попы и русская глупость», «цари и русское рабство», все это так или иначе склоняется в стихах-агитках Рылеева и Бестужева. И все это – со вполне кровожадной направленностью. Вспомним хотя бы их известнейшую песню-агитку про кузнеца, который несет три кованых ножа – на попов, на вельмож и на самого царя…

Дальше – больше. Вспомним еще одно известное четверостишие:

Мы добрых граждан позабавим

И у позорного столпа

Кишкой последнего попа

Последнего царя удавим.

Вокруг этого четверостишия столько шуму и пыли подняли, столько тумана напустили, практически на пустом месте заведя сперва споры об его авторстве, а потом ввернув и почти беспрекословное утверждение его авторства. Пушкин это написал, Пушкин! Да, очень похоже на то, что писали Рылеев и Бестужев – но ведь в нескольких списках запрещенных стихов подписано, что это Пушкину принадлежит. Вопрос, сколько искажений в этих из рук в руки переписанных списках, и что там мы находим стихи Языкова, приписываемые Пушкину, и наоборот, как-то сразу отметалось и почиталось неприличным. (Да и мало ли что приписывалось? 10 июля 1826 года Пушкин вполне определенно высказался в письме к Вяземскому: «Бунт и революция мне никогда не нравились, это правда; но я был в связи почти со всеми и в переписке со многими из заговорщиков. Все возмутительные рукописи ходили под моим именем, как все похабные ходят под именем Баркова…») Так и стали публиковать как пушкинское – правда, в разделе «Dubia», «Сомнительное».

И долгие-долгие годы, практически с 1917-го, любое замечание, что Пушкиным тут и не пахнет, воспринималось почти как идеологическая диверсия.

На самом деле, для того чтобы убедиться, что Пушкину это вряд ли принадлежит, надо сделать совсем простую вещь: взять «Словарь языка Пушкина» и поглядеть, в каком контексте и с какими смысловыми оттенками он употреблял слова «добрый», «гражданин», «забавить» или «позабавить», или, как прилагательное, «забавный» и так далее.

Ни в чем нет совпадения с пушкинским употреблением этих слов!

Кто хочет, пусть сам эту работу проделает.

Но главное – Пушкин никогда не был кровожаден. Он мог быть порывист, горяч, обуреваем жаждой мщения («Почитаю мщение первой из христианских добродетелей…»), но – кинем еще один взгляд и на только что приведенную цитату из письма к Вяземскому – он с ужасом и отвращением относился к «русскому бунту, бессмысленному и беспощадному», он никогда не смаковал насилие, не избегая при этом всей правды жизни, любых жестоких сцен. Когда в «Песнях западных славян» с человека заживо сдирают кожу, мы воспринимаем это с ужасом, без всякого эстетического, или какого прочего, любования. Он всегда на стороне жертв – если уж пишет о революции, то не о ком-нибудь, а о гильотинированном поэте Андрэ Шенье. (И – парадокс – вырванный из контекста кусок оды «Андрей Шенье» про «…Убийцу с палачами Избрали мы в цари. О ужас! о позор!..» распространяется будущими декабристами как очередная агитка – Пушкину потом пришлось объяснения по этому давать.) Да и что касается попов… Тоже – простой пример. В «Сказке о попе и работнике его Балде» Пушкин пишет в черновом варианте: «…А от третьего щелка Брызнул мозг до потолка…» – и сразу же перечеркивает, словно отшатнувшись, и переделывает: «…А от третьего щелка Вышибло ум у старика», и сразу не только «наказание» резко смягчается, но и появляется нотка сочувствия и жалости: ведь стар был поп, чего ж со стариком-то было так обходиться, эх, зря он, дурошлеп, большим пройдохой себя вообразил…

Слишком на Пушкина отвлеклись? Но все это имеет прямое отношение к Языкову. Много писали о том, что, вот, после трагедии декабристского восстания и наступления реакции «поверхностный либерализм» Языкова быстро испарился и улетучился. Однако ж, представим: Языков, зачастую воинственный на словах, но по жизни добродушный и чурающийся всякого физического насилия, – Языков, который с радостью участвует во всех состязаниях на силу и ловкость, и через костер прыгает, и в свайку, бабки и лапту играет так, что дай Бог всякому («Нашу праздность тешит свайка… Православная игра!»; и здесь не преминул «немчуру» кольнуть), и мощными гребками пересекает любую реку или озеро, и пешком прогуливается на летнюю дачу Воейковой (19 верст от Дерпта туда и 19 обратно; хоть и жаловался потом, что по непривычке к долгой ходьбе и ноги онемели, и мозоли себе нажил, но вы сами-то попробуйте пройти 40 километров в день – большинство, пожалуй, не просто мозоли наживет, но и «мама…» сказать не сможет), – и тот же Языков, которого коробит от забав членовредительских, а то и смертоносных, даже в кулачных боях на Масленицу не участвует не по трусости, а потому что неприятно бить человека по лицу, а уж от дуэлей его вообще коробит, относится к ним с нескрываемым осуждением, хоть и берет уроки фехтования, раз дерптскому студенту положено уметь фехтовать, но умение свое демонстрирует лишь в тренировочном зале – и весь этот Языков берет на вооружение арсенал Рылеева, а как же иначе, если у Рылеева есть и гражданская позиция, и масштабность замыслов («Думы» – масштабное поэтическое полотно русской истории, поэма «Войнаровский» закончена, «Наливайко» начат…), до которой Языкову расти и расти, и жесткость в нем имеется, которую Языкову очень хотелось бы в себе воспитать… Есть в Рылееве державность Державина, а Языков пока так и остается певцом хмеля, дружбы и других житейских радостей жизни, и единственное его желание: чтобы власть в эти житейские радости не вмешивалась («Наш Август смотрит сентябрем – Нам до него какое дело! Мы пьем, пируем и поем Беспечно, радостно и смело…»); надо, надо себя укрупнять. Но заимствование «попов» и «царей» в чисто рылеевском смысле и с чисто рылеевской интонацией оказывается механическим, неорганическим, нашлепкой чужих штампов на свое собственное мировоззрение и свой собственный язык. Стоит Языкову чуть отступить от этих штампов, и его вольнолюбивые стихи обретают совсем иные оттенки:

Богиня струн пережила

Богов и грома и булата;

Она прекрасных рук в оковы не дала

Векам тиранства и разврата.

Они пришли; повсюду смерть и брань,

В венце раскованная сила;

Ее бессовестная длань

Алтарь изящного разбила;

Но с праха рушенных громад,

Из тишины опустошенья

Восстал – величествен и млад —

Бессмертный ангел вдохновенья.

Это уж прямо в пушкинскую сторону потянуло, в «И милость к падшим призывал»… По характеру, по строю поэзии, по внутренним устремлениям Языкова все время тянет и влечет в пушкинскую сторону. Но Пушкин – это же несерьезно! Да, гений – но, похоже, своим гением не умеет управлять, и Рылеев к нему относится с подозрением, если не сказать больше, и вообще со всех сторон внушают, что Пушкин человек пустой и не слишком хороший. Да, наседают и Дельвиг, и Кюхельбекер, а теперь еще и Алексей Вульф: познакомься и подружись с Пушкиным, мы вас сведем! И Жуковский, по-доброму и ненавязчиво, то же советует, у него вообще к Пушкину отношение особое, просто диву даешься, с чего бы это.

Языков в конце концов расстанется не с «поверхностным либерализмом», а с той ипостасью либерализма, коей «чужая головушка – полушка, да и своя шейка – копейка» ради достижения высшей цели, ради того всенародного счастья, программа которого заранее составлена… Свободе Языков останется верен, но вслед за Пушкиным поймет, что такое «иная, высшая свобода». Ох, долог и труден будет этот путь расставания, отрясания старого праха от ног, восхождения на иные вершины. А пока…

А пока – раздвоенность возникает, которую Языкову сложно преодолеть. Раздвоенность повсюду, какую сторону его жизни и творчества ни возьми:

Как относиться к Пушкину?

По какому вообще пути следовать?

Как относиться к тому, что тебя до сих пор почитают поэтом мелких жанров и ждут каких-то крупных свершений, потому что только так ты окончательно докажешь свою состоятельность? Даже Воейкова к этому мягко подталкивает, хотя прежде всего ждет стихов, ей посвященных…

Как вообще относиться ко всему сложному многоугольнику – я, Воейкова, Воейков, Мария Дирина, тенью нависающий ее ухажер фон Рейц, Аделаида, Александр Тургенев и иже с ним на горизонте, внезапно подчеркнутая Воейковой симпатия к другу закадычному Андрею Тютчеву – чтобы не начать мячиком отскакивать от всех этих углов и самому нечаянно не сыграть в «пятый угол»?

Как относиться к Дерпту? С одной стороны,

Моя любимая страна,

Где ожил я, где я впервые

Узнал восторги удалые

И музы песен и вина!..

…Здесь мы творим свою судьбу,

Здесь гений жаться не обязан

И Христа ради не привязан

К самодержавному столбу…

(И опять этот столб из «сомнительного» «пушкинского» четверостишия возникает – с привязкой (уж простите невольно возникший каламбур) к Христу и самодержавию, то есть к тем же попам и царю; Пушкину Языков в то время ни за что не стал бы подпевать, тем паче проводить аллюзии с его творчеством, а вот если он знал, что четверостишие принадлежит Рылееву, возможно, совместно с Бестужевым, то очень даже мог Рылееву лишний раз подмигнуть…)

А с другой стороны, как соотнести эту вольность, этот воздух свободы и образования, с нынешним ничтожеством «немчуры» и «белобрысых лифляндцев», которые учатся только ради диплома, открывающего путь к завидной для кого-то, а по делу унылой и гнилой чиновничьей карьере, и все-то у них по расписанию, их жидкий картофельный суп, их свидания с доступными девицами и даже их дуэли – дерясь на дуэлях, они фиксируют свою принадлежность к определенному классу, «я свой» говорят их шрамы, удостоверяя, что, став чиновником такого-то класса, он останется узнаваем для своих и сам их всегда узнает, и подсобит чем может в продвижении по служебной лестнице, как и ему подсобят… «Любя немецкие науки И немцев вовсе не любя…» Но ведь и среди них попадаются замечательные люди!.. И, в конце концов, не на пустом же месте возникло такое чудо как Дерптский университет, его могли создать только люди безмерно одаренные, свободные, не обойденные богатой и великой историей… И то, что Дерптский университет продолжает оставаться таким же чудом вольности и просвещения, говорит о том, что не иссякла ливонская кровь, горячо еще бьется ливонская жилка… Но где она, где ее корни, которые продолжают давать крепкие зеленые побеги, несмотря на нынешнее ничтожество большинства?..

Этот клубок нарастающих противоречий требует своего разрешения – в творчестве. Пусть многое кажется непримиримым, его все равно надо примирить, иначе невозможно двигаться дальше. Тем более, при характере Языкова, который на словах-то всегда готов к непримиримой борьбе призвать, а в глубине души приветствует любой мирный исход.

Итак, нужно гармоничное разрешение… Где оно?

Здесь позволю себе привести довольно пространную цитату из работы Георгия Федотова «Певец империи и свободы», написанной к столетию со дня смерти Пушкина. Если кому-то эта цитата покажется слишком неожиданной и не относящейся к делу, прошу: внимательно вчитайтесь в каждое слово. А потом поговорим.

«В лицейские и ранние петербургские годы свобода впервые открылась Пушкину в своеволии разгула, за стаканом вина, в ветреном волокитстве, овеянном музой XVIII века. Парни и Богданович стоят, увы, восприемниками свободы Пушкина, как Державин – его империи. Но уже восходит звезда Шенье, и поэт Вакха и Киприды становится поэтом «Вольности». Юношеский протест против всякой тирании получает свою первую «сублимацию» в политической музе. В сознании юного Пушкина его политические стихи – серьезное служение. В них дышит подлинная страсть, и торжественные классические одежды столь же идут к ним, как и к революционным композициям Давида. Но у Шенье есть и другой соперник: Байрон. Политическая свобода в лире Пушкина, несомненно, созвучна той мятежной волне страстей, которая владеет им, хотя и не всецело, в начале 20-х годов: тот же взрыв порабощенных чувств, та же суровая энергия, та же мрачность, заволакивающая на время лазурь… …Но как близок катарсис, аполлиническое очищение от страстей! В «Цыганах» мы имеем замечательное осложнение темы свободы, в которой Пушкин совершает над собой творческий суд: свободу мятежную он судит во имя все той же, но высшей свободы.

* * *

Очищение Пушкина от «роковых страстей» протекает параллельно с изживанием революционной страстности».

Если самую малость заменить – скажем, «в петербургские и ранние дерптские годы…» – то очень и очень многое тютелька в тютельку прикладывается к Языкову. А кое-где Федотов прямо-таки сдвигает и тянет Пушкина в языковскую сторону. Начиная с названия: «Певец империи и свободы» больше подходит – и больше приложимо – к Языкову, чем к Пушкину. (Потом с полным правом о Лермонтове так можно будет говорить – но это уже другая история.) Простой пример. Справляются поминки по Дельвигу, 27 января 1831 года, в самый разгар польского восстания. Пушкин уже тогда призывал осмысливать это восстание с точки зрения исторического равновесия, как «спор славян между собою» («семейная вражда»; «Не раз клонилась под грозою То их, то наша сторона…»), об этом, если вдуматься, его стихотворения «Клеветникам России» и «Бородинская годовщина», которые Вяземский презрительно назвал «шинельными», а Чаадаев – истинно великими и истинно народными. Лишь через неизбежные исторические качания можно достигнуть того момента, «…Когда народы, распри позабыв, В великую семью соединятся». А пьяный Языков к концу поминок прыгал по столам ресторана «Яр» и орал, что вот, мол, многое перенесла матушка-Москва, и поляки над ней измывались, и французы, и теперь настало время за всё расплатиться…

Ох, это мы далеко вперед забежали, до 1831 года со всеми его событиями и историями нам еще идти и идти. Но уж больно показательный пример.

И насчет литературных корней. Богданович и Державин скорее были «восприемниками» Языкова, чем Пушкина – для Пушкина в то время больше значили, кроме верно упомянутого Парни, Вольтер, Жуковский, Батюшков. И «серьезным служением» политические стихи скорее видятся Языкову, чем Пушкину.

Насчет Байрона – ну, Байроном тогда все увлечены, а кто не увлечен, тот очень пристально его изучает, понимая, что это совершенно новое, необычное, что Байрон открывает иные горизонты, и глупо не воспользоваться расширенными пространствами целинных пахотных земель. Байроном равно пленены и архаисты, и новаторы. Пушкин находит в нем одно, Рылеев и Бестужев другое, каждый свое. В письмах Языкова «Бейрон» склоняется и упоминается постоянно, и видно, насколько тщательно и трепетно он в него вникает.

Но и прописанное Федотовым отношение к Байрону (восприятие Байрона) кажется больше характерным для Языкова, чем для Пушкина.

Конечно, можно говорить об общей судьбе поколения, об общих, очень схожих, интересах, забавах, увлечениях, о том, что культ Вакха и Киприды почти всем тогда был свойственен и так далее. Но при всех пересечениях взглядов и биографий все равно ощущается у Федотова «языковский перекос».

Не случайный, как мы увидим позже. Языков сыграл в его творческой биографии – в становлении его философии – неожиданно значительную, хотя и не очень приметную постороннему глазу, роль, как мы увидим несколько позже. Так что сдвиг в сторону Языкова вполне объясним.

В чем Федотов абсолютно прав – что в этой двойственности накапливаются такие противоречия, которые требуют гармонического разрешения, с переходом на новый уровень: и мысли, и поэзии. У Пушкина такое гармоническое разрешение происходит в «Цыганах». Языкову гармоническое разрешение не дается и не дается. Он мечется в разные стороны в его поисках, и в конце концов пробует найти его, погрузившись в историю, у истории ища ответы.

В первую очередь, как мы знаем, он обращается к русской истории. Много написано, еще больше неосуществленных замыслов и набросков. Относится он к своему погружению в историю очень серьезно, и даже перед братьями отстаивает свою позицию с упорством, не столь для него частым. Вот одно из характерных мест, из письма к брату Александру 20 декабря 1822 года:

«Даю тебе честное слово не писать вперед пиитических предуведомлений – и верно сдержу свое слово, хотя вовсе не раскаиваюсь в своих чувствованиях к старине Русской; я ее люблю и не согласен с тобою в том, что она весьма бедна для поэта; где же искать вдохновения, как не в тех веках, когда люди сражались за свободу и отличались собственным характером? При том же воспевать старинные подвиги Русских – не значит перелагать в стихи древнюю нашу историю: историческое основание не помешает поэту творить, а, напротив, придает еще некоторую особенную прелесть его вымыслам, усиливает его идеи: вот как я думаю – может быть, ошибаюсь. Твоя власть опровергать; я еще темный человек в эстетике и сужу о поэзии только по инстинкту.

Итак, у тебя есть теперь мои неожиданные деньги; вот на них и поручения: купи и пришли Историю Карамзина (кто слову изменит, тому да будет стыдно: я буду петь дела отцов) и, если достанешь, то Нестора, пер. Языкова. Я хочу написать небольшую повесть в стихах, которой содержание будет взято из древ[ней] Русск[ой] ист[ории]. Перевощиков [Василий Матвеевич, профессор Дерптского университета по кафедре русской словесности, очень ценил Языкова, всячески опекал его и много с ним занимался] мне советует исполнять сии пиитические обещания – итак, вперед моя Муза! Что-нибудь одно: либо пан – либо пропал; в моем ремесле посредственность не годится; испытаю свои силы и если увижу, что не в состоянии догнать славу, то брошу поэзию и буду – не знаю чем… Ты оценишь мою Музу; верь, что я тебе верю. Ежели до сих пор я не написал чего-нибудь такого, по чему ты мог бы судить о мне пространнее, то это единственно от недостатка терпения, а отнюдь не от того, что будто меня удовлетворяют и те похвалы, которые получаю по мелочи».

Работает Языков и впрямь долго и упорно. Но так и не клеится у него, не складывается с созданием широкого полотна, большого произведения на тему русской истории. Когда вглядываешься в его попытки, то видишь: прежде всего, не получается у Языкова нащупать ту точку исторического равновесия, с опорой на которую все противоречия получат гармоническое разрешение – и произойдет прорыв к «иной свободе».

Создано несколько чудесных «песен» на темы древней русской истории, много исторических образов и зарисовок вторгаются в послания к друзьям, всегда очень естественно и к месту, намечаются и баллады – но свои наиболее значительные произведения в историческом жанре, прежде всего свой вариант сказания о вещем Олеге и «Волхва», Языков создаст лишь после встречи с Пушкиным.

Несколько можно назвать причин, по которым Языкова застопорило. Основная, на мой взгляд, сводится к тому, что, опираясь на Карамзина как на фактическую основу, основой поэтической Языков выбирает направление и установки архаистов. Здесь прежде всего надо говорить о Рылееве с его «Думами», но и влияние Катенина сколько-то сказывается, и влияние тех драматургов – властителей тогдашней сцены – которые, создавая трагедии из древнерусской истории, заставляли героев объясняться выспренними – полнозвучными – александрийскими стихами с парной рифмовкой; то есть, разумеется, Языков, поклонник вольных ямбов, к александрийскому стиху не обращается, он уважает и ценит его на сцене, но что хорошо для подмостков, когда надо воздух и зрителей сотрясти хорошо поставленными голосами актеров, то никуда не годится для лирики и эпоса, Языков заимствует театральные (для театра его времени принятые и сподручные) принципы построения характеров и развязки коллизий. Чтобы в этом убедиться, достаточно прочитать составленный Языковым план большой поэмы о Баяне; от этого замысла осуществленной и законченной осталась лишь «Песнь Баяна», да иначе и быть не могло: слишком оперная схема выстраивалась, и Языков в какой-то момент не мог не почувствовать ее трескучесть.

Что до влияния Рылеева… Об этом, намного подробнее, в следующей главе. Пока же выделим главное: Рылеева история интересует не сама по себе, а как способ призвать читателя к действию, рассказ об исторических событиях становится одним из методов пропаганды. Естественно, историчностью в подлинном смысле тут и не пахнет – да это Рылееву и не нужно.

Кроме того, Рылеев всячески дистанцируется от христианской составляющей истории России. Принятие христианства видится ему чуть ли не недоразумением, намного больше и доблести, и великодушия, и истинно национального развития, «когда люди сражались за свободу и отличались собственным характером», видится ему в Руси дохристианской, и даже в «Думах», посвященных русским святым, он подчеркивает именно светскую составляющую их деятельности, исподволь, но настойчиво проводя мысль, что и без принятия христианства и посвящения своих духовных подвигов Христу они бы остались столь же великими – а может быть, и более великими, потому что, не окованные и не стреноженные новой верой, которая отличалась лишь тем, что насаждала на Руси наглую и бессовестную поповщину, они бы еще шире могли развернуться. Недаром несколько «Дум» были запрещены к публикации именно церковной цензурой.

Еще немного – и мы постараемся копнуть поглубже, до самых корней этого мировоззрения, и понять, почему это мировоззрение овладело в то время довольно значительной частью русского общества. А пока согласимся с самым простым: борясь с той казенной частью «поповщины», которая и впрямь доброго отношения не заслуживала, хапала что могла и была верной опорой самовластия (надеюсь, ясно, что надо отличать от самодержавия?), способствуя угнетению и ограблению народа, Рылеев вместе с водой выплескивает и ребенка, отвергая все, что в его схему не укладывается, от самого Христа до таких великих своих современников как митрополит Филарет (Дроздов) и Серафим Саровский. (К которым, припомним, Пушкин относился с трепетным восхищением. Про его переписку с митрополитом Филаретом всем известно. Много споров и дискуссий вокруг того, была ли личная встреча Пушкина и Серафима Саровского. Да, была. Вот что удивительно: самые разные доводы приводились в пользу того, что эта встреча состоялась, но среди косвенных доказательств почему-то ни разу не прозвучало прямое, веское и очевидное. Придется как-нибудь об этом рассказать – не сейчас, естественно. А для тех, кто хочет найти это доказательство, почти лежащее на поверхности, сам, совет: просто перечтите повнимательнее подробную хронику первой Болдинской осени; есть и подробная, почти ежедневная, «Летопись жизни Пушкина», где тоже можно поглядеть.)

Как бы то ни было, усилия Языкова придерживаться установок Рылеева на то, каким должно быть поэтическое осмысление русской истории, в какой-то момент неизбежно должны были дать по тормозам всем стремлениям Языкова написать что-либо в этом ключе. Да, он охотно подыгрывает Рылееву, на стихе разделяет его убеждения, приветливо откликаясь на все его «оттяжки» (как сказали бы мы сейчас) насчет глупостей и гнусностей «во имя Христа», насчет «попов» и насчет «царей», смотрящих сентябрем. Но для него христианство – не пустой звук хотя бы постольку, поскольку национальная форма христианства, православие, позволяет подчеркивать особость и уникальность России и русского духа, противопоставлять подлинные для Языкова ценности фальшивым ценностям протестантской «немчуры», у которой и Пасха-то не Пасха, без говения, исповеди и причастия, без красных яичек и троекратных поцелуев. (И, в конце-то концов, как на Страстной неделе не «должно было ходить в церковь, где говела Воейкова, а ты знаешь, какова служба в это время…» – брату Александру, 1 апреля 1825 года.) «Христос воскрес, любезнейшие!.. …Желаю вам весело встретить наступающие праздники всего христианского мира; здесь они не так ощутительны, как в нашей матушке истинной России» – поздравляя братьев с Пасхой 1823 года. Брату Александру 28 февраля 1826 года: «У нас, как и во всей Руси православной, теперь масленица; как бы то ни было, мы и здесь ее празднуем. Скучно, любезнейший, видеть, как немцы пренебрегают русскими праздниками; если б я был императором Российским, я бы заставил их и пить русский квас, и есть русские блины, и ходить в русскую церковь, и говорить по-русски, да обрусеют и да принадлежат вовсе к огромному государственному телу России. Не правда ли, что это предложение политическое и – шутки в сторону – его исполнение было бы полезно царству православному».

Вот она – «империя», в такой крайней ее ипостаси, какой у Пушкина не было. А рядом – «свобода», и Рылеев как символ этой свободы, тоже крайность. И такое существование в крайностях (не шатание из крайности в крайность, а именно существование в двух одновременно крайностях, и каждая из них сердце по-своему греет) будет все настоятельнее и настоятельнее требовать гармонического разрешения, примирения непримиримого.

Да, Языков хочет остаться верен Рылееву… И при этом у него почти сразу возникает ощущение, что его разрывает пополам. В большом письме братьям 29 августа 1823 года – у обоих сразу спрашивает совета – он, много теплых слов говоря о Перевощикове, который относится к нему совсем иначе, чем к другим студентам и возится с ним непрестанно, рассказывая о его эрудиции, о высоком качестве лекций, о том, что у него очень хороший русский язык, продолжает растеряно, что «по совету Перевощикова, тут [в задуманном Языковым эпохальном полотне на темы русской истории] должны быть изображены характеры просто, с историческою, с математическою точностию, а это выдет в стихах (хотя бы возможно и лучших) краткая Русская история. Я понимаю намерения этого совета: почтенному профессору хочется принудить меня восхититься принятием христианской веры Владимиром, между тем как этот предмет теперь еще велик для моего воображения и слишком широк для времени. Есть слух, что ему не слишком нравятся мои, в его смысле, либеральныя мысли во время Татарского ига и оттого-то, верно, предпринимает обратить меня на дорогу прославления Христовой и монархической крови. Спросите Дельвига, как он думает об этом предложении: не слишком ли оно прозаическо и критическо?»

Не только ждет мнения братьев, еще просит и с Дельвигом посоветоваться – с Дельвигом, а отнюдь и ни в коем случае не с Рылеевым. Почему? Потому что серьезнейшее расхождение уже наметилось, трещина через лед поползла, грозя оставить его и Рылеева на разных берегах – чего Языков, на самом деле, и боится, и не хочет, и очень стесняется. В рылеевской Думе, посвященной крещению Руси, мысль проводится твердо и четко, при всех оглядках на цензуру: крещение было ловким политическим ходом, способствующим укреплению государственной власти (того же Владимира) и обеспечивающим Русь сильными и надежными союзниками, и ничего более, ничего «святого» в этом не было и нет. То есть, ответ Рылеева заранее можно предсказать – и этот ответ Языкова заранее не устраивает, потому что для него крещение не ловкий политический ход, а высокое событие – предмет, который пока слишком «велик для моего воображения и слишком широк для времени» (абы как писать нельзя, а если браться всерьез, то надо столько времени на это отвести, что придется забросить лекции и занятия и провалить экзамены). Поэтому лучше подождать, что скажет, спокойный, разумный и уравновешенный Дельвиг. Но, чтобы это не выглядело предательством по отношению к Рылееву, «сдаче» друга и наставника у него за спиной, сразу дает понять, что не пожертвует «либеральностью» в своих исторических произведениях и, в духе Рылеева, прохаживается насчет «Христовой и монархической крови».

Здесь возникает еще один момент – уже ощущаются, уже улавливаются первые наметки того, что в полную силу разовьется чуть позже. Кроме этой новой раздвоенности, порождаемой стремлением идти поэтическими путями Рылеева, которые Языкову не соответствуют, лопаются на нем по швам как не по мерке скроенный тесный костюм, возникает и еще одна раздвоенность, вроде бы иного порядка, но увязанная с другими раздвоенностями в крепкий узелок: воспринимая подлинную христианскую веру как исключительно национальное достояние, которое без русского духа не может быть постигнуто, при всех негативных сторонах жизни современной России (никакой негатив не способен затмить русскую удаль, русскую душевность, русскую горячую и искреннюю молитву, творимую втайне, а не напоказ, как у немцев, и т. д.), Языков невольно наделяет собственное христианство всеми признаками языческого культа. Раз есть исключительность одной нации, раз человек просто по крови, по происхождению, становится таким носителем истины, каким не дано быть другим, раз происхождение само по себе дает такие права, которых априори лишены люди другого рода – то вот вам и начало превращения Христа в родовой тотем. В символ империи, а не в воплощение всемирной совести. В этом отличие молодого Языкова и от Пушкина, и от Лермонтова – и от Достоевского – для всех них, при всем их национализме, порой крайнем, прежде всего важна была в Христе объемлющая весь мир совесть, а отсюда – «всемирная отзывчивость». Языков сам в какой-то момент перекрывает себе путь к «всемирной отзывчивости», при всей его искренней любви к поэзии и культуре многих стран Европы.

Как большой, огромный поэт, умеющий услышать малейшие движения и мира, и собственной души, Языков ощущает: что-то не так. И он, оставив работу над крупными произведениями, посвященными событиям древнерусской истории, пытается найти точку равновесия, точку гармонического разрешения с другой стороны. Он обращается к истории и культуре мест, в которых сейчас пребывает. Да, он пишет о некогда злых врагах России. Но три вещи важны для него. Во-первых, показать, что Россия имела в их лице (Ливонского и Тевтонского орденов) действительно сильных и достойных врагов, достойных уважения и рыцарской хвалы, и если уж Россия их превзошла и одолела, то это становится ярчайшим доказательством, что русский дух, русская вера, русские культура и государственность незыблемей и выше всего на свете. И, во-вторых, вот она, доступная точка примирения: если через поэзию получится у меня (и у России, в моем лице) примириться внутренне с врагами России, показать, что они были такими же людьми, мыслящими, страдающими и страждущими, достойными всякого сочувствия – то вот он, момент гармонического разрешения, после которого моя поэзия выйдет на новые рубежи. И, в-третьих, через поэзию можно лучше, вернее и глубже, чем через любой логический анализ, вникнуть в то, что же произошло, почему Ливония после славной истории скатилась в такое ничтожество; а с другой стороны, почему на фоне этого ничтожества засияло и не гаснет уникальное чудо Дерптского университета: выходит, сохраняется здоровая наследственность, и работа над крупными вещами в самом процессе мне подскажет, где и в чем она.

Очень показательно в этом смысле начало «Ливонии», где все три плана отражены (собственно, только начало в отделанном виде и сохранилось):

Не встанешь ты из векового праха,

Ты не блеснешь под знаменем креста,

Тяжелый меч наследников Рорбаха,

Ливонии прекрасной красота!

Прошла пора твоих завоеваний,

Когда в огнях тревоги боевой

Вожди побед, смирители Казани,

Смирялися, бледнея, пред тобой!

Но тишина постыдного забвенья

Не всё, не всё у славы отняла:

И черные дела опустошенья,

И доблести возвышенной дела…

Они живут для музы песнопенья,

Для гордости поэтова чела!

Рукою лет разбитые громады,

Где бранная воспитывалась честь,

Где торжество не ведало пощады

И грозную разгорячало месть, —

Несмелый внук ливонца удалого

Глядит на ваш красноречивый прах…

И нет в груди волнения живого,

И нет огня в бессмысленных очах!

Таков ли взор любимца вдохновенья,

В душе его такая ль тишина,

Когда ему, под рубищем забвенья,

Является святая старина?

Исполненный божественной отрады,

Он зрит в мечтах минувшие века;

Душа кипит; горят, яснеют взгляды…

И падает к струнам его рука.

Над «Меченосцем Араном» Языков работает особенно долго и упорно. Готовые куски шлет всем людям, суждению и вкусу которых доверяет: и Дельвигу, и Жуковскому, и Грибоедову, и другим, жаждет получить от них отзывы, советы, замечания, предложения. Но и работа над «Араном» в конце концов глохнет, хотя там есть прекрасные места, которые Языкову удалось довести почти до совершенства, например:

…Мечтательный, живой, простосердечный,

Он весь дался надеждам золотым,

И новый мир яснеет перед ним,

Для подвигов прекрасных бесконечный!

Так молодость Аранова текла:

Уж полон чувств и бодрых упований,

Он был готов десницею для брани,

Готов душой на славные дела.

Его мечта туда переносила,

Где божий свет крестом преображен;

Где Иордан, Голгофа и Кедрон,

Где высоты Ермона и Кармила;

Тем юноша, при ратных знаменах,

Наместником Петра благословенных,

Горел, алкал прославиться в боях

Красою дел отважных и священных…

А от поэмы «Ала» осталась лишь прекрасная пейзажная зарисовка «Две картины», которую Языков сперва отдал Рылееву в «Полярную звезду», но грянули известные события и в итоге стихотворение появилось в «Северных цветах» Дельвига в 1826 году:

Прекрасно озеро Чудское,

Когда над ним светило дня

Из синих вод, как шар огня,

Встаёт в торжественном покое:

Его красой озарена,

Цветами радуги играя,

Лежит равнина водяная,

Необозрима и пышна;

Прохлада утренняя веет,

Едва колышутся леса;

Как блёстки золота, светлеет

Их переливная роса;

У пробудившегося брега

Стоят, готовые для бега,

И тихо плещут паруса;

На лодку мрежи собирая,

Рыбак взывает и поёт,

И песня русская, живая

Разносится по глади вод.

Прекрасно озеро Чудское,

Когда блистательным столбом

Светило искрится ночное

В его кристалле голубом:

Как тень, отброшенная тучей,

Вдоль искривлённых берегов

Чернеют образы лесов,

И кое-где огонь плавучий

Горит на чёлнах рыбаков;

Безмолвна синяя пучина,

В дубровах мрак и тишина,

Небес далёкая равнина

Сиянья мирного полна;

Лишь изредка, с богатым ловом

Подъемля сети из воды,

Рыбак живит весёлым словом

Своих товарищей труды;

Или путём дугообразным

С небесных падая высот,

Звезда над озером блеснёт,

Огнём рассыплется алмазным

И в отдаленьи пропадёт.

Долгий и упорный труд заканчивается тупиком. Замыслы рассыпаются, Языков устает бороться с неподатливым материалом, сам ощутив, что в этих замыслах есть какая-то глубокая, изначальная фальшь, и толку он не добьется, хоть мурыжь и мусоль их еще десять лет. Он отступается, с одним вопросом, для него остающимся: что значит эта неудача, что он вообще не в силах создать крупное эпическое произведение и для всего света доказать свою высшую поэтическую состоятельность, или он не с того боку зашел, не с того конца взялся, а вообще-то он и после этого провала остается истинным поэтом?

Одно неожиданное последствие имели опубликованные-таки куски во славу Ливонии и во славу Дерпта и Дерптского университета. К тому времени, когда Языков уже окончательно покинул Дерпт, его давний недоброхот Николай Полевой сподобился разродиться очередным выпадом против поэта – эпиграммой, в которой назвал его «Пырей Ливонии удалой», что Языкова скорее рассмешило, чем обидело. «Полевой все еще пристает ко мне со своими глупостями: в 8-м № он, как говорят, меня именует Пыреем Ливонии удалой» (брату Александру, 26 мая 1830 года из Москвы).

Глава третья

Щит Олега

Итак:

Важные события как внешней, так и внутренней жизни Языкова предшествовали его встрече с Пушкиным (можно сказать, предопределяли как ее неизбежность, так и ее характер) – и в особое время, при особых обстоятельствах эта встреча в итоге произошла.

Еще раз выделим основное:

Многое, очень многое тянет Языкова в сторону Пушкина, и собственные поэтические искания, и большая личная дружба с людьми пушкинского круга, прежде всего с Дельвигом и Алексеем Вульфом, и… и… и…;

Но стремление быть верным своему поэтическому лагерю, и прежде всего Рылееву, своему проводнику и наставнику, продолжает его от Пушкина отвращать. С 1824 на 1825 год между Пушкиным и Рылеевым складываются особо напряженные отношения, при всех внешних изъявлениях дружелюбия. И если ближайшему другу Рылеева Александру Бестужеву Пушкин и «Войнаровского» похваливал, и максимум критики позволил себе в фразе «Кланяюсь планщику Рылееву, как говаривал покойник Платов, но я, право, более люблю стихи без плана, чем план без стихов» (в письме от 30 ноября 1825 года), то в письмах близким людям – Вяземскому и Жуковскому – Пушкин не стеснялся; тут и «Цель поэзии – поэзия… Думы Рылеева и целят, а все невпопад»; и «…Думы дрянь и название сие происходит от немецкого dumm [глупый], а не от польского, как казалось бы с первого взгляда»; надо полагать, друзья прилюдно пересказывают пушкинские отзывы, не видя причины их скрывать, и до Рылеева явно доходят самые резкие замечания Пушкина, потому что он жалуется в послании Бестужеву:

Хоть Пушкин суд мне строгий произнес

И слабый дар, как недруг тайный, взвесил…

О разногласиях Пушкина и Рылеева мы уже поговорили, и говорить придется еще не раз, но пока мы не будем на этом задерживаться – чтобы разговор получился еще весомей, в нужное время и в нужном месте. К самой основе их противостояния, к зерну, из которого оно выросло, мы очень скоро подойдем. На данный момент достаточно понимать, что Языков, мечтающий о взлете к «большой мысли» в своей поэзии и рассудочность – планирование – Рылеева почитающий истинным продолжением и развитием державинского пути восхождения в философическую мысль, будет, конечно, сторону Рылеева держать. Да, он дорожит своей «стихийностью» и «природой» («Спокоен я: мои стихи Живит не ложная свобода…..В них неподдельная природа, Свое добро, свои грехи!» – в одном из посланий Киселеву), но так хочется, чтобы земная оболочка поэтического мира сделалась прозрачной и сквозь нее всем был виден свет вечного и идеального – чтобы все распознали и признали «мыслителя».

Еще раз напомню, что Языков учится на философском факультете Дерптского университета, и учится хорошо, при всем периодическом разгильдяйстве – то есть, Гегель и Кант пропаханы и усвоены им вдоль и поперек, не говоря уж о прочих философах. Так что саму «стихийность» он рассматривает в философских категориях, неотъемлемой частью триады «теза – антитеза – синтез». Это почти всегда упускают из виду, о Языкове говоря.

Движение Пушкина и Языкова навстречу друг другу происходит медленно и трудно.

20 сентября 1824 года Пушкин пишет Вульфу, – из Михайловского, куда он совсем недавно прибыл, в Дерпт:

«Здравствуй Вульф, приятель мой!

Приезжай сюда зимой,

Да Языкова поэта

Затащи ко мне с собой

Погулять верхом порой,

Пострелять из пистолета.

Лайон, мой курчавый брат,

(Не Михайловский приказчик),

Привезет нам, право, клад…

Что? – бутылок полный ящик.

Запируем уж, молчи!

Чудо – жизнь анахорета!

В Троегорском до ночи,

А в Михайловском до света;

Дни любви посвящены,

Ночью царствуют стаканы,

Мы же – то смертельно пьяны,

То мертвецки влюблены.

В самом деле, милый, жду тебя с отверстыми объятиями и с откупоренными бутылками. Уговори Языкова да отдай ему мое письмо; так как я под строгим присмотром, то если вам обоим заблагорассудится мне отвечать, пришли письма под двойным конвертом на имя сестры твоей Анны Николаевны.

До свиданья, мой милый.

А.П.»

К письму прикладывается и отдельное послание самому Языкову:

Издревле сладостный союз

Поэтов меж собой связует:

Они жрецы единых муз;

Единый пламень их волнует;

Друг другу чужды по судьбе,

Они родня по вдохновенью.

Клянусь Овидиевой тенью:

Языков, близок я тебе.

Давно б на Дерптскую дорогу

Я вышел утренней порой

И к благосклонному порогу

Понес тяжелый посох мой,

И возвратился б, оживленный

Картиной беззаботных дней,

Беседой вольно-вдохновенной

И звучной лирою твоей.

Но злобно мной играет счастье:

Давно без крова я ношусь,

Куда подует самовластье;

Уснув, не знаю где проснусь. —

Всегда гоним, теперь в изгнанье

Влачу закованные дни.

Услышь, поэт, мое призванье,

Моих надежд не обмани.

В деревне, где Петра питомец,

Царей, цариц любимый раб

И их забытый однодомец,

Скрывался прадед мой арап,

Где, позабыв Елисаветы

И двор, и пышные обеты,

Под сенью липовых аллей

Он думал в охлажденны леты

О дальней Африке своей, —

Я жду тебя. Тебя со мною

Обнимет в сельском шалаше

Мой брат по крови, по душе,

Шалун, замеченный тобою;

И муз возвышенный пророк,

Наш Дельвиг всё для нас оставит.

И наша троица прославит

Изгнанья темный уголок.

Надзор обманем караульный,

Восхвалим вольности дары

И нашей юности разгульной

Пробудим шумные пиры,

Вниманье дружное преклоним

Ко звону рюмок и стихов,

И скуку зимних вечеров

Вином и песнями прогоним.

Языков отвечает чудесным и очень искренним письмом-посланием:

Не вовсе чуя бога света

В моей неполной голове,

Не веря ветреной молве,

Я благосклонного привета —

Клянусь парнасским божеством,

Клянуся юности дарами:

Наукой, честью и вином

И вдохновенными стихами —

В тиши безвестности, не ждал

От сына музы своенравной,

Равно-торжественной и славной

И высшей рока и похвал.

Певец единственной забавы,

Певец вакхических картин,

И…. ских дев и… ских вин,

И прозелит журнальной славы,

Как тороватому царю

За чин почетный благодарен

Его не стоящий боярин,

Так я тебя благодарю.

Бог весть, что в мире ожидает

Мои стихи, что буду я

На темном поле бытия,

Куда неопытность моя

Меня зачем-то порывает;

Но будь, что будет – не боюсь;

В бытописаньи русских муз

Меня твое благоволенье

Предаст в другое поколенье,

И сталь плешивого косца,

Всему ужасная, не скосит

Тобой хранимого певца.

Так камень с низменных полей

Носитель Зевсовых огней,

Играя, на гору заносит.

(Да, кстати, в данном случае не надо плохого думать: вместо точек читается «И дерптских дев и дерптских вин», а не то, что может кому-нибудь в голову прийти.)

Пушкин откликается, едва получив послание. В марте 1825 года, в письме к Вульфу:

«Обнимаю Вас братски. Также и Языкова, – послание его и чувствительная Элегия – прелесть – в послании, после тобой хранимого певца, стих пропущен. А стих Языкова мне дорог. Перешлите мне его.» (То есть, переписывая стихи набело, Языков потерял строку «Так камень с низменных полей».)

Но пройдет еще больше года, прежде чем Языков пустится вместе с Вульфом в его родное Тригорское, а дни они будут в основном проводить у Пушкина, в соседнем Михайловском.

Задержки обусловливаются разными причинами. Если сперва Языков боится встречи с Пушкиным, боится разочарования – столько ему наговорили, что Пушкин как человек… гм… не совсем хорош, хотя как поэт бесподобен, что Языков почти шарахается от приглашения, и 20 февраля 1825 года (едва отправив ответное послание Пушкину) пишет брату Петру:

«Пушкин живет теперь верст за 200 отсюда, за Псковом; он меня зовет к себе – не знаю, что отвечать на это:

Ведь с ними вязаться

Лишь грех, суета».

Убеждения Вульфа и Дельвига сперва не действуют: ведь они друзья Пушкина, они пристрастны, а вот «объективные» люди – Воейков, Рылеев и прочие – не станут зря предупреждать, что дружбу с Пушкиным лучше не водить.

Потом убеждения близких Пушкину людей берут верх, но тут Языков умудряется в очередной раз подсесть без копейки, и раз за разом повторяет братьям, в последний раз – в письме от 9 июня 1826 года: «Я жду денег, чтоб отправиться к Пушкину; уже вам было писано об этом».

Деньги наконец прибывают – но в целом задержка получается больше, чем в год.

За этот год время изменилось, драматически и навсегда. Почти закончено следствие по делу декабристов, считанные дни до суда и до смертного приговора пятерым, включая Рылеева. Для Языкова это тяжелейший удар. А тут и его любовь к Воейковой переживает очередное тяжелое испытание, отзвук которого находим в стихотворении начала апреля 1825 года:

Напрасно я любви Светланы

Надежно, пламенно искал,

Напрасно пьяный* и непьяный

Ее хвалил, ее певал.

Я понял ветреность прекрасной,

Пустые взгляды и слова —

Во мне утихнул жар опасный,

И не кружится голова!

И сердце вольность сохранило,

За холод холодом плачу;

Она res publica, мой милый,

Я с ней бороться не хочу!

К звездочке (*) следует примечание самого Языкова: «Быль».

Страдания обманутого доверия (пожалуй, больше стоит говорить о обманутом доверии, а не о обманутой любви; сам Языков признает, что в этой любви немало «притворства» и чисто литературного культа прекрасной дамы; мы видели, что, обозначая приверженцев такой романтической любви, он пишет «труба дур» – раздельно) находят отражение и в следующем после этого коротком, но невероятно емком стихотворении «Молитва»:

Молю святое провиденье:

Оставь мне тягостные дни,

Но дай железное терпенье,

Но сердце мне окамени.

Пусть, неизменен, жизни новой

Приду к таинственным вратам,

Как Волги вал белоголовой

Доходит целый к берегам!

Эх, хочется воскликнуть, знал бы тогда Языков, о чем молит! Тягостные дни были ему не то, что оставлены, а отгружены с лихвой, с погоном и походом. Чтò страдания из-за действительного или мнимого предательства прекрасной дамы твоей поэзии (тем более, он и сам понимает и соглашается, что в этой «любви» он не истинный поэт, а «труба дур» – но все равно сохранение образа чистой несчастной любви ему психологически важно) рядом с крушением целого мира, виселицей для твоего ближайшего друга, наставника и опоры, а там и тяжелейшей болезнью, которая на аркане, с нарастающей скоростью, потянет к могиле. Не зря вырвется у Языкова в конце 1825 года:

…Предвижу царство пустоты

И прозаические годы…

…Жестоки наши времена,

На троне глупость боевая!

Прощай, поэзия святая,

И здравствуй, рабства тишина!

Впрочем, можно спохватиться, и главное-то моление исполнилось – целым и целостным дошел к берегам и таинственным вратам жизни новой, пережил такие этапы воскресения души, о которых многие могут только мечтать… Да, но какой ценой… Кто-нибудь скажет: любая цена ничтожна, если ей уплачено за пребывание в обителях небесных. А что взыскание цены было тяжелым – значит, не зря, надобно было ради полноты искупления… Оставим пока эту тему и вернемся в 1826 год.

Языков проводит время с Пушкиным в Тригорском и Михайловском с 15 июня по 17 июля 1826 года. 17 июля Пушкин едет с Языковым проводить его до Пскова, а заодно еще раз похлопотать о своих делах (выезда за границу или в одну из столиц для лечения аневризмы), и окончательно они расстаются 19 июля, Пушкин возвращается в Михайловское, а Языков следует в Дерпт.

Как раз перед расставанием они узнают известие, пришедшее в этот день в канцелярию псковского губернатора Адеркаса, что казнь пятерых декабристов все-таки состоялась.

С каким сердцем они расставались?..

Но сперва – о замечательном времени в Михайловском и Тригорском. Тут снова положимся на Языкова, с почти дневниковой точностью многих его биографических стихов (и все-таки держа в уме то, что уже было сказано о «автобиографичности» в поэзии).

Тем более, что лишь на стихи мы и можем полагаться. Подробнейшее письмо Языкова с детальным описанием его пребывания в Тригорском и Михайловском – взяло и исчезло. В «Языковском архиве» мы находим письмо Языкова из Тригорского брату Петру от 23 июня 1826 года: «…Скоро ты получишь более значительного от пера моего – о знакомстве моем с Пушкиным, о том, о сем и прочем: теперь жарко, рука едва перо держит». А в следующем письме, от 11 августа, Языков пишет ему же: «Об знакомстве моем с Пушкиным и о пребывании в Тригорском я уже писал вам довольно подробно; могу прибавить только то, что последнее мне было так приятно и сладостно, что моя Муза начала уже воспевать оное в образе небольшой поэмы, пламенно и торжественно!»

Жаль, когда пропадают именно самые ценные письма. Но что поделаешь, такое случается сплошь и рядом. Из упоминаний в ряде других писем мы знаем, что Пушкин читал Языкову только что завершенного «Бориса Годунова», и что от «Годунова» Языков в восторге, что их разговоры касались всей русской поэзии и русской истории, что Пушкина уже тогда вдохновляла фигура Петра Первого – потом и «Полтаву», и «Арапа Петра великого» Языков будет с восхищением приветствовать; все исторические вещи Пушкина он примет целиком и полностью, в отличие от «Онегина» и «Бахчисарайского фонтана», и это много говорит о самом Языкове – и скажет еще больше, когда мы вникнем поосновательней, чем ему был так дорог и близок взгляд Пушкина на историю. Но все это приходится собирать по крохам, хотя крох и немало насыпалось со стола.

Вместо утраченных писем – мы имеем «небольшую поэму, пламенную и торжественную» «Тригорское», посвященную П.А. Осиповой – хотелось бы привести ее целиком, во всей гармонии, но тут уж лучше отослать читателя к томику Языкова, и вспомнить лишь самые «биографические» – вернее, «автобиографические» куски, которыми Языков ее насытил:

В стране, где вольные живали

Сыны воинственных славян,

Где сладким именем граждан

Они друг друга называли…

. . . . . . .

…В стране, где Сороть голубая.

Подруга зеркальных озер,

Разнообразно между гор

Свои изгибы расстилая,

Водами ясными поит

Поля, украшенные нивой —

Там, у раздолья, горделиво

Гора трехолмная стоит;

На той горе, среди лощины,

Перед лазоревым прудом,

Белеется веселый дом

И сада темные картины,

Село и пажити кругом.

Приют свободного поэта,

Непобежденного судьбой! —

Благоговею пред тобой. —

И дар божественного света,

Краса и радость лучших лет,

Моя надежда и забава,

Моя любовь и честь и слава —

Мои стихи – тебе привет!..

. . . . . . .

…Туда, туда, друзья мои!

На скат горы, на брег зеленой,

Где дремлют Сороти студеной

Гостеприимные струи;

Где под кустарником тенистым

Дугою выдалась она

По глади вогнутого дна,

Песком усыпанной сребристым.

Одежду прочь! Перед челом

Протянем руки удалые

И бух! – блистательным дождем

Взлетают брызги водяные.

Какая сильная волна!

Какая свежесть и прохлада!

Как сладострастна, как нежна

Меня обнявшая Наяда!

Дышу вольнее, светел взор,

В холодной неге оживаю,

И бодр и весел выбегаю

Травы на бархатный ковер.

Что восхитительнее, краше

Свободных, дружеских бесед,

Когда за пенистою чашей

С поэтом говорит поэт?

Жрецы высокого искусства!

Пророки воли божества!

Как независимы их чувства

Как полновесны их слова!

Как быстро, мыслью вдохновенной,

Мечты на радужных крылах,

Они летают по вселенной

В былых и будущих веках!

Прекрасно радуясь, играя,

Надежды смелые кипят,

И грудь трепещет молодая,

И гордый вспыхивает взгляд!

Певец Руслана и Людмилы!

Была счастливая пора,

Когда так веселы, так милы

Неслися наши вечера

Там на горе под мирным кровом

Старейшин сада вековых,

На дерне свежем и шелковом,

В виду окрестностей живых;

Или в тиши благословенной

Жилища граций, где цветут

Каменами хранимый труд

И ум изящно просвещенной;

В часы, как сладостные там

Дары Эвтерпы нас пленяли,

Как персты легкие мелькали

По очарованным ладам:

С них звуки стройно подымались,

И в трелях чистых и густых

Они свивались, развивались —

И сердце чувствовало их!..

А почти сразу же, едва расставшись, он отправляет новое послание Пушкину:

О ты, чья дружба мне дороже

Приветов ласковой молвы,

Милее девицы пригожей,

Святее царской головы!

Огнем стихов ознаменую

Те достохвальные края

И ту годину золотую,

Где и когда мы: ты да я,

Два сына Руси православной,

Два первенца полночных муз,

Постановили своенравно

Наш поэтический союз.

Пророк изящного, забуду ль,

Как волновалася во мне,

На самой сердца глубине,

Восторгов пламенная удаль,

Когда могущественный ром

С плодами сладостной Мессины,

С немного сахара, с вином,

Переработанный огнем,

Лился в стаканы-исполины?

Как мы, бывало, пьем да пьем,

Творим обеты нашей Гебе,

Зовем свободу в нашу Русь,

И я на вече, я на небе

И славой прадедов горжусь?

Мне утешительно доселе,

Мне весело воспоминать

Сию поэзию во хмеле,

Ума и сердца благодать.

Теперь, когда Парнаса воды

Хвостовы черпают на оды,

И простодушная Москва,

Полна святого упованья,

Приготовляет торжества

На светлый день царевенчанья, —

С челом возвышенным стою,

Перед скрижалью вдохновений,

И вольность наших наслаждении.

И берег Сороти пою!

Не забытой оказывается и знаменитая няня поэта Арина Родионовна:

Свет Родионовна, забуду ли тебя?

В те дни, как сельскую свободу возлюбя,

Я покидал для ней и славу, и науки,

И немцев, и сей град профессоров и скуки —

Ты, благодатная хозяйка сени той,

Где Пушкин, не сражен суровою судьбой,

Презрев людей, молву, их ласки, их измены,

Священнодействовал при алтаре Камены, —

Всегда, приветами сердечной доброты,

Встречала ты меня, мне здравствовала ты,

Когда чрез длинный ряд полей, под зноем лета,

Ходил я навещать изгнанника-поэта,

И мне сопутствовал приятель давний твой,

Ареевых наук питомец молодой.

Как сладостно твое святое хлебосольство

Нам баловало вкус и жажды своевольство!

С каким радушием – красою древних лет —

Ты набирала нам затейливый обед!

Сама и водку нам, и брашна подавала,

И соты, и плоды, и вина уставляла

На милой тесноте старинного стола!

Ты занимала нас – добра и весела —

Про стародавних бар пленительным рассказом:

Мы удивлялися почтенным их проказам,

Мы верили тебе – и смех не прерывал

Твоих бесхитростных суждений и похвал;

Свободно говорил язык словоохотной,

И легкие часы летели беззаботно!

Но так ли уж все эти «легкие часы летели беззаботно» на протяжении более месяца? Тень процесса над декабристами над этим месяцем лежит – и никуда не деться от этой густой и длинной тени.

Про смертный приговор стало известно довольно рано – и общество притихло в ожидании. Многие – если не близкое к абсолютному большинство – были уверены, что смертная казнь в последнюю минуту будет актом высшего милосердия заменена на бессрочную (а может, и с установленным сроком) каторгу. Это была бы первая смертная казнь в России за много десятилетий. Елизавета, всходя на трон в 1741 году, дала клятву, что в ее царствование не будет ни одной смертной казни. Екатерина Великая последовала клятве Елизаветы, в ее царствование смертная казнь применялась лишь дважды, в отношении Мировича и в отношении Пугачева и его ближайших сподвижников. И если казнь Пугачева всеми была воспринята как необходимая мера, от которой никуда не денешься, то даже казнь Мировича вызвала в обществе неоднозначную реакцию (см. «Записки» Державина). Традиции, которая стала почти непререкаемой, последовали и Павел, и Александр. Многое другое могли творить, особливо Павел, и порой наказания бывали такие, что человек сам готов был о смерти молить и мечтать – но смертная казнь была выставлена за дверь и за рамки. Если вспомнить законы всей Европы того времени – в частности, законы передовой Англии, где вешали за украденные кусок хлеба или носовой платок, то становится особенно понятно, какой невероятный прорыв в будущее – прорыв прежде всего в подспудном общественном сознании (в «массовом бессознательном», как модно сейчас говорить) – был осуществлен этим вето на смертную казнь, этим ощущением неприкосновенности человеческой жизни.

Понятно, что речь не идет об особых обстоятельствах – в военное время, в том же 1812 году, были военно-полевые суды, приговаривавшие к смертной казни мародеров, дезертиров и шпионов, но в мирное гражданское время Россия не знала смертной казни почти целый век. И, действительно, Мировича можно признать единственным исключением (хотя во всей Европе за совершенное им он был бы десять раз казнен), потому что размах пугачевского восстания уже подразумевал, что казнь проводится по законам не мирного, а военного времени.

Поэтому общество надеялось на помилование вне зависимости от того, кто и как относился к декабристам и к их попытке изменить судьбы России. Вопрос уже не о декабристах стоял, а о том пути, по которому дальше пойдет Россия. Если будет помилование – сохраняется тот гуманный и постепенный путь развития, на котором общество может развиваться ровно и без потрясений, несмотря на любые отступления и торможения, вроде самодурства Павла и выходок Аракчеева. Реформа за реформой созревают и входят в жизнь своим естественным чередом. Если помилования не будет – Россия оказывается отброшена в глухую тьму, потому что пока, несмотря на подвижки прошедших десятилетий, только на монаршьей милости (на монаршьем милосердии!) продолжает держаться равновесие между нормально защищенным человеческим существованием и плохо работающими ржавыми законами, произволом чиновников всех мастей, в том числе военно-полицейским произволом. Россия начинает сползать к империи террора, и – как очень точно заметил позже Чаадаев (не при Языкове будь помянут! – но мы уже видели мельком, и увидим более основательно, что, как ни парадоксально, задрался Языков с Чаадаевым и из-за их сходства по многим позициям) – катастрофа становится неизбежной постольку, поскольку подавляется и исчезает из официального поля зрения подлинное общественное мнение, с которым император мог бы сверять степень поддержки принимаемых им решений и не совершать непоправимого.

Единственный член судебной комиссии, принципиально отказавшийся подписать решение о смертном приговоре – адмирал Мордвинов. Но очень может быть, что многие другие, подписавшие, считали свою подпись простой формальностью: наверняка все равно последует помилование, а покамест они своей подписью лишний раз докажут лояльность царю.

То есть, еще раз подчеркнем: в вопросе о казне декабристов со всей остротой прорезался другой вопрос, по какому пути пойдет Россия.

И тем актуальней становился вопрос, по какому пути она шла с самого своего начала.

И вот здесь мы подходим к самому главному.

Едва расставшись с Пушкиным, Языков пишет короткие стихи:

Не вы ль убранство наших дней,

Свободы искры огневые, —

Рылеев умер, как злодей! —

О, вспомяни о нем, Россия,

Когда восстанешь от цепей

И силы двинешь громовые

На самовластие царей!

Сразу после этого пишется послание Пушкину, с которым мы как раз познакомились.

И в это же время Языков завершает работу над своим собственным вариантом предания о вещем Олеге – балладой «Олег»: балладой, в которой столько же от пушкинской «Песни о вещем Олеге» – и размер (перетекания между четырехстопным и трехстопным амфибрахием), и способы рифмовки, и даже ряд рифм – сколько и, по сути, антипушкинского, прежде всего во взгляде на историю, на движущие ее пружины.

Не лес завывает, не волны кипят

Под сильным крылом непогоды;

То люди выходят из киевских врат:

Князь Игорь, его воеводы,

Дружина, свои и чужие народы

На берег днепровский, в долину спешат:

Могильным общественным пиром

Отправить Олегу почетный обряд,

Великому бранью и миром.

Пришли – и широко бойцов и граждан

Толпы обступили густыя

То место, где черный восстанет курган,

Да Вещего помнит Россия;

Где князь бездыханный, в доспехах златых,

Лежал средь зеленого луга;

И бурный товарищ трудов боевых —

Конь белый – стоял изукрашен и тих

У ног своего господина и друга.

Все, малый и старый, отрадой своей.

Отцом опочившего звали;

Горючие слезы текли из очей.

Носилися вопли печали;

И долго и долго вопил и стенал

Народ, покрывавший долину:

Но вот на средине булат засверкал.

И бранному в честь властелину

Конь белый, булатом сраженный, упал

Без жизни к ногам своему господину.

Все стихло… руками бойцов и граждан

Подвигнулись глыбы земныя…

И вон на долине огромный курган,

Да Вещего помнит Россия!

Волнуясь, могилу народ окружал,

Как волны морские, несметный;

Там праздник надгробный сам князь начинал:

В стакан золотой и заветный

Он мед наливал искрометный,

Он в память Олегу его выпивал;

И вновь наполняемый медом,

Из рук молодого владыки славян,

С конца до конца, меж народом

Ходил золотой и заветный стакан.

Тогда торопливо, по данному знаку,

Откинув доспех боевой,

Свершить на могиле потешную драку

Воители строятся в строй;

Могучи, отваги исполнены жаром,

От разных выходят сторон.

Сошлися – и бьются… Удар за ударом,

Ударом удар отражен!

Сверкают их очи; десницы высокой

И ловок и меток размах!

Увертливы станом и грудью широкой,

И тверды бойцы на ногах!

Расходятся, сходятся… сшибка другая —

И пала одна сторона!

И громко народ зашумел, повторяя

Счастливых бойцов имена.

Тут с поприща боя, их речью приветной

Князь Игорь к себе подзывал;

В стакан золотой и заветный

Он мед наливал искрометный,

Он сам его бодрым борцам подавал;

И вновь наполняемый медом,

Из рук молодого владыки славян,

С конца до конца, меж народом

Ходил золотой и заветный стакан.

Вдруг, – словно мятеж усмиряется шумный

И чинно дорогу дает,

Когда поседелый в добре и разумный

Боярин на вече идет —

Толпы расступились – и стал среди схода

С гуслями в руках славянин.

Кто он? Он не князь и не княжеский сын,

Не старец, советник народа,

Не славный дружин воевода,

Не славный соратник дружин;

Но все его знают, он людям знаком

Красой вдохновенного гласа…

Он стал среди схода – молчанье кругом,

И звучная песнь раздалася!

Он пел, как премудр и как мужествен был

Правитель полночной державы;

Как первый он громом войны огласил

Древлян вековые дубравы;

Как дружно сбирались в далекий поход

Народы по слову Олега;

Как шли чрез пороги под грохотом вод

По высям днепровского брега;

Как по морю бурному ветер носил

Проворные русские челны;

Летела, шумела станица ветрил

И прыгали челны чрез волны;

Как после, водима любимым вождем,

Сражалась, гуляла дружина

По градам и селам, с мечом и с огнем

До града царя Константина;

Как там победитель к воротам прибил

Свой щит, знаменитый во брани,

И как он дружину свою оделил

Богатствами греческой дани.

Умолк он – и радостным криком похвал

Народ отзывался несметный,

И братски баяна сам князь обнимал;

В стакан золотой и заветный

Он мед наливал искрометный,

И с ласковым словом ему подавал;

И вновь наполняемый медом,

Из рук молодого владыки славян,

С конца до конца, меж народом

Ходил золотой и заветный стакан.

Признаться, я долго относился к этому стихотворению как к очередной попытке Языкова побороться с Пушкиным: поддавшись на льстивый хор «истинных почитателей», продолжающих твердить, что он по таланту выше Пушкина, снова попробовать доказать, что он по крайней мере «не хуже Пушкина»; и если даже «Олег» не совсем уж в пику Пушкину написан, думалось мне, не в подчеркнутом споре с ним, то, все равно, присутствует оттенок зависти, в котором и самому себе неудобно признаваться, но который так и подзуживает утверждать себя за счет других. Даже вспомнилось замечание Пушкина о Байроне, которого зависть к Гете подгладывала и который, поддавшись на песни почитателей, что первым романтическим поэтом должен быть он, а не Гете, попробовал «Фаусту» противопоставить «Манфреда» и «Каина» (да и еще кое-что): «Два раза Байрон пытался бороться с гигантом романтической поэзии – и остался хром, как Иаков». Так точно отразилась одна из граней отношений Пушкина и Языкова, что подумалось: не думал ли Пушкин и об этом, когда делал свою запись в «Table-talk»? Но вот остался ли Языков «хром» и относился ли к нему Пушкин, как к «хромому»?.. Понадобилось немало времени, чтобы понять: всё было совершенно иначе!

А чтобы вам стало понятно, насколько иначе, я и должен начать с самого начала, с того времени, когда по инерции разделял мнение подавляющего большинства пушкинистов, историков, литературоведов, всех, сколько-то «знающих». Да, неумело скрываемая зависть со стороны Языкова, думал я. В отличие от Пушкина, который, получив послание Языкова и другие стихи, готов на весь свет твердить о своей «зависти» и пишет Вяземскому 9 ноября 1826 года: «Ты изумишься, как он развернулся и что из него будет. Если уж завидовать, то вот кому я должен бы завидовать. Аминь, аминь, глаголю вам. Он всех нас, стариков, за пояс заткнет».

Само признание в такой «зависти» равно отсутствию ее и благословению на дальнейшие свершения.

А у Языкова… На первый взгляд, вроде, все ясно. Он берет и пушкинский размер и пушкинский темп этого размера – легкую раскачку между четырехстопным амфибрахием и трехстопным – вплоть до того, что стихи Языкова можно петь на тот же мотив «Так громче, музыка, играй победу…», на который у Булгакова Турбины и юнкера поют «Песнь о вещем Олеге»; Языков начинает с того, на чем Пушкин заканчивает, причем настрой у него прямо противоположный пушкинскому Если Пушкин кратко обрисовывает, как «бойцы поминают минувшие дни» «на тризне плачевной Олега», то у Языкова тризна вовсе не плачевна. Похороны Олега превращаются в великое торжество его дела, собирания и укрепления Руси, в предвкушение распахнутого и ясного будущего. Бойцы не «поминают минувшие дни», поседевшие и уступающие место новому поколению, они «бодры», они пьют «золотой и заветный стакан», они устраивают игрища с поединками. К ногам Олега закладывают великолепного белого коня (чего уж лучше!), и исчезает пронзительная нота грусти в прощании Олега с костями своего старого любимца: «Не ты под секирой ковыль обагришь И жаркою кровью мой прах напоишь!» И так далее, и тому подобное. В общем, почти идиллия (а может, и не почти). Языков словно говорит Пушкину: вот, смотри, как правильно.

Стоит, однако, вглядеться, как начинает проступать совсем иное.

И дело даже не в тонкой пушкинской диалектике, на которую многие обращали внимание: как только Олег у Пушкина из «вещего» становится «могучим», он начинает с презрением относиться к предсказанию волхва – и погибает. Мудрость и упоение своей силой несовместимы. Это точно, но это не самое важное. Хотя и этот момент можете держать в голове (если не забудете через страницу), он – дополнительное подтверждение тех наблюдений, которые будут изложены.

Прежде всего, пушкинская-то «Песнь о вещем Олеге» пишется в споре не с кем-нибудь, а с Рылеевым. На этой вещи обозначается тот водораздел, который потом вберет в себя многие притоки, от ручейков до полноводных рек, и станет непреодолимым.

Рылеев в своем «Олеге Вещем», первой из «Дум»:

Но в трепет гордой Византии

И в память всем врагам,

Прибил свой щит с гербом России

К Царьградским воротам.

Пушкин просто взвивается. В январе 1823 года, едва завершив свою «Песнь о вещем Олеге», он пишет брату из Кишинева – будто проговаривая, что послужило толчком к созданию «Песни»:

«Душа моя, как перевести по-русски bévues [ляпы, промахи, ошибки]? – должно бы издавать у нас журнал Revue des Bévues [Обозрение промахов, ляпов]. Мы поместили бы там выписки из критик Воейкова, полуденную денницу Рылеева, его же герб российский на вратах византийских – (во время Олега герба русского не было, а двуглавый орел есть герб византийский и значит разделение Империи на Западную и Восточную – у нас же он ничего не значит)».

В мае 1825 года он повторяет в письме самому Рылееву:

«Ты напрасно не поправил в Олеге герба России. Древний герб, святой Георгий, не мог находиться на щите язычника Олега; новейший двуглавый орел есть герб византийский и принят у нас во время Иоанна III, не прежде. Летописец просто говорит: Также повеси щит свой на вратех на показание победы».

Кроме того, Пушкин использует формулировки из письма брату для отшлифовки примечания к «Песни о вещем Олеге», с которым он думал сперва печатать это произведение. К строке «Твой щит на вратах Цареграда» он делает сноску:

«Но не с гербом России, как некто сказал, во-первых потому, что во времена Олега Россия не имела еще герба. Наш Двуглавый орел есть герб Римской империи и знаменует разделение ее на Западную и Восточную. У нас же он ничего не значит».

Еще подумав, Пушкин примечание снял. Но формулировка «ничего не значит» возникает у него еще раз, в другом письме брату, которое он отправляет из Кишинева 30 января 1823 года – будто ему важно закрепить внимание брата на этой формулировке, повторив ее не единожды. С расчетом, что «Лайон, мой курчавый брат» перескажет ее другим людям, если вдолбить ее в его память? И вновь эта формулировка относится к Рылееву, причем в контексте, в котором Рылеева как поэта совершенно спокойно можно было и не поминать. Пушкин ругается, что в его стихотворении, напечатанном в альманахе Рылеева и Бестужева «Полярная Звезда на 1823 год» допущена грубая искажающая опечатка в строке про тревожных дум, слово, употребляемое знаменитым Рылеевым, но которое по-русски ничего не значит.

Пушкин как бы идет по нарастающей: от простой констатации факта, что герб ничего не значит, он переходит к обобщению: вся поэзия Рылеева ничего не значит; только так может отложиться в сознании собеседника мысль о том, что основополагающее для Рылеева слово, на котором он строит самую важную для него вещь – поэтическую историю России, есть пустое место.

Да, Пушкин широко размахнулся! Может, он не совсем логичен и не очень справедлив, давая волю своему раздражению?

Но давно стало общей истиной, что если Пушкин что-то настойчиво повторяет два раза – он это продумал очень тщательно, горячки не порет и хочет, чтобы слушающие или читающие увидели за этим повторением особый смысл.

Нужно понять, что именно вызвало такое резкое сопротивление Пушкина. Ну, тот ли герб, этот – вроде, не причина, чтобы выстраивать против Рылеева боевые порядки и еще несколько раз высказываться о его поэзии так, что Рылеев глубоко возмущен и огорчен.

Здесь нам опять может помочь Языков. После «Олега» Языков пишет еще одну балладу тем же размером; трех– и четырехстопный амфибрахий, отсылающий нас к «Песне о вещем Олеге» и к собственному стихотворению Языкова на эту тему; само название этой новой баллады подсказывает, где следует искать, «откуда уши растут» – «Кудесник»; здесь припомним, что у Пушкина только сам «мудрый старец» называет себя «волхвом», а Олег упорно и до конца именует его только «кудесником»; Языков уже в названии четко обозначает угол зрения, мы не должны думать о «кудеснике» как о «волхве»:

На месте священном, где с дедовских дней,

Счастливый правами свободы,

Народ Ярославов, на воле своей,

Себе избирает и ставит князей,

Полкам назначает походы

И жалует миром соседей-врагов —

Толпятся: кудесник явился из Чуди…

К нему-то с далеких и ближних концов

Стеклись любопытные люди.

И старец кудесник, с соблазном в устах,

В толпу из толпы переходит;

Народу о черных крылатых духах,

О многих и страшных своих чудесах

Твердит и руками разводит;

Святителей, церковь и святость мощей,

Христа и пречистую деву поносит;

Он сделает чудо – и добрых людей

На чудо пожаловать просит.

Он сладко, хитро празднословит и лжет,

Смущает умы и морочит:

Уж он-то потешит великий народ,

Уж он-то кудесник чрез Волхов пойдет

Водой – и ноги не замочит.

Вот вышел епископ Феодор с крестом

К народу – народ от него отступился;

Лишь князь со своим правоверным полком

К святому кресту приложился.

И вдруг к соблазнителю твердой стопой

Подходит он, грозен и пылок;

«Кудесник! скажи мне, что будет с тобой?»

Замялся кудесник и – сам он не свой,

И жмется и чешет затылок.

«Я сделаю чудо». – «Безумный старик,

Солгал ты!» – и княжеской дланью своею

Он поднял топор свой тяжелый – и в миг

Чело раздвоил чародею.

Для читателей того времени, у которых «История» Карамзина – настольная книга, совершенно понятно, о каком эпизоде говорит Языков: о появлении «кудесника», борющегося с утверждением христианства, в Великом Новгороде в начале 1070-х годов, через полтора века после правления вещего Олега, о споре кудесника со святителем Феодором, епископом новгородским, и о том, как новгородский князь Глеб разрешил этот спор. Но еще важнее то, о чем Языков не говорит – именно потому, что рассчитывает на полное знание читателями этого эпизода.

Кудесник уличен во лжи – собственного ближайшего будущего предсказать не смог… Однако в самых разных источниках, от авторитетных до дешевых романов мистических ужасов, перепевающих авторитетные источники на свой лад, мы находим: предсказатель, предсказывающий будущее других людей и всего мира, чаще всего свою собственную судьбу предвидеть не может – для него это отсечено и закрыто, «я» настоящее несовместимо с «я» будущим.

В летописи не сказано конкретно, какими карами и обещаниями бед грозил кудесник принявшим христианство, но мы знаем, что в скором времени после истории с кудесником святитель Феодор умер от укуса бешеной собаки.

Князь Олег, усомнившийся в предсказании волхва, умер от укуса ядовитой змеи.

Есть и текстовые совпадения с Пушкиным. «Кудесник, ты лживый, безумный старик!» – в «Песне о вещем Олеге». «Безумный старик, Солгал ты!» – в «Кудеснике».

Параллель очевидна – и она подчеркивается тем, что Языков пишет «Кудесника» сразу после «Олега» и ставит их рядом. Ведь не какой-нибудь другой эпизод из русской истории выбрал! «Кудесник» для Языкова – развитие темы. Общность поэтических средств и приемов еще более проявляет тот смысл, который должны вычитать из двух стоящих рядом баллад современные Языкову читатели.

Так что, Языков, внешне осуждая кудесника, на самом деле намекает на его правоту?

(Так сказать, заряжает то, что в открытую выстрелит через сто пятьдесят лет в сатирическом варианте «Песни о вещем Олеге» Владимира Высоцкого: «…И долго дружина топтала волхвов Своими гнедыми конями: Ишь, говорят ни с того, ни с сего, Что примет он смерть от коня своего! … Всякий волхвов покарать норовит, А нет бы послушаться, правда! Олег бы послушал – еще один щит Прибил бы к вратам Цареграда: Волхвы-то сказали с того и с сего, Что примет он смерть от коня своего!»)

Тем более, что идиллическая и светлая картина похорон Олега, оставившего после себя цветущее государство, входит в контраст с достаточно скупым, напряженным и затуманенным фоном второй баллады. Просто представить: серый берег северной реки, яркими взрывными пятнышками кровь на топоре князя и в седых космах кудесника, в стороне, третьей точкой вытянутого треугольника, собирающего картину – золотой крест святителя, причем золото бледнее двух алых пятен, оно ж на расстоянии, чуть приглушено самой атмосферой, даже если прямой туманной дымки нет – «какой сумасшедший Суриков» сумеет написать такое со всем напряжением и выразительностью?

Благодатная языческая Русь словно «проваливается» в христианство, теряя свою энергию света и свою «самость»?

Не так все просто.

Прежде, чем двинуться дальше, одну вещь отмечу – азбучную и для Языкова и для каждого его читателя-современника. Язычник Олег живет в царстве железной необходимости и неизбежности – то, что с древних времен называется роком, он «запрограммирован» на исполнение любых предсказаний и вырваться из колеи не может. Христианин Феодор живет в царстве свободы, где по молитве и покаянию любые, самые истинные, предсказания можно от себя отвести, запрограммированность жизни и железная неизбежность – рок – отменяются.

Разумеется, в наши дни многие могут посмеяться и поерничать, да и попросту отмахнуться: да не лезьте вы со своим «царством свободы», все это беспомощные выдумки… дальше с разных позиций может быть обоснование. Кто-то заговорит про парапсихологию, а то и про астрологию, что есть такие возможности предвидения будущего, экспериментально доказанные, которых никакая молитва не перешибет. Что человек, «считывающий энергетические поля мироздания», увидел, то и будет, и на спасительную молитву уповать – себя обманывать. Кто-то заговорит о том, что волховские предсказания – такой же вздор, как и молитва, а если кто-то предсказывает правильно – значит, он хорошо знает законы социологии, экономики, физики и химии (биофизики, биохимии, психологии, психосоматики…) и может с помощью переведенных в математические символы формул проследить, как сработают эти законы в ближайшем и не очень будущем. Кто-то… Да вариантов можно на несколько страниц набрать. Поэтому скажем просто: есть убеждения, для тех или иных поколений впитанные с молоком матери, и то, что для нас требует дополнительных доказательств, для Языкова и его современников в доказательствах не нуждалось. Вот и все. Я имею в виду лишь исторические реалии, и ничего более, когда говорю о том, что люди такого-то времени верили в защищенность «царством свободы» от «царства неизбежности».

(Тут могут сразу же вопрос за вопросом начать задавать, начиная от вопросов о судьбе самого Языкова и кончая вопросом о том, почему Пушкин, если он ощущал себя в «царстве свободы», верил предсказанию гадалки, что он погибнет «от белой лошади или от белого человека» – и разве ж это предсказание не сбылось?.. Поверьте, ответы есть – но давать все ответы, это совсем другую книгу писать. Один лишь намек подкину, для тех, кто готов рыть и искать самостоятельно и самостоятельно просеивать горы книг и других источников: почему с самого его венчания в феврале 1831 года, – максимум с мая 1831 года, – у Пушкина в обязательном ежедневном меню появляются зеленые пюре, из шпината, щавеля и других трав? Вроде бы, я говорю про то, что «в огороде бузина, а в Киеве дядька» – но на самом деле тут достижим ответ очень толковый и многое объясняющий.)

Разумеется, в каждом поколении существует конфликт отцов и детей, так или иначе проявляющийся, и в каждом поколении немало находится таких, кто готов подставить под сомнения верования отцов, просто потому, что они – отцовские. И очень часто опору ищут в верованиях дедов, а то и прадедов. (Мы еще увидим, как парадоксальным с виду образом прослеживается тесное родство между запретным сочинением деда, «О повреждении нравов на Руси» князя Щербатова, и запретным сочинением его внука, «Философическими письмами» Чаадаева.)

В общем, когда кто-то стремится вперед, а кто-то назад, считая старые образцы, временем испытанные, самым крепким фундаментом для возведения собственных зданий, то и возникают «новаторы» и «архаисты», в том числе и в литературе; то есть, в принципиальном отношении к языку и слову, в рабочих установках на освоение слова и языка поэзии и прозы.

Взаимоотношения «архаистов» и «новаторов» пушкинского времени замечательно разобрал Тынянов. («Литературная борьба каждой эпохи сложна; сложность эта происходит от нескольких причин. Во-первых, враждебные течения, восходя по эволюционной линии к разным предшественникам, не всегда ясно сознают свою преемственность и часто, с одной стороны, огульно признают всю предыдущую литературу, не различая в ней друзей и врагов, с другой стороны, нередко борются со своими старшими друзьями за дальнейшее развитие их же форм…» – начинает он большую работу «Архаисты и Пушкин». Здесь уже выявлена самая суть.) Конечно, основная интрига – основной конфликт – той эпохи была в борьбе «архаистов» и «новаторов», а не в борьбе «классиков» и «романтиков», как стало принято считать начиная с Белинского. Здесь я просто отсылаю читателя ко всем работам Тынянова, ко всей системе его доказательств, – зачем пересказывать то, что уже есть и что все равно написано лучше? – и если уж он не убедит, значит, не убедит.

Следует сказать о другом. Тынянов, благородно следуя научной строгости, берет понятия «архаистов» и «новаторов» в их узком историческом смысле, как они понимались современниками – то есть, скорее, как борьбу «шишковцев» и «карамзинистов». И чтобы показать всю сложность этой борьбы, начинается дробление на дополнительные термины – от «младоархаистов» и «младокарамзинистов» до «классических романтиков», определение Вяземского. (И, кстати, само это определение показывает, что и внутри «архаистов», и внутри «новаторов» существовали свои классики и романтики, и что деление это почиталось вторичным.)

Тынянов не слишком много внимания уделил одной особой стороне этой борьбы, а именно: если «новаторы» стремились к той «всемирной отзывчивости», о которой потом по отношению к Пушкину говорил Достоевский, то «архаисты» стремились к подчеркнуто национальному, к охране национальных корней, которые, мнилось им, излишним новаторством могут быть перерублены. И здесь, не успеем мы оглянуться, как перед нами совершается крутейший поворот («теза – антитеза – синтез»!): «всемирная отзывчивость» стремится к возвращению в сугубо национальное, обогащенная огромным полученным опытом, в точности как артезианские воды, многократно очистившись и накопив ценнейшие минералы в самых глубинах земли, стремятся вырваться на поверхность, чтобы напоить жаждущих особо целебными струями, а сугубо национальная «охранительность» начинает искать союзников в сугубо национальных составляющих других культур и поэзий, находя себе опору в мировых образцах, которые она теперь активно привлекает и вводит в свою культуру… (Тынянову и не нужно было прослеживать все выводы, вытекающие из этого, потому что он определил и разобрал основное: синтез совершил Пушкин; а какие-то выводы были просто вне поля зрения эпохи 1920-ых годов, при всей проницательности Тынянова.)

Главное, что сужение значения понятий «архаисты» и «новаторы», из справедливого опасения впасть в «неисторичность», и в итоге дробление на многие другие определения, само по себе создает множество клеток и клеточек, слишком жесткую – формальную – структуру, уже не позволяющую увидеть плавную и естественную перетекаемость одной традиции в другую, их взаимооборот, которые подчеркивает сам Тынянов. Это дополнительное дробление создает, так сказать, систему шлюзов на цельной и полноводной речной системе, и вместо того, чтобы спокойно проплыть дальше, надо ждать, отворят тебе или нет рукотворный шлюз.

Нужно найти самую главную общую составляющую, чтобы обойти зависимость от рукотворных систем.

Тынянов особо отмечает: «…в 1824, 1825 гг. битвы классиков и романтиков были оттеснены на задний план битвами “славян”, борьбой архаистов [т. е. между собой – А. Б.]». То есть, как раз в то время, когда спор Пушкина и Рылеева, начавшись с вопроса о щите Олега, достигает высшего накала.

Как сугубо национальное ищет опору в других культурах, чтобы тем полнее утвердиться в культуре своей, можно увидеть на достаточно показательном примере. Катенин, разбирая в Статье I своих «Размышлений и разборов» поэзию Ветхого Завета, завершает разбор так: «Не знающему еврейского языка, кажется, нет приличнее библейским понятиям, чувствам и картинам нашего церковного. Лучшие стихотворцы едва, и то не везде, достигают его высоты и силы, краткости и смелости, мягкости и роскоши. … Язык общества, сказочек и романов, песенок и посланий достоин ли высоких предметов библейских?»

И при том, что Катенин ратует за большее использование и закрепление церковнославянского языка, находятся видные церковные деятели, которые вполне справедливо отстраняются от катенинской трактовки библейской поэзии (если не возмущаются ей): потому что всюду, от Псалтири с ее «сокровищами красот лирических и описательных» и до других книг Ветхого Завета, способных составить «содержание трагедии», Катенин подчеркивает, что без сугубо национального, без того личного в авторах, что в первую очередь принадлежало их народу и их утверждению своей национальной особенности, библейская поэзия утратила бы мощь. Даже то, что библейская поэзия отличается «строгим и важным понятием о божестве» и «ни в какой поэзии нет столько единства, высоты и святости», проистекает прежде всего из национального характера создавшего ее народа и должно трактоваться почти исключительно через национальный характер, а не как вневременное и внеплеменное откровение всему миру.

Россия должна точно также углубляться в свой национальный характер, чтобы произвести нечто достойное. Никто не станет спорить, что в этом есть и разумность и смысл – но когда за счет этого перекрывается доступ к воздуху (к кислороду!) высшего смысла Ветхого Завета, то все разумное и осмысленное в защите национального характера от его разрушения и разложения превращается в свою противоположность.

Но нам-то легко быть провидцами задним числом: легко говорить, с высоты двухсотлетнего горького опыта, какие опасности таит в себе позиция Рылеева и Катенина, в какую катастрофу может ввергнуть. А Языкова больше всего привлекает и восхищает в Катенине именно это, «национальное и сила». 21 апреля 1827 года – через полгода после встречи с Пушкиным и когда завершается работа над «Олегом» и как раз начинается работа над «Кудесником» – Языков пишет из Дерпта брату Александру: «Жду с нетерпением выхода в свет стихотворений Катенина; правда, что у него везде слог топорной работы, зато много национального, и есть кое-где сила – вот главное!»

Можно лишь добавить, для уточнения, что выпад про «слог топорной работы» мог быть не только констатацией факта, но и легкой местью Катенину за то, что еще в апреле 1825 года, во время самых острых «битв «славян», борьбы архаистов», Катениным были свалены в одну кучу Рылеев, Пушкин (!) и «некто Языков», воспевающие «преразвратный народ»; Катенин поставил знак равенства между «Войнаровским», «Наливайко», «Цыганами» и «отрывком» «Разбойники» этого самого «некто» Языкова; «от этого ложного понятия выходит только, что все они холодны до смерти». Поэтому Катенин отказывал им в «национальном». И словно призывал Рылеева от «ложных понятий» вернуться к тем «истинным» позициям, на которых были основаны его «Думы».

Если вглядеться в суть – то спор идет о том, что такое «русская воля», в каком смысле ее следует понимать как главный национальный признак: в смысле несгибаемости, воления, проявления силы, или в смысле вольности, размашистости, удали без удержу.

Да, если поглядеть на «Думы» Рылеева, то в них тот же посыл, что и у Катенина: важнее всего национальный дух воли (в котором есть и оттенок «вольности», но «воления» намного больше) и мужества, который всегда двигал нами. Истоки этого духа несгибаемой воли и вольности он ищет в самых древних корнях, в «неиспорченном позднейшими влияниями» ощущении силы и достоинства, которое было у настоящих воинов, готовых бороться за свободу, как мужчин, так и женщин. Показательна в этом смысле его своеобразная трилогия о Владимире («Рогнеду» и «Боян» Рылеев включил в основное собрание «Дум», «Владимир Святый» – нет) – Рылеева интересует Владимир до крещения, в языческом периоде Владимира он видит мужественного воина, пусть зачастую преступного, но и способного на высшие проявления милосердия – он, перебивший всю семью Рогнеды и силой взявший ее саму, открывает свое сердце для прощения, именно оставаясь язычником, после ее попытки его убить, —

В душе кипит борьба страстей:

И милосердие, и мщенье…

Но вдруг, с слезами из очей —

Из сердца вырвалось: прощенье!

– и заново возвышает и Рогнеду, и своих сыновей от нее, в том числе Ярослава, будущего Ярослава Мудрого (это уж я сам дополняю Рылеева концовкой согласно истории). Языческое милосердие, и по огненному накалу, необходимому, чтобы пробить такое закупоренное жерло вулкана, как у Владимира, и по его всеобъемлемости, видится Рылеевым намного выше милосердия христианского.

А Рогнедой, которая становится главной героиней думы, Рылеев откровенно восхищается за ее решимость и отвагу в осуществлении задуманной мести.

Схожий смысл – и в «Бояне». Боян печалится втайне, что не только он сам, певец, но и «Владимир-Солнце», вечный победитель, «государь, народу милый», будет забыт, когда время

Деянья славные погубит в бездне лет,

И будет Русь пространною могилой!

– потому что – это проступает совершенно явно – в самом народе будет утрачена воля к победам и утверждению своей национальной самости.

Во «Владимире Святом» не менее откровенное восхищение Рылеева, чем настрой Рогнеды на мщение, вызывает сам Владимир, получивший откровение от старца, «посла Творца», что ему надо креститься ради спасения, и по-своему, как положено беспощадному и удачливому – волевому и вольному – воину, спешащий исполнить завет старца – новыми бедами для соседей и завоеванием в жены византийской царевны Анны:

На новый подвиг, с новым жаром

Летят дружинами с вождем богатыри,

Зарделись небеса пожаром,

Трепещет Греция и грозные цари!..

Так в князе огнь души надменной,

Остаток мрачного язычества, горел:

С рукой царевны несравненной

Он веру самую завоевать летел…

Для Рылеева этот «огнь души надменной» – «остаток язычества», важен и дорог тем, пусть и с осторожной оговоркой «мрачного», что благодаря ему Владимир и после крещения сохранит силу и готовность к бою.

То же самое можно увидеть и в других думах – особенно это показательно в «Дмитрии Донском» и «Михаиле Тверском», где христианская составляющая исторических героев важна донельзя, про Михаила Тверского вообще невозможно хоть как-то не отметить, что «Михаила за мученья Церковь празднует святым» – но эта христианская составляющая старательно задвигается на задний план ради усиления чести и доблести, в их дохристианском смысле, движущих героями. Михаил идет на смерть не как смиренный мученик, а со всей гордостью пленного воина – можно сказать, с гордостью Чингачгука, привязанного гуронами к тотемному столбу:

Смерть давно свою предвижу;

Для побега други есть, —

Но побегом не унижу

Незапятнанную честь!

Так, прав чести не нарушу;

Пусть мой враг, гонитель мой,

Насыщает в злобе душу

Лютым мщеньем надо мной!

Примеров можно приводить еще очень много. Катенин попался под руку, как один из ярких, а Рылеев непосредственно в тему ложится. Если добавлять анализ других авторов, то мы очень далеко от основной темы уйдем. На взятых примерах, пусть сколько-то частных и разрозненных, уже можно разглядеть главное:

Архаисты сдвигаются к тому, чтобы искать идеал цельного народного духа в самой древней, дохристианской архаике; новаторы тянутся ко Христу как самому великому из всех новаторов, перевернувшему мир своим вселенским восстанием (согласен на выражение «метафизический бунт») против окостеневших и губительных для человечества норм «око за око» и тому подобных, открывшему такой путь в будущее, вне которого этого будущего просто нет.

Суть борьбы между новаторами и архаистами – в противоборстве между христианством и язычеством, которое на Руси и в России шло всегда, и всегда было очень острым.

Эта борьба может принимать разные формы, быть более завуалированной (из-за цензуры, скажем; или просто из-за того, что кто-то из архаистов сам пугается тех выводов, на которые его неизбежно выносит и пытается хоть формально дистанцироваться от них) или более открытой, сами новаторы могут, мягко говоря, не вполне соответствовать христианскому идеалу – Пушкин с шестой заповедью был совсем не в ладах, да еще иронизировал над строгой личной нравственностью Рылеева, вспомним еще раз его запись про «кухню», как «Дельвиг звал однажды Рылеева к девкам…» – но если мы сквозь все частности будем выискивать и определять главный вектор движения, главный вектор противостояния, он всегда будет неизменен и указывать будет всегда в одну и ту же сторону.

И если мы поглядим на все сдвиги, перемещения, перевороты позиций, на их пластичность и расплывчатость, о которых пишет Тынянов, когда архаист вдруг становится новатором, а новатор переходит в лагерь архаистов, когда новатор начинает возделывать языковые пласты архаистов, а архаист становится «классическим романтиком», для которого в первую голову важна не цельность личности, а способность личности осознавать неповторимость и себя, и каждого человека, – и так далее, и тому подобное, – то мы увидим, что все это происходит, когда ребром встает один-единственный вопрос и требуется четкий ответ на него, четкий выбор, на какой ты стороне, и вопрос таков: где истина русской истории, где ее подлинное начало, в дохристианском периоде или лишь после принятия христианства начинается отсчет осознания нацией самой себя.

Остается заметить, что даже если бы 1920-е годы не были годами самыми «безбожными», когда советская цензура не пропускала в печать ничего, хоть косвенно бросающего положительный свет на церковь, все равно разглядеть эту суть противостояния «архаистов» и «новаторов» было невозможно – эпоха была занята совсем другими проблемами. Разгребала духовные завалы после Первой мировой войны и многих других потрясений, складывалось «потерянное» поколение, ушибленное всемирной кровавой бойней такого масштаба, которого человечество никогда не знало, и я не представляю, кем бы надо было быть Тынянову, чтобы выйти на эту тему.

Хотя эта тема становилась актуальной как никогда.

Да, многие могут опять-таки пренебрежительно пожать плечами и сказать: история едина, в ней всему есть место, противоположности борются и обогащают друг друга, как всегда боролись на Руси язычество и христианство – и вообще в наши дни, дни терпимости и свободомыслия, подобный спор становится чисто схоластическим, сейчас каждый волен выбирать, что ему нравится, не мешая при этом жить другим.

Все бы хорошо, но…

…Но как раз в то время, когда Тынянов пишет «Архаисты и новаторы», один немец (вообще-то австриец) начинает произносить такие речи: христианство сделало германский народ слабым и малодушным, лишив его силы и умения постоять за себя, сделав беспомощной жертвой всемирного тайного еврейского заговора, отсюда и все его беды, и униженное состояние; религия нам вообще не нужна, но если уж обращаться к религии, то к самым что ни на есть национальным корням, к древним германским богам, в которых есть все, что способно вдохновить истинного арийца и утвердить его в осознании своей национальной принадлежности – сила, величие, готовность сражаться и расширять свое жизненное пространство… У древних германских богов и героев учитесь борьбе!

Тот же разговор про «национальное и силу», причем «сила» очень хорошо местами заменяется словом «воля», в обоих смыслах.

Чем все это кончилось, мы хорошо помним.

И до сих пор подобные речи возникают в разных странах. А там, где они возникают – там те, кто сами себя заворожили мантрами политкорректности и головного (очень узко и поверхностно понимаемого) вольномыслия, даже понять не успевают, почему их тоже отправили под нож.

А у архаистов порой можно найти и прямые совпадения с тем, что век спустя в сгущенном виде зазвучало в Германии. И уж общий посыл в большинстве случаев – тот же самый. (У Рылеева сравните ряд мест, начиная с уже упомянутых! – а анализ «архаистов» в целом даст еще более наглядную картину.) Отсюда и актуальность спора вплоть до нынешних времен.

Отсюда прорастет в скором времени и «К топору зовите Русь!» и весь «русский бунт, бессмысленный и беспощадный».

Этого не мог не видеть Пушкин, с его историческим мышлением, с его умением всегда осмыслить историю во всех ее сложностях и перспективах.

Здесь своя диалектика возникает, потому что «народ, который из чувства ложно понятого патриотизма презирает и отвергает другие народы, никогда не осуществится как нация» (Гете): упование лишь на древние корни без доброжелательного общения и сравнения себя с другими народами, чтобы понять, в чем твои собственные национальные особенности – общения и сравнения, которые живая вода для этих корней – и эти древние корни иссушит, все сведется к кровавым человеческим жертвоприношениям перед окостенелыми «изначально родными» идолами; а вхождение в пространство христианства, где вроде бы «несть ни эллина, ни иудея», вдруг открывает огромное место – огромную просторную обитель – для осознания своей национальной самости и неповторимости («Нация есть один из уровней в иерархии христианского космоса, часть неотменимого Божьего замысла о мире. Не историей народа создаются нации, но нация-личность реализует себя в истории народа…..История народа – это история самораскрытия его личности.» – Вадим Борисов, см. его статью «Личность и национальное самосознание» в сборнике «Из-под глыб»).

Разговоры на эти темы не могли так или иначе не вестись между Пушкиным и Языковым, на фоне приближающейся казни Рылеева и стоявшей на распутье России, когда многие вопросы истории стали жгуче современными. То, что на исторические темы говорили много, о «славе прадедов» и прочем, сам Языков свидетельствует. Многое о «самораскрытии личности народной» Пушкин передумал, завершая только что дописанного «Бориса Годунова». Что Пушкин читал «Годунова» Языкову и что вокруг этой трагедии возникло у них множество разговоров о русской истории, о ее смысле и предназначении, мы знаем от самого Языкова.

Вот интересно, заходил ли разговор о том, что на Руси после принятия христианства и вопрос бы не стоял о помиловании – «Русская правда» Ярослава Мудрого отменяла смертную казнь как вид наказания, и возникнуть такой невероятно гуманный по тем временам уголовный кодекс мог лишь на мощном импульсе, который придало обществу только что принятое христианство. Это отмечается в любых работах, даже в тех, которые, будучи учебными пособиями, должны говорить лишь о самом общепринятом и не подвергающемуся сомнению. Например, в учебнике «История государства и права России» профессора И.А. Исаева формулируется предельно осторожно: «Смертная казнь не упоминается в кодексе, хотя на практике она, несомненно, имела место. Умолчание может объясняться двумя обстоятельствами: законодатель понимает смертную казнь как продолжение кровной мести, которую он стремится устранить; другим обстоятельством является влияние христианской церкви, принципиально выступавшей против смертной казни». Чем тяжелее преступление, тем выше денежный штраф (пеня, или «вира»), и лишь ближайшие родственники имеют право на кровную месть, которая позднее будет заменена «полем» – строго регламентированным поединком, в котором пострадавший, если он стар или немощен, может выставить нанятого профессионального бойца – при этом если пострадавший требует «поля», то не имеет уже права требовать заодно и «виры», а если согласен на денежную компенсацию, то «поля» не имеет права требовать. Кровная месть, осуществленная не кем-то из самых ближайших родственников, считается тем же убийством – преступлением. Точно также, как, по «Русской правде», если человек в драке убил вора, залезшего в его дом, то он прав и чист перед законом, а если он убил вора уже пойманного и связанного, вместо того, чтобы отвести вора на княжеский суд – он сам становится убийцей. Пределы самообороны прописаны настолько четко, что и в наши дни можно позавидовать.

Если преступник не мог выплатить огромный штраф, он обращался в рабство («холопство») до тех пор, пока он сам или его родственники не внесут «выкуп», и мог весь остаток жизни провести на самых грязных и тяжелых работах.

В «Истории» Карамзина, которая в то время настольная книга у всех, в том числе и у Пушкина с Языковым, об этом говорится так: «Законодатели берегли жизнь людей, нужных для государственного могущества, и думали, что денежная пеня может отвращать злодеяния. Дети Ярославовы, как увидим, отменили даже и законную месть родственников».

Не будем касаться мнения Карамзина, что «Русская правда» возникла под германо-скандинавским влиянием (он, как мы знаем, все на скандинавов валит) и была нужна в первую очередь «для государственного могущества». Не возникни она – повторю еще раз ставшее сейчас общим место – под напором свежей энергии новопринятого христианства, в ней не были бы, например, так основательно по тем временам защищены права самых простых масс населения – «смердов» и городских «низов».

Здесь много о чем еще можно поразмышлять, но предоставлю эти размышления каждому отдельному читателю, отметив лишь основное: Рылеев в своей трактовке истории России парадоксальным образом выступал против того, что могло бы сохранить жизнь ему самому. («Не плюй в колодец, милый мой!»)

А если кому покажется, что я непозволительно дерзко фантазирую, на какие темы и в какой тональности могли говорить Пушкин и Языков, то, среди прочего, мы имеем письмо Языкова к брату Петру, написанное по горячим следам долгого живого общения с Пушкиным и явно под влиянием разговоров двух поэтов.

2 сентября 1826 года Языков пишет, уже из Дерпта, размышляя о «милосердии» нового императора и милосердии вообще:

«До нас еще не доехали милостивые манифесты по случаю царевенчания; говорят, в них много хорошего и доброго во всех смыслах; говорят даже, что судьба несчастных возмутителей сильно облегчится – дай Бог! И это надобно сделать и по человечеству, и по политике: первое не дает никому права отнимать жизнь у себе подобного или превращать ее из прекрасной в адскую, а вторая велит быть осторожной даже голове венценосной и руке, по манию которой судят, осуждают, пытают и вешают! А нечего сказать: смягчение наказания из отсечения головы в вечную или 20-летнюю, что равно, каторгу напомнило было равномерно милосердные поступки императрицы Анны Ивановны. Кроме того, кажется, пора увериться всякому, что дух времени не слушает указов и всегда пойдет своей дорогой и построит, что ему надобно! Ирод может истребить множество людей, заслужить имя, которым потомки бранят величайших извергов, но Христос ему недоступен: вера чистейшая и прекрасная осветит вселенную, и божественное всегда восторжествует. Сравнение истинно поэтическое! Не правда ли?

… Дай Бог Петра: он необходим там, где так долго без него обходились – и как обходились!»

Здесь прямо узнаются и пушкинский язык, и пушкинские мысли, которые Пушкин высказывал как в письмах друзьям, так и в стихах, призывая Николая быть новым Петром, в том числе и «памятью, как он, незлобен» (Петром, который «прощенье торжествует Как победу над врагом»); мысль о том, что России нужен новый Петр, была для Пушкина очень важна, и очевиден источник, из которого Языков эту мысль подхватывает. Прежде-то у него никогда подобной мысли не мелькало. А разговор о том, что «милосердие» Николая сравнимо с «милосердием» одной из самых жестоких и мелочных императриц, дорогого стоит. И указывает на то, что разговоры с Пушкиным охватывали все пространство русской истории. Обращение к образу Ирода можно соотнести и с «Борисом Годуновым», под сильным впечатлением от которого Языков до сих пор находится («Нет, нет! нельзя молиться за царя Ирода…»), и, главное, через это подчеркивание ничтожности мирской кровавой власти перед высшим и божественным, твердо утверждается, что истина – как и «дух времени», в том смысле, в котором употребляет это выражение Языков – во Христе. Можно было бы поразмышлять и о том, откуда берется само слово «недоступный», не очень характерное для Языкова – и становящееся самым точным. Тут возможны варианты. (Одно обращение к «Словарю языка Пушкина» дает кое-какие подсказки.)

В этом письме мы в сгущенном виде находим все то, о чем говорим на протяжении уже не одной страницы.

И почти сразу же после этого письма, где высказаны совершенно новые для Языкова мысли, он принимается писать сперва «Олега», потом «Кудесника», задвигая на задний план «Меченосца Арана» и всю столь дорогую ему ливонскую тему, которая, как все предыдущие годы ему казалось, дает ему материал для самого значительного произведения в его жизни.

То есть, из месячного общения с Пушкиным Языков, при всех привходящих, выносит, что язычество было исторически обречено, чтобы не оказалась обреченной Россия (Русь), и эту обреченность Языков фиксирует в «Олеге»: несмотря на все светлые тона, перед нами – картина прощания с безвозвратно уходящим миром. Уходящим прежде всего потому, что он себя изжил – и этот мотив изжитости всех прежних норм и правил начинает звучать у Языкова под несомненным влиянием Пушкина, знакомства с ним и долгих разговоров.

Но на чем стоять христианству, чтобы самому не быть опрокинутым? В чем его сила?

Вот здесь мы подходим к еще одной ловушке, в которую Языков угодит-таки и будет выбираться долго, очень и слишком долго. У Пушкина в самой «Песне о вещем Олеге» открыт неожиданный выход, который мы еще увидим, но выход этот – не совсем подходящий для Языкова. А пока попробуем подойти с другой стороны.

Пушкин только в письме Рылееву помянул святого Георгия – «Древний герб, святой Георгий, не мог находиться на щите язычника Олега» – ни в письме к брату, ни в составленном примечании к «Песне о вещем Олеге» он об этом гербе не говорит, хотя не думать о нем он не мог. Опять же, подчеркивание «древности» – осмысленности – герба со святым Георгием в противовес новому – бессмысленному – гербу с двуглавым орлом, который «ничего не значит», слишком обозначено, чтобы не быть важным для Пушкина и ограничиваться одним-единственным, напрямую заявленным, смыслом. На первый взгляд, мы тут имеем дело с одним из тех сдвигов – перетеканий и размываний – позиций, о которых писал Тынянов. Пушкин предстает классическим архаистом, защищающим древность от бессмысленной новизны.

Но вглядимся попристальнее.

Крещение Руси происходило не вдруг, не на пустом месте. Христианство все время проникало в ее пределы, порой впечатляло, порой вызывало недоумение, но очень часто бывал и живой интерес. И его влияние росло. Не будем говорить ни об апостоле Андрее, ни о Кирилле и Мефодии, чья новая славянская письменность самим фактом своего создания закладывала неизбежность движения принявших ее к христианской вере, для полного ее усвоения и понимания – скажем о другой стороне.

Были христианские святые, которые и задолго до крещения Руси вызывали искреннее восхищение. Например, Пророк Илья. Самый первый православный храм на Руси княгиня Ольга ставит в честь Ильи Пророка – потому что чуть не каждому было известно, что есть такой могучий исполин, который мечет молнии с неба и, кто знает, может, способен и с самим Перуном потягаться… А, может, эти христиане так Перуна называют, вот и все?.. В общем, что-то в мозгах шевелится, очень смутное – и княгиня Ольга отлично понимает, что храм в честь святого, который в определенной степени известен и уважаем, будет наилучшим образом способствовать укоренению христианской веры – киевляне, псковичи и новгородцы на всякий случай заглянут в этот храм ради поклонения силе (то, что они и уважают), чтобы, от греха подальше, не прогневать нечаянно громовержца и бед на свою голову не нажить – а там, глядишь, постояв на службах, и азы подлинной веры начнут усваивать.

Точно также уважение, близкое к поклонению (или готовности к поклонению), вызывает и святой Георгий: доблестный воин, победивший дракона. В любой книге, посвященной истории образа святого Георгия на Руси, об этом так или иначе будет упомянуто. Беру первую же книгу, «Тайны и предания старой Москвы» Владимира Муравьева, и в главе о московском гербе смотрю начало рассказа о отношении на Руси к святому Георгию: «На Руси о святом Георгии узнали еще до принятия ею христианства…»

То есть: в дохристианском мире («универсуме», если кто хочет) интерес и уважение вызывали те святые, за которыми была сила, была понятная психологии завоевателей мощь, и к которым можно было обратиться за защитой как к гневным воителям, веришь ты в сами христианские заповеди или нет. Восприятие, конечно, искаженное, но в этом искаженном восприятии вдруг отворялись ворота на верный путь («верный» – в смысле правильного постижения основ христианства, и только в этом смысле; если кто из читателей не признает этот путь верным в принципе, то все равно согласится, что в используемом мной узком смысле этот путь верным назвать можно): когда ставился вопрос «А в чем их сила?» – вопрос, который на определенном этапе обязательно возникал – то откликом возникал не один ответ, а целая цепочка ответов. Сила в едином Боге; единый Бог потому неизмеримо сильнее скопища богов, что он един и целен, а не раздроблен на отдельные «функции» – войны, землепашества, торговли, управления погодой, управления солнцем и луной и так далее; единый Бог говорит о смирении и милосердии; это, вроде бы, странно, но сколько ж раз мы сами видели, что взявший меч от меча и погибал, что слишком резкое действие рождало и не менее резкое противодействие, а мягкость позволяла сделать врага союзником или взять важный город без лишних потерь… Так, капля за каплей, в человеке копится готовность к принятию совершенно нового мироощущения.

Нет, не зря Пушкин мимоходом, но очень твердо отметил важность и значимость древнего русского герба со святым Георгием. Этот герб идет от новизны, перевернувшей мир, от Христа. А «ничего не значащий» орел, обретший в итоге две головы – от древнеримских орлов над легионами; то есть, от самой что ни на есть архаики, от подчиненного року жестокого, беспощадного и кровожадного мира, с которым христианство вступило в борьбу.

Если бы Рылеев сумел задуматься над тем, что написал ему Пушкин, то понял бы: у Олега намного вероятнее мог быть щит с латником, повергающим дракона, чем щит с двуглавым орлом. Уважение к воинской доблести вполне могло сподвигнуть Олега на обладание щитом с таким изображением – может, у византийских купцов и купленном, без вникания в лишние детали, что это за могучий воин, пронзающий гадину. (Кроме прочего – на заметку – Олег ведь едет у Пушкина «в цареградской броне»: то есть, он будет прибивать к вратам Цареграда щит цареградского производства! Оскомину набило повторять, что у Пушкина ничего не бывает случайным; но, при всей оскомине, согласимся, что и эта деталь должна иметь дальний прицел и нести глубокий, не сразу раскрывающийся, смысл.)

Впрочем, порассуждать про если бы да кабы мы сможем как-нибудь на досуге. А пока – скажем о той ловушке, которая и до сих пор существует.

Упование на силу – и привлекательность тех святых, которые внешне выглядят покровителями культа силы – может породить совсем другую цепочку вопросов и ответов.

Искаженное восприятие этих святых приводит к искаженному пониманию фразы «От дней же Иоанна Крестителя доныне Царство Небесное силою берется, и употребляющие усилие восхищают его» (Матфей, 11:12).

Раз о силе говорится, значит, силу и надо применять – в самом грубом, земном и примитивном смысле. И, чтобы не было разночтений: здесь и далее я буду использовать слово «сила» в этом узком и строгом смысле; к этой силе можно брать относительным синонимом слово «воля» (как собственное, не считающееся с другими, веление и хотение), но к ней не годится как синоним ничто, имеющее оттенок духовности.

Конечно, я сколько-то утрирую и огрубляю, чтобы показать суть. Процессы и в отдельном сознании и в общественном, складывающемся из личных сознаний, протекают намного более скрытно, тонко и перепутано. Одно, однако ж, можно сказать твердо: часть путаницы происходит из-за того, что человек, привыкший полагаться на голую силу, слова «сила» и «усилие» воспринимает как синонимы и не делает различия между ними.

В балладе «Кудесник» святитель Феодор делает усилие, а князь применяет силу.

В данном случае сила и усилие настолько взаимосвязаны, что у нас, пока мы сразу по прочтении еще под впечатлением мощного языковского стиха, не возникает сомнения в правоте и правомерности применения силы. Конечно, можно попробовать разобраться с очень сложным переплетением этих двух понятий, и сказать, например, что вынесенная Языковым за рамки повествования смерть святителя Феодора является соединением несовместимого: победы христианства и искупления этой победы, потому что ради нее была пролита кровь; кровь постороннего, а не мученика или исповедника, веру укрепляющая («отдавайте свою кровь и щадите чужую»); при том, что сам кудесник очень напоминает бешеную собаку; и мы можем говорить о том, что святитель Феодор принимает смерть не по воле рока, не по железной неизбежности предсказания судьбы, а по собственной свободной и доброй воле – со своей смертью он утверждает царство свободы не только для себя лично, но и для всего Великого Новгорода, за который несет ответ…

Можно было бы развить все эти мысли, прояснить опущенные пока логические связки – но будем помнить прежде всего, что сам Языков твердой рукой отстраняет этот финал за пределы повествования. И не из-за боязни цензуры, что, мол, если возникнет смысловой оттенок правоты кудесника, то стихотворение сделается непроходным в печать. Такое Языкова никогда не смущало. Нет, ему это не надо, потому что он почти неприкрыто любуется князем и его мгновенным решением. Князь прибегнул к силе, отстаивая веру – но сила-то одолела зло, а значит, за всей новой верой есть сила, побольше, чем за старой, побольше, чем была за Олегом. А значит, правда за христианством, и именно христианство – именно и только – нужно Руси, чтобы двигаться дальше.

Языкова продолжает влечь к силе, как влекло его при создании «Ливонии», «Меченосца Арана» и некоторых других произведений первых дерптских лет. Эта тяга, это пристрастие сохранится в нем до конца жизни, но разные облики и формы будет принимать, возносясь до своей противоположности, до усилия, особенно под воздействием Гоголя, братьев Киреевских и Хомякова.

Оттого в связи с Языковым мне порой вспоминается другая история из далекого для Языкова, но неизбежно надвигающегося будущего.

Небезызвестный Феликс Эдмундович Дзержинский был родом из хорошей дворянской семьи, имевшей собственного духовника и исповедника, человека очень умного и чуткого. Подростком Дзержинский сильно увлекся религией, даже подумывал постричься в монахи. Он стал главным надзирателем в своей семье: делал выговоры сестре и другим домашним, что они недомолились, что про постный день забыли, что не так поклонились, не так перекрестились, тщательно следил, чтобы все как штык вставали на утренние и вечерние молитвы и отчитывали все от и до, и так далее. Кончилось тем, что семья попросила своего ксендза как-то поговорить с мальчиком, потому что житья от него нет. Ксендз стал объяснять Феликсу, что в христианстве ничего нельзя добиваться принуждением и силой, только личным примером и приветствуя то, что делается по доброй воле, а замечания, выговоры и понукания к молитве – это уже не христианство. Дзержинский хмуро выслушал его и высказался в том смысле, что, нет, это для меня не подходит, я хочу действовать и, если надо, силой все человечество к счастью привести – и ушел в революцию.

В Языкове порой просвечивает это «дзержинское». Просвечивает оно и в «Кудеснике». И возникает оно прежде всего потому, что для Языкова сила и усилие, сила и благость так и не синтезируются, существуют по отдельности, не находя ту точку равновесия и точку опоры, в которых из них возникнет нечто новое и единое. Так сказать, они для Языкова остаются не единой монетой с двумя сторонами, а двумя отдельными чеканными формами – для аверса и реверса, «орла» и «решки» – и он эти две формы вертит в руках и никак не может сообразить, как же приложить их к плоскому кругляшу металла, чтобы изображение возникло одновременно с двух сторон и чтобы пустой кругляш превратился в полноценную монету, где два изображения дополняют друг друга и друг без друга не могут существовать.

Решение вопроса Языков будет искать до конца своих дней. Найдут его, в итоге, другие – сперва Лермонтов, потом Некрасов – но Языков будет первым, кто этот вопрос вообще поставит в русской поэзии.

Понятно ли, что, говоря про «впервые», я имею в виду, что впервые этот вопрос будет поставлен чисто поэтическими средствами, не философски-умозрительно вплетен в ткань стихов, с рифмовкой или без, а будет возникать из самого языка, из тех его концентрированной сути и проявленной гармонии, которые он обретает в истинной поэзии?

Тут очень интересно и показательно взглянуть на одно позднейшее разрешение этого вопроса, близкое к «Кудеснику».

В «Кудеснике» князь (князь Глеб) прикладывается ко кресту и «вдруг» получает откровение – или озарение – что ему делать, и берется за топор.

В сказании «О двух великих грешниках» Некрасова ровно такое же «вдруг» настигает бывшего атамана Кудеяра – будущего инока Питирима – со схожим результатом; что, вроде бы, сам Господь вдохновляет его на насильственное действие.

Приведу, на всякий случай, весь финал сказания – для тех, кто давно читал и подзабыл.

…Сжалился Бог и к спасению

Схимнику путь указал:

Старцу в молитвенном бдении

Некий угодник предстал,

Рек «Не без божьего промысла

Выбрал ты дуб вековой,

Тем же ножом, что разбойничал,

Срежь его, той же рукой!

Будет работа великая,

Будет награда за труд;

Только что рухнется дерево —

Цепи греха упадут».

Смерил отшельник страшилище:

Дуб – три обхвата кругом!

Стал на работу с молитвою,

Режет булатным ножом,

Режет упругое дерево,

Господу славу поет,

Годы идут – подвигается

Медленно дело вперед.

Что с великаном поделает

Хилый, больной человек?

Нужны тут силы железные,

Нужен не старческий век!

В сердце сомнение крадется,

Режет и слышит слова:

«Эй, старина, что ты делаешь?»

Перекрестился сперва,

Глянул – и пана Глуховского

Видит на борзом коне,

Пана богатого, знатного,

Первого в той стороне.

Много жестокого, страшного

Старец о пане слыхал

И в поучение грешнику

Тайну свою рассказал.

Пан усмехнулся: «Спасения

Я уж не чаю давно,

В мире я чту только женщину,

Золото, честь и вино.

Жить надо, старче, по-моему:

Сколько холопов гублю,

Мучу, пытаю и вешаю,

А поглядел бы, как сплю!»

Чудо с отшельником сталося:

Бешеный гнев ощутил,

Бросился к пану Глуховскому,

Нож ему в сердце вонзил!

Только что пан окровавленный

Пал головой на седло,

Рухнуло древо громадное,

Эхо весь лес потрясло.

Рухнуло древо, скатилося

С инока бремя грехов!..

Господу Богу помолимся:

Милуй нас, темных рабов!

Ситуация, вроде бы, предельно схожая. Но —

Но на чем для старца (будем называть героя так, потому что он уже не атаман Кудеяр и еще не инок Питирим – между ними) закручивается ситуация? «В сердце сомнение крадется» и в этот момент он «слышит слова», которые, как он сперва уверен, звучат в его собственных голове и сердце – «Что ты делаешь?», стоит ли это делать; поэтому и «перекрестился сперва», чтобы отогнать морок – морок собственных сомнений, ставших искушением, зазвучавшим вроде бы извне, но кто его знает, извне ли? – лишь после этого «глянул» – и… Он готов был кого угодно и что угодно увидеть, или не увидеть вообще ничего и удостовериться в итоге, что слышит голос внутри себя, и тут «Пана Глуховского видит на борзом коне». И когда на него накатывает это «вдруг», накатывает бешеный гнев, который нисходит как чудо – он сам не знает, бьет он ножом по живому человеку или по мороку, который при прикосновении ножа развеется как дым.

Собственно, более подробный и глубокий анализ строя баллады (во всем комплексе подходов: формально-стиховедческом, историческом, культурно-традиционном и т. д.) показывает, что Некрасов до конца очень тонко и выдержанно оставляет простор для двойного понимания, что даже когда «пан окровавленный пал головой на седло», мы не можем быть уверены, что это не продолжение морока, что искушение не развеялось, а приняло видимость трупа для смущения и устрашения старца; авось, хоть так удастся его пронять и заставить отступиться (оступиться) – авось, хоть сейчас дрогнет и откажется от своего труда… Но в ответ «рухнуло древо великое». Роспись такого анализа, однако ж, для другой книги – иначе он поглотит энное количество страниц, которые нам для другого пригодятся.

Главное в другом. Главное – что старец не столько вонзает нож в пана Глуховского, сколько в самого себя: в свои сомнения, в свои неизжитые грехи, в свою назревающую готовность предать взятый на себя труд во славу Божию… Морок, ему явившийся – это он сам.

И если Дориан Грей умер, пронзив свой портрет, в котором была заключена его жизнь, то старец – наоборот: пронзив свой портрет, он оживает для жизни новой. (На что в этой балладе, донельзя загадочной, несмотря на ее мнимую простоту, рассыпано множество намеков, с самого начала, когда рассказчик сообщает про свою историю, что «Мне в Соловках ее сказывал Инок святой Питирим»; обозначенное время действия – после отмены крепостного права, то есть, где-то на рубеже 1860-70ых годов; история атамана Кудеяра происходила в середине шестнадцатого века; то есть, получается, либо инок Питирим прожил порядка трехсот лет, чтобы рассказчик мог лично от него «древнюю быль» услышать, либо рассказчик – совсем не простой крестьянин?.. И если бы это было лишь одно сминание и спрессовывание времени в сказании…)

Герой Некрасова начинает с себя, с гнева на себя самого, на собственные оскверненные сердце и душу, он полностью постигает, что такое «не мир, но меч», тебя самого рассекающий надвое – и оттого в нем сила и усилие соединяются в единое целое.

Сердце князя в «Кудеснике» подобным мечом надвое не рассечено, он не гневается на свои грехи и не стыдится их, он обращает гнев на внешнее и не сомневается в своей правоте и в своей чистоте – и потому слияния (синтеза) двух начал в нем не происходит: зерно не умирает, чтобы возродиться во множестве.

Грубо и условно – а то и утрированно, просто чтобы мысль еще больше подчеркнуть и прояснить: если бы Некрасов (или Лермонтов, чей путь в данном отношении Некрасов продолжил) писал балладу о кудеснике, то были бы и сомнения князя, его готовность в какой-то миг отречься от веры ради успокоения смуты в своих владениях, его стыд и гнев на самого себя, был бы намек на морок, который, побежденный в образе кудесника, в лютой злобе принимает образ бешеной собаки, чтобы хоть как-то поквитаться, и была бы великая свободная жертва святителя Феодора, которая окончательно этот морок развеивает в момент мнимой победы морока (укуса)… И мы увидели бы, как из соединения противоположных начал возникает мощнейшее движение к свету и правде, преображающее Русь…

С другой стороны, над самим собой Языков усилие делает – и усилие колоссальное. Под влиянием тесного общения с Пушкиным и казни Рылеева он многое пересматривает в своих взглядах на русскую историю, а отсюда и в себе самом.

Но – и вот здесь, есть у меня подозрения, скрываются главные истоки сохраняющегося напряжения Языкова по отношению к Пушкину, чуть ли не обиды на него – Языков из тех людей, которым по складу характера надо иметь учителя, «гуру», наставника, и после смерти Рылеева он примеряет на эту роль Пушкина, а Пушкин от этой почетной роли отказывается: он всегда укажет на огрех в технике стиха или в его смысловом наполнении, поделится своими мыслями о сути поэзии, о сути истории, всегда полностью поддержит в трудном творческом начинании, но чьим-то водителем и наставником, «богом и вождем», он никогда не будет – не его это дело.

Более того, Пушкин принципиально защищает простодушие, считая простодушный взгляд на мир самым дельным и правильным. Не надо учиться сложности у тонких и высоких учителей, имей свои собственные глаза и гляди на мир, каков он есть. Будь простодушен – единственный урок, который он согласен дать Языкову. Среди афоризмов Пушкина, впервые напечатанных в альманахе «Северные Цветы на 1828 год», есть посвященный простодушию: «Тонкость не доказывает еще ума … Прибавить можно, что тонкость редко соединяется с гением, обыкновенно простодушным…»

– «Гений – простодушен»? – не мог не поразиться неприятно Языков, для которого «философия» и «высокая идея» в поэзии – недостижимый идеал. И когда он а послании Пушкину после Тригорского придает слову «простодушный» негативный оттенок («…Теперь, когда Парнаса воды Хвостовы черпают на оды И простодушная Москва, Полна святого упованья, Приготовляет торжества На светлый день царевенчанья…»), то в этом, скорее всего, не только осуждение той московской «простоты, которая хуже воровства» (и не будем забывать, что для самого Языкова «светлый» день коронации Николая «запечатан черным сургучом» и предвидит он «царство пустоты»), но и отголосок – и продолжение – спора с Пушкиным, следует ли считать простодушие ценнейшим качеством, одним из главных отличительных признаков гения…

И с «Песней о вещем Олеге» это напрямую связано. В конце января 1825 года Пушкин пишет не раз уже поминавшемуся Бестужеву (будущему Марлинскому), ближайшему другу и соратнику Рылеева: «Тебе, кажется, Олег не нравится; напрасно. Товарищеская любовь старого князя к своему коню и заботливость о его судьбе есть черта трогательного простодушия, да и происшествие само по себе в своей простоте имеет много поэтического».

Но Бестужев предпочитает версию Рылеева – с «идеей», с «гербом России» на щите. Между тем, мысль Пушкина предельно ясна, если мы посмотрим на нее в контексте всех остальных пушкинских высказываний: именно там, где Олег простодушен, он вырывается из царства языческого рока, укус змеи – это, может, исполнение предсказания, но не победа рока, потому что не будь в Олеге «товарищеской любви», и укуса бы не было – он рассеяно отмахнулся бы при известии о смерти коня и, разве что, следующий кубок выпил бы за его помин, посчитав, что этого вполне достаточно. Не поскакал бы прощаться с его костями.

А ведь это – то самое простодушие, к которому призывал Христос, говоря «будьте как дети» и что нет выше любви, нежели та, как если кто живот свой положит за други своя. Росток простодушия, поворачивающийся в душе Олега к солнцу новых времен, предвещает то, что станет новым путем всей Руси, чтобы в каждой душе эти ростки были солнцем озарены и влагой напитаны, иначе человеком быть нельзя – и желание проститься с конем в это будущее путь пролагает.

Или – как говорится в известной присказке – «Где просто, там ангелов со ста, а где мудрено – там ни одного». Рылеев (и Бестужев, и многие другие) выбирают «мудрено», Рылеев в это «мудрено» и Языкова тащит, что совсем нетрудно, ведь у Языкова с ранних лет к «высокому мудрованию» душа лежит, снова мы получаем то же столкновение «архаистов» и «новаторов». Порой – в душе одного человека, как это происходит с Языковым. И при всех несогласиях Языкова с Пушкиным их разговоры и споры высекают такие искры, которые сдвигают Языкова в «новизну».

С пониманием этой пушкинской «простоты» стоило бы заново взглянуть на его стихотворение 1829 года «Олегов щит».

И совсем не невозможно, чтобы на щите такого – простодушного – Олега было изображение святого Георгия.

Вот так простодушный взгляд Пушкина на простодушного Олега вдруг раскрывает такие сложности и противоречия в истории, такие единство и борьбу противоположностей, разрешающиеся в неоднозначном выборе нового пути, какие «плановая», высокоученая, тонкая, аналитическая, «идейная» поэзия раскрыть бы вряд ли смогла. И это не означает, что у Пушкина нет своего глубокого и точного анализа. Есть, и общий метод применения анализа есть – но его анализ по-иному пластичен, он проводится не через утвержденные и уже начинающие костенеть схемы и системы, а через саму жизнь.

И как раз вот этот отказ от руководства со стороны Пушкина Языков – пока – понять и принять не может. Может, отсюда и его стремление «утереть нос» Пушкину, в прямом споре над одними и теми же поэтическими темами показать, кто на самом деле первый на России поэт; стремление, которые часто трактуется как зависть, но у которого более сложная подоплека; зарождается оно из разочарования и из неверного объяснения самому себе, почему Пушкин отказался «взять над ним полное комсомольское шефство» – какой разумный человек уклонится от того, чтобы воспитывать верных учеников и последователей, а раз уклоняется, значит, просто не умеет руководить, а раз не умеет, значит, не из того теста сделан, и, значит, ничем не лучше и не выше меня, и я имею полное право во многом его ниспровергать… Во многих письмах Языкова того времени сквозят обида и недоумение на то, что Пушкин медлит с ответом на его письма. «О Пушкине ничего не слышно. В половине прошлого месяца я писал к нему в Москву, но ответа не получил. Полагаю, что он загулялся в Белокаменной, занят очарованием тамошних красавиц и не имеет времени отвечать на письма существ отдаленных!» (Вульфу, 17 февраля 1827 года.) «О Пушкине ничего не слышно; в начале сего месяца я писал к нему в Москву, где он тогда находился, по его собственному ко мне писанию, но до сих пор не имею от него ответа. Не всякому слуху веруйте, но испытуйте духа». (Брату Петру, 23 февраля 1827 года.) И так далее. Раз нет личного приглашения от Пушкина, то он и к Осиповым в Тригорское не поедет – надувается по-мальчишески. «Пушкин поживает в Москве; летом приедет он в Псковскую свою деревню, и меня туда приглашают сильно к тому времени – а я не поеду!» (Брату Александру, 21 апреля 1827 года.) Сам-то он спешит поделиться с Пушкиным всем для него важным и существенным (например, в письме Вульфу 9 февраля уже 1829 года: «Кланяйся Пушкину. Первое мое дело литературное в Симбирске будет отповедь к нему о моем житье-бытье.») – и ждет в ответ незамедлительного отклика, поощрения или наставления на путь, взаимообогащающего «ауканья» – и всякую задержку воспринимает болезненно. Не просто горячо и живо, а даже мнительно – и эта мнительность качает его туда-сюда, от отторжения от Пушкина до готовности делиться с ним самым сокровенным. Сохраняется все та же неуверенность в себе толстого мальчишки, который твердо решил, что будет великим поэтом и вознесется до аспидной доски, но при всей решимости грызет где-то червь сомнения в своих силах… Внешнее одобрение нужно ему как никому другому, и одобрение не от всякого, а от того, кого он сам готов признать авторитетом над собой. Возникает сложнейший комплекс, все ответвления и закоулки которого можно исследовать почти до бесконечности.

Языков еще долго будет не меньше бороться с Пушкиным, чем восторгаться им – хотя с лета 1826 года намечаются многие точки схождения путей, и через переосмысление Языковым русской истории, которое в итоге сделает его одним из самых горячих поклонников «Полтавы», и – это уже влияние со стороны Языкова – через подлинное открытие Пушкиным великого Кальдерона, который уже тогда для Языкова не меньше Шекспира и в котором Языков находит то сочетание «силы» и «усилия» на философском уровне, которое ему понятно и которое, «наставляя на высокое», оставляет при том жизненное пространство для «разгульного стиха», и через многое другое.

Но это история следующих уже лет, когда проводником и наставником Языкова становится Хомяков, тоже «планщик», но по-другому, нежели Рылеев, и намного больше симпатий у Пушкина вызывающий.

* * *

Так на чем расстаются Пушкин и Языков после их личной встречи, после полуторамесячных разговоров за бокалами обо всем на свете, и что такое поэзия, и что такое «щит Олега» – каким путем идет Россия и насколько истинен этот путь? Чего остается больше, согласия или несогласия, готовности продолжить спор или готовности лучше понимать друг друга? Теплоту возникших дружеских отношений вряд ли кто возьмется поставить под сомнение – но известно, что и при самой теплой дружбе, среди самых верных друзей бывают моменты принципиального противостояния.

Отношение к «щиту Олега» становится тем оселком, на котором выверяются позиции. В откликах Языкова на «Песнь о вещем Олеге», «Олеге» и «Кудеснике», столько же спора и готовности ощетинится всеми иголками, сколько и принятия целого ряда пушкинских мыслей – и, главное, принятия пушкинских методов поэтического анализа, принятия очень по-своему, порой в зеркальном отражении или в своеобразной, чисто языковской, перспективе. Отрицание и одобрение сосуществуют в столь сложном единстве борьбы друг с другом и невозможности друг без друга, как только в высокой поэзии может быть.

Представляется очень важным, что поле, на котором происходит вся работа – поле, взрезаемое лемехами и споров и взаимопониманий, ради щедрого будущего урожая – предназначено для разностопного амфибрахия. Очень точно выбраны те размер и строй стиха, которые более всего способны сохранить «генетическую память» о своем предназначении проникать в самую суть хода истории, проявлять истинный смысл ее величайших взлетов и падений. Вернее было бы сказать, что разностопный амфибрахий становится одновременно и возделываемым полем – той почвой, которая, по составу своему, лучше всего напитает корни и нальет соками плоды, когда хорошо вспахана и удобрена – и урожаем, собираемым на этом поле: урожаем столь плодоносным, что его запаса в закромах хватит на много поколений поэтов.

И в этом смысле не очень-то важно, кто больше прав, Пушкин или Языков, важно, что работу они проделывают совместно. Точно также, как неважно, что пробные саженцы (или, если хотите, мешочек зерен на посев для собственных нужд) они одалживают у Жуковского, первым осмыслившего амфибрахий как очень органичный балладно-повествовательный размер в балладе «Кубок», – эта наследственная связь с «Кубком» им еще аукнется, когда через два-три года Катенин и Пушкина лягнет своим «Кубком», с намеком на Жуковского, и Языкову от него достанется. Но это – отдельная история.* [см. примечание в конце главы – А.Б.]

Пушкин и Языков – вместе – приглашают будущих поэтов на сбор урожая.

Щедрость плодоношения становится очевидной в двадцатом веке.

Есть два произведения, которые железно становятся рядом друг с другом и образуют явно не случайную пару; но, насколько мне известно, их такой наглядной парностью почему-то до сих пор никто не занимался.

Бунин, «В орде»:

За степью, в приволжских песках,

Широкое, алое солнце тонуло.

Ребенок уснул у тебя на руках,

Ты вышла из душной кибитки, взглянула

На кровь, что в зеркальные соли текла,

На солнце, лежавшее точно на блюде, —

И сладкой отрадой степного, сухого тепла

Подуло в лицо твое, в потные смуглые груди.

Великий был стан за тобой:

Скрипели колеса, верблюды ревели,

Костры, разгораясь, в дыму пламенели

И пыль поднималась багровою тьмой.

Ты, девочка, тихая сердцем и взором,

Ты знала ль в тот вечер, садясь на песок,

Что сонный ребенок,

державший твой темный сосок,

Тот самый Могол, о котором

Во веки веков не забудет земля?

Ты знала ли, Мать, что и я

Восславлю его, – что не надо мне рая,

Христа, Галилеи и лилий ее полевых,

Что я не смиреннее их —

Аттилы, Тимура, Мамая,

Что я их достоин, когда,

Наскучив таиться за ложью,

Рву древнюю хартию божью,

Насилую, режу, и граблю, и жгу города?

Погасла за степью слюда,

Дрожащее солнце в песках потонуло.

Ты скучно в померкшее небо взглянула

И, тихо вздохнувши, опять опустила глаза…

Несметною ратью чернели воза,

В синеющей ночи прохладой и горечью дуло.

Пастернак, «Рождественская звезда» (поскольку стихотворение длинное, процитирую не целиком):

Стояла зима.

Дул ветер из степи.

И холодно было Младенцу в вертепе

На склоне холма.

Его согревало дыханье вола.

Домашние звери

Стояли в пещере,

Над яслями теплая дымка плыла.

* * *

– Всем вместе нельзя. Подождите у входа.

Средь серой, как пепел, предутренней мглы

Топтались погонщики и овцеводы,

Ругались со всадниками пешеходы,

У выдолбленной водопойной колоды

Ревели верблюды, лягались ослы.

Светало. Рассвет, как пылинки золы,

Последние звезды сметал с небосвода.

И только волхвов из несметного сброда

Впустила Мария в отверстье скалы.

Он спал, весь сияющий, в яслях из дуба,

Как месяца луч в углубленье дупла.

Ему заменяли овчинную шубу

Ослиные губы и ноздри вола.

Стояли в тени, словно в сумраке хлева,

Шептались, едва подбирая слова.

Вдруг кто-то в потемках, немного налево

От яслей рукой отодвинул волхва,

И тот оглянулся: с порога на Деву,

Как гостья, смотрела звезда Рождества.

И тут и там разностопным амфибрахием – раскачкой амфибрахия, чтобы ввести в тему – повествуется о чудесном, исключительном рождении младенца, есть даже совпадение в деталях, и тут, и там и «степь», ветреная к ночи, и «верблюды ревут» и многое другое перекликается. Но если у Пастернака – сверхплюс, рождение Спасителя, то у Бунина – сверхминус, рождение Бича Мира, почти антихриста.

Выясняется, что сверхминус и сверхплюс должны быть выражены только одними и теми же средствами – и вступить в перекличку друг с другом, чтобы стало ясно, между какими силами идет сражение.

Конечно же, Пастернак знал стихи Бунина и отталкивался от них – слишком много совпадений, чтобы они могли быть случайными.

И кроме того, можно твердо говорить, что, поскольку и Бунин, и Пастернак были не поэтами «от сохи», по наитию ухватывающими глубинное и сокровенное, а людьми образованнейшими, культуру русского стиха (а тем паче – культуру стиха пушкинской эпохи) знавшими досконально, пропитанными ею, то весь поэтический спор вокруг «щита Олега», как я назвал центр противостояния, не мог пройти мимо них – и опорой для собственных стихотворений для них стала не только «Песнь о вещем Олеге», но и отклики Языкова на нее. Кроме пушкинской, чисто языковская интонация проскальзывает в их произведениях несколько раз.

О том же самом, о чем задумывались Пушкин и Языков, продолжаются раздумья.

Бунин пишет «В Орде» в преддверии февраля 1917 года, когда для всех чутких людей ощущение грядущей катастрофы витает в воздухе, и «я» второй половины его стихов – это голос тех толп, которые вот-вот получат волю «насиловать, резать, и грабить, и жечь города», и которые Бунин так незабываемо потом запечатлеет в «Окаянных днях».

Пастернак и соглашается с Буниным, и спорит с ним (стихи входят в роман «Доктор Живаго», и в контексте романа, где есть страницы, созвучные с «Окаянными днями», и момент согласия, и момент спора проступают особенно ярко): Россия не совсем ухнула в бездну орды, она начинает оборачиваться к рождественской звезде – и по свету этой звезды вернется на дорогу, другого выхода нет. Бунин говорит о том, что Россия целиком сдается обаянию силы, Пастернак – о том, что Россия, пережив страшное падение, еще способна – все равно способна – на усилие, чтобы подняться.

Да, взяты высшие точки противостояния – Христос и антихрист. Но это не значит, что разговор о том, где и в чем истинный путь России, продолжается на новом, в поэтическом плане, уровне, прежде всего он продолжается в новых условиях, заставляющих напрямую произносить то, что прежде достаточно было давать намеком – и ему неоткуда было бы продолжаться, если бы в свое время Пушкин и Языков не разработали все поле этого спора – и не оставили созревший урожай для будущих поколений.

Но и на этом история не кончается. Мы еще увидим, как продолжение творческого соревнования с Пушкиным, на которое отважился Языков, принесет и еще один урожай, спустя много лет – когда на обращение Пушкина к Ветхому Завету Языков отзовется обращением к Новому Завету; и творческий спор превратится в творческое согласие, в раскрытие и развитие пушкинской мысли. Мы увидим, как они оба отвергнут так дорогие Катенину «национальное и силу» в том примитивном и нахрапистом понимании, которое вкладывали в эти слова Катенин и многие другие, и выйдут на новые рубежи. Вопрос будет стоять уже не о судьбе России, а о том, насколько человека вообще хватает или не хватает на то, чтобы предстоять перед «недоступным» – и принимать недоступное как высшую истину.

И для этого этап «щита Олега» необходимо было пройти.*

* Эту историю можно было бы назвать «От кубка до кубка», если бы «Кубок» Жуковского, давший толчок использованию в жанре баллады разностопного амфибрахия (перевод им баллады Шиллера) не был доработан и напечатан лишь в 1831 году, то есть, позже всех остальных произведений. Но работу над ним Жуковский начал в 1822 году, тогда же возник первый вариант – и, конечно, и Пушкин, и Языков этого первого варианта не могли не знать.

Так что реально развитие темы завершает кубок Катенина – «Старая быль» – написанный в 1828 году и тогда же «преподнесенный» Пушкину вместе с сопроводительным посланием. В балладе Катенина можно выделить несколько моментов, обычно ускользающих от внимания изучающих этот этап противостояния Пушкина и Катенина – а также, как уже должно быть ясно, и «примкнувшего к ним» Языкова. Обычно говорят лишь о том, что Катенин попрекнул Пушкина пресмыкательством перед царем и готовностью получать от него милости. Однако ж есть и другое.

1. Спор о том, существовал ли в действительности особый кубок Владимира и можно ли его найти, был в то время довольно серьезным научным спором. Точки зрения, что кубок был, и что, возможно даже, это один из найденных им кубков, придерживался президент Академии художеств А.Н. Оленин. «Археолог», пренебрежительно поминаемый Катениным в сопроводительном послании Пушкину – это именно Оленин.

Как раз в это время Пушкин влюблен в дочь Оленина, и о браке Пушкина и Олениной в свете говорят как о деле почти решенном. Так что шпилька в адрес Оленина острием направлена в того же Пушкина: «поздравляю, мол, с выбранными родственниками»; в смысле, если хотите, «дурак дурака видит издалека», или «каков поп, таков и приход». На такое завуалированное оскорбление прямо ответить невозможно – ведь, вроде, ничего и не было, и Пушкин находит идеальные формы непрямой отповеди на оскорбление своей невесте и в ответном послании Катенину (…Не пью, любезный мой сосед!»), и в некоторых других вещах.

2. И более серьезное. Спор о кубке Владимира напрямую смыкается со спором о щите Олега и является развитием этого спора: спора о том, правильным или неправильным путем пошла Россия (Русь). Выбирая размер и ритмические рисунки «Песни о вещем Олеге», Катенин подчеркивает, что весь разговор идет в русле этого спора. Он выбирает позицию «Дум» Рылеева: для него князь Владимир значителен прежде всего политическими и военными достижениями, а крещение Руси – на последнем месте; ловкий и не очень обязательный ход, чтобы закрепить достигнутые завоевания. Что ярко обозначено уже в первой строфе баллады:

Наш славный Владимир, наш солнышко князь,

Победой в Херсоне венчанный,

С добычею в Киев родной возвратясь,

По буре покоился бранной;

Мир с греками сладил и брачную связь

С их юной царевною Анной…

«Победа в Херсоне», почетный мир и «брачная связь» как средство достижения политических целей – вот что самое важное. О крещении ни слова, что само по себе является весьма показательным (особенно для современников Пушкина и Катенина, понимающих, о чем идет речь). Можно было бы проанализировать балладу с этой стороны от и до, но это займет слишком много места. Отметим лишь, что лишь в предпоследней (!) строфе огромной баллады на пир поспешает «…И сзади весь русский крещеный народ» – заложник политических соглашений и амбиций князя, но не оставивший молодецкой лихости, которая находит выход во вполне языческом отношении к жизни.

То есть, Катенин твердо говорит, что выбор Владимира (сюжетно и символически проявляющийся и в том, что Владимир делает выбор в пользу эллина, давая главную награду ему, а не русскому певцу, поющему о славном былом Руси и о ее уходящем величии) стал разрушением русского национального духа и русского национального самосознания, подрывом русской воли, которой навязали «мягкотелое» христианство. И если Россия хочет выжить, надо возвращаться к «архаическому мужеству» предков.

Да, Катенин понял и «Песнь о вещем Олеге» (и, заметим, «Бориса Годунова», в котором раскрывалась гибельность его и Рылеева взглядов на то, каким должен быть русский национальный дух) получше многих – и резкое возражение Пушкину в нем просто «накипело».

3. Заодно приложил и Языкова: следуя «Олегом» и «Кудесником» за Пушкиным (а в 1828 году Языков уже и с Хомяковым начинает смыкаться), предаешь память Рылеева, своего учителя! Намеки, явно относящиеся к Языкову, в балладе Катенина можно разглядеть. Кроме того, Катенин бьет и с другой стороны: как раз в это время работая над «Размышлениями и разборами», он пишет уничижительные, погромные страницы о Кальдероне, основным проповедником гениальности и значимости которого, необходимости освоения его русской культурой является Языков. Как я уже упоминал, именно Языков открыл Пушкину Кальдерона. И все нападки Катенина на Кальдерона легко прочитываются как нападки на самого Языкова, и прежде всего то, что он зря взялся подменять «дух рыцарский» на «дух монашеский». Но это особая и большая тема, и мы лучше поговорим о ней, когда дойдем до знаменитой посиделки Пушкина с братьями Языковыми в их имении Языково неподалеку от Болдино.

Глава четвертая

«Что-то произошло»

Пловец

Нелюдимо наше море,

День и ночь шумит оно;

В роковом его просторе

Много бед погребено.

Смело, братья! Ветром полный

Парус мой направил я:

Полетит на скользки волны

Быстрокрылая ладья!

Облака бегут над морем,

Крепнет ветер, зыбь черней,

Будет буря: мы поспорим

И помужествуем с ней.

Смело, братья! Туча грянет,

Закипит громада вод,

Выше вал сердитый встанет,

Глубже бездна упадет!

Там, за далью непогоды,

Есть блаженная страна:

Не темнеют неба своды,

Не проходит тишина.

Но туда выносят волны

Только сильного душой!..

Смело, братья, бурей полный

Прям и крепок парус мой.

1829

Великий «Пловец» возникает на гребне пятилетия в жизни Языкова, которое станет переломным. Казалось бы, поэт достигает всего: признания (близкого к преклонению) всей России, избавления от набившего вдруг оскомину Дерпта, прочный и теплый круг не просто верных друзей, но и соратников и единомышленников, которые будут с ним до конца жизни, необыкновенного творческого взлета и – главное – свободы творить, выхода, после тщательнейшей подготовки, первого – и такого солидного – сборника своих стихотворений… Но все время при этом некие маленькие «черные метки» он получает, извещения о вынесенном приговоре, к которым, вроде бы, разумный человек должен относиться как к злой шутке (может, просто соседский мальчишка, начитавшийся «Острова сокровищ», ему эти черные метки в почтовый ящик подбрасывает), но глубинное внутреннее чувство подсказывает, что их стоит принимать всерьез. Будто за невольную ошибку или грех с тебя взыскивают, хотя ты сам не понимаешь, в чем они и когда ты мог их совершить.

Представьте себе: прекрасный зимний солнечный день, небо сияет, и снег под безоблачным небом сияет солнечным золотом, воздух чист и каждый вдох очищает легкие, и идет человек через реку – и вдруг понимает, что лед под ним начинает потрескивать. Сперва он не верит, думает, что почудилось: в такую устойчивую морозную зиму лед никак не может быть тонким! Потом он убеждается, что слух его не обманывает. Потом он начинает ощущать, как вместе с потрескиванием лед слегка поддается под ногами – опять-таки, ложное ощущение («у страха глаза велики!») или нет? И одна мысль теперь: поскорее добраться до берега – дойдет ли?.. Вот так: вокруг красота, сияющее великолепие, никому и в голову не придет, сколь хрупки эти мнимые радость и благополучие, какая жуткая бездна все громче подает голос и готовится поглотить.

Возникает и еще один образ, когда видишь, как самые счастливые – и, вроде бы, очень тихие, с точки зрения отсутствия больших внешних событий – недолгие годы жизни Языкова превращаются в свою противоположность, как со всех сторон начинают окружать его невидимые еще, но смертоносные ловушки: подобны они инопланетным ниточкам паутины в «Пикнике на обочине» братьев Стругацких; такие крохотные и тонкие паутинки, что и не заметишь, не обратишь внимания, что одна где-то к плечу приклеилась, но кто словил подобную паутинку, тот уже не жилец. Да, все время будто тревожный колокольчик позвякивает: «Что-то происходит! Что-то произошло! Николай Михайлович, остерегись, оглянись!», но тихий это колокольчик, не в пример заливистым ямщицким бубенцам, не сразу его различишь не за шумом даже, а за мерным и успокаивающим рокотом жизни. (И как странно – «Бывают странные сближения» – что как раз в это же время Эдгар По пишет «Колокола и колокольчики», так что тревожный звон раздается по обе стороны Атлантики!)

А нам очень надо разобраться, что же произошло, и оттого придется двигаться очень медленно и аккуратно. Наподобие работы археологов: слишком резко копнул – и повредил бесценную амфору или монетку в культурном слое далеких времен. Кое-где придется этот слой и кисточкой смахивать. И эту кисточку я хотел бы доверить вам, дорогие читатели! Я несколько раз попробовал прописать историю этих лет с подробным цитированием документов – и, так ли, иначе, утыкался в то, что обилие цитат разрушает весь строй, что нужна непрерывность рассказа. Поэтому я предлагаю вам мою версию тех лет жизни Языкова, пользуясь минимумом цитат, а все документы выношу в отдельный блок в конце главы: мне кажется, они сложились так, что живут своей жизнью, то спорят, то согласовываются друг с другом, и вы всегда можете, если что-то мной слишком скупо и ненадежно изложено, сбегать на несколько страниц вперед и, с кисточкой в руках, свериться с непосредственными свидетелями той эпохи. Итак, как говаривал Булгаков, вперед, дорогой читатель!

Один из первых тревожных колокольчиков явственно для нас различим (из нашего всезнающего будущего) в письме брату Александру от января 1827 года, где Языков сообщает, что «…я не могу заниматься сколько бы хотел, зане от долгого сидения тот час чувствую головокружение и боль и стрельбу в столице умственных способностей. Я болен излишеством здоровья – говорит мне мой лекарь…» Началось. Как сейчас больно и горько читать: «Я болен излишеством здоровья… …ясное и разительное доказательство незазорной жизни моей в Дерпте; в противном случае, в теле моем не осталось бы такое количество крови, так сильно меня беспокоящее!»

И вдруг – с какой-то гениальной поэтической интуицией, с тем даром предвидения, который бывает у больших поэтов – Языков резко меняет тон, говоря о симптомах болезни, которую страшной еще никто не признал: «Эти-то припадки головные в молодости – решительно предзнаменуют недолголетие бытия моего под луною, и для того-то задумал я прожить, по крайней мере то, что удастся, из дней моих, на воле, служа своему богу – в деревне, беседуя с минувшими веками и стараясь быть собеседником будущих собеседников канувшего!»

(Конечно, есть вероятность, что Языков лукавит – «давит на психику» братьев, так сказать: здесь впервые сказано об усталости (если не больше) от Дерпта и о желании вернуться в родное имение; Языков не знает, как братья отнесутся к столь резкой перемене в его мыслях и чувствах, вот и решает немного их припугнуть состоянием своего здоровья, чтобы они приняли нужное для него решение. Ведь пока братья не возьмутся оплатить все его долги, Языков не может покинуть Дерпт… Но если и так, то до чего странно лукавство оборачивается пророчеством! Можно сказать, дар предвидения для начала прошептал предупреждение под видом предложения невинного обмана, чтобы не слишком и не сразу напугать своего владельца!)

Думаешь: нет бы, дерптские врачи, вообще-то высокой квалификации, сразу разобрались, что происходит, глядишь, и удалось бы что-то поправить, сифилис и в те времена на первой стадии был излечим. Правда, Языков получает особую, скрытую форму, которую тогда и впрямь не умели сразу распознавать. И тут надо особо, с другой стороны, говорить о роли Алексея Вульфа в судьбе Языкова… Я до сих пор то ли в сомнениях, то ли в растерянности. Да, с Пушкиным познакомил, и со своей матерью, Осиповой-Вульф, и Языков, до конца жизни очень душевно и трепетно относившийся к Вульфу, воспевал «тройной союз» себя, Вульфа и Пушкина, в прекрасных стихах воспевал. А с другой стороны, Вульф – человек без тормозов, без морали, не постеснялся наставить рога своему другу Дельвигу, и весь его роман с женой Дельвига – такие грязь и гнусь. На старости лет окружил себя гаремом из дворовых девок, умирал сластолюбивым старичком. А уж как он в Дерпте гулял – и всюду таскал за собой Языкова, и восхищавшегося им, и беспрекословно верившего в святость дружбы, в то, что за друзьями надо всюду следовать. Мне это напоминает эпизод из «Тиля Уленшпигеля», когда Тиль затащил Ламме Гудзака в бордель, а бедный Ламме, поняв, куда он попал, стал вопить: «Мне никто не нужен, я просто друга подожду! Я люблю жену и хочу быть верен ей!» Но узнав, что хозяйка дома прикажет выпороть всех девок, если никто клиента не улещит, вздохнул и пошел с одной из девок наверх… «Так он и согрешил, как грешил всегда: по доброте душевной», – заканчивает Шарль де Костер. Очень похоже на Языкова. Он действительно очень часто грешил «по доброте душевной», чтобы, как ему казалось, друзей не подвести или не оскорбить своим порицанием их забав, и внешне он с добродушным Ламме Гудзаком достаточно схож. Да, я почти уверен, что сифилис Языков заполучил от Аделаиды Турниер, этой циркачки – цирковой наездницы-вольтижировщицы, если быть точным – что трагедия Языкова началась от юношеского отчаянного срыва из-за запутанных отношений с Воейковой (а про Аделаиду мы ж слышали без обиняков от Татаринова; «публичная дрянная девка»), но все равно остается изрядная доля сомнений, не Вульф ли ему удружил, таская за собой по самым злачным притонам, прямо как на веревочке. А главное, хоть парадоксом назови, хоть слово подбери похлеще, Вульфа-то – миловало, пронесло, при всем его разнузданном образе жизни, хотя по всем законам Вульфа должно было сразить. А Языкова – ап, с единственного выстрела! Хотя меньше всего этого заслуживал. «Вот пуля прилетела, и ага…» Или, если еще пример из классики вспоминать, то вспомним рассказ Раблэ, что все священники и врачи, ухаживавшие за чумными больными, заразились и умерли, а все воры и мародеры, лазившие по домам умерших, остались живы – таких отпетых мерзавцев, оказывается, ничто не берет…

Вздохнув, двинемся дальше.

Чем дальше, тем больше – и откровеннее – Языков тяготится Дерптом. И не потому, что лень и расхлябанность взяли верх, что ему обрыдло учиться. При всей рассеянности образа жизни – можно было бы и резче сказать, при всем тщательно пестуемом пофигизме: мне по фигу всё, кроме поэзии, потому что я поэт и не имею права жертвовать своим призванием – впечатляют и список освоенных им научных трудов и успехи по многим предметом. Да, с древнегреческим у него не очень складывается, хотя читать начал вполне свободно, но взятые почти с нуля латынь и немецкий постигаются им в совершенстве; немецкая философия тоже проштудирована и освоена досконально; историю он изучает не только по Карамзину, но и по самым разным источникам на европейских языках; даже Эверс, ректор университета (глубоко Языковым почитаемый), доволен его успехами.

Так что дело в другом. Знакомство с Пушкиным послужило неким катализатором, созданы – в дружбе и споре, в согласии с Пушкиным и в противодействии ему – исторические повествования нового уровня, «Олег» и «Волхв», окончательно заброшен «Меченосец Аран» и другие попытки создать нечто значительное на основе Ливонской истории, иное звучание начинают приобретать его дружеские послания и элегии. И если совсем недавно и Масленица, и Пасха, и соблюдение великого поста было для него больше формальностью, пусть внутренне необходимой, чтобы подчеркнуть свою «русскую особость», то теперь они занимают все более важное место в его жизни. Он ворчит на аморфность и размытость веры у немцев, и – если вчитаться – на отсутствие русской красочности в их вере: Пасха означает чинный поход в кирху застегнутыми на все пуговицы; ни красных яичек, ни куличей, ни троекратных лобызаний, ни радости голубому небу и особому, переливчатому, колокольному звону… В письме матери 5 апреля 1827 года Языков с гордостью сообщает, что «Я говел на Страстной неделе, исповедовался, причастился – и после текущих праздников снова примусь за труды и подвиги духовные». И завершает письмо – «Христос воскрес!» – и это он, который совсем недавно завершал письма совсем другими приветствиями, а в стихах хвалил «немчизну» за то, что здесь творческий гений «…Христа ради не привязан К самодержавному столбу!»

Сыграла свою роль и история с корпорацией русских студентов «Рутения» («Ruthenia»). В Дерптском университете существовали самые разные студенческие корпорации, но объединения многочисленных русских студентов не было. Языков создает такое объединение, чтобы сплотить земляков, и оно получает большую популярность. Но для того, чтобы получить все права и привилегии, которыми обладали другие корпорации, надо было официально зарегистрировать корпорацию у руководства университета. Несколько раз «Рутению» пытались зарегистрировать – и каждый раз в регистрации отказывали. Языков возмущен: зарегистрированы даже такие корпорации, у которых в уставах открыто сказано, что они исходят из традиций Ливонского или Тевтонского орденов, у которых в уставе участие в дуэлях провозглашается почетной обязанностью членов, а мирная «Рутения», которая лишь стремится лишь объединять русское землячество и ставит перед собой лишь культурные, просветительские и благотворительные цели, почему-то, видите ли, университет не устраивает! Языков усматривает в этом и хамски-пренебрежительное отношение к русским, и немецкое чванство, и отказ признавать русскую культуру (и поэзию в том числе) полноценной. История с «Рутенией» сильно способствует переходу Языкова с про-немецких (одно изобретенное им слово «немчизна» чего стоит!) на анти-немецкие позиции. «Меченосец Аран» и другие замыслы, которые должны были прославить ливонскую старину, окончательно похоронены.

(Про историю «Рутении» уже был разговор…)

Итак, теперь Дерпт все больше душит Языкова и он мечтает удрать куда подальше. При этом, как всегда, ему никого не хочется обидеть. В письмах родным он говорит о горячем желании как можно скорее покинуть Дерпт, вернуться к «Волге-матушке широкой», подальше от края, «где веселится немчура». А вот Татаринов остается в глубоком убеждении, что Языков покидает Дерпт лишь по настоянию и под нажимом братьев, прежде всего Александра: Языков стесняется (или лучше сказать «комплексует»?), что его желание покинуть Дерпт может быть истолковано друзьями в том смысле, что и их дружба Языкову надоела, что он хочет избавиться от них, хотя бы на время – и, прямо этого не говоря, своим молчанием дает понять, что, да, отбывает не совсем по своей воле… Опять проявляется его добродушие, боязнь нанести обиду другому; насколько он может быть резок, язвителен и даже беспощаден в своем творчестве, настолько он, как всегда, деликатен в личных отношениях.

Кроме того, ему нужно к кому-то «прилепиться», найти новую духовную опору, нового учителя после смерти Рылеева – раз уж Пушкин наставником стать категорически отказывается.

И, вроде бы, судьба к нему благоволит. Не без участия Дельвига он сходится с «любомудрами», «архивными юношами»… То есть, самого Общества любомудров уже не существует, оно распущено после декабристского восстания, чтобы под горячую руку ненароком не попасть, следственная комиссия по делу декабристов любые общества заранее рассматривает как подозрительные и привлекает их членов для дачи объяснений… мало ли что? Но общение не прекращается, со временем из этого общества, начинавшего с продвижения в России «немецкого философского направления», вырастет славянофильское движение и славянофильская идеология. А пока центром общества, ярчайшей звездой является совсем молодой, на несколько лет моложе Языкова, поэт Дмитрий Веневитинов. Феноменальный талант, совмещающий в себе самые разные стороны: и необыкновенный поэтический дар, и все задатки глубокого, по-хорошему рационального мыслителя, теоретика. Его идеями живут любомудры, а его стихи приводят в восхищение всех, включая Пушкина – все ждут от него новых грандиозных свершений, рождения гения.

Вот кто нужен Языкову! Но совсем недолгим оказывается их знакомство. Знакомятся они в конце 1826 года, а ранней весной 1827 года Веневитинов умирает, в двадцать один год. Нет, не зря боялись любомудры вызвать у властей нежелательные ассоциации с декабристскими обществами. В ноябре 1826 года Веневитинова вдруг задерживают по подозрению в причастности к декабристскому движению, бесконечные допросы, несколько дней под арестом, Веневитинова удается освободить и уладить недоразумение, прежде всего хлопотами Жуковского, но Веневитинов настолько нервно переживает всю эту ситуацию, что его организм перестает сопротивляться самым обычным заболеваниям («потеря иммунитета как результат нервного стресса», сказали бы мы сейчас). Простуда перерастает в воспаление легких, и…

Вот и еще один тревожный колокольчик. Что-то начинает происходить, что-то ломаться в жизни, но что именно, как и почему – ни Языков, ни другие еще уразуметь и осознать не в состоянии. Да, появилась тучка на краю неба – но, может, развеется и уйдет, может, весь небосвод и не затянет.

На место Веневитинова для Языкова становится блестящий конногвардеец, боевой офицер, Алексей Степанович Хомяков. Да, блестящий конногвардеец – не в бороде и армяке, как мы привыкли представлять его себе из-за его облика в более поздние годы, а гладко выбритый, в роскошном, всегда безукоризненном, парадном мундире… Им уже написано несколько замечательных стихотворений и трагедия «Ермак», пусть произведение и «лирическое», а не «драматическое», по замечанию Пушкина, то есть лишенное проявляющегося через действие конфликта характеров, но все равно созданное «прекрасными стихами».

С самого начала Пушкина немножко настораживает то, что Хомяков такой же «планщик», как и Рылеев. Всё у Хомякова должно быть просчитано, выверено, обдумано и схематизировано.

Про то, что Хомяков «был больше чем нужно, рационалист, систематик» (в данном случае – цитата из книги Е. А. Маймина «Русская философская поэзия») пишут все, кто занимался поэтической стороной творчества Хомякова, чуть разными словами, но суть одна и та же. Сам Хомяков употреблял слово «прозатор» там, где Пушкин употреблял слово «планщик»: «…мои стихи, когда хороши, держатся мыслью, т. е. прозатор везде проглядывает…»

Но по-человечески отношения с Хомяковым у Пушкина складываются совсем иначе, чем с Рылеевым. К Хомякову Пушкин относится с большой теплотой и симпатией, и если порой не слишком одобрительно отзывается о его попытках «поверить алгеброй гармонию», то на дружбе это никак не сказывается. Иногда кажется, что Пушкин предугадал, в каком направлении разовьется Хомяков; доживи Пушкин до тех времен, когда бородатый уже Хомяков стал «московским чудом», «символом Москвы», московского радушия и гостеприимства, со смертью которого «Москва осиротела», он бы скорее всего согласился со всеми этими определениями.

Можно и так сказать: с иронией наблюдая за стремлением Хомякова вести «плановое хозяйство», Пушкин добродушно соглашается, что плановость у него все-таки направлена в позитивную сторону.

А может быть и так: Пушкин ощущает в Хомякове клокотание поэтической лавы, которое тот усердно старается сдержать, в своей вере, что стихийность разрушит гармонию, но лава все равно время от времени вырывается на поверхность – чего с Рылеевым не происходило: уж если Хомякова «прошибает», то возникают удивительные стихи. Его поэтический отклик на смерть жены – сестры Языкова («Котлов», «Катуши»), «Воскресение Лазаря», невозможно перечитывать без душевного трепета и в сотый, и в двухсотый раз.

Так что 1827 год, несмотря на все тревожные звоночки складывается для Языкова удачно и даже – хотя и с осторожностью, но можно сказать – счастливо. Работа спорится, вдохновение есть, создан целый ряд чудесных стихотворений, и недаром именно в этом году пишется такой оптимистический – и, по сути и глубинному смыслу, совсем не «пьяный» – гимн-тост «Всему человечеству Заздравный стакан…» В этом же году происходят и большие перемены в самом имении Языково. Семейный казначей и хозяйственник Петр Михайлович отправляет на лето и часть осени матушку с младшей сестрой, той самой «Котлами», в Москву, а сам сносит старый дом и строит новый, намного больше старого, двухэтажный, с хорошей системой обогрева, со всеми доступными удобствами, тщательно и трогательно планируя помещения так, чтобы для младшего брата были обособленные комнаты, где никто не мог бы помешать его поэтическим занятиям, когда Николай в родные пенаты будет возвращаться. Именно в этом доме будет почти век в неприкосновенности сохраняться «спальня Пушкина», после нескольких ночей, проведенных им у братьев Языковых. И именно этот дом будет бессмысленно сожжен в 1921 году.

(И когда только Петр Михайлович все успевает? Ведь он и в научные экспедиции ездит, и пишет научные труды, и делает доклады в Академии наук, и лекции читает, и разбирается с финансами, урожаями, посевом и жатвой, мельницами, «заводами», состоянием городского особняка… Бог весть с чем! И при этом еще успевает следить за всей литературно-художественной жизнью, за журналами и альманахами, за успехами брата. И все это – без единой жалобы, без единого намека на усталость. На плечах «ленивого как все братья Языкова» Петра Михайловича такая громада держится, которую не всякий богатырь сдюжит.)

А вот в 1828 году – високосном, как сам Языков упомянул в шутливых новогодних поздравлениях – будто какая-то тень набегает. Будто неприятная рябь по воде от ледяного ветерка. И не то, чтоб происходило нечто страшное, ярко трагическое – вроде, все идет как идет, но некая «високосность», что ли, сказывается (хотя сам Языков верит, или пытается убедить других, что високосный год – к удаче). Языковым овладевает определенная нервность, что сразу отзывается и в его дружеских посланиях. И в послании к Вульфу, и в послании к Дельвигу возникают темы разочарования и неприязни сменившихся времен, порой до брезгливости по отношению к ним. Развитие тех настроений, о которых он сказал чуть раньше, «Предвижу царство пустоты И прозаические годы»? В общем, да. В послании к Вульфу лишь «православная игра» свайка примиряет поэта с нынешним окружением (и недаром Языков так точно ставит дату под этим посланием: 21 апреля, день основания Дерптского университета, которому до того Языков целую небольшую поэму посвятил, день беззаботной гульбы и веселья, радости и студенческого братства – вполне допустимо предположение, что Языков ставит дату «по смыслу», а не по реальному времени написания, таких примеров в истории русской поэзии мы имеем много; Языкову важно показать, что и праздник выдохся как забытый и застоявшийся бокал шампанского, осталась лишь легкая кислятина без веселых пузырьков). В послании к Дельвигу Языков резко отворачивается от «непристойности» торгашеского и площадного духа нынешней литературной жизни, от того, что «повивальницей» поэзии, успеха или провала стихов, сделалась бессмысленная толпа. От того и всякое вдохновение теряется.

Можно было бы подумать, что Языкова обидела критика, что отвернулся от него широкий читатель и оттого он «брюзжит». Но нет! Языков на гребне успеха и славы, его обожает вся Россия, уже немало романсов появилось на его стихи. Да, уже активно злопыхательствует против него Полевой, но голос этого критика, пусть и известного, тонет в хоре похвал.

И еще одно. Очень часто Языков пишет дружеские послания, не очень задумываясь о том, где и как он их будет печатать. Главное – адресату вручить, а потом можно откликнуться на какую-нибудь просьбу о новых стихах любого из журналов и альманахов, да и тиснуть, если цензура пропустит. Здесь же, он не просто отдает послание Дельвигу, он и пишет его для альманаха Дельвига «Северные цветы», где оно сразу же и выходит, «с колес» отправившись в печать. Если внимательно поглядеть, то можно увидеть: это одно из немногих посланий Языкова, написанных так, чтобы цензуре было не к чему придраться, чтобы оно улеглось в печать от и до. Ни вольностей, зачастую пробрасываемых Языковым походя, ни шуток для узкого круга людей. То есть: Языков (и Дельвиг вместе с ним) рассматривает это послание не как обычное, а как в какой-то степени программное, которое обязательно должно быть обнародовано.

Если мы начнем искать причины не совсем оптимистичного настроения Языкова в это время, то обнаружим, что вокруг Языкова образуется много пустоты, что он неожиданно остро начинает ощущать свое одиночество. Да, дерптские друзья рядом, но… Воейкова уехала лечиться за границу. До Пушкина не доаукаешься. Начавший складываться новый круг распался: Хомяков, не увольнявшийся из гвардии, а бравший долгий отпуск, чтобы заняться литературными делами, возвращается в действующую армию и отправляется на русско-турецкую войну; братья Киреевские отбыли за границу для повышения образования и неизвестно, когда вернутся; разъехались и другие. А кто не разъехался – тот на каторге или в ссылке или воюет, разжалованный в солдаты, как Бестужев (Марлинский), к которому Языков относится с прежними почтением и любовью.

И Дерпт все больше тяготит. Языков прямо-таки взывает к братьям: оплатите мои долги и дайте мне возможность умотать отсюда!

А смерть опять начинает описывать свои круги, ближе и ближе. В начале 1829 года Языков получает с разницей в один день известия о смерти Воейковой и о смерти Грибоедова.

Языков погружается в долгое молчание. Исходя из скорости тогдашней почты, можно прикинуть, что о смерти Воейковой он узнал в районе 20 марта. И лишь в письме родным 24 апреля, больше чем через месяц, он коротко и сухо пробрасывает, среди других новостей: «Воейкова скончалась в Ницце и погребена в Ливорно».

Нет сил рассказывать? Язык не поворачивается и рука не держит перо, чтобы что-то к этому добавить? Или обнаружил, не без ужаса и стыда, что прошлое осталось в прошлом, нет никаких чувств, перегорели, и надо это как-то осознать, с этим жить? Как сказал Пушкин по сходному поводу (о смерти Амалии Ризнич): «Из равнодушных уст я слышал смерти весть И равнодущно ей внимал я…»

Лишь через два года, окончательно перейдя в новую для себя поэтическую эпоху, Языков напишет замечательное прощание с Воейковой, стихотворение ее памяти. (И Александр Тургенев отметит в своем дневнике 19 октября 1831 года: «Слушали до трёх часов утра стихи Языкова о милой “Незабвенной”». А мы прикинем: сколько надо, чтобы прочесть это стихотворение? Оно довольно длинное, но максимум пятнадцати минут хватит. Значит, Языкова заставляли читать его вновь и вновь…)

А пока что… Едва получив известие о смерти Воейковой, Языков с лихорадочной скоростью завершает второй – прощальный – цикл дерптских студенческих песен (22–23 марта, к этому времени письмо из Петербурга от Аладьина от 16 марта наверняка получил, даже если была некоторая заминка на почте). И прежде всего задумывается о собственной смерти. Это стихотворение будет воспринято всеми близкими и друзьями Языкова как завещание – и будет точно выполнено в день его похорон:

Когда умру, смиренно совершите

По мне обряд, печальный и простой,

И мне стихов надгробных не пишите,

И мрамора не ставьте надо мной…

…Во славу мне вы чашу круговую

Наполните блистательным вином,

Торжественно пропойте песнь родную

И пьянствуйте о имени моем.

И без перехода – озорной гимн в честь невесты друга, тоже дерптского студента, Фломаитского, сложенный по его просьбе:

Разгульна, светла и любовна,

Душа веселится моя;

Да здравствует Марья Петровна,

И ножка, и ручка ея!

Такие дифирамбы на заказ Языков писал охотно и с удовольствием, но не очень ими дорожил, для него это было как разыгрывание гамм, чтобы технику не утратить; огромная часть их попросту пропала; а тут Языков не только не дает такому «необязательному», «заказному», «мелкотравчатому» стихотворению сгинуть без следа, но и включает его в окончательный вариант второго цикла дерптских песен, ставя, под номером IV, между песнью-завещанием и «Прощальной песнью» («В последний раз приволье жизни братской…»)

Чуть ли не в любом из советского времени очерков от творчестве Языкова утверждалось, что второй цикл студенческих песен – резкое падение уровня, что у Языкова происходит примитивизация образа свободы, не идущей дальше свободы разгула, желательно с красотками, и винопития, а отсюда, и сама поэзия становится пустоватой, докатываясь до безвкусицы. То бишь, подобный взгляд навязывали читателю семьдесят с лишком лет, а если еще мы учтем, что и долгое время после 1991 года лишь такие очерки были доступны, других не появлялось или их было трудно найти, то скольким поколениям навязали удобную идеологическую схему: после яркого юношеского взлета через пошлость поздних «бурсацких» песен к прямой реакционности. Конечно, читатель не дурак, его не обманешь, и мощный звук поэзии Языкова говорит сам за себя, но осадок-то все равно остается: осадок, который копился чуть не век. Представляете, какой бескультурный слой нарос? А между тем шутливая «Марья Петровна» – как проблеск ясной лазури между двумя напряженнейшими произведениями, она и оттеняет их напряженность, и привносит в цикл ощущение полноты и богатства жизни, в которой радость и горе рядом, и всему есть место. Здесь Языков проявляет себя подлинным мастером композиции. Пушкин к тому времени уже не раз высказывал мысли, что «напряжение» появляется из «смешения родов комического и трагического», что «волос становится дыбом от Гамлетовых шуток», и подобные им, и Языков не мог не обсуждать с Пушкиным неоднократно эту проблему «напряжения» и «смешения родов». Это не значит, что Пушкин Языкову «подсказал»… Но по крайней мере это значит, что Языков был с этими взглядами знаком и действовал осмысленно, а не в темноте на ощупь. Второй цикл «студентских» песен – это первый реквием по Воейковой, и звучат в нем самые разные инструменты, от колоколов до флейт.

И отсюда – прямой путь к великому «Пловцу», который создается в том же году. Языков создал несколько стихотворений под этим названием, но «Пловец» – «Нелюдимо наше море…» остается такой вершиной, каких немного в мировой поэзии. Да, «Будет буря…», но «…мы поспорим И помужествуем с ней». В «Пловце» и через «Пловца» Языков оправляется от растрепанных чувств и готов двигаться дальше. Он снова бодр и прям, его не пугают новые битвы и потрясения на его поэтическом пути.

Какую роль в этом воскрешении Языкова сыграло семейство Елагиных-Киреевских? Самую значительную и непосредственную.

Языков окончательно отбывает из Дерпта вместе с Петерсеном (порой – в двадцатом веке даже чаще – пишут Петерсон, но придерживаемся для порядку написания Татаринова), сводным братом Авдотьи Петровны Елагиной. Мы знаем, что Татаринову эта дружба не очень нравилась. Что ж… «Вял», «фантазер», «несколько шарлатан», характеризовал Татаринов Петерсена… Наверно, своя доля правды в этом есть. Но он вводит Языкова в «Республику свободную у красных у ворот», где Языкову отводят отдельные апартаменты, всячески его холят и лелеют, где мощное развитие получает его дар.

Не могло не сказаться и то, что обстановка в доме Елагиных-Киреевских очень должна была напомнить Языкову обстановку в родном доме его детства: семейные прозвища, шутливые игры – шарады и домашние спектакли – для каждого праздника придумывается что-нибудь особенное, яркое, и рядом с этим: почтение к традициям старины, искреннее благочестие; если в Языкове в 1810 году отец строит кирпичную церковь Владимирской иконы Божьей Матери, с двумя приделами, во имя чудотворца Николая и чудотворца Сергия Радонежского (чудотворец Николай был святым покровителем младшенького, и Николай Языков с детства относился к этому святому с особым почтением, «Николу Вешнего», день своего ангела, 22 мая, в то время 9 мая по старому стилю, торжественно и трогательно отмечал даже в те годы, когда по молодой залихвасткости и под влиянием Рылеева не очень-то чтил церковь и попов; ну, а без придела Сергия Радонежского, «батюшки нашего», «игумена всея Руси», многие домашние церкви в то время и не мыслились), то Елагины-Киреевские не обходятся без пеших паломничеств, без особого внимания к большим церковным праздникам – на Рождество и на Пасху обязательно надо выбраться в Чудов монастырь, где службы ведет сам митрополит Филарет и откуда его проповеди во время этих служб расходятся по всей России, в многочисленных перепечатках и изданиях. Одно из таких паломничеств, в Троице-Сергиеву Лавру, Языков запечатлел в целом цикле стихотворений.

Эти стихи – тоже из разряда импровизаций или полу-импровизаций. Что Языков – блестящий мастер импровизации, давно никто не спорит. (Устоялось мнение, что Импровизатора в «Египетских ночах» Пушкин списывал прежде всего с Мицкевича: но, если вглядеться, то всплывают и характерные для импровизаций Языкова черты.) Но с конца 1820-х годов меняется отношение самого поэта к этим импровизациям. Если прежде они вспыхивали и исчезали, и потом лишь чудом что-то из них всплывало в каком-нибудь провинциальном альбоме, то теперь Языков их бережет и доверяет импровизациям довольно ответственные роли. Перед нами – сначала импровизации для дерптских друзей в честь нового 1828 года, потом импровизации в честь «Марьи Петровны», которая создает возможность легкого и очень уместного выдоха между двумя напряженными вдохами, потом импровизации, в которых шутливая бытовая сторона паломничества очень естественно сопрягается с высокой целью этого паломничества, – замечательны по легкости и по органичному переплетению возвышенного и шутливого. Стихи к подарку для Каролины Павловой, тогда еще, в девичестве, Яниш, – потом куплеты для спектакля домашнего летнего театра Елагиных-Киреевских в Ильинском. От Языкова ждут импровизаций, втягивают его в эту игру, среди многих других в особняке у Красных ворот – и Языков с удовольствием откликается, эта игра раскрепощает его, и его «серьезные» стихи обретают иную, нежели прежде свободу. Этой свободой дышит и такая трагичная и жесткая, даже сколько-то жестокая, вещь, как «Переложение псалма CXXXVI». Можно сколько угодно ссылаться на трактовку отцов церкви, что в словах этого псалма «Дщи Вавилоня окаяння, блажен, иже воздаст тебе воздаяние твое, еже воздала нам. Блажен, иже имет и разбиет младенцы твоя о камень.» подразумевается, что постом, молитвой и милосердием человек должен прежде всего разбить о камень веры грехи, живущие внутри него самого – дочерей сатаны, в его сердце приютившихся, и что только так этот псалом нужно понимать и трактовать. Ясно, что ветхозаветный псалмопевец говорил в самом прямом смысле, переживая вместе со всем народом кошмар Вавилонского плена, и что Языков (мирный Языков!) в первую очередь ветхозаветный, исторический смысл имеет в виду, хотя, похоже, и новозаветная трактовка им учтена, судя по построению некоторых фраз переложения. Но прежде всего Языкова волнует судьба России: острое ощущение того, что страна оказалась на опасном распутье, не покидает его. Это подчеркивается языковым строем стихотворения. В работах о Языкове не раз отмечалось, что в «Переложении псалма…» больше, чем даже в других стихотворениях Языкова (и такое возможно), используется вызывающе национальная лексика («гусли» вместо «арф» или «оргáнов», «денница», «лукавый» в старинном смысле, – во всяком случае с сильным оттенком этого старинного смысла, «пожинать» в смысле «истреблять» и т. д.), уводящая к событиям русской истории, и прежде всего к событиям 1606-12 годов. Так что, отмечая в этом стихотворении очень национальный языковой колорит, мы не приписываем себе чужие заслуги, а скромно соглашаемся с тем, что было основательно проработано до нас.

Не менее интересны и замены, которые делает Языков при создании окончательного варианта «Переложения псалма…» Вроде бы, небольшие, почти минимальные – но они резко меняют общий настрой произведения. Плененные сидят уже не «безмолвны», а «среди врагов»: голос у них есть, но надо иметь смелость, чтобы возвысить его во вражеском окружении. «Кто в дом тирана меч и пламень Ожесточенные внесет…» заменяется на «Кто в дом тирана меч и пламень И смерть ужасную внесет…»: ожесточение отменяется, заменяется на мольбу о воздаянии, которое с ожесточенностью не имеет ничего общего, смерть всегда «ужасна», а уж насильственная смерть… тут об «ужасе ужасов» говорить надо, что и имеется в виду. Сердца не ожесточились, воздаяние не доставит радости, но оно должно осуществиться, потому что тут уже не ветхозаветное «око за око», тут новозаветное «взявший меч от меча и погибнет», и иначе никак. И если сначала Языков попытался ввести конкретную библейскую географию, дав точную привязку у Евфрату, то в окончательном варианте он возвращается к «На реках вавилонских» первоисточника – «На вавилонских берегах» – выражению, которое давно перестало быть точным географическим указанием, а превратилось в идиому, означающую всякое место пленения и скорби, прилагаемую, как любая идиома, к любым странам и народам. Если, например, покопаться в интернете, сколько под таким названием создано самых разных произведений, романов и повестей, документальных повествований и документальных фильмов, стихов и прозы, посвященных самым разным периодам истории и судьбам самых разных наций и народностей, то устанешь списки составлять. Так что в данном случае более буквальное возвращение Языкова к первоисточнику отменяет географическую конкретику и делает стихотворение более «российским».

В целом, замены и исправления делают стихотворение много более близким тому, что орал пьяный Языков, прыгая по столам «Яра» в конце поминок по Дельвигу. (Об этом трагическом событии – чуть дальше.) ну а если он сообщал брату, что на этих поминках «дело обошлось без сильного пьянства» – тут ему самому было виднее, что считать сильным, а что нет.

Получается: если первый вариант «Подражания псалму…» создан тогда, когда польское восстание (началось 29 ноября 1830 года) еще не вспыхнуло, то окончательный вариант создан, когда восстание бушует вовсю, и Языков то ли «проговорил» в «Яре» то, что надо вложить в это стихотворение, то ли высказывался в духе уже продуманных изменений в его текст.

Кстати, это и один из примеров того, насколько легко пьяный Языков впадал в «иссупление», о чем с неудовольствием пишет Свербеев, – впадал, что стихи читая, что пропагандируя свои идеи и убеждения. Свербеев очень возмущался тем, что Киреевские накачивали Языкова шампанским, чтобы он, «дойдя до иссупления», как можно больше стихов читал, – в трезвом виде он бывал настолько робок и застенчив, что мог начать читать с запинками и быстро остановиться. К рассказу Свербеева стоило бы дать две оговорки. Во-первых, Свербеев очень переживал за Языкова и сердечно заботился о нем как об очень близком младшем родственнике: троюродные братья – весьма и весьма близкое родство по понятиям дворянских семей того времени. Во-вторых, Свербеев, к тому времени окончательно вернувшийся из-за границ, создает свой салон, становящийся прямым конкурентом и соперником салона Елагиных-Киреевских. К концу тридцатых годов водораздел определится окончательно: салон Свербеевых станет центром «западников», а салон Елагиных-Киреевских – «славянофилов», при том, что и хозяева салонов и многие их гости будут тесно и искренне дружить между собой. Но оттенок ревности в записках Свербеева прослеживается.

Для Языкова же 1830 год складывается ровно и счастливо. Благодаря семье Елагиных-Киреевских он обретает не только внешнюю, но и внутреннюю свободу, пишется легко и много, все к нему относятся с большим уважением и любовью, всячески с ним деликатничают, чтобы, не приведи Господи, не сбить ненароком полет его вдохновений, пусть порой и накачивают шампанским до иссупления – Языков и сам не прочь, да и шампанское, в конце-то концов, не водка, так что пусть «течет шампанское рекою»…

Прослышав о холере, возвращаются из заграницы Иван и Петр Киреевские, чтобы на всякий случай быть с семьей в трудные времена. Хомяков окончательно выходит в отставку, после окончания русско-турецкой войны, и теперь днюет и ночует у Киреевских – или они, вместе с Языковым, у него, в доме на Собачьей площадке, одном из легендарных мест Арбата. Пушкин все чаще бывает в Москве, и на новый 1831 год прибывает из Болдина в Москву, чтобы задержаться надолго, чтобы не где-нибудь, а только в Москве венчаться с Натальей Николаевной Гончаровой. Он знакомит Языкова со своим другом, знаменитым московским чудаком и оригиналом Павлом Воиновичем Нащокиным, с которым Языков сходится сразу и до конца своих дней. Весь прежний круг общения восстановлен, в горячих спорах и обсуждениях начинает рождаться и оформляться идеология славянофильства, Языков в центре внимания, он чувствует себя окрыленным, способным творить и творить – и в новогоднюю ночь с 31 декабря 1830 на 1 января 1831 заключает пари с Алексеем Андреевичем Елагиным, мужем Авдотьи Петровны, что в наступающем году напишет 2000 стихотворений.

Сразу скажем, что пари Языков проиграл, хотя несколько раз был близок к тому, чтобы еще немного разогнаться и его выиграть, и даже в письмах к братьям заявлял, что если и дальше пойдет у него так, как сейчас, то он напишет 2000 стихотворений. Но это пари дисциплинировало Языкова, ставило перед ним ясную цель, подвигало работать и работать. И год становится таким плодотворным, какой еще в жизни Языкова поискать. Достаточно открыть том его произведений и поглядеть написанное за 1831 год, – и количеству поразишься, и тому, что прямо-таки шедевр на шедевре.

Вроде, ясная дорога впереди. Правда, есть и польское восстание, которое сколько-то сотрясает всю Россию, и на отношении к этому восстанию едва ли не семьи раскалываются, друзья становятся врагами, есть холера, которая с косой гуляет по всей центральной России, и в Москве и в других городах неплохую жатву собрала, но все это все равно в некотором отдалении, не вторгается в ту внутреннюю жизнь, которая дороже всего.

И тут… Да, не успел год начаться – смерть Дельвига, страшная трагедия и для Языкова, и для Пушкина, и для многих других. Бесконечно добрый и бесконечно верный в дружбе Дельвиг был тем невидимым, но прочным фундаментом, на который многие опирались. И без которого, казалось, многое может рухнуть в любой момент. Дельвиг многих любил бескорыстной любовью – и во многих пробуждал такую же бескорыстную любовь. А главное, обстоятельства его смерти: Бенкендорф вызвал его к себе и наорал за публикацию, в которой усмотрел сочувствие французской революции 1830 года, пригрозил закрытием журнала. Потрясенный Дельвиг доплелся домой, попробовал «снять стресс» так, как он это делал всегда – рюмкой, второй, третьей… и давно барахлившее сердце не выдержало.

Это была целиком и полностью смерть новых времен – новых условий цензуры и новых методов, новой степени расправы за любое вольное слово. Потому она тем более потрясала. «В нашу сторону постреливать начали», – сказал Пушкин. Языков был с ним согласен. Более того, у него ощущение, что лично по нему ведется пристрелка, что судьба ему уготовала нечто мрачное. Весь 1831 год, при всех успехах и счастливых моментах, проходит для него под знаком смерти Дельвига.

На поминках в ресторане «Яр», только что переехавшем на Кузнецкий мост (и, в итоге, для многих – только-только вообще открывшемся), Языков к концу вечера начинает кричать, что многое повидала матушка-Москва, и французское нашествие, и польское, и сейчас наконец настала пора за все рассчитаться – и так увлекается этой проповедью, что начинает прыгать по столам. (Вот тут – см. чуть назад, где мы говорили про «Переложение псалма CXXXVI».)

А почти сразу после смерти Дельвига – пушкинский мальчишник перед свадьбой. На этом мальчишнике происходят две очень важные для Языкова вещи. Во-первых, он знакомится с давно почитаемым им Денисом Давыдовым, – кроме всего прочего, двоюродным братом его матери, Ермоловой по происхождению; Давыдов ведь тоже из Ермоловых, со знаменитым генералом Ермоловым они двоюродные братья, так что Языков и к генералу – покорителю Кавказа – имеет непосредственное отношение. И для Дениса Давыдова Языков – не только потрясающий поэт, мощь таланта которого неоспорима, но и племянник, младший член семьи, которого надо холить, лелеять и опекать. Они оба поражались и ахали, что не познакомились намного раньше, семейные обстоятельства к тому располагали. С тех пор Денис Давыдов прочно входит в жизнь Языкова, во многом становясь для него, как и для Пушкина, нравственным камертоном, которым можно проверить правильность или неправильность своих поступков. (Это ведь он «подарил» Пушкину эпиграф к «Капитанской дочке»: «Береги честь смолоду», для Давыдова это было принципом, которому он следовал всю жизнь.)

Два послания Языкова к Денису Давыдову, оба среди лучших его произведений, это подтверждают.

И – знакомство с «цыганкой Таней», Татьяной Дементьевой. После мальчишника Языков вместе с Пушкиным едет к Павлу Воиновичу Нащокину, который уже пригласил цыган во главе со знаменитой певицей Татьяной, чтобы должным образом проводить Пушкина в женатую жизнь.

Языков влюбляется в Татьяну сразу и бесповоротно. Подробную историю их отношений мы знаем лишь в изложении престарелой Татьяны Дементьевой, и в ее рассказе ощущается немало лукавого и немало желания представить свою жизнь в самом выгодном свете, чуть передергивая, где потребуется, факты.

Не доверять точности рассказа нет оснований. Журналист Б. Маркевич, записавший ее рассказы, славился щепетильностью и стенографической точностью в записях своих интервью. А вот сам ход событий… Она называет Языкова «смешным» и «толстеньким» и заверяет, что и обещаний ему никаких не давала и «заветного перстня» ему никогда не дарила, Языков этот перстень попросту украл. Тут уж – кому верить, кому нет…

Во всех стихах Языкова, посвященных Татьяне Дементьевой, мотив ревности возникает постоянно и достаточно сильно, чтобы возникнуть ниоткуда, из пустоты – да и достаточно правдиво, с таким отображением реального чувства и ощутимо реальных событий, как труба-дур (певец фантазийных любовей и романов) написать бы просто не смог:

Блажен, кто мог на ложе ночи

Тебя руками обогнуть;

Челом в чело, очами в очи,

Уста в уста и грудь на грудь!..

Один ли я твой взор умильный

К себе привлек? На мне ль одном

Твои объятия так сильно

Живым свиваются кольцом?..

Да, Языков готов был и жениться на Татьяне. Что это было? Предчувствие, что это, возможно, последняя любовь в его жизни, что дальше уже ничего не будет, потому что болезнь – пока непонятная – все больше одолевает его?

Когда я снова и снова возвращался к этому эпизоду из жизни Языкова, мне казалось, причем казалось долгие годы, и доказательства тому подбирались, что ревность Языкова была обращена к Пушкину, у которого почти несомненно был роман с Татьяной Дмитриевной, несмотря на близость свадьбы и любовь к невесте (загул с цыганкой – это не измена), и отсюда начинающееся как раз с 1831 года «скрытое недоброжелательство» Языкова к Пушкину, о котором писал Вересаев.

Сейчас я уже так не думаю. Во-первых, и скрытого недоброжелательства не было, как мы чуть позже увидим. Во-вторых, Языков настолько быстро вспыхивает и остывает, что складывается впечатление: Языков кинулся к цыганке Тане как к привидевшемуся ему спасательному кругу среди сгущающегося мрака иных проблем. Точно также, как в свое время помчался в объятия Аделаиды Турниер. Так сказать, второй вариант Аделаиды возник в его жизни.

И хорошо, что не женился… Впрочем, тут, скорее всего, его братья встали бы на дыбы, не допустив подобного брака, и даже упрямство самого Языкова, проявлявшееся редко, но метко, их сопротивления не пересилило бы.

Смерть Дельвига, цензурные зажимы, ухудшающееся самочувствие… То ноги почти отнимаются, то позвоночник схватывает и сковывает, так что Языкову приходится брать паузу для отдыха. Посреди беседы он может удалиться в свою комнату, чтобы полежать часок-другой. Пока что Языков грешит то на геморрой, то на избыток соков в своем пышном теле – излишнее кровяное давление, как сказали бы мы сейчас.

Надо выправить год! И Языков, как его Пловец, не сдается, держит парус прямо и крепко, он намерен и 2000 стихотворений написать, и еще многое осуществить. Он пишет куплеты для домашнего спектакля Елагиных-Киреевских, и сам так играет в этом спектакле Халдейского Принца, что все покатываются от хохота. Но главное – он активно поддерживает замысел Ивана Киреевского затеять новый журнал, «Европеец», смысл которого будет в том, что, да, Россия – часть Европы, но особая часть, и, беря все лучшее от Европы, мы не должны терять национальную самостоятельность и национальную самобытность. Языков подвигает в помощь получению разрешения на журнал Василия Дмитриевича Комовского, крупного чина в Главном управлении цензуры, друга братьев Языковых, восторженного почитателя поэзии Николая Языкова (именно он через год возьмет на себя основные хлопоты по составлению и изданию первого сборника стихотворений Николая Языкова). Благодаря стараниям Комовского и других людей, разрешение получено очень быстро, в начале 1832 года выходит первый номер «Европейца» и… – сразу же подвергается строжайшему запрету, Николай I в такой ярости, что Ивану Киреевскому вообще запрещено печататься, даже под псевдонимами, подвергаются строжайшим взысканиям и цензоры, подписавшие номер в печать. Бурю не может унять даже Жуковский, всемерно хлопочущий за внучатого племянника. От Жуковского совет: написать письмо Бенкендорфу, для передачи царю, авось, извинения как-то помогут.

Сам Иван Киреевский в таком потрясении, что связного письма составить не может. Письмо за него, по его просьбе, пишет Петр Яковлевич Чаадаев – сосед Елагиных-Киреевских по Басманной, дружащий с ними давно и прочно, уже имеющий славу неординарного мыслителя, а также и хорошего дипломата.

Это уже второе на протяжении года пересечение Языкова с Чаадаевым. Первое – в отношении к польскому восстанию. И Чаадаев, и Языков не только разделяют пушкинскую позицию, приветствуя ее, но и в чем-то выступают даже более жестко. С Чаадаевым Языков неоднократно пересекается в «республике у Красных ворот», и в это время между ними нет никаких трений, никаких разногласий. На фоне враждебного отношения к Чаадаеву, вспыхнувшему в Языкове спустя несколько лет – просто поразительно.

Тому есть несколько объяснений. Первое – то, что очень точно отметил Гершензон: при всей схожести взглядов Чаадаева и славянофилов, они исходили из абсолютно противоположных посылок – так сказать, базовых установок. Чаадаев: христианство всегда право, это истина, и если русский народ выбрал христианство, то правота за русским народом. Славянофилы: народ всегда прав, и если народ выбрал христианство, то христианство – истинная религия.

Конечно, в жизни все было много сложней, и, скажем, Хомяков и Иван Киреевский были ближе к позиции Чаадаева, чем ко второй, безусловно славянофильской. Но и Языков, и Петр Киреевский сдвигались именно ко второй позиции, национальное у них перевешивало, что, по убеждениям Чаадаева, было недопустимо: христианство должно быть или всемирным или никаким, любое «национальное христианство» очень быстро ведет к скатыванию в язычество, завуалированное христианским культом, и к внутреннему отречению от Христа.

Сыграло свою роль, как ни странно, и письмо Чаадаева в защиту (и от имени) Ивана Киреевского. На некоторые места этого письма обиделся Петр Киреевский, считая, что Чаадаев, воспользовавшись случаем, вложил в уста его брата свои собственные мысли и тем его дополнительно подставил. Отсюда, и самая резкая реакция Петра Киреевского среди всех славянофилов на знаменитое «Первое философическое письмо» Чаадаева, публикация которого вызвала расправу еще похлеще той, которой подвергся Иван Киреевский со своим «Европейцем». Заметим, что сам Языков этого письма читать не стал: он поверил изложению Петра Киреевского и его резко отрицательной оценке и не стал мараться об эту гадость – Петру Киреевскому Языков почти беспрекословно доверял. Иначе бы Языков, конечно, увидел, что Чаадаев призывает не к переходу России в католичество, а совсем к другому. Хомяков-то это понял. Его стихи о необходимости всенародного покаяния – более чем славянофильские стихи – во многом перекликаются с идеями Чаадаева и будто написаны им вслед, в их русле и вдохновленные ими; приведем их целиком, они того стоят – хотя бы для понимания общей атмосферы вокруг Языкова, настроений самых близких ему людей:

Не говорите: «То былое,

То старина, то грех отцов,

А наше племя молодое

Не знает старых тех грехов».

Нет, этот грех – он вечно с вами,

Он в вас, он в жилах и крови,

Он сросся с вашими сердцами —

Сердцами, мёртвыми к любви.

Молитесь, кайтесь, к небу длани!

За все грехи былых времён,

За ваши каинские брани

Ещё с младенческих пелён;

За слёзы страшной той годины,

Когда, враждой упоены,

Вы звали чуждые дружины

На гибель Русской стороны;

За рабство вековому плену,

За робость пред мечом Литвы,

За Новгoрoд и его измену,

За двоедушие Москвы;

За стыд и скорбь святой царицы,

За узаконенный разврат,

За грех царя-святоубийцы,

За разорённый Новоград;

За клевету на Годунова,

За смерть и стыд его детей,

За Тушино, за Ляпунова,

За пьянство бешенных страстей,

За слепоту, за злодеянья,

За сон умов, за хлад сердец,

За гордость тёмного незнанья,

За плен народа; наконец,

За то, что, полные томленья,

В слепой сомнения тоске,

Пошли просить вы исцеленья

Не у Того, в Его ж руке

И блеск побед, и счастье мира,

И огнь любви, и свет умов, —

Но у бездушного кумира,

У мёртвых и слепых богов!

И, обуяв в чаду гордыни,

Хмельные мудростью земной,

Вы отреклись от всей святыни,

От сердца стороны родной!

За всё, за всякие страданья,

За всякий попранный закон,

За тёмные отцов деянья,

За тёмный грех своих времён,

За все беды родного края, —

Пред Богом благости и сил

Молитесь, плача и рыдая,

Чтоб Он простил, чтоб Он простил!

Но пока все дружат, все вместе… Вот только Языкову становится все хуже. На фоне истории с «Европейцем» обостряется его болезнь, иногда ноги попросту отнимаются, и брат Петр увозит его в родное имение, где Языков проведет почти безвылазно несколько лет, с 1832 по 1838.

Петр Михайлович, кроме прочего и крупный минеролог, верит в целебные свойства минералов – и потому сразу и с восторгом поверил в только что изобретенную гомеопатию. Он выписывает множество книг по гомеопатии, вовсю лечит брата, следуя их руководствам. Веру брата в гомеопатию разделяет и Николай. Брат – блестящий ученый, он знает, что делает! Николай Языков ждет чуда. Он отчаянно защищает гомеопатию, рекомендует ее друзьям, и, при всей его миролюбивости, люди, не верящие в гомеопатию или сомневающиеся в ней или издевающиеся над ней, сразу становятся его большими врагами.

И помогает ему гомеопатия до поры до времени. Возможно, просто в силу веры самого Языкова в ее чудодейственность, такое бывает. «Эффект плацебо». При том, что диагноз уже поставлен, страшный диагноз: «третичный нейросифилис». И, скорее, болезнь загоняется вглубь, чтобы в итоге проявиться с новой силой.

Вот так и получается:

Приблизительно пять лет Языков будто идет по тонкой жердочке: вроде, все сбывается, всюду успехи, но все время настигает что-то злое, и смерти самых близких людей, и разрушение прежних связей, и сжимающиеся тиски государственной машины, в которых то Дельвиг падает замертво, то трещат косточки Ивана Киреевского, то кого-то еще, и болезнь, сначала казавшаяся совсем не страшной, начинает бить наотмашь… Языков сам чувствует, что «что-то произошло», что судьба где-то роет под него невидимую яму, до поры промахиваясь и попадая по близким – и он надеется в тишине родного имения разобраться со временем и с самим собой, осознать и уяснить, куда же его «выносят волны».

Николай Языков – брату Александру, отправлено не ранее 9 января 1827 года из Дерпта:

«Вот тебе нечто о плане будущей моей своевольной, неизвестно когда имеющей начаться, жизни. По выдержании здесь экзамена кандидатского, я прослужу царю и отечеству только время, нужное для получения чина, а потом переду навсегда – куда бы ты думал? В деревню, почтеннейший, дабы вполне предаться господу богу моему – литературе! По временам можно будет приезжать для освежения в Петерб[ург] или путешествовать вообще. Что ты думаешь об этом? и хочешь ли сопутствовать мне по сей дороге жизни? Замечу мимоходом, что я до сих пор еще не могу сказать тебе, к которому месяцу начавшегося года буду готов на экзамен: я не могу заниматься сколько бы хотел, зане от долгого сидения тот час чувствую головокружение и боль и стрельбу в столице умственных способностей. Я болен излишеством здоровья – говорит мне мой лекарь: ясное и разительное доказательство незазорной жизни моей в Дерпте; в противном случае, в теле моем не осталось бы такое количество крови, так сильно меня беспокоящее! Эти-то припадки головные в молодости – решительно предзнаменуют недолголетие бытия моего под луною, и для того-то задумал я прожить, по крайней мере то, что удастся, из дней моих, на воле, служа своему богу – в деревне, беседуя с минувшими веками и стараясь быть собеседником будущих собеседников канувшего!

[…]

Стихи к А. А. Воейковой можешь отдать Дельвигу, но не в таком виде, как ты их имеешь, а возьми те, кои я посылал к Вл. Княжевичу, также и другие две пьески, у него находящиеся».

Николай Языков – брату Александру, 20 февраля 1827 года, из Дерпта:

«[…]Ей Богу, не знаю, что мне делать с Дельвигом: у меня теперь ровно ничего нет по части стихов моих нового. Напишу эпистолу к Свербееву, но она, вероятно, поспеет уже после выхода в свет Сев[ерных] Цв[етов], долженствующих явиться в текущем месяце.

Я посылаю для Катеньки [Екатерина Михайловна Языкова, она же «Котлы», она же, периодически, Катуша], в Симбирск, моего Гензиуса: лучшего сделать теперь не могу. Хорошо по сей части собрание сказок из всех мифологий Грима, да надобно выписывать – это продолжится с год. Посылаю для нашего обихода Geschichte der Hofnarren Флёгуля – вещь важная и необходимая для нашего брата мыслителя.

Дирина от тебя в восхищении, мой почтеннейший, – знай наших! Она привезла много новостей из Петербурга, да что-то я им не верю, почитая их произведением охоты рассказывать, игры воображения женского и вообще вздором. Теперь, особливо теперь, по самому естественному ходу дел вообще, открыто широкое поле охотникам выдумывать анекдоты pro et contra, сказка и присказка государственная! Но человек мыслящий поверяет, сличает то и то, выводит заключения не иначе, как из горнила разума, – и тогда уже верит чему бы то ни было, кому бы то ни было!

* * *

Вот тебе моего труда студентская песня – произведение пьяное, как ты заметишь (Амплий может положить ее на музыку), но и она ведь должна войти в общее собрание стихов моих:

1.

Всему человечеству

Заздравный стакан,

Два полных – отечеству

И славе славян

Свободе божественной,

Лелеющей нас,

Кругом и торжественно

По троице в раз!

2.

Поэзии сладостной

И миру наук,

И буйности радостной,

И удали рук,

Труду и безделию,

Любви пировать,

Вину и веселию

Четыре да пять!

3.

Очам возмутительным

И персям живым,

Красоткам чувствительным,

Красоткам лихим,

С природою пылкою

С дешёвой красой,

Последней бутылкою

И все из одной!

4.

Кружится, склоняется

Моя голова,

Но дух возвышается,

Но громки слова!

Восторгами пьяными

Разнежился я.

Стучите стаканами

И пойте, друзья!

Прощай до следующей почты.

Весь твой Н. Языков»

Из обещанной в предыдущем письме «эпистолы» Д.Н. Свербееву:

Во имя Руси, милый брат,

Твою главу благословляю:

Из края немцев, гор и стад,

Ты возвращён родному краю!

Позор событий наших лет,

Великих сплетней и сует

Тебя не долго позабавил:

Ты их презрел, ты их оставил —

И на добро, на Божий свет

Живые помыслы направил.

Любезный гражданин Москвы,

Теперь ни славы заграничной,

Ни росказней молвы столичной,

Ни государственной молвы

Не слушаешь; отцовским Ларам

Твои часы поручены;

Ты пьёшь приволье тишины,

Подобно счастливым боярам

Весёлонравной старины…

. . . . . .

…Она прошла – пора златая,

Восторгов пламенных пора!

Владеют мной тщета мирская,

И лень, и грусть, и немчура!

Теперь святому провиденью

Я говорю одну мольбу:

Да не предаст оно забвенью

Мою грядущую судьбу,

Да возвратит мне мир свободы,

Мечты и песни прошлых дней,

Поля, холмы и непогоды,

И небо родины моей!

Тогда, надеждами богатый,

Спеша от лени и забот,

Я посещу твои палаты

На бреге москворецких вод.

Красноречивые рассказы

Про жизнь альпийских пастухов,

Про горы выше облаков

И про любовные проказы

В виду потоков, скал и льдов

Часы летучего досуга

Нам очаруют в тишине;

Моя весёлая подруга,

Камена, улыбнётся мне,

И песнью лиры вдохновенной

Тебе радушно воспою

Утехи жизни просвещенной

И долю мирную твою!

1827

Из воспоминаний А. Н. Татаринова:

«В последнее время [пребывания Языкова в Дерпте] на всех наших сходках, в особенности по настоянию Языкова, пелись вместо немецких народные и цыганские песни. Один москвич, хотя немецкого происхождения и с немецким прозвищем, но с натурою совершенно обрусевшею в слишком разгульной трактирной московской жизни, руководил нашими хорала. Он был хорошим музыкантом и, с гитарою в руке, с ухватками предводителя цыган, восхищал всех нас, в особенности же Языкова. Мы иногда катались на лодках вдоль по Эмбаху, и по берегу всегда следовала за нами толпа народа, с жадностью слушая то заунывные, то разгульные наши хоры. На всех пирушках всегда пелись с особенным восторгом и песни Языкова; их клал на музыку тот же немецкий москвич Науман. Некоторые из них были переведены на немецкий язык и доселе поются в Дерпте не только русскими, но и немецкими буршами. Иногда вновь сочиненная Языковым песня служила поводом к пирушке. Вообще своею поэзиею он облагораживал наши часто грубые и однообразные оргии. Так, например, канун нового 1828 года был нами отпразднован особенно поэтически. Тогда я с Вл. М. Наумовым занимал отдельный деревянный домик. Наша русская хозяйка кормила нас сытным русским обедом за 15 р. асс. человека в месяц; в нашей артели участвовали и Языков с Петерсеном; часто приходили к нам обедать и другие товарищи, предпочитая щи и кашу немецким супам. У нас были рапиры, и после обеда, для удобнейшего пищеварения, обыкновенно вызывали мы друг друга на рапирные поединки. Эти вызовы часто писал Языков в стихах на черной доске мелом. Так проводили мы и послеобеденное время 31 дек. 1827 года. Утомленные, вспомнили мы, что надобно бы встретить новый год каким-нибудь особенным образом. Вздумано – сделано. Решили, что я должен представлять новый год и декламировать стихи, тут же почти экспромтом продиктованные мне Языковым, и каждому из присутствующих раздать по записочке с шуточным предсказанием судьбы его в наступающем году.

Эти предсказания почти все также были написаны Языковым. Между тем в другой комнате Петерсен писал стихотворное приветствие старого года. Наумов устраивал какой-то фейерверк, другие приготовляли костюмы нового и старого года. За несколько минут до 12-ти часов, когда старый год, в изношенном халате, с длинною седою бородою, начал уже декламировать стихи свои, Языков, разгоряченный вином, срывает с меня сделанную из золотой бумаги корону, надевает ее на себя, сбрасывает панталоны и рубашку, утверждая, что новый год не знает моды, и совершенно гoлый, шатаясь, врывается в другую комнату к изумленным товарищам. Гомерический хохот и рукоплескания его приветствуют, и он тоном пьяного мужика начинает:

Свободно, весело пируя,

Встречаете вы новый год!

Я новый год, и здесь хочу я

Встречать свой собственный приход.

(Показывая с презрением на согбенного старца Петерсена.)

Я знаю, вам предтеча мой

Был неприятен, был несносен:

И то сказать – он был простой,

Он вяло шел! Не то я буду:

Поведайте – я високосен

И счетом двадесять восьмой!

С Европы я раздумье сброшу

И царства сильные взъерошу

Христолюбивою войной.

Все нападут на Магомета,

Один Австриец за него,

Но, верьте, нам помеха эта

Не составляет ничего…

Но прочь политика, довольно

Я напророчил вам об ней!

Другим потешу круг застольный

Меня внимающих друзей:

При мне есть сумка – в сумке этой

Хранятся жребии людей

На дни, объемлемые мною…

Не помню всего стихотворения, также и всех предсказаний. Нам особенно понравилось четверостишие к В-му, который часто не мог выходить из дому за неимением панталон, но к новому году сшил себе новые:

Ты мне мил, ты парень ловкий

И пример других годов —

Подарю тебя обновкой,

Парой новою штанов!

Во всем этом хотя и не было особенного поэтического достоинства, но чрезвычайно нас тешило. Мы пировали до рассвета, и, конечно, каждый из нас, благодаря Языкову, целую жизнь будет помнить встречу 1828 года…»

Песня – 1827-го года:

Из страны, страны далёкой,

С Волги-матушки широкой,

Ради сладкого труда,

Ради вольности высокой

Собралися мы сюда.

Помним холмы, помним долы,

Наши храмы, наши сёла,

И в краю, краю чужом

Мы пируем пир весёлый

И за родину мы пьём.

Благодетельною силой

С нами немцев подружило

Откровенное вино;

Шумно, пламенно и мило

Мы гуляем заодно.

И с надеждою чудесной

Мы стакан, и полновесный,

Нашей Руси – будь она

Первым царством в поднебесной,

И счастлива и сильна!»

Николай Языков – брату Петру, 23 февраля 1827 года, из Дерпта:

«Я было воз[на]мерился нынешний весь пост пропоститься: первая неделя шла еще хорошо, а вторая, теперешняя, совсем испортилась. Здесь вовсе нечего есть в сем случае, кроме картофеля, картофеля и картофеля; а сия главная потребность гастрономии Немцев и в мясоед уже мне до смерти надоела, хотя приправляется тогда еще кой-чем и скоромным, сохраняя всегда важное право служить основою брашен. Замечу мимоходом, что мне, которого нездоровье происходит единственно от излишества здоровья, мне необходимо впредь, когда буду на свободе и в стране хлебородной, питаться более пищей легкою, куда не принадлежит в тесном смысле картофель, есть вещества кислые и соленые, зане из них образуется менее крови, и так далее. Все это возымеет свое действие во время исполнения моего поэтического плана, о котором ты напрасно думаешь, что он только мечта, игра чувств, фантасмагория!»

Николай Языков – матери, 5 апреля 1827 года, из Дерпта:

«Поздравляю вас с наступившим праздником Светлого Воскресения, любезнейшая Маминька! Здесь он как-то ни то, ни сё. Я говел на Страстной неделе, исповедовался, причастился – и после текущих праздников снова примусь за труды и подвиги духовные. У нас весна стоит прекраснейшая: светло, тепло, даже жарко, тихо и вообще разгульно. К Троице съезжу в Петербург; я было хотел сделать это к Святой, да не возмог; притом же и самые дороги теперь еще не исправе, и езда тряска до крайности.

Вы уже, конечно, переехали в деревню: радуюсь вашей радости; и мне придется с месяц пожить где-нибудь недалеко от Дерпта, на воздухе вольном, для окончания моих дел к экзамену, а в городе здесь и пыльно, и скучно, и жарко во дни жаркие.

Кто у вас губернатором? и каков молодец? Я только слышал, что уже не хохол. Что поделывает ваша мадам и чему учит Катушу? и каково идет ученье? Когда переселюсь вовсе к вам, то и сам могу кой в чем быть учителем Катуши и, верно, сделаю свое дело не хуже всякой наемницы. Всё будет. Когда же будет – Бог знает.

Что поделывает Параша? Она ко мне давно не писала, и я к ней тоже; да ведь это с ея стороны не отговорка: она, верно, знает и чувствует, что мне гораздо любопытнее и нужнее ея письма, чем ей мои.

Прощайте покуда. Христос воскрес! Пора на почту.

Ваш покорнейший сын

Н. Языков

Всех целую».

Николай Языков – матери, 19 мая 1827 года из Дерпта:

«Мой почтенный приятель Татаринов доставил мне очень приятную возможность писать к вам. Примите его, как выходца из краев, где я до сих пор томлюсь и вздыхаю, как человека близкого мне по сердцу, делам и безделью, как ягоду одного поля со мною; обласкайте, угостите в мое воспоминание; он много расскажет вам о моем житье-бытье, о Дерпте вообще – много любопытного, чего бы я и сам не рассказал и чего не может быть в моих письмах потому именно, что язык, чей бы то ни был, всегда откровеннее пера: зане последнее пишет под надзором глаз, которые часто не видят, что язык делает».

Николай Языков – всей семье в Симбирск, 14 сентября 1827 года из Дерпта:

«Татаринов благополучно сюда прибыл и находится такожде. Благодарю за постройку дома – может быть выстроен огромнейший. Слышно, что сад в Языкове и вообще весь быт домашний усовершается. Мила нам добра весть о нашей стороне!»

Из воспоминаний А. Н. Татаринова:

«В конце этого [1828] года посетил Николая Михайловича брат его Александр Михайлович и уговорил его оставить Дерпт. Однако же еще несколько месяцев Ник. Мих. колебался и только летом 1829 года решился уехать. Не знаю, почему он не хотел ехать на Петербург в дилижансе, а отправился на перекладной через Псков. Кажется, Петерсен доказал ему, что будет поэтичнее и народнее скакать на русской тройке. Человек 20 из его товарищей провожали его до Верро, за 60 верст. Там целый день пировали мы на чистом воздухе и выпили огромное количество горского, ибо Ник. Мих. непременно желал, чтобы на его проводах пили только русское вино. Возвращаясь из Верро в большой чухонской фуре, покрытой холстом, мы во всю дорогу пели одну только прощальную песнь Языкова. Многие плакали, и если кто-нибудь из нас затягивал что-либо другое, то тотчас же прерывали его, и снова раздавался грустный напев:

В последний раз приволье жизни братской…»

Николай Языков – брату Александру, 27 мая 1828 года, из Дерпта:

«Ты прав, мой брат, давно пора

Проститься мне с ученым краем,

Где мы ленимся да зеваем,

Где веселится Немчура!

Я помню, здесь надежда славы

Меня пророком назвала,

Мне буйной младости забавы

Во блеск живой и величавый

Она волшебно облекла;

Здесь мне пленительно светила

Любовь, звезда счастливых дней,

И поэтическая сила

Огнем могущественным била

Из глубины души моей!

И где ж она и все былое?

Теперь, в томительном покое

Текут мои немые дни:

Несносно-тяжки мне они —

Сии подарки жизни шумной,

Летучей, пьяной, удалой,

Высокоумной, полоумной,

Вольнолюбивой и пустой!

Сии широкие досуги,

Где празднословящие други,

Нещадные, как божий гнев,

Кипят и губят, яко пруги,

Трудов возвышенных посев!

Досадно мне! Теперь напрасно

Даюсь чарующим мечтам:

Они кружатся несогласно,

Им недоступен вечный храм

Моей владычицы прекрасной;

Так точно, в зимние часы,

Младой студент, окутан ромом,

Вотще кочует перед домом

Недосягаемой красы!

Но – все проходит, все проходит!

Блажен божественный поэт:

Ему в науку мир сует

Разнообразный колобродит!

Надеюсь, жду: мою главу

Покинет лени сон печальной,

И снова жизнью достохвальной

Для Музы песен оживу!

Вот тебе нечто психологическое обо мне самом: заметь вообще, что у меня деятельность духа всегда начинается стихами, следственно – теперь и проч.»

Из воспоминаний А. Н. Татаринова

«В последний год своего пребывания в Дерпте, он [Языков] нанял квартиру почти за городом и поселился там вместе с Петерсеном, чтобы подалее от соблазнов приготовляться к экзамену. Этот Петерсен, тоже старый экс-студент, за несколько лет оставивший университет и воротившийся в Дерпт для получения академической степени, кажется, много вредил занятиям Языкова. Ему надобно было товарища практического, который бы прямо и скоро шел к цели; Петерсен же был, напротив того, вял, фантазер, с каким-то таинственным, мистическим направлением и потому несколько шарлатан. По крайней мере, он мне казался таким, но на Языкова имел большое влияние. Николай Михайлович с какою-то детскою радостью рассказывал нам, как у него с Петерсеном всю ночь кипит самовар, а они по очереди, до восхода солнца, читают вслух Карамзина!.. Но добро бы читали, а то, кажется, они более рассуждали о великом значении славян, о будочности России, о тупости немцев и бойкости русских и пр. Понятно, что таким образом трудно приготовиться к экзамену. Между тем Языков начинал страдать приливами к голове, хотя повидимому казался очень здоровым: он был толст, краснощек, моложав и силен, но от всякого внутреннего движения кровь кидалась ему в голову, и часто, среди веселой беседы, когда он расхохочется, должны мы были обливать его холодной водою; будучи от природы очень смешлив, он всячески удерживался от хохота и зажимал себе рот платком».

Николай Языков – брату Александру, 4 марта 1828 года из Дерпта:

«Я скоро перееду на новую квартиру: она в самой отдельной и весною, можно сказать, в одной из грязнейших частей города; буду жить вовсе одиноко и заниматься плотно; до сих пор препятствовало мне в последнем бурное состояние множества крови, которое, благодаря Бога и необыкновенно воздержному употреблению пищи, теперь сильно умалилось, – и я свежаю духом, и все мрачные мысли о будущем, делавшие меня таким равнодушным к настоящему, молчаливым в стихах и прозе, теперь проходят! Пожелай исполнения моим лучшим надеждам».

Николай Языков – брату Александру, 7 марта 1828 года из Дерпта:

«Сегодня я уже ночую в новой квартире, где все будет по моему вкусу и, вероятно, даже по твоему желанию, мой почтеннейший! Буду есть постное (сделай милость, не придумывай этому поступку другой причины кроме надобности или необходимости моей беспокоиться о возможно большем уменьшении образования крови, говеть телом вообще и душой особенно».

Из послания Дельвигу.

Иные дни – иное дело!

Бывало, помнишь ты, барон,

Самонадеянно и смело

Я посещал наш Геликон;

Молва стихи мои хвалила,

Я непритворно верил ей,

И поэтическая сила

Огнём могущественным била

Из глубины души моей!

А ныне? – Миру вдохновений

Далёко недоступен я;

На лоне скуки, сна и лени

Томится молодость моя!

Моей Камены сын ослушной,

Я чужд возвышенных трудов,

Пугаюсь их – и равнодушно

Гляжу на поприще стихов.

Блажен, кто им не соблазнялся!

Блажен, кто от его сует,

Его опасностей и бед

Ушёл в себя – и там остался!..

Завидна славы благодать,

Привет завиден многолюдной;

Но часто ль сей наградой чудной

Ласкают нас? И то сказать —

Непроходимо-беспокойно

Служенье Фебу в наши дни:

В раздолье буйной толкотни,

Кричат, бранятся непристойно

Жрецы поэзии святой…

Так точно праздничной порой

Кипит торговля площадная;

Так говорливо вторит ей

Разноголосица живая

Старух, индеек и гусей!

Туда ль душе честолюбивой

Нести плоды священных дум?

Да увлекут они счастливо

Простонародный крик и шум!..

. . . . . .

…Ну так, барон! Поэтов богу

Поставь усердную свечу,

Да вновь на прежнюю дорогу

Мои труды поворочу,

Да снова песнью сладкогласной

Я возвещу, что я поэт —

И оправдается прекрасно

Мне вдохновенный твой привет!

1828

Николай Языков – брату Петру, 20 сентября 1828 года, из Дерпта:

«Воейкова выздоравливает, расцветает новою жизнию и процветает в Женеве; она познакомилась там с Бонстетеном, с Сисмонди, которые говорят ей комплименты, делают с ней анекдоты, фигли и вообще ласкают ее. Вот один из первых: Сисмонди, утверждая, что скоро будут господствовать в Европе, присовокупил, что он, впрочем, сейчас же готов предаться самовластию Александры Андреевны (für die Galante Welt!). Что она отвечала – неизвестно; можно только догадываться, что в этом предложении, при дальнейшем разговоре, споре или прении, подлежащее не переменилось! Сисмонди, правда, человек немолодой, ему уже давно за 50, но с его стороны: чем старее – моложе, а с другой: слава! Судьбы Вышняго неисповедимы!»

Пушкин. К Языкову. 1828.

К тебе сбирался я давно

В немецкий град, тобой воспетый,

С тобой попить, как пьют поэты,

Тобой воспетое вино.

Уж зазывал меня с собою

Тобой воспетый Киселев,

И я с веселою душою

Оставить был совсем готов

Неволю невских берегов.

И что ж? Гербовые заботы

Схватили за полы меня,

И на Неве, хоть нет охоты,

Прикованным остался я.

О юность, юность удалая!

Могу ль тебя не пожалеть?

В долгах, бывало, утопая,

Заимодавцев убегая,

Готов был всюду я лететь.

Теперь докучно посещаю

Своих ленивых должников,

Остепенившись, проклинаю

Я тяжесть денег и годов.

Прости, певец! играй, пируй,

С Кипридой, Фебом торжествуй,

Не знай сиятельного чванства,

Не знай любезных должников

И не плати своих долгов

По праву русского дворянства.

Пушкин. Н. Д. Киселеву (отдавая послание к Языкову, Пушкин набросал в записной книжке Киселева свой автопортрет и записал под ним следующее четверостишие):

Ищи в чужом краю здоровья и свободы,

Но Север забывать грешно,

Так слушай: поспешай карлсбадские пить воды,

Чтоб с нами снова пить вино.

Николай Языков – брату Александру, 29 января 1829 года, из Дерпта:

«Вот в чем дело, мой почтеннейший. Сообразив и то и сё, прошедшее, настоящее и будущее, усмотрев, к нещастию, что второе все-таки разительно похоже на первое и что последнее мне ничего хорошего не обещает, ежели я еще дольше останусь в Дерпте, где мне всё и все надоело и надоели, где жизнь моя, так сказать, гниет в тине бездействия, обстоятельств глупых и глупостей ежедневных, где, наконец, убедился я в невозможности порядочно приготовиться к экзамену, rebus sic stantibus, а кое-как не хочу его выдержать, – я, нижеподписавшийся, решил спастись отсюда в Симбирск, где месяца в два могу надеяться кончить оное, ежели нужно, приготовление благополучно и экзаменоваться, например, хоть в Казани. Кроме того, что здесь дух мой упал до точки замерзания, что я чем дольше здесь, тем дальше от цели, – еще и здоровье мое требует большой поправки, возможной только в благорастворении воздуха, при хорошем движении, при образе жизни порядочном. Этот пункт меня сильно беспокоит и повергает в какое-то беспечно-тяжелое состояние. Знаю, что вы против этой решительности сказать можете; знаю, что я не могу опровергнуть всего этого, но мне теперь не до диалектики: я спасаюсь. Правда, что я потерял здесь последние два года, но сколько выиграю тем, что не потеряю еще более! Вот ращет очень естественный. На следующей почте изложу это подробнее».

Николай Языков – брату Александру, 6 февраля 1829 года из Дерпта:

«Тебе уже известна, мой почтеннейший, моя решительная воля об оставлении Дерпта; надеюсь, что вы не откажетесь и не замедлите способствовать моему, без похвальбы сказать, спасению. Везде, где бы то ни было, я могу лучше работать, думать и писать, жить и действовать; везде, кроме Дерпта, буду здоровее телом и духом: так сильно все здешнее, чисто прозаическое, мирское меня отуманило, отвратило все мои помышления, надежды и занятия. Чего бы ни стоило, в смысле денежном, сие мое освобождение, все-таки оно будет дешево в смысле чисто нравственном и высоко-литтературном; сверх того, смею вас уверить, что моя будущая жизнь сторицею вознаградит все издержки теперешния: мои требования на щастие, ей Богу, не выходят из быту деревенского».

Николай Языков – всей семье, в Симбирск, 12 марта 1829 года из Дерпта:

«Видно, мне придется ехать уже на колесах. До Москвы имею попутчика, лучше которого не желаю; это – Петерсон: ты его знаешь, Александр? Он также, как и я, спасается отсюда; одно это обстоятельство могло бы хотя несколько оправдывать меня, если бы я не чувствовал себя безусловно виновным пред лицем Бога и Ангелов его!»

Е.В. Аладьин – Николаю Языкову, 16 марта 1829 года:

«Вчера писал я к вам, почтеннейший Николай Михайлович, о смерти любимой и уважаемой всеми А. А. Воейковой; сегодня должен быть снова вестником ужасного происшествия. Кто из нас не удивлялся и не радовался, что почти всегда слепая фортуна улыбнулась, наконец, любимцу Муз, в короткое время осыпала с головы до ног своими дарами. Я говорю о Грибоедове – чины, кресты, деньги, звание Императорского полномочного министра и молодая прелестная жена – право не шутка! Но увы! всеми этими благами он наслаждался слишком недолго. В Тегеранских гаремах томилось много христианок; по прибытии единоверного посланника начались побеги – и дом его был убежищем несчастных жертв насилия; варвары перетолковали это в дурную сторону и ночью, в расплох, напали на дом нашего посольства, которое все, начиная с Грибоедова до последнего казака, истреблено; не знаю, каким чудом спасся секретарь посольства Мальцов. Шах, узнав о сем происшествии, тотчас приказал казнить главных зачинщиков. Жена Грибоедова оставалась еще в Тавриде и не разделила с ним постигшей его участи.

Вот вам новости, и, кажется, достойные вашей Музы».

Пушкин. Из «Путешествия в Арзрум во время похода 1829 года»:

«Из поэтов, бывших в то время в турецком походе, знал я только об А.С. Хомякове и об А. Н. Муравьеве. Первый написал в то время несколько прекрасных лирических стихотворений, второй обдумывал свое путешествие к святым местам, произведшее столь сильное впечатление.

* * *

Я переехал через реку. Два вола, впряженные в арбу, подымались на крутую дорогу. Несколько грузин сопровождали арбу. – Откуда вы, – спросил я их. – Из Тегерана. – Что вы везете? – Грибоеда. – Это было тело убитого Грибоедова, которое препровождали в Тифлис».

Николай Языков – А. Н. Очкину, 20 апреля 1829 года, из Дерпта:

«Христос воскресе! любезнейший Амплий, обнимаю тебя и целую троекратно! Мне теперь здесь так скучно, что я бежал бы отсюда, куда глаза глядят, если б долги не держали меня за полы, – все жду, жду, жду возможности покинуть Дерпт и все еще не могу понять, почему это ожидание тянется да тянется. Возверзи печаль твою на Господа!.. Я и это пробовал – постился семь недель, говел, исповедовался, приобщился святых таин – и все еще здесь!!»

Николай Языков – всей семье в Симбирск, 24 апреля 1829 года из Дерпта:

«Сюда приехал Жуковский; я его еще не видел; Воейкова скончалась в Ницце и погребена в Ливорно. Видели ли вы Подснежник? Там есть и мое кое-что, так сказать – последняя жертва моему житью-бытью студентскому. По отъезде отсюда должен у меня начаться новый период для стихотворений моих, должна начаться жизнь вовсе литературная, должно быть то и то – но?? Мы все ходим под Богом! Будущее известно одному Богу.

Христос воскрес!»

Николай Языков – брату Александру, 30 мая 1829 года из Москвы:

«Поздравьте меня, мои почтеннейшие и любезнейшие, родные и братья! Наконец, я покинул Дерпт и уже совершил половину пути моего, в Симбирск, так сказать – на родину, в ваши объятия! Вот уже 11-ой день, как я живу в Белокаменной: прохладно, приятно и вольно! Вы знаете, что я доехал сюда с Петерсоном, моим дерптским однодумцем, товарищем и другом; он поселил меня здесь в дом к своим родным, где я нашел так много ума, образованности и любезности, что только одна надежда найти у вас и того и другого и третьяго не менее еще стремит меня на берега Волги-матушки широкой».

Николай Языков – брату Александру, 1 февраля 1830 года, из Симбирска:

«Здесь все слава богу! Альма[на]хов по обычаю не получаю; но, может быть, повестка, здесь прилагаемая, есть Альманах. Аладьин сильно молчит. Книга, для Котла выписанная, оказалась чрезвычайно занимательною и прекрасною – я еще не читал ее, между тем по случаю ее образовались у Маминьки литературные вечера и, кажется, успешнее бывших у Елисаветы Петровны, потому что читание происходит просто, без всяких декламаторских ужимок и соблазнительных переливов голоса по системе Санси. Возвратившийся из Дерпта Татаринов начал брать уроки у Санси во французском языке, на которых уже успело обнаружиться самое грубое и подлое невежество в истории онаго оракула образованнейшей части здешняго дворянства! Краевский почти ежедневно приезжает наведываться о книгах («Черный год»), Петром [Михайловичем] ему обещанных, – сделайте милость, кончите чем-нибудь эту возню!

Да будет известно и ведомо Конторе, что я желаю (хочу?) отправиться в белокаменную и буду сердечно благодарен богу и всем святым его, ежели это желание исполнится поскорее – чем скорее, тем лучше. Мне зевать не надобно: не то может постичь меня судьба Горохова! Червь, во мне живущий, конечно, не помешает: его можно выгнать и там, и едва ли не легче, – а пережидать будет долго, долго и долго. Не знаю, с чего думает П[етр] Мих[айлович], что именно он-то может где-либо задержать меня. В Москве я надеюсь не предаться лени, надеюсь действовать под руководством Погодина и в сообществе Петерсона – людей деятельных и ко мне доброжелательных как нельзя больше. Вот и все. Что же твоя поездка в Питер, Ал[ександр] Мих[айлович] [?]. Надобно ж мне поскорее развязаться с моим именем на пиру земном, решите же меня! Имеяй уши слышати, да слышит!

Для Дельвига написал я стихи, здесь прилагаемые, – плод усилий неимоверных: таков ли был я, расцветая? Впечатления Гармонии усиливаются, впрочем, – все тот же он; все тот же вид, непобедимый, непреклонный! Само собой разумеется, что до приобретения какого-нибудь прозвания в мире политическом мир моей поэтической деятельности должен будет ограничиваться мелочами, а никто не сомневался в моей способности производить важное, торжественное. Замечание Фаддея читал я – что ж делать? Маккавей – поговей, говорит поговорка. Сапоги посылаю; они, кажется, по собственному моему опыту, не выполняют своего предназначения: так же стучат, скрыпят и тяжелы, как обыкновенные общественные, должно было их сделать вовсе равными зеленым. (Деньги за сапоги 20 р[уб.]?).

На сих днях у меня сильно разболелся геморрой, вероятно ожесточенный многими слабительными употреблениями против червя, но Рудольф остановил оный недуг чрезвычайно скоро, и я теперь, слава богу, здоров, в некотором смысле.

Видя, как пошло учат здесь истории, географии, риторике и арифметике, я возъимел мысль учить Котла сам – и исполню ее по возвращении из Москвы и, конечно, лучше этих мусьяков, обыкновенно невежественных вообще и не умеющих учить в особенности. Я подарил Котлу стихотворения Жуковского, мне подаренные Протасовой, находившиеся до сих пор у Татаринова и привезенные им из Дерпта. Да кончатся же ваши сомнения и по сему случаю. Посылаю пряник, произведение знаменитой Казани, один из предметов будущей Ярманки. 30 коп. фунт и продается большими пластами – есть двадцатифунтовые. Что же Позерну записку на получение книг в Петербурге [?]. Он спрашивает – смотрите не опоздайте по обыкновению. Ганке Елисавета Петровна не дает, говоря и рассуждая, что вы, господа, выпишете для вашего обихода другой экземпляр, а ей-де он необходим».

Николай Языков – брату Александру, 16 мая 1830 из Москвы.

«Получаешь ли ты мои письма?

Я что-то сомневаюсь в этом: не перевираю ли адреса, не теряли ли их коварные почтальоны и прочее. Путешествие к Троице совершили мы благополучно и удовольственно: туда шли двое суток, осмотрели почти все, и воротились посредством наемной езды, зане нас настигло ненастье, воспрепятствовавшее нам посетить и Вифанию. Я теперь слава богу в смысле духовном, а тело мое ждет уже со страхом и трепетом наступления жаров несноснейших – сегодня 19 в тени!

Ком<овскому?> и Ал<адьину?> мои поклоны.

Баратынский написал повесть в стихах: Цыганка. Шубы просушиваются! Чухломской здесь мне вовсе не нужен – ему нечего делать; и проч. и проч. Иванушке поклон».

П.И. Бартенев. Из очерка-некролога «Авдотья Петровна Елагина»:

«Воспитание детей потребовало переезда на житье в Москву. Елагины поселялись у Сухаревой башни, в доме Померанцева. Впоследствии они купили себе (у известного по своим «Запискам» Д. Б. Мертвого) большой дом близ Красных ворот, в тупом закоулке за церковью Трех Святителей, с обширным тенистым садом и с почти сельским простором… …Дом этот, отданный ею впоследствии И. В. Киреевскому, долго был известен московскому образованному обществу, всему литературному и ученому люду. Языков, поселившийся у Елагиных, вспоминает об этом доме, говоря о:

Республике привольной

У Красных у ворот.

…Ее любимцем в то время был вдохновенный Языков, особенно дружный с П.В. Киреевским. На одном из ужинов она надела ему на голову венок из цветов. В доме у Красных ворот устраивались чтения, сочинялись и разыгрывались драматические представления, предпринимались загородные прогулки, описывались в стихах, например странствование к Троице-Сергию. Языков сделал стихотворный отчет этому пешему многолюдному хождению…

…Из языковского описания сохранились в печати прекрасные стихи о происхождении мытищинского ключа… Дом А.П. Елагиной сделался средоточием московской умственной и художественной жизни. Языков совместничал с «княгинею русского стиха» К.К. Павловою, тогда еще девицею Яниш, удостоенною внимания со стороны Гете…

…П.Я. Чаадаев являлся на воскресные елагинские вечера. Возвращенный из ссылки Баратынский был у Елагиных домашним человеком и целые дни проводил в задушевных беседах с другом своим старшим Киреевским. Погодин сердечно привязался к Елагиным. Молодой Хомяков читал у них первые свои произведения. Рядом с забавами и «Вавилонскою принцессою», большою шуточною пьесою (из которой отрывок о судьбе Трои, принадлежащий И.В. Киреевскому, напечатан в «Деннице» Максимовича), шло серьезное учение. Лучшие профессора университета давали уроки братьям Киреевским».

М.В. Киреевской

Ее светлости, главноуправляющей отделением народного продовольствия по части чайных обстоятельств, от благодарных членов Троице-Сергиевской экспедиции.

В те дни, как путь богоугодной

От места, где теперь стоим,

Мы совершали пешеходно

К местам и славным и святым;

В те дни, как сладостного мая

Любезно-свежая пора,

Тиха от утра до утра,

Сияла нам, благословляя

Наш подвиг веры и добра;

И в те часы, как дождь холодный

Ненастье нам предвозвестил,

И труд наш мило-пешеходный

Ездою тряской заменил;

Там, где рука императрицы,

Которой имя в род и род

Сей белокаменной столицы

Как драгоценность, перейдет,

Своею властию державной

Соорудила православно

Живым струям водопровод;

Потом в селе, на бреге Учи,

Там, где в досадном холодке,

При входе в избу на доске,

В шинели, в белом колпаке,

Лежал дрожащий и дремучий

Историк нашего пути, —

Его жестоко утомили

Часы хожденья и усилий

И скучный страх вперед итти;

Потом в избе деревни Талиц,

Где дует хлад со всех сторон,

Где в ночь усталый постоялец

Дрожать и жаться принужден;

Потом в местах, где казни плаха

Смиряла пламенных стрельцов,

Где не нашли б мы и следов

Их достопамятного праха;

Там, где полудня в знойный час,

Уныл и жаждущий подушки

На улице один из нас

Лежал – под ним лежали стружки!

Потом, в виду святых ворот,

Бойниц, соборов, колоколен,

Там, где недаром богомолен

Христолюбивый наш народ;

Обратно, в день дождя и скуки,

Когда мы съехалися в дом

Жены, которой белы руки

Играли будущим царем, —

Всегда и всюду благосклонно

Вы чаем угощали нас.

Вы прогоняли омрак сонной

От наших дум, от наших глаз.

Итак, да знаменье оставим

На память будущим векам,

И свой великий долг исправим

Святой признательностью к вам.

Мы все с поклоном вам подносим

И купно молим вас и просим

Принять с улыбкою наш дар,

Лишь с виду малый и убогий,

Как принимают наши боги

Кадил благоговейный пар.

Дорожные экспромты

I

Мытищи

Отобедав сытной пищей,

Град Москва, водою нищий,

Знойной жаждой был томим:

Боги сжалились над ним:

Над долиной, где Мытищи,

Смеркла неба синева;

Вдруг удар громовой тучи

Грянул в дол, – и ключ кипучий

Покатился… Пей, Москва!

II

Село Воздвиженское

Чем эта весь славна, вы знаете ль, друзья?

Здесь сердце русское дрожит невольным страхом:

Здесь Софьей казнены Хованские князья,

Убитые потом у немцев Раупахом.

III

[При посылке К.К. Яниш ложки деревянной на колесцах, из Троице-Сергиевской Лавры]

В день чудотворца Николая, —

Сей день святее мне всего!

Будь ложка вам колесовая

Символом сердца моего:

Ей управляйте, как хотите!

Играйте ею, в добрый час!

А как наскучит, лишь толкните

И убежит она от вас.

Псалом 136

Давиду Иеремием

1. На рекáх Вавилóнских, тáмо седóхом и плáкахом, внегдá помянýти нáм Сиóна:

2. на вéрбиих посреде́ егó обе́сихом оргáны нáшя.

3. Яко тáмо вопроси́ша ны́ пле́ншии нáс о словесе́х пе́сней, и вéдшии нáс о пе́нии: воспóйте нáм от пе́сней Сиóнских.

4. Кáко воспоéм пе́снь Госпóдню на земли́ чуждéй?

5. А́ще забýду тебé, Иерусали́ме, забвéна бýди десни́ца моя́.

6. Прильпни́ язы́к мóй гортáни мо¬емý, áще не помянý тебé, áще не предложý Иерусали́ма, я́ко в начáле весéлия мо¬егó.

7. Помяни́, Гóсподи, сы́ны Едóмския в дéнь Иерусали́мль глагóлющыя: истощáйте, истощáйте до основáний егó.

8. Дщи́ Вавилóня окая́нная, блажéн, и́же воздáст тебе́ воздая́ние твоé, éже воздалá еси́ нáм:

9. блажéн, и́же и́мет и разбиéт младéнцы твоя́ о кáмень.

(Современный канонический перевод:

Давида, через Иеремию

1. При реках Вавилона, там сидели мы и плакали, когда вспоминали о Сионе;

2. на вербах, посреди его, повесили мы наши арфы.

3. Там пленившие нас требовали от нас слов песней, и притеснители наши – веселья: «пропойте нам из песней Сионских».

4. Как нам петь песнь Господню на земле чужой?

5. Если я забуду тебя, Иерусалим, – забудь меня десница моя;

6. прилипни язык мой к гортани моей, если не буду помнить тебя, если не поставлю Иерусалима во главе веселия моего.

7. Припомни, Господи, сынам Едомовым день Иерусалима, когда они говорили: «разрушайте, разрушайте до основания его».

8. Дочь Вавилона, опустошительница! блажен, кто воздаст тебе за то, что ты сделала нам!

9. Блажен, кто возьмет и разобьет младенцев твоих о камень!)

Подражание псалму CXXXVI

В дни плена, полные печали,

На Вавилонских берегах,

Среди врагов мы восседали

В молчаньи горьком и слезах;

Там вопрошали нас тираны,

Почто мы плачем и грустим:

«Возьмите гусли и тимпаны

И пойте ваш Ерусалим».

Нет! Свято нам воспоминанье

О славной родине своей;

Мы не дадим на посмеянье

Высоких песен прошлых дней!

Твои, Сион, они прекрасны!

В них ум и звук любимых стран!

Порвитесь струны сладкогласны,

Разбейся звонкий мой тимпан!

Окаменей язык лукавый,

Когда забуду грусть мою

И песнь отечественной славы

Ее губителям спою.

А ты, среди огней и грома

Нам даровавший свой закон,

Напомяни сынам Эдома

День, опозоривший Сион,

Когда они в веселье диком,

Убийства шумные вином,

Нас оглушали грозным криком:

«Все истребим, всех поженем!»

Блажен, кто смелою десницей

Оковы плена сокрушит,

Кто плач Израиля сторицей

На притеснителях отмстит!

Кто в дом тирана меч и пламень

И смерть ужасную внесет!

И с ярким хохотом о камень

Его младенцев разобьет!

1830 год

Псалом 136

(Первый вариант, напечатанный в «Московском вестнике» Погодина, № 11 1830 года)

Там, где Евфрата светлы волны

Шумят в отлогих берегах,

Там восседали мы безмолвны

С слезами скорби на очах.

Там вопрошали нас тираны,

Почто мы плачем и грустим.

«Возьмите гусли и тимпаны

И пойте ваш Ерусалим.»

Мы ль оскверним воспоминанье

О славной родине своей,

Предав врагу на посмеянье

Святые песни прежних дней.

Твои, Сион! они прекрасны!

В них ум и звук родимых стран!

Порвитесь струны сладкогласны,

Разбейся звонкий мой тимпан!

Окаменей язык лукавый,

Когда забуду грусть мою,

И песнь отечественной славы

Ее губителям спою.

А ты среди огней и грома,

Нам даровавший свой закон,

Напомяни сынам Эдома

День, опозоривший Сион.

Когда они в веселье диком,

Убийства шумные вином,

Нас оглушали грозным криком:

«Всех истребим, всех поженем!»

Блажен, кто смелою десницей

Оковы плена сокрушит,

Кто плач Израиля сторицей

На притеснителях отмстит!

Кто в дом тирана меч и пламень

Ожесточенные внесет

И с ярким хохотом о камень

Его младенцев разобьет!

Николай Языков – брату Александру, 3 августа 1830 года, из Москвы:

«Я все еще нахожусь в ожидании аттестата от Дерптского университета: причиною замедления присылки оного то, что мои об нем письма пришли туда во время каникул – 23[-го] прошлого месяца они кончились, и так на днях я получу и тотчас приступлю к принятию решительных мер – надобно ж хоть чем-нибудь, хоть как-нибудь и хоть поздно, все-таки лучше, нежели никогда, покончить сие неимоверно долгое томление духа моего, и тем несноснейшее, что дело идет о пустяках!..»

Пушкин. Из статьи «Денница. Альманах на 1830 год»:

«…Замечательнейшая статья сего альманаха, статья, заслуживающая более нежели беглый взгляд рассеянного читателя, есть Обозрение Русской Словесности 1829 года, сочинение г-на Киреевского. Автор принадлежит к молодой школе московских литераторов, школе, которая основалась под влиянием новейшей немецкой философии и которая уже произвела Шевырева, заслужившего одобрительное внимание великого Гете, и Д. Веневитинова, так рано оплаканного друзьями всего прекрасного. Несколько критических статей г. Киреевского были напечатаны в Московском Вестнике и обратили на себя внимание малого числа истинных ценителей дарования. Вероятно, Обзор г. Киреевского сделает большое впечатление не потому, что мысли в нем зрелее (что, впрочем, неоспоримо, несмотря на слишком систематическое умонаправление автора), но потому только, что некоторые из его мнений выражены резко и неожиданно…

…Из молодых поэтов немецкой школы г. Киреевский упоминает о Шевыреве, Хомякове и Тютчеве. Истинный талант двух первых неоспорим. Но Хомяков написал Ермака, и сия трагедия уже заслуживает особенной критической статьи».

Николай Языков – брату Александру, 28 августа 1830 года, из Москвы:

«Наконец я получил из Дерпта ответ на мое желание получить от тамошнего университета аттестат на право экзаменоваться. Ответ очень, очень огорчительный – преимущественно для вас, мои родные братья. Надобно вам сказать, что я, отправляясь из Дерпта, не отобрал у профессоров, коих лекции слушал, записок, что слушал (и не мог бы, потому что важнейший мой профессор умер в те дни, в Ревеле), ободренный словом Эверса, обещавшего мне немедленно прислать все, что потребуется, если вздумаю где бы то ни было экзаменоваться. А дело вот в чем: Эверс при смерти болен (у него делается рак в голове) и до него никакие дела теперь не доходят, должность же ректора исправляет другой, человек, характером своим очень подобный нашему Перевощикову и вовсе не имеющий желания нарушать законные формы для кого бы то ни было, а без вышеозначенных записок аттестат на вышереченное право не выдается. Вот и все! В следующем письме напишу подробнее, что мне хочется сделать со мною: ибо теперь лучший из моих планов, кажется, рушится, потому что, в некотором смысле, основывался на моем кандидатстве!!

Пушкин здесь: свадьба его еще не скоро совершится: недавно скончался его дядя В.Л. Пушкин, известный сочинитель Буянова. Все литераторы, находящиеся в Москве, провожали тело его в Донской монастырь, и на сих-то проводах Погодин, растроганный и умиленный очень приличною мыслью о бренности земных человеков, простер Полевому руку примирения – последствия еще не известны. Не хочешь ли читать записки Бейрона? Тебе их пришлю на время, только отзовись».

Николай Языков – брату Александру, 5 сентября 1830 года, из Москвы:

«…Для получения аттестата из Дерпта обратился я – или, лучше сказать, Авд[отья] Петр[овна] оборотила меня – к Мойеру, и теперь надеюсь скоро получить все, что можно, и все будет слава богу и святым его! Прилагаю здесь стихи Пушкина, написанные им к своей невесте; действую теперь желанием удовлетворить, хоть мало-мальски, судьбою гонимого издателя Невского Альм[анаха]. Погодин, кажется, не поедет в чужие края; остроумно приписывает оное приостановление своей особы в России треволнениям, бывшим на днях во Франции. «Марфа» его дня через три явится incognito. Благодарю за деньги за билеты на Шишкова. Жду Ел[исавету] Петр[овну] со стариками и многими новостями по части свадьбы и того-сего.

Разговор о холере и здесь кипит. Сегодня поскакали, по именному повелению, в Саратов многие из здешних врачей – под предводительством Мудрова. Туда-де съедутся их 30 из разных краев России, на курьерских, составится на месте факультет и проч. и проч.

Второй том «Ист[о]р[ии] Рус[ского] нар[ода]» лучше первого, и, как замечает Пушкин, если это усовершенствование продолжится, то 5[-й] или 6-й будет на что-нибудь годен.

Пушкин уехал в Нижний осматривать деревню, ему отданную отцом, и заложить. «Годунов» на днях выйдет в свет: странная игра судьбы и шутка Аполлона! Годунов и Марфа – рядом выступают, вероятно, удивляясь своей современности!»

Пушкин. Из набросков предисловия к «Борису Годунову»:

«Ермак А.С. Хомякова есть более произведение лирическое, чем драматическое. Успехом своим оно обязано прекрасным стихам, коими оно написано».

Николай Языков – брату Александру, 4 декабря 1830 года, из Москвы:

«Здесь все слава богу: холера, кажется, прошла, хотя оцепление еще не снимается и, вероятно, долго не снимется, потому что Петербург сильно трусит. До сих пор зима еще не устанавливалась благонадежно: только со вчерашнего дня началось что-то благовествующее по сей части, смеем думать, что уж это не в шутку».

ХОР

Петый в Московском благородном собрании, по случаю прекращения холеры в Москве

Велик господь! Земля и неба своды

Свершители судеб его святых!

Благословен, когда, казнит народы,

Благословен, когда спасает их.

Пославший нам годину искушенья

Не до конца рабов своих карал;

Нам воссиял желанный день спасенья,

День милости господней воссиял.

Велик господь! К нему сердца и руки!

Ему хвалу гласи тимпана звон!

Ему хвалу играйте песен звуки!

Велик господь! И свят его закон!

На смерть барона А.А. Дельвига

Там, где картинно обгибая

Брега, одетые в гранит,

Нева, как небо голубая,

Широководная шумит,

Жил-был поэт. В соблазны мира

Не увлеклась душа его;

Шелом и царская порфира

Пред ним сияли: он кумира

Не замечал ни одного:

Свободомыслящая лира

Ничем не жертвовала им,

Звуча наитием святым.

Любовь он пел: его напевы

Блистали стройностью живой,

Как резвый стан и перси девы,

Олимпа чашницы младой.

Он пел вино: простой и ясной

Стихи восторг одушевлял;

Они звенели сладкогласно,

Как в шуме вольницы прекрасной

Фиал, целующий фиал;

И девы русские пристрастно

Их повторяют – и поэт

Счастлив на много, много лет.

Таков он, был, хранимый Фебом,

Душой и лирой древний грек.—

Тогда гулял под чуждым небом

Студент и русский человек;

Там быстро жизнь его младая,

Разнообразна и светла,

Лилась. Там дружба удалая,

Его уча и ободряя,

Своим пророком назвала,

И на добро благословляя,

Цветущим хмелем убрала

Весёлость гордого чела.

Ей гимны пел он. Громки были!

На берег царственной Невы

Не раз, не два их приносили

Уста кочующей молвы.

И там поэт чистосердечно

Их гимном здравствовал своим.

Уж нет его. Главой беспечной

От шума жизни скоротечной,

Из мира, где всё прах и дым,

В мир лучший, в лоно жизни вечной

Он перелёг; но лиры звон

Нам навсегда оставил он.

Внемли же ныне, тень поэта,

Певцу, чью лиру он любил,

Кому щедроты Бога света

Он в добрый час предвозвестил.

Я счастлив ими! Вдохновенья

Уж стали жизнию моей!

Прими сей глас благодаренья!

О! пусть мои стихотворенья

Из милой памяти людей

Уйдут в несносный мрак забвенья

Все, все!.. Но лучшее, одно

Да не погибнет: вот оно!

Николай Языков – брату Александру. 28 января 1831 года, из Москвы:

«Вчера совершилась тризна по Дельвигу – Вяземский, Баратынский, Пушкин и я, многогрешный, обедали вместе у «Яра», и дело обошлось без сильного пьянства».

Николай Языков – брату Петру, 25 февраля 1831 года, из Москвы:

«Благодарю тебя за деньги: это такой предмет жизни человеческой вообще – и жизни человека, жить не умеющего, в особенности, – что присыпание их всегда должно быть ответствуемо благодарностию искреннею. «Ориктография Москвы», соч<инение> Фишера, еще не вышла, говорят, скоро выйдет, хоть его и нет еще здесь: он, кажется, в Париже. Решета возьмут во вторник на первой неделе поста, не вините меня в том, что они являются поздно: великое бедствие, постигавшее почти все Россию, должно было иметь пагубное влияние и на все роды промышленности.

18 числа сего месяца совершилось бракосочетание Пушкина. Говорят, что его супруга совершенство красоты. Когда увижу ее, опишу ее тебе с ног до головы: думаю, что и то и другое дела важные в быту супружеском. Накануне сего высокоторжественного дня у Пушкина был девишник, так сказать, или, лучше сказать, пьянство прощальное с холостою жизнию. Тут я познакомился с Денисом Давыдовым – и нашел в нем человека чрезвычайно достойного любопытства во всех отношениях – несмотря на то, что в то же время он во мне мог найти только пьяного стихотворца. Такова судьба нашей братьи людей: все слабы!

У меня есть большая просьба до тебя и брата Ал[ександра], к которому пишу в Уфу; вот в чем дело: Иван Чухломской, по общему свойству сердец человеческих, влюбился здесь в девственницу – дочь отца, не состоящего в рабстве, – требуется, чтоб и он не принадлежал господам; ты уже догадываешься, что я ему обещал по сей части, в чем состоит моя просьба. Как сделать это, во всех смыслах, доброе дело? Да благословит бог сердца любящих! Это можно сказать и со стороны, даже нашему брату, покуда не имевшему случая чувствовать таковое благословение».

Б. М. Маркевич. Воспоминания «цыганки Тани» (Татьяны Дементьевой) о Языкове. Опубликовано 15 мая 1875 г. в «Санкт-Петербургских ведомостях» (№ 131):

«В Москве, в одном из переулков Бронной, в углу убогого деревянного флигеля доживает свои дни 65-летняя, невысокая и глухая старушка, с еще не совсем седыми волосами и большими черными, сохранившими еще необыкновенный блеск, глазами. У ног этой старушки (в буквальном смысле слова) лежал когда-то влюбленный поэт Языков; эту старушку воспевал он вдохновенными стихами:

…Где же ты,

Как поцелуй насильный и мятежный,

Разгульная и чудо красоты?..

Приди! Тебя улыбкой задушевной,

Объятьями восторга встречу я,

Желанная и добрая моя,

Мой лучший сон, мой ангел сладкопевный,

Поэзия московского житья!

Песни этой старушки доводили когда-то Пушкина до истерических рыданий… Зовут ее и поныне прежним, когда-то знаменитым по всей Москве именем Таня. «Бабуся», или просто «баба», прибавляют к этому имени нынешние певчие цыганские птички, из которых далеко не все помнят ее… Не умирает она с голоду, впрочем, благодаря маленькой пенсии, выдаваемой ей княгинею Голицыной, – единомышленницею ее.

Пишущий эти строки познакомился с «бабой» Таней у одной из жилиц того дома, в котором проживает она… Старушка хотя совершенно глуха, но как-то чрезвычайно понятлива, догадывается, или читает по движению губ вопрошающего, – во всяком случае, на повторенный два или три раза вопрос, за которым следит она с напряженным вниманием своих проницательных глаз, она как-то порывисто, как бы ужасно обрадовавшись, начинает вдруг отвечать, лицо оживляется чрезвычайно милою, добродушной улыбкой, и воспоминания счастливого прошлого льются уже неиссякаемой струей из поблеклых морщинистых ее уст. […]

– Ну, а с Языковым как ты познакомилась?

– С Языковым? А познакомилась я с ним в самый день свадьбы Пушкина. Сидела я в тот день у Ольги. Вчера вернулся Павел Войнович и с ним этот самый Языков. Белокурый был он, толстенький и недурной. Они там на свадьбе много выпили, и он совсем не в своем уме был. Как увидел меня, стал мне в любви объясняться. Я смеюсь, а он еще хуже пристает; в ноги мне повалился, голову на колени мне уложил, плачет: «Я, говорит, на тебе женюсь: Пушкин на красавице женился, и я ему не уступлю, Фараонка, – такой смешной он был, – Фараонка ты моя», – говорит – «Так с первого разу увидали и жениться уже хотите?» – смеюсь я ему опять. А он мне на это: «Я тебя давно знаю, ты у меня здесь давно, – на лоб себе показывает, – во сне тебя видел, мечтал о тебе!» И не понимала я даже, взаправду видал ли он меня где прежде или так он только, с хмелю. Павел Войнович с Ольгою помирают, глядя, как он ко мне припадает. Однако очень он меня тут огорчил… Увидал он у меня на руке колечко с бирюзой. «Что это за колечко у тебя, – спрашивает, – заветное?» – «Заветное». – «Отдай мне его!» «– «На что оно вам?» – говорю. А он опять пристал, сдернул его у меня с пальца и надел себе на мизинец. Я у него отнимать, – он ни за что не отдает. «До гроба не отдам!» – кричит. И как я ни плакала, со слезами молила, он не отдал. Павел Войнович говорит мне:

«Оставь, отдаст, разве, думаешь, он в самом деле?» Так и осталось у него мое колечко… А оно было у меня заветное, – дал его мне тот самый человек, которого я любила и который в деревне был; я его по его письму, со дня на день ждала в Москву и просто спать не могла, – что он приедет, спросит про кольцо, а его у меня нет, – а еще хуже, что оно у другого человека… А тот не отдает мне его ни за что. И не знала я просто, что мне делать. Потому Языков даже скоро перестал ездить к нам в хор…

– Как же так, баба? Ведь он в тебя влюблен был?

– А Бог его знает! Влюблен, да не мил, – да и то не знаю даже, что такая за любовь была у него ко мне… Не так люди любят! Холодный человек был, так я сужу…

Можно заключить, что Языков вообще не оставил в памяти старушки никакого значительного впечатления. Она, так подробно вспоминающая о встречах своих с Пушкиным, гордившаяся тем, что он «хотел поэму на нее написать», не знала даже, что внушила Языкову мотивы к трем, едва ли не прелестнейшим и посвященным ей (Т. Д.) его стихотворениям и что одним из этих мотивов было именно то колечко, которое он в минуту шалости сорвал с ее руки. Но что сказала бы глухая Таня, если бы можно было прочесть ей следующие строфы:

Да! Как святыню берегу я

Сей перстень, данный мне тобой,

За жар и силу поцелуя,

Тебя сливавшего со мной;

. . . . . . . . . .

Но что ж? Так пылко, так глубоко,

Так вдохновенно полюбя

Тебя, мой ангел черноокой,

Одну тебя, одну тебя, и —

Один ли я твой взор умильный

К себе привлек? На мне ль одном

Твои объятия так сильно

Живым свиваются кольцом?

Ах, нет! Но свято берегу я…

Никогда никакого «перстня» не дарила она фантазировавшему по поводу ее поэту. По словам старушки, между ею и Языковым не только никогда не существовало близких отношений, но и во всем-то недолгом их знакомстве увлечение его выразилось лишь однажды, в тот вечер, когда он, вернувшись возбужденный со свадьбы Пушкина, улегся у ее ног и предлагал ей жениться, – причем она, разумеется, по обычаю цыганок того времени отвечала поцелуями на его поцелуи, учтивости ради. Заподозривать ее в неискренности нет никакого основания, – она так простодушно говорит о своих «предметах». К тому же в 1831 году, в котором написаны были Языковым упомянутые стихотворения к Т. Д. (Татьяне Демьяновне), относится и следующее признание его в том, что он называет «гармоническою ложью»:

Радушно рабствует поэту

Животворящая мечта:

. . . . . . . . . .

Не веруй, дева-красота!

. . . . . . . . . .

Вот день! – и бледная ты встала,

Ты не спала, ты не мечтала…

А он, таинственник, камен?

Им не играли грезы ночи,

И бодр, и свеж проснулся он,

И про любовь и черны очи

Уже выдумывает сон.

Страсть к Тане не была ли точно так же «выдумана» Языковым?

– И так не отдал он тебе твоего колечка? – спросили бабу.

– Отдал, батюшка, отдал! И опять же Пушкину Александру Сергеевичу за то спасибо! Павел Войнович Нащокин пожаловался ему на Языкова, что вот он как нехорошо со мною сделал. Александр Сергеевич и заступился за меня. – заставил его перстень мой Оле отдать. От нее я его назад и получила…»

Языков – брату Александру, 14 июня 1831 года, из Ильинского:

«…Нахожусь я в деревне, зовомой Ильинское, находящейся верстах в 20 от Белокаменной, на берегу Москвы-реки, на месте высоком, осененном различными древами садов и лесов. Я, брат, еще все только что оправляюсь, слаб и бледен…»

Из очерка-некролога К.Д. Кавелина

Авдотья Петровна Елагина

«…Кто не участвовал сам в московских кружках того времени, тот не может составить себе и понятия о том, как в них жилось хорошо, несмотря на печальную обстановку извне. В этих кружках жизнь била полным, радостным ключом. Лето проводилось где-нибудь за городом, зима в Москве. В 1831 и 1832 годах Елагины и Киреевские жили летом в Ильинском. Тут, между прочим, разыгрывалась шуточная комедия «Вавилонская принцесса», написанная в стихах Ив. Вас. Киреевским и Языковым, который в то время жил с Елагиными и Киреевскими».

Из «Записок» Д.Н. Свербеева:

«Сладострастные грезы и частые возлияния во славу отчизны, женщин и поэзии скоро истощили его здоровье и заставили, не выдержав ни одного из студенческих экзаменов, переселиться в Москву под кров Елагиных и Киреевских…»

А. П. Елагина – мужу, Алексею Андреевичу Елагину, 14 июля 1831 года, из подмосковного Ильинского:

«Все Ильинское преторжественно собралось ко мне. … Спектакль был очень смешон; Свербеев и Мельгунов хохотали от души, и Свербеев уверяет, что у нас, русских, таких фарсов еще не было. Языков сперва очень трусил, но, отважившись выйти на сцену, играл своего халдейского принца прекрасно».

Из «Записок» Д.Н. Свербеева:

«…Из Дерпта переселился он [Языков] в Москву, в лоно литературной семьи тех Киреевских-Елагиных, в которой царила ласковою любовью и нежно внимательным добродушием мать этой семьи, друг Жуковского, все еще милая и в настоящее время, хотя уже в преклонной старости, Авдотья Петровна Елагина. Она и ее сыновья Киреевские тотчас же стали баловать, лелеять, обогревать настуженную неудачами поэзию Языкова. Крылья поэта встрепенулись, и этим годам московской жизни принадлежат едва ли не лучшие его стихи… …Когда я, возвратясь из-за границы, уже женатый, нашел в этой московской среде Языкова, я, к сожалению, убедился в том, что его уже слишком ублажали. Все его странности, все его недостатки не только извиняли, но находили особенно привлекательными. Так однажды привело меня в негодование предложение довести до опьянения Языкова в небольшом нашем обществе и заставить его в этом положении читать нашему небольшому кружку какое-нибудь особенно торжественное произведение его музы. Как я ни упрашивал этого не делать, меня не послушали. Языкова накатили шампанским: он прочел стихи с иссуплением, как помешанный. Я любил Языкова любовью более строгой, мне больно было видеть, как делают из него какого-то шута».

Николай Языков – Иван Киреевский. Куплеты для водевиля «Вавилонская принцесса» (домашний летний театр Елагиных-Киреевских в селе Ильинское, лето 1831 года)

ЧОРТ

Когда счастливый дар поэта

Завесой скромности прикрыт,

И им средь суетного света

Младая дева не блестит,

Когда порыв души прекрасной

Она стихом передает

И похвалы толпы пристрастной

Себе не ищет и не ждет.

Служенье музам освящает

Очарованье красоты,

И мысль и очи просветляет

Огнем возвышенной мечты

Когда ж на дело вдохновенья

Она незваная идет,

И все грехи рифмоплетенья

Выносит нагло пред народ,

Тогда в насмешливом народе

Ей все в позор обращено,

Она бессмыслица в природе

И полу нежному пятно.

НЕПТУН

Все, что волны, все, что воды,

Все, что море-океан,

Все, что бури, непогоды,

Надо всем я капитан.

Прежде чем летали флоты

По хребтам седых валов,

Я предвидел анекдоты

Всех отважных моряков.

Про Колумба, Магеллана

Про де-Гаму и других,

Всех героев океана,

Знаменитых и простых.

Вот каков я! Суши, мели,

Камни, скрытые на дне,

Неизбежные доселе,

Все давно известны мне!

Все, что волны, все, что воды,

Все, что море-океан,

Все, что бури, непогоды,

Надо всем я капитан.

Но одно венца и трона

И трезубца мне милей:

Что почтили Посейдона

Вы любовию своей.

В те часы, как вас пленяли

Сказки витязей морских,

Про меня вы их читали

И меня любили в них.

Я и сам давно волнуюсь,

И любовью к вам дышу,

Потому рекомендуюсь

И руки у вас прошу.

ГЕБА С КУБКОМ

Бывало, я, младая Геба,

В Олимпе чашницей была,

И на пирах напиток неба

Мироправителям лила;

Теперь же боги баснословья

И папа с ведьмой и со мной

За ваше доброе здоровье

Осушим кубок круговой.

ЗВЕЗДА

Я та звезда, под чьим правленьем

На белый свет ты рождена,

Под чьим властительным теченьем

Твоя красуется весна.

Мы, звезды, царственно гуляем

По беспредельности небес,

Судьбами мира управляем,

И нам подвластен сам Зевес.

В его весов святые чаши

Кладем мы жребии людей,

И я сошла в пределы ваши

С моих лазоревых полей, —

Чтобы тебе новорожденной

Открыть грядущий жребий твой:

Он будет светел, озаренный

Тебя хранящею звездой,

И будет ясен и спокоен

И вечно радостен твой взор,

И каждый день твой будет строен,

Как звезд расчисленный собор.

И жизнь твоя пройдет сияя,

Как мы на небе голубом

Проходим, взор обворожая

Своим магическим огнем.

ВЕДЬМА

(верхом на помеле)

Я в Киеве узнала,

Что пирушка здесь в селе;

Вот коня я оседлала,

Завизжала, засвистала,

Поскакала, поскакала, —

Прискакала на метле.

Помнишь, барышня-шалунья,

Ты духов к себе звала?

Прилетела я, летунья,

Испугалась ты, шалунья:

«Ах, колдунья! Ах, колдунья!»

И креститься начала.

То-то, барышни, смотрите.

Не пугайте волшебством!

С нашей братьей не шутите!

Если ж вызвать нас хотите,

Не гоните, не гоните,

Не гоните нас крестом!

Вот теперь не испугаю —

Я пришла проведать вас:

В день рожденья вам желаю

Благ, каких сама не знаю;

Поздравляю, поздравляю,

Поздравляю в добрый час!

ТРУБАДУР

Из счастливого Прованса,

Где царем был сам Амур,

Где отечество романса,

Я – бродящий трубадур.

На живых брегах Дюранса

Помню я, что вас видал:

Там вы песни запевали,

Хороводы заплетали,

И оттуда приезжали

Вы к Голицыну на бал.

Как знакомый, в день рожденья

Вам приносит поздравленье

Ваш покорный трубадур:

От живых брегов Дюранса,

Из отечества романса,

Из счастливого Прованса,

Где царем был сам Амур.

АМУР С МЕШКОМ

Знаком я вам иль нет? – Того не знаю,

Хоть ревностно служу у вас в стрелках,

И, егерь ваш, без промаху стреляю,

И в юношу и в старика в очках.

И много жертв сразил во имя ваше,

Их тысячи сидят в мешке моем;

Один старик, чуть жив, пищит в ягдташе:

«Ах, сжальтеся над бедным стариком».

ПАПА С КЛЮЧАМИ

И я пришел в день вашего рожденья,

Подобно сим языческим богам;

Я вам принес мое благословенье,

Чего они принесть не могут вам.

Мне донесли, что ваша кладовая

В исправности и взаперти всегда,

Так вот же вам зато ключи от рая,

Но только с тем, чтоб не спешить туда.

Николай Языков – В.Д. Комовскому, 9 сентября 1831 года из Москвы:

«Прошу вас доставить мне удовлетворительные сведения вот о чем: как получается позволение издавать журнал? Через какие мытарства проходит просьба и самое лицо просителя в собор властей предержащих? Каков должен быть собою таковый проситель: может ли он быть существо безызвестное в жизни нашей литературы или ему необходима молва человека, издавшего хоть какой-нибудь звук на Парнасе и проч.? Все это нужно мне ведать для некоторых соображений на будущий 1832 год, об которых напишу Вам подробно в свое время».

П.Я. Чаадаев. Несколько слов о польском вопросе:

«Вслед за подавлением польского восстания главные виновники его нашли убежище во Франции. Пользуясь малой осведомленностью этой страны в отношении истории и современного состояния Польши, они без труда смогли изобразить свое безумное предприятие заслуживающим не только прощения, но еще и похвалы.

Удивительное дело. Там так мало знакомы даже с географическим положением Польши, что один из выдающихся членов палаты депутатов в одно из заседаний предложил самым серьезным образом послать в защиту восставших поляков флот в порт Поланген, и это предложение было принято почтенными слушателями без смеха. Речи, произнесенные недавно в национальном собрании в пользу поляков, свидетельствуют о столь же великом невежестве и в самом польском вопросе, как таковом. Ввиду этого скажем в немногих словах, как представляется этот вопрос беспристрастному и хорошо осведомленному уму.

1. Когда новое государство, образованное многочисленными славянами, подчиненными Руссам (aux Russes) или варягам, и ставшее впоследствии обширной русской империей, было утверждено в царствование Ярослава; оно включало в себя все пространство между Финским заливом на севере и Черным морем на юге, Волгой на востоке и левым берегом Немана на западе. Пограничная линия, отделявшая тогда русских от их соседей-поляков, пролегала по равнинам, тянущимся вдоль левого берега Немана, в местности, где мы находим города Августово, Седлец, Люблин, Ярослав, и тянулась по течению реки Сан до подножия Карпатских гор. Это та самая линия, которая и в наши дни на деле размежевывает обе народности – русскую и польскую. Население к востоку от этой линии говорит на русском наречии и принадлежит к греческой церкви, население на запад от нее говорит по-польски и принадлежит к римскому исповеданию.

2. Поляки составляют лишь одну ветвь великой славянской семьи. Они в старину составляли и теперь еще составляют население немногочисленное. Знаменитая польская республика в пору наивысшего своего могущества была государством, состоящим из нескольких народностей, из них русские в областях, носивших название: Белоруссии, Малороссии, составляли главную часть. Это русское население, присоединенное к республике, соединилось с поляками лишь под условием пользоваться всеми национальными правами и свободой, права эти были за ними упрочены знаменитыми pacta conventa. Эти права и привилегии с течением времени были грубо отброшены Польшей и постоянно попирались среди самых возмутительных религиозных преследований.

Вследствие этих-то жестоких страданий русские области отделились от республики и соединились с семьей славянских народов, которая приняла имя Всероссийской Империи (по-французски: L’Empire de toutes les Russes). Это отделение, начавшееся с 1651 года и законченное в конце XVIII в., было неизбежным последствием ошибок притеснительного правительства, нетерпимости римского духовенства и вполне естественной тяги этой части русского народа свергнуть иго иноземцев и вернуться в лоно собственной народности…»

Николай Языков – В.Д. Комовскому, 23 сентября 1831 года, из Москвы:

«Мне приятно и сладостно познакомить с Вами литературного доброго молодца, который Вас уже уважает и которого знакомством и приязнью я могу гордиться как человек и писатель. Это И.В. Киреевский, он-то выступает, с 1832 года, на публичную службу русской словесности, возвергая на рамена свой временник, глаголемый «Европеец». Прошу Вас принять его журналистские объятия. Он уже подал просьбу и программу в здешнюю цензуру – и просит Вас о пособии в Питере. Как пойдет это дело? Не можете ли, в случае каких-либо сомнений или вопрошений со стороны властей, Вы их разрешить и отвечать, как можно полнее, вместо самого издателя?»

П.Я. Чаадаев. Несколько слов о польском вопросе (продолжение):

«…3. После отпадения русских племен настоящая Польша, или, как ее тогда называли, Polska coronna, предоставленная своим силам и лишенная возможности составить независимое государство, досталась в добычу Австрии и Пруссии. Император Наполеон вновь соединил ее и создал из нее Варшавское Великое Княжество, которое затем приняло деятельное участие в войне против России 1812 года. После того, как русская армия овладела княжеством в 1813 г., император Александр большую часть его присоединил к своим владениям под именем Царства Польского. Однако же и после присоединения к России силой оружия с краем этим вовсе не обращались, как с завоеванным. На всем пространстве нашей обширной империи русские и поляки пользуются одинаковыми правами. Поляк вступил через это соединение в среду того обширного союза славянских народов, который составляет империю, и этим самым стал пользоваться многими преимуществами, которые естественно вытекают из принадлежности к сильному государству.

4. Западным областям старой Польши, присоединенным затем к немецким государствам, пришлось испытать иностранное воздействие в такой степени, что польское население оказалось там в меньшинстве и с каждым днем все больше растворяется в толще германского племени; так дело обстоит в Силезии, в Померании и в части великого княжества Познанского.

5. В областях, присоединенных к Российской империи (не входящих в состав Царства Польского) и называвшихся раньше Литвой, Белоруссией и Малороссией, поляки составляют приблизительно пятидесятую часть всего населения. Остальные почти сплошь русские. Эти последние хранят еще свежую память о насилиях, выпавших на долю их отцов при польском владычестве, и питают к своим господам, пережитку прежнего строя, такую ненависть, что спасением своим они отчасти обязаны русскому правительству. Среди областей, составляющих часть Австрийской империи, восточная часть Галиции, некогда носившая название Червонная Русь и придерживающаяся греческого церковного обряда, почти целиком сохраняет свою народность, и поляки там далеко не пользуются сочувствием коренного населения: остальная часть, где господствует римский церковный обряд, почти совсем онемечена…»

Николай Языков – брату Александру, 30 сентября 1831 года, из Москвы:

«…С К[омовским] я в славной переписке: он помогает хлопотать по части просьбы Кир[еевского] об журнале, я вербую его всюду на разные разности и просил его прощупать и тебя: и то сказать – что ты ни гугу?..

Наш Парнас просыпается: Жуковский написал целый том новых стихотворений, Пушкин – повесть в стихах и еще пишет; и моя поэзия тоже не в бездействии пребывает: если благословение Господне меня не оставит, то к 1-му генваря 1832 года у меня будет 2000 стихов свежих – и выиграю заклад. Всего больше боюсь светской рассеянности: того и гляди затаскаюсь и растаскаюсь в ее шуме и блеске! Если совершится сие поэзии моей дельное дело, то я выдам в свет собрание моих стихотворений: это должно будет сделать и потому, что пора будет и довольно их, и потому, что на них особенный отпечаток и характер в них дышит такой, которого не должно быть в последующих. Пусть они и существуют особняком. Теперешние все любовные, винные (это не беда: у меня пьянство – свое: оно, так сказать, mare clausum моей поэзии), но что ж мне делать: тороплюсь, большого начать не смею; жаль не вовсе ему предаться, а это невозможно: надобно писать на прохладе, не считая, сколько стихов на день и проч.»

Николай Языков – В.Д. Комовскому, 25 октября 1831 года из Москвы:

«Всею душою и всем сердцем литературным и духовным благодарю Вас за известие о разрешении «Европейца» – и не один я приношу Вам сию благодарность, вместе со мной благодарит Вас и сам «Европеец» – и благодарит вся Россия. Здесь еще не получили сей приятной новости в цензуру: пора уже печатать в газетах объявление: говорят, что в глазах нашей почтеннейшей публики много значит и первенство обнародовать об издании нового журнала…»

П.Я. Чаадаев. Несколько слов о польском вопросе (окончание):

«…6. В случае соединения прежних польских земель в одно такое целое, где поляки оказались бы в большинстве, составилось бы таким образом государство с населением никак не более 6–7 миллионов и в нем оказались бы вкрапленными в большом числе немцы и евреи.

Восстановление независимой Польши, с таким составом населения, окруженной большими и сильными державами, если бы это и оказалось в данный момент осуществимым, не давало бы поэтому никакого ручательства в длительном существовании. Мысль присоединения к этому царству областей, бывших когда-то польскими, с населением ныне онемеченным и вошедшим уже в состав немецкого союза, была бы и несправедливой и неосуществимой.

Расчленять Россию, отрывая от нее силою оружия западные губернии, оставшиеся русскими по своему национальному чувству, было бы безумием. Сохранение их, впрочем, составляет для России жизненный вопрос. В случае, если бы попытались осуществить этот план, она в тот же час поднялась бы всей массой, и мы стали бы свидетелями проявления всех сил ее национального духа. И по всей вероятности, губернии эти сами всеми силами воспротивились бы этому, как в силу передаваемых по наследству воспоминаний о перенесенном ими продолжительном угнетении, так и вследствие многих смежных интересов, связывающих их с империей.

7. Против отторжения нынешнего Царства (польского) с целью превращения его в ядро новой независимой Польши, даже и при содействии этому со стороны нескольких европейских государств, стал бы возражать не один просвещенный поляк, в убеждении, что благополучие народов может найти свое полное выражение лишь в составе больших политических тел и что, в частности, народ польский, славянский по племени должен разделить судьбы братского народа, который способен внести в жизнь обоих народов так много силы и благоденствия.

8. Надо, наконец, вспомнить, что первоначально Российская империя была лишь объединением нескольких славянских племен, которые приняли свое имя от пришедших Руссов (Russes), как нам это сообщает Нестерова летопись, и что ныне еще это все тот же политический союз, обнимающий две трети всего славянского племени, обладающий независимым существованием и на самом деле представляющий славянское начало во всей его неприкосновенности. В соединении с этим большим целым поляки не только не отрекутся от своей национальности, но таким образом они ее еще более укрепят, тогда как в разъединении они неизбежно попадут под влияние немцев, поглощающее воздействие которых значительная часть западных славян уже на самих себе испытала».

Из стихотворения «Ау!»

Голубоокая, младая,

Мой чернобровый ангел рая!

Ты, мной воспетая давно,

Еще в те дни, как пел я радость

И жизни праздничную сладость,

Искрокипучее чинно, —

Тебе привет мой издалеча,

От москворецких берегов

Туда, где звонких звоном веча

Моих пугалась ты стихов;

Где странно юность мной играла,

Где в одинокий мой приют

То заходил бессонный труд,

То ночь с гремушкой забегала!

Пестро, неправильно я жил!

. . . . . . .

Я здесь! – Да здравствует Москва!

Вот небеса мои родные!

Здесь наша матушка-Россия

Семисотлетняя жива!

Здесь все бывало: плен, свобода,

Орда, и Польша, и Литва,

Французы, лавр и хмель народа,

Все, все!.. Да здравствует Москва!

Николай Языков – В.Д. Комовскому, 29 декабря 1831 года, из Москвы:

«…В 1 № «Европейца» Вы найдете мое стихотворение (под романтическим названием «Ау!»). Из него вытеснила цензура четыре стиха,

О! проклят будь, кто потревожит

Великолепье старины,

Кто на нее печать наложит

Мимоходящей новизны!

Они идут после стихов:

…………Эти главы

Святым сиянием горят!»

Николай Языков – В. Д. Комовскому, 5 января 1832 года, из Москвы:

«Получили ли Вы “Европейца”? Каково? Критики замечают, что он zu theoretish – и, кажется, правы. Но да извинится перед очами Вашими сей недостаток тем, что у издателя мало было материалов за прошлый год европейских, свежих, животрепещущих – на 1832 должно быть много и проч.»

Из «Записок» Д.Н. Свербеева:

«По понятиям того времени каждому дворянину, каким бы великим поэтом он ни был, необходимо было служить или, по крайней мере, выслужить себе хоть какой-нибудь чинишко, чтобы не подписываться недорослем. Беспатентный Языков понимал эту потребность, и даже заоблачная семья Елагиных сознавала такую необходимость. Я думал, что один род службы в Москве, к которой его тогда приковали разными обольщениями, может доставить ему некоторое занятие и полезное развлечение. В это самое время был я главным смотрителем комиссии печатания грамот и договоров, отдельно учрежденной при архиве иностранных дел старанием и иждивением покойного графа Николая Петровича Румянцева. Одним из чиновников этой комиссии и под моим ведомством был известный собиратель русских песен Петр Васильевич Киреевский, сын А.П. Елагиной. Я предложил Языкову записать его туда же на службу, обещая доставлять ему любопытные древние наши материалы для занятий и не требовать от него никакого усиленного труда. Семья Елагиных перетревожилась, выдумала, не знаю почему, что я буду его притеснять, – мой поэт испугался и нашел себе, покровительствуемый Елагиной, приют в межевой канцелярии. Он вступил в нее, не входя ни одним шагом».

Записка о канцеляристе Языкове:

«Канцелярист Николай Языков поступил в канцелярию Главного Директора Межевой Канцелярии 1831 года Сентября 12-го; 1832 года Сентября 17-го за № 1,757 представлено бывшим главным Директором г. Сенатором Гермесом, г-ну Министру Юстиции о награждении его, Языкова, чином Коллежского Регистратора, а 18-го Ноября 1833 года, он, Языков, уволен по прошению от службы».

Пушкин – Ивану Киреевскому, 4 февраля 1832 года, из Петербурга в Москву:

«Простите меня великодушно за то, что до сих пор не поблагодарил я Вас за Европейца и не прислал Вам смиренной дани моей. Виною тому проклятая рассеянность петербургской жизни, и альманахи, которые совсем истощили мою казну, так что не осталось у меня и двустишия на черный день, кроме повести, которую сберег и из коей отрывок препровождаю в Ваш журнал. Дай бог многие лета Вашему журналу!.. …Языкова довольно было бы двух пиес. Берегите его на черный день. Не то как раз промотаетесь и будете жить Раичем да Павловым».

Пушкин – И.И. Дмитриеву, 14 февраля 1832 года, из Петербурга в Москву:

«Вероятно, вы изволите уже знать, что журнал Европеец запрещен вследствие доноса. Киреевский, добрый и скромный Киреевский, представлен правительству сорванцом и якобинцем! Все здесь надеются, что он оправдается и что клеветники – или по крайней мере клевета устыдится и будет изобличена».

Николай Языков – брату Петру, 18 февраля 1832, из Москвы:

«Европеец», кажется, прекратится. Его величество сильно разгневался на издателя и на цензора Аксакова за статью о «Горе от ума», особенно за то, что там говорится о немцах; приказал было издателя привезть в Петербург для садки в Петропаловскую, а цензора водворить на гауптвахту, но, Бог весть почему, смягчился, и дело кончится обыкновенным запретом. Жуковский пишет к Киреевскому, что ежели он, Киреевский, напишет оправдательное письмо к Александру Христофоровичу, то журнал может продолжиться: но что за охота писать, сидя под придирками жандармов. Не знаю, на что решится Киреевский».

П.Я. Чаадаев. Из письма Бенкендорфу, написанного Чаадаевым от имени Ивана Киреевского, по его просьбе:

«Его величество удостоил бросить взгляд на журнал, которого я был издателем. Он заметил некоторые мысли, которые о счел предосудительными, и нашел все направление журнала таковым, что властям не следовало бы терпеть его издания. Он повелел запретить его; на мою долю выпало самое большое несчастье, какое может выпасть в монархии верноподданному, а именно – быть опозоренным в глазах своего государя. Вы позволили мне, генерал, обратиться к вам с апологией моих мыслей; пользуясь этой милостью, с глубокой покорностью решению, последовавшему свыше, и с упованием на справедливость и мудрость моего державного судьи, надеясь на то, что он снизойдет до ознакомления с моей защитой.

* * *

Прежде всего нам следует приложить все старания к тому, чтобы приобрести серьезное и основательное классическое образование; образование, заимствованное не из внешних сторон той цивилизации, которую мы находим в настоящее время в Европе, а скорее от той, которая ей предшествовала и которая произвела все, что есть истинно хорошего в современной цивилизации. Вот чего бы я желал на первом месте для моей страны. Затем я желал бы освобождения наших крепостных, потому что думаю, что это есть необходимое условие всякого дальнейшего прогресса у нас, и в особенности прогресса морального. Я думаю, что все изменения, которые правительство предположило бы внести в наши законы, не принесли бы никакого плода, пока мы будем пребывать под влиянием тех впечатлений, которые оставляет в наших умах зрелище рабства, окружающего нас с нашего детства, и что только его постепенная отмена может сделать нас способными воспользоваться остальными реформами, которые наши государи, в своей мудрости, сочтут уместными ввести со временем.

* * *

Посудите теперь сами, генерал, возможно ли, чтобы, говоря о цивилизации и разуме, я подразумевал свободу и конституцию?

* * *

Излагая историю философского разума за последнее время, я пытался показать, что ум человека, отклоненный от своих путей нелепой и безбожной философией восемнадцатого века, вернулся наконец к более мудрой мысли; что в настоящее время религия вступила вновь в свои права в области философии и что наука стала столь же трезвой и умеренной, сколь некогда она была смелой и страстной… …Я уже имел случай охарактеризовать революционное начало, как начало разрушения и крови, и высказать мимоходом мои политические взгляды, когда отметил грубый способ понимания французской революцией слов – свобода, разум и человечество. Этого, казалось, было достаточно, чтобы оградить меня от нареканий, которым я подвергаюсь».

Николай Языков – В.Д. Комовскому, 20 февраля 1832, из Москвы:

Судьба «Европейца» еще не решилась; официального запрещения нет покуда: он остановился единственно по слухам, впрочем, самым верным; будущее не известно, а его настоящая история, так как и сама история в некотором смысле, есть изъяснение, дополнение настоящего и пример будущего.

Николай Языков – брату Петру, 15 марта 1832, из Москвы:

«Европейца» запретили вот почему: государь император, читая 1[-й]номер сего журнала, заметил, что в нем говорится о политике, что в статье «XIX век» автор под словом «просвещение» разумеет «свободу», под выражением «искусно отысканная середина» – конституцию и, наконец, в статье о «Горе от ума» под именем иностранцев – русских губерний Лиф[ляндской], Кур[ляндской] и проч. Это же сказано в официальном бумагоприслании в здешнюю цензуру из Петер[бурга] от Алекс[андра] Христофоровича. Цензуре приказано смотреть наистрожайше и за всеми прочими журналами, особенно за «Телеграфом» и «Телескопом», в коих, дескать, тоже замечается направление либеральное.

* * *

Через Москву приехал Иакинф. Я познакомился с ним у Погодина, где по сему важному случаю было собрано все литераторство московское. Он человек очень умный, знающий Китай, как «Отче наш»; похож на портрет свой, приложенный к запискам о Монголии. Странно и многим соблазн видеть монаха, вкушающего мясо в пост, и курящего трубку, и пьющего вино: он еще носит одежду инока. Везет в Петер[бург] огромное собрание рукописей тех стран неизвестных и свой перевод истории Китая в XII томах. Каковы наши! С Иакинфом возвращаются и студенты миссии, они все научились по-китайски. Замечательно, между прочим, и то, что наши миссионеры, прежде жившие в Пекине, никак не догадывались учиться по-китайски, лет 15, как догадались, – слава Богу!

* * *

Вот какой анекдот случился в Петербурге во время представления трагедии Делавиня «Генрих XI» (на французском театре). Государь был в ложе. Публика громко зарукоплескала стиху, которым духовник короля советует ему «не следовать внушениям своего сердца, потому что оно злобно!»

Актер хотел продолжать – снова рукоплескания. Государю это не понравилось. Он встал и, высунувшись перед публикой, взглянул на нее грозным оком, но при сем державном телодвижении раздался снова и снова гром рукоплесканий оглушающий, – и государь уехал из театра.

Это тоже одна из причин, действующих на стеснение журналистов».

Николай Языков – В.Д. Комовскому, 1 июля 1832 года, из Москвы:

«Здесь установились жары ливийские: люди валяются или бродят, как шальные; умственная деятельность и малейшая невозможна, – следственно, и проч. Это состояние, неблагоприятствующее развитию стихов, продолжится, конечно, не далее конца лета; – тогда мне надобно будет приняться за утолщение тетрадки, готовимой мною к изданию…

* * *

Есть ли у Грефа все книги по гомеопатии, напр[имер], продолжение его врачебного веществословия? Гомеопатия здесь более [и] более прославляется, действуя неимоверно скоро во благо человечества».

Николай Языков – В.Д. Комовскому, 5 мая 1833 года, из Языкова:

«Скоро ли перестанет Греч печатать в «С[ыне] О[течества]» стоны против гомеопатии? Пора бы понять, что метода, которой в Германии последуют тысячи мужей ученых, – не есть вздор и обман».

Глава пятая

Зарытый талант?

1

Песня, полученная Пушкиным от Языкова, записавшего ее с голоса у крестьян Симбирской губернии, и переведенная им на французский для французского фольклориста Лёве-Веймара, в числе одиннадцати песен, отобранных Пушкиным для перевода и представления русского фольклора, как самые значительных и показательных:

Вниз то было по матушке Камышенке реке,

Супротив то была устьица Самары реки,

Что плывет тут легка лодочка коломенка;

Что в лодочке сидит млад посланник царев,

Карамышев князь Семен сударь Константинович,

В левой он руке держит государев указ,

А во правой руке держит саблю острую.

Что по крутому по красному бережку,

Что по желтому сыпучему песочку,

Что ходили тут-гуляли добрые молодцы,

Добрые молодцы гуляли, всё донские казаки,

Всё донские, гребенские, запорожские,

Да и славные казаки, братцы яицкие.

Они думали крепку думушку заедино

Что сказали все словечушко во единый глас,

Становили они пушку, братцы, медную,

Закатили в нее ядрушко чугунное,

Что палили они в лодочку коломенку:

Никого они в лодочке не ранили,

Только убили одного царского посланника.

19 По долгом времени, приходит господин рабов тех и требует у них отчета.

20 И, подойдя, получивший пять талантов принес другие пять талантов и говорит: господин! пять талантов ты дал мне; вот, другие пять талантов я приобрел на них.

21 Господин его сказал ему: хорошо, добрый и верный раб! в малом ты был верен, над многим тебя поставлю; войди в радость господина твоего.

22 Подошел также и получивший два таланта и сказал: господин! два таланта ты дал мне; вот, другие два таланта я приобрел на них.

23 Господин его сказал ему: хорошо, добрый и верный раб! в малом ты был верен, над многим тебя поставлю; войди в радость господина твоего.

24 Подошел и получивший один талант и сказал: господин! я знал тебя, что ты человек жестокий, жнешь, где не сеял, и собираешь, где не рассыпал,

25 И, убоявшись, пошел и скрыл талант твой в земле; вот тебе твое.

26 Господин же его сказал ему в ответ: лукавый раб и ленивый! ты знал, что я жну, где не сеял, и собираю, где не рассыпал;

27 Посему надлежало тебе отдать серебро мое торгующим, и я, придя, получил бы мое с прибылью;

28 Итак, возьмите у него талант и дайте имеющему десять талантов,

29 Ибо всякому имеющему дастся и приумножится, а у неимеющего отнимется и то, что имеет;

30 А негодного раба выбросьте во тьму внешнюю: там будет плач и скрежет зубов. Сказав сие, возгласил: кто имеет уши слышать, да слышит!

(Евангелие от Матфея. Глава 25)

* * *

Николай Языков: Послание П.В. Киреевскому (1835)

Где б ни был ты, мой Пётр, ты должен знать, где я

Живу и движусь? Как поэзия моя,

Моя любезная, скучает иль играет,

Бездействует иль нет, молчит иль распевает?

Ты должен знать: каков теперешний мой день?

Попрежнему ль его одолевает лень,

И вял он и сердит, влачащийся уныло?

Иль радостен и свеж, блистает бодрой силой,

Подобно жениху, идущему на брак?

Отпел я молодость и бросил кое-как

Потехи жизни той шумливой, беззаботной,

Удалой, ветреной, хмельной и быстролётной.

Бог с ними! Лучшего теперь добился я:

Уединенного и мирного житья!

Передо мной моя наследная картина:

Вот горы, подле них широкая долина

И речка, сад, пруды, поля, дорога, лес,

И бледная лазурь отеческих небес!

Здесь благодатное убежище поэта

От пошлости градской и треволнений света!

Моя поэзия – хвала и слава ей!

Когда-то гордая свободою своей,

Когда-то резвая, гулявшая небрежно,

И загулявшаясь едва не безнадежно,

Теперь уже не та, теперь она тиха:

Не буйная мечта, не резкий звон стиха

И не заносчивость и удаль выраженья

Ей нравятся, о нет! пиры и песнопенья,

Какие некогда любила всей душой,

Теперь несносны ей, степенно-молодой,

И жизнь спокойную гульбе предпочитая,

Смиренно-мудрая и дельно-занятая,

Она готовится явить в учёный свет

Не сотни две стихов во славу юных лет,

Произведение таланта миговое,

Элегию, сонет, – а что-нибудь большое!

И то сказать: ужель судьбой присуждено

Ей весь свой век хвалить и прославлять вино

И шалости любви нескромной? Два предмета,

Не спорю, милые;– да что в них? Солнце лета,

Лучами ранними гоня ночную тень,

Находит весело проснувшимся мой день;

Живу, со мною мир великий чуждый скуки,

Неистощимые сокровища науки,

Запасы чистого привольного труда

И мыслей творческих, нетяжких никогда!

Как сладостно душе свободно-одинокой

Героя своего обдумывать! Глубоко,

Решительно в него влюблённая, она

Цветёт, гордится им, им дышет, им полна;

Везде ему черты родные собирает;

Как нежно, пламенно, как искренно желает,

Да выйдет он, её любимец, пред людей

В достоинстве своём и в красоте своей,

Таков, как должен быть, он весь душой и телом,

И ростом, и лицом; тот самый словом, делом,

Осанкой, поступью, и с тем копьём в руке,

И в том же панцыре, и в том же шишаке!

Короток мой обед; нехитрых, сельских брашен,

Здоровой прелестью мой скромный стол украшен

И не качается от пьяного вина;

Не долог, не спесив мой отдых, тень одна,

И тень стигийская, бывалой крепкой лени,

Я просыпаюся для тех же упражнений,

Иль предан лёгкому раздумью и мечтам,

Гуляю наобум по долам и горам.

Но где же ты, мой Пётр, скажи? Ужели снова

Оставил тишину родительского крова,

И снова на чужих, далёких берегах

Один, у мыслящей Германии в гостях,

Сидишь, препогружён своей послушной думой

Во глубь премудрости туманной и угрюмой?

Иль спешишь в Карлсбад здоровье освежать

Бездельем, воздухом, движеньем? Иль опять,

Своенародности подвижник просвещенный,

С учёным фонарём истории, смиренно

Ты древлерусские обходишь города,

Деятелен и мил и одинак всегда?

O! дозовусь ли я тебя, мой несравненный,

В мои края и в мой приют благословенный?

Со мною ждут тебя свобода и покой,

Две добродетели судьбы моей простой,

Уединение, ленивки пуховые,

Халат, рабочий стол и книги выписные.

Ты здесь найдёшь пруды, болота и леса,

Ружьё и умного охотничьего пса.

Здесь благодатное убежище поэта

От пошлости градской и треволнений света:

Мы будем чувствовать и мыслить и мечтать,

Былые, светлые надежды пробуждать

И, обновлённые ещё живей и краше,

Они воспламенят воображенье наше,

И снова будет мир пленительный готов

Для розысков твоих и для моих стихов.

* * *

Последнее известное письмо Пушкина Языкову:

«14 апреля 1836 г. Из Голубова в Языково.

Отгадайте, откуда пишу к Вам, мой любезный Николай Михайлович? из той стороны – где вольные живали ets.

где ровно тому десять лет пировали мы втроем – Вы, Вульф и я; где звучали Ваши стихи, и бокалы с емкой, где теперь вспоминаем мы вас – и старину. Поклон Вам от холмов Михайловского, от сеней Тригорского, от волн голубой Сороти, от Евпраксии Николаевны, некогда полувоздушной девы, ныне дебелой жены, в пятый раз уже брюхатой, и у которой я в гостях. Поклон Вам ото всего и от всех Вам преданных сердцем и памятью!

Алексей Вульф здесь же, отставной студент и гусар, усатый агроном, тверской Ловлас – попрежнему милый, но уже перешагнувший за тридцатый год. Пребывание его во Пскове не так шумно и весело ныне, как во время моего заточения, во дни, как царствовал Александр; но оно так живо мне Вас напомнило, что я не мог не написать Вам несколько слов в ожидании, что и Вы откликнетесь. Вы получите мой Современник; желаю, чтоб он заслужил Ваше одобрение. Из статей критических моя одна: о Кониском. Будьте моим сотрудником непременно. Ваши стихи – вода живая; наши – вода мертвая; мы ею окатили Современника. Опрысните его Вашими кипучими каплями. Послание к Давыдову – прелесть! Наш боец чернокудрявый окрасил было свою седину, замазав и свой белый локон, но после Ваших стихов опять его вымыл – и прав. Это знак благоговения к поэзии. Прощайте – пишите мне, да кстати уж напишите и к Вяземскому ответ на его послание, напечатанное в Новосельи (помнится) и о котором Вы и слова ему не молвили. Будьте здоровы и пишите. То есть: Живи и жить давай другим.

14 апр. Весь Ваш А.П.

Пришлите мне ради бога стих об Алексее божием человеке и еще какую-нибудь легенду. Нужно».

Последнее известное письмо Языкова к Пушкину:

«Спасибо Вам, что Вы обо мне вспомнили в Тригорском… тогда я был легок! Ваш «Современник» цветет и красуется: жаль только, что выходит редко, лучше бы книжки поменьше, да чаще. Я пришлю Вам стихов. – Что делать мне с «Ж[ар]-Птицей»? Я вижу, что этот род не может иметь у нас полного развития; я хотел только попробовать себя: теперь примусь за большее.

Я собираюсь в Белокаменную, на свадьбу сестры, – повезу туда и всю «Птицу». – Мне пишут, что Вы опять будете в Москве – дай Бог мне с Вами там съехаться. «Наблюдатель» выходит все плоше и плоше – жаль мне, что я увязал в него стихи мои: его никто не читает.

Ответ на послание кн. Вяземского будет скоро – виноват я, грешный, перед ним, но ведь я был немощен и хил – поправлюсь и исправлюсь.

Ваш Н. Языков

Июня 1 дня 1836

Легенду об Ал[ексее] б[ожьем] ч[еловеке] я послал к брату для передачи Вам: это не то, ее должно взять у Петра Киреевского, сличенную со многими списками, и потом уже…»

Содержание писем покажется простым и ясным даже тем, кто не очень знаком с биографиями Пушкина и Языкова – а уж тем, кто хоть сколько-то знает, всё представится понятным от и до и почти не нуждающимся в комментариях. Но стоит чуть-чуть копнуть (даже не копнуть, а так, зацепить слово или фразу при малейшем сомнении, насколько вами понят их смысл), как сразу возникают загадки почти неразрешимые. К природе этих загадок и к попыткам дать хоть сколько-то внятные ответы на них мы потихоньку и двинемся.

2

В середине 1832 года Языков наконец добирается до родного имения, чтобы осесть там надолго, с периодическими вылазками в Симбирск, не далее. Когда Языков и его братья в городе, их особняк становится центром общественной и культурной жизни губернии, многие спешат засвидетельствовать им почтение, увидеть знаменитого поэта, обменяться с ним парой слов.

Языков в это время – в раздвоенном состоянии духа, и настроение его переменчиво. С одной стороны, он счастлив оказаться в родных местах, вдали от суеты и тягот последних лет. Об этом – во многих посланиях друзьям, стихи продолжают оставаться живой летописью его жизни. Едва как следует обосновавшись, он пишет Алексею Вульфу:

…И там, в Москве первопрестольной,

Питомец жизни своевольной,

Беспечно-ветреный поэт,

Терялся я в толпе сует,

Чужд вдохновенных наслаждений

И поэтических забот,

Да пил бездействия и лени

Свободно действующий мед.

Но вот хвала и слава богу!

На православную дорогу

Я вышел: мил мне божий свет!

Прими ж привет, страна родная,

Моя прекрасная, святая,

Глубокий, полный мой привет!

Отныне вся моя судьбина

Тебе! Люби же и ласкай

И береги меня, как сына,

А как раба не угнетай!

Даруй певцу приют смиренный

В виду отеческих лесов,

Жить самобытно, неизменно

Для дум заветных и стихов!

Про «раба» упоминание – не только и не просто отголосок юношеского вольнодумства и мечтаний о свободе. В этом есть и другой смысл – довольно неожиданный – который мы еще увидим.

Да и с делами творческими все в порядке. Стихи льются рекой, не натужно, а по истинному вдохновению, и – главное – вовсю идет работа над изданием первого сборника. Сборник должен стать очень значительной вехой, и до вехи этой рукой подать.

Языков ведет интенсивную переписку с Комовским, который в Петербурге занимается подготовкой сборника, улаживанием дел цензурных и прочими скучными и заземленными, но необходимыми материями.

Сборник продвигается быстро. Еще 31 августа 1832 года Языков пишет Комовскому:

«Об издании моих стихотворений я не могу сказать ничего решительного, покуда не переговорю об этом с братом Алекс[андром], который возвратится сюда в половине сентября: зане в руце его власть предержащая.»

А уже 14 февраля 1833 года Языков распределяет подарочные экземпляры:

«Получили, получили и благодарим, благодарим! Все хорошо, все красота! Шрифт, бумага, формат, приличные в надлежащих местах виньетки, безошибочность букв и препинаний, словом, все, без малейшего исключения, – превосходно! Я не ожидал явиться в публику в виде столь щегольском, можно сказать, изящном. И вот всем этим я обязан Вам, Вам одному!

Полагая печатание уже законченным и выход моих стихотворений происходящим, прошу вас отдать, кому слелует, список, здесь прилагаемый, для отправления дарственных экземпляров в разные грады российской империи. Еще прошу вас подписать на оных экземплярах: такому-то, такой-то, от автора…»

В прилагаемый список стоит вглядываться и вчитываться очень внимательно.

«…В Петербурге:

Крылову, Пушкину, Вяземскому, Гнедичу, Хвостову, Гоголю, Далю, Воейкову, Марлинскому, Очкину.

В Москве:

Петру Вас[ильевичу] Киреевскому, у Красных ворот, в доме Елагиной, 11 экземпляров.

В Дерпте:

3 эксемпляра Ее Высокородию Екатерине Афанасьевне Протасовой; Ее Высокобл[агородию] Марье Николаевне Рейц; Его Высокобл[агородию] Карлу Федоровичу фон дер Боргу; Его Благ[ородию] Емельяну Карловичу Андерсу 4 экз[емпляра].

В Одессу:

Его Высокобл[агородию] Михаилу Петровичу Розбергу и Ее Превосходительству Анне Петровне Зонтаг. Итого 2.

В Херсон:

Его Высокобл[агородию] Владиславу Максимовичу Княжевичу 1.»

Какие-то вещи сразу бросаются в глаза: Крылова Языков ставит прежде Пушкина; с Гоголем Языков лично познакомится лишь в 1839 году и, вроде бы, до тех пор особых контактов между ними нет – но Языков включает Гоголя в достаточно узкий список; Бестужев-Марлинский разжалован с солдаты и пребывает на Кавказе, посещение Петербурга ему строго заказано – то есть, Языков подразумевает, что «в Петербурге» получит книгу какое-то доверенное лицо, которое непременно переправит ее Марлинскому на Кавказ – указание тем более достойное внимания, что в предыдущем письме, 24 января, Языков готов к трауру и на всякий случай осведомляется у Комовского, «Сюда прислано из Москвы весьма горестное известие литер[атурное], говорят, что Б[естужев-Марлинский] убит на приступе Галерийском…» – в тот раз известие оказалось ложным, и Комовский Языкова успокоил, и Языков теперь пишет фамилию Марлинского полностью, после того, как в предыдущем письме обозначил ее лишь заглавной буквой – ведь и без того ясно, что на Галерийском приступе мог погибнуть лишь один-единственный из опальных литераторов, и эта «дерзость» Языкова наводит на дальнейшие размышления; в списке оказывается известный, легендарный графоман граф Хвостов («Отец зубастых голубей», как помянул о нем Пушкин; да и других «перлов» за ним предостаточно; правда, как заметил Тынянов, в пушкинскую эпоху все было великим, даже графоманы: надо быть гениальным в своем графоманстве, чтобы написать «Весну зимы являет лето…») – старик очень трогательно и восторженно относится к Языкову, и Языков, то и дело подтрунивающий над ним, обидеть его по-настоящему никак не хочет. Еще один пример доброго и мягкого сердца Языкова, прячущегося за колючей оболочкой спорщика и «готового на кулачки» «литературного бойца». И другой пример присутствует в этом списке, но не так сразу бросается в глаза.

«Ее высокоблагородие Мария Николаевна Рейц» – ни кто иная, припомним, как Мария Дирина, в девичестве. Вспоминаем нервную, мягко говоря, реакцию Языкова на известие о ее замужестве, вспоминаем письмо Вульфу 1 мая 1827 года:

«Сей день – т. е. 1 мая 1827 – достопамятен в истории и твоего и моего знакомства, по случаю высокоторжественной и вожделенной свадьбы Марии Дириной. Тютчева, Хрипкова и меня грешного звали туда на празднование; ни первый, ни второй, ни третий не поехали – по разным причинам, преимущественно же ради отдаленности места, трудности пути неизвестного, а я, сверх того, имею причину самую причинную.» Языков очень напряжен, он всячески избегает Марию и с тех пор ни разу лично с ней не встречается: при том, что ее муж, профессор права в Дерптском университете, не мог не пересекаться с Языковым постоянно.

И вот – Языков оттаивает и включает Марию Рейц – Дирину – в достаточно короткий список тех, кто обязательно должен получить книгу его стихотворений.

Несколько неожиданное продолжение эта история получит через несколько лет. В мае 1839 года Языков получает письмо, аккуратно и бережно им сохраненное.

«Пишу к вам, пользуясь снисхождением одной любезной соотечественницы, пишу к вам, чтобы испытать память вашу, старой, доброй мой знакомой мой Николай Михайлович; пишу к вам не даром, вы должны мне отвечать, я в конце письма и адрес свой приложу, но того мало, что вы должны мне отвечать, вы еще должны прислать мне непременно что-нибудь вашего сочинения des vers en prose ou de la prose rimée, как хотите, но должно быть писано вашею рукою, – теперь скажу вам по какому случаю: здесь есть одна русская дама, имя ей – но зачем вам знать его? – она хочет похитить у меня один из тех листков, которыми во время оно вы меня награждали; на это я не могу согласиться, и вот почему прошу вас написать что-нибудь; я, отдав вами присланное моей милой даме, тем сохраню в цельности маленькое собрание ваших, часто неизданных сочинений (большим собранием вы не подумали меня подарить!). Написав вам довольно длинное письмо, забавно было бы оставить вас в неизвестности, от кого оно, но я … [будучи-?] доброй христианкою, не хочу вводить вас в грех позабывать своих старых друзей, и скажу вам, что я никто иная, как Мария Николаевна Рейц, урожденная Дирина, дочь Анны Сергеевны Дириной; сию последнюю вы, может быть, не забыли и при ея имени авось вспомните и ту, которая так бегло умела читать почерк ваш и которая, желая вам сердечно всего лучшего, остается доброжелательною вам и всегда преданной

Мария ф. Рейц

P.S. Так как я более двенадцати лет про вас ничего не слыхала, следовательно и не знаю вашего настоящего чина, то пишу на адресе тот, который вы во время нашего знакомства всем прочим предпочитали.

Дерпт 839. Мая 11/23».

Множество вопросов. Во-первых, Языков из письма должен был понять, что Мария Дирина-Рейц не получила его собрания стихотворений в 1833 году: «более 12 лет о вас ничего не слыхала…» – то есть, как раз со времени ее свадьбы 1 мая 1827 года; «большим собранием вы не подумали меня подарить!» – но ведь уехал к ней свежеотпечатанный сборник «большого собрания», с именной дарственной надписью! Не мог Языков не задаться вопросом, что же произошло. Комовский не отправил – но Комовский всегда был очень обязателен? Муж Марии Николаевны – или кто-то другой – перехватил посылку? Если да, то кто, как, зачем и почему? Ведь остальные-то в Дерпте получили, прислали свои отклики. Фон дер Борг даже рецензию в «Дерптской летописи» напечатал: и очень толковую, с глубоким пониманием сути поэзии Языкова. Выходит, и это мимо Марии прошло? Может, отсутствовала или больна была? (Или, действительно… Рейц при имени Языкова напрягался также, как Мойер при имени – или, тем паче, появлении – Жуковского? Не сходная ли история была?)

Языков в это время уже за границей, в Ганау, болезнь все круче его одолевает, он странствует по европейским врачам, полуинвалид – и до полного инвалида уже недалеко. Настроение то бодрое, то отвратительное. Письмо, конечно, бодрости прибавило – совершив долгий путь, через Симбирск, откуда было переслано. Неизвестно точно, выполнил ли Языков просьбу Марии Николаевны, но по косвенным приметам мы можем заключить, что выполнил. Во-первых, то, как бережно он хранил это письмо. Во-вторых, когда внуки Марии Николаевны, Юкельсоны, передали в дар Императорской Публичной Библиотеке (в 1902 году) непереплетенный, из отдельных листков, альбом бабушки со стихотворениями Языкова и допустили исследователей к трем переплетенным альбомам – все листки были на месте, никакая «русская дама» не «похитила» в свое время ни одного листка.

По воспоминаниям тех же внуков, прежде всего Натальи Федоровны Юкельсон, Мария Николаевна до конца дней свято и бережно берегла память о Языкове, и в старости любила о нем поговорить, много рассказывая своему потомству.

Что происходило в ее семейной жизни? Почему память о Языкове оставалась для нее драгоценной – и она не то, что примеряет, что бы и как могло быть, не выйди она замуж за профессора фон Рейца, но перелистывание старых альбомов и перечитывание языковских строк становятся для нее грустной отрадой, освобождением, бегством от душной тесноты жизни ради глотка свежего воздуха на зеленом лугу незамутненной памяти?.. Не было ли чего-то похожего на повторение судьбы Марии Мойер, сестры Воейковой?..

Так долетит до Языкова привет из юности – и, может, если не месяцев, то хотя бы сколько-то недель и дней жизни ему прибавит.

А еще, стоит обратить внимание, кого в списке нет. Сразу может смутить, что отстутствует имя Дениса Давыдова, с которым Языков познакомился на пушкинском «мальчишнике», и с тех пор отношения между двумя поэтами самые тесные и теплые. Да еще они и родственники – достаточно близкие, по дворянским родовым понятиям того времени. Но это не забывчивость и не пренебрежение. Насчет Дениса Давыдова у Языкова «особые планы». Он, никому не передоверяя и ни на кого не полагаясь, сам отправляет Давыдову сборник, прилагая послание. Это послание тоже и настолько автобиографично, и настолько передает все, чем Языков живет и дышит в то время, и – опять-таки! – настолько играет и сверкает всеми драгоценными гранями, что жаль хоть слово из него сокращать. Вспомним его целиком:

Давным-давно люблю я страстно

Созданья вольные твои,

Певец лихой и сладкогласной

Меча, фиала и любви!

Могучи, бурно-удалые,

Они мне милы, святы мне, —

Твои, которого Россия,

В свои годины роковые,

Радушно видит на коне,

В кровавом зареве пожаров,

В дыму и прахе боевом,

Отваге пламенных гусаров

Живым примером и вождём;

И на скрижалях нашей Клии

Твои дела уже блестят:

Ты кровью всех врагов России

Омыл свой доблестный булат!

Прими рукою благосклонной

Мой дерзкий дар: сии стихи —

Души студентски-забубённой

Разнообразные грехи.

Там, в той стране полунемецкой,

Где безмятежные живут

Весёлый шум, учёный труд

И чувства груди молодецкой,

Моя поэзия росла

Самостоятельно и живо,

При звонком говоре стекла,

При песнях младости гульливой,

И возросла она счастливо —

Резва, свободна и смела,

Певица братского веселья,

Друзей, да хмеля и похмелья

Беспечных юношеских дней;

Не удивляйся же ты в ней

Разливам пенных вдохновений,

Бренчанью резкому стихов,

Хмельному буйству выражений

И незастенчивости слов!

Собранные вместе, стихи Языкова производят колоссальное впечатление. Он и раньше был кумиром студенчества («и уездных барышень», как ехидно заметит один из его недоброжелателей), теперь же тем более им зачитывается и его декламирует вся молодежь, его «студенческие песни» и романсы на его стихи поют повсюду. Может, и стоит избегать громкого слова «фурор», но и сухое «собранные вместе, получили самую высокую оценку и самое широкое признание» тоже тут не лезет. Может быть, лучше всего громовое впечатление от выхода сборника отображено у Гоголя, вспоминавшего (в «В чем же наконец существо русской поэзии и в чем же ее особенности»):

«Когда появились его стихи отдельною книгою, Пушкин сказал с досадою: “Зачем он назвал их “Стихотворения Языкова!” их бы следовало назвать просто “Хмель!” Человек с обыкновенными силами не сделает ничего подобного, тут потребно буйство сил”…»

Неудивительно, что старый и верный друг Языкова Амплий Очкин пишет в рецензии в «Северной Пчеле»:

«Языков пользуется у нас завидною участью: стихотворения его в первый раз напечатаны отдельною книжкою; между тем, кто не знает Языкова? Возьмите любого молодого человека, который читал что-либо, начните читать ему некоторые из стихов Языкова, и он наверное доскажет вам остальное. И мудрено ли? У многих ли из наших поэтов найдете вы эту возвышенность, благородство чувствований, эту любовь к картинам родной истории, ко всему русскому, это обилие кипучих мыслей, выраженных языком сильным, оригинальным, гармоническим?»

– но даже давний недруг Языкова Полевой отдает ему должное, со всеми оговорками насчет «холодности» языковского таланта, его показных восторгов, которые на самом деле выдают равнодушие ко всему и т. д.:

«…Нам кажется даже, что г. Языков не рожден быть поэтом веселья, хотя особенно ему жертвовал на алтаре муз. Мнение сие не покажется странным, если сообразим, что лучшие стихотворения его, как-то: «Ливония», «Пловец», «Воспоминание об А. А. Воейковой» и некоторые Элегии, принадлежат не к тем, в которых поэт старался выразить буйство разгула и которые часто приторны и несносны. Даруй Бог, чтобы лета охладили прививные восторги поэта, и обратили его на истинный путь дарования – на неподдельность мыслей и чувств…

Мы высоко уважаем дарование г-на Языкова и отдаем справедливость всем светлым сторонам его поэзии, может быть, более нежели самые ревностные его хвалители».

И, конечно, особое место занимает статья Ивана Киреевского «О стихотворениях г. Языкова».

После истории с «Европейцем» Николай Первый испытывает какую-то особую, личную неприязнь к Киреевскому. Не помогли ни очень толково составленное оправдательное письмо Чаадаева, ни – даже! – заступничество и многие хлопоты Жуковского. Император намерен похоронить Киреевского заживо, да еще и гвозди покрепче вбить в крышку гроба, чтобы уж точно высунуться не мог. Киреевскому строго-настрого запрещено заниматься литературной деятельностью, его имя не то, что не должно нигде появляться в печати; он и под псевдонимами не имеет права выступать; если его авторство раскроется, то расправа будет быстрой и крутой. И все-таки Киреевский решается, настолько важно для него сказать свое слово. Печатается под всевдонимом «Y-Z» – в «Телескопе» Надеждина; честь и хвала и Надеждину, в очередной раз не побоявшегося рискнуть – впрочем, через два года все-таки «нарвется», «допрыгается», когда напечатает «Первое философическое письмо» Чаадаева; вот и еще одно странное и тесное переплетение судеб намечается. «Зашифровался» Киреевский так глубоко и основательно, что даже сам Языков, высоко оценивший статью, потому что схвачена была самая суть его творчества, не сразу узнал, кто автор, в своем-то симбирском далеке. Надеждин, понимая, чем грозит ему малейший слух о том, что он дал слово Киреевскому, позаботился о полной тайне. Письмам такую тайну доверять нельзя – и Языков должен был ждать, когда либо Иван, либо Петр Киреевские доберутся к нему в гости и расскажут…

А вот в 1858 году, когда ни Языкова, ни Киреевского уже не будет в живых, когда наступит начало нового царствования, царствования царя-освободителя, и многие препоны падут, новое издание стихотворений Языкова будет предварено как предисловием статьей Киреевского – и имя автора скрыто уже не будет…

Статья эта важна и потому, что она много больше рецензии на книгу или – даже – общего обзора поэзии Языкова. В ней Киреевский еще раз обозначает свои главные философские положения, дает им развитие, представляет собственную картину мира – и статья эта становится целым этапом на пути развития и окончательного, крепкого оформления всей идеологии славянофильства, становится одной из тех работ, за которые Киреевский и был удостоен вечного звания «отца славянофильства».

При этом нельзя сказать, что Языков для него – лишь повод для высказывания и продвижения своих идей. Подобный подход – не редкость, и мы можем припомнить многочисленные примеры, когда автор становился удобной игрушкой в руках идеолога, но здесь – не тот случай. Скорее наоборот: в поэзии Языкова Киреевский видит художественные, творческие и – нравственные основы той идеологии, которая позднее будет названа славянофильской, говорит о том, что после такой поэзии новая философия необходима для ее более полного понимания, что это философия должна подстраиваться под поэзию, чтобы мыслью охватить мир в целом и цельности.

«Дело критики при разборе стихотворцев заключается обыкновенно в том, чтобы определить степерь и особенность их таланта, оценить их вкус и направление и показать сколько можно красоты и недостатки их произведений. Дело трудное, иногда любопытное, часто бесполезное и, почти всегда, неудовлетворительное, хотя и основано на законах положительных.

Но когда является поэт оригинальный, открывающий новую область в мире прекрасного, прибавляющий таким образом новый элемент к поэтической жизни своего народа, – тогда обязанность критики изменяется. Вопрос о достоинстве художественном становится уже вопросом второстепенным; даже вопрос о таланте является не главным; но мысль, одушевлявшая поэта, получает интерес самобытный, философический; и лицо его становится идеею, и его создания становятся прозрачными, так что мы не столько смотрим на них, сколько сквозь них, как сквозь открытое окно стараемся рассмотреть самую внутренность нового храма и в нем божество, его освящающее.

* * *

Таким образом, на некоторой степени совершенства искусство само себя уничтожает, превращаясь в мысль, превращаясь в душу.

Но эта душа изящных созданий, – душа нежная, музыкальная, которая трепещет в звуках и дышит в красках, – неуловима для разума. … вообще то, что мы называем душою искусства, не может быть доказано путем математических доводов, но должно быть прямо понято сердцем, либо просто принято на веру…»

Одно из важнейших положений, как мы уже видели, Ивана Киреевского: строго логическое мышление, «критика математическая», неполноценно, оно изолируется от части мира.

«Для цельной истины нужна цельность разума». В стихах Языкова «цельность истины» есть, и это общество в целом должно развивать в себе «цельность разума», чтобы охватить его поэзию во всех проявлениях.

С этим же связывается еще одно положение Киреевского: логика может отстранять от себя нравственность, но «цельная истина» – не может; безнравственные, «бесхарактерные» наука и творчество всегда в чем-то неполноценны. (При этом, возможно, я зря поставил науку впереди творчества: для Киреевского впереди стоит творческое начало, лишь оно одно открывает цельное пространство «благодати»; отсюда уже рукой подать до фразы, часто звучавшей в двадцатом веке: «Всякое истинное творчество есть молитва».)

Отсюда, яростная защита Языкова от упреков в «безнравственности» – и еще раз собственное определение того, что такое нравственность вообще; определение, которое будет подхвачено всем славянофильским движением:

«Слыша беспрестанные упреки Языкову, я всегда вспоминаю одного русского барина, который ездил отдавать своего сына в какой-то немецкий университет; но встретив на улице студента без галстука и с длинными волосами, тотчас же понял из этого всю безнравственность немецких университетов и возвратился домой воспитывать своего сына в Саратове.

Вообще многие из нас еще сохранили несчастную старообрядческую привычку судить о нравственности более по наружному благочинию, чем по внутреннему достоинству поступка и мысли. Мы часто считаем людьми нравственными тех, которые не нарушают приличий, хотя бы в прочем жизнь их была самая ничтожная, хотя бы душа их была лишена всякого стремления к добру и красоте. …

… А между тем, если мы беспристрастно вникнем в его поэзию, то не только найдем ее не безнравственною, но вряд ли даже насчитаем у нас многих поэтов, которые могли бы похвалиться большею чистотою и возвышенностью. …

… Изберите самые предосудительные, по вашему мнению, из напечатанных стихотворений Языкова (ибо о ненапечатанных, как о непризнанных, мы не имеем права судить) и скажите откровенно: производят ли они на вас влияние нечистое?

Когда Анакреон воспевает вино и красавиц, я вижу в нем веселого сластолюбца; когда Державин воспевает сладострастие, я вижу в нем минуту откровенной слабости; но, признаюсь, в Языкове я не вижу ни слабости, ни собственно сластолюбия; ибо где у других минута бессилия, там у него избыток сил; где у других простое влечение, там у Языкова восторг, а где истинный восторг, и музыка, и вдохновение – там пусть другие ищут низкого и грязного; для меня восторг и грязь кажется таким же противоречием, каким огонь и холод, красота и безобразие, поэзия и вялый эгоизм».

Киреевский снова и снова, как и во многих других сочинениях, подчеркивает кардинальную разницу между состоянием души и внешним приличием, внешним благочестием. Позже он и особенно скрывать не будет, что опирается в этом на одно из своих любимых мест Евангелия, на притчу о мытаре и фарисее:

«Сказал также к некоторым, которые уверены были о себе, что они праведны, и уничижали других, следующую притчу: два человека вошли в храм помолиться: один фарисей, а другой мытарь. Фарисей, став, молился сам в себе так: Боже! благодарю Тебя, что я не таков, как прочие люди, грабители, обидчики, прелюбодеи, или как этот мытарь: пощусь два раза в неделю, даю десятую часть из всего, что приобретаю. Мытарь же, стоя вдали, не смел даже поднять глаз на небо; но, ударяя себя в грудь, говорил: Боже! будь милостив ко мне грешнику! Сказываю вам, что сей пошёл оправданным в дом свой более, нежели тот: ибо всякий, возвышающий сам себя, унижен будет, а унижающий себя возвысится». (Лука, 18, 9-14)

(Отсюда, много позже, возникнет и его противопоставление «истерической», «накручиваемой до внешнего экстаза» молитвы в католических храмах Европы и «внутренне сосредоточенной» молитвы в русских церквах; я не говорю о том, что Киреевский прав, я говорю о том, что такое противопоставление стало естественным следствием его взглядов; и, главное, этот взгляд оказал глубочайшее внимание на Языкова, это противопоставление стало одной из тех идей Киреевского, которые Языков воспринял – усвоил – глубочайше, всем сердцем, с полной верой…)

Словом, Языков – «мытарь» в фарисейском обществе, и потому его поэзия чиста и права.

Но поэзия Языкова еще не достигла полного развития. Говоря о будущем, Киреевский оказывается не просто невероятно точен, но в каком-то смысле и пророком – причем стоит обратить внимание, что, по сути, он пишет о недостатках поэзии Языкова и об опасностях, подстерегающих его на пути окончательного становления и разворота таланта во всю ширь и мощь, практически то же самое, что и Полевой – но пишет с такой благожелательностью, с таким сочувствием, что его опасения (именно опасения, а не придирки) приобретают прямо противоположный характер.

(Возможно, для пояснения мысли стоит привести анекдот недавней эпохи. Перед президентскими выборами 1996 года Ельцин взмолился: «Господи! Дай мне какой-нибудь чудесный дар, чтобы рейтинг поднять!» – «Хорошо, – говорит Господь, – ходи по воде яко посуху». Вот Ельцин собрал народ на берегу Москвы-реки, пошел по воде яко посуху, а из толпы недовольный голос: «Президент, а даже плавать не умеет!» Так вот, если об опасностях, подстерегающих дар Языкова, Полевой, даже когда хвалит сквозь зубы, говорит в интонации «Он и плавать-то не умеет!», то Киреевский говорит в интонации «Смотрите, он идет по воде яко посуху!»)

«Теперь, судя по некоторым стихотворениям его собрания, кажется, что для поэзии его уже занялась заря новой эпохи. Вероятно, поэт, проникнув глубже в жизнь и действительность, разовьет идеал свой до большей существенности. По крайней мере, надежда принадлежит к числу тех чувств, которые всего сильнее пробуждаются его стихотворениями, – и если бы поэзии его суждено было остаться навсегда в том кругу мечтательности, в каком она заключалась до сих пор, то мы бы упрекнули в этом судьбу, которая, даровав нам поэта, послала его в мир слишком рано или слишком поздно для полного могучего действования; ибо в наше время все важнейшие вопросы бытия и успехи таятся в опытах действительности и в сочувствии с жизнью общечеловеческою, а потому поэзия, не проникнутая существенностью, не может иметь влияния довольно обширного на людей, ни довольно глубокого на человека.

Впрочем, если мы желаем большего развития для поэзии Языкова, то это никак не значит, чтобы мы желали ей измениться; напротив: мы повторяем за ним – и в этом присоединятся к нам все, – мы повторяем от сердца за него его молитву к Провидению:

Пусть неизменен, жизни новой

Придет к таинственным вратам,

Как Волги вал белоголовый

Доходит целый к берегам!»

Казалось бы, Языкову после такого успеха и таких похвал работать и работать, он только-только набрал силу и размах. Но… Как раз во второй половине 1833 года поток его поэзии начинает иссякать: и меньше стихов, и меньше на них отблесков вдохновения; изжитые вроде бы неряшливость и натужность начинают вновь проступать. И тогда же начинают накатывать новые волны того, что многие попросту списывают на вечную зависть к Пушкину, которая, при всех дружеских чувствах и при всем преклонении Языкова перед гением, то ослабевала, то поднималась с новой силой. Если бы все было так просто… Да, имеются злые и желчные высказывания, нападки на Пушкина, устные и в письмах; да, слишком многоголосый хор поет в уши, что Языков по силе и энергии стиха равен Пушкину и что одна лишь «мода на Пушкина» не позволяет Языкову после выхода большого собрания стихотворений занять в глазах читателей истинное – первое место – на русском Парнасе; да раздражает отход Пушкина от того «романтизма», который он сам вроде бы и создавал…

Но все это, на самом деле, внешнее и поверхностное. Корни глубже. И поэзия Языкова не иссякает, а на время становится подземным потоком, чтобы выйти из-под земли далеко от того места, где она под землю ушла. Языков проделывает важнейшую, невидимую постороннему глазу, работу, продвигаясь как раз к той «существенности», о которой писал Киреевский – окольным и довольно неожиданным образом продвигаясь. Чтобы разобраться, что же и как произошло, нам надо обратиться к одному событию, о котором, казалось бы, известно почти все – и от того тем больше загадочного в нем проступает, едва начинаешь вникать.

* * *

29 и 30 сентября 1833 года Пушкин провел в имении Языково, в гостях у трех братьев. Двое суток живого общения – что мы о них достоверно знаем? Попробуем суммировать.

В начале осени Пушкин выезжает собирать материалы для «Истории пугачевского бунта». С Языковым повидаться ему очень хочется – и, по всей видимости, он знает, что из-за усиливающихся приступов болезни Языков не выдвигается дальше Симбирска. 12 сентября он заворачивает в Языково на пути на Казань и Оренбург, застает только Петра Михайловича: поэт и Александр Михайлович отъехали. С Петром Языковым Пушкин проводит несколько часов, совершенно им очарован. Жене он пишет (письмо 12 сентября 1833 года, отправленное прямо при отъезде из имения): «Здесь я нашел старшего брата Языкова, человека чрезвычайно замечательного и которого я готов полюбить, как люблю Плетнева или Нащокина.» «Как Плетнева или Нащокина» – сильно сказано, ведь это ближайшие и доверенние друзья Пушкина, и не было еще случая, чтобы он с ними рядом кого-то еще, кроме покойного Дельвига. Не раз, по ходу дела, доводилось отмечать высокие душевные качества Петра Михайловича (лучше бы сказать языком девятнадцатого века: «высокий строй души») – и вот лишнее свидетельство. И по ряду других воспоминаний можно судить, что Петр Михайлович едва ли не больше Николая становится сердечно ближе Пушкину.

(И – повороты судьбы: после смерти Пушкина, в последние годы жизни Николая Языкова, Плетнев и Нащокин войдут в теснейший и ближайший круг общения поэта, Нащокин будет одним из основных персонажей на его похоронах и поминках.)

На обратном пути из Оренбурга Пушкин застает всех трех братьев. В семье Языковых из поколение в поколение передавался рассказ о том, как рано утром три заспанных брата выползли на крыльцо на звон колокольчика и Пушкин первым делом им сказал: «Что это вы азиатчину разводите, гостей в халатах встречать?» – в несколько ином варианте, вообще разбранил их за «азиатскую» привычку ходить дома в халатах (как тут не вспомнить их вольные годы учебы в Санкт-Петербурге?) Затем были и большой обед (Пушкин пишет жене из Болдина 2 октября: «Того мало: выпал первый снег и я обновил зимний путь, проехав верст 50 на санях. Проезжая мимо Языкова, я к нему заехал, застал всех трех братьев, отобедал с ними очень весело, ночевал и отправился сюда.»), и прогулки по парку, и сидение за полночь с горячими литературными спорами и чтением произведений, не только своих: Пушкин прочел братьям и несколько отрывков из комедии Гоголя «Чиновник». (То бишь, «Владимир третьей степени»: этот первый свой опыт в комедии Гоголь так и не завершил, чем Пушкина расстроил, так как была в этой комедии «закорючка» (из письма Пушкина В.Ф. Одоевскому 30 октября 1833 года).)

«Гостевая» комната, в которой ночевал Пушкин, бережно сохранялась в том виде, в котором была предоставлена поэту, вплоть до 1917 года, когда в имении все перевернули и «протрясли», а потом и вовсе дом спалили – и на месте пушкинской спальни стала топтаться в танцах молодежь заводского поселка.

Живуча легенда, что в честь приезда Пушкина каждый высадил по дереву, и Пушкин ель посадил. Эту огромную ель до сих пор показывают. Новейшие исследования доказали, что к приезду Пушкина этой ели было не меньше шестидесяти лет. (То есть, девочкой-подростком видела она, как имение горело первый раз, в 1774 году, вместе со своим хозяином; надо же, и дом 1827 года в итоге не уцелел, а ель выжила во всех передрягах.) Кроме того, если выпал такой густой снег, что Пушкину пришлось сменить колеса на полозья, то куда там землю копать, чтобы что-нибудь посадить? – на этот момент почему-то никто никогда внимания не обращал. Но легенда красивая и хочется ее сохранить. Может, просто деревом ошиблись, запамятовали, что Пушкин посадил не эту ель, а соседнюю? Может, на следующий день снег подтаял достаточно, чтобы можно было землю копать? А может, Пушкин сажал ель в первый приезд, вместе с Петром Михайловичем, когда погода была нормальная – более того, та осенняя прохлада, при которой саженцы лучше всего приживаются? Найти бы хоть какую зацепку, чтобы что-то от легенды сохранить…

Достоверно известно, что Пушкин прочел свое стихотворение «Гусар» («Скребницей чистил он коня…»), что Языков прочел несколько новых стихотворений. Что обсуждали одновременное избрание в Российскую Академию Наук Пушкина и Катенина, что Пушкин воспринял это избрание как повод дразнить осевших в академии «сонных толкачей, иереев и моряков» (из письма к Комовскому А.М. Языкова) и расшевелить академию хоть к какой-то жизни.

Ничего не известно о том, были ли затронуты важнейшие, самые острые темы, где возникало принципиальное согласие или несогласие Пушкина и Языкова. Лишь отголоски этих тем проскальзывают. Например.

Одновременное избрание в академию с Катениным не могло не оскорбить Пушкина, учитывая сложность взаимоотношений между ними. То, что мнежду ними поставили знак равенства, было для Пушкина достаточным основанием «дразнить гусей» и «относиться к избранию в академию несерьезно». Для Языкова существуют другие причины настороженного отношения к Катенину. В принципе, и он, и его братья относятся к Катенину скорее доброжелательно и сочувственно, но Языков не может забыть ни язвительных насмешек Катенина над его произведениями (прежде всего над «Разбойниками»), ни не так давно опубликованного очерка о Кальдероне, в котором Катенин разгромил Кальдерона напрочь, уничтожил его, и высмеял всех тех русских литераторов, которые восхищаются Кальдероном и стремятся перенести принципы его драматургии и поэзии на русскую почву, обогащая тем самым русскую культуру. А Языков – как и почти все славянофилы – горячий поклонник Кальдерона, в некоторых отношениях он ставит его выше Шекспира, Кальдерон (такова причуда эпохи) становится для него одним из знамен борьбы за подлинное искусство, устремленное и в будущее и к неподдельной «народности». Отказ от «рыцарского» направления ради «монашеского» Кальдерона (а именно «монашеское» вызывает особую неприязнь Катенина) – вот путь, по которому Языков следует. Так что это избрание в академию не могло не вызвать горячего обсуждения.

(В «Анжело» Пушкина можно разглядеть отголосок всех этих споров: перелагая шекспировский сюжет, Пушкин вносит в него сильные кальдероновские мотивы – и этот спор завершая созданием равновесия; но об этом мы еще скажем чуть подробнее.)

Но главнейший и принципиальнейший спор того времени: о том, какова должна быть поэтическая сказка в наши дни. Возникают две линии, Пушкина и Жуковского, которые можно в самом общем виде определить так: Жуковский считает, что сказка должна быть «авторской», а Пушкин считает, что сказка должна оставаться «народной», в высшем смысле «безымянной», что личность автора и культура его времени никак не должны высовываться. В 1831-32 годах публикуются «Сказка о спящей царевне» и «Война мышей и лягушек» Жуковского и «Сказка о царе Салтане» Пушкина. В этом споре Языков резко занимает сторону Жуковского:

«…сказки его [Пушкина], сколько я могу судить об них по несколько стихов, им читанных, далеко отстали от Жуковского: это не его род; у Жуковского – точно неподражаемое искусство рассказывать просто и поэтически приключения самые простые, а это, брат, важная вещь – и иногда главное!» (брату Александру, 16 декабря 1831 года);

«Сказка Пушкина, meines Erachtens [на мой взгляд], не в пример хуже всего, написанного Жуковским. Где же его сказка «Балда»?..» (Комовскому, 13 апреля 1832 года).

Тот случай, когда Комовский ему возразил – во многом негативно относящийся к творчеству Пушкина, здесь он не согласен Языковым:

«Жуковский, как сказочник, обрился и приоделся на новый лад, а Пушкин – в бороде и армяке. Читая «Спящую царевну», нельзя забыть, что ее читаешь; читая же сказку Пушкина, кажется, будто слушаешь рассказ ее по русскому обычаю для того, чтобы сон нашел.»

(Интересно, вспомнил ли Языков об этом письме, когда Хомяков отпустил бороду и облачился в армяк, после чего борода и армяк начали становиться чуть ли не форменной одеждой славянофилов?)

И сам Языков рвется принять ярое участие в этом споре, в этом поэтическом состязании. Понемногу отодвигая лирику в сторону, он берется за две крупные вещи: «Сказку о пастухе и диком вепре» и «драматическую поэму» «Жар-Птица». Следуя Жуковскому, он пишет сказки вольным, без рифм, предельно приближенным к прозе стихом (и тем тщательнее отделывает каждый стих, потому что когда стихи лишаются «оперения рифмы» и других четко обозначенных глазу и слуху читателя подпорок, их внутреннюю гармонию и естественность ритмических переходов надо удерживать на тончайших вещах, чтобы все не развалилось); он продвигает в сказки и авторское «я» и признаки времени, признаки современной ему культуры: тут и модные в его время карточные игры, и модные танцы, и упоминания о «публикациях в газетах», и множество более мелких подробностей, относящихся и к обществу и к литературно-общественной борьбе языковского времени.

Об этом и было сказано, что поэзия Языкова в то время становится подземным потоком, еще не готовым вновь выйти на поверхность земли.

Колоссальный труд. И – невольная мысль может закрасться – не был ли он мартышкиным трудом? Время – мол, вроде бы – все расставило по местам. Сказки Пушкина у всех на слуху, знаемы наизусть с самого раннего детства, а сказки Языкова и даже Жуковского сейчас мало кто читает.

Во-первых – пусть это не главное, но стоит отметить – нащупано было немало ценного. Шла работа над установлением самой тесной взаимосвязи между сказкой и современностью, какой эта связь должна быть? Можно припомнить, например, что многие мультфильмы нашего, начала двадцать первого века, времени, где богатыри пользуются интернетом и смартфонами, именуемыми забавными псевдо-древнерусскими названиями, и где много других аллюзий с современностью возникает, по принципам намного ближе к Языкову, чем к Пушкину. Да и бесчисленное множество других примеров найти. Так что не впустую все наработки были.

Но и это – сколько-то побочное. Чтобы понять главное, отступим еще немного назад. Интерес Языкова к сказкам и к народному творчеству в целом не вспыхнул внезапно в начале 1830-х, он намного более раннего происхождения. Как и спор с Пушкиным о природе современной поэтической сказки. Он пишет из Дерпта брату Александру 18 января 1828 года:

«Читаю русские сказки: жаль, что это собрание их чрезвычайно глупо, бестолково, неполно и переиначено на новый лад. Из них можно составить предприятие знаменитое – только надобно прежде перечитать все другие собрания сего рода, чтобы узнать истинный дух старины глубокой, напитаться им и явить свету произведение самостоятельное, своенародное, а не mixtum compositum, подобно Руслану Пушкина».

С годами этот интерес ширится и от собственно сказок распространяется на народное творчество в целом. Именно Языков выступает чуть ли не главным инициатором собирания Петром Киреевским народных песен – и проявляет недюжинные энергию и неутомимость, помогая Петру Васильевичу уже в этом «предприятии знаменитом», всячески поддерживая его и тормоша всех окружающих, чтобы и они помогали.

12 июля 1831 года он пишет брату Александру из подмосковного Ильинского, куда на свою дачу вывезли его Елагины-Киреевские:

«Главное и единственное занятие и удовольствие составляют мне теперь русские песни. П. Киреевский и я, мы возымели почтенное желание собирать их и нашли довольно много еще не напечатанных и прекрасных. Замечу мимоходом, что тот, кто соберет сколько можно больше народных наших песен, сличит их между собою, приведет в порядок и проч., тот совершит подвиг великий и издаст книгу, какой нет и не может быть ни у одного народа, положив в казну русской литературы сокровище неоценимое и представит просвещенному миру чистое, верное, золотое зеркало всего русского. Не хочешь ли и ты поучаствовать в сем деле богоугодном и патриотическом? При тебе находится Мануков, писец отличный; употреби его, растолковав ему, в чем дело: пусть записывает слово в слово, что как поется, не ленясь записывать одну и ту же песню и несколько раз, когда, смотря по месту, найдет в ней какие-либо перемены; в краях, тобою теперь посещаемых, верно. Есть много особенного оригинально-прекрасного по с[ей] части. Да нужно бы записывать и сказки, напр., что такое Лазарь, поемый нищими. Но это после. А волжские песни? Что ж мы?»

Собрание песен Киреевского растет. По сохранившимся сведениям, сам он за 1831 год вложил в это собрание 300 песен, его брат Иван – еще 300, а Языков – 500! И со всех сторон подношения самые щедрые и обильные. Пушкин вручил Петру Киреевскому 49 песен, предложив разобраться, какие подлинно народные, а какие он сам сочинил. Киреевский так и не разгадал.

У Языкова ревность к Пушкину и тут периодически взыгрывает. В то же письме брату Александру 16 декабря 1831 года, в котором он превозносит сказки Жуковского над пушкинскими, он добавляет:

«Пушкин говорит, что он сличил все доныне напечатанные русские песни и привел их в порядок и сообразность, зане ведь они издавались без всякого толку; но он, кажется, хвастает!»

Вересаев этот пассаж комментирует коротко и не без язвительности: «Пушкин вообще не был хвастуном и в данном случае говорил Языкову правду.»

Как бы то ни было, активное собирательство народных песен открывает целый огромный мир, до сих пор неведомый. Возможно, знакомство с этим миром оказало на идеологию славянофильства намного большее влияние, чем мы представляем, – к этому мы сейчас подойдем. А Языков упивается открывшимся ему новым миром. Когда к 1835 году он сам с трудом может передвигаться и ему не до больших разъездов для записей новых песен и других образцов фольклора, он понукает и понукает всех родных и друзей отправляться в новые экспедиции для сбора материалов.

И следы увлечения народным творчеством явственно проступают и в «Сказке о пастухе и диком вепре», и в «Жар-Птице». Народные песни становятся весьма значительной частью вод того подземного потока, по которому плывет Языков. И здесь…

Здесь опять возникает, можно сказать, «затык» – Языков останавливается на самом пороге того, где мог бы совершить блестящие поэтические открытия, где его талант мог бы развернуться в полную мощь.

Простое сопоставление. Много источников у «Песни о купце Калашникове» Лермонтова, но, по крайней мере, само имя купца, как не раз было показано, Лермонтов взял из собрания песен Петра Киреевского – и много других примет внимательного изучения еще рукописного в ту пору и доступного только для «своих» собрания Киреевского находят в «Песне о купце Калашникове». Лермонтовская «Песня…» – на все времена и на все века, она захватит любого, самого неподготовленного, читателя. Языковские «сказки» – давно для литературоведов и больших любителей поэзии. «Жар-Птицу» могу еще поставить в театре как детский спектакль – но и здесь она почти вытеснена другими произведениями.

И дело здесь не в разности дарования, как могли бы мне указать: мол, эк, вздумал равнять, рядом с Лермонтовым любой проиграет! У Языкова талант был настолько мощный, что любые сопоставления допустимы.

Лермонтов пишет «Песню про купца…» «по-пушкински» – со всем простодушием («в русском обычае» – пользуясь выражением Комовского). Языков считает необходимым вносить (прежде всего в «Сказку о пастухе и диком вепре», но и в «Жар-Птицу» тоже) сильный элемент иронии – элемент, который должен подчеркивать авторское «я», делать произведения «индивидуально-художественными». Мало того, что такой тип иронии несвойственен Языкову и он втягивает его, вплетает в ткань произведений, силком, натужно, «от головы, а не от сердца» – эта ирония сразу ставит его в несколько ложное положение просвещенного барина, решившего поиграться с невежественным, но по-своему ярким и выразительным языком своих крестьян, показать, что «меткое словечко в простонародном стиле» и ему тем более доступно, что он может на него сверху, с высоты большого полета взглянуть.

Опять Языкова подводит эта тяга к «мысли», к «программности», которая должна звучать везде и всюду. В сказках он предстает почти таким же «планщиком», как Рылеев и Хомяков – и тем самым опять отступает в «готовые формы»; воображая при этом, что открывает и творит новые формы.

Казалось бы, еще чуть-чуть – и кроме «Песни о купце Калашникове» мы будем иметь не менее пронзительные сказания Языкова. И этого «чуть-чуть» не происходит. Языков вновь останавливается перед неким барьером, который суждено будет взять другим. Но он этим другим указывает путь к барьеру – и точную дистанцию разбега.

Вместе с тем, подспудно его мощнейший поэтический дар уже начал двигать его и в ином направлении – попутно вбирая и относительные неудачи сказок, и многое другое. Чтобы понять, что за направление намечается – и о чем могла идти речь во время двухдневной посиделки Пушкина с братьями Языковыми – попробуем подойти с двух противоположных сторон.

К «единству противоположностей» нас приведут разговор о… гм… не совсем пристойной поэзии и разговор о духовных стихах, песнях и сказаниях русского народа – о духовной поэзии в целом, как она была собрана и осмыслена Языковым и Петром Киреевским, а вместе с ними и читателями собрания этой народной поэзии.

Кажется, нет вещей более далеких друг от друга, чем похабщина (или на грани похабщины) и духовные стихи. Но…

Впрочем, начнем с первого. Когда Языков рвется получить полный текст «Балды», он (едва ли не заранее) ценит эту сказку выше прочих сказок Пушкина, то, возможно, сказывается личное: в ряде мест вполне скабрезных поэм, которые Языков строчил в Дерпте для увеселения однокашников, и которые так стыдливо замалчиваются, что никто никогда не пытался понять их место в поэзии Языкова, «поповская» тема обыгрына более чем балаганно и скоморошески (с приспособлением к тому же стиха под скоморошескую скороговорку), более чем выпукло присутствует; приведем кусочек отнюдь не самый вызывающий:

…О боже, боже!

С твоим попом

На грешном ложе.

В субботний день,

Вчера грешила

Младая Лила!

Кому ж не лень,

Итти молиться

Перед попом,

Который днем

И в рай годится,

А вечерком

Чужим живится?

Нет! пусть звонят:

Не приманят

Меня к обедни:

Там служит поп —

. . . . . .

– Достаточно?

При этом в жизни Языков остается верующим и богомольным – но кто ж в то время не смеялся над нечистоплотными попами, проповедующими одно, а в жизни ведущими себя совсем по-другому?

Естественно, Языкову любопытно прочесть или услышать в полном объеме, как у Пушкина высмеян не вполне порядочный, так скажем, поп. Не мог он не попросить Пушкина прочесть «Балду», после всех своих ожиданий – и, вдобавок, после «Гусара», написанного в простонародном озорном ключе, когда так и остается не совсем ясным, действительно ли «хозяйка» гусара была ведьмой, летавшей на шабаш, или гусару с сильно пьяных глаз все привиделось. Байка – она и есть байка, а когда она гениальна, то хочется еще и еще. Одна озорная вещь тянет за собой другие.

И в продолжение спора о том, какой должна быть современная поэтическая сказка, это вписывается.

И тут – достаточно поставить рядом двух «попов», языковского и пушкинского, как различия бросаются в глаза просто колоссальные.

У Пушкина, при всем балагурстве, не обходится без горького осадка, и эта горечь заставляет в обратной перспективе по-новому смотреть на вещь. Пушкин жалеет своего попа:

А с третьего щелка

Вышибло ум у старика.

А Балда приговаривал с укоризной:

«Не гонялся бы ты, поп, за дешевизной».

Поп – старик, и в Балде нет ни злорадства, ни насмешки. Укоризна… – то есть, и сочувствие. Он – Балда, и обязан выполнить договор, потому что «уговор дороже денег», даже если ему не очень-то улыбалось вышибать ум у старика. Но раз уж условлено, то щелканул, со всей дури, со всей молодецкой силы.

Языков вовсе не обязан испытывать жалость к своему персонажу, с которым «ему» (то есть, его авторскому «Я») любовница изменила. Но за всеми его насмешками нет второго плана, он именно «оттягивается», причем не по-народному, а вполне в духе «Просветительства» восемнадцатого века, когда насмешки над духовным сословием сделались настолько обязательными, настолько комильфо для любого поэта, мнящего себя передовым и желающего быть читаемым и цитируемым высшей образованной публикой, что были выработаны устойчивые штампы таких насмешек, безотказно действующие на публику. Собственно, Языков все штампы благополучно повторяет, включая обязательную любвеобильность духовных лиц – чтобы все они тем более выглядели тартюфами. И как Языков ни пытается убыстрить и разогнать свою речь – это, когда мы вчитываемся, все равно не говор скомороха или народного сказителя, это ритмы того же Парни, переваренные в русский язык гением Батюшкова и через него же (у него Языков многому в то время учился – вспомним еще раз «Мое уединение») Языковым воспринятые. Это – стиль и забава высших классов, «старых обезьян Хваленых дедовских времян», генеалогия прочитывается. И вернее было бы говорить, если самое правильное слово искать, не об оттяжках или ерничестве Языкова, а о фрондерстве, чисто головном и вырастающем из страха не попасть в тон модным поветриям.

(И еще одно; то, что может показаться совсем парадоксальным: тот же страх мешает Языкову разогнать свою разухабистую вещь до взлета в настоящую поэзию, Языков и похабничает, и скабрезничает, но так, чтобы не слишком выйти за рамки приличий и не слишком шокировать, если стихи не в те руки попадут; может быть, ему бы наотмашь, как Лермонтову, который, когда строчит свои «юнкерские» поэмы – «Уланшу» и прочие – где почти ни одна строка не обходится без крутейших и грандиознейших матюков, прорывается в подлинные пространства «народной смеховой культуры телесно-полового низа» или как хотите это назовите, и в этих поэмах оказывается немало плодотворных зерен, которые потом совсем в ином качестве – порой трагическом – дадут всходы в его поэзии; опять можно отметить, что Лермонтов во весь опор пускает коня перед тем барьером, перед которым Языков стал коня с опаской осаживать, чтобы, если конь барьера не возьмет, падать было не так больно… Но в поэзии так, чем больнее упадешь, тем выше потом взлетишь.)

Суммируя: Языков остается на платформе восемнадцатого века, вольнодумно-богомольного, где и в молитве и в атеистических эскападах равно должен быть оттенок «общественного служения», «гражданской позиции», – на платформе настолько крепкой и толстой, что сквозь нее не добраться до земли. «Балда» уходит корнями и в семнадцатый век, и в более ранние времена – можно сказать, до времени борьбы «иосифлян» и «нестяжателей»; Пушкин вбирает весь опыт народной поэзии.

Конечно, немного нечестным может показаться равнять юношеское не совсем зрелое произведение и творение зрелого мастера: мол, заранее задано таким образом, что Пушкин всегда останется в выигрыше. Это так. Но обратим внимание и на другое: в начатой к тому времени «Сказке о пастухе и диком вепре» у Языкова возникает тот же тип иронии, что и в ранних виршах о сластолюбивом попе – тип иронии, ему по характеру не очень свойственный; заемная ирония в обоих случаях, потому что – «так правильно», так возникнет необходимый для современной сказки «авторский» элемент, так будет открыт путь к новым горизонтам жанра в целом. Используя головные установки, чтобы выйти к «новизне», к «существенности» и «сочувствию с жизнью общечеловеческою», Языков оказывается отброшен назад, в «готовые формы», давно омертвелые и сковывающие любое поэтическое начинание – Языков, как истинный поэт, не может этого не ощущать в глубине души, отсюда и его нервозность, и его желчность, и злые реплики против Пушкина, против Вяземского, против многих и многих. Он обороняется от осознания того, что загоняет свою музу в тупик, старается отгородиться от этого осознания непроходимой стеной упреков другим и критики другим: более чем известная и многократно описанная человеческая реакция.

Между тем, он вместе с братьями Киреевскими все больше погружается в мир духовных стихов, открывая их как счастливый неведомый материк, как Колумб – Америку.

Остановиться как раз на духовных стихах из собрания Петра Киреевского надо по нескольким причинам.

1. Если исторические, обрядовые, игровые и так далее песни все время изучались, издавались и переиздавались, обрастали всевозможными комментариями, отображающими мельчайшее их влияние на «золотой век» русской поэзии, то духовные стихи на протяжении почти всего двадцатого века были «в загоне», по ясным всем идеологическим причинам; со скрипом, «сквозь зубы», могло выйти научное издание «Голубиной книги» небольшим (по советским понятиям) тиражом, могли проскальзывать другие издания и исследования, удерживаемые в таких рамках, чтобы душком «религиозной пропаганды» от них ни в коем случае не повеяло, но, по большому счету, духовные стихи были надолго оставлены белым пятном.

2. Но как раз духовные стихи – единственное, что Петр Киреевский издал при жизни (практически сразу после смерти Языкова: Русские народные песни, собранные Петром Киреевским. Часть I. Русские народные стихи. М., 1848). Что ему помешало издать остальные части своего собрания – вопрос не очень сейчас актуальный. Важно то, что издание он начал с тома духовных стихов – с того, что представлялось ему самым важным и существенным.

3. Насколько практически никто не занимался народной духовной поэзией как таковой, настолько никто не занимался ее влиянием на поэзию Языкова – ее проникновением в его поэзию и творческой переработкой в его поэзии. И дело даже не в том, что устанавливаются прямые связи с его великими предсмертными творениями, «Землетрясением» и «Сампсоном» – конечно, связи эти очевидны, но они слишком на поверхности и потому занимать нас должны едва ли не в последнюю очередь. Дело намного сложнее и интересней.

И подсказки возникают с довольно неожиданной стороны.

Долгое время серьезно заниматься духовной поэзией можно было либо «в стол», либо в эмиграции. И в эмиграции, в 1935 году, замечательный мыслитель и исследователь русской старины Георгий Федотов издает книгу «Стихи духовные. Русская народная вера по духовным стихам»,

Здесь понадобится маленькое уточнение. Федотов строит основной разбор на двухтомнике П. Бессонова «Калики перехожие», выходившем постепенно (шестью выпусками, какждые три выпуска для позднейшего переплетения в один цельный том, как тогда часто делалось) с 1861 по 1864 года. Петр Киреевский, вроде бы, даже не упоминается. Но дело-то в том, что издание Бессонова – это и есть приведенная в порядок часть собрания Петра Киреевского, полная и нормально откомментированная публикация собранной им духовной поэзии. Так что Федотов имеет дело как раз с теми текстами, которые собирали и изучали братья Киреевские, Языков и люди их круга.

Более того, похоже, Языков у Федотова где-то на уме сидит – настолько интересные переклички с его поэзией возникают у всякого, кто хоть сколько-то с этой поэзией знаком. Вплоть до того, что в первом издании Федотов допускает описку в одном месте – пишет «Языков» вместо настоящего имени автора монографии, и позднейшие комментаторы должны делать сноску, что Федотов ошибся или оговорился. «Оговорка по Фрейду», как сказали бы мы сейчас.

Федотов с другой стороны, через анализ народной духовной поэзии, подходит к тому же, к чему мы подошли в разговоре о «щите Олега» и касаясь других тем. И очень просто, стройно и логично представляет сложнейшую, порой парадоксальную и головокружительную, диалекстику единства и борьбы противоположностей, их сшибки и слияния друг с другом, превращения внешне схожих вещей во враждебные противоположности и, наоборот, слияния и перехода в новое, дружественное качество, за счет первоначального отрицания отрицания, вещей поначалу резко враждебных друг другу. Без этого Федотов не мыслит себе подлинного понимания национальных основ, из которых рождается любой культурный феномен, в том числе и духовная поэзия: «Нет ничего труднее национальных характеристик…..если необходима типизация– а в известной мере она необходима для национального самосознания, – то она может опираться скорее на полярные выражения национального характера, между которыми располагается вся скала переходных типов. Формула нации должна быть дуалистична. Лишь внутренняя напряженность полярностей дает развитие, дает движение – необходимое условие всякой живой жизни».

Вот его основные позиции.

В духовных стихах вера и религия отображаются и преломляются настолько, насколько они доступны пониманию самого простого народа;

Отсюда, неизбежны какие-то искажения, упрощения, а порой прямая ересь. Так, догмат триединства Святой Троицы, наиболее трудный для понимания, наиболее отвлеченный и внеземной, проходит такой путь художественного переосмысления, через метафоры, эпитеты и саму структуру стиха, что превращается в божественное двуединство Христа и Богородицы:

«…Явленая явилася сама

Мать Пресвятая Богородица,

Святая Троица неразделимая…»

где о видении Троицы не может быть и речи; да и в других вариантах речь идет об одной Богородице. Близок к богородичному эпитету и следующий стих:

«К Святой Троице, Богородице.»

Но в большинстве случаев мы имеем бессознательный ассоциативный процесс поэтического творчества, в котором слова намного опережают мысль. Подобно бреду больного, бред вдохновения раскрывает то, что лежит в подсознательной глубине народной души: в данном случае религиозную потребность в поклонении божественному материнскому началу. Эта догадка наша может быть сделана вполне убедительной лишь после изучения образа Богородицы. Но уже теперь анализ народной Троицы приводит нас к неожиданному выводу: в ней за троичным именем скрывается скорее основная религиозная двоица – мужского и женского божественных начал – Христа и Богоматери;

Точно также герои песен – авторское «я» либо персонаж, если это сюжетная история, близкая к балладе – стремятся на Святую Землю для поклонения мощам —! – Христа и Богоматери, и их совершенно не смущает, что они вознеслись на небо, поэтому их мощи, их останки, в принципе не могут на земле существовать; «Народ не хочет уступать небу своих сокровищ», дает Федотов психологическое объяснение этому моменту.

Для духовной поэзии, для народных сказителей «церковь» – это всегда конкретное и материальное, определенный существующий храм, Церковь «в богословском смысле слова» ими не воспринимается; «Как же называют они христианский мир, священное общество с его таинствами, канонами и иерархией? Есть у певца слово, которое удовлетворяет признакам понятия Церкви по его внутреннему звучанию, не имея ничего церковного по форме и по происхождению. Это слово Русь, «святая Русь». Национальное имя народа сливается для певца с пределами христианского мира и, следовательно, с пределами Церкви. …

Прежде всего, Русь для певца имеет не только национальное, но и вселенское значение. Действительно, нет страны, во всяком случае христианской страны, которая не была бы для него «русской землей». …

«По святой Руси» скитается и Богородица во время распятия… Вообще Палестина, как святая земля, называется преимущественно русской:

Посылает Ирод-царь посланников

По всей земле святорусской…

И, наконец, даже рай создался на русской земле, как поется в «Плаче Адама»:

Прекрасное солнце

В раю осветило

Свято-русскую землю.

Имена светской политической географии перебиваются с географией религиозной, по которой Русь там, где истинная вера.

Конечно, эта идеальная Русь имеет определенный исторический центр в Москве. Единственность православного царя превращается в его превосходство над всеми другими царями… Но, как мы видели, это первенство его покоится исключительно на православии его веры:

Он и верует веру крещеную…

Он стоит за дом богородицы.

…Однако это полное слияние Церкви и государства в народном сознании, при котором эпитет «святая» (вар.: «светлая»), прилагаемый к русской земле, по существу относится к христианской Церкви, не соблазняет певца на идеализацию русского царства. Оно для него отнюдь не является государством Правды. Напротив, то торжество Кривды на земле, которое составляет основной фон социальной философии певца, рисуется им в чертах, заимствованных из русского общественного строя. Певец не хочет отрывать своей аллегории от конкретной исторической действительности:

И то было у нас на сырой земле,

На сырой земле, на святой Руси.

И даже при всем религиозном значении белого царя певец не смущается прилагать титул его сана к безбожному гонителю:

Я не верую к сатане и ко дьяволу

И ко тебе, царище самодержавнище».

Глубокое убеждение, что на «сырой земле» – царство Кривды, что все земные судьи неправедны, что богатство обрекает на гибель, что всюду грех, от которого нужно бежать, определяет и излюбленные сюжеты. Это прежде всего – о Вознесении, о бедном Лазаре (имеется в виду, разумеется, притча о нищем Лазаре и богаче, и об Алексее Божьем человеке. «Бесполезно было бы искать в этой поэзии отражения хозяйственного, крепкого идеала зажиточных слоев крестьянства, без которого понимание русской религиозности было бы неполным («иосифлянство»).» К иосифлянству отношение двойственное. С одной стороны, Иосиф Волоцкий в своем «практическом богословии» слишком вел к «сближению власти Бога с властью царя», к потаканию Кривде богатых и властных, с другой стороны – им двигал «эсхатологический ужас», ярко им выраженный, мысль о том, что Страшного Суда никто не избежит, и это его отношение отразилось в духовной поэзии, посвященной Страшному Суду: «Ужас безысходный, не знающий искупления, проходящий сквозь всю русскую Божественную Комедию»; отсюда, сильный мотив, который можно было бы обозначить в общем виде как «нищий всегда прав»;

Перечисление грехов, за которые человек будет отвечать на Страшном Суде, начинается, как с самых важных, с грехов двух типов: либо с грехов против плодородия и против рода либо с грехов против церковной обрядности и ритуальности;

Грехи первого типа можно в целом описать как грехи против Матери-Земли, образа в духовной поэзии настолько мощного, что он почти поднимается до образа Богородицы, а порой совсем чуть-чуть отделяет от того, чтобы между ними возник знак равенства – сказители этого не допускают, но такой соблазн постоянно витает в воздухе. Это, конечно, прямое наследие языческих времен, когда Мать-Земля, плодоносящая, кормилица, была предметом особого поклонения. И, через нее, предметом особого поклонения становилось все то, что способствовало продолжению рода, непрерывности существования человека на земле. Отсюда, грехи такого типа как заговор на урожай или на корову, чтобы у соседей зерно не уродилось или пропало молоко, вытравливание младенца в утробе, расстройство свадеб, неуважение к родителям, тебя породившим, ставятся выше чем, например, убийство или добрачные связи. «В религии рода имеет значение не личная чистота, а объективно-природная норма половой жизни. Вот почему в перечне тяжких грехов мы не находим блуда (греха против девства), а только прелюбодеяние как извращение родового закона… Грехи против рода суть грехи против матери-земли. Придавая им нарочито-тяжкое значение в иерархии зла, народ свидетельствует о своем особом почитании божественно-материнского начала.»;

Казалось бы, здесь такое язычество и такое искажение христианства, что дальше некуда. Но именно здесь языческое поклонение земле достигает такой напряженности, что превращается в свою противоположность – в поклонение Творцу, эту землю сотворившему. «Если называть софийной всякую форму христианской религиозности, которая связывает неразрывно божественный и природный мир, то русская народная религиозность должна быть названа софийной.

В духовных стихах расстояние между Творцом и тварным миром настолько сближено, что едва ли правильно говорить даже о творении мира там, где, для народа, речь идет о космогонии.» «Природа безгрешна и свята. Но человек сквернит землю и обременяет ее тяжестью грехов.» Безгрешна и свята она потому, что она – творение Божье и Господь постоянно овевает ее Святым Духом. «Это излияние Св. Духа не ограничено Церковью, хотя, как мы увидим дальше, в церковном быте народ чувствует особенно живо Его присутствие. Но вся земля приемлет Св. Духа, который, по драстическому выражению одного стиха, даже воплощается в ней:

Воплотив Свят Дух

Во сырую землю,

Во всю поселенную.

Живущий в природе святой дух ощущается народом в дыхании воздуха, ветра и благовониях земли.» И возникает совсем иное поклонение природе, не «паническое» (от слова Пан, то есть, буйно-языческое, все ради плодородия), а благоговейно приемлющее ее во всех проявлениях как единое творение Божье, порой аскетическое («Царевич Иосаф», с его горячей хвалой бесплодной пустыне): «Этот скорее этически обоснованный религиозный дуализм не имеет ничего общего с космологическим дуализмом манихейства-богомильства, отражение которого иногда пытались искать в наших стихах. В резкой противоположности манихейству русский стих принимает онтологическую божественность природы, которую мы назвали софийной. В ней он видит то же благое, материнское начало, что и в Богородице, которая имеет свое дольное отражение в религиозном образе Матери-Земли. Однако материнство имеет не одно этическое значение – жалеющей любви: за ним выступает и древнее религиозное начало плодородия, из которого вырастает этика родовой жизни. Впрочем, все страстное, «паническое», – все следы языческого Ярилы элиминированы из народного понимания земли. Ее красота является бесстрастной, скорбной, матерински-девственной, под глубоким влиянием церковного образа Богоматери. Мать-земля этизируется настолько, что становится сама, подобно Богородице, хранительницей нравственного закона»;

Со вторым рядом грехов – против обрядности и ритуальности – совершается совсем иной переворот. Духовная поэзия вплотную подходит к тому, что исполнение обрядов и ритуалов вполне достаточно и без понимания сути и смысла христианства, – «соблюдай двенадцать великих пятниц в году» и спасешься, что бы ты еще в своей жизни ни творил, – то есть, начинает превращаться в чисто языческий культ под маской христианства, – и осекается. Не то, что отшатывается, но, через поэтический анализ происходящего, открывает для себя, что может возникнуть пустота, которую следует заполнить полнотой милосердия: «Народ знает, что один обрядовый закон без любви не спасает:

Аще который человек много постится

Да зло помнит, —

Да не есть ему спасение будет.

…Или:

Вы б душу пасли постом и молитвой,

Тихомольной милостыней,

Поклонами полунощными.

Тихомольная (вар.: тихомирная), т. е. потаенная, милостыня, ночная молитва убивают все возможности показного, фарисейского благочестия на основе «иосифлянского» ритуализма. Таков средний, очень смиренный и очень русский идеал мирянского благочестия.»

То есть: диалектика, «дуализм», «полярности», отрицание отрицания и встреча противоположностей срабатывают так, что пришедшее из язычества поклонение матери-земле превращается в по-христиански смиренное приятие созданного Творцом божественного мира и в восхищение этим миром, а бездумное следование обрядам и ритуалам становится прямой дорогой возврата к язычеству, через фарисейство. (Кроме того, из слепоко поклонения ритуалам, без вникания в суть, возникает двойственность образа Христа: Христос раздваивается на милосердного и Христа немилосердного, у которого Страшный суд будет не «эсхатологией кафартического, примирительного смысла», а «безысходным ужасом»; «Неудивительно, что народ не понял или даже не заметил недоступного ему догмата Троицы. Но как мог он так жестоко исказить образ Христа?» – «Мы убедились, что это совершилось не под влиянием какой-либо внутренней потребности народной души, а вопреки ей, с тяжелым насилием над всем складом народной релишиозности.»; это, по Федотову, прямое влияние иосифлянства с его «преобладанием законнических и ритуальных моментов религиозности»; очень трудным и кружным путем духовная поэзия движется в итоге от этой пропасти невероятной ереси и почти превращения Христа в языческого божка к Христу милосердия и жертвенной любви, «Его невидимое, но постоянное присутствие спасает христианское значение народной религиозности, вопреки всем извращениям его сознательной христологии. Скажем более: многие из духовных стихов должны остаться среди высших созданий христианской поэзии всех времен и народов.»; «Сам того не подозревая, он [народ] хочет идти путем Христовым.»)

На любой смысловой, метафорической и художественной (формальной и содержательной) грани духовной поэзии мы сталкиваемся с невероятными взаимопревращениями, работой закона отрицания отрицания, столкновений противоположностей, дающих такой синтез новых элементов – невиданных вещества и антивещества – что куда там всем ядерным реакторам и коллайдерам, вместе взятым! А грани очень тонкие, и всякий раз надо эти грани осознавать – зачастую заново, с нуля. И это нам тем более должно быть интересно, что такие же взаимопревращения, диалектику перетекания друг в друга противоположных, а то и прямо враждебных элементов, мы уже начали различать в эпохе «золотого века» русской поэзии («Пушкинской эпохе») – как ни в какой другой.

Очень многое – наверно, большинство читателей это уже заметили – напрямую соотносится с философией славянофильства. Федотов это отмечает и не раз ставит вопросы, откуда что взялось в этой философии. Он предлагает тщятельней изучить «феноменологию понятия «Святая Русь», которое вводится в литературный, культурный и идейный обиход лишь в XIX веке – «под очевидным влиянием духовного народного стиха», предлагает много других наблюдений. Но выразительней и емче всего он формулирует суть в более поздней работе, входящей в книгу «Новый град» (1952). Говоря о, скажем так, генетической предрасположенности русского сознания к теснейшей связи с матерью-землей, о «предельном сближении расстояния между Творцом и тварным миром» (что он находит как одну из важнейших составляющих и у Тютчева, и у Льва Толстого, и у многих других, при том, что когда эта предрасположенность становится неконтролируемой, то создает в искусстве «громадную чувственную силу восприятия и внушения (от Геи-земли), при большой слабости формы, личного творческого замысла»), он особо касается славянофилов: «Славянофильский идеал – при всем своем сознательном христианстве – весьма сильно пропитан этими языческими переживаниями славянской психеи» и если слишком слепо следовать за «народным бытом», в котором она (эта психея) «дана в уже оцерквовленном виде», то легко можно прийти к тому, «что ничего общего с христианством не имеет».

Собственно, Федотов говорит практически о том же, о чем говорил Гершензон, обозначая разницу между Чаадаевым и многими славянофилами. Для Чаадаева, напомним, народ прав, потому что принял христианство. Для славянофилов – народ всегда прав, поэтому и христианство правильно, раз народ его принял. И эта их установка настолько соотносится с существенными моментами духовных стихов, настолько вытекает из них, что поневоле возникнет вопрос, правильно ли мы понимаем последовательность событий. Возможно, не следуя возникающей идеологии славянофилы обратились к изучению духовной народной поэзии, а, наоборот, собираемая ими народная поэзия произвела на них такое впечатление своей красотой и энергией – чисто художественным воздействием, непреодолимым обаянием – что от нее и началась выработка их идеалов?

И не в этих ли истоках следует искать причины особой нелюбви и придирчивости Николая I к славянофильству – того, о чем многие годы предпочитали не говорить (мол, Николай только революционеров ненавидел, а славянофилы, охранительное движение, составляли верную опору трона) – но ведь было это, было? И, может, в первую очередь не политические мотивы, вроде того, что призыв к объединению всех славян под защитным крылом России означал неизбежность конфликта с ближайшими союзниками, Пруссией и Австро-Венгрией, что для Николая было неприемлемо, и другие подобные соображения бесили императора, а четко обозначенный в духовных стихах приоритет власти совести над светской властью и почерпнутый славянофилами оттуда? «Белый царь» настолько миропомазанник Божий, насколько он высший глава и защитник христианского мира, а иначе

Я не верую к сатане и ко дьяволу

И ко тебе, царище самодержавнище, —

и это неверие тем более страшно для власти, что оно, при всей тихости, скромности и молчаливости, очень «упертое». Не будет оно проявляться ни в выходе на Сенатскую площадь, ни в бросании бомб, ни в бунтовской пропаганде, оно будет проявляться в тихой молитве, неприметной, но постоянной, и отвергающей любое «иосифлянство», любую сделку с совестью. Капля камень точит. Революционера можно сломать, а порой можно и договориться с ним на одном с ним языке (вся подоплека истории о том, как Николай распорядился выпустить из тюрьмы Бакунина, и достаточное количество других примеров), а человека, который и на смерть пойдет, лишь бы не отречься от тихой личной молитвы, сломать нельзя. Этим как нельзя лучше объясняется ярость Николая из-за статьи «Девятнадцатый век» Ивана Киреевского. Конечно, не было в этой статье ни призывов к революции, к ограничивающей самодержавие конституции и тому подобного – но звериным нюхом самосохранения император уловил интонацию автора: там, где государственное встает над совестью, где торжествует Кривда ради прочности власти – там уже область сатанинско-дьявольского, там «Белый царь» перестает быть «Белым царем», и можно только тихо молиться о его вразумлении. А если вся страна начнет такую «тихую забастовку совести»? Это будет многократно страшнее группы – или целого общества – заговорщиков, которые, что бы ни натворили, все равно «страшно далеки от народа»…

Заметим, что здесь славянофилы (пусть не все, но уж такие, как Хомяков и Погодин точно – и, как ни странно, Языков) очень во многом совпадают с Чаадаевым, с его мыслью, что вина России была не в том, что она тридцать лет терпела зверства Ивана Грозного, а в том, что произошло «отречение» страны в целом от христианства, каждый был сам за себя, думая только о том, как бы спасти собственную шкуру, и не было всенародной, тихой, но постоянной, непрерывной молитвы о вразумлении царя, были подвиги отдельных людей – таких как святитель Филипп. Этими подвигами – поскольку достаточное количество праведников все-таки набралось – Русь была спасена для будущего, но ей еще долго искупать вину своего «отречения».

Будем держать это в уме, потому что без этого момента не обойдешься в дальнейшем разговоре о том, что, по общему мнению, в поэзии позднего Языкова исчезли «вольнолюбивые мотивы». Они не исчезли, они преобразовались. А пока продолжим о главном.

Федотов говорит о том, что из борьбы и слияния противоположностей, из «дуализма», должно возникать равновесие, и любое нарушение этого равновесия ведет к искажениям понимания, к «порче». Мы видели, что в лучших образцах славянофильской мысли – у Ивана Киреевского и Хомякова – это равновесие есть: когда они говорят о равновесии между верой и делом, что одно неполноценно без другого. У многих других это равновесие и впрямь бывает нарушенным.

Нарушается оно и у Языкова… И здесь, как ни странно, можно было бы сказать: Слава Богу! Природа художественного творчества такова, что без нарушений равновесия, которые требуют выравнивания – причем в новом качестве, старые методы возвращения к равновесию не сгодятся – без взлетов и падений, без внутреннего ощущения, что надо восстановить гармонию, путного почти никогда не выходит.

С Языковым остаются и укоренившиеся с детства и юности представления о «высокой» поэзии, и следы рылеевского «наставничества», и влияние нового наставника Хомякова, и манкость «силы», причем упоение «Святой Русью» он подхватывает одним из первых (почти буквально воспринимая слияние в народной поэзии Святой Руси и Церкви, христианства в целом) – причем подхватывает так, что оно становится для него заменой (замещением) «Меченосца Арана» и «силы» ливонской. И вместе с тем, через народные духовные стихи начинают просачиваться в его поэзию, чуть ли не незаметно для него самого, другие мотивы, те «опыты действительности», которые ведут к «большей существенности» – причем приток свежей крови происходит совсем не в сказках, которым он отдает основные силы и на которые главную ставку делает.

Конечно, может просто возраст сказываться, ведь Языков уже за тридцатник переваливает, входит в пору новой зрелости, и постоянное повторение юношеских мотивов уже «не катит», тесно в них, словно в детском кафтанчике, сам накопленный жизненный опыт требует осмысления и переосмысления. Всему свое время. Как сказал современник Пушкина и Языкова Николозо Бараташвили (в переводе Пастернака):

…Как резонерство раннее ребенка,

Уродлив молодящийся старик.

Все так, и многие перемены в поэзии Языков объяснимы естественным движением поэта «путем всея земли». Но и во вполне возрастной естественности движения и развития настолько прослеживаются следы погружения в стихию народной духовной поэзии (подчеркнем еще раз: мы говорим именно об этих следах, потому что ими никто никогда не занимался; другие влияния на Языкова изучались достаточно), что без этого погружения мы бы имели какого-то иного поэта – может быть, не худшего, но иного, и, наверно, с иной судьбой.

В редких стихах, написанных с середины 1833 по 1838 годы, намечается много подспудных изменений, которые во всей яви и полноте проявятся в последующие годы, во время необычайного предсмертного взлета его поэзии. Эти изменения нужно вылавливать по крупицам – и можно разными путями пойти. Можно, например, начать с вещей чисто формальных, которые сами по себе достаточно показательны. Из формальных – нельзя не обратить внимание на то, что в эти годы эпитет «святая» по отношению к России (Руси) и ее древней столице Москве не просто вторгается в поэзию Языкова, но и становится устойчивым. Впервые Языков использует его в письме к братьям, перед самым переездом в Языково, и посвящен этот кусок письма как раз Петру Киреевскому и его собирательству народных песен, что тоже показательно: «Трудно и слава богу, что трудно, найти на Святой Руси человека, могущего столь добросовестно заниматься этим трудом, как Петр Киреевский. Он есть Петр и на сем камне должна соорудиться церковь нами приготовляемая!» (письмо к братьям от 14 апреля 1833 года). А непосредственно в поэзии возникает он уже в послании Вульфу, написанном буквально через несколько дней, 15 мая 1833 года, в самом начале отрешенных от столиц симбирских лет – этот кусок мы приводили, но повторим еще раз, чтобы заново в него вчитаться:

…На православную дорогу

Я вышел: мил мне божий свет!

Прими ж привет, страна родная,

Моя прекрасная, святая,

Глубокий, полный мой привет!

Отныне вся моя судьбина

Тебе! Люби же и ласкай

И береги меня, как сына,

А как раба не угнетай!

В этом послании звучит оттенок, что сама страна – Россия в целом – «святая», а Москва этой святости сколько-то лишена, за счет суеты. (Что сколько-то перекликается с Пушкинским «Петербург прихожая, Москва девичья, деревня же наш кабинет»; так в «Романе в письмах»; в письме к Плетневу Пушкин излагает эту мысль чуть иначе, «Петербург – прихожая, Москва – гостиная, деревня есть наш кабинет», что сути не меняет, и даже заостряет мысль о том, что лишь вне столиц можно обрести «Приют спокойствия, трудов и вдохновенья».) Потом этот оттенок снимается. В написанном уже после посиделки с Пушкиным втором послании Денису Давыдову «святой» в полном смысле становится и Москва. От Гоголя мы знаем, какое глубокое впечатление именно эти строки произвели на Пушкина:

«Живо помню восторг его [Пушкина] в то время, когда прочитал он стихотворепние Языкова к Давыдову, напечатанное в журнале. В первый раз увидел я тогда слезы на лице Пушкина (Пушкин никогда не плакал; он сам о себе сказал в послании к Овидию: «Суровый славянин, я слез не проливал, но понимаю их»). Я помню те строфы, которые произвели у него слезы: первая, где поэт, обращаясь к России, которая была уже признана бессильною и немощною, взывает так:

Чу! труба продребезжала!

Русь! тебе надменный зов!

Вспомяни ж, как ты встречала

Все нашествия врагов!

Созови от стран далеких

Ты своих богатырей,

Со степей, с равнин широких,

С рек великих, с гор высоких,

От осьми твоих морей.

И потом строфа, где описывается неслыханное самопожертвование – предать огню собственную столицу со всем, что ни есть в ней священного для всей земли:

Пламень в небо упирая,

Лют пожар Москвы ревет.

Златоглавая, святая,

Ты ли гибнешь? Русь, вперед!

Громче буря истребленья!

Крепче смелый ей отпор!

Это жертвенник спасенья,

Это пламя очищенья,

Это фениксов костер!

У кого не брызнут слезы после таких строф?»

Можно лишь согласиться с Гоголем.

И другие строфы второго послания Денису Давыдову дивно хороши. Но мы возвращаемся к точному – и неоспоримому – наблюдение Федотова, что устойчивое выражение «Святая Русь» проникает в «культурную», «цивилизованную», «авторскую» литературу лишь в девятнадцатом веке «под очевидным влиянием духовного народного стиха» – и на страницах Языкова мы встречаем это выражение чуть ли не впервые; во всяком случае, Языков относится к числу первопроходцев.

Когда же Языков просит «прекрасную, святую» родную страну «…Люби же и ласкай И береги меня как сына, А как раба не угнетай!», то в этом сочетании «раб» прирастает совсем иным смыслом, нежели в прежних стихах. Вспомним хоть одну из ранних Элегий:

Свободы гордой вдохновенье!

Тебя не слушает народ:

Оно молчит, святое мщенье,

И на царя не восстает.

* * *

Я видел рабскую Россию:

Перед святыней алтаря,

Гремя цепьми, склонивши выю,

Она молилась за царя.

Здесь сразу очевидны несколько вещей: а) рабство понимается как состояние чисто политическое; б) разговор о рабстве неотделим от призыва ко мщению – и вообще «мщение» очень характерно для раннего, и не очень раннего, Языкова, вспомним, что из всех псалмов Языков выбирает для переложения псалом 136, где как раз о мщении речь идет:

…Блажен, кто смелою десницей

Оковы плена сокрушит,

Кто плач Израиля сторицей

На притеснителях отмстит!

Кто в дом тирана меч и пламень

И смерть ужасную внесет!

И с ярким хохотом о камень

Его младенцев разобьет!

– и можно сколько угодно говорить о том, что истинный смысл псалма – духовный, что человек должен разбить о камень свои грехи, разбить бесов, в нем поселившихся, пока они еще «во младенчестве» и не выросли настолько, что с ними уже нельзя будет справиться: всем очевидно, что Языков совсем другое имеет в виду; в) и как раз мщение у него – «святое», характерное для Языкова того времени применение слова «святой», которое не то, что не соответствует смыслу этого слова в его поздней поэзии, начиная с примеров, которые мы привели, но бывает и прямо противоположно ему; с противоположным смыслом, вкладываемым в одни и те же слова, можно встретиться часто, и столь же часто это людей путает. (Простой пример: когда Герцен называет Белинского одержимым, то пишет об этом с гордостью и похвалой, что Белинский был одержим одной высокой мыслью, одной идеей, а вовсе не имея в виду, что Белинским бесы овладели, и тот, кто на основе этого слова возьмется доказывать, что Герцен все-таки осуждал Белинского, впадет в такую же ошибку, как и тот, кто возьмется утверждать, что слово «святой» у Языкова во все периоды его жизни и поэзии надо понимать одинаково, раз уж один и тот же человек это слово писал.)

В строках послания к Вульфу мы видим, во-первых, полный отказ от вложения какого-либо политического смысла в слово «раб», и, во-вторых, смиренную мольбу вместо настроенности на мщение или готовности к мщению: любым призывом к насильственному избавлению от рабского состояния тут и не пахнет.

А пытаясь разобраться, чем «пахнет», мы обнаруживаем, что одним смыслом не обойдешься, что строки многоуровневые, многоплановые, и все уровни существуют не по отдельности, а связаны между собой.

Конечно, очень заметна перекличка с притчей о блудном сыне, особенно когда биографию поэта знаешь и учитываешь: Языков возвращается в родные места после долгого пребывания в чужих краях, в похвалу которым он во время оно и родную страну хулил; вспомним еще раз стихотворение «Дерпт»:

Моя любимая страна,

Где ожил я, где я впервые

Узнал восторги удалые

И музы песен и вина!

Мне милы юности прекрасной

Разнообразные дары,

Студентов шумные пиры,

Веселость жизни самовластной.

Свобода мнений, удаль рук,

Умов небрежное волненье

И благородное стремленье

На поле славы и наук,

И филистимлянам гоненье.

Мы здесь творим свою судьбу,

Здесь гений жаться не обязан

И Христа ради не привязан

К самодержавному столбу!

Приветы вольные, живые

Тебе, любимая страна,

Где ожил я, где я впервые

Узнал восторги удалые

И музы песен и вина!

– про влияние Рылеева на это стихотворение мы уже говорили. И довольно. И вот он идет с мыслью, что «сколько наемников у отца моего избыточествуют хлебом, а я умираю от голода; встану, пойду к отцу моему и скажу ему: отче! я согрешил против неба и пред тобою и уже недостоин называться сыном твоим; прими меня в число наемников твоих…» А отец велит рабам своим заколоть откормленного теленка, в радость обретения заново сына, который «был мертв и ожил, пропадал и нашелся». Здесь «рабы» и «наемники» выступают как образец для сравнения, как вспомогательный элемент.

Еще ближе по смыслу это обращение к Сказанию об Алексее, Божьем человеке – одному из излюбленнейших и популярнейших произведений народной духовной поэзии (о чем уже упоминалось). Напомним вкратце сюжет и Сказания, и Жития. Алексей, сын богатых и знатных родителей, возвращается в родной дом «инкогнито», под видом нищего, никем не узнанный. Много лет он проводит у порога родного дома, пока родители скорбят о нем, и лишь по его смерти открывается, кто он такой. «Убогий» Алексей, подвергая родителей и родных такому тяжелому испытанию, тем самым спасает их души: они никогда не оставляли «нищего и убогого», кормили его, опекали как могли – благодаря Алексею перед Богом проявилась их суть как людей милосердных и достойных рая. А вот многие их «рабы» – прислуга и челядь – ненавидели Алексея, как и прочих нищих, которым подавали милостыню его родители, всячески шпыняли его и издевались над ним – Алексей стал оселком, на котором каждый человек был проверен, чего он стоит. В Сказании Алексей просит отца позабоиться о нем, нищем, и построить ему каменную келью «Для своего сына Олексия» – то есть, ради сына, который невесть где пропадает и, возможно, точно также нищенствует. «Люби меня как сына», а не «Люби меня, сына своего» – в точности соответствует именно этому эпизоду.

То, что Языков был очень увлечен сюжетом об Алексее Божьем человеке, что он собрал множество вариантов Сказания, которые передал Петру Киреевскому – общеизвестно. И примечательно, что в последних известных нам письмах, которыми обменялись Пушкин и Языков, речь в числе прочего идет как раз об Алексее Божьем человеке. Поэтому перекличка в стихотворении Языкова со Сказанием – а Языков (повторимся, чтобы очередной гвоздь до шляпки вколотить) настолько погружен в материал, настолько тщательно собирает, изучает и сравнивает все варианты «стиха об Алексее», что даже если эта перекличка возникла у него сперва полусознательно, или почти бессознательно, он не мог почти сразу ее не осознать; и если б эта перекличка ему была не нужна, он бы вычеркнул или заменил строки – несет весьма значительную смысловую нагрузку. Мотив, что поэт возвращается на родину «неузнанным» – присутствует. Но с каким багажом? Все промотав, с покаянием, как блудный сын, или неся благословение отчему дому, как Алексей человек божий? Кажется, что Языков и сам в сомнениях.

Эти сомнения и прорываются в мольбе «…А как раба не угнетай!» Но как «прекрасная, святая» земля может угнетать? Если она такова, какой видит ее Языков – она примет его радушно, что бы ни было. Если ж в чем грешен – то покаяние всегда принимается… И Языков подчеркивает свое смирение.

Какой смысловой уровень этой строки ни возьми – опора этому уровню так или иначе обнаруживается в Новом Завете. А в Новом Завете есть только одна притча, в которой вроде бы ни в чем особом не провинившийся, послушный и смиренный раб угнетаем, вплоть до жестокого наказания, своим господином – по толкованию притчи, Господом, который всегда прав, всегда и «свят», и «прекрасен».

Это – притча о зарытом таланте.

Раб, осужденный за то, что зарыл свой талант, а не пустил его в дело, настолько ошарашен, что осмеливается обвинять своего господина в жестокости и несправедливости: «…господин! я знал тебя, что ты человек жестокий, жнешь, где не сеял, и собираешь, где не рассыпал, и, убоявшись, пошел и скрыл талант твой в земле; вот тебе твое.»

Господское добро сохранено – чего же еще? Но этого, как выясняется, мало – даже меньше, чем мало:

«…лукавый раб и ленивый! ты знал, что я жну, где не сеял, и собираю, где не рассыпал; посему надлежало тебе отдать серебро мое торгующим, и я, придя, получил бы мое с прибылью; итак, возьмите у него талант и дайте имеющему десять талантов, ибо всякому имеющему дастся и приумножится, а у неимеющего отнимется и то, что имеет; а негодного раба выбросьте во тьму внешнюю: там будет плач и скрежет зубов.»

Внешняя жестокость этой притчи часто вызывала недоумение. Не будем вдаваться во все разъяснения и толкования, которыми эта притча обрастала, выделим главное: талант в землю зарывать ни в коем случае нельзя, иначе ты «лукав и ленив».

Не слишком ли насильно притягиваем эту притчу за уши? Но, кроме того, что это и впрямь единственная притча, где можно посочувствовать рабу, эта притча как раз в данное время постоянно вспоминается братьями Языковыми. Николай Языков дает ей ход, братья подхватывают, и притча эта поминается… почти исключительно по отношению к – Пушкину.

Александр Языков пишет Комовскому в феврале 1833 года, после общения с младшим братом: «…[Пушкин] собирается сбирать плоды с поля, на коем он ни зерна не посеял…» Это относится и к разговорам, что Пушкин взялся писать историю Петра, и к «хвастовству» Пушкина, что он обработал и привел в порядок народные песни – и в более широком смысле. Экивоки, что «любопытно бы было вычислить, сколько у Пу[шкина] своего» и что он «жнет, где не сеял», мелькают настолько часто, что становятся чуть ли не домашней семейной шуткой братьев Языковых, в чем-то понятной лишь им одним.

Но если у них такое настороженное, подозрительное, на грани враждебности (либо уже за этой гранью, если принимать мнение Вересаева) отношение к Пушкину, то как они могут так радушно и весело его принимать, проводить с ним два дня в самом теплом общении – почему на следующий год Александр Языков специально едет к Пушкину в Болдино, чтобы особо пригласить его на свою свадьбу? Разъезд-то не самый ближний, и труд немалый.

Лицемерие – отвратительное и достойное всякого осуждения? Перед Пушкиным растекаются и угождают «льстивыми устами», а за спиной у него берут и шпыняют, со злорадством и большим удовольствием?

Или – что-то другое?

Скажем, лицемерие еще можно признать присущим характеру Александра – «Дюка» и холеного барина, за время службы в Петербурге научившегося и злословить и угождать ради карьеры; можно согласиться, что Николай Языков в своих письмах бывал злоречив и «прикладывал» не только Пушкина, но и Вяземского, и Баратынского, и многих других – с которыми в личном общении был более чем дружелюбен и которым писал прекрасные и искренние поэтические послания; пусть с натяжкой, но в двух братьях можно обнаружить черты характера, допускающие «игру в злословие»; но с прямым, открытым и благородным Петром Языковым это абсолютно несопоставимо – будь у него настороженность, враждебность и в чем-то обида за младшего брата, он бы высказал это Пушкину сразу, когда при первом приезде Пушкин застал в Языково его одного – и тогда не было бы ни посиделки в несколько часов вдвоем с Пушкиным, ни отзыва Пушкина жене, что Петра он «готов полюбить, как люблю Плетнева или Нащокина», ни повторного приезда Пушкина в Языково, чтобы застать всех трех братьев.

Все становится на свои места – и обвинение в достаточно стыдном поведении с братьев Языковых снимается – если мы хоть на секунду допустим, что Языков (и вслед за ним его братья) употребляют евангельское изречение не как вырванную из контекста присказку, приобретшую – за счет отрыва от целого – негативный смысл в разговорной речи, а имеют в виду всю притчу целиком – в самом прямом ее смысле.

Языков, не так давно переживавший из-за того, что Пушкин уклонился от роли «гуру» или «наставника», все равно воспринимает Пушкина как господина над поэзией: как единственного, кто имеет право судить за «лукавство и леность», с которыми тот или иной поэт уклоняется от слишкой тяжелой ноши истинного вдохновения и подменял эту ношу похожей подделкой – «надувным бревном», если старый анекдот припоминать.

(Можно сказать, что, учитывая повороты психики, которая при том или ином стрессе сама ищет новую точку равновесия, чтобы вернуть человеку достойное ощущение себя в мире, для Языкова подобное «замещение» скорей благотворно – момент примирения наступает, и собственное «Я» вновь не ущербно: негоже господину быть проводником и наставником, для этого надо поискать кого-то поплоше, так что все в порядке; а с другой стороны всегда можно сказать, что «ты господин жестокий, жнешь, где не сеял…» – и будешь по-своему прав; то есть, остается и почва для бунта, самоутверждающего тебя в собственных глазах…)

Тема «лукавства и лености» в поэзии волнует Языкова уже несколько лет. Вспомним стихотворение «Поэту» 1831 года:

Но если ты похвал и наслаждений

Исполнился желанием земным, —

Не собирай богатых приношений

На жертвенник пред Господом твоим:

Он на тебя немилосердно взглянет,

Не примет жертв лукавых; дым и гром

Размечут их – и жрец отпрянет,

Дрожащий страхом и стыдом!

С годами эта тема лишь нарастает. Кстати, она явно проскальзывает и в послании к Вульфу:

Довольно чувств и вдохновений

Я прогулял, и мне пора

Познать себя, вкусить добра,

Небуйных, трезвых наслаждений!

Дальнейшее движение – приведет к воистину великим стихам. А пока – обозначить «путь поэтической мысли», «истинное предначертание поэзии», «философскую цель» может Языкову и Хомяков. Но ответить на главный вопрос – не зарываешь ли ты свой талант в землю, от страха ли не угодить кому-то на этом пути (пусть даже самым близким и уважаемым тобой людям), от страха ли утерять и то, что у тебя уже есть (но тут – «…у неимеющего отнимется и то, что имеет…»), от боязни ли беззаконно вторгнуться в чужую вотчину, вломиться со своим уставом в чужой монастырь, от многих ли других причин – вот на этот вопрос может ответить только Пушкин.

И чересчур яростная готовность спорить с Пушкиным – мол, «неправильно пишешь сказки», идешь по тупиковому пути, вот я-то, вслед за Жуковским, открою сказкам дорогу в будущее – лишь оборотная сторона той же медали. Надо спорить с «господином», спорить до хрипоты, вывести его из себя, чтобы добиться от него истины.

Языков-то, как поэт колоссального таланта, не может не чувствовать подсознательно, что с его сказками что-то не то, что труд и энергию, которые он в них вкладывает, лучше бы потратить как-то иначе. Но от отмахивается от этих нашептываний подсознания, он упрямо продолжает работать над тем, что – при всем блеске стиха, уж это нельзя не отметить – выходит у него умственно, головно, и сам блеск стиха становится неживым, как радужная чешуя снулой рыбы.

Лишь изредка, отрываясь от постоянной работы над сказками, он пишет несколько великолепных посланий – Ознобишину, Петру Киреевскому, Денису Давыдову… Всего-то несколько стихотворений за два года – как тут не говорить об упадке? Но не все измеряется количеством. В посланиях, где он свободен, где он не окован необходимостью «обосновывать и продвигать философию поэзию» – играют такие краски и открываются такие глубины, что и всего одно стихотворение такого уровня полностью искупило бы два почти молчаливых года.

Перечитайте еще раз послание Петру Киреевскому, вынесенное в начало главы.

Впрочем, здесь мы вступаем в такую область, в которой легко могут быть оспорены любые наблюдения, догадки и выводы. Если до сих пор удавалось идти по некоей логической ниточке, пусть иногда совсем тонкой, но все равно существующей и непрерывной, опирающейся на факты, на конкретные слова, на тот или иной смысл, в них раскрывающийся, то сейчас эта ниточка растворяется, остается полагаться лишь на ощущения – иначе говоря, воспользоваться «методом» Ивана Киреевского, который он применил и в статье о Языкове:

«Эта душа изящных созданий, – душа нежная, музыкальная, которая трепещет в звуках и дышит в красках, – неуловима для разума. … Но если вообще то, что мы называем душою искусства, не может быть доказано путем математических доводов, но должно быть прямо понято сердцем, либо просто принято на веру, – то еще менее можно требовать доказательств строго математических там, где дело идет о поэте молодом, которого произведения, хотя и носят на себе признаки поэзии оригинальной, но далеко еще не представляют ее полного развития.

Вот почему, стараясь разрешить вопрос о том, чтó составляет характер поэзии Языкова, мне особенно необходимо сочувствие моих читателей; ибо оно одно может служить оправданием для мыслей, основанных единственно на внушениях сердца и частью даже на его догадках.»

Итак, прошу сочувствия и веры – употребляю эти слова строго в том смысле, в котором их применял Иван Киреевский.

Что мы имеем, если попробовать суммировать?

Языков ощущает себя на распутье. Он понимает, пусть не умом, а сердцем, что нельзя вечно перепевать прежние мотивы, «Хмель!» в итоге выдохнется, закиснет и уксусом станет, надо выходить на новые рубежи: или его поэзия достигнет «ее полного развития» без всякой утраты оригинальности, либо застой, болото, – он начнет становиться эпигоном себя самого. Кроме прочего, как человеку, у которого ноги отнимаются и спина не работает, с каждым днем все больше превращающемуся в калеку, терзаемому все большей болью, с безмятежной улыбкой продолжать петь «студентское» веселье и разгул? Так и так не получится, только фальшь полезет.

Животворным источником, из которого Языков надеется напиться надолго вперед, становится для него народная поэзия в целом, – и в огромной степени духовная поэзия, духовный стих, – она дает ему силы и энергию, недаром он погружается с головой в ее собирание и изучение.

Черпая из этой поэзии, он, как и почти все славянофилы, проходит ряд искусов – некие искажения образов в духовной поэзии, включая «искажение образа Христа», воспринимаются увлеченными ею людьми как «народная правда»; и кто-то преодолевает эти искусы, кто-то вязнет в них.

И Языков чувствует, что где-то увяз, что начал «зарывать свой талант в землю». Спрос у «жестокого господина» будет беспощадным. Языков ищет способы найти (вспомнить) место, где этот талант был зарыт и пустить его в оборот.

Здесь происходит у него ошибка – или, подмена понятий; или, путаница с определением полюсов, путаница, где плюс, а где минус: он считает отрытым и пущенным в оборот талантом свою работу над сказками, которые непосредственно и напрямую идут от народного творчества, а редкие послания друзьям он считает, при всей их удачности, отголоском прошлого, от которого нужно избавиться, – зарыть, как потерявшую хождение монету, которую на любом рынке признают фальшивой и могут морду набить.

Немало случаев, когда автор ровно наоборот оценивает ценность собственного творчества. Сервантес был уверен, что в веках останутся его высокие трагедии и «Назидательные новеллы», а «Дон Кихот», писавшийся как «фельетон на злобу дня», будет очень быстро забыт. Конан Дойл считал рассказы про Шерлока Холмса «ширпотребом», который он пишет чуть ли не левой ногой, чтобы иметь финансовую независимость для создания произведений «настоящей литературы», которую уж потомки-то оценят. И так далее, и так далее. С каждым конкретным случаем надо, конечно, разбираться отдельно с точки зрения психологии творчества, но одно их роднит: авторы принимают за «настоящее» готовые и данные им установки и образцы, какой должна быть высокая литература; и там, где они пишут «по нормам и правилам», они убеждены, что создают нечто вечное, а там, где они от этих норм и правил отказываются, «потому что читатели так больше заплатят», там они воспринимают собственные дерзость и свободу как своего рода предательство идеалов либо ради длинного реала, луидора, фунта, рубля, франка и прочих твердых и мягких валют, либо ради потакания слабости собственного характера.

Нечто подобное происходит и с Языковым. Народное творчество перерабатывается у него по самым что ни на есть установкам «просвещенного» восемнадцатого века, который требовал и «авторского изящества» изложения, и непременной иронии как обязательного выражения авторской позиции, и злободневных намеков на современные обстоятельства – и за всем этим «народная» основа сказок становится безмерно далека от истинной народности и вообще от «истины страстей». Думая, что следует «открытиям и творческим победам» Жуковского, Языков увязает в шаблонах «Времен очаковских и покоренья Крыма».

А вот в посланиях, которые вроде бы лично авторские и от «стихии народного стиха» безмерно далеки, как раз и прорывается все, накопленное Языковым из изучения духовной (и не только духовной) народной поэзии. Происходит безмерное обогащение – и прежде всего это заметно на меняющейся глубине и тональности описаний природы, вообще общей картины природы и отношения к природе. Вернитесь к посланию Петру Киреевскому, заодно перечтите и послание Денису Давыдову – ведь это же чудо! Вспомним заодно и послание Ознобишину:

Где ты странствуешь? Где ныне,

Мой поэт и полиглот,

Поверяешь длинный счёт?

Чать, в какой-нибудь пустыне,

На брегу бесславных вод,

Где растительно живёт

Человек, где и в помине

Нет возвышенных забот!

Или кони резвоноги

Мчат тебя с твоей судьбой,

В дождь осенний, в тьме ночной

По извилинам дороги

Нелюдимой и лесной?

Иль на отдых миговой

Входишь ты под кров убогий

И гражданственность с тобой?

Вот салфеткой иностранной

Стол накрыт. Блестят на нём

Ярким златом и сребром

Чашки. Чай благоуханной

Льётся светлым янтарём,

И сидишь ты за столом,

Утомлённый и туманный,

В забытьи глухонемом!

Ночь прошла. Смотри: алеет

Озарившийся восток!

Ты проснулся, путь далёк!

На лице тебе уж веет

Ранний утра холодок;

Скоро скачешь ты, – и в срок

На почтовый двор поспеет

Мой деятельный ездок!

О! когда на жизнь иную

Променяешь ты, поэт,

Эту порчу юных лет,

Эту сволочь деловую

Прозаических сует?

Бога нашего тут нет!

Брось её! Да золотую

Лиру вновь услышит свет!

Да, Языков всегда был мастером пейзажа. Можно вернуться в Главу Третью и перечитать его фантастическое «Тригорское». Можно припомнить, например, стихотворение 1825 года «Две картины» – помните, начало неосуществленной поэмы «Ала», истинный бриллиант:

Прекрасно озеро Чудское,

Когда над ним светило дня

Из синих вод, как шар огня,

Встаёт в торжественном покое…

Но в «дружеских посланиях» начиная с 1833 года проявляется иное: «предельное сближение расстояния между Творцом и тварным миром», причем на том уровне, когда испытан и преодолен искус «страстного, «панического», – …», когда «все следы языческого Ярилы элиминированы из – Языковского – понимания земли», когда «вся земля приемлет Св. Духа», когда «живущий в природе святой дух ощущается… в дыхании воздуха, ветра и благовониях земли», когда преодолено и побеждено ввергающее в язычество искушение черпать «громадную чувственную силу восприятия и внушения (от Геи-земли), при большой слабости формы, личного творческого замысла».

У Языкова возникает такая цельность природы, такое глубокое проникновение в нее как в творение Божье, каких раньше не было. И каждая деталь работает на целое – пожар Москвы в послании Денису Давыдову, «ленивки пуховые» и «умный охотничий пес» в послании Петру Киреевскому, «брега бесславных вод», «чай благоуханный» и «ранний утра холодок» в послании Ознобишину… Все сливается в новую, многомерную цельность – и именно так работают детали, как работают они в духовных народных стихах, создавая единство мира. Если в сказках Языков старается следовать «букве», то в посланиях мы не найдем ничего буквального, но они много ближе «по духу» тем источникам, из которых пьет живую воду Языков.

Во многом это можно и нужно лишь уловить душой, ощутить – вот почему я так взмолился о сочувствии и вере, и повторяю свою мольбу.

Конечно, кое-что можно выделить и доказать. Намечу лишь вкратце, потому что если не возникло у вас общее ощущение от стихов, то никакие доказательства не помогут. А если возникло – эти доказательства послужат хорошими опорами вашему ощущению, и развить их вы сможете сами.

Начиная с посланий 1833-35 годов Языков предельно сближается с Пушкиным в понимании природы – все больше совпадает с ним в понимании природы.

Если говорить о конкретном – в послании Ознобишину явные и броские переклички с «Дорожными жалобами» («Долго ль мне бродить на свете…») Пушкина, что не может быть случайностью. Можно выделить и ряд других примечательных совпадений.

Если говорить об общем: вспомним, что Федотов среди тех, кто поддался искусу чисто земного и не преодолел его в своем творчестве, явив «громадную чувственную силу восприятия и внушения (от Геи-земли), при большой слабости формы, личного творческого замысла», особо выделяет Льва Толстого и Тютчева – они и должны стоять особняком из-за их мощнейшей одаренности; попросту и без прикрас – гениальности.

Оба совершили величайший творческий подвиг, дорого за него заплатив, один – в прозе, другой – в поэзии. И оба на определенном этапе вступали в достаточно крутой спор с Пушкиным о понимании природы.

Когда Лев Толстой говорил, что он бы поправил строку «И молния грозно тебя обвивала» – то это совершенно другое понимание природы, чем у Пушкина, в корне другое и порой противоположное. Объяснять Толстому, почему молния может «обвивать» тучу, было бы бесполезно – не менее бесполезно, чем убеждать его в величии Шекспира или Бетховена.

Сложные, если не сказать больше, отношения между Пушкиным и Тютчевым замечательно разобрал и продемонстрировал Тынянов. И отношение к природе, понимание природы было одним из самых конфликтных моментов. Стихотворение Тютчева

Не то, что мните вы, природа:

Не слепок, не бездушный лик… —

очень резкий ответ на стихотворение Пушкина «Брожу ли я вдоль улиц шумных…»:

…И пусть у гробового входа

Младая будет жизнь играть,

И равнодушная природа

Красою вечною сиять.

То, что Тютчев воспринял пушкинское «равнодушная» как «бездушная» и поставил знак равенства между этими словами, Тыняновым разобрано настолько замечательно, что не имеет смысла повторять здесь его анализ и доводы. Просто к нему отошлем.

Но дело-то в том, что Пушкин говорит об упокоении земного праха, от которого душа отлетела – природа равнодушна к праху (ровно настолько, насколько прах равнодушен к природе: «И хоть бесчувственному телу Равно повсюду почивать…»), но неравнодушна к живому человеку. Пока Пушкин жив, и «дуб уединенный» (от которого прямой путь к соснам во «Вновь я посетил…»), и «младенец милый» откликаются ему – все едино. И единство мира у Пушкина потрясающе совпадает с тем, как оно отражено в русских духовных стихах, когда речь заходит об упокоении тела в «Матери – сырой земле» (а не в «Гее-земле» – вот где колоссальная разница!). Тут опять стоит обратиться к Федотову. Федотов очень четко показывает, что равнодушие «Матери-земли» к тленным останкам связано с понятиями греха и совести:

«Не одна вечная мука страшит. Непереносима и судьба оставленного тела, его неизбежное тление. Праведная и грешная души одинаково ужасаются жестокой участи своего тела – прекрасного и невинного, идущего в пищу червям за чужой грех – грех души…

Домик ты мой, домик,

Ты мой вечный дом.

* * *

Ох ты, мать сыра земля!

Прими меня, яко чадо твое.

Так жестоко оборачивается материнство земли для согрешившего человека… Но мы без колебаний вводим эту идею в состав народного богословия. Ни на одну минуту он [певец, сказитель, народ в целом] не усомнится в праведности Божия суда, судившего человеку его земную долю… Особенно если принять во внимание строгость нравственного закона, под которым живет народ. Его совесть не ищет легких путей…»

Пушкин примиряется, для Тютчева «судьба оставленного тела» остается «непереносимой», поэтому природа просто не имеет права быть «равнодушной», равнодушие равно бездушию. Но при этом у Тютчева распадается цельность мира на отдельные прекрасные пейзажи (хотя на уровне манифеста у Тютчева всегда есть цельность природы, «В ней есть душа, в ней есть свобода, В ней есть любовь, в ней есть язык», но провозгласить далеко не всегда значит ощутить и донести это ощущение до другого). У Пушкина (обходящегося без манифестов) каждая деталь – часть целого. А если поглядеть через призму совести (вернее, через увеличительное стекло этого понятия), то мы поймем и то, почему Лев Толстой так рвался поправить еще и строку Пушкина, посвященную совести и покаянию – «…Но строк печальных не смываю» – увидим, что Львом Толстым двигало точно такое же мироощущение и опора на ту же почву «чувственной силы восприятия Геи-земли», что и Тютчевым, и еще больше ощутим родство отношения к природе у Пушкина и позднего Языкова; категория совести все больше входит в жизнь и творчество Языкова, вплоть до предсмертного, продиктованного совестью и неотъемлемого от совести (и покаяния как части совести) вопроса «Возможно ли воскресение души?»

Тютчеву еще предстояло пройти долгий и трудный путь. На этом пути он и пересекается с Языковым, и оказывается с ним во вполне дружеских отношениях. Лев Толстой вступит в литературу спустя много лет после смерти Языкова.

А Пушкин постоянно требует от Языкова новых посланий. В последнем письме, которое стоит в начале главы, он и еще раз хвалит послание Денису Давыдову (от которого у него слезы выступили) и прямо-таки требует послания Вяземскому.

Пушкин раньше самого Языкова уловил, что в этих посланиях Языков выходит на совершенно новый уровень.

2

После долгого кружного пути – ох, долгого! – возвращаемся в 29–30 сентября 1833 года.

Что мы теперь можем более-менее достоверно сказать о происходившем в имении Языково во время посиделки Пушкина с тремя братьями?

Пушкин на санях, по первому снегу, подкатывает ко входу в барский дом. Звенит колокольчик, три брата, сонные, в халатах, выползают поглядеть, что за гость – и получают насмешливую укоризну Пушкина за «азиатчину», расхаживание в халатах.

Сразу же начинаются хлопоты насчет обеда. Хлебосольство вообще в чести у русских помещиков, а братья Языковы своим хлебосольством особо славятся, да еще такой гость пожаловал. Обед Пушкин не преминул отметить в письме к жене.

От зоркого взгляда Пушкина не может не ускользнуть, что Николай Языков ходит с трудом, спину держит неестественно прямо, часто присаживается отдохнуть, откинувшись в кресле, чтобы дать отдых спине. Пушкин не соболезнует – прямо высказанные сочувствие и жалость были бы неуместны и оскорбительны – но старается внести струю веселья, и если обед прошел «весело», то Пушкин немало тому поспособствовал.

Возможно, и шутка Пушкина про халаты направлена к той же цели: встряхнуть Языкова. Он будто подначивает: а ну-ка, прочти свою замечательную (и до сих пор неизданную – ни через какую цензуру не пройдет!) оду «К халату», тебе же есть, чем ответить:

Как я люблю тебя, халат!

Одежда праздности и лени,

Товарищ тайных наслаждений

И поэтических отрад!.. —

Мол, не азиатчина, а одежда вдохновений!

И странно было бы, если бы Языков в ответ не припомнил Пушкину эти свои стихи – ведь, можно сказать, само напрашивается!

Пушкин читает озорного «Гусара», веселит братьев странствующими с ним отрывками из «Чиновника» Гоголя (будущего «Владимира Третьей Степени», так и не законченного). Языков так давно ждет «Балду», что просто невероятно, чтобы после «Гусара» он не попросил Пушкина прочесть эту сказку. Тогда ли заходит разговор о сказках вообще или через разговор о Катенине – но любой поворот на этот разговор выводит.

Пушкин шутит по поводу одновременного избрания в Академию его и Катенина. Языков высказывает то, что говорил всегда и всем – что он ценит Катенина за его силу и энергию, за подлинную временами народность, несмотря на его донельзя топорный стих, но почему Катенин так ополчился на Кальдерона? Как раз в Кальдероне есть та подлинная народность, которую ищет Катенин – скорей благодаря религиозным сюжетам, чем вопреки им – и нам неплохо бы научиться от него чувствовать дух своего народа; для создания современной сказки это необходимо, так же, как и сильное авторское начало. Кальдерон черпает из народной поэзии даже больше, чем Катенин в своих «Народных балладах».

Здесь возникает мотив, который мог прозвучать, а мог и не прозвучать во время этой посиделки, – мотив настолько важный, что в любом случае его обозначим: для Катенина, как мы уже видели, коснувшись его «Размышлений и разборов», религиозная составляющая любой народной поэзии – лишь надстройка, которая легко может быть устранена без ущерба для «силы и гениальности» целого (вспомним его отношение к псалмам, Ветхому Завету и т. д.); и лютую злобу у него вызывают те, кто – как Кальдерон и как ныне Языков – берутся утверждать, что религиозная составляющая – сущностная часть, порой фундамент, народного творчества, без которой народная поэзия будет неполноценной. Приведу довольно веское основание утверждать, что не только разговор о Катенине и Кальдероне шел в этом направлении, но и подобный мотив прозвучал: меньше чем через месяц после посиделки с братьями Языковыми, 27 октября того же 1833 года, Пушкин завершает поэму «Анджело», свой пересказ «Меры за меру» Шекспира, который Пушкин довольно сильно «кальдеронизирует». Например, намного гуще, чем у Шекспира, подчеркнута излюбленная кальдероновская тема, что «Жизнь есть сон»: Анджело, от всесильного властителя павший до камеры смертников а потом чудом спасенный и прощенный и обретший новое счастье, осознает бренность и легковесность каждого мига жизни много больше как испанец, чем как характер елизаветинской Англии. То, что степень «духовных», религиозных, чисто богословских вопросов в этой вещи значительно превышает обычную для Пушкина степень заинтересованности в этих вопросах, отмечали многие и почти одинаковыми словами. Хотя бы – в интернете на «Проза. ру» легко найти очень толковую работу Евгения Обухова-Петрика об «Анджело», в начале которой исследователь пишет: «она более других произведений Пушкина посвящена прямому разрешению богословских и нравственных вопросов и может именно потому и была не понята современниками и воспринята ими с неподдельным недоумением». Схожие, порой чуть ли не дословно, наблюдения можно найти и в комментариях к поэме в собраниях сочинений, и где угодно.

Пушкин, суммируя литературные и общественные споры того времени, нашел, как всегда, точку равновесия, гармоничное разрешение: в некотором смысле, «примирил» Шекспира (с его «истиной страстей») и Кальдерона (с его «богословием»)… Но это – тема для другой книги, а пока нас может интересовать одно: 30 сентября, когда Пушкин покидает Языково, «Анджело» еще вообще не существует, замысел поэмы «на нулевой отметке», 27 октября – она полностью завершена. Такой всплеск не мог произойти без очень мощного толчка, очень мощного творческого посыла. Где и с кем еще Пушкин мог так основательно обсуждать Кальдерона и его проблематику, да и «богословие», включая народное, в целом, как не с Николаем Языковым, который всегда охоч и о Кальдероне и о духовных стихах поговорить, – обсуждать в имении Языково, за обедом и после? Больше в это время и вокруг него просто нет никаких других посылов, никаких других событий, которые подтолкнули бы Пушкина заняться этой проблематикой… Да, над переводами Кальдерона много трудился Петр Киреевский, одновременно с собиранием фольклора – для него эти занятия настолько переплетались, что, можно сказать, были двумя частями одной и той же работы – что примечательно и тоже добавляет в нашу копилку. К сожалению, все его переводы пропали после смерти, осталось лишь несколько отрывков, которые он опубликовал при жизни. Но с Петром Киреевским у Пушкина на пространстве 1833 года не было таких тесных пересечений, как с Языковым – да и слишком уж непосредственно после встречи с Языковым рождается «Анджело». Пример Петра Киреевского доказывает другое: для него где фольклор, там и Кальдерон – и Языков с ним в этом солидарен так же, как большинство славянофилов.

Разговора о Кальдероне миновать было нельзя на фоне разговора о Катенине, самом резком критике Кальдерона. Что разговор о Катенине был, подтверждено документально.

Что еще братья Языковы могли сказать о Катенине?

Кстати, читали мы недавний Ваш отзыв на вышедшее собрание сочинений Катенина – «Литературную газету» мы здесь получаем. Но намного больше поэтической отваги и подлинной глубины народного характера, чем в «плешивом месяце» Катенина, в любом из духовных стихов русского народа – особое внимание стоит обратить на стих об Алексее человеке божием, я помог Петру Киреевскому собрать все варианты этого прекрасного сказания – и уж, наверно, нет его среди Ваших «приведенных в порядок» народных песен.

О собирании русского фольклора – прежде всего духовного – Языков может говорить до бесконечности, точно также как Пушкин в это время готов до бесконечности говорить о новых и новых материалах по истории Пугачевского бунта, готов зачитывать рассказы старых казаков о Пугачеве, песни и легенды о нем; и странно было бы, если бы при личной встрече Пушкин и Языков не коснулись этих дорогих для них тем, с которыми они и к людям полузнакомым, можно сказать, «навязываются» в своем увлечении.

От стиха об Алексее божием человеке и других духовных стихов неизбежен выход на более широкую и общую – и злободневную – тему: на разговор о народных сказках, о том, какими эти сказки должны быть в современном авторском исполнении, чтобы и непрерывность традиции сохранялась, и духу времени они были созвучны. Тут, кажется, жестокая «сшибка» неизбежна. Языков довольно резко не принял «Сказку о царе Салтане», поставив сказки Жуковского много выше нее, и, если он и впрямь с восторгом принимает «Балду», то не может не выдохнуть: вот если бы все Ваши сказки были в роде «Балды», а так ведь Вы сами себя в тупик загоняете…

Пушкин, при всей любви и уважении к Жуковскому, к сказкам его относится несколько иронически, и к тому же он понимает, что в работе над сказками «Балда» мог быть лишь одним определенным этапом, одной ступенью на пути к другим уровням и этажам, и эта ступень давно пройдена. Возвращаться на нее означало бы самого себя тормозить, выхолащивать свой творческий потенциал. Вряд ли он это стал объяснять бы, он бы просто поинтересовался, не предпринимает ли сам Языков каких-либо практических шагов в жанре поэтической сказки.

Поинтересовался ли Пушкин или нет, но заводной Языков, который по характеру должен прочитать свежеиспеченную вещь каждому новому слушателю, какой попадется – а уж Пушкину тем более! – в ответ на чтения Пушкина не может прочитать ничего иного, как еще не до конца излившуюся с пера «Сказку о пастухе и диком вепре».

Было ли, не было ли… Что мы знаем? Языков всю жизнь готов (и рвется) читать новые произведения каждому первому встречному, ему важна любая оценка, это факт. С людьми, чьим мнением он дорожит, он тем более спешит поделиться свежими творениями, это тоже факт. То, что Пушкин и Языков, сойдясь, друг другу стихи читали взахлеб – тоже факт (смотри хотя бы зарисовки Языкова о пребывании в Тригорском, и многие другие свидетельства). Разговоры вокруг сказок вращались, тоже факт. Суммируя все: мог ли Языков не прочесть Пушкину, чьим мнением дорожит больше всего, еще не совсем законченную, возможно, но уже сильно продвинутую вперед «Сказку о пастухе…»?

Согласимся, что это относится к области в принципе допустимого, но очень маловероятного.

И даже «фигуры умолчания» вокруг того, о чем почти двое суток беседовали Пушкин и братья Языковы, весьма показательны и красноречивы.

Мы находим более-менее внятную россыпь упоминаний про то, что читал Пушкин, и ни словечка про то, что читал Пушкину Языков. Странно! Самое простое объяснение, которое многим сразу придет на ум: Пушкину не понравились услышанные произведения Языкова, поэтому Александр Михайлович обошел полным молчанием мнение Пушкина… И даже не обругался, что, мол, Пушкин совсем перестал понимать моего брата? Он ворчал на Пушкина и по менее значительным поводам.

Ладно, такое объяснение можно пока принять. И почти сразу споткнуться об очень странное место в последнем обмене письмами между Пушкиным и Языковым (смотри начало главы). Языков пишет Пушкину о «Жар-птице» так, как будто Пушкин давным-давно знаком с этой вещью. Не «я написал большую драматическую поэму в духе русских сказок и…» а с ходу, без преамбул: «Что делать мне с «Ж[ар]-Птицей»?» – и еще добавляет, тоже без разъяснений, как продолжение давно начатого разговора: «я хотел только попробовать себя: теперь примусь за большее» – мол, Вы-то понимаете, что я имею в виду.

То есть: какие-то обсуждения «Жар-Птицы», достаточно подробные разговоры о ней были – возможно, когда она существовала на уровне замысла или первых набросков, но были. Когда и как?

Такое могло быть только во время посиделки трех братьев с Пушкиным 29–30 сентября 1833 года. Других дат просто нет. Не существует и переписки, прямой или опосредованной (через Петра Киреевского, Соболевского, Плетнева, Жуковского, кого угодно), в которой так или иначе отразилось бы, что Языков делится с Пушкиным, как продвигается его работа, а Пушкин либо высказывает поддержку, либо что-то предлагает…

Можно было бы допустить, что какой-то разговор состоялся 26 сентября 1836 года, когда Александр Михайлович Языков специально поехал в Болдино, чтобы лично пригласить Пушкина на свою свадьбу. Пушкин отказался, сославшись на семейные обстоятельства, и, похоже, его отказ несколько задел Александра Михайловича. (Пушкин – Языкову, 26 сентября 1834 года, письмо передано с Александром Михайловичем: «Я был обрадован в моем уединении приездом Александра Михайловича, который, к сожалению, пробыл у меня несколько часов. Блазнил он меня предложением ехать в село Языково, быть свидетелем его свадьбы, обещаясь употребить меня с пользою – но мне невозможно – жена и дети…») Трудно сказать, что прежде всего двигало Пушкиным, нежелание прерывать очередную болдинскую осень (возможно, чувствовал, что она станет последней), нежелание оказаться «выставочным сувениром» на свадебном торжестве или что-то еще. У меня подозрение – нежелание видеть еще большее физическое угасание любимого им Николая Языкова: сведения о том, что Языкову становится все хуже и хуже, до Пушкина наверняка доходили.

Да, какой-то разговор о сказках при этом был. Александр Языков сообщал позднее, что Пушкин показывал ему «несколько сказок в стихах, в роде Ершова», завершенную историю Пугачева («она недурна, кажется») и «историю рода Пушкиных». То есть, отказываясь от приглашения на свадьбу, Пушкин при этом допустил Александра Михайловича в свою творческую лабораторию, и Александр Михайлович это оценил: если прежде он весьма язвительно высказывается о способности Пушкина написать капитальный исторический труд (в письме Комовскому 21 апреля 1834 года «Пушкин, повидимому, важничает. Странно, как он успел так скоро состряпать историю Пугачева. Верно будет тра-та-та!» – и множество других высказываний), то теперь, хотя бы на время, он допускает, что она «недурна». Доверие Пушкина для него приятно.

Среди всего этого, фраза про «сказки в роде Ершова» всегда вызывала недоуменные вопросы. Единственная сказка, которую Пушкин написал в 1834 году – «Сказка о золотом петушке». К «роду Ершова» ее отнести сложно, хотя бы по достаточно мрачной и жесткой атмосфере (единственное сходство – что и в «Коньке-горбунке» и в «Сказке о золотом петушке» плохой царь гибнет – но и гибель их окрашена в совсем разные тона).

«Конек-горбунок» только что вышел, во время посиделки в Языково он еще не был опубликован. Жар-птица играет в нем такую же важную роль, как и в драматической поэме Николая Языкова – оба произведения создаются на один и тот же народный сюжет. Если возник хоть какой-то разговор о «Коньке-горбунке», то не избежать было и разговора о «Жар-птице», хотя бы, что «…мой брат как раз заканчивает вещь на тот же самый сюжет. Жаль, что его немного опередили…» Александр Михайлович всегда очень переживал за репутацию брата, за любую попытку усомниться в его заслугах первооткрывателя и первопроходца. Но – полное молчание. А Николай Языков потом обронит в письме к Пушкину странно звучащую фразу о своей «Жар-Птице»: «Я вижу, что этот род не может иметь у нас полного развития…»

Совсем вкратце – что последовало дальше. В мае 1836 года Языков еще очень надеется быть на свадьбе своей горячо любимой сестры Екатерины Михайловны с горячо любимым другом Хомяковым. Там, в Москве, как сообщает он в письме, он надеется лично передать Пушкину «Жар-Птицу». В нем еще живет оптимизм: «я был немощен и хил – поправлюсь и исправлюсь».

Новый приступ болезни рушит все его планы. Языков почти не может ходить, медлит и медлит в имении. Можно себе представить, как тяжело он это переживал. И Пушкин его ждет… Екатерина Михайловна, познакомившаяся с Пушкиным и очарованная им, пишет брату 15 мая: «…Весь вечер почти говорил об Вас и непременно обещал напоить Вас пьяными на свадьбе». Даже дату свадьбы чуть подвигают – планировали на начало июня, а происходит венчание лишь 5 июля. Но Николаю Михайловичу становится все хуже. И Пушкин покидает Москву. В конце мая он уже в Петербурге – и, узнав, что Николая Языкова на свадьбе не будет, в Москву не возвращается.

В итоге, мы обнаруживаем колоссальные расхождения в источниках: в одних воспоминаниях говорится, что Язвыков на свадьбу так и не приехал, и «от семьи» на свадьбе присутствует его брат Александр – как всегда, идеальный в роли «свадебного генерала», в других: что он и добрался до Москвы и даже вынужден был задержаться в ней, потому что ему было трудно сразу проделать обратный путь… Один вопрос: если Языков был на свадьбе, то почему он не сам, а через Александра (вместе со стихом об Алексее божием человеке, пересылку которого Языков сопровождает несколько странным комментарием) передал рукопись «Жар-птицы» Пушкину. Хотя, конечно, если Александр как раз отбывал в Петербург, а Николаю Языкову дорога до Петербурга уж точно была непосильна, а Пушкин, уже убежденный, что с Языковым на свадьбе не увидится, в Москву возвращаться не стал…

И Пушкин немедленно печатает «Жар-Птицу» в «Современнике» – первые семь сцен, насколько объем «Современника» позволяет.

Что это? Жест дружеского участия? Стремление поддержать тяжело болеющего друга? Знак примирения после жестких споров, какой должна быть современная сказка: я, видишь, принимаю твои взгляды, но и ты прими мои?..

Пушкин был щедр на участие, помощь и поддержку. Но в делах литературных всегда строг. (Тынянов убедительно показал, скольких трудов стоило Раичу и другим убедить Пушкина напечатать подборку стихов Тютчева в том же «Современнике» в том же 1836 году, а ведь в этой подборке были такие шедевры, как, например, «Silentium!»)

А Языкову – двери распахнуты, он идет «вне очереди», причем со сказкой, выстроенной в концепции, прямо противоположной пушкинской концепции сказки. По ходу дела Языков пеняет на себя, что сглупил, отдал послания Денису Давыдову и Петру Киреевскому в «Московский наблюдатель», который «все плоше и плоше» – Пушкин-то как раз в таком духе стихов и ждет, а Языкову предложить уже нечего, разве что: разумеется, обязательно ответит Вяземскому (с подтекстом, что уж это-то только для «Современника») – ответ затянулся до 1845 года.

Да и из письма следует, что Языков отправляет сказку не наобум – он отправляет знакомую Пушкину и ожидаемую Пушкиным вещь.

Пушкин часто самое для него важное выносил в самый конец письма, даже в посткриптумы: чтобы «последнее сказанное» вернее зафиксировалось в уме и памяти адресата. В конец письма он выносит вопрос об Алексее божием человеке – да еще с подчеркнутым «нужно». Для чего так неотложно нужно, почему и как? И как с общим текстом и смыслом письма увязывается цитата из Державина «Живи и жить давай другим»? Явный намек на что-то личное, скрытое от других, в их отношениях – почти пароль.

Словом, куда ни ткни – какая-то невнятица, недомолвки, почти прямые противоречия.

Эти противоречия разрешаются довольно просто, и невнятица развеивается, и «фигуры умолчания» исчезают, и картина выстраивается простая и стройная, если учесть всего один момент, на который никто не обращал внимания – и о котором я до сих пор помалкивал в надежде, что кто-то из внимательных читателей сам сообразит, в чем дело, и задаст вопрос: да что же автор, не видит, что ли, очевидную вещь?

Во время посиделки в Языково Пушкин уже отлично знает еще неизданного, еще только подготовленного к печати «Конька-горбунка».

Возможны два варианта развития событий.

Первый. Языков рассказывает Пушкину о замысле «Жар-Птицы», Пушкин откликается: «Так уже есть одна жар-птица, вот-вот выйдет… Впрочем, не хочешь потягаться с ней, изложив сказку по-своему?»

Второй. Когда заходит разговор – и горячие споры – о сказках, Пушкин говорит: «Вы еще не знаете новую сказку, «Конька-горбунка», она скоро будет напечатана. Там основное вертится вокруг пера жар-птицы. Так почему бы тебе… (Вам – Пушкин с Языковым на «Вы» оставались, как ни странно; при этом во время пирушек в Михайловском оба «тыкали» Алексею Вульфу, а он им) не написать свою сказку на тот же сюжет и делом доказать, что твой подход плодотворней и правильней?»

В любом случае это звучит так, по сути и по самому глубинному посылу: хочешь сказать, что я жну, где не сеял? Так, давай, посей так, чтобы собственную жатву собрать – а может, и талант зарытый найдешь, когда землю для посева перепахивать будешь.

Мы видели, что Языков не раз действовал «на спор» с Пушкиным, и когда создавал свой вариант сказания о вещем Олеге, и когда вместо «гадости» «Стансов» и «Друзьям» создает свои версии начала нового царствования, и в других случаях. Пушкин порой подначивает Языкова на творческое соревнование, а Языков – заводной, запросто «ловится на слабó»; и каждое такое соревнование приводит ко взаимному обогащению.

Тут, правда, возникает скользкий и тонкий момент: Пушкин всегда «провоцировал» Языкова собственными произведениями, и в кои-то веки предлагает Языкову тягаться не с ним самим, а с еще никому не известным Ершовым.

Не означает ли это, что Пушкин и впрямь, как все громче звучит сейчас мнение, был подлинным автором «Конька-горбунка», а Ершов – лишь маска, прикрытие?

Вопрос не к нам и не по адресу. Чтобы избежать любых дискуссий, не связанных с темой этой книги – Языковым, скажем так: Пушкин определенно написал первые четыре строки «Конька-горбунка» и отредактировал всю поэму, так что на память помнит достаточно, чтобы прочесть Языкову несколько отрывков и сказать: «Вот вещь, которая и твоим поискам жанра отвечает, и моим. Сможешь ли ответить на эту Жар-птицу своей Жар-птицей?»

И тогда – повторим – все дальнейшие странности, умолчания либо небольшие перетасовки фактов Алексанра Михайловича, странные отсылки в переписке Пушкина и Языкова и т. д. (et cetera, как сказали бы в ту эпоху) – все приобретает простое и ясное объяснение.

Скажем «род», который «не может иметь у нас полного развития» – драматическая форма сказки вместо эпической, смелый эксперимент. «Да, я знаю, как бы говорит Языков, что, переводя сказку в драматическую форму, я сколько-то сам себя «подставляю», но ведь другие формы этого сюжета уже есть, так что повторять их скучно и неинтересно – а так, даже в случае относительной неудачи, я обозначаю все возможности прорыва за новые горизонты.» (И, может быть, без этого эксперимента не было бы ни «Снегурочки» Островского, ни многих других вещей…)

Была надежда, что многое могут прояснить какие-либо записи обстоятельного Петра Языкова, которого так полюбил Пушкин. Уж он-то, с его характером, не преминул бы зафиксировать достаточно подробно всю посиделку 29–30 сентября 1833 года. Увы, все попытки что-то найти, лишь подтверждают: весь архив (бесценный архив!) Петра Языкова действительно полностью сгорел в 1864 году, и вряд ли где выплывут остатки этого архива. Если ж кому-то повезет – что ж, мы, возможно, даже не представляем, какие ценные сведения могут открыться.

(Вот беда с архивами семьи Языковых! Что за напасть их такая преследовала – прямо чума!)

Отметим еще одно: Пушкин печатает те семь сцен «Жар-птицы», в которых практически нет расхождений с сюжетом «Конька-горбунка». Какие-то расхождения начинаются лишь с восьмой сцены.

Но главное-то в чем? Главное, что Пушкин всем общением, всей линией поведения говорит Языкову в ответ на его подспудный, либо так или иначе прямо заданный, болезненный вопрос: ты не раб ленивый и лукавый, ты таланты перепутал: настоящий пустил как должно в оборот, и вдруг вообразил, что он фальшивый, и теперь трясешься, как бы тебя как фальшивомонетчика не повязали; а тот, что ты считал настоящим и зарыл поглубже, фальшивый и есть, и никакой вины за зарытый талант на тебе не лежит – поработай-ка над «Жар-птицей», чтобы совсем его похоронить, и тогда ты поймешь, что я прав.

И, как и в других случаях «сшибок» с Языковым, Пушкин тоже получает мощнейший творческий заряд: можно твердо говорить, что поэма «Анджело», которую Пушкин считал лучшим своим произведением, без двухдневной посиделки с тремя братьями или не состоялась бы или состоялась бы в каком-то ином виде, не приобретя всех красок и глубины, которые в ней есть.

Чтобы два великих поэта дали друг другу такой мощный творческий импульс, «веселый обед», затянувшийся на два дня, должен был быть очень насыщенным. Мы выявили только самые очевидные темы, злободневные, животрепещущие, витавшие в воздухе, о которых они не могли не поговорить – но, возможно, этих тем было намного больше. И намного значительней было живое общение.

Напомню еще раз (уж простите за занудство): как бы критически братья Языковы порой ни отзывались о Пушкине, и они, и потом их дети и внуки бережно сохраняли гостевую спальню именно в таком виде, в котором в ней переночевал Пушкин. Такая трепетная забота о многом говорит. Значит, память о приезде Пушкина была очень важна, значит, в эти два дня что-то очень духовно значительное совершилось.

4

Остался вопрос, который многих смущает. Вопрос об отношении самого Николая Языкова и его ближайшего окружения (начиная с его братьев) к дуэли и смерти Пушкина.

Языков все больше страдает от своей болезни. Он безвылазно сидит в имении, порой не в силах двигаться, лишь изредка выбирается в симбирский особняк – а когда выбирается, то порой и задерживается там, потому что страшит его обратная дорога в восемьдесят верст. В такие дни народ идет потоком: почитатели таланта поэта со всей России, просто любопытные, верхушка – и не только верхушка – губернского дворянства: все спешат засвидетельствовать свое почтение. Языкову это нравится, он охотно принимает гостей, упивается славой – но частенько должен отдохнуть, внезапно покидая визитеров и прилегая ненадолго. Кто-то знает, что он вынужден так поступать по состоянию здоровья, кто-то относит это за счет заносчивости и хамства.

В общем, жизнь – не позавидуешь, хотя внешне такая безбедная, спокойная, избавленная от тягот, давящих на плечи чуть не большинству россиян; когда он пишет Петру Киреевскому про прогулки «наобум по горам и лесам» и про «Ружьё и умного охотничьего пса» – это больше идеальная поэтическая картина того, что должно было бы быть для полноты и безмятежности существования, а не житейская правда. Впрочем, есть тонкий оттенок смысла: «Ружьё и умного охотничьего пса» Языков предлагает Киреевскому, когда тот приедет в гости, а сам готов остаться с «ленивками пуховыми».

Невозможность побывать на свадьбе любимой сестры – психологическая травма, конечно же. Заставляет почувствовать себя совсем инвалидом, еще более «немощным и хилым», чем прежде. Отсюда, и раздражение, и желчность, и злобные выпады несколько иного рода, чем раньше: если прежде в них было больше от молодецкой лихости, от игры и азарта, от готовности принять вызов «на кулачки» – при этом не испытывая ненависти к сопернику, но пылая желанием победить – то теперь в них больше едкой жажды побольнее укусить и ударить: что-то вроде «почему они здоровы, а я нет?..»

Отсюда и первая суховатая реакция на смерть Пушкина, которая многими исследователями ставилась в вину Языкову и служила лишним доказательством «тайного недоброжелательства»; а звучит-то в ней прежде всего такое: он был здоров, в отличие от меня, что же он жизнью не дорожил?

А на более глубоком плане: как же мы без Пушкина будем жить? что он натворил?

Можно сопоставить два письма Языкова, сестре Прасковье от 18 февраля 1837 года, по горячим следам, в первом шоке от известия о смерти Пушкина:

«И здесь наделала много шуму смерть Пушкина, столь жалко погибшего от руки немчурки. Собираются и еще служить по нем панихиду и делать поминки. Петр Александрович [муж Прасковьи Михайловны] привезет тебе подробное описание этой ужасной истории, сочиненное на месте А.И. Тургеневым. И горько, и досадно, и жаль!»

– и письмо Вульфу 12 июля 1837 года, когда Языков немного «отдышался» и обрел большее равновесие если не в сердце, то в мыслях:

«Где ты теперь находишься? Там, где мы некогда гуляли вместе с нашим бессмертным Пушкиным? Горько и досадно, что он погиб так безвременно и от руки какого-то пришлеца! История причин дуэли его чрезвычайно темна и, вероятно, останется таковою на веки веков. И как мало отделанного нашлось в его бумагах. Его нубил и погубил большой свет, – в котором не житье поэтам! Поклонись за меня его праху, когда будешь в Святогорском монастыре.»

Что обращает на себя внимание? Во-первых, историю дуэли Пушкина братья Языковы прежде всего знают по знаменитым «описаниям» Александра Тургенева (об этом говорится и в письмах Александра Языкова Комовскому), одного из ближайших Пушкину людей, – человека, сопровождавшего прах поэта к месту захоронения в Святогорский монастырь. И они полностью этим письмам доверяют. (Письма эти настолько известны, что не имеет смысла здесь их приводить – вы найдете их в сотнях книг и публикаций в интернете, в любом исследовании или сборнике материалов о дуэли и смерти Пушкина.) Кое-какие «коррективы» вносят письма Комовского, недолюбливавшего Пушкина, он дает свою версию, в которой звучит мотив «Пушкин сам виноват», этот мотив в итоге проскальзывает и у Николая Языкова, и еще больше – у его брата Александра; вот Александр, получив версию Комовского, 13 апреля пишет в ответ свою оценку, исходя из того, что Комовский рассказал:

«Пушкину следовало просто уехать из Петербурга от всех этих подлецов. Этим он спас бы и себя, и жену; во всем виноват более он сам, нежели толпа холостых гвардионцев, с жадностью бросающихся на каждую женщину. Их можно извинить: они голодны!..»

При этом – убийцы Пушкина все равно остаются «подлецами». Но уже 20 апреля, после более тщательного изучения «писем» Тургенева (и, возможно, получения писем Хомякова к брату Николаю), позиция Александра несколько меняется:

«Есть ли у вас письма А.И. Тургенева? Я могу вам прислать с них список. Мне кажется, что эту историю лучше всего объясняют слова Пушкина, приведенные Далем: «Мне здесь не житье». Геккерн и все прочее только придирки, только удобный случай попробовать отделаться от жизни.»

Тургенев остается главным авторитетом. А когда Хомяков сообщает из Москвы Николаю Языкову (письмо от 14 апреля): «Мицкевич вызвал Дантеса на дуэль» – это вызывает неподдельный восторг у всех трех братьев (во всяком случае, у двух – реакции Петра Языкова мы не знаем из-за гибели его архива, но более чем логично предположить, что он разделял мысли и переживания Николая и Александра, братья всегда были «заодно», и, кроме того, он по характеру и мышлению был именно тем человеком, который мог даже лучше братьев оценить и постичь подлинную суть дуэльной истории Пушкина).

Вспомним еще раз и про то, что Александр всегда держал себя так, что это он влияет на брата Николая, а на самом деле жадно ловил каждое его слово и перенимал почти каждое его мнение.

Во-вторых, между первым и вторым письмом – дистанция от «немчурки», чисто Языковского словечка, одного из самых оскорбительных в его лексиконе (что уже немало говорит), до «пришлеца», слова Лермонтова.

Значит, стихотворение Лермонтова «Смерть поэта» Языков уже получил – скорей всего, от Хомякова, который и от этого стихотворения в восторге, а чуть позже станет одним из самых горячих и преданных поклонников Лермонтова – и полностью разделяет взгляд Лермонтова. (Не без влияния того же Хомякова, быть может.) А может, получил и от Александра Тургенева, вместе с письмами. Во всяком случае, Прасковье Александровне Осиповой в Тригорское Тургенев послал стихи Лермонтова 10 февраля 1837 года, а в то время и отчеты о смерти Пушкина, и все, относящееся к откликам на его смерть, Тургенев отправлял сразу в нескольких копиях всем важным для него людям.

(И здесь, кстати, возникает еще один интересный и несколько загадочный момент. Письмо Тургенева Осипова получает 14 февраля, 16 февраля отвечает на него, и пишет, среди прочего: «…но к чему теперь рыданье!.. Вы угадали, что мне понравятся стихи и только такой человек, который хорошо знал поэта, мог их написать…» Она выражает не только мнение, что Лермонтов хорошо знал Пушкина и был посвящен в какие-то интимные, закрытые стороны дуэльной истории, но и уверенность – по контексту, даже по отсутствию запятой после «стихи», что подразумевает продолжение одной мысли, согласие с высказанной собеседником мыслью – что Тургенев думает точно также; больше того, что Тургенев определенно знает о какой-то «вхожести» Лермонтова в жизнь Пушкина; здесь есть, над чем задуматься и что заново исследовать и перепроверить; а если учесть, что Языков до конца дней поддерживает теснейшее общение с Осиповой и что ее мнение всегда для него очень авторитетно – редко с кем так считается, как с ней – то и ее мнение о стихах Лермонтова не могло очень сильно на него не повлиять.)

Свидетельств об отношении Языкова к Лермонтову осталось мало, но все, что осталось, дышит такой благожелательностью, что просто диву даешься. Языков никогда не позволяет себе высказаться в отношении Лермонтова хоть как-то резко или обидно, ни одной злой реплики – и это при том, что он «прикладывал» всех, даже Пушкина; и при том, что после смерти Пушкина многие из окружения Языкова стараются ему внушить, что, вот, наконец-то, после смерти Пушкина он наконец-то будет оценен публикой, у которой с глаз спадет пелена, по праву обретет место первого русского поэта – и вдруг люди, мнение которых он ценит больше всего, включая Жуковского и Хомякова, говорят ему такое по сути: извини, подвинься, ты опять не первый, тут некий гениальный юнец нарисовался… Единственно, он отозвался о «Герое нашего времени», что тот слишком «слащав», проза Бестужева-Марлинского лучше, и лучше бы Лермонтов не тратил время на прозу, а занимался тем, что ему от бога дано – поэзией. Но и здесь не резкость, не язвительность, а прежде всего доброе пожелание: пусть, мол, Лермонтов не валяет дурака и как можно больше обогащает русскую поэзию.

Что-то очень родное Языков в Лермонтове чувствует.

4

А ему все хуже и хуже… При этом, как многие тяжело больные, проявляет невероятное упрямство: никуда не сдвинусь из имения, дома и стены помогают. В мае 1838 года его удается с трудом перевезти в Москву. Многие консультации со многими врачами, общее заключение: сухотка спинного мозга, следствие третичного уже нейросифилиса, помочь может только Европа, ее целебные минеральные курорты и несколько, вполне определенных, ее врачей.

Вернейший и преданнейший – благороднейший всегда и во всем – Петр Киреевский бросает все свои дела и чуть не силком везет Языкова сначала в Мариенбад, потом в Ганау, к знаменитому врачу Иоганну Генриху Коппу, специалисту по всем разладам в нервной системе, у которого кто только из русских знаменитостей не лечился, и Жуковский у него побывал, и Вяземские возили к нему свою дочь…

Больше года Петр Киреевский неотлучно остается с Языковым, ничем, кроме заботы о друге, не занимаясь. Потом его сменяет другой Петр – брат поэта.

И вот – в Ганау к Языкову специально приезжает Гоголь, чтобы наконец лично познакомиться с поэтом, которого он так обожает и который дорог ему еще и общей памятью о Пушкине – и тем, что Пушкин его безмерно ценил.

Глава шестая

Два Николая

1

…Когда Пушкин читал братьям Языковым отрывки из начатой комедии Гоголя, то, конечно, не сомневался, что братья полюбят нарождающийся огромный талант так же горячо и искренне, как он сам; а вот вряд ли даже Пушкин, при всей его огромной прозорливости, мог предположить, что после его смерти Гоголь и Языков станут не только ближайшими друг другу людьми, но что младший по возрасту Гоголь очень часто будет играть в этом союзе роль старшего – почти «старца», наставника, а славный на всю Россию, для многих безусловный авторитет, да и смертельной болезнью умудренный, Языков будет охотно выступать в роли внемлющего отрока; правда – воспользуемся образом из стихотворения Языкова «Землетрясение» – того отрока, который был восхищен на небо, чтобы принести оттуда Трехсвятое и спасти свою страну:

…Тогда невидимая сила

С небес на землю снизошла

И быстро отрока схватила

И выше облак унесла.

И внял он горнему глаголу

Небесных ликов: свят, свят, свят!

И песню ту принес он долу,

Священным трепетом объят.

И церковь те слова святые

В свою молитву приняла,

И той молитвой Византия

Себя от гибели спасла.

Так ты, поэт, в годину страха

И колебания земли

Носись душой превыше праха

И ликам ангельским внемли,

И приноси дрожащим людям

Молитвы с горней вышины,

Да в сердце примем их и будем

Мы нашей верой спасены.

Неспособный ходить, Языков благодаря Гоголю учился летать. Но и Гоголь многому у него поучился…

Николай Языков – брату Петру и его жене, 28 июня 1835, года из Языкова:

«…Очень рад, что вам понравились повести Гоголя – это прелесть! Дай бог ему здоровья, он один будет значительнее всей современной французской литературы – не выключая и Бальзака! Я не люблю Бальзака…»

Александр Языков – Комовскому, 30 мая 1835 года, из Языкова:

«… “Миргород” мы прочли с удовольствием; ”Старосветские помещики” – прелесть; “Бульба” – тоже славная штука. Любите ли Вы Гоголя и как Вы его обсуживаете?»

К.К. Павловой

Забыли вы меня! Я сам же виноват:

Где я теперь, зачем меня взяла чужбина?

Где я перебывал? Вот он Мариенбад,

Ганау, старый Диц, его тенистый сад;

Вот рейнских берегов красивая картина,

Крейцнах и черные сараи и гофрат,

Полковник, колесо, Амалия и Пина!

Вот край подоблачный! Громады гор и скал,

Чудесные мосты, роскошные дороги,

Гастуна славная, куда я так желал…

Вот Зальцбург, и Тироль, и Альпов выси строги,

Их вечный лед и с них лиющийся кристалл,

Кричат орлы и скачут козероги,

И ветер осени качает темный лес!

Вот и Ломбардия! Веселые долины,

Румяный виноград, каштаны и раины,

Лазурь и пурпуры полуденных небес!

Великолепные палаты и столбницы

Над ясным зеркалом потоков и озер!

Часовни странные, пугающие взор,

Канюки, и калек и нищих вереницы,

Ватага южных ведьм, красавицы-девицы…

Вдали концы швейцарских гор!

Вот Комо! Берега с прозрачными домами!

Вот площадь и фигляр, махающий руками!

И пристань, озеро, и в чистоте зыбей

Колеблются цвета расписанных ладей

И белых парусов играющие плески;

На площади народ гульливой и живой,

Италии народ певучий, удалой,

И деревянные тедески!

Вот пасмурный Милан с поникшей головой,

Турин и Пиемонт гористый! Вот Савона!

Отважный путь лежит над бездной, на тычке!

И вот он островок, чуть видный вдалеке,

Как облачко на крае небосклона,

Не важный на морях, но важный на реке

Времен, где он горит звездой Наполеона!

Вот Ницца – вот где я! Вот город и залив,

Приморские сады лимонов и олив,

И светлый ряд домов с заезжими гостями,

И воздух сладостный, как мед!

О много, много стран, в мой длинный, черный год,

Я видел скучными глазами!

Скитаюсь по водам целебным, и – увы! —

Еще пью чашу вод! Горька мне эта чаша!

Тоска меня томит! Дождусь ли я Москвы?

Когда узнаю я, что делаете вы?

Как распевает муза ваша?

Какой венок теперь на ней?

Теперь, когда она, родная нам, гуляет

Среди московских муз и царственно сияет!

Она, любезная начальница моей!

15 февраля 1840

Ницца приморская, предместье Мраморного креста

Н.В. Гоголю

Благословляю твой возврат

Из этой нехристи немецкой,

На Русь, к святыне москворецкой!

Ты, слава Богу, счастлив, брат,

Ты дома, ты уже устроил

Себе привольное житьё;

Уединение своё

Ты оградил и успокоил

От многочисленных сует

И вредоносных наваждений

Мирских, от праздности и лени,

От празднословящих бесед

Высокой, верною оградой

Любви к труду и тишине;

И своенравно, и вполне

Своей работой и прохладой

Ты управляешь, и цветёт

Твоё житьё легко и пышно,

Как милый цвет в тени затишной,

У родника стеклянных вод!

А я по-прежнему в Ганау

Сижу, мне скука и тоска

Среди чужого языка:

И Гальм, и Гейне, и Ленау

Передо мной, усердно их

Читаю я, но толку мало;

Мои часы несносно вяло

Идут, как бесталанный стих;

Отрады нет. Одна отрада,

Когда перед моим окном,

Площадку гладким хрусталём

Оледенит година хлада:

Отрада мне тогда глядеть,

Как немец скользкою дорогой

Идёт с подскоком, жидконогой, —

И бац да бац на гололедь!

Красноречивая картина

Для русских глаз! Люблю её!

Но ведь томление моё

Пройдёт же – и меня чужбина

Отпустит на святую Русь!

О! я, как плаватель, спасенной

От бурь и бездны треволненной,

Счастлив и радостен явлюсь

В Москву, что в пристань. Дай мне руку!

Пора мне дома отдохнуть;

Я перекочкал трудный путь,

Перетерпел тоску и скуку

Тяжёлых лет в краю чужом!

Зато смотри: гляжу героем;

Давай же, брат, собща устроим

Себе приют и заживём!

1841 Ганау

К.К. Павловой

В те дни, когда мечты блистательно и живо

В моей кипели голове,

И молодость мою поканчивал гульливо

Я в белокаменной Москве,

У Красных у ворот, в республике, привольной

Науке, сердцу и уму,

И упоениям веселости застольной,

И песнопенью моему;

В те дни, когда мою студенческую славу

Я оправдал при звоне чаш,

В те дни, поэт я был, по долгу и по праву,

По преимуществу был ваш;

И воспевал я вас, и вы благоволили

Веселым юноши стихам:

Зане тогда сильны и сладкозвучны были

Мои стихи: спасибо вам!

И нынче я, когда прошло, как сновиденье,

Мое былое, все сполна,

И мне одна тоска, одно долготерпенье:

В мои крутые времена

Я вас приветствовал стихами: вы прекрасной

Ответ мне дали, и ответ

Восстановительный! Итак я не напрасно

Еще гляжу на божий свет:

Еще сияет мне любезно, как бывало,

Благословенная звезда,

Звезда поэзии. О, мне и горя мало!

Мне хорошо, я хоть куда!

Март 1841, Ганау

…И тут самое время вспомнить – начинаем закольцовывать тему, как я в начале и обещал – последнее письмо Гоголя к Языкову, приведенное уже на первых страницах и многими наверняка со тщанием прочитанное, такая трагическая подоплека за этим письмом. Сейчас, когда мы о Языкове знаем неизмеримо больше, неужели это письмо не зазвучит совсем по-другому – и не раскроет те смыслы, которые нам поначалу были где-то недоступны, а где-то и попросту отвергаемы? Просто вчитайтесь еще раз.

Гоголь – Языкову, 8(20) января 1847, из Неаполя: Языков уже почти месяц, как скончался, но Гоголь этого еще не знает.

«Неаполь. Генваря 20.

Я давно уже не имею от тебя писем. Ты меня совсем позабыл. Вновь приступаю к тебе с просьбою: все сказать мне по прочтении книги моей, что ни будет у тебя на душе, не смягчая ничего и не услащивая ничего, а я тебе за это буду в большой потом пригоде. А если у тебя окажется побуждение к благотворению, которое ты, по доброте своей, оказывал мне доселе (я разумею здесь пересылку всякого рода книг), то вот тебе и другая просьба: пришли мне в Неаполь следующие книги: во-первых, летописи Нестора, изданные Археографическою комиссиею, которых я просил и прежде, но не

получил, и, в pendant [в дополнение] к ним, «Царские выходы»; во-вторых, «Народные праздники» Снегирева и, в pendant к ним, «Русские в своих пословицах» его же. Эти книги мне теперь весьма нужны, дабы окунуться покрепче в коренной русский дух. Но прощай; обнимаю тебя. Пожалуйста, не забывай меня письмами…»

2

Гоголь обрушился на Языкова как ураган – и Языков, потрясенный и смятенный, сперва попытался смятение и растерянность спрятать за легкой иронией; что, впрочем, не слишком ему удалось. Отшутившись братьям, что Гоголь ворвался, чтобы рассказывать о своих многочисленных болезнях, будто Языков – врач или самое доверенное лицо, он потом признал, что перед человеческим теплом и обаянием Гоголя не смог устоять.

А Гоголь помчался – сорвался – в Ганау, чтобы наконец лично познакомиться с Языковым, поскольку надеялся, что начало дружбы с давно любимым им поэтом, любимцем Пушкина (а это для Гоголя святое) поможет ему пережить глубочайшую личную трагедию: смерть очень близкого ему человека.

Дружный с семьей Вильегорских, Гоголь особенно близко сошелся с Иосифом Вильегорским, сыном знаменитого в то время композитора и государственного деятеля графа Михаила Юрьевича Вильегорского (Шуман называл Вильегорского «гениальным дилетантом», поэт Веневитинов именовал его салон «академией музыкального вкуса»), талантливым, обаятельным и добросердечным молодым человеком; замечательным человеком во всех отношениях, если судить по воспоминаниям. Несмотря на краткую жизнь и на то, что ничего «выдающегося» он сделать не успел, он удостоен огромных кусков воспоминаниях современников и даже нескольких отдельных книг. К двадцати двум годам он уже болен неизлечимой чахоткой. Гоголь и Михаил Юрьевич вывозят его в Рим, лелея последние надежды. Мать Иосифа, жена Михаила Юрьевича Луиза Карловна, и его сестры ждут их на своей вилле в Ницце. Гоголь неотлучно пребывает с Иосифом до его последнего вздоха. Вот как сам Гоголь описывал это в письмах и в «Ночах на вилле»:

«…Я теперь очень и слишком занят моим больным, Вильегорским, сижу над ним ночи без сна и ловлю все его мановения. Есть святые услуги дружбы, и я должен теперь их исполнить…» (письмо к Погодину)

«Он не любил и не ложился вовсе в постель. Он предпочитал свои кресла и то же самое свое сидячее положение. В ту ночь ему доктор велел отдохнуть. Он приподнялся неохотно и, опираясь на мое плечо, шел к своей постели…

…ко мне возвратился летучий, свежий отрывок моего юношеского времени, когда молодая душа ищет дружбы и братства между молодыми своими сверстниками и дружбы решительно юношеской, полной милых, почти младенческих мелочей и наперерыв оказываемых знаков нежной привязанности; когда сладко смотреть очами в очи, когда весь готов на пожертвования, часто даже вовсе ненужные. И все эти чувства сладкие, молодые, свежие возвратились ко мне. Боже! зачем? Я глядел на тебя, милый мой цвет. Затем ли пахнуло на меня вдруг это свежее дуновение молодости, чтобы потом вдруг и разом я погрузился еще в большую мертвящую остылость чувств, чтобы я вдруг стал старее целым десятком, чтобы отчаяннее и безнадежнее я увидел исчезающую мою жизнь?» («Ночи на вилле»)

«…Я похоронил на днях моего друга, которого мне дала судьба в то время, в ту эпоху жизни, когда друзья уже не даются. Я говорю о моем Иосифе Вильегорском. Мы давно были привязаны друг к другу, давно уважали друг друга, но сошлись тесно, неразрывно и решительно братски только, увы! во время его болезни. Ты не можешь себе представить, до какой степени была это благородно-высокая, младенчески-ясная душа. Ум, и талант, и вкус, соединенные с такою строгою основательностью, с таким твердым и мужественным характером, – это явление, редко повторяющееся между людьми. И все было у него на двадцать третьем году возраста. И при твердости характера, при стремлении действовать полезно и великодушно такая девственная чистота чувств! И прекрасное должно было погибнуть, как гибнет все прекрасное у нас на Руси.» (письмо к Данилевскому)

Тут Гоголю предстояли и новые испытания, душевно для него очень тяжкие. Он занимается вопросами погребения тела, он заботится о Михаиле Юрьевиче, совсем раздавленном смертью сына и неспособном на тот момент совершать хоть какие-то действия и движения, он сопровождает Вильегорского-старшего на пароходе в Марсель, неотлучно дежуря при нем; сам Вильегорский не в силах сообщить ждущим в Марселе жене и детям известие о смерти Иосифа, он не показывается им на глаза, и сообщить скорбную новость выпадает на долю Гоголя. Сцена последовала душераздирающая.

Иосиф Вильегорский умер 21 мая. До второй половины июня Гоголь – с семьей умершего друга. Когда он видит, что скорбь утраты хоть чуть-чуть поутихла и семья дальше справится без него, он срывается с места и едет… «в Мариенбад, подлечиться», как объясняет он сам. Но прежде всего он заезжает в Ганау, к Языкову, «проездом в Мариенбад», как объясняет он и поэту, прибыв 30 июня. Немножко странное это «проездом»: в Мариенбад можно было добраться короче, быстрее и легче, без крюка, в сторону Ганау. Такое впечатление что Гоголь, сотрясенный очередной потерей, испугался (можно использовать и современное словечко «закомплексовал»), что если он сейчас не познакомится наконец с Языковым, которым давно восхищается, но встретиться с которым почему-то робеет, то время будет упущено безвозвратно. Слишком много потерь приносят последние два года. На этом временном отрезке и недавняя смерть Пушкина, так и остающаяся для Гоголя свежей, незаживающей раной, и Денис Давыдов преставился ровно за месяц до смерти Иосифа Вильегорского, и многие, и многие еще… Смерть так прореживает мир вокруг, что сам мир для Гоголя начинает распадаться, привычное земное окружение перестает существовать. Отсюда и вопль, что «гибнет все прекрасное у нас на Руси!» Так надо поспешить соприкоснуться с тем прекрасным, которое еще не погибло.

Интересно, испытал ли Гоголь, войдя к Языкову, своеобразное чувство дежа вю? Он увидел немощного «тридцатишестилетнего старца», ничего похожего на «кровь с молоком», как характеризовали друзья и знакомые волжского здоровяка, и каким его изображали портреты, немного льстя ему – превращая излишнюю, так сказать, упитанность в благородную крепость тела, таким он и на известной всем его читателям литографии с портрета Хрипкова изображен… Он осунулся, тело исхудало, и лицо исхудало, глаза запали, резче обозначилась курносость, жиденькая торчащая бороденка появилась, и эта бороденка в сочетании со вздернутым носом и уже совсем не пухлыми щеками придает облику Языкова нечто от русского мастерового, подчеркнутая «русскость» такого нового облика могла бы даже показаться немного карикатурной, если бы не была столь трагичной.

Но главное: Языков, почти утративший способность ходить, предпочитает точно так же как и Иосиф Вильегорский, кресло постели, он и дремлет в кресле, и при каждом удобном случае старается перебраться в него, и ему, точно так же, как и Вильегорскому, надо опереться на чье-то плечо, когда по повелению врачей ему приходится прилечь. Сходность пристрастий, движений и жестов потрясающая. Конечно же, Гоголь, обладавший редчайшей, потрясающей наблюдательностью, не мог этого не заметить.

Насколько это его потрясло, насколько повеяло на него дыханием очередной смерти, заставив внутренне съежиться и еще глубже погрузиться в свою «ипохондрию»? Мы можем лишь предполагать. Что бы ни творилось у Гоголя на душе и на сердце, перед Языковым он предстал безудержным весельчаком, способным рассмешить любую принцессу несмеяну. Языков сообщает в итоге в письме к родным: «Гоголь вчера был у нас проездом в Мариенбад. С ним весело. Он мне очень понравился и знает Рим как свои пять пальцев.»

В этом простодушном «С ним весело» – весь Языков. Да, он уже не добрый молодец, но глаза его, как ни странно, становятся еще лучезарнее, а знаменитая улыбка – все добрее и застенчивее. Он не верит в плохое, хотя и брюзжит время от времени – он из тех очень добрых людей, которым надо время от времени побрюзжать и даже сказать что-нибудь едкое и обидное о ближних своих; очень похоже на добрейшего героя «Холодного дома» Диккенса, который запирался в отдельной комнате, именуемой им «Брюзжальней», чтобы никого ненароком не задеть во время приступов дурного настроения, – доживи Языков до выхода этого романа, он бы оценил. А между тем, по воспоминаниям Шевырева, «Как часто, страдая болезнью в Ганау, он уменьшал ее признаки перед своим престарелым врачом для того только, чтобвы не огорчить его. Утром, пробужденный недугом, боялся потревожить сон слуги. В самых сильных припадках болезни не знал хандры и сохранял ясное спокойствие духа. В сношениях дружеских никогда не питал ни к кому сомнения. Чистоту собственной души всегда видел и в других. Всякий близкий мог завладеть и его добром и всем, кроме его убеждений…»

Это все – о позднем Языкове, периода заморских скитаний по врачам и целебных водам и двух с лишним последних лет в Москве. Как видим, то, что было в Дерпте – и то, что было истинным Языковым – не только не угасло, не только не позволило житейской опытности и разочарованиям застудить душу, но и развилось и окрепло. Чуть позже, говоря о московских годах, мы еще вернемся к этой теме, а пока вот что выделим: и этой стороной своего характера Языков должен был напомнить Гоголю Иосифа Вильегорского, благородного, чистого, распахнутого навстречу людям; но и разница была большая: Вильегорский, судя по всем воспоминаниям, умел быть жестким, несмотря на молодость, Языков же жестким быть никогда не умел – в жизни. Вся его жесткость доставалась стиху и письму – литературе, слову записанному и запечатленному, которое существовало для него как иная реальность, не подчиняющаяся реальности житейской – и насколько он мог быть вызывающ, непримирим, бунтующ, оскорбителен и дерзок в поэзии и в эпистолярном жанре, настолько добродушен, покладист, отзывчив, всегда готовый прийти на помощь он был с теми же людьми, которых только что лягал – можно сказать, лягал с некоторой натугой, сколько-то себя переламывая за-ради прилюдной присяги на верность своим «убеждениям». И от этой натуги получалось не просто, как мы говорим, «из пушки по воробьям», или, как говорят англичане, «колоть орехи паровым молотом»: происходило сползание в злобную пошлость, совсем Языкову несвойственную; Языков ступал на скользкую почву не органичного и не естественного для него, и нужна была искусственная опора, чтобы стих, поскользнувшись, не набил синяков, а то и совсем не увяз и не развалился; это не раз приходилось отмечать, да и в дальнейшем еще не раз отметим. Пока же выделим главное: в больном Языкове Гоголь, кроме всего прочего, узнал больного Вильегорского, но без жесткости Вильегорского; или, вернее, здесь немного повторимся, с жесткостью, направленной и переплавленной в другую сторону, в сторону той реальности искусства, где «поэзия» перевешивает «правду».

Но были и иные причины, способствовавшие мгновенному и тесному единению Гоголя и Языкова, тому, что они «нашли друг друга». Скажем так: слишком долог и знаменателен был их путь к личному знакомству, чтобы в конце пути не ожидать чего-то необычайного – того, что оправдает дорогу. Гоголь еще в 1832 году пересылает матери и сестрам свежеопубликованные стихотворения Языкова с самым восторженным комментарием. Делясь воспоминаниями об отношении Пушкина к Языкову, Гоголь не скрывает, что полностью солидарен с Пушкиным: и что сборник стихов Языкова надо было назвать просто «Хмель!», и что чуть более позднее послание Денису Давыдову – одна из вершин русской поэзии… Языков становится для Гоголя чуть ли не единственным поэтом, на котором не только лежит отсвет поэзии Пушкина, но который и сам является хранителем и носителем хоть малой части пушкинского огня. Для Гоголя имя Пушкина свято – и свято все, что благословлено этим именем. Можно припомнить, что одной из причин голодовки и смерти Гоголя стало требование отца Матвея (Константиновского) отречься от Пушкина, иначе отец Матвей не будет его духовником и вообще гореть Гоголю за почитание Пушкина в аду. Гоголь был разорван надвое.

В советское время это любили посмаковать в том плане, что вот он, подлинный убийца Гоголя, и долой всю церковь, которая невесть что делала с людьми. И ни разу не упоминалось, что митрополит московский святитель Филарет (Дроздов) (тот самый, который обменивался с Пушкиным стихотворными посланиями, и о котором у многих, включая А. Ф. Кони, можно найти отзывы вроде того, что кто не читал литературного наследия Филарета, тот не может говорить, что знает русский язык) старался и вразумить Гоголя, и благословил его на прекращение жесткого поста (чего Гоголь не послушал), и после его смерти проводил собственное дознание и был очень возмущен поведением и отца Матвея и двух бывших однокашников Гоголя, ставших монахами Киево-Печерской Лавры, которые поддерживали его в том, что по мнению Филарета, можно было бы приравнять даже к скрытому самоубийству…

Сказалось в то время и еще одно.

Задолго до знакомства с самим Языковым Гоголь знакомится с Хомяковым и его женой Екатериной Михайловной, не раз нами вспоминавшейся сестрой Языкова – «Котлами», «Катушей». Женщина, судя по всему, была удивительная. Хомяков любил ее безмерно. В нее был отчаянно влюблен Николай Мотовилов, «послушник» Серафима Саровского, его биограф и – как сказали бы мы сейчас – пропагандист, всячески заботившийся о сохранении его памяти и взявший на себя попечение о Дивеевской обители в целом. Серафим Саровский запретил ему и думать о браке с Екатериной Языковой, сказав, что она «не ему предназначена». Мотовилов все-таки ослушался старца и сделал предложение – и получил отказ, с которым примирялся долго и трудно.

Ее обаяние покоряло всех – обаяние скромности, чистоты, тонкости чувств, чуткого литературного вкуса, развитию которого способствовали ее брат и муж. Подпал под ее обаяние и Гоголь. По многим воспоминаниям, она была чуть ли не единственным человеком, с которым Гоголь вел долгие откровенные беседы, отдыхая душой. Ее письма брату Николаю и другим родным пестрят упоминаниями о Гоголе. И Гоголь раскрывается с самой неожиданной стороны. Из-за Гоголя она готова обидеться даже на трогательного Ивана Киреевского, горячо ей любимого. Брату Николаю, в 1841 году: «Я люблю Гоголя: он очень добрый и любит сестёр, заботится о них… …Все здесь нападают на Гоголя, говоря, что, слушая его разговор, нельзя предполагать в нём чего-нибудь необыкновенного; Иван Васильевич Киреевский говорил, что с ним почти говорить нельзя: до того он пуст. Я сержусь за это ужасно. У них кто не кричит, тот и глуп». А чуть позже, в том же году: «Гоголь третьего дня приходил обедать к нам. Я очень люблю его: он не так глубок; как другие, и поэтому с ним гораздо веселее»[. Гоголь – прост? Неглубок? Возможно, Екатерина Михайловна была зорче других, и там, где другие видели отсутствие глубины и даже непонятные и неприятные капризы, она могла бы ответить старинной присказкой: «Где просто, там ангелов со ста, а где мудрено, там ни одного». В ее письмах Гоголь предстает простодушным тем простодушием, о котором говорил Пушкин как об отличительной черте гения – тем простодушием, которое роднит его и с Пушкиным, и с Языковым. А все «мудрецы» исчезают в истории поэзии где-то за кадром…

Смерть Екатерины Михайловны стала для Гоголя трагичнейшим и непереносимым потрясением. Она умерла от брюшного тифа, беременной, ее нерожденный ребенок погиб вместе с ней. Утром 25 января 1852 года Гоголь еще бодр и настроен по-боевому, работает, пишет, правит редактуры и корректуры. 25 января вечером (или 26 утром, тут мнения расходятся), получив известие о смерти Хомяковой, Гоголь впадает в депрессию, из которой уже не выберется. Еще в Масленицу он начинает держать строжайший пост – и меньше чем через месяц такого поста, практически равнозначного умариванию себя голодом (против чего и восстал Филарет), сам уходит. Но еще после первой панихиды он сказал Хомякову: «Все для меня кончено». А на следующий день, по воспоминаниям Веры Сергеевны Аксаковой, зашел к ним узнать, где будет похоронена Екатерина Михайловна и, узнав, что в Даниловом монастыре, рядом с телом брата Николая, «покачал головой, сказал что-то об Языкове и задумался так, что нам страшно стало: он, казалось, совершенно перенесся мыслями туда и оставался в том же положении так долго, что мы нарочно заговорили о другом, чтоб прервать его мысли.»

«Прервать эти мысли», как мы знаем, не удалось.

Много споров было о том, что в отношении Гоголя к Николаю и Екатерине было причиной, а что следствием. То ли он сразу и бесповоротно влюбился в Екатерину Михайловну, любовью смиренной и ничего не просящей, прямо-таки евангельской, и часть этой любви перенес на ее брата, то ли он, давно и до глубины души полюбив Языкова как поэта, готов был полюбить его и как человека – и на близких Языкова эту любовь распространить; а после смерти Николая Михайловича Екатерина Михайловна стала для Гоголя единственным земным кусочком ее брата, единственной его частью, еще присутствующей рядом и не дающей совсем потеряться…

Это споры того же рода, как споры, что было раньше, курица или яйцо. Скорей, все вместе сходилось в очень сложной психике Гоголя. Впрочем, извиняюсь: психика любого человека не менее сложна, и в ней несовместимые вселенные могут вполне совместимо сосуществовать так, что из их взаимодействия рождаются пространства и дороги в тысячу измерений, и когда мы подходим к ним с трехмерной нашей меркой, то любые замеры правды нам не откроют, они лишь успокоят нас, что, да, мы в чем-то разобрались. Но когда речь идет о гении, еще и созидающем такие свои миры, которые становятся достоверней обыденности для миллионов других людей – тут, конечно, мы имеем право говорить о каких-то совсем особых путях сознания.

Как бы то ни было. В отзывах Екатерины Михайловны Хомяковой-Языковой звучит еще один важный момент: Гоголь, по-своему, так же простодушен, как Пушкин и Языков. Простодушие их объединяет – когда они дают ему волю. Ведь если Пушкин рассматривает его как очень ценное свойство, то и Языков, и Гоголь пытаются его периодически вглубь загнать, застеснявшись его или устыдившись – как кому больше нравится.

«Только мы двое понимаем, какое духовное наследие оставил Пушкин и как его сберечь», – приблизительно так можно обозначить основы их привязанности друг к другу, которая будет лишь крепнуть с каждым годом.

Можно, конечно, найти объяснение грубее и проще. Ключевский записал, в своих набросках статьи о Гоголе: «Гоголь, при всем своем несомненном гении, был истинно велик только тогда, когда его поддерживал и направлял европеец Пушкин».

Да, все мы знаем: «Ревизор», «Мертвые души» – все подсказано Пушкиным. А сколько обсуждений с Пушкиным и «Петербургских повестей», и «Миргорода», да и многое другое… Павел Анненков в своих воспоминаниях описывал это так:

«Пример правильной оценки Гоголя дал Пушкин. Известно, что Гоголь взял у Пушкина мысль “Ревизора” и “Мертвых душ”, но менее известно, что Пушкин не совсем охотно уступил ему свое достояние. Однако ж в кругу своих домашних Пушкин говорил, смеясь: “С этим малороссом надо быть осторожнее: он обирает меня так, что и кричать нельзя”. Глубокое слово! Пушкин понимал неписанные права общественного деятеля. Притом же Гоголь обращался к людям с таким жаром искренней любви и расположения, несмотря на свои хитрости, что люди не жаловались, а, напротив, спешили навстречу к нему.»

Здесь, конечно, Анненков принял шутку Пушкина за чистую монету, где-то и в чем-то даже за обиду под видом шутки, а чтобы как-то смягчить пушкинскую жесткость и докопаться до потаенного смысла пушкинских слов, приплел и «глубокое слово», и «неписанные права общественного деятеля» (?), и, главное, гоголевские «хитрости»: мол, если кого-то Гоголь и обманывал, и обирал, и водил за нос, то «с жаром искренней любви».

Об эти «хитрости» мы и спотыкаемся. Гоголь любил розыгрыши, в этих розыгрышах он мог быть даже мстителен, чтобы не сказать больше (вспомним, как он отомстил княгине Зинаиде Волконской, ставшей к тому времени по-неофитски ревностной католичкой, которая всюду трубила, что в последний момент перед смертью Иосифа Вельегорского успела шепнуть ему несколько настолько убедительных слов, что Иосиф дал понять, что принимает католичество и умирает католиком – Гоголь был этим очень возмущен, тем более что он-то сам принимал последний вздох Иосифа: когда после этого Зинаида Волконская попросила его о благотворительном чтении «Ревизора» в ее римском дворце, и народу набилось полным-полно, зная, что Гоголь замечательный чтец, Гоголь стал читать таким заунывным тоном дьячка, что распугал всю публику и благотворительный сбор провалился), но достаточно одних свидетельств Екатерины Хомяковой, чтобы понять: Гоголь был «прост» с теми, для кого не боялся открыть свой внутренний мир. В 1842 году он пишет Языкову о его сестре и ее муже: «Я их люблю, у них я отдыхаю душой».

Не было никакой «дележки» ни между Пушкиным и Гоголем, ни между Пушкиным и Языковым, ни между Языковым и Гоголем. Происходило взаимное обогащение – да, порой и на фоне резких противоречий, особенно между Пушкиным и Языковым, но, как мы видели, не было бы этих противоречий – не было бы и свершений, которые рождались из этих столкновений противоположностей; не было бы искр, зажигающих священный огонь.

Все это к вопросу о том, «кто кому должен», если принимать высказывание Ключевского вне контекста, в который это высказывание вписано. Иногда такое впечатление, что Гоголь поделился силами с Языковым – настолько мощный взлет Языкова начинается сразу после их встречи. А Гоголю писать все труднее и труднее? Как сказать. В 1841 году выходит новый, окончательный вариант «Тараса Бульбы». Повесть переработана так, что диву даешься, начиная сравнивать с первым вариантом (который Пушкин успел прочесть). Если первый вариант «несомненно гениален», то второй «истинно велик». И ведь вся основная переработка совершается после начала общения с Языковым, постепенно перерастающего в постоянные и теснейшие контакты с ним.

А Языков практически сразу после первой встречи с Гоголем отбывает в Ниццу – к пребывающей в трауре семье Вильегорских. Невозможно представить, чтобы этот переезд произошел без влияния – либо воздействия – Гоголя. Конечно, на окончательное решение Языкова, который вплоть до этого о переезде в Ниццу и не задумывался и собирался провести наступающую зиму в Ганау, где проверенное лечение и проверенные врачи, которым он доверяет, могло повлиять и воспоминание о Воейковой, о том, что именно в Ницце она умерла, и желание поклониться месту ее смерти, самому дому, где она провела последние дни и скончалась, наверняка было достаточно сильным. Но слишком все сходится: Гоголь, очень волнующийся, как семья его близких друзей переживет трагедию, если рядом не будет какой-то отдушины, какого-нибудь милого им человека из России, его трехдневное теснейшее общение с Языковым и резкая смена планов Языкова на зиму.

И происходит нечто необычайное – в Ницце происходит такой расцвет творчества Языкова, которого давно не бывало.

Конечно, расцвет этот приходит не вдруг. Еще до переезда в Ниццу написаны две удивительные «Элегии» 1839 года, «Толпа ли девочек, крикливая, живая…» и «Здесь горы с двух сторон стоят, как две стены…», но и они – лишь предвестие того, что будет создано в Ницце.

Просто если перечислить то, что несомненно относится к вершинам – «Малага», «Ундина», «Иоганнисберг», «Буря», «К Рейну»… А еще целый ряд стихотворений, две полушутливых полуавтобиографических поэмы в драматической форме, «Встреча Нового года» и «Странный случай», поэму-«Быль» «Сержант Сурмин»…

Насчет поэм – разговор особый. Языков отказывается от своих прежних стремлений создать нечто возвышенное, романтическое, героическое, желательно на основе древней истории, и обращается к тому, что скорей всего стоит называть «житейские анекдоты». В двух драматических сценках он живописует молодежные гулянки недавних – а может, и «вечных» – студентов, давая своим персонажам намеренно приниженные имена: Скачков, Дрянской, Хворов… Сюжеты предельно просты: в первой сценке, «Встреча Нового года», друзья потрясены известием о смерти их близкого друга Кубенского, и вдруг он является живой и здоровый: сплетница матушка-Москва сперва превратила его простуду в серьезную болезнь, а затем и вовсе его похоронила. Во второй сценке, «Странный случай», Власьев ждет в немецком трактире на пересадочной станции, где лошадей меняют, сосватанную ему тетушками невесту с ее семьей – и упускает ее, приняв за англичанку.

Трех персонажей наделяет Языков автобиографическими чертами: Скачкова, Власьева и Пронского. Во второй сценке, где действуют только Скачков и Власьев, Власьев становится наиболее автобиографичным. Он мечтает вернуться в Россию, но продолжает лечиться в Европах, хотя и чувствует себя намного лучше:

…Власьев

Поправляюсь…

Я хоть куда!

Скачков

Карлсбад тебе помог:

Чудесный ключ!

Власьев

Я им весьма доволен.

Скачков

И есть за что: ты словно не был болен,

Стал молодцом, от головы до ног

Включительно, ты потолстел прекрасно,

Свеж и румян. Ты явишься домой,

Мил и любезен телом и душой.

А между тем ты ездил не напрасно

И для ума, ты бросил высший взгляд

На разные предметы, освежился

От жизни вялой, сонной, прокатился

В Германию. И знаешь ли что, брат?

Женись-ка ты. Покинь свой быт келейный,

Бесплодные работы и мечты

Студентских лет, да смело в мир семейный,

В объятия любви и красоты!

Но и Пронский в этой сцене проходит за кадром – друзья говорят о нем то, что часто говорили о Языкове:

Скачков

…Вот, например, хоть Пронской, славной малой,

Душой, умом, возвышенный поэт,

А проку в нем большого также нет!

Его таланта верно бы достало

На важный исторический предмет,

На драмы, на большие сочиненья!

А что же он? Два-три стихотворенья

Коротеньких Парнасу подарит,

А целый год потом живет их славой,

Покоясь так почтенно-величаво,

Как будто львом Немейским он покрыт!

Да, я с тобой согласен совершенно:

У нас талант всегда весьма ленив

И много спит.

Власьев

И видеть предосадно,

Как сам себя он губит беспощадно

Бездействием, хотя самолюбив…

Легко угадываются в персонажах и черты друзей Языкова: братьев Киреевских, Вульфа, Шепелева, других. Языков вроде бы приближает эти сценки к дружеской пародии, шутке для своих, тексту домашнего капустника, остроты, подначки, ирония и самоирония которого могут быть понятны только тесному кругу – но при этом, за интимно шутливым флером, проступает и другое: разговоры о судьбе России, о судьбе поколения вполне серьезны, они искренне и глубоко волнуют всех друзей: дружеская шутка становится точным хирургическим срезом, по которому можно увидеть, чем живет и дышит все российское общество. Непритязательные события, лежащие в основе двух сценок, становятся теми «типическими обстоятельствами», через которые нам открывается широкая и полная картина действительности. И та поэзия обыденного, поэтические глубины обыденности, которую так замечательно раскрывал Языков в своих дружеских посланиях и элегиях на «мелочи жизни» (хвала халату, хвала присланному табаку и т. д.) здесь не только сохраняется, но и получает развитие в ином ракурсе, в ином повороте: через характеры, через приметы конкретной эпохи, через живописную жанровость.

Эти сценки настолько в духе «Повестей Белкина», которые Языкову когда-то пришлись так не по душе (брату Петру, 18 ноября 1831 года: «Как тебе понравились «Повести Белкина»? Мне так не очень: «Выстрел» и «Барышня-крестьянка» лучше прочих, а прочие не стоят и письма и тем паче печати.»), что возникает полное впечатление: Языков не только отдает дань уважения и памяти Пушкину, он кардинально переосмысливает многое. Он, как и Пушкин, начинает любить «фламандской школы пестрый сор», и этот пестрый сор ему удается теперь запечатлеть естественно и органично. Если в «Жар-птице» отсылки к приметам современной эпохи выглядели не очень натурально и навязчиво – «газеты», перечисление модных в 1820-30ых годах танцев и т. д. – то в этих сценках все четно становится по нужным местам. Художник окончательно овладел рисунком, стал мастером.

И не только это. Та поэтическая струя, которую вносит Языков в «бытовое и мелочное» – разумеем не одно лишь то, что «житейские анекдоты» написаны стихом, а не прозой, а в первую очередь поэтическую наполненность атмосферы, поэтическое восприятие жизни – в огромной степени перекликается с той поэтической струей, поэтической интонацией, которую вносил в свои произведения Гоголь. Вспомним хотя бы спор про существование призраков, где подтверждения реальности их существования переплетаются с юмором, заземляющим, принижающим, приземляющим тему – и одновременно, как раз за счет этой приниженности, делающим весь диалог, да и сами рассказы о призраках, более достоверным:

Скачков

… Скажи ты мне, мой милый,

Ты, Пронской, полно! Ты опять уныло

Задумался, скажи свой приговор:

Ведь ты читал ту книгу? Мир явлений

Из-за могилы, право, сущий вздор!

Дрянской

Однако же, друзья, и до сих пор

Не решено…

Пронской

Об этом много мнений;

Защитники таких духовидений

Зашли уже чрезмерно далеко,

Предположив решительно возможность…

Дрянской

А для ума почти равно легко

Доказывать неложность их и ложность,

Не испытав на деле.

Хворов

Так, ты прав,

Весьма легко, когда не испытав…

………….

Хворов

…Мы слушаем.

Скачков

У бабушки моей

Был человек, слуга ее, лакей,

Старик Мирон; слуга он был примерный,

Любил мести полы, и мел он их всегда

Так смирно, тихо мел, что господа,

Весьма остро, за то его прозвали

Мироном тихим. Умер он. Так что ж!

Теперь таких усердных не найдешь:

Ленивее и хуже люди стали!

В полночный час Мирон и мертвецом

Ходил мести полы в господский дом

И мел, как прежде. Многие видали,

И много раз, и дед мой видел сам,

И бабушка ходила со свечами

В гостиную и наблюдала там,

Как по полу пыль ехала рядами

К дверям сама, а щетки не видать!

Вот вам, друзья, извольте рассуждать!

Такое вполне нашло бы место у Гоголя – и в «Петербургских повестях», и в «Мертвых душах», и в «Ревизоре», а уж в маленьких драматических набросках – тем более.

Языков тоже начинает работать на «смешении жанров», «смешении родов в литературе». Сколько писалось и говорилось о том, что если «Евгений Онегин» – «роман в стихах» (не поэма, а роман в стихах – «дьявольская разница!», как отмечал сам Пушкин), то «Мертвые души» – «поэма» в прозе, и в этой перекличке, в этом встречном движении есть глубочайший смысл.

Языков тоже присоединяется к этой перекличке. И присоединяется – сразу после личного знакомства с Гоголем: будто, услышав наконец живой голос Гоголя, услышав живые интонации, с которыми Гоголь читает и собственные произведения, и стихи любимых поэтов – Пушкина и самого Языкова прежде всего – Языков улавливает то, что прежде ему уловить не давалось. Он, может, и чувствовал, что только через соединение прежде несоединимого он выйдет на новой поэтический уровень, но понимание было скорей умозрительным, не было ответа и ощущения, как это сделать. Встреча с Гоголем дарит ему это как.

При всем при том, вы согласитесь, наверное, что эти две жанровые сценки не относятся к высотам Языковского творчества. Да, Языков добился в них разговорной интонации, в чем-то и нового уровня естественности, но даже по процитированным кусочкам можно заметить, что эта разговорная интонация на данном, первом этапе ее освоения потребовала своих жертв, она порой приводит к некоторой неряшливости стиха, к потере насыщенности стиха глубиной и звуком, при всех несомненных удачах и ряде блестящих мест. Они, сценки эти – блестящее обещание, открытие новых перспектив, но на эти перспективы еще надо работать и работать. Окно распахнуто, впустили свежий воздух, Теперь надо надышаться этим воздухом так, чтобы легкие к нему привыкли, чтобы перестать его замечать, просто живя с ним.

И легкие привыкают очень быстро. «Сержант Сурмин» – вещь, которую многие считают лучшей из крупных вещей Языкова. Правда, есть еще «Липы»… Но к «Липам» мы чуть позже подойдем. Незатейливый рассказ про то, как князь Потемкин отучил подающего большие надежды сержанта Сурмина от игры в карты – от страсти, которая грозила погубить и его будущее, и его блестящие дарования и саму его жизнь – льется и естественно и гармонично, за счет самой гармонии стиха наполняя поэму тем глубоким смыслом, далеко выходящим за рамки сюжета, которым наполнены лучшие из подобных неприхотливых историй, от «Графа Нулина» до «Старосветских помещиков».

Был у меня приятель, мой сосед,

Старик почти семидесяти лет,

Старик, каких весьма немного ныне,

Здоровый; он давно уж заплатил

Свой долг отчизне: в гвардии служил

Еще при матушке Екатерине,

При Павле, он с Суворовым ходил

Противу галлов. Мой сосед любил

Поговорить – и говорил прекрасно —

О прошлом веке, жарко, даже страстно!

Ко мне в деревню, по воскресным дням,

Он приезжал; не скучно было нам!..

Рассказ пошел, каждое слово на своем месте, иголочки не просунешь, подшивать и подштопывать нечего, просто хочется читать – или слушать – дальше и дальше.

И эту же разговорную интонацию, естественное сочетание вдоха и выдоха, Языков обретает и в работе над всем великим – да, не побоюсь этого слова! – поэтическим циклом, создаваемым в Ницце. Вроде, все то же самое, что в его более ранних элегиях и посланиях, и напор, и энергия, и запальчивое словообразование, создание собственных неологизмов, что потом возьмут у Языкова и футуристы, Хлебников с Маяковским, и, как ни странно, акмеисты – в огромной мере. То, да не то. Раньше все было несколько по отдельности. Где веселье и молодой задор – там веселье и молодой задор, где тоска или любовные страдания – там тоска, редко-редко они соединялись. Здесь же – как в жизни, где все переплетено; можно было бы сказать, что многоузорчатая ткань соткана, но в этом образе проступает оттенок видимой рукотворности, искусственности, той мастеровитости, которой следует восхищаться как творением определенных рук, а не самой природы – у Языкова же нам не до восхищения, мы с головой погружаемся в саму природу, в мир мыслей и чувств, на тончайшей грани между рукотворным и нерукотворным запечатленных. Даже когда речь идет о литературном произведении, как в «Ундине». Настолько цельная эта вещь, что и ее стоит привести целиком, избавляя читателя от необходимости сделать всего-то, может, один-два шага до книжных полок:

Когда невесело осенний день взойдёт

И хмурится; когда и дождик ливмя льёт,

И снег летит, как пух, и окна залепляет;

Когда камин уже гудит и озаряет

Янтарным пламенем смиренный твой приют,

И у тебя тепло; а твой любимый труд, —

От скуки и тоски заступник твой надежной,

А тихая мечта, милее девы нежной,

Привыкшая тебя ласкать и утешать,

Уединения краса и благодать,

Чуждаются тебя; бездейственно и сонно

Идёт за часом час, и ты неугомонно

Кручинишься: тогда будь дома и один,

Стола не уставляй богатством рейнских вин,

И жжёнки из вина, из сахару да рому

Ты не вари: с неё бывает много грому;

И не зови твоих товарищей-друзей

Пображничать с тобой до утренних лучей:

Друзья, они придут и шумно запируют,

Состукнут чаши в лад, тебя наименуют,

И песню запоют во славу лучших лет;

Развеселишься ты, а может быть и нет:

Случалося, что хмель усиливал кручину!

Их не зови; читай Жуковского «Ундину»:

Она тебя займёт и освежит; ты в ней

Отраду верную найдёшь себе скорей.

Ты будешь полон сил и тишины высокой,

Каких не даст тебе ни твой разгул широкой,

Ни песня юности, ни чаш заздравный звон,

И был твой грустный день, как быстролётный сон!

Не менее пленителен и «Иоганнисберг», который Языков ласково и по-домашнему, по-родственному именует «Ивановой горой», дословно переводя название, и где в совсем ином ключе, умудренном, спокойном и высоком, дана хмельная тема:

…Одна из этих гор, она по Рейну справа,

Вдали от берегов, но с волн его видна,

Иванова гора, достойно почтена

Всех выше славою: на ней растет и зреет

Вино первейшее; пред тем вином бледнеет

Краса всех прочих вин, как звезды пред луной.

О! дивное вино! Струею золотой

Оно бежит в стакан не пенно, не игриво,

Но важно, весело, величественно, живо…

…Там, там у рейнских вод, под липою зеленой

Такая благодать, что внук его ученый

Желал бы на свои студентские пиры,

Хоть изредка, вина с Ивановой горы.

И после этого – от частного к общему – рождается песнь всему Рейну в целом. Великая и вдохновенная песнь! В ней целый оркестр звучит, от колоколов до колокольчиков, от органа до скрипок пикколо; и звук, и мысль, всё захватывает и действительно будто по полноводным течениям всех разом великих рек несет:

Я видел, как бегут твои зелены волны:

Они, при вешнем свете дня,

Играя и шумя, летучим блеском полны,

Качали ласково меня;

Я видел яркие, роскошные картины:

Твои изгибы, твой простор,

Твои веселые каштаны и раины,

И виноград по склонам гор,

И горы, и на них высокие могилы

Твоих былых богатырей,

Могилы рыцарства, и доблести, и силы

Давно, давно минувших дней!

Я волжанин: тебе приветы Волги нашей

Принес я. Слышал ты об ней?

Велик, прекрасен ты! Но Волга больше, краше,

Великолепнее, пышней,

И глубже, быстрая, и шире, голубая!

Не так, не так она бурлит,

Когда поднимется погодка верховая

И белый вал заговорит!

А какова она, шумящих волн громада,

Весной, как с выси берегов

Через ее разлив не перекинешь взгляда,

Чрез море вод и островов!

По царству и река!.. Тебе привет заздравный

Ее, властительницы вод,

Обширных русских вод,

простершей ход свой славный,

Всегда торжественный свой ход,

Между холмов, и гор, и долов многоплодных

До темных Каспия зыбей!

Приветы и ее притоков благородных,

Ее подручниц и князей:

Тверцы, которая безбурными струями

Лелеет тысячи судов,

Идущих пестрыми, красивыми толпами

Под звучным пением пловцов;

Тебе привет Оки поемистой, дубравной,

В раздолье муромских песков

Текущей царственно, блистательно и плавно,

В виду почтенных берегов, —

И храмы древние с лучистыми главами

Глядятся в ясны глубины,

И тихий благовест несется над водами,

Заветный голос старины! —

Суры, красавицы задумчиво бродящей,

То в густоту своих лесов

Скрывающей себя, то на полях блестящей

Под опахалом парусов;

Свияги пажитной, игривой и бессонной,

Среди хозяйственных забот,

Любящей стук колес, и плеск неугомонной,

И гул работающих вод;

Тебе привет из стран Биармии далекой,

Привет царицы хладных рек,

Той Камы сумрачной, широкой и глубокой,

Чей сильный, бурный водобег,

Под кликами орлов свои валы седые

Катя в кремнистых берегах,

Несет железо, лес и горы соляные

На исполинских ладиях;

Привет Самары, чье течение живое

Не слышно в говоре гостей,

Ссыпающих в суда богатство полевое,

Пшеницу – золото полей;

Привет проворного, лихого Черемшана,

И двух Иргизов луговых,

И тихо-струйного, привольного Сызрана,

И всех и больших и меньших,

Несметных данников и данниц величавой,

Державной северной реки,

Приветы я принес тебе!.. Теки со славой,

Князь многих рек, светло теки!

Блистай, красуйся, Рейн! Да ни грозы военной,

Ни песен радостных врага

Не слышишь вечно ты; да мир благословенный

Твои покоит берега!

Да сладостно, на них мечтая и гуляя,

В тени раскидистых ветвей,

Целуются любовь и юность удалая

При звоне синих хрусталей!

Да, Волга все равно лучше… Но какой привет и Германии, и всей Европе, всему лучшему в ее культуре, истории, на ее пространствах. После этого Языков мог сколько угодно писать, в послании к Гоголю например, ироничные строки, за которые его тем яростнее стремились причислить к оголтелым националистам и врагам всего передового, —

Отрады нет. Одна отрада,

Когда перед моим окном,

Площадку гладким хрусталём

Оледенит година хлада:

Отрада мне тогда глядеть,

Как немец скользкою дорогой

Идёт с подскоком, жидконогой, —

И бац да бац на гололедь!

– но здесь опять возвращение к давней мысли и давнему недоумению, что же и почему Европа вползает в ничтожество после своих свершений; и здесь, как ни странно, Языков (скорее всего, того не зная) в очередной раз полностью солидаризируется с Чаадаевым, который неоднократно писал и разъяснял, что России надо брать пример с великой Европы прошлых веков, когда Россия была в ничтожестве, а Европа расцветала; теперь же, когда Европа все больше сползает в распад и ничтожество, и неважно, когда это станет очевидно, через сто, двести или триста лет, России предстоит взять на себя главную роль, потому что лишь ее путь ведет к истинному величию… Все равно, как бы Языков ни относился к «немчуре» (и здесь еще раз надо осознать, что «немчура» для Языкова не национальность, а некое общее явление, от принадлежности к той или иной нации, может, сколько-то и зависящее, но не слишком), мы снова и снова будем повторять – как заклинание, как призыв и мольбу, с надеждой и верой, вечное и неизбывное:

Блистай, красуйся, Рейн! Да ни грозы военной,

Ни песен радостных врага

Не слышишь вечно ты; да мир благословенный

Твои покоит берега!

Да сладостно, на них мечтая и гуляя,

В тени раскидистых ветвей,

Целуются любовь и юность удалая

При звоне синих хрусталей!

Не сбылось, к сожалению, пожелание Языкова. Берега Рейна повидали такое, что страшно вспомнить. Так же, как и берега Волги, от которой Языков передал Рейну столь пламенный привет. Но, все равно, остается надежда на будущее, на то, что братство рек, воспетое Языковым, станет и братством людей.

Вот оно, то, что мы уже обозначали – чтобы далеко не ходить в поисках определений – заезженным до боли, почти до неприличия термином «всемирная отзывчивость». Языков поднимается наконец к этой всемирной отзывчивости не умозрительно, не теоретически, потому что так надо, а всем сердцем. И поднимается тогда, когда через Гоголя, через искры, высеченные началом дружбы с ним, его стих по-новому обретает разговорную, почти простецкую интонацию, когда на глубинном фундаменте «никчемного и незаметного» находит себе опору, такую же, как у Гоголя в «Шинели», «Старосветских помещиках»… Да где угодно, вплоть до «Мертвых душ».

Очень интересно письмо Языкова из Ниццы Василию Андреевичу Елагину – младшему брату, по матери, Петра и Ивана Киреевских.

Отправлено 2 (по европейскому стилю 14) апреля 1840 года:

«Достойно и праведно благодарю Вас за письмо Ваше и паче за Ваше воспоминание обо мне: оно освежает, услаждает и утешает вялую, горькую и горемычную жизнь мою под веселым небом юга, в стороне лимонов, олив и лавров и в виду средиземных вод, которые мне уже давно наскучили, как лекарственные. Нетерпеливо жду письма от Петра Васильевича вместе с известием о начале печатания песен: боюсь, чтоб он вовсе их не бросил, углубившись еще и в мир византийский. Как жаль мне, что я теперь не в Москве, что не слышу этих жарких и коренных споров о предметах важных! Воображаю А. И. Тургенева защищающимся от наших подвижников! На Петра Васильевича надеюсь, что он препобеждает своих противников: я видел меч его, я уверен, что он уже достал себе и щит веры, и камень веры, и пращицу духовную, да отражает и поражает ими латинство и лютерство!

Кстати, получили ли Вы посылку из Ганау? Ее обещал отправить к Вам Копп; это было еще в июле прошлого года, Копп надеялся отдать ее кому-нибудь из русских, его посещающих на возвратном пути восвояси. Жаль, ежели он не нашел верной оказии: эта посылка Вас бы порадовала! Впрочем, она-таки не пропадет: я буду в Ганау в июле, отсюда, накупавшись в волнах морских, отправлюсь опять в Гаштейн, а оттуда опять к Дицу. Мельгунов съездит [?] со мною в Гаштейн: это меня утешает, а там, в Ганау, я как дома, – почти… В Италии мне скучнее, нежели в неметчине, и я то и дело раскаиваюсь, что забрался в эту даль: лекаря здесь дрянные, народ подлый, мерзкий и нищий, скука да и только! Стихи на ум нейдут, когда и соберусь писать – все это не так, как бы на Руси! Жду не дождусь, когда в обратный путь: здоровья, видно, мне уже и во сне не видать, хоть бы домой…

Радуюсь, что Баратынский и Хомяков не оставляют лир своих: не то бы наш Парнас двинулся, как обоз, в котором тысячи немощных калек. Где теперь Баратынский? Если в Москве, то кланяйтесь ему от меня: ведь он, кажется, ездил в Крым!

Прощайте. Будьте здоровы, не ездите на пугливых и бурных лошадях и не встречайтесь с писательницами [?].

Ваш Н. Языков.

Алексею Андреевичу мое почтение. Когда соберусь с силами, напишу к нему послание с вод морских о моей жизни заморской. Меченосцу [то бишь, Петру Киреевскому, главному и непримиримому воителю со станом «западников»] жму руку. Всем Вашим мой поклон. Что же И. В. Киреевский и его повести и пр. дела литературные?»

Потрясающе! Можно сказать, Языков переживает собственную «Болдинскую осень», написано столько и такого уровня, что когда и успел-то, а «В Италии мне скучнее, нежели в неметчине, и я то и дело раскаиваюсь, что забрался в эту даль: лекаря здесь дрянные, народ подлый, мерзкий и нищий, скука да и только! Стихи на ум нейдут, когда и соберусь писать – все это не так, как бы на Руси! Жду не дождусь, когда в обратный путь: здоровья, видно, мне уже и во сне не видать, хоть бы домой…» Да, со здоровьем все хуже, но если то, что сделал Языков, называется «стихи на ум нейдут» и никак он не «соберется писать», то что же понимает он под истинным приливом творческих сил? А как он воспел море у берегов Ниццы, ее пейзажи… «Морская тоня», «Буря», «Морское купание»; да и поглядите, как в послании Каролине Павловой Ницца описана – столько искреннего, сердечного любования краем, где «воздух сладостный как мед»; а «народ подлый, мерзкий и нищий» изображен с большим сочувствием, с пониманием тяжести их опасного труда:

…Что ж ты, дало ль, сине море

Рыбакам хоть на вино?

– И скорее звучит осуждение «чистой» публики, богатых отдыхающих с разных концов света:

…Видом моря любоваться

Собралась толпа гостей.

Ей мешают наслаждаться

Рыбаки: бегут за ней,

И канючат, денег просят, —

Беднякам из бездны вод

Сети длинные приносят

Непитательный доход!

Скажем, прямая противоположность Тютчеву, у которого все наоборот: в письмах и личных высказываниях Ницца для него благословенный край, а в знаменитом стихотворении «О, этот юг! О, эта Ницца…» та же Ницца внутренне отторгается, предстает обителью внутренней боли и страдания.

Один этот пример может подчеркнуть и подтвердить то, о чем мы говорили: отношение Тютчева к поэзии противоположно по внутреннему посылу отношению Пушкина и Языкова, и потому для Пушкина Языков был так дорог, а Тютчева он в целом не принял.

3

А между тем…

Языков покинул Ниццу, вернулся в Германию, с Гоголем он в самой активной переписке… незаметно наступает 1841 год.

Год во многом переломный.

Просто перечислим вкратце, что в этот год произошло.

Смерть Лермонтова.

В России запущена первая железная дорога – между Петербургом и Царским Селом.

Императорским указом основана государственная система сберегательных касс для самых широких слоев населения – то, что теперь называется Сбербанк.

В Россию завезена карточная игра преферанс, сразу обретающая миллионы поклонников. Ей посвящают стихи, в несколько месяцев рождаются преферансные мифы и легенды.

В России впервые ставят рождественские елки. Да-да, именно в 1841 году, хотя всем невольно думается, что пошло от Петра I. Петр повелел отмечать Рождество и Новый год «по-европейски». Помещения украшались еловым лапником, букетами из крупных еловых веток, которые всячески украшались, могли украшать и омелой, и другими деревьями. Но цельные еловые деревья – по немецкой традиции – начинают устанавливать именно и только с 1841 года, почин идет от Зимнего дворца.

Россия присоединяется к перевороту, происходящему во всем мире: железные дороги и банковская система, способная финансировать промышленность и сама опираться на промышленный капитал – вот две главных составляющих этого переворота. Всего несколько километров рельсов и несколько скромных помещений, где от населения начали принимать деньги на сбережение и на приумножение в результате их оборота, но уже очень многое не будет так, как прежде.

Елки и преферанс утверждают крепнущие связи с Европой на бытовом, атомарном уровне. Но атомарный уровень бывает прочнее всего.

Между тем, уже начинает готовиться императорский указ о резком ужесточении выдачи паспортов для поездок за границу…

Что говорить о выстреле на Машуке? Общее потрясение. Совсем недавно Лермонтов читал Гоголю «Мцыри». В последние два года жизни еще больше сблизился с Хомяковым, отдал «Спор» и ряд других стихотворений ему в журнал, а не Краевскому.

Все ощущают слом эпох. Россия окончательно вступает в «железный век».

В «Москвитяние» выходит очередное послание Языкова Каролине Павловой, написанное в Ницце: «Забыли вы меня! Я сам же виноват…»

Гоголь потрясен, он в восторге, просит Екатерину Михайловну Хомякову-Языкову обязательно переписать для него эти стихи.

Языков пишет поэтическое послание Гоголю – в ответ на письмо, в котором Гоголь сообщает, что возвращается наконец на родину.

Языков продолжает выдавать в печать урожай, собранный в Ницце. А Гоголь как раз завершает новую редакцию «Тараса Бульбы». Кто сказал, что у Гоголя гаснут силы? Повторю уже сказанное: из просто гениального произведение становится истинно великим. Если в первом варианте Тарас Бульба все-таки сколько-то отморозок, не знающий удержу своей воле и признающий лишь законы своей вольницы, то после кардинальной, невероятной переработки Тарас Бульба превращается в вождя, мыслителя, государственного деятеля, осознающего всю трагичность и эпохи в целом, и конкретных решений, которые ему приходится принимать. Причем делается все это Гоголем без деклараций, на нюансах, на легонько приоткрываемых дверках во второй, третий, двадцатый уровни внутреннего мира Тараса Бульбы, из которых возникает новая объемность восприятия мира в целом. И в этой новой объемности, в структуре и словах, которыми она создается, мы легко различаем языковские нотки, кое-где вплетающийся звук его поэзии. Как мелодию скрипки, играющей где-то далеко, в открытом окне пятого этажа за несколько кварталов, слабо различимую за городским шумом, но приводящую мир к единству и цельности, уравновешивающую и гармонизирующую весь этот шум.

Никто никого не «направляет и поддерживает», скорей надо говорить о принципе сообщающихся сосудов. Творец, когда надо, делится с близким ему по духу творцом своими силами, и, когда надо, столько же сил получает взамен.

Это особенно становится заметно в Риме, когда Гоголю и Языкову удается наконец поселиться вместе и провести вместе долгое время. Планы совместного проживания бродили у них давно, они и в Москве думали нанять общую квартиру, когда Языков наконец вернется в Москву (об этом упоминается в послании к Гоголю «Счастлив и радостен явлюсь В Москву, что в пристань… …Давай же, брат, собща устроим Себе приют и заживём!», но врачи не дают и не дают «добро» на возвращение Языкова, планы общего житья в Риме начинают обсуждаться с января 1841 года, но то одно мешает, то другое, и лишь в 1842 году Гоголь забирает Языкова из Гаштейна (воспетого Языковым под древним его именем Гастуна) и перевозит к себе в Рим.

Свидетельств, как они жили в Риме, сохранилось немало, самых разнообразных.

У Анненкова:

«В мае 1842 он покидает Петербург, направляется к югу, живет довольно долго с больным Н.М. Языковым в Гастейне и осенью вместе с ним является в Рим, где остается на зиму 1842/1843…»

«…Таким образом, Гоголь довольно часто, а к концу все чаще и чаще приходил в мою комнату, садился на узенький плетеный диван из соломы, опускал голову на руку и дремал долго после того, как я уже был в постели и тушил свечу. Затем переходил он к себе на цыпочках и так же точно усаживался на своем собственном соломенном диванчике вплоть до света, а со светом взбивал и разметывал свою постель для того, чтоб общая наша служанка, прибиравшая комнаты, не могла иметь подозрения о капризе жильца своего, в чем, однако же, успел весьма мало, как и следовало ожидать. Обстоятельство это, между прочим, хорошо поясняет то место в любопытной записке Ф.В. Чижова о Гоголе 1843 года, где автор касается апатических вечеров Н.М. Языкова, на которых все присутствующие находились в состоянии полудремоты и после часа молчания или редких отрывистых замечаний расходились, приглашаемые иногда ироническим замечанием Гоголя: «Не пора ли нам, господа, окончить нашу шумную беседу» («Записки о жизни Гоголя», том I, стр. 330). Вечера эти могли быть для Гоголя началом самой ночи, точно так же проводимой, только без друзей и разговоров.»

У Чижова:

«Расставшись с Гоголем в университете, мы встретились с ним в Риме в 1843 году и прожили здесь целую зиму в одном доме, на Via Felice, № 126. Во втором этаже жил покойный Языков, в третьем Гоголь, в четвертом я. Видались мы едва ли не ежедневно. С Языковым мы жили совершенно по-братски, как говорится душа в душу, и остались истинными братьями до последней минуты его; с Гоголем никак не сходились. Почему? я себе определить не мог. Я его глубоко уважал, и как художника, и как человека. Перед приездом в Рим я много говорил об нем с Жуковским и от него первого получил «Мертвые души». Вечера наши в Риме сначала проводили в довольно натянутых разговорах. Не помню, как-то мы заговорили о <А.Н.> М<уравье>ве, написавшем «Путешествие к святым местам» и проч. Гоголь отзывался об нем резко, не признавал в нем решительно никаких достоинств и находил в нем отсутствие языка. С большею частью этого я внутренно соглашался, но странно резкий тон заставил меня с ним спорить. Оставшись потом наедине с Языковым, я начал говорить, что нельзя не отдать справедливости Муравьеву за то, что он познакомил наш читающий люд со многим в нашем богослужении и вообще в нашей церкви. Языков отвечал:

– Муравьева терпеть не мог Пушкин. Ну, а чего не любил Пушкин, то у Гоголя делается уже заповедною и едва только не ненавистью.

…Сходились мы в Риме по вечерам постоянно у Языкова, тогда уже очень больного, – Гоголь, Иванов и я. Наши вечера были очень молчаливы. Обыкновенно кто-нибудь из нас троих – чаще всего Иванов – приносил в кармане горячих каштанов; у Языкова стояла бутылка алеатино, и мы начинали вечер каштанами, с прихлебками вина… В обществе, которое он [Гоголь] кроме нашего, посещал изредка, он был молчалив до последней степени. Не знаю, впрочем, каков он был у А.О. Смирновой, которую он очень любил и о которой говаривал всегда с своим гоголевским восхищением: «Я вам советую пойти к ней: она очень милая женщина». С художниками он совершенно разошелся. Все они припоминали, как Гоголь бывал в их обществе, как смешил их анекдотами, но теперь он ни с кем не видался. Впрочем, он очень любил Ф.И. Иордана и часто на наших сходках сожалел, что его не было с нами. А надобно заметить, что Иордан очень умный человек, много испытавший и отличающийся большою наблюдательностью и еще большею оригинальностью в выражениях. Однажды я тащил его почти насильно к Языкову.

– Нет, душа моя, – говорил мне Иордан, – не пойду, там Николай Васильевич. Он сильно скуп, а мы все народ бедный, день-деньской трудимся, работаем, – давать нам не из чего. Нам хорошо бы так вечерок провести, чтоб дать и взять, а он все только брать хочет.

Я был очень занят в Риме и смотрел на вечернюю беседу, как на истинный отдых. Поэтому у меня почти ничего не осталось в памяти от наших разговоров…

…В Риме он [Гоголь], как и все мы, вел жизнь совершенно студентскую: жил без слуги, только обедал всегда вместе с Языковым, а мы все в трактире. Мы с Ивановым всегда неразлучно ходили обедать в тот трактир, куда прежде ходил часто и Гоголь, именно, как мы говорили, к Фалькону (al Falcone). Там его любили, и лакей (cameriere) нам рассказывал, как часто signor Niccolo надувал их. В великий пост до Ave Maria, то есть до вечерни, начиная с полудня, все трактиры заперты. Ave Maria бывает около шести часов вечера. Вот, когда случалось, что Гоголю сильно захочется есть, он и стучит в двери. Ему обыкновенно отвечают: «Нельзя отпереть». Но Гоголь не слушается и говорит, что забыл платок, или табакерку, или что-нибудь другое. Ему отворяют, а он там уже остается и обедает…

Вот все, что могу на этот раз припомнить о нашей римской жизни. Общий характер бесед наших с Гоголем может обрисоваться из следующего воспоминания. Однажды мы собрались, по обыкновению, у Языкова. Языков, больной, молча, повесив голову и опустив ее почти на грудь, сидел в своих креслах; Иванов дремал, подперши голову руками; Гоголь лежал на одном диване, я полулежал на другом. Молчание продолжалось едва ли не с час времени. Гоголь первый прервал его: – «Вот, – говорит, – с нас можно сделать этюд воинов, спящих при гробе господнем». И после, когда уже нам казалось, что время расходиться, он всегда говаривал: – «Что, господа? не пора ли нам окончить нашу шумную беседу?..»

Сам Языков в письме брату Александру (16 февраля 1843 года) рассказывает так:

«…Нынешняя зима в Риме – пренегодная, такой, дескать, и старожилы здешние не запомнят. Холодно, сыро, мрачно, дожди проливные, ветры бурные. На прошлой неделе от излишества вод и ветров вечный Тибр вздулся, можно сказать, – вышел из себя, и затопил часть Рима так, что на некоторых улицах устраивалось водное сообщение. Теперь он успокоился, но дожди продолжаются и еще не дают надежды на приятный карнавал, которому быть послезавтра! До сих пор я никогда не видывал таких ливней, какие здесь: представь себе, что бывают целые дни, когда дождь льет не переставая ни на минуту, с утра до вечера, и льет как из ведра, как из ушата! Небо как тряпка. Воздух свищет, вода бьет в окна, по улице река течет, а в комнате сумерки! …

…Я сижу в Риме чрезвычайно уединенно, с Гоголем, который сильно занят и сильно работает; видаюсь во время обеда в 4 ч. п. п., после обеда дремлем вместе. Вечером обыкновенно приходит к нам трое русских (в числе их известный живописец Иванов, это все мое знакомство в Риме). Часа с два болтаем, а в 9 расходится компания… …Эта история повторяется у меня каждый день. В хорошую погоду езжу кататься и ходить за город! Осматривать же галереи я еще не начинал, жду укрепления ног…

…Гоголь ведет жизнь очень деятельную, пишет много; поутру, то есть до пяти часов пополудни, никто к нему не впускается ни в будни, ни в праздники, – это время все посвящено у него авторству, творческому уединению, своему делу, – а после обеда отдыхает у меня…» (кроме прочего, это письмо разоблачает очередную, мягко сказать, неточность, в воспоминаниях Смирновой-Россет, рассказывающей, что у Языкова уже в Риме ноги отнялись полностью и он мог проводить время лишь в сонной дремоте в своих креслах: вряд ли Языков обманывал семью, ей в утешение, что аж за город ходит гулять; да, к так называемым воспоминаниям Смирновой-Россет у исследователей и без того много претензий, и это замечание вносим а пропо, до общего котла.)

И – в дополнение картины – Гоголь Аксакову (старшему, Сергею Тимофеевичу), 18 марта 1843 года из Рима:

«Что теперь я полгода живу в Риме без денег, не получая ниоткуда, это, конечно, ничего. Случился Языков, и я мог у него занять. Но в другой раз это может случиться не в Риме: мне предстоят глухие уединения, дальние отлучения. Не теряйте этого из виду. Если не достанет и не случится к сроку денег, собирайте их хотя в виде милостыни. Я нищий и не стыжусь этого звания.»

Языков «ждет укрепления ног», но чувствует себя много лучше. К этому времени относится его очередная «Элегия» – короткая, но очень выразительная:

Поденщик, тяжело нагруженный дровами,

Идет по улице. Спокойными глазами

Я на него гляжу; он прежних дум моих

Печальных на душу мне больше не наводит;

А были дни – и век я не забуду их —

Я думал: боже мой! как он счастлив! он ходит!

А выручает он не только Гоголя. У Александра Иванова самый трудный период работы над «Явлением Христа народу». Он перебивается кое-как, слово «нищий» к нему можно отнести в намного большей степени, чем к Гоголю, еще только хлопочут о государственном пансионе для него, чтобы он мог спокойно работать над картиной. Еще не подключился Третьяков, посчитавший делом чести поддерживать такую значительную работу замечательного художника. Помогают поклонники таланта, друзья, бескорыстные меценаты. Языков – в числе первых.

За Александра Иванова Языков будет переживать постоянно, с его отъездом из Рима помощь Иванову не иссякнет. Он постоянно пишет Иванову. Например, через два года после отъезда из Рима, 19 мая 1845 года:

«…Получили ли Вы деньги, посланные мною к Вам еще в марте?»

А 21 ноября того же года:

«Меня нимало не удивляет самоотвержение Ваше в Ваших постоянных заботах о произведениях русских художников; я знаю, что его источник – чувство самое прекрасное и высокое: любовь к отечеству, но, ей-ей, мне бы хотелось, чтобы поскорее Вы кончили Вашу картину – забываемы есмь, да не забывайте и того, чего от вас требуют как от творческого таланта, а не только как от руководителя других, кто бы они и как бы они ни были.

О наглецах я уже не говорю – все они. . . . дети: это прозвище дал им царь Алексей Михайлович! Великий был царь! – истинно русский по одному этому слову!»

(Тут надо читать как раз то, что иногда хочется прочитать вместо замененного Языковым точками эпитета «дерптских» – помните, «Певец вакхических картин И. . . . . дев и. . . . . вин…»; словечко весьма из лексикона самого Языкова, не только царя Алексея Михайловича; в 1822 году он пишет брату Александру, про знакомого, обидевшегося, кажется, на совсем уж залихватски дружеское послание (до нас не дошло): «Геннадий и б. . – рифмы, которые никак нельзя назвать бедными и худыми; пусть спросит он любого из поэтов»…)

Языков, как всегда, добродушен и щедр – и счастлив, что теперь он вспомоществует не горластой ораве студентов, как когда-то в глупой молодости, а высоким творческим людям, для которых каждая копейка – это гарантия еще одного дня вдохновенного труда, не омраченного заботами о хлебе насущном. Помогает он и Чижову в его благородных, хотя и рисковых, начинаниях помощи чешским и греческим братьям… Об этом упоминалось в начале, также как и о том, что попытка Языкова оставить Чижову большую сумму по завещанию вызвала резкие возражения его братьев.

Да, хлебом насущным Языков делится с радостью, благо, у него-то закрома полны, как их не отворить? Но не хлебом единым жив человек. Возможно, даже важнее та духовная поддержка, которую Гоголь и Языков оказывают Александру Иванову. В особую поэтическую атмосферу, существующую вокруг них, не всякий мог проникнуть. Иванову доступ был открыт. И важные разговоры велись, и было чтение произведений – и Гоголь, и Языков, были замечательными чтецами, а если Языков и подогревался бутылкой вина, то уже не доходил до «иссупления», в котором все равно был хорош – и могли быть просто «разговоры ни о чем», да, «под каштаны, с прихлебкой вина», когда важны жест, интонация, с которыми задается самый обыденный вопрос, общее отношение к жизни, возникающее из пустяшных обменов словами. И молчание бывало важно. В шутке Гоголя про «этюд воинов, спящих при гробе Господнем», проскальзывало и серьезное обращение к Иванову: вглядывайся…

И Иванов вглядывался. Многое переносил в свое произведение. «Ближайший ко Христу странник» имеет почти полное портретное сходство с Гоголем. И это не случайно. Александр Иванов писал отцу: «Гоголь – человек необыкновенный, имеющий высокий ум и верный взгляд на искусство…» И Павел Анненков не отрицал влияния на Иванова Гоголя и Языкова. Человек либерального направления, он – как и практически все либералы – считал это влияние скорее вредным, и даже намекал, что Иванов скорее делал вид, – например, когда возникли очередные «споры о Франции», – что разделяет убеждения Гоголя, чем действительно их разделял, но и сквозь всю его предубежденность проступает: от Гоголя и Языкова Иванов «напитался» не убогой «поповщиной», а той непосредственностью и чистотой веры, когда человек не теоретизирует, а свободно и просто – по-человечески, как ни парадоксально это прозвучит – разговаривает с творцом, пространство собственного творчества превращая в молитву: даже в творческих шалостях.

Для тех, кто разбирается в живописи, это будет легко заметно на эскизах – бесчисленных эскизах, которые писал Иванов. Если до 1842 года в них чувствуется академическая вымуштрованность, то потом появляются и экспрессия, и легкость, и – «души исполненный полет». Кто-то скажет: да он просто технику довел до высшего уровня, когда можно о ней не думать, а делать, что хочешь. Вот уж… Техника у Иванова и до того была на высшем уровне, а вот раскрепощенности не было.

По системе сообщающихся сосудов Иванов получил от Гоголя и Языкова ту долю простодушия, без которой невозможен гений – и которая позволила ему увидеть Христа не как символ, не как великую абстракцию, не как нечто «забронзовевшее», а как живого человека, с которым можно общаться близко и запросто, как общались апостолы: и только в таком общении упадет на тебя отблеск его божественного света.

Одного этого было бы достаточно, чтобы сказать: Гоголь и Языков не зря провели время в Риме, несмотря на дожди и прочие неурядицы. Но они ведь и сами работают, интенсивно и плодотворно. Гоголь завершает «Женитьбу» и «Игроков», Языков готовит сборник своих новых стихотворений, который выйдет в следующем году. И, главное, копит силы перед следующим взлетом. Что нового пишет мало, оно и понятно. После плодотворной Ниццы, потребовавшей всего напряжения сил, необходима достаточно долгая пауза для восстановления. Никуда не денешься. Можно припомнить, что и Пушкин после первой Болдинской осени за весь следующий год написал всего пять полностью законченных стихотворений, из них три программных – отклик на польские события, так что из чистой лирики остается от всего года лишь «Эхо» да «И мнится, очередь за мной, Зовет меня мой Дельвиг милый…» А что у Языкова именно накопление сил, а не расслабленность по болезни и погружение в дремоту духа, докажет ближайшее будущее.

Такое впечатление, что пока Гоголь и Языков вместе, им все по силам, все по плечу. А вот стоит им расстаться… У каждого возникают свои перекосы. И чем острее они ощущают эти перекосы – у каждого свои – тем активнее переписка между ними в те годы, когда судьба не дает им увидеться лично.

После отбытия Языкова в Москву Гоголь переходит к самой активной фазе работы над «Выбранными местами из переписки с друзьями». Первые экземпляры книги выйдут из типографии буквально на следующий день после смерти Языкова.

Наверно, многие читатели еще помнят времена, когда старательно внушалось, согласно школьной программе, что «Избранные места…» – это упадок, кризис и распад гения Гоголя, что надо во всем верить Белинскому, раздолбавшему эту книгу в пух и прах… Ладно, претензии со стороны либерального лагеря нам хорошо известны. А вот о претензиях с противоположной стороны старательно умалчивалось – и даже не сказать, что умалчивалось стыдливо: скорей, ощетинясь идеологическими штыками, чтобы никто не смел и помыслить ненароком, что, может, в этих претензиях и своя правда имеется.

Суть всех претензий сводилась к одному слову: гордыня. Гоголь настолько вообразил себя учителем жизни, что его обуяла гордыня, неприличная христианину, и неприкрытые проявления этой гордыни портят и затмевают все ценное, что есть в книге. Великий святитель митрополит московский Филарет лишь разводил руками, сталкиваясь и в этой книге и после нее, вплоть до предсмертных гоголевских дней, с учительством жизни и «самостью» Гоголя: вот что получается, когда человек решает стать монахом от мира, не пройдя всех этапов подготовки к тому, чего требует монашеское служение… Когда долгий и трудный путь, отработанный веками, – путь по шаткому мостику через пропасть, когда нужно на подгнивших досочках каждый шаг соразмерять, – подменяешь своевольным решением перемахнуть пропасть одним прыжком, то можно и сил не рассчитать…

Так или иначе, об этом говорили многие самые близкие Гоголю люди.

Но что бросается в глаза: там, где среди «друзей» подразумевается Языков или речь идет о Языкове или адресатом достаточно легко узнается Языков, нет ни крупицы той «гордыни», из-за которой книгу частично не приняли идейно близкие Гоголю люди. Мысли текут естественно, просто, гармонично – опять-таки, с тем прекрасным простодушием, за которым открываются наибольшие глубины.

Встречаясь взглядом с немеркнущим сиянием голубых глаз Языкова, Гоголь обретает ту уравновешенность, в которой нет места ни гордыне, ни другим гибельным приманкам тьмы, нацеленной переломать и уничтожить гоголевский гений.

А что же выравнивалось в Языкове благодаря Гоголю?

Гоголь, как и многие, довольно настойчиво внушает Языкову, что тот должен идти до высот поэзии мысли, стать поэтом-мыслителем, чтобы во всем объеме раскрыть свое дарование. Но у Гоголя, как прежде у Ивана Киреевского, это звучит иначе, чем у тех, кто, призывая Языкова стать «поэтом мысли», а не только «хмеля», на деле прежде всего стремился втиснуть поэта в свои идейные рамки. Само общение с Гоголем помогает Языкову найти то направление поэзии мысли, движение в котором естественным образом отвечает особенностям его дара, его натуры. Начав с обретения живой разговорной интонации в разговорах на серьезные темы, пройдя через огромный этап работы в Ницце, когда осмысление Языковым цельности мира, в привете Рейну и в других стихотворениях, поднялось на новый уровень, Языков уже в Москве создает «Землетрясение»…

Гоголь – Языкову, 20 ноября (по европейскому стилю 2 декабря) 1844 года из Франкфурта:

«…Благодарю еще более бога за то, что желание сердца моего сбывается. Говоря это, я намекаю на одно стихотворение твое, ты, верно, сам догадываешься, что на «Землетрясение». Да послужит оно тебе проспектом вперед! Какое величие, простота и какая прелесть внушенной самим богом мысли! Оно, верно, произвело у нас впечатление на всех, несмотря на разность вкусов и мнений. Скажу тебе также, что Жуковский подобно мне был поражен им и признал его решительно лучшим русским стихотворением. Это слишком много, потому что он вообще был строг к тебе и, умея отдавать должное твоим стихам, нападал на главное, что после них (так он выражался), как после прекрасной музыки, все вслед за очаровавшими звуками унеслось и никакого определенного вида не имеет оставшееся впечатление. Он говорил часто (в чем отчасти и я был с ним согласен), что везде у тебя есть восторг, который никак не идет вперед, но стоит на одном месте, именно потому, что не получил определенного стремленья. Он никак и не думал, чтобы у тебя могло когда-либо это возникнуть (он не мастер прорицать), и на мои замечания, что все произойти может от душевных внутренних событий, слегка покачивал головой. И потому ты можешь себе представить, как мне радостно было его восхищение. Он несколько раз уже прочел с возрастающим удовольствием это стихотворение, которое я читаю почти всякий день. Видишь ли, как в общем крике массы, в этой строгой современной требовательности от поэтов есть что-то законное. Едва малейший ответ на это всеобщее алканье души – и уже вдруг все сопрягается, даже и то, что еще недавно бы не потряслось. Ради святого неба, перетряхни старину. Возьми картины из Библии или из коренной русской старины, но возьми таким образом, чтобы они пришлись именно к нашему веку, чтобы в нем или упрек или ободренье ему было. Сам бог тебе поможет, и сила, возникшая из твоего творенья, обратно изольется на тебя самого…»

Языков – Гоголю, 2 декабря 1844 года, из Москвы:

«…На днях был у меня М.С. Щепкин; о книгах, которых ты от него требуешь, пишет он к тебе сам, я же с моей стороны сделал в этом деле все, что мог: я показал ему строки твоего письма, до него касающиеся! Благодарю тебя за это знакомство; я буду стараться содержать его в должной силе и живости! Вообрази себе, что я не видывал Щепкина в «Ревизоре» – и, вероятно, не увижу его уже нигде, кроме моей квартиры. Я пишу стихи, расписываюсь – пишу стихи и духовные и мирские; прилагаю здесь образчик первого рода. Тебе кланяются Свербеевы: они тебя помнят и любят, как подобает, и чтут воспоминание о твоем бывании на их вечерах. Елагины тоже. У Ив. Киреевского идет работа, и все наши московские собратья ему содействуют…»

К этому письму Языков приложил свое «Подражание псалму» (свое переложение Первого псалма):

Блажен, кто мудрости высокой

Послушен сердцем и умом,

Кто при лампаде одинокой

И при сиянии дневном

Читает книгу ту святую,

Где явен Божеский закон:

Он не пойдет в беседу злую,

На путь греха не ступит он.

Ему не нужен пир разврата;

Он лишний гость на том пиру,

Где брат обманывает брата,

Сестра клевещет на сестру…

* * *

Таков он муж боголюбивый;

Всегда, во всех его делах,

Ему успех, а злочестивый…

Тот не таков; он словно прах!..

Но злочестивый прав не будет,

Он на суде не устоит,

Зане Господь не лестно судит

И беззаконного казнит.

Гоголь – Языкову, 14 (26 декабря) 1844 года, из Франкфурта:

«Пишу тебе и сие письмо под влиянием того же ощущения, произведенного стихотворением твоим «Землетрясение». Друг, собери в себе всю силу поэта, ибо ныне наступает его время. Бей в прошедшем настоящее, и тройною силою облечется твое слово; прошедшее выступит живее, настоящее объяснится яснее, а сам поэт, проникнутый значительностью своего дела, возлетит выше к тому источнику, откуда почерпается дух поэзии. Сатира теперь не подействует и не будет метка, но высокий упрек лирического поэта, уже опирающегося на вечный закон, попираемый от слепоты людьми, будет много значить. При всем видимом раз врате и сутолоке нашего времени, души видимо умягчены; какая-то тайная боязнь уже проникает сердце человека, самый страх и уныние, которому предаются, возводит в тонкую чувствительность нервы. Освежительное слово ободренья теперь много, много значит. И один только лирический поэт имеет теперь законное право как попрекнуть человека, так, с тем вместе, воздвигнуть дух в человеке. Но это так должно быть произведено, чтобы в самом ободренье был слышен упрек и в упреке ободренье. Ибо виноваты мы почти все…»

Когда Гоголь пишет это письмо, вокруг Языкова уже бушует грандиознейшая буря: пошло гулять в списках, по рукам, законченное 6 декабря стихотворение «К ненашим», резкая филиппика против всего «западнического» направления:

О вы, которые хотите

Преобразить, испортить нас

И онемечить Русь! Внемлите

Простосердечный мой возглас!

Кто б ни был ты, одноплеменник

И брат мой: жалкий ли старик,

Её торжественный изменник,

Её надменный клеветник;

Иль ты, сладкоречивый книжник,

Оракул юношей-невежд,

Ты, легкомысленный сподвижник

Беспутных мыслей и надежд;

И ты, невинный и любезный,

Поклонник тёмных книг и слов,

Восприниматель достослезный

Чужих суждений и грехов;

Вы, люд заносчивый и дерзкой,

Вы, опрометчивый оплот

Ученья школы богомерзкой,

Вы все – не русской вы народ!

Не любо вам святое дело

И слава нашей старины;

В вас не живёт, в вас помертвело

Родное чувство. Вы полны

Не той высокой и прекрасной

Любовью, к родине, не тот

Огонь чистейший, пламень ясный

Вас поднимает; в вас живёт

Любовь не к истине, не к благу!

Народный глас – он божий глас, —

Не он рождает в вас отвагу:

Он чужд, он странен, дик для вас.

Вам наши лучшие преданья

Смешно, бесмысленно звучат;

Могучих прадедов деянья

Вам ничего не говорят;

Их презирает гордость ваша.

Святыня древнего Кремля,

Надежда, сила, крепость наша —

Ничто вам! Русская земля

От вас не примет просвещенья,

Вы страшны ей: вы влюблены

В свои предательские мненья

И святотатственные сны!

Хулой и лестию своею

Не вам её преобразить,

Вы, не умеющие с нею

Ни жить, ни петь, ни говорить!

Умолкнет ваша злость пустая,

Замрёт неверный ваш язык:

Крепка, надёжна Русь святая,

И русский бог ещё велик!

Черты Герцена, Грановского, Белинского и других даны вполне портретно и узнаваемо. Стихи вызывают тем большее потрясение, что Языков вроде бы вполне дружелюбно принимал у себя в доме представителей чуждого ему идейного направления. Сидя в креслах (ноги вновь начали отниматься, теперь уже окончательно), он радушно приветствовал их, готов был говорить на любые темы, по-доброму взирал своими лучистыми голубыми глазами… И лекции Грановского ему сперва нравились, он их приветствовал и относился к ним с большим уважением… И тут – нате вам! Языков сразу становится врагом номер один. Герцен, к тому же, воспринял поведение Языкова как лицемерие хуже тартюфовского: мол, для того и принимал молодых так дружелюбно и ласково, чтобы все их мысли и взгляды тем вернее услышать и выведать, чтобы поосновательней была основа, на которой будет свой стихотворный донос строчить! То, что лицемерие Языкову вообще несвойственно, в расчет не принималось. Герцен так и не смог забыть и простить: спустя много лет в «Былом и думах» как только ни разделал Языкова, написав про «некогда любимого поэта, ставшего святошей по болезни и славянофилом по родству».

Про «славянофила по родству» вообще странно. Герцен не мог не знать (!), что близкий родственник Языкова Дмитрий Николаевич Свербеев, с которым, думаю, мы свели достаточное знакомство на протяжении книги, к тому времени вышел в отставку и был хозяином «западнического» салона, противостоящего «славянофильскому» салону Елагиных-Киреевских – ведь Герцен был в салоне Свербеева звездой первой величины. И Свербеев в своих воспоминаниях несколько иначе оценивает всю эту историю:

«В это время отношения мои к истощаемому уже болезнью Николаю Языкову были очень неловки. Он не только искренне любил меня, но, как старшему по летам, всегда изъявлял мне особенное уважение… …И вот почему мы ни разу промеж себя не говорили с ним о его задорных стихах. Не только молчал он о них сам передо мною, но и уговорил рукоплескавших им славянофилов при нем ничем не напоминать мне о существовании его поэтических проклятий западникам.»

Отношения оставались настолько близкими и теплыми, что Свербеев присутствовал при последних часах жизни Языкова и стал, вместе с Хомяковым, организатором похорон и распорядителем тризны!

Какое там лицемерие! Тут больше проступает та особая деликатность Языкова, о которой Шевырев писал: «…Мягкая кротость была главною чертою в его характере… …Как часто, страдая болезнью в Ганау, он уменьшал ее признаки перед своим престарелым врачом для того только, чтобы не огорчать его. Утром, пробужденный недугом, боялся потревожить сон слуги… …Чистоту собственной души видел и в других. Всякий близкий мог завладеть и его добром и им всем, кроме его убеждений. В них только сосредоточивал он всю крепость характера – и в отношении к ним».

Да уж, вспомнить, как и в Дерпте «завладевали и его добром и им всем», и другие случаи, – и как при этом мягчайший, покладистый из покладистых Языков мог упереться всеми четырьмя копытами, если ему казалось, что происходит нечто, губительное для его поэтического призвания: даже братьям не удавалось сдвинуть его с места! При этом он мог продолжать испытывать к людям, против которых «упирался», самые теплые личные чувства – то, что он выражал в поэзии, и то, что он проявлял в частном общении, существовало для него как бы в двух реальностях.

Кроме того, Языков имел еще одно свойство многих мягких и добрых людей: охотно и бесповоротно прощал обиды, нанесенные лично ему, но про обиды, нанесенные друзьям, не забывал, и мог повести себя очень жестко. В поэзии, во всяком случае.

А обида, нанесенная друзьям, была. Всегда упускали из виду (долгое время, думается, и сознательно), что махать кулаками начал не Языков. В атаку пошел Белинский, который к тому времени становится, по запавшему всем в память одобрительному определению в «Былом и думах» Герцена «одержимым»! (Многие известнейшие люди разводили руками, кто с недоумением, кто с неприкрытой иронией, как мог Герцен в положительном смысле говорить об одном из худших и опаснейших человеческих качеств, мол, если люди чем-то одержимы, то прежде всего бесами; при современных возможностях интернета любой запросто наберет подборку цитат на эту тему.) Белинский переходит в критике на чисто партийные позиции, для него хорошо то, что расчищает дорогу «молодым», «западническим», «прогрессивным». Ради того, чтобы расчистить им путь, он, в том числе, переходит в атаку на всех поэтов пушкинского круга, доказывая, что они лишь при Пушкине были чем-то, подпитываемые его жизненными соками, а без него они – лишь бледные тени! Он и о самом Языкове пишет разгромные разборы, доходящие порой до абсурда. Например, в стихотворении «Кубок» его возмущают последние строчки: «А в руке еще таится Жребий бренного стекла!» – хотя, вроде бы, всем понятно, что речь идет о студенстко-гусарском обычае бить об пол стеклянные кубки и бокалы после того, как вино из них выпито, особенно в честь возлюбленной. Возмущает его как бессмыслица и строчка из «Землетрясения», приведшая в такой восторг и Гоголя, и Жуковского, и многих других: «И ликам ангельским внемли!» Мол, ликам внимать нельзя, поучает он – и тут уж только и остается, что вспомнить издевательства Набокова над Чернышевским, который, написав, что в поэзии не должно быть таких бессмыслиц как «цветной звук», накликал на свою голову «звонко-синий час» Блока! Белинский, если вникнуть, столько «звонко-синих часов» на свою голову накликивает, что диву даешься, как, при всем к нему почтении, никто никогда даже вскользь об этом не говорил.

И совсем непристойно прокатился Белинский по милейшему – и гениальнейшему – Баратынскому, трагически умершему в Неаполе в 1844 году. И ведь пишет Белинский ярко, талантливо, с такими энергией и напором, что многие читатели просто не успевают подметить подтасовок и подмен понятий, проглатывают почти без наживки весь тот негатив, который скармливает им великий критик.

И на многих других Белинский зубы скалит – с нарастающей «одержимостью». Даже в сторону Гоголя так начинает щуриться, когда «похвала страшней и злей хулы». А ведь практически все – в том числе Языков – воспринимают любое выступление Белинского как манифест позиции всех западников.

Кроме того – за Белинским для многих отчетливо проступает фигура Некрасова, к которому относятся в то время не как к великому поэту, а как к «юному хищнику» нарождающегося железного поколения торгашей – хищнику, который у находящегося в почти безвыходном положении Плетнева торгует пушкинский «Современник», чтобы главное место в этой пушкинской святыне отдать Белинскому – и, естественно, хороший барыш получить, сделав издание предельно скандальным! И даже Герцен поглядывает на Некрасова как на беспринципного дельца, которому неважно, какие идеи проповедовать, лишь бы свой кусок на этом урвать – в свое время это ой как скажется!..

Так что не все так просто.

Гоголь, до которого и стихи и известия о битвах вокруг них доходят с некоторым опозданием, пишет Языкову, в конце января – начале февраля 1845 года:

«Сам бог внушил тебе прекрасные и чудные стихи «К ненашим». Душа твоя была орган, а бряцали по нем другие персты. Они еще лучше самого “Землетрясенья” и сильней всего, что у нас было писано доселе на Руси. Больше ничего не скажу покаместь и спешу послать к тебе только эти строки. Затем бог да хранит тебя для разума и для вразумления многих из нас.»

А Языков на этом не успокаивается. Его, что называется, занесло на повороте. Через две недели после стихотворения «К ненашим» он выдает стихотворение к Чаадаеву, которое сперва назвал совсем вызывающе: «Старому плешаку».

Вполне чужда тебе Россия,

Твоя родимая страна!

Её предания святыя

Ты ненавидишь все сполна.

Ты их отрёкся малодушно,

Ты лобызаешь туфлю пап, —

Почтенных предков сын ослушной,

Всего чужого гордый раб!

Своё ты всё презрел и выдал,

Но ты ещё не сокрушён;

Но ты стоишь, плешивый идол

Строптивых душ и слабых жён!

Ты цел ещё: тебе доныне

Венки плетёт большой наш свет,

Твоей презрительной гордыне

У нас находишь ты привет.

Как не смешно, как не обидно,

Не страшно нам тебя ласкать,

Когда изволишь ты бесстыдно

Свои хуленья изрыгать

На нас, на всё, что нам священно,

В чём наша Русь ещё жива.

Тебя мы слушаем смиренно;

Твои преступные слова

Мы осыпаем похвалами,

Друг другу их передаём

Странноприимными устами

И небрезгливым языком!

А ты тем выше, тем ты краше;

Тебе угоден этот срам,

Тебе любезно рабство наше.

О горе нам, о горе нам!

Трудно сказать, что в первую очередь сподвигло Языкова на этот выпад. Причин несколько. Во-первых, он часто верил друзьям на слово, как насчет достоинств и недостатков тех или иных произведений, так и насчет их идейного содержания. Ему достаточно было мнения Петра Киреевского (обиженного, как мы помним, на Чаадаева за то, что, по мнению Петра, Чаадаев «подставил» его брата), что в «Первом философическом письме» Россия оскорблена, оплевана и ноги об нее вытерли.

В чем-то здесь проявилась негативная сторона верности Языкова друзьям: нерассуждающей верности, лостойной уважения, но при этом не раз шедшей наперекор чувству и разуму. Он ставит прозу Бестужева-Марлинского выше «Героя нашего времени» Лермонтова, потому что Лермонтов, по сравнению с Марлинским, «слащав». Чуть позже он, верный Гоголю и верящий, что лучше Гоголя никто писать не может, верит на слово Плетневу, что так называемый новый гений Достоевский, «Бедных людей» которого возносят на щит Белинский и прочие, лишь жалкий эпигон Гоголя. «Скажи мне твое мнение о повести Достоевского: питерские критики щелкоперы прокричали ему большую похвалу; повесть эта довольно длинная – и мне не хотелось читать наудалую… – пишет Языков Гоголю 24 июля 1846 года – …Плетнев говорит, что Достоевский из числа твоих подражателей и что разница между тобою и им та же, что Карамзиным и кн. Шаликовым!! Чертовская разница!» Можно привести и много других примеров, когда мнение друзей (или вера в талант друзей) для Языкова значит порой больше даже его собственного вкуса и собственного разумения.

Достоевскому, скажем, тут досталось еще и за то, что его поднимал на щит другой лагерь. И не просто поднимал на щит, а противопоставлял. Свою роль в появлении несчастного стихотворения «К Чаадаеву» мог сыграть и «открывший» Достоевского «серый кардинал» Некрасов, после стихотворения «К ненашим» написавший стихотворный памфлет на Языкова «Послание к другу: из-за границы», причем в цитируемых «автором послания» поучениях и высказываниях «друга» неплохо узнается Гоголь, и общий смысл памфлета таков: у вас есть некто спившийся, только обещавший когда-то стать большим талантом (Языков), есть угасающие таланты (Гоголь, ets), а у нас – таланты расцветающие (Достоевский, ets) – и вообще, Языков до сих пор смотрит на Россию как из-за границы, слишком много времени проведя там, он разучился понимать русскую жизнь:

Друг, товарищ доброхотный!

Помня, чествуя, любя,

Кубок первый и почетный

Пью в чужбине за тебя!

. . . . . .

И за то, что Русь ты нашу

Любишь – речь к тебе держу,

И стихом тебя уважу,

И приязнью награжу.

Будь же вечно тем, что ныне:

Своебытно горд и прям,

Не кади чужой святыне,

Не мирволь своим врагам;

Не лукавствуя и пылко

Уважай родимый край:

Гордо мужествуй с бутылкой —

Ни на пядь не уступай!

. . . . . .

Ровно пьем; цветущ и весел,

Горделиво я сижу…

Он… глядишь – и нос повесил!

Взором радостным слежу,

Как с подскоком жидконогой

Немец мой – сутул, поджар —

Выйдет храбро, а дорогой

Бац да бац на тротуар…

Мог Языков после этого взорваться так, чтобы думать единственно о том, как бы для ответного удара выбрать «у врага» местечко побольнее – а уж потом соображать, что же она написал и пустил по рукам? Вполне мог.

Во-вторых, Языков, уже уверовавший, что наконец он стал поэтом-мыслителем, жутко обиделся на достаточно язвительную реплику Чаадаева. Чаадаев, которому стихотворение «К ненашим» понравилось и во многом он его приветствовал и был с ним согласен, сперва устно высказался, потом повторил (17 февраля 1845 года, уже ознакомившись с посланием против него самого и как бы подчеркивая, что его отношения к Языкову это не меняет) в записке графине Ростопчиной: «Вот стихи Языкова, которые я кладу у ваших ног… …и которые совершенно доказывают, что не обязательно иметь здравый смысл для сочинения самых прекрасных в мире стихов».

В-третьих, если вглядываться пристальнее, здесь можно говорить о неожиданном повороте почитания памяти Рылеева и боязни предать эту память…

Поясню.

К не раз упоминавшемуся святителю Филарету отношение у Языкова было сложное. Он мог бурчать про «немосковскую холодность» Филарета, и он же в восхищении спешит переслать Гоголю одно из чудесных Слов Филарета, «Слово по освящении Храма Явления Божией Матери Преподобному Сергию, устроенного над мощами преподобного Михея в Свято-Троицкой Сергиевой Лавре (о духовном пустынножительстве), говорено 27 сентября 1842 года».

«…При всем том желал бы я узреть пустыню, которая обрела и стяжала сокровище, наследованное потом Лаврою. Кто покажет мне малый деревянный храм, на котором в первый раз наречено здесь имя Пресвятыя Троицы? Вошел бы я в него на всенощное бдение, когда в нем с треском и дымом горящая лучина светит чтению и пению, но сердца молящихся горят тише и яснее свещи, и пламень их досягает до неба, и Ангелы их восходят и нисходят в пламени их жертвы духовной. Отворите мне дверь тесной келлии, чтобы я мог вздохнуть ее воздухом, который трепетал от гласа молитв и воздыханий Преподобного Сергия, который орошен дождем слез его, в котором впечатлено столько глаголов духовных, пророчественных, чудодейственных. Дайте мне облобызать праг ее сеней, который истерт ногами святых и чрез который однажды переступили стопы Царицы Небесной…»

Филарет возглавил московскую кафедру в 1821 году, и уже его Пасхальное Слово на Пасху 1822 года стало первым из его великих Слов, громозвучно разнесшихся по всей России. Оно издавалось и переиздавалось, печаталось и перепечатывалось, вошло в культуру настолько, что всякий культурный человек должен был его знать, хотя бы ради поддержания разговора.

Для Рылеева и в целом для всего крыла декабристов, к которому он принадлежал, Филарет сразу стал как кость в горле. Такие люди, как Филарет, навзничь опрокидывали всю их пропаганду против «поповщины», настолько поворачивали общественное мнение, что победа над церковью и уничтожение ее становились все менее возможны. Повернуть Россию к древним национальным ценностям доблести и силы, к славянскому духу, не размягченному христианством, когда Филарет стольких людей умеет убедить в истине совсем иных ценностей?.. Если окончательной задачей было добраться и до последнего попа, чтобы его удавить, то Филарет в случае успеха переворота попал бы на правеж одним из первых.

Языков, в тон и в отклик Рылееву, шутит над попами, старается во всем следовать убеждениям своего наставника, но при этом все больше сдвигается в другую сторону. Как всегда, старается примирить непримиримое, и ход работы его подсознания можно описать приблизительно так: да, я в отличие от Рылеева стал глубоко православным, но и память Рылеева мне очень дорога, раз Рылеев не любил Филарета, то и я его не буду любить, так я одновременно сохраню верность и нынешним убеждениям, и памяти друга.

Дальше – больше. Филарет борется за перевод всей Библии на современный русский язык, чтобы каждому книга была доступна. В 1824 году ему удается осуществить первое издание Нового Завета на русском языке – с началом нового царствования эта инициатива прикрывается, выпуск дальнейших тиражей запрещен, народу вредно бесконтрольно читать Священное Писание, решает Святейший Синод, и перевод на русский язык Ветхого Завета Филарет увидел лишь в конце своей жизни, в царствование Александра II.

И он же коронует Николая I, палача, начавшего царствование с немилосердных расправ, и произносит, по мнению Языкова, льстивое и бесстыдное Слово во славу этого палача.

И он же ведет переписку с Пушкиным – и какую переписку!

И он же берется быть духовником Чаадаева, исповедует и причащает его. А Чаадаев переводит на французский, для популярных парижских журналов, несколько лучших Слов и Проповедей Филарета, за что оба крепко получают по шапке от синода: как смели отправить французам без визы и разрешения синода?

Чаадаев не раз подчеркивал, что при всех своих призывах брать у католиков лучшее, что они наработали за века, он навсегда останется православным и будет верен и предан своему духовному отцу Филарету.

Так что языковское «Ты лобызаешь туфлю пап…» – не просто уход от истины, а сознательное искажение истины, возможное только при сведении личных счетов.

Дальше – больше.

Гершензон правильно в целом отметил, что кардинальное различие между Чаадаевым и славянофилами в том, что для Чаадаева сначала христианство, а уж потом национальное, а для славянофилов – сначала национальное, потом христианство. Но он отмахнулся, как от «попутных обочин» мысли Чаадаева, от его тезиса о том, что для того, чтобы церковь оставалась церковью, совестью народной, во главе ее должен стоять независимый «верховный иерарх». Церковь, управляемая синодом, подчиняющемся императору, быстро вырождается, превращается в казенное учреждение, по сути – в языческий культ, где в первую очередь становится принятым поклоняться божку-императору, а уже потом, как-нибудь, Христу.

Кардинально необходимо восстановление на Руси патриаршества, чтобы независимый патриарх сперва привел весь народ к покаянию за многие века «отречения» (слово Чаадаева) от подлинного христианства, а потом был бесстрашным предстоятелем совести народной перед императором, перед любой властью.

То, что Гершензон списал это на не очень интересные и важные «обочины мысли», можно объяснить лишь общей атмосферой конца девятнадцатого – начала двадцатого веков, когда любой поворот в сторону церковной проблематики презрительно именовался «мистицизмом». Когда читаешь его поздние работы, созданные в послереволюционное время, уже при многострадальном патриархе Тихоне, видно, что он во многом пересмотрел свои взгляды. Но «Чаадаев»-то писался намного раньше.

А между тем это то, что теснейшим образом объединяло Чаадаева с Хомяковым и лучшими славянофилами (вспомним стихотворение Хомякова с призывом к всенародному покаянию, между ним и идеями Чаадаева иголочки не просунешь), и то, что бесповоротно отделяло Чаадаева от Герцена, Огарева, Грановского и других «западников».

Борьба за восстановление независимого патриаршества на Руси ставится Чаадаевым, Хомяковым, графиней Ростопчиной, Каролиной Павловой, Шевыревым и многими другими во главу угла.

И кто может стать первым патриархом? Конечно, самый достойный – Филарет. На него все упование москвичей.

А для Николая I мысль о независимом патриаршестве страшна и ненавистна чуть ли не более всего. Может даже, ненавистней, чем была для Петра Великого. И, если вчитаться и проанализировать: «клевета на Россию» в «Первом философическом письме» была лишь поводом для беспощадной расправы над Чаадаевым, а истинной причиной стало то, что Николай явно уловил, скорее инстинктом защиты своей абсолютной власти, чем разумом важнейшую для самого Чаадаева мысль: весь народ подспудно, но неоступно чает восстановления независимого патриаршества, чтобы остаться народом.

Отсюда же и постоянные гонения на славянофилов, о которых в советское время не любили вспоминать: мол, цари травили только западников и либералов. Про жуткий разгром 1847 года мы говорили в самом начале книги. Да и та же судьба братьев Киреевских очень показательна.

Отсюда, и постоянный надзор за Филаретом, мелочные и крупные придирки, несколько раз – угроза лишить его сана митрополита московского. Может быть, и лишили бы, но он короновал Николая, и это само по себе делало его фигурой достаточно неуязвимой, и к тому же Николай – тут надо отдать ему должное – никогда не забывал тех, кто поддержал его в трудную минуту, оттого и терпел строптивого святителя московского. Но оттого-то Филарет и очень не любил бывать в синоде, всячески уклонялся от поездок в Петербург. Бывало, избегать личного присутствия в синоде у него получалось по многу лет.

Вот в чем были истинные суть и смысл той борьбы, которую начали лучшие силы и лучшие умы славянофилов. Да, по отношению к Чаадаеву и Филарету даже среди самих славянофилов был раскол. Раскол в этом плане и между нежно любившими друг друга братьями Киреевскими, Иван – за, Петр, «Меченосец» – против. Но, как бы то ни было, получалось, что Языков, от личной обиды дав волю своему перу, дал тем самым залп по собственному стану. То, что на него обрушились с критикой и Хомяков, и Каролина Павлова, и многие другие ближайшие люди, включая родную сестру, стало для него неприятной неожиданностью, которую все-таки можно пережить. А вот читать письмо Гоголя было для него, наверно, совсем неприятно (24 марта (5 апреля) 1845 года, из Франкфурта):

«Письмо от 10 марта получил и с ним стихотворение к Шевыреву. Благодарю за него. Оно очень сильно и станет недалеко от “К не нашим”, а может быть, и сравнится даже с ним. Но не скажу того же о двух посланиях: “К молодому человеку” и “Старому плешаку”. О них напрасно сказал ты, что они в том же духе; в них, скорей, есть повторение тех же слов, а не того же духа. В том же духе могут быть два стихотворения, ничего не имеющие между собою похожего относительно содержания, и могут быть не в том духе, напоминающие содержанием друг друга и, по-видимому, похожие. Это не есть голос, хоть и похоже на голос, ибо оно не двигнуто теми же устами. В них есть что-то полемическое, скорлупа дела, а не ядро дела. И мне кажется это несколько мелочным для поэта. Поэту более следует углублять самую истину, чем препираться об истине… …Друг мой, не увлекайся ничем гневным, а особливо если в нем хоть что-нибудь противуположное той любви, которая вечно должна пребывать в нас. Слово наше должно быть благостно, если оно обращено лично к кому-нибудь из наших братий. Нужно, чтобы в стихотворениях слышался сильный гнев против врага людей, а не против самих людей…»

В общем: сильно уронил ты свой поэтический уровень, а я-то на тебя рассчитывал…

И Языков, без всяких всплесков оскорбленного самолюбия (либо подавив эти всплески), прислушался к Гоголю. Он не перестал полемизировать, но с тех пор его полемика становится более мягкой и мудрой, всегда сопровождается положительным примером. Таковы его послания Хомякову, Петру Киреевскому, просто потрясающее «В альбом» своей сестре Екатерина Хомяковой», «Стихи на объявление памятника Карамзину…»

Незадолго до смерти Языков завершает свою последнюю поэму, «Липы». В каком-то смысле, Языков пишет свою «Шинель»: вроде бы простым и безыскусным, но легким и гармоничным стихом Языков рассказывает историю «маленького человека» аптекаря Кнора, у которого по прихоти властей не просто липовый сад был уничтожен (липы для Кнора и его жены то же, что шинель для Акакия Акакиевича), но и вся жизнь растоптана и погублена. Многие поражались, как это при нелюбви к «немчуре» Языков так любовно, трепетно и сочувственно описал аккуратный быт немецких поселенцев-колонистов на Волге, откуда взялось столько сострадания к ним. Да в том-то и дело, что здесь речь идет о маленьких людях, и потому они – люди, не «немчура», а просто немцы, со своим укладом, который так трогателен и мил… К сожалению, поэму здесь целиком не процитируешь, а вырывать из нее куски – последнее дело, настолько естественно и неразрывно движется повествование от начала до конца. Так что остается отослать читателя к книжной полке: если не читали «Липы», то вас ждет замечательная встреча. И рука не поднимается ее анализировать, анатомировать, расчленять, хотя много страниц можно было бы написать о всех ее смыслах. Просто прочтите…

И эта защита маленьких людей больше и ярче всего говорит о Языкове, о его настроениях в последние годы жизни.

И последнее. Много раз мы видели, что в предсмертном стихотворении поэт полнее всего выражает себя, будто провидческий дар в нем включается, говорящий, что настало время сказать самое главное, за всю жизнь недосказанное, «выложиться по полной». Издаются даже сборники «Предсмертное стихотворение», Языковское переложение библейского сказания о Самсоне более чем достойно включения в такой сборник. И не только тем, что калека Языков внутренне сопоставляет себя с калекой Самсоном, что он тоже пострадал от своей Далилы. Такая же готовность, как в «Пловце», «встретить бурю и помужествовать с ней» – на сей раз бурю духовную.

На праздник стеклися в божницу Дагона

Народ и князья Филистимской земли,

Себе на потеху они – и Сампсона

В оковах туда привели,

И шумно ликуют. Душа в нем уныла,

Он думает думу: давно ли жила,

Кипела в нем дивная, страшная сила,

Израиля честь и хвала!

Давно ли, дрожа и бледнея, толпами

Враги перед ним повергались во прах,

И львиную пасть раздирал он руками,

Ворота носил на плечах!

Его соблазнили Далиды прекрасной

Коварные ласки, сверканье очей,

И пышное лоно, и звук любострастный

Пленительных женских речей;

В объятиях неги его усыпила

Далида и кудри остригла ему, —

Зане в них была его дивная сила,

Какой не дано никому!

И бога забыл он, и падшего взяли

Сампсона враги, и лишился очей,

И грозные руки ему заковали

В медяную тяжесть цепей.

Жестоко поруган и презрен, томился

В темнице и мельницу двигал Сампсон;

Но выросли кудри его, но смирился,

И богу покаялся он.

На праздник Дагона его из темницы

Враги привели, – и потеха он им!

И старый, и малый, и жены-блудницы,

Ликуя, смеются над ним.

Безумные! Бросьте свое ликованье!

Не смейтесь, смотрите, душа в нем кипит:

Несносно ему от врагов поруганье,

Он гибельно вам отомстит!

Незрячие очи он к небу возводит,

И зыблется грудь его, гневом полна;

Он слышит: бывалая сила в нем бродит,

Могучи его рамена.

«О, дай мне погибнуть с моими врагами!

Внемли, о мой боже, последней мольбе

Сампсона!»– И крепко схватил он руками

Столбы и позвал их к себе.

И вдруг оглянулись враги на Сампсона,

И страхом и трепетом обдало их,

И пала божница… и праздник Дагона

Под грудой развалин утих…

4

«Умирал он жутко, – пишет Вересаев. – Пожилой, сорокатрехлетний, изможденный страданиями человек ступает на порог смерти и думает – о чем? О похоронном обеде! Сам тщательно заказал обед, строго приказал, чтоб на нем было побольше вина. Умер. Началась похоронная оргия. Гости за полными стаканами творили поминки по покойнику, вспоминали его стихи:

И пьянствуйте об имени моем!

И пьянствовали самым добросовестным образом. Уже удалились в нижний этаж братья умершего и распорядители. Компания не расходилась. В ней главенствовали друг Пушкина, забубенный П. В. Нащокин, и беллетрист Н. Ф. Павлов…»

Вроде, все так – да не так. И подвела Вересаева не только приверженность придерживаться строго бытовых фактов и документов. В 1930-40-е годы, когда это писалось, даже для Вересаева многое в той эпохе оказалось будто ластиком подчищено. И церковь настолько отдалилась от общества, что редко кто способен был понять истинный смысл предсмертного вопроса Языкова: «Возможно ли воскресение души?» Спрашивать о воскресении души в сталинское время? Да вы смеетесь?

В начале книги я постарался описать последние часы Языкова сколько-то с «вересаевской» (лучше так сказать, чем «с общепринятой») точки зрения, – вернее, старался все время представлять картину с разных ракурсов, чтобы дать хоть какой-то намек на сложность и объемность. А теперь, когда для нас соединились начала и концы, давайте посмотрим, что же для Вересаева – да и для многих, начиная с девятнадцатого века, а уж во второй половине века двадцатого и подавно – оказалось будто ластиком подчищено, что разучились воспринимать и понимать. Посмотрим по тексту воспоминаний Дмитрия Николаевича Свербеева, из которых Вересаев многое перенес в свой очерк почти дословно.

«Возвращаюсь опять в оживленном воспоминании к этому милому мне поэту. […] …За несколько часов до смерти он заказал похоронный себе обед и требовал, чтобы на нем было много вина. Я был хозяином на этой тризне, и вспомнили мы один из стихов Языкова, где он завещевал своим друзьям:

И пьянствуйте о имени моем.

Похоронная оргия продолжалась слишком долго. Разогорченные и еще более разгоряченные гости не удалялись, несмотря на то, что и старший брат покойника, и я, распорядитель тризны, оба мы удалились в нижний этаж. Когда все было выпито, шумная беседа потребовала меня к себе и заставила посылать еще за вином и ромом, начала вариться жженка и продолжалась за полночь, когда я уже давно был у себя дома. Главными запевалами в этой попойке были Павел Нащокин, забубенный приятель Пушкина, и Николай Филиппович Павлов, Алексей Степанович Хомяков скромно при этом присутствовал. Языкова похоронили мы рядом с могилой умершего за год перед этим племянника его, Валуева, так много обещавшего и так рано, к 23-му году, скошенного смертью, а прах самого Валуева приютили к могиле Венелина, того Венелина, который первый из славянофилов призвал к жизни болгарский народ, предмет теперешних церковных распрей [воспоминания писались лет за пять до начала русско-турецкой войны за освобождение Болгарии 1877-78 годов. – А.Б.]… Кстати, заявлю здесь потом, что Николай Языков имел намерение издавать журнал и выбрал Ф.В. Чижова в редакторы, назначив на это 30 000 рублей. Братья-наследники не согласились, и воля поэта не была исполнена».

А? Почувствовали разницу? Почему я и сказал, что все было так, да не так – совсем как в известной сказке про «Так, так, да не так!» Каждое слово звучит иначе. И ведь Вересаев нигде вроде бы не исказил истину, не подтасовал что-то в источнике, он просто вынул голый скелет, голые факты, отбросив все личное отношение, все чувства, все эмоции («милый мне поэт», «разогорченные гости», «Хомяков скромно присутствовал»… – всё, чего не измеришь и не уточнишь), вот и получилось…

Для нас та эпоха по времени еще дальше, чем от честного и бескомпромиссного Вересаева (знаю по рассказам его семьи и близких к нему людей, как он сам переживал, когда о ком-то из замечательных творцов ему приходилось писать что-то негативное, но правдой, в его понимании, он поступиться не мог), но нам повезло больше: мы можем свободно вглядываться в то, что долгое время было закрыто. Нам предоставлена великая возможность прозревать над теми страницами, над которыми у нескольких поколений возникала внезапная слепота. И умирал Языков не «жутко», а мужественно и мирно, и мысль Чаадаева, что только восстановление независимого патриаршества (которое понесет на своих плечах весь груз народной совести и покаяния) спасет русскую церковь и русский народ от любой внутренней катастрофы – это не «обочина его мысли», не «мистика», а основа, и… и… и…

И Федор Михайлович Достоевский еще «покажет кузькину мать» всем тем, кто вначале возлагал на него такие надежды, и Николай Алексеевич Некрасов пойдет во многом по «языковскому» пути(и даже, как ни смешно, «немчура» в его стихах замелькает – то-то бы Языков посмеялся!), и воздаст он своему тезке позднюю дань, и во время предсмертного свидания с Достоевским оба с таким изумлением оглянутся на настроения и ошибки юности, и – опять-таки, и… и… и… Такой путь прошли к величайшим прозрениям, силой своего гения несметное одолев.

Но нас-то в первую очередь занимают два других Николая, в чьей переплетенной судьбе так много загадочного именно потому, что великий дар всегда загадочен.

Два Николая – оба отмечали день ангела на Николу Вешнего, 9 мая по старому стилю – рука об руку добрели часть пути, когда Пушкина уже рядом не было, и многое дали друг другу. Истреблялась в Гоголе гордыня, когда рядом был Языков. Истреблялись в Языкове натужный боевой запал и «иссупление», когда рядом был Гоголь. Во взаимной поддержке они возвращались к тому прекрасному простодушию, которое завещал им Пушкин.

Гоголю пришлось труднее всего. Страшно представить степень одиночества, настигнувшего его после смерти Языкова. Еще оставалась одна ниточка – Екатерина Хомякова. А потом…

Да, тайна сия велика есть.

Не совсем послесловие

Сейчас, когда весь жизненный путь Языкова перед нами – можно ли сделать какие-то общие выводы?

Попробую.

1. Среди препятствий, которые приходилось преодолевать Языкову, чтобы полностью раскрылся и развился его поэтический дар, на одно из первых мест стоит поставить его характер. Не в том смысле, который обычно имеют в виду, говоря о характере Языкова: мол, ленив был, безалаберен, разболтан, неряшливость в быту переходила в неряшливость в поэзии. Когда дело доходило до поэзии, Языков был настоящий трудяга. Мешало ему природное добродушие, которого он стеснялся – и прямым следствием которого была собственно стеснительность; робость, которую он преодолевал хмельными возлияниями. Везде, где он заставлял себя быть жестким и язвительным, он немножко надламывался, и этот слом не мог не отзываться в его поэзии: вспомним, что настоящий поэт ничего не может утаить. Добродушие не означает отсутствия боевого задора, азарта, готовности к бескомпромиссному состязанию, и, тем более, готовности стоять за свои убеждения до конца. Но такое противостояние темной стороне мира у добродушного человека проявляется иначе, чем у человека желчного, задиристого и неуступчивого от природы. В самых одиозных выступлениях Языкова, что в стихах, что в переписке, что в устных разговорах, никогда нет презрения, ни к миру, ни к конкретному человеку, даже если возникает, от излишних усилий быть «крутым» (воспользуемся уж еще одним современным словечком, оно такое емкое, что разом несколько сторон смысла охватывает), прямое хамство и та площадная крикливость, которую сам Языков осуждал в послании к Дельвигу. Языков не смог бы ни приказать вешать пугачевских бунтовщиков, как Державин, ни, как Лермонтов, по локоть замараться в кровавой резне, чтобы потом написать «Валерик», вопль е небу о «непрестанной и напрасной вражде» людей друг к другу. Попытки быть «таким настоящим поэтом» – то есть, готовым не только к бескомпромиссности, но и к жестокости – на деле превращались в попытки «снасильничать над своей музой»: недаром Языков так любил это выражение Ломоносова.

А где возникает в поэзии насильственное принуждение, там и какой-то слом обязательно возникнет. У большого поэта этот слом может быть очень неявным, глубоко скрытой трещинкой или другим мелким дефектом в перенапряженном металле, но такая трещинка уже означает потерю цельности, опасность разрушения всей конструкции.

Там, где Языков отметает все привходящие, оставаясь самим собой, там он взлетает очень высоко, на сильных размашистых крыльях – что в начале творческого пути, что в конце. Там, где он начинает приспосабливаться под дорогие ему «идеи» или под «необходимость бросить вызов» – там сразу снижается высота полета. Добродушие превращается в прекраснодушие, а где прекраснодушие – там желание закрыться от неприятных сторон действительности, постараться не замечать очевидного. Вот так в мягких, застенчивых и покладистых людях порой происходят неожиданные вспышки упрямства: что на примере Языкова очень заметно. Он прогибается, стараясь защитить свой внутренний мир от ненужных вторжений, от тягостной обязанности объясняться и объяснять – а потом пружина срабатывает в обратную сторону. Мы видели, как это отображалось в его быту, в его биографии. Но и на творчестве это отображалось не меньше. На многое новое, неожиданное для него – пусть самое прекрасное-распрекрасное, но для него неожиданное, не укладывающееся в готовые рамки его представлений о том, каковы должны быть пути поэзии – он сперва говорит «нет!» почти не думая, а потом уж медленно и неохотно соображает: э-эй, кажется, это то самое, что я искал, пусть и по-другому!.. Я-то думал подойти к этой точке через левый изгиб разветвившейся дороги, а мне предложили подойти через правый изгиб, вот я и возмутился!.. Приблизительно так. И возникает сперва резкое сопротивление и «Евгению Онегину», и пушкинским сказкам, и «Повестям Белкина», чтобы потом все это, переваренное по-своему, мы увидели в его позднейших произведениях. Во «Встрече Нового года» и «Странном случае» фамилия остающегося за кадром персонажа Загорецкий более чем перекликается (и по ряду характеристик персонажа тоже) с Зарецким из «Евгения Онегина», а «белкинская» атмосфера и интонация этих произведений очевидна, не говоря уж о «Сержанте Сурмине» и «Липах». Примеры можно множить и множить. Да вспомнить хотя бы пример с яростным поэтическим спором вокруг образа Вещего Олега, который из спора превратился в поэтическое согласие на высшем уровне.

Да, так очень часто бывает с благодушными и добродушными людьми: они уступают и уступают родным, друзьям, и близким, вплоть до внутреннего насилия над собой, но подобное насилие над собой нельзя терпеть бесконечно, и происходит некая отдача слишком сжатой пружины – возникают спор и несогласие на самом неожиданном месте, лишь бы поспорить и показать, что ты не сдаешься, что ты способен пойти наперекор течению и отстоять свою самость. (Да кто не припомнит многочисленные примеры добродушнейших родных и знакомых, готовых вспыхнуть и ввязаться в жаркий спор по любому поводу, на веранде или к комнате пить чай, через переулок или через сквер дойти в гости, стоит ли смотреть тот или иной фильм, хорошо ли убирают в подъезде, и что угодно? – и ведь чуть не клочья летят, пока они вдруг не затихнут на полуслове с застенчивой улыбкой.)

Мешало это Языкову? Мешало. Но многие человеческие качества, присущие всем людям, мешают любым великим поэтам. Что-то мешало Шекспиру, что-то – Гете, что-то – Пушкину или Вийону; и порой именно через преодоление этих «помех» рождалась великая поэзия.

Рождалась и через то, что мы, если не вглядимся в суть, можем назвать парадоксом, хотя парадокса – в смысле изящной французской максимы или афоризмов Оскара Уйальда, намеренно играющих с противоположностями – тут никакого не существует. То есть, не существует ни заранее намеченной преднамеренности, ни неглубокой игры.

Много мы говорили – и справедливо – о том, что Языков рос и мужал от Державинского корня и в про-Державинское окружение был погружен намного больше, чем было бы ему полезно по направленности и мощи его таланта. А вот Гоголь в своей статье «В чем же наконец существо русской поэзии и в чем ее особенности» высказал, вроде бы, прямо противоположное; что Языков даже излишне от Пушкина зависел:

«Не по стопам Пушкина надлежало Языкову обработывать и округлять стих свой; не для элегий и антологических стихотворений, но для дифирамба и гимна родился он; это услышали все. И уже скорее от Державина, нежели от Пушкина, должен был он засветить светильник свой. Стих его только тогда входит в душу, когда он весь в лирическом свету; предмет у него только тогда жив, когда он или движется, или звучит, или сияет, а не тогда, когда пребывает в покое…»

И это – при безмерной любви Гоголя к Пушкину, перед преклонением перед его памятью, при почти столь же безмерной любви к Языкову!..

Прочесть можно так, что сбился бедняга Языков с пути и, слепо следуя Пушкину, многого не создал, что мог бы по размаху дарования создать, но… У самого Пушкина мы находим объяснения, что Гоголь имел в виду нечто иное – и что это уж наверняка не раз было говорено между Пушкиным и Гоголем, Пушкиным и Языковым, потому что такой темы они не могли обойти.

В набросках «Возражение на статьи Кюхельбекера в «Мнемозине» – а возражение это не только и не столько самому Кюхле, как в целом архаистам и «державинистам» «гражданственного» направления – Пушкин отмечает особо:

«Ода исключает постоянный труд, без которого нет истинно великого.»

Может показаться немного странным кое-что что из того, на чем Пушкин строит этот окончательный вывод, например:

«…Но плана нет в оде и не может быть – единый план Ада есть уже плод высокого гения. Какой план в Олимпийских одах Пиндара, какой план в Водопаде, лучшем творении Державина?»

Как же так? И Рылеева презрительно обзывал «планщиком», предпочитая «поэзию без плана» «плану без стихов», и мог бы припомнить не только «Водопад», но и «На смерть князя Мещерского», «Бог», «Фелицу», «На взятие Измаила», где строго исполняемый план во всяком случае есть, и – пусть о вкусах не спорят, но все-таки как-то слишком задиристо звучит – зачем с напором провозглашать «Водопад» «лучшим творением Державина», когда он сам, Пушкин, и раньше и позже этих строк ставил вровень с «Водопадом» другие державинские вещи?

Все противоречия разрешаются, если мы еще раз припомним все, что уже было сказано о борьбе архаистов и новаторов, о роли самого жанра «оды» (как «ораторского» жанра) в этой борьбе и о том понимании Державина, несколько однобоком, которое архаисты пытались навязать обществу в результате этой борьбы.

Да, ода как «ораторское действие» «с установкой на внепоэтический смысловой ряд» – по Тынянову, отсюда привлекательность (и выгодность, и перспективность) принципов оды для театра, где действие решает всё… Впрочем, тут же возникает новое противоречие, порождающее новый вопрос: ни одна пьеса, ни одно театральное действо не может обойтись без какого-никакого плана, без какой-никакой (пусть сколь угодно плохой) заранее продуманной логики движения характеров, вступающих в конфликт, хоть трагический, хоть комический, – значит, жанр оды дает все возможности для успешного планирования, для работы над общим замыслом, значит, в самой природе оды это заложено, как и «постоянный труд», как же с этим быть?

Здесь прежде всего надо сделать упор на слово «действие»: «Одой» архаисты называют те произведения этого (оды) жанра, которые обладают гражданственным пафосом, требовательным призывом к действию, распространяемым не только на театр, но и на всю жизнь. Слово, поэзия – лишь средство, цель – преображение общества, и, желательно, наикратчайшим, то есть, революционным путем: плох тот оратор, после яркой и зажигательной речи которого толпа слушателей не кинется сносить все на своем пути.

Как духовное наследие Державина выносится за скобки, так, прежде всего, за скобки выносятся – усиленно не замечаются – его духовные оды. В понятиях архаистов, «Думы» Рылеева или «баллады» Катенина – творческое развитие Державина, переосмысление для нового времени всего лучшего, что есть в его одах. Пушкин выделяет «Водопад» как единственную духовную оду Державина, в которой действительно нет плана – в том понимании, какое вкладывают в это слово архаисты. Можно сказать, «Водопадом» тычет им в нос.

Ода без прямого призыва к действию, без гражданственной (общественно-политической) заряженности – это для них как раз «дифирамб» или «гимн».

Но ведь именно так и пишет Языков! В этом понимании, у него «од» нет вообще, есть только «дифирамбы» или «гимны». Он, в отличие от архаистов, целиком и полностью (вплоть до «Землетрясения») осваивает духовную часть наследия Державина, и в этом – его резкий, резчайший, настолько непримиримый, насколько это слово может быть употреблено по отношению к Языкову, раскол с ними.

И Гоголь пеняет Языкову, что тот к осознанию истинной природы своего дара шел кружным путем, через Пушкина, а не прямым путем, как мог бы пройти. Но в условиях того времени иначе было нельзя – и не только для Языкова.

Пушкин отвергает планирование там, где целью поэзии перестает быть «сама поэзия», где план затевается и составляется ради того, чтобы включить на полную мощь «внепоэтический смысловой ряд», «витийство» или «ораторство», превращая поэзию лишь в подручное средство, творения или разрушения, все равно, рассматривай ее как кузнечный молот или мортиру, как цементную смесь или динамит, и то, и другое равно унизительно. Поэзии отводится второстепенная роль служанки, которую можно уволить и заменить другой. Театром, площадным представлением… кино, телевидением, интернетом, лишь бы сработало. Для него-то наоборот, все открытые и еще не открытые психологические и технические средства воздействия на человека – лишь подручные средства для поэзии, которая все и вся использует, чтобы привести к гармонии в душе.

Поэтому не только можно, но и нужно составлять план там, где поэзия благодаря ему получит твердую опору. Для Данте невозможно было не иметь плана «Ада», чтобы совершить свой грандиозный труд. Пушкин мог записывать прозой схемы и наброски целых кусков «Полтавы» и других произведений, чтобы вернуться к ним, когда выстроится целое. А вот когда все переворачивается с ног на голову и поэзия подверстывается под план – тогда и возникают «планщики» и потеря поэтического слова ради недостойных поэзии целей.

И нащупывать и прорабатывать такие планы, которые не «исключают спокойствия, необходимого условия прекрасного», которые «предполагают силу ума, располагающие части в их отношении к целому», чтобы быть «в силе произвесть истинное великое совершенство» – действительно требует тяжелейшего и постоянного труда. Того трудолюбия, которое и в Языкове всегда присутствовало – мы видели, как он, при внешней лености, не давал себе спуску, когда дело касалось творческих задач. И тут для него не обходилось без спора с Пушкиным, ну надо было ему поспорить и не согласиться, чтобы получить энергию для движения дальше. Что поделать, таким он был. А что порой это приводило к обращению в ничто слишком многих усилий (ливонские поэмы, во многих отношениях «Жар-птица», еще можно добавить…) – когда он все-таки скрепя сердце пытался «поэзию» подчинить «плану», так без потерь и без бесплодных усилий в ложном направлении не обходилось ни у кого, у самых знаменитых поэтов и ученых… Многим великим открытиям предшествовали годы бесплодных, тупиковых экспериментов, и тысячи примеров вы сами припомните.

2. Во многом препятствием на пути поэтического развития Языкова стало еще одно следствие его добродушного характера: личная, семейная «ушибленность» ужасами пугачевского восстания. Трудно забыть – да они (братья Языковы и вся семья в целом) никогда и не забывали, что живут прямо на том месте, где живьем был сожжен их дядюшка. Замечание Александра Михайловича, что они передали Пушкину при посиделке в Языково огромное количество материалов по пугачевскому бунту, почему-то никем никогда не исследовалось – а в данном случае не доверять Александру Михайловичу нельзя. Раз больше нигде эти материалы не обнародовались и никому не показывались – значит, они были для сугубо внутреннего употребления. Слишком болезненным, получалось, выносить их на люди, только для Пушкина было сделано исключение. И Пушкин это понял: всё сказал братьям Языковым, поселив Гриневых в их имении.

Отсюда, Языков становится не «славянофилом по родству», как ехидно бросил Герцен – он с радостью и охотой примыкает к тому крылу славянофильства, которое рассматривает русский народ как «народ-богоносец» и твердо верит, что никакие ужасы в дальнейшей истории России больше невозможны, народ перековался, стал носителем высшей, мирной правды. Для Языкова невозможны ни предупреждения Чаадаева, что без общего покаяния (требующего тщательной и кропотливой работы с каждым человеком и внутри каждого человека) Россия, в кару за века «отречения», может ухнуть в такой кровавый ужас, который затмит ужасы французской революции (что не отменит торжество России, духом и мыслью, над заскользившей по пути в «ничтожество», в саморазрушение Европой, но может сильно отсрочить, на сто или двести лет, и тогда уже Европу ничто не спасет), ни предвидения Лермонтова «Настанет год, России черный год, Когда царей корона упадет…», ни даже более мягкие, но все равно очень близкие к чаадаевским мысли роднейшего ему Хомякова, что без покаяния после всенародных предательств на протяжении русской истории опять может «грянуть»… Ему отчаянно хочется верить, что «все будет хорошо», и эта вера не только периодически закрывает ему историческую перспективу, что тоже весьма и весьма мешает в полную мощь расправить крылья его поэзии, но и ведет к новому витку погружения в безысходное, по сути, язычество: после влияния идей Рылеева и Катенина, что христианство ослабило «силу воли» русского народа, – идей, от которых он избавляется прежде всего собственным чувством и разумением, но и при большой помощи Пушкина и Хомякова, он из двух славянофильских позиций выбирает ту, которая гласит, сначала народ – христианство и даже Христос потом, превращая народ и «святую Русь» в очередного кумира, которого лучше бы было себе не творить. (Как не творил, скажем, Лермонтов, при том, что многие после встреч с ним писали о нем как о «русомане» и о русском шовинисте – возможно, в этом причина того, что в «Былом и думах» Герцен всячески отрицает личное знакомство с Лермонтовым, хотя не быть знакомы они не могли: бывали в одних и тех же домах и оба были на первых ролях в «Маловском бунте», выступлении студентов против ненавистного профессора Малова.) Отречение от кумира намечается после начала дружбы с Гоголем, Языков с Гоголем вообще смыкаются как две половинки, восполняя друг другу недостающее, но явные следы преобладания в вере Языкова «географического» над «всемирным» (это я вспоминаю – напоминаю – наш разговор о русской духовной поэзии) остаются с ним до конца.

3. Еще одно препятствие, которое Языков преодолевал с большим трудом: то, что он слишком закрепился на железобетонной платформе «просвещенного» и «просветительского» восемнадцатого века, впитав те принципы и установки Ломоносова, которые Пушкин так громил. Не Державин, а Ломоносов Языкову мешал, за спиной Ломоносова он вообще не видел почти никакой поэзии, кроме разве нескольких древних летописей и «Слова о полку Игореве», относящихся к временам уже небывалым. Лишь с началом собирательства русской народной поэзии многое начинает в нем меняться. Чтобы увидеть перемены, достаточно сравнить «Путешествие в Ревель», написанное в середине дерптских годов, и «Путешествие к Троице-Сергиевой Лавре» («М.В. Киреевской… …от благодарных членов Троице-Сергиевской экспедиции»), которому мы уделили достаточно внимания. И тут, и там – вроде бы, одинаково шутливый тон, и повествование о этапах пути строится схожим образом, но какая огромная разница! Перефразируя известнейший анекдот, можно сказать: «Хоть и очень похоже, да не одно и то же!» В «Путешествии в Ревель» весь юмор, все его интонации, снисходительная ирония и лихачество крепко закованы в оковы восемнадцатого века, со всеми его «правилами хорошего юмора», от «вольнолюбия» и разгула до жеманства; путешествие к Троице-Сергиевой Лавре – легко, свободно, окрылено, и все бытовые мелочи вписаны так естественно и органично, как это умел Языков, любую мелочь превращая в поэзию, постепенно открывающую высокое за обыденным.

И все равно, Языков тянется к веку нынешнему, просвещенному веку. Отсюда и его спор с Пушкиным о сказках – надо ли вводить в сказки современные реалии – и многое другое. В разговоре о вещих Олегах Пушкина и Языкова мы мимоходом помянули и вещего Олега Владимира Высоцкого. Даже на примере этой песни видно, насколько Высоцкий через головы двадцатого, девятнадцатого, восемнадцатого веков погружен в более ранние эпохи, сколько он из них черпает – не отказываясь при этом от всех достижений русского стихосложения. И дело не в формальностях, а в общей органике построения стиха, в общей структуре – архитектуре, если хотите. Каждый сам может проделать простейшую работу: взять сборники «Русская сатира XVII века» (хотя бы из «Литпамятников»), «Голубиная книга», «Русская историческая песня», «Русская притча», книги по русскому старинному театру, балаганному и скоморошьему (их много – советовал бы книги Н. Кузнецова, хоть и старые, но их можно найти), и поглядеть, сколько у Высоцкого структурных построений из более ранних веков, и семнадцатого, и шестнадцатого, и пятнадцатого, и вообще невесть какого, от скоморошьей распевки и скороговорки (вроде нынешнего рэпа) до распевов высокодуховных, то трагических, то умилительных, то напряженных, то убаюкивающих как летний солнечный луг над неспешной рекой. Да, дело не в одном скоморошьем балагурстве в «шуточных» песнях. Не менее явно старинные структуры иного, высокодраматичного рода проявляются и в «Привередливых конях», и в «Як-истребитель», и в «Иноходце», и в предсмертных стихах… А уж тот, кто возьмется всерьез исследовать эту до сих пор почему-то неисследованную тему, вообще может потерять голову от множества ярких и самых неожиданных открытий.

Высоцкий всплыл в разговоре как достаточно простой и очевидный пример того, чего может добиться поэт, осваивающий все поэтическое наследие своего языка.

Это освоение мы можем увидеть и у Пушкина, и у Лермонтова. Они легко и свободно заглядывают через голову восемнадцатого века в более ранние эпохи, черпая то, что им надо, и когда им надо.

А вот у Языкова на этом пути будто некий шлагбаум очень долго стоит – будто некое табу очень долго для него существует. Что это? Последствия влияния Рылеева, так «осовременившего» историю в своих «Думах», что Языков, при всей тяге к древней истории Руси, запнулся именно при общении с ее поэтическим языком? Более ранние последствия домашнего воспитания, когда Николка – мальчик «Вессель» – твердо усваивал, что хорошо в поэзии, а что плохо? Или же – все то же желание закрыться от исторической перспективы (в данном случае, от перспективы поэтического языка как носителя самой глубокой и правдивой информации), чтобы не видеть и не слышать, что пугачевский бунт может повториться вновь? Чтобы не вглядываться в те так-таки существующие, никуда не девшиеся, темные силы, в которые, пусть с трепетом, вглядывались другие, но в которые Языков, при его добродушии и при «семейной психологической травме» вглядеться никак не мог?

Кто знает… Во всяком случае, лишь в Ницце, во время необычайного языковского прорыва – и по количеству, и по качеству сделанного – мы видим, что Языков становится вхож во всю перспективу русского поэтического языка, что заградительные силовые поля восемнадцатого века перестали ему препятствовать. Сказались, конечно, и многие годы собирания и изучения народной поэзии, и знакомство с Гоголем, и тоска по родине, и окончательное осознание того, что болезнь неизлечима и смерть близка – много чего сказалось.

И дальше будут – несколько великих, но до сих пор неоцененных лет.

Что тут скажешь?

Только одно:

Состоялось!

И отвесить Николаю Михайловичу Языкову низкий поклон. При всем внешнем успехе, легкости, беззаботности и внешней малособытийности его жизни, он прошел через такие преграды, на которых поэт меньшего дарования и меньшей беззаветной готовности служить поэзии и трудиться ради нее постоянным трудом, душевным и духовным, всего прежде, просто бы сгорел.

Примечания

1

Аспидная доска, на которой стихи пишу.

Content

Алексей Биргер
Николай Языков: биография поэта

Вместо предисловия

Пролог, или Точка отсчета

Рождественский финал

Глава первая Державинского гнезда…

Глава вторая «Пырей Ливонии удалой»

Глава третья Щит Олега

Глава четвертая «Что-то произошло»

Глава пятая Зарытый талант?

Глава шестая Два Николая

Не совсем послесловие

Примечания