Амитав Гош

Оружейный остров

Анне Надотти и Ирен Биньярди

Gun Island by Amitav Ghosh

Copyright © Amitav Ghosh 2019

© Александр Сафронов, перевод, 2023

© Андрей Бондаренко, оформление, 2023

© “Фантом Пресс”, издание, 2023

Часть первая. Оружейный Купец

Калькутта

Вся невидаль сих удивительных странствий в том, что на них подвигло слово, причем не какое-то экстравагантное, но самое заурядное, имеющее широкое хождение от Каира до Калькутты. Слово это – бандук, что во многих языках, включая мой родной бенгальский (или бангла), означает “огнестрельное оружие”. Оно, слово, не чуждо и английскому языку, ибо через британские колонии отыскало себе дорогу в “Оксфордский словарь”, где толкуется как “ружье”.

Однако в день начала странствий ничего стреляющего не было на горизонте, оружие даже не поминалось. И вот именно потому слово привлекло мое внимание, поскольку оно было составной частью прозвища “Бондуки Садагар”, что можно перевести как “торговец оружием”.

Оружейный Купец вошел в мою жизнь не в Бруклине, где я обитаю и работаю, но в городе, где я родился и вырос, – Калькутте (или Колкате, в его нынешнем официальном названии). В тот год, как и во многие другие, под предлогом деловой необходимости я провел там почти всю зиму. Моя профессия букиниста-антиквара, специализирующегося в восточных изданиях, требует частых разъездов, и поскольку в Колкате у меня есть небольшие апартаменты (выделенные мне сестрами в доме, который мы унаследовали от родителей), город этот стал моей второй базой для деловых операций.

Однако причиной моих ежегодных наездов была не одна работа: Колката служила мне убежищем не только от злобной холодрыги бруклинской зимы, но и от одиночества, которое с годами, невзирая на мою профессиональную успешность, стало просто невыносимым. А уж в тот год ощущение безысходности было особенно сильно, ибо внезапно рухнули многообещающие отношения: женщина, с которой я уже долго встречался, без всяких объяснений порвала со мной, заблокировав все наши обычные каналы связи. Это стало моим первым знакомством с “гостингом”[1], опытом в равной степени унизительным и болезненным.

С учетом моего шестидесятилетия, маячившего в не столь уж отдаленном будущем, я вдруг понял, что одинок как никогда. И потому отправился в Калькутту раньше обычного, подгадав своей приезд к сезонной миграции больших стай “заграничных” калькуттцев, которых холода в северных широтах заставляли, как и меня, встать на крыло и лететь на зимовку в родные края. Я знал, что повидаюсь с уймой друзей и родичей, что время пролетит в круговерти званых обедов, ужинов и свадебных застолий. Не скрою, мелькала мысль и о возможной встрече с женщиной, с которой я свяжу свою жизнь (такое и впрямь случалось со многими мужчинами моей меры зрелости).

Но конечно, ничего этого не произошло, хоть я не упускал возможности повращаться в определенных кругах и был представлен изрядному числу разведенок, вдов и прочих одиноких женщин соответствующего возраста. Порой я даже чувствовал, как разгораются угольки надежды, но затем в несчетный раз убеждался, что в английском языке вряд ли сыщется менее привлекательное для женщины слово, нежели “букинист”.

Время пролетело водопадом разочарований, и уже был совсем недалек день моего возвращения в Бруклин, когда я отправился на свое последнее светское мероприятие в Калькутте – свадьбу двоюродной племянницы.

Едва я прибыл к месту проведения торжества – душному клубу в колониальном стиле, как ко мне подвалил Канай Датт, мой дальний родственник.

Я ничуть не жалел, что уже давно не видел этого тщеславного болтуна и скороспелого всезнайку, который с помощью хорошо подвешенного языка и смазливой внешности, привлекавшей женщин, торил себе дорогу в свете. Обитая главным образом в Нью-Дели, он процветал в тепличной городской атмосфере, став этаким любимцем средств массовой информации: как ни включишь телевизор, Канай с пеной у рта разглагольствует в каком-нибудь ток-шоу. Он знал, как говорится, всех и вся, о нем часто писали в журналах, газетах и даже книгах.

Больше всего в нем раздражало то, что он всегда находил способ меня поддеть. Вот и нынче он начал с крученой подачи в виде моего детского прозвища Динуґ, от которого я давно отказался ради более американского на слух имени Дин.

– Поведай-ка мне, Дину, – сказал он после небрежного рукопожатия, – верно ли, что ты считаешь себя экспертом в бенгальском фольклоре?

Насмешка, слышавшаяся в вопросе, меня покоробила.

– Когда-то давно я занимался этой темой, – пробурчал я, – но не возвращался к ней с тех пор, как окончил академию и стал букинистом.

– Однако ты получил ученую степень, верно? – с неприкрытой издевкой уточнил Канай. – То есть формально ты эксперт.

– Я бы так себя не назвал…

– А скажи-ка мне, господин эксперт, – бесцеремонно перебил Канай, – слыхал ли ты о персонаже по имени Бондуки Садагар?

Он явно хотел меня удивить, в чем преуспел: имя это (Оружейный Купец) было мне совершенно незнакомо, и я даже счел его выдумкой.

– Что значит – персонаж? – спросил я. – Ты говоришь о каком-то фольклорном герое?

– Ну да, вроде Докхин Рая или Чанда Садагара…

Канай принялся перечислять известных персонажей бенгальского фольклора – Сатью Пир, Лакхиндара и прочих, не вполне богов, но и не простых смертных: подобно приливным отмелям в речной дельте, они появляются при слиянии разных течений. Порой в увековеченье их памяти возводят святилища, почти всегда они связаны с какой-нибудь легендой. И поскольку Бенгалия омывается океаном, зачастую мореплавание – важный элемент этих сказаний.

Самая знаменитая легенда – история о Чанде Садагаре, купце Чанде, который бежал за море, спасаясь от притязаний Манасы Дэви, повелительницы змей и прочих ядовитых тварей.

В детстве моем купец Чанд и его врагиня Манаса Дэви занимали столь же значительную часть моего мира фантазий, какую позже, когда я выучу английский и начну читать комиксы, займут Бэтмен и Супермен. В то время в Индии не было телевидения, и потому истории служили единственным развлечением детей. Если же рассказчик был бенгальцем, рано или поздно он добирался до легенды о купце и богине, возжелавшей его поклонения.

По-моему, история эта хороша тем, что в ней, как и в “Одиссее”, находчивый герой-человек противостоит гораздо более мощным силам, земным и небесным. Однако индийская легенда отличается от греческой поэмы, в которой герой благополучно возвращается к родным пенатам, – в свою брачную ночь сын купца Лакхиндар погибает от укуса кобры, и лишь усилиями его добродетельной супруги Бехулы душа юноши возвращается из царства мертвых, а в схватке купца с богиней достигнуто зыбкое примирение.

Я не помню, когда впервые услышал эту историю и кто ее поведал, но благодаря многократным повторениям она глубоко проникла в мое сознание, о чем я даже не подозревал. Некоторые легенды, подобно определенным организмам, обладают особой живучестью, позволяющей им пережить другие истории; сказ о купце и богине очень древний, и он, я полагаю, наделен этим свойством, ибо способен выбираться из периодов долгой дремы. Во всяком случае, когда я, двадцатилетний студент, недавно прибывший в Америку, выискивал тему научной работы, история о купце растопила вечную мерзлоту моей памяти и вновь всецело завладела моим вниманием.

Читая многочисленные эпические поэмы, излагающие историю купца, я понял, что в культуре Восточной Индии легенда занимает место, удивительно схожее с ее нишей в моем сознании. Истоки легенды можно проследить до самого младенчества бенгальской памяти – навеянная конкретными историческими фигурами и событиями, она, вероятно, родилась в гуще коренного народа, населяющего данный регион (по сей день массовое сознание связывает места археологических раскопок в Ассаме, Западной Бенгалии и Бангладеш с семьей купца). И в народной памяти легенда как будто проходит через разные жизненные циклы: то столетьями дремлет, то вдруг оживает в новой волне пересказов, в которых чуть меняется сюжет, а знакомые персонажи выступают под иными именами.

Несколько таких поэм считаются классикой бенгальской литературы, и одна из них – шестисотстраничное произведение на старобенгальском – стала темой моей научной работы. Традиционно считалось, что текст был создан в четырнадцатом веке, но, разумеется, общепринятое мнение – наилучший раздражитель для честолюбивого ученого, а потому в своей работе я оспаривал этот взгляд и, приводя содержащиеся в поэме детали (например, упоминание картофеля), утверждал, что свой окончательный вид она обрела гораздо позже. Возможно, заявлял я, последний вариант уже иного авторства появился в семнадцатом веке, много позже того, как португальцы ознакомили Азию с овощами из Нового Света.

Далее я доказывал, что жизненные циклы легенды – оживление после долгой спячки – соотносятся с периодами экономических подъемов и спадов, происходившими в семнадцатом веке, когда в Индии возникали первые европейские колонии.

Я думаю, эта финальная часть моей работы наиболее впечатлила экзаменаторов (не говоря уж о журнале, опубликовавшем статью, в которой я суммировал свои доводы). Оглядываюсь назад, и меня изумляет не юношеская гордыня, сподобившая на все эти аргументы, но моя тупость, не позволившая понять, что выводы, к которым я пришел, применимы и к существованию легенды в моей собственной памяти. Я не задался вопросом, не потому ли она возникла в моих мыслях, что в то время я продирался сквозь самые вихревые годы своей жизни, пытаясь отойти от двойного потрясения: смерти моей возлюбленной и переезда, произошедшего благодаря чуду стипендии, из раздираемой распрями Калькутты моей юности в безмятежный университетский городок американского Среднего Запада. Когда это время наконец-то минуло, я был полон решимости больше никогда не изведать подобного сумбура. Я не жалел усилий ради тихой, умеренной, бессобытийной жизни и вполне в том преуспел, а потому в тот день, когда на калькуттском свадебном застолье Садагар в личине Оружейного Купца вновь возник в моей жизни, мне и в голову не пришло, что моему тщательно спланированному умиротворению может наступить конец.

– Ты ничего не напутал с именем? – усомнился я. – Может, ослышался или еще что?

Но Канай твердо стоял на своем, уверив, что Оружейного Купца помянул осознанно.

– Тебе, конечно, известно, что в нашем фольклоре персонаж, которого называют Купец, появляется под самыми разными именами, – сказал он в своей противно снисходительной манере. – Иногда истории связаны с определенными местами, и у меня такое ощущение, что легенда о Бондуки Садагаре вышла из здешних краев.

– Почему?

– Потому что она связана с дхаамом, святилищем, в Сундарбане[2].

– Где? – Мысль о святилище, укрытом в облюбованном тиграми мангровом лесу, показалась до того нелепой, что я рассмеялся. – Зачем кому-то строить дхаам на болотах?

– Наверное, затем, – невозмутимо ответил Канай, – что для всякого бенгальского купца нет иного пути к морю, как через Сундарбан. Это рубеж, где лицом к лицу встречаются коммерция и глушь, где идет война между наживой и природой. Есть ли лучшее место для святилища в честь Манасы Дэви, нежели кишащий змеями лес?

– Но хоть кто-нибудь его видел? – спросил я.

– Мне не довелось, а вот моя тетушка Нилима там побывала.

– Ты говоришь о Нилиме Бозе?

– О ней самой. Она-то и рассказала мне о Бондуки Садагаре и святилище. Тетя прослышала, что ты в Колкате, и просила передать: она будет рада, если ты ее навестишь. Ей далеко за восемьдесят, она прикована к постели, но разум ее по-прежнему ясен. Тетушка хочет поговорить с тобой о святилище, она полагает, тебя это заинтересует.

Я помешкал.

– Не знаю, сумею ли выкроить время. Днями я возвращаюсь в Нью-Йорк.

Канай пожал плечами:

– Дело твое. – Он дал мне визитку, на которой перед тем записал имя и номер телефона.

Взглянув на карточку, я ожидал увидеть имя его тетки, но там значился кто-то другой.

– Пия Рой. Кто это?

– Приятельница. Американка бенгальского происхождения, преподает где-то в Орегоне. Зиму она, как и ты, проводит здесь и обычно квартирует у моей тетушки. Сейчас она там и устроит вашу встречу с тетей, если надумаешь. Позвони ей. Я думаю, ты не пожалеешь, Пия женщина интересная.

Имя тетушки Каная придало вес тому, что поначалу выглядело байкой. Над историей от Нилимы Бозе глумиться не следовало: авторитет личности, которую обхаживали политики, почитали благотворители, принимали с распростертыми объятьями спонсоры и превозносила пресса, был непререкаем.

Происходя из рода богатых калькуттских законников, Нилима бросила вызов семейству, выйдя замуж за обнищалого школьного учителя. Было это в начале пятидесятых годов, после бракосочетания молодожены перебрались в Лусибари, городок на краю Сундарбана. Через несколько лет Нилима основала женское общество, которое переросло в Фонд Бадабон, одну из самых уважаемых в Индии благотворительных организаций. Ныне фонд управлял широкой сетью бесплатных больниц, школ, амбулаторий и мастерских.

В последние годы информацию о деятельности Нилимы я получал в основном через групповой чат дальних родственников; личные наши встречи имели место очень давно – во времена моей ранней юности пути наши раз-другой пересеклись на семейных сборищах. За давностью лет я был удивлен и даже немного польщен тем, что Нилима меня помнит. В таких обстоятельствах, сказал я себе, было бы невежливо не позвонить по номеру, полученному от Каная.

На другой день я набрал этот номер, и мне ответил женский голос с безошибочно американским выговором. Пия явно ожидала моего звонка, ибо с места в карьер сказала:

– Здравствуйте. Вы мистер Датта?

– Да, только, пожалуйста, называйте меня Дин, это уменьшительное от Динаната.

– А я – Пия, что уменьшительное от Пияли. – Говорила она отрывисто, резковато и вместе с тем дружелюбно. – Канай сказал, что вы можете позвонить. Нилима-ди о вас спрашивала. Ну как, вы сумеете ее навестить?

Прямота и серьезность ее выглядели притягательно. Я вспомнил характеристику, данную ей Канаем – “Пия женщина интересная”, и мне вдруг стало крайне любопытно. Забыв о приготовленных отговорках, я сказал:

– Я охотно повидаюсь с ней. Только лучше не затягивать, поскольку через пару дней я отбываю в Штаты.

– Минутку, я перемолвлюсь с Нилимой-ди. – Возникла пауза, потом Пия вернулась на линию. – Вы смогли бы прийти сегодня?

На утро я запланировал много разных дел, но все они вдруг показались неважными.

– Да. Если удобно, я буду у вас через час.

Пия назвала адрес фамильного особняка, расположенного в Баллигандж-Плейс, одной из самых шикарных окрестностей Колкаты. В этом доме я не бывал давно, но хорошо помнил, как приходил туда вместе с родителями.

Выйдя из такси, доставившего меня по адресу, я обнаружил, что старого дома больше нет – как и многие другие роскошные особняки, его снесли, заменив современным многоквартирным строением, в котором места хватало всем наследникам, претендовавшим на семейную недвижимость.

В новом здании, выдержанном в необычном стиле, двери лифта и всех апартаментов имели изящные “дизайнерские” штрихи. Исключение составляло лишь одно жилье, где на двери без всяких украшательств была табличка “Нилима Бозе, Фонд Бадабон”.

На мой звонок дверь открыла стройная невысокая женщина с легкой проседью в коротко стриженных волосах. Джинсы и майка подчеркивали ее мальчишеский облик, в котором все было ладно и невелико, кроме больших глаз, казавшихся еще крупнее из-за белков, очень ярких на фоне смуглой шелковистой кожи. Лицо без всякой косметики и каких-либо украшений. Лишь проколотая ноздря извещала о некогда носимой вставке.

– Здравствуйте, Дин. Я Пия, – сказала женщина, пожимая мне руку. – Входите, Нилима-ди вас ждет.

Перешагнув порог, я понял, что апартаменты поделены на две части, переднюю из которых занимает контора фонда, озаренная светом дюжины мониторов. Серьезные юноши и девушки, сосредоточенно работавшие за компьютерами, даже не взглянули на нас, когда мы проследовали в жилую часть.

Пия провела меня в опрятную, залитую солнцем комнату. Обложенная подушками и по грудь укрытая одеялом, Нилима возлежала на удобной кровати. И вообще миниатюрная, она как будто усохла с тех пор, как я видел ее последний раз. Но округлое лицо с ямочками на щеках и искристые глаза за стеклами очков в металлической оправе ничуть не изменились.

Пия подставила стул к кровати.

– Я вас оставлю. – Она ласково похлопала старуху по руке. – Не утомляйтесь, Нилима-ди.

– Не стану, дорогая, – сказала Нилима по-английски. – Обещаю.

Улыбаясь, она проводила взглядом Пию и перешла на бенгальский:

– Такая милая девочка. И сильная. Не знаю, что бы я без нее делала.

Я подметил, что в ее бенгальском появились просторечные нотки сельчан Сундарбана. Английский же ничуть не утратил былой аристократичной плавности.

– Нынче фондом управляет она, – продолжила Нилима. – Счастлив день, когда Пия приехала в наши края.

– Много времени проводит она в Сундарбане? – спросил я.

– О да, в каждый свой приезд оттуда почти не вылезает.

Оказалось, Пия занимается морской биологией, что и привело ее в Сундарбан. Нилима дала ей жилье и поддержала ее исследования. Постепенно Пия все больше занималась делами фонда.

– Она проводит здесь каждый свой отпуск, – сказала Нилима. – Приезжает летом и зимой при первой возможности.

– Вот как? Значит, у нее нет семьи? – Я постарался не выглядеть чрезмерно любопытным.

Нилима окинула меня лукавым взглядом.

– Она не замужем, если тебя интересует это.

Я отвел глаза, наигрывая безразличие.

– Но что-то вроде семьи у нее есть. Пия приютила вдову и сына местного крестьянина, который погиб, сопровождая ее в экспедиции. Она всеми силами помогала Мойне, вдове, вырастить мальчика. – Нилима помолчала и поправилась: – Во всяком случае, пыталась помочь… – Старуха вздохнула и тряхнула головой, словно вспомнив о причине моего визита. – Я разболталась, а ты ограничен временем.

По правде, мне так хотелось узнать о Пие больше, что я ничуть не возражал против болтовни на сию тему. Но сказать о том я не мог, а потому достал из кармана маленький диктофон, который обычно брал с собой, отправляясь на поиски антиквариата.

– Ты собираешься записывать? – удивилась Нилима.

– Привычка. Я неисправимый секретарь и архивариус. Не обращайте внимания на машинку, это пустяки.

Нилима знала точно, когда впервые услышала об Оружейном Купце. Дату она записала в гроссбухе с ярлыком “Отчет о ликвидации последствий циклона 1970 года”. Книга эта, доставленная из архива фонда, лежала на прикроватной тумбочке. Раскрыв ее, Нилима показала мне запись на бенгальском, сделанную вверху страницы: “Бондуки Садагарер дхаам” (Святилище Оружейного Купца). Ниже стояла дата: “20 ноября 1970 г.”.

Восемью днями ранее (если уж точно, 12 ноября 1970 года) над бенгальской дельтой пронесся циклон четвертой шкалы[3], обрушившийся на индийскую провинцию Западную Бенгалию и страну под тогдашним названием Восточный Пакистан (через год она станет новым государством Бангладеш). В ту пору местным ураганам имен не давали, но циклон семидесятого года станет известен как Бхола.

Что касаемо причиненного им ущерба, тайфун был самым губительным стихийным бедствием двадцатого столетия: по осторожным подсчетам, он унес триста тысяч жизней, однако истинное число жертв, скорее всего, приближается к полумиллиону. Очень сильно пострадал Восточный Пакистан, где в то время политическая напряженность достигла точки кипения. Вялый отклик Западного Пакистана на катастрофу спровоцировал войну за независимость, окончившуюся созданием Бангладеш.

В Западной Бенгалии удар циклона принял на себя Сундарбан. Лусибари, остров, где обитала Нилима с мужем, подвергся большим разрушениям: на огромной части его штормовая волна смыла все дома и прочие строения.

Однако урон этот был лишь бледной тенью того, что претерпели острова и поселения южнее. Об этом Нилима узнала позже из рассказа своего знакомца, юного рыбака Хорена Наскара, который был в море и собственными глазами видел разгул стихии.

Поведанное рыбаком подтолкнуло Нилиму к созданию команды добровольцев по сбору и распределению гуманитарной помощи. В нанятой лодке, которой правил Хорен, она вместе с помощниками развозила продукты и вещи по прибрежным деревням.

Всякий раз глазам представала ужасная картина: деревеньки, до основания разрушенные волной, догола ободранные деревья, плавающие в воде трупы, объеденные зверями, обезлюдевшие селения. Ситуация усугублялась нескончаемым потоком беженцев из Восточного Пакистана, которые, спасаясь от беспорядков на родине, пересекали границу с Индией. Через некоторое время поток превратился в потоп, принесший множество голодных ртов в край, в котором и без того уже была отчаянная нехватка еды.

Однажды утром Хорен направил лодку к той части Сундарбана, где полноводная река Раймангал служила рубежом двух государств. Обычно Нилима избегала тех мест, печально известных контрабандистами и мощными течениями, заставлявшими неумышленно нарушать границу.

Не без труда Хорен держался ближе к индийскому берегу, и вскоре впереди показалась песчаная коса, на которой некогда стояла деревня. Сейчас от поселения осталось лишь несколько покривившихся столбов, все до последнего строения были смыты волной, сопровождавшей циклон.

Заметив людей, Нилима велела причалить к берегу. По виду деревни она предположила, что многие жители погибли или искалечены, однако ее ждала неожиданность: никто не пострадал, мало того, крестьяне умудрились сохранить свои пожитки и запасы провианта.

Чему же они обязаны таким везением?

Ответ поразил: сие чудо, сказали сельчане, сотворила Манаса Дэви, богиня змей и покровительница близлежащего дхаама.

Когда небеса потемнели, возвещая прибытие шторма, в святилище ударил колокол. Жители кинулись в его укрытие, прихватив с собою еду и вещи, какие могли унести. Стены и крыша святого места не только уберегли их от бури, но затем послужили пристанищем, обеспечившим чистой колодезной водой – редчайшим благом в Сундарбане.

Нилима захотела увидеть святилище, и крестьяне сопроводили ее к невысокому взгорку, прилично отстоявшему от берега и окруженному густыми мангровыми зарослями.

Собственно строение, возле которого слонялась уйма людей и высились груды их пожитков, ей помнилось смутно. В памяти остались изогнутая крыша, похожая на перевернутую лодку, и высокие стены, очертаниями напоминавшие знаменитые храмы Бишнупура.

Нилима спросила, нельзя ли ей поговорить со смотрителем святилища. Через некоторое время к ней подошел седобородый мусульманин в белой тюбетейке. Из беседы с ним Нилима узнала, что он лодочник-маджхи, родом с другого берега реки Раймангал. Мальчишкой он иногда подсоблял семейству индийских гаянов, сказителей, которые ухаживали за святилищем и сберегали панчали, эпическую песнь о событиях легенды, изустно передавая ее из поколения в поколение. С годами семейство выродилось, и его последний член перед смертью попросил лодочника взять на себя заботу о святилище. Было это давно, за десятилетие до раздробления индийского субконтинента в 1947-м; с тех пор лодочник присматривает за дхаамом, ставшим его домом, в котором он живет с женой и сыном.

Не странно ли ему, мусульманину, спросила Нилима, быть смотрителем святилища в честь индийской богини? Дхаам почитают все, независимо от религии, сказал лодочник. Индусы верят, что он под надзором Манасы Дэви, а мусульмане считают его местом обитания джиннов, которых оберегает магометанский пир, святой, по имени Ильяс.

Но кто и когда построил святилище?

Лодочник замялся. Он плохо знал легенду, помнил лишь пару-другую отрывков.

Нет ли ее письменной версии? – спросила Нилима. Нет, сказал лодочник, такова была воля Оружейного Купца, чтобы сказание передавалось только изустно. К сожалению, лодочник его так и не заучил, память держала лишь несколько строф.

Сдавшись уговорам, он прочел пару строчек, которые накрепко засели в памяти Нилимы, ибо походили на чрезвычайно любимые ею стишки-нескладушки.

Колкатаей токхон на чхило лок на макан

Банглар патани токхон нагар-э-джахан.

Калькутта была ни кола ни двора,

Но порт великий был столицей мира.

Глянув на меня, Нилима смущенно рассмеялась, словно устыдившись того, что потчует собеседника этакими глупостями.

– Бессмыслица, верно? – сказала она.

– Пока не ясно. Рассказывайте дальше.

Нилима наседала с расспросами, но лодочник все больше замыкался, ссылаясь на свое неведение и уверяя, что большинству людей смысл легенды недоступен. Однако Нилима не отставала, сумев выудить сюжетную канву, оказавшуюся весьма схожей с историей купца Чанда.

Как и тот, состоятельный Оружейный Купец прогневил Манасу Дэви своим отказом поклоняться ей. Измаявшись от нашествия змей, засухи, голода, бурь и других бедствий, он, спасаясь от гнева богини, бежал за море и укрылся в краю, где не водились змеи. Называлось то место Бондук-двип, Оружейный остров.

Нилима прервала рассказ и спросила, знакомо ли мне это название.

– Никогда не слышал. – Я покачал головой. – Похоже на волшебную страну из народных сказок.

– В легенде поминались и другие названия, да только я их запамятовала, – покивала Нилима.

Однако и на острове не было спасения от Манасы Дэви. Образ богини, как-то раз проступивший с книжной страницы, уведомил беглеца, что у нее глаза повсюду. На ночь Купец заперся в комнате с железными стенами, но даже это не помогло: его ужалила крохотная ядовитая тварь, проникшая в дом сквозь трещину в стене. Еле-еле оправившись от укуса, Купец бежал с острова, но в море его корабль захватили пираты. Они держали пленника в подземелье, а потом повезли на Схикол-двип, Цепной остров, чтобы продать в рабство. И вновь возникла Манаса Дэви. Поклоняйся мне и построй святилище в мою честь, сказала богиня Купцу, тогда станешь свободен и богат.

Бедолага наконец сдался и принес клятву возвести храм во славу богини, пусть только она поможет ему вернуться на родину. Тотчас оковы его спали и свершилось чудо: корабль заполонили всевозможные морские и небесные твари. Пока пираты от них отбивались, пленники захватили корабль со всем награбленным добром. Получив свою долю добычи, Купец смог направиться в родные края. По дороге он выгодно торговал и в Бенгалию вернулся богачом. Удивительная история наградила его прозвищем Бондуки Садагар, давшим имя и святилищу.

– Ну вот вроде и все. – Нилима пожала плечами. – Лодочник ничуть не удивился моим словам о том, что это какая-то невнятица: “А что я говорил? Легенда полна секретов, недоступных тому, кто не знает их смысла”. Он помолчал и добавил: “Возможно, в свое время кто-нибудь их поймет, и тогда ему откроется мир, незримый для нас”. Не знаю почему, но история эта засела у меня в голове. – Нилима иронично усмехнулась. – Не давала мне покоя, требовала в ней разобраться. Однако потом за всеми делами она как-то забылась и только вот недавно, когда я читала материалы о циклоне семидесятого года, вдруг опять всплыла в памяти.

– Вы побывали в святилище лишь однажды? – спросил я.

– Да, то был единственный раз. Потом я еще видела храм издали, но недостаток времени не позволил сделать остановку. Было это лет десять тому назад. Я надеюсь, святилище пока цело, но поди знай, сколько еще оно просуществует? То и дело море поглощает острова Сундарбана, они исчезают прямо на глазах. Вот почему я считаю необходимым хоть как-то запечатлеть этот храм; насколько я понимаю, он – значительный исторический памятник.

– Вы пытались связаться с индийским археологическим надзором? – спросил я, выказывая участие.

– Я им писала, но контора не проявила никакого интереса. – Нилима глянула на меня и улыбнулась, явив ямочки на щеках. – И тогда я подумала о тебе.

– Вот как? – опешил я. – Почему?

– Ты же увлекаешься древностями, верно?

– Да, но совсем иного рода. Я имею дело со старинными книгами и рукописями, часто разъезжаю по библиотекам, музеям и старым дворцам, однако я далек от археологии.

– Ну, может, хотя бы взглянешь на то место?

Я не отказался сразу и наотрез лишь потому, что не хотел выглядеть неучтивым. В тот момент поездка казалась мне невозможной, ибо в конце недели я отбывал в Нью-Йорк и даже составил график деловых встреч на много дней вперед. И самое главное, меня отнюдь не прельщали мангровые леса на болотах.

Ища отговорку, я промямлил:

– Вряд ли выкрою время, никак нельзя пропустить мой рейс…

Однако Нилима была не из тех, кто сдается легко.

– Это не потребует много времени, – возразила она. – Ты обернешься за один день. Я охотно все устрою.

Я выискивал способ вежливо отказаться, и тут в комнату вошла Пия. Нилима, не мешкая, взяла ее в союзники:

– Скажи ему, Пия, что поездка к святилищу будет недолгой. Он боится опоздать на свой рейс в Америку.

Пия спросила, в котором часу вылет, и заверила:

– Не волнуйтесь, вы вполне успеете.

– Точно ли?

– Точнее не бывает, – сказала Пия и огорченно добавила: – Я бы с радостью составила вам компанию, но не смогу. К сожалению, я уезжаю на конференцию в Бхубанешваре и вернусь только на следующей неделе. Если все же надумаете поехать, я пригляжу, чтобы о вас позаботились.

Улыбка ее поколебала мою решимость.

– Хорошо, я подумаю, – сказал я и, сунув диктофон в карман, попрощался с Нилимой.

Пия провела меня в соседнюю комнату, где представила дородной густобровой даме в сине-белом сари, то бишь форме сиделки.

– Познакомьтесь с Мойной Мондал, любимой нянечкой Нилимы. – Пия обняла даму за плечи. – За эти годы мы с ней сроднились, точно сестры. Если решите поехать, Мойна легко и просто все организует, избавив вас от всяческих хлопот.

Она говорила так бодро и уверенно, что я уж было дал согласие, однако что-то меня удержало.

– Мне нужно кое-что проверить, – сказал я. – Ничего, если я свяжусь с вами завтра утром?

– Конечно. Спешить некуда.

Чинта

Когда я покидал апартаменты Нилимы, в голове моей царил сумбур. Разумная, практичная и осторожная часть меня была категорически против поездки. В дороге я всегда жутко нервничаю, и риск опоздать на рейс населял паникой. Кроме того, я не надеялся обнаружить что-нибудь для себя интересное с профессиональной точки зрения: если в святилище что и было ценного, оно, конечно, давно сгинуло.

Однако вот, Пия. Что-то в ней напомнило мне Дургу, мою давнюю первую любовь. Сходство было не столько во внешности, сколько в повадке и взгляде – угадывались идеализм и целеустремленность, свойственные моей былой возлюбленной.

Я чувствовал, что охотно пустился бы в путь, если б меня сопровождала Пия. И это пугало, усиливая мое смятение. Не так давно мой бруклинский психотерапевт сказала, что я пребываю в крайне уязвимом состоянии и склонен к самообману в том, что касается отношений, не имеющих ни малейшей перспективы. В вашем положении, предостерегла она, особо опасно увлекаться недосягаемыми женщинами, которым вы не пара. Ни к чему вам очередная неудача.

Слова эти гулким эхом звучали в голове, покуда я добирался до своей квартиры.

К концу дня я почти твердо решил, что никуда не поеду. Однако тем вечером одна из моих сестер пригласила меня на ужин, и я, придя к ней, застал все ее семейство от мала до велика прикованным к телевизору. И что же, вы думаете, они смотрели? Дико осовремененную версию легенды о Манасе Дэви. Мне пояснили, что сейчас это самая популярная программа на местном телеканале. История Купца явно переживала очередное возрождение не только в моей голове, но и в культуре вообще.

Мысль эта меня обеспокоила.

Позже, когда я, вернувшись к себе, наводил порядок на столе, на глаза мне попался диктофон. Я хотел удалить беседу с Нилимой, но случайно нажал не ту кнопку и включил воспроизведение. Я рассеянно слушал запись до того момента, когда Нилима прочла стихотворные строки:

Калькутта была ни кола ни двора,

Но порт великий был столицей мира.

И что-то в них привлекло мое внимание. Я нажал кнопку паузы, затем еще несколько раз прослушал этот кусок.

Сперва строчки показались бессмысленными, но потом, вслушавшись, я вдруг понял, что их размер и ритм соответствуют одному особенному жанру народных сказаний, одарившему ценными историческими открытиями. Интересно, что лодочник произнес эти строки в ответ на вопрос Нилимы о времени постройки святилища. Не пытался ли он обозначить дату или эпоху?

Общеизвестно, что подобные сказания зачастую умышленно загадочны. Хотя в данном случае первая строчка не столь уж таинственна – она, видимо, подразумевает, что святилище было построено еще до основания Калькутты в 1690 году.

А что насчет второй, более загадочной строки?

Слова “порт великий” явно отсылали к предшественнику Калькутты, главному урбанистическому центру Бенгалии. Никакого сомнения, что речь о Дакке, нынешней столице Бангладеш.

Однако титул “столица мира” не вписывался в контекст, я не знал случаев, когда словосочетание нагар-э-джахан на персидском или урду применялось бы к Дакке. Как же оно сюда пробралось?

И тут меня осенило, что и во второй строчке, возможно, зашифрована дата.

Так вышло, что корни моей семьи уходят в ту часть бенгальской дельты, которая сейчас именуется Бангладеш; после расчленения субконтинента предки мои перебрались в Индию, но прежде долго жили в Дакке. Я силился вспомнить рассказы о своих пращурах, как вдруг у меня промелькнула одна мысль. Я открыл ноутбук и сделал запрос в поисковой строке.

Через пару секунд был дан ответ.

Вот какой: Дакка считалась столицей Бенгалии, входившей в состав империи Великих Моголов. Во времена правления четвертого падишаха Джахангира (Покорителя мира) столица была переименована в его честь и называлась Джахангир-нагар.

Так, возможно, нагар-э-джахан – это игра слов, зашифрованная отсылка к Дакке семнадцатого столетия?

Если так, то, выходит, святилище было построено в период между 1605-м, годом восшествия на престол падишаха Джахангира, и 1690-м, датой основания британцами Калькутты.

После сего вывода и все другое вроде как встало на свои места. Скажем, явное влияние фарси, заметное в двустишии, объяснялось тем, что в семнадцатом веке бенгальский язык впитал много слов и выражений из персидского, арабского, а также португальского и голландского языков.

Дата постройки между 1605-м и 1690-м подкреплялась еще одной деталью из рассказа Нилимы: святилище напомнило ей храмы Бишнупура. А именно в то время в Бенгалии процветал архитектурный стиль, удачно повенчавший исламские и индуистские мотивы.

Заманчиво выглядела и неоднократно повторяющаяся тема бандука – слова, заимствованного бангла из персидского и арабского языков. Ну да, ведь моголы были знаменитой “пороховой империей”. Подобно своим современникам, турецким оттоманам и иранским сефевидам, они удерживали власть силой оружия. Вполне возможно, что святилище Оружейного Купца – этакое народное увековеченье той поры.

Гипотеза казалась любопытной, однако не настолько, чтобы ради нее совершить хлопотную и рискованную поездку в Сундарбан.

Решив с этим, я обратил мысли к своей иной, бруклинской ипостаси и потому отнюдь не случайно надумал проверить, не разрядился ли мой американский мобильник. В Индии я всегда пользовался местной сим-картой и другим аппаратом, а тот телефон лодырничал, лежа на письменном столе.

Включив его, я увидел, что батарея и впрямь почти разрядилась. Порывшись в ящиках, я отыскал зарядное устройство и подсоединил его к розетке. Затем пролистал приложения и обнаружил, что за все время моей отлучки ни одна живая душа (роботы не в счет) мне не звонила и не писала.

Размышляя над этим, я переполнялся неизбежной в таких случаях обидой, но тут вдруг телефон озарился, точно раздумавший умирать уголек, и через мгновенье заголосил, да так пронзительно, что бездомная кошка, оравшая за окном, бросилась наутек.

Я же вздрогнул и замер, уставившись на экран. Телефон трезвонил, а изумление мое нарастало, ибо вызов исходил с итальянского номера, от моей давней подруги или, скорее, наставницы, профессора Джачинты Скьявон. Я вспомнил, что год назад Чинта, как называли ее друзья, захворала. От нее уже давно не было вестей, и я боялся, что ей стало хуже.

Однако звучный голос ее был, как всегда, бодр и весел:

– Caro! Come stai?[4]

– Прекрасно, Чинта, – сказал я удивленно. – Как ты? Как здоровье?

– Отменное, tutto a posto[5].

– Замечательно. Ты где?

– В Венеции. Сижу в аэропорту.

– Куда собралась?

– В Гейдельберг, на конференцию. Я, видишь ли, основной докладчик.

Пояснение было излишним, это само собой разумелось. Чинта была звездой на любой конференции, какой удавалось ее заполучить. Корифей в своей области (история Венеции), она училась с такими величинами, как Фернан Бродель и Шломо Дов Гойтейн[6], и бегло говорила на всех основных языках Средиземноморья. Мало кто мог сравниться с Чинтой в эрудиции и известности, и потому было трогательно и даже чуть забавно видеть, что слава не заглушила в ней ручеек несуразного тщеславия, одну из ее наиболее обаятельных черт.

– А ты? – спросила она. – Dove sei?[7]

– В Калькутте. В своей спальне. Помнишь ее?

– Certo, caro![8] – Голос ее потеплел. – Разве такое забудешь? А эта штука все еще там? Как ее, голландская баба?

– Голландская жена. – Я помнил, как развеселило ее английское название длинных подушек-валиков, обожаемых бенгальцами. – Пришлось от нее избавиться, всю ее побила моль. Теперь я один-одинешенек.

– Но ты здоров?

Беспокойство, проскользнувшее в ее голосе, меня озадачило.

– Вполне. Почему ты спрашиваешь?

– Не знаю, caro… Сейчас мне привиделся сон…

– В аэропорту? – Я недоверчиво хмыкнул.

– Beh![9] Ничего удивительного. Я в уютном зале, в удобном кресле, мой рейс отложили из-за какого-то наводнения. Пока я жду, милый молодой cameriere[10] приносит мне бокалы с просекко, понимаешь?

– Понимаю.

Я легко мог представить эффектное появление Чинты в зале, когда все взгляды обратились на высокую широкоплечую даму, отмечая ее мерцающие темные глаза и копну белокурых волос, ниспадающих на плечи в стиле кинозвезд былых времен. Всякий знающий Чинту не усомнился бы в том, что все тамошние camerieri, подающие бокалы с просекко, гурьбой кинулись к ней, едва она опустилась в кресло.

– Ну и вот, caro, я задремала, и перед глазами моими возникло видение… даже не знаю, что это было – сон или воспоминание. С возрастом, знаешь ли, уже не отличаешь сны от воспоминаний.

– Так что тебе привиделось?

– Я увидела тебя перед большим шатром, похожим на цирковой. Внутри было много людей, они смотрели какое-то spettacolo[11] – не знаю, что именно… Ты можешь это объяснить?

Я поскреб голову.

– Кажется, я что-то вспоминаю: твой первый приезд в Калькутту. Когда это было?

– Лет двадцать назад. Или двадцать пять.

– В общем, очень давно. Мы пошли в Индийский музей, что в районе Чоуринги, а потом ты захотела прогуляться по Майдану, помнишь? Это огромный парк в центре города. Ты заметила большой шатер, где шла джатра, фольклорное музыкально-танцевальное представление. Ты заинтересовалась, и мы постояли у входа, глянув на действо.

– Да, я помню!

Мне показалось очень странным, что Чинта, сидя в аэропорту, вдруг вспомнила столь пустячный, проходной момент.

– Мы смотрели-то всего пару минут. Удивительно, что через столько лет ты вспомнила именно это.

– È vero[12]. – Чинта как будто и сама была слегка озадачена. – Не понимаю, отчего это вдруг показалось столь важным. Прости, я тебя не разбудила?

– Нет-нет, очень рад тебя слышать.

– И я тебя, – поспешно сказала она. Я понял, что она в замешательстве и хочет поскорее закончить разговор. – Чао, дорогой! Скоро поговорим. Tanti baci![13]

Взбаламученный этим внезапным звонком, я улегся в постель и постарался припомнить тот давний день, когда мы с Чинтой гуляли по Майдану. Несмотря на все потуги, ничего примечательного, из-за чего тот эпизод запечатлелся в ее подкорке, не вспомнилось.

И тут мне пришла мысль. Вполне возможно, что я, завзятый архивариус, описал тот день в своем дневнике. Если так, отыскать запись будет нетрудно, ибо все свои бумаги я хранил в проржавевшем железном ящике, служившем мне репозиторием.

Свесившись с кровати, я вытянул на свет божий этот ящик, исторгнувший клуб пыли, и откинул скрипнувшую петлями крышку, с которой просыпалось семейство жуков-долгоносиков. Весь мой архив, рассортированный, снабженный ярлыками и припудренный пылью, был на месте.

Вот и она, книжица в красновато-коричневом переплете. Запись, сделанная в день приезда Чинты, которую я встретил в аэропорту, содержала детали ее перелета. А вот что было на следующий день: “Экскурсия по старой Калькутте, посещение Индийского музея. Вопреки моим ожиданиям, иллюминированная Парк-стрит не заинтересовала гостью. Она предпочла прогулку по Майдану. Там шла джатра, о чем извещала большая афиша, привлекшая ее внимание: женщина, обвитая змеями, Манаса Дэви”.

И тогда накатили воспоминания.

Годом раньше мы познакомились в Соединенных Штатах. Мне уже перевалило за тридцать, Чинта была на десять лет старше. Недавно я получил работу в библиотеке Средне-Западного университета, по окончании которого защитил ученую степень (разумеется, я подавал заявления на всевозможные преподавательские должности, но безуспешно – похоже, Америка не особо нуждалась в специалистах по бенгальскому фольклору раннего нового времени).

Уже тогда Чинта по всем статьям была видной личностью. Эффектная умница, она считалась уважаемым историком, который опубликовал авторитетное исследование о Венецианской инквизиции. Однако известность ей принес не только научный труд, своей славой (возможно, скандальной) она была обязана личной трагедии, которую пережила в софитах публичного внимания.

В двадцать пять лет Чинта закрутила роман с редактором крупной итальянской газеты, мужчиной гораздо старше ее. Он бросил жену, Чинта родила ему дочь. Они были безоговорочно счастливы, Чинта работала над своей первой книгой и растила малышку Лючию.

Книга вышла в свет, когда девочке исполнилось двенадцать; вскоре Чинту пригласили на конференцию в Зальцбурге. Они с мужем решили превратить поездку в семейный отдых, первой улетела Чинта, через пару дней на машине за ней последовали муж, поклонник скоростных автомобилей, и дочка. При переезде через Доломитовые Альпы у машины отказали тормоза, и “мазерати” рухнул с крутого горного склона.

Уже того, что несчастье произошло со знаменитым журналистом, хватило бы, чтоб всколыхнуть итальянскую публику. Но неясные обстоятельства породили подозрение в злодействе, и история вышла на первые полосы всех мировых газет.

Незадолго до этого муж Чинты выпустил серию разоблачительных статей о мафии. После его гибели возникли слухи, что он стал жертвой заказного убийства. В результате дело обсуждалось в итальянском парламенте, было назначено расследование. Волей-неволей Чинта очутилась в водовороте нежеланной шумихи и в конце концов была вынуждена, взяв академический отпуск, бежать от папарацци в Америку.

Я и мои библиотечные коллеги следили за этой историей, разворачивающейся на страницах желтой прессы. О точном месте убежища Чинты мало кто знал, а потому нас ошеломило известие, что она обитает неподалеку и обратилась к директору библиотеки с просьбой о разрешении пользоваться отделом редких книг (в котором имелось солидное собрание исторических документов, переданное в дар итальянским ученым, еще довоенным иммигрантом).

Разрешение выдали тотчас, и в день первого появления Чинты в библиотеке вряд ли нашелся бы хоть один сотрудник, который под надуманным предлогом не заглянул в отдел редких книг, дабы узреть знаменитость, восседавшую за массивным пюпитром. И надо сказать, окутанная неуловимой грустью женщина в траурном, но элегантном наряде стоила того, чтоб на нее посмотреть.

В библиотеке отношение к отделу редких книг и особых собраний было почти таким же, как в больнице – к моргу (обстоятельство, что там и там надлежало работать в перчатках, давало пищу изрядному числу тяжеловесных острот). В читальном зале царила могильная тишина, которую от случая к случаю нарушал какой-нибудь лохматый аспирант. Выдача тяжеленных книг и папок с документами считалась самой незавидной работой, и потому, естественно, ее доверили мне, новичку.

Вот так вышло, что во время двухнедельного пребывания Чинты в библиотеке я был носильщиком, доставлявшим затребованные ею материалы, и исполнял сию роль охотно ради удовольствия слышать, как сочным прокуренным голосом она произносит Grazie mille[14]. Она была весьма проста в общении и через день-другой уже звала меня Дино (на итальянский манер), но в читальном зале мы почти не разговаривали. Сблизило нас то, что мы оба были курильщиками.

Весна выдалась очень зябкой, и мы курили, нахохлившись в искусственном гроте возле главного входа библиотеки. Однажды мы были там одни, и я, пытаясь поддержать светскую беседу, спросил Чинту, не трудно ли ей свыкнуться со здешним суровым климатом.

– Нет, ничуть, – решительно сказала она, выдохнув дым. – Знаете, ведь я наполовину местная – моя мать родом из Лексингтона.

– Штат Кентукки? – уточнил я.

– Да, – улыбнувшись, кивнула Чинта. – Моя мама по имени Алиса – уроженка Лексингтона.

Матушка ее, рассказала Чинта, происходила из семьи винокуров, тех самых, что изготовляли, как выяснилось, мой любимый бурбон. В юности она мечтала объездить Европу, особенно ее тянуло в Италию. Разразившаяся Вторая мировая война заставила повременить с мечтой, но позже Алиса ее осуществила и влюбилась в Венецию.

В Италии тех лет американцы были в большом почете, ибо все местные жители желали опробовать свой английский. Однажды Алиса плыла на вапоретто[15] по Большому каналу, и conducente[16], чрезвычайно симпатичный молодой человек, распознал в ней американку.

– Не могли бы вы помочь мне? – сказал он. – Я пытаюсь выучить английский…

– Sì, certo, – согласилась Алиса.

Из кожаной сумки парень достал книгу и попросил объяснить подчеркнутое предложение. Заядлый читатель, Алиса обрадовалась, увидев венецианский роман Генри Джеймса “Письма Асперна”. С тех пор она стала дожидаться именно этого вапоретто с тем самым conducente. Через несколько месяцев они поженились.

– Мама всегда была ужасно романтична, – сказала Чинта. – Кто, если не романтик, назовет дочь Гиацинтой?

– А что ваш отец?

– Венецианец до мозга костей! – Чинта рассмеялась. – Любит покупать и продавать, в чем весьма умел. Родители мои счастливы вместе.

– Они живут в Венеции?

– Да, всю жизнь, и я там родилась и выросла. Я из последних венецианок. – Чинта усмехнулась и пыхнула сигаретой. – Basta, хватит обо мне. Давайте о вас. Что привело вас на Средний Запад?

– Желание получить образование и ученую степень.

– Так вы, значит, ученый? И приехали сюда только ради учебы?

Не знаю, что на меня нашло, ибо я редко распространялся об обстоятельствах своего отъезда из Калькутты, но Чинта была так открыта со мной, и потому я, сам того не ожидая, выпалил:

– Нет, не только.

– Была и другая причина?

Я кивнул. Казалось, черные глаза ее смотрели мне прямо в душу.

– Женщина?

– Да.

– Пустились на ее поиски? Или бежали от нее?

– Ни то ни другое. Она внезапно умерла, и мне пришлось уехать. – Я глубоко вздохнул. – Это долгая история.

Чинта слегка сощурилась, но не стала ничего выпытывать.

– А где вы росли?

– В Калькутте, в Индии.

– Кальку-у-утта? – протянула она в своей неподражаемой манере. – Это ведь там Индийская национальная библиотека, верно?

Оказалось, что в конце своего академического отпуска Чинта собиралась возвращаться домой через Азию и неделю посидеть в Индийской национальной библиотеке. Зачем? А затем, что ее нынешнее исследование было посвящено роли Венеции в средневековой торговле пряностями.

Я знать не знал, что у Венеции была какая-то роль в той торговле. Но Чинта заверила, что дело обстояло именно так.

– Пряности занимали значительную долю в экономике города. Столетиями Венеция владела монополией на торговлю специями в Европе. – Чинта запрокинула голову и выпустила колечко дыма. – Огромные доходы ее вызывали всеобщую зависть, и португальцы вкупе с испанцами затеяли поиск иных источников, дабы разрушить венецианскую монополию.

Не знаю, что меня пленило больше – сам рассказ в столь непринужденной манере или невероятная оригинальность ситуации: человек собрался в Индию ради изучения истории Венеции! Учитывая социальный статус Чинты, я полагал, что путешествие ее будет обеспечено всем возможным комфортом, а все бытовые вопросы уже улажены. И никак не ожидал, что у меня, всего лишь младшего библиотекаря, знаменитость спросит совета, где ей лучше поселиться. Но она спросила, и я, поразмыслив, ответил:

– Я думаю, вы можете остановиться в “Гранд-отеле”.

– Он и впрямь “гранд”?

– Бесспорно, это самый шикарный отель в Калькутте, – сказал я, ибо в ту пору так оно и было.

– Тогда это не для меня. – Чинта покачала головой. – Хотелось бы этакое тихое местечко, скромное, но чистое, какое в самый раз для серьезного ученого. – Она вновь выдула дымное кольцо и рукой его отогнала. Потом, не глядя на меня, тихо сказала: – Знаете, мне желательно сохранить инкогнито, если вы в курсе, о чем речь. Я хочу спокойно поработать и осмотреть город, понимаете? Совсем ни к чему, чтобы публика и тем более газетчики знали о моем приезде.

За те две недели это был единственный раз, когда Чинта обмолвилась о своей утрате и последующем шквале праздного любопытства.

– Да, конечно, я понимаю, – сказал я. – Есть именно такое место – тихий и чистый гостевой дом неподалеку от моей квартиры. Зиму я проведу в Калькутте и, если угодно, с радостью стану вашим экскурсоводом.

Чинта одарила меня своей знаменитой улыбкой, от которой сбоило сердце.

– Да, я была бы вам признательна… Grazie!

На второй день ее пребывания в Калькутте мы прогулялись по Майдану. В то время на огромном пространстве парка частенько возводили свои шатры всякие бродячие труппы. Помнится, в тот день один шатер пользовался особой популярностью, со всех сторон к нему стекались зрители.

Перед входом красовалась большая (и, на мой взгляд, ужасная) афиша, где была изображена обвитая змеями женщина. Плакат, конечно, зацепил взгляд Чинты, попросившей объяснить его смысл. Я сказал, что здесь дают представление, основанное на известной легенде о повелительнице змей. Я намеренно говорил вяло, без воодушевления, надеясь, что этим объяснением гостья и удовольствуется, однако слова мои только разожгли ее любопытство.

– Posso? – Чинта показала на вход. – Можно взглянуть?

У меня упало сердце. Я не люблю джатру, это многочасовое представление, в котором нелепо костюмированные персонажи пищат фальцетом. Хуже всего, что в подобных “спектаклях” классический текст упрощался до незамысловатой байки.

Но объяснять это было долго, и я шагнул ко входу в шатер, не преминув отпустить саркастическую реплику:

– Сейчас перед тобой предстанет Индия, какую ты ожидала увидеть.

Чинта взглянула удивленно.

– Почему ты так говоришь?

– Ну как же, экзотика. Тем более что многие иностранцы считают Индию страной заклинателей змей.

– А что, все эти зрители тоже иностранцы? – Вскинув бровь, Чинта оглядела заполненные скамьи. – И для них это экзотика?

Я пожал плечами:

– Да нет, обычные люди, желающие убить время.

– Похоже, и у меня есть чуточка времени, которое надо убить, – улыбнулась Чинта. – Ты не против, если я немного посмотрю представление?

– Ничуть. А ты, я надеюсь, не против, если я тебя покину и немного прогуляюсь? Я вернусь, скажем, через пятнадцать минут.

– Да, прекрасно.

Когда я вернулся к шатру, Чинта уже ждала меня у входа.

– Ну как, понравилось? – спросил я.

– Очень! – Она энергично кивнула. – Разумеется, я ни слова не поняла, но мне было интересно наблюдать за публикой. Я никогда не видела столь завороженных зрителей. Они были точно stregato, околдованы.

– Не сомневаюсь. Такой народ поверит чему угодно, верно?

– Тебе вправду не нравится эта история? – удивилась Чинта. – Ты считаешь ее слишком вульгарной и заурядной?

Слова эти ожгли, точно крапива.

– Видимо, ты неверно поняла меня, – возразил я. – Я вырос на этой легенде. Вообще-то она была темой моей научной работы, я даже опубликовал статью об эпической поэме, основе сего представления.

Вдруг мне пришло в голову, что для моей карьеры было бы весьма полезно, если бы великая Джачинта Скьявон прочла мой опус (а еще лучше, дала о нем отзыв).

– Если хочешь, я покажу тебе статью, – сказал я. – Она небольшая, десяток страниц.

– Конечно, покажи. Я с большим удовольствием ее прочту.

Горячность, с какой я ухватился за сию возможность, сейчас, наверное, покажется странной, но в свое оправдание скажу следующее: я почувствовал, что несколько пал в глазах Чинты, представ самодовольным европеизированным снобом, и возжелал себя обелить. Уже наутро я отправился в гостевой дом Миссии Рамакришны, где квартировала Чинта, и оставил для нее экземпляр своей статьи “Заметки о датировке бенгальского народного эпоса”.

Мы условились вечером поужинать в ресторане, что был в двадцати минутах ходьбы от гостевого дома. Чинта уже ждала меня, когда я за ней зашел, и, шагая по тихому Южному проспекту, сказала:

– Я прочла статью, закончила прямо перед твоим приходом.

– И что скажешь?

– Браво! Очень интересно. Ты, безусловно, прав насчет картофеля.

Насмешливая нотка в ее тоне подсказала, что будет продолжение. Я ждал.

– Мне понравился твой слог. Возникает образ археолога, исследующего глиняный черепок. Язык твой хорош и точен.

– Спасибо, – сказал я. – Твоя похвала дорогого стоит.

Мы проходили под фонарем, и Чинта озадаченно покосилась на меня.

– Так что, для тебя эта поэма сродни безжизненному обломку, который интересен лишь тем, что может быть датирован по своему углеродному составу?

– Наверное, так. Я же, в конце концов, не литературный критик.

– Знаешь, те зрители на вчерашнем представлении, они ведь тоже не критики. Но как они слушали! Судя по их лицам, для них легенда не мертва.

– В смысле?

– Видел бы ты, как они были поглощены действом! Почти все до единого! В Европе сейчас такого не увидишь. Если б кто-нибудь надумал инсценировать “Неистового Роланда”, на спектакль пришли бы несколько ученых критиков и профессоров. Но вот такую публику – простых людей, юных и старых, мужчин и женщин – постановка не привлекла бы. Подобную толпу соберет лишь кальчо, футбол. Но и там ты не увидишь столько женщин. Нет, для вчерашних зрителей поэма жива! Она о том, что происходит здесь и сейчас. Для них она реальнее жизни.

– А чего ты хочешь? – парировал я. – Эти, как ты выражаешься, простые люди невежественны. Кажется, Маркс сказал, что крестьяне подобны мешку с картошкой. Ничего удивительного, что в их жизни полно всяких богов, богинь и демонов.

Чинта опять глянула искоса.

– Ты в самом деле не любишь простой народ?

Обвинение в снобизме заставило меня ощетиниться.

– Ты глубоко заблуждаешься! Я придерживаюсь левых взглядов. В студенческие годы я общался с маоистами и всегда был солидарен с рабочими и крестьянами.

– Ну да, certo! – Чинта подавила смешок. – В Италии у меня много знакомых маоистов и их попутчиков, которые усиленно пекутся о желудке простого люда, но не о том, что у него в голове.

– Которая набита черт знает чем. Я горжусь тем, что я разумный, светский человек научного склада ума. Извини, если это не соответствует стереотипам об индусах, но я не религиозен, не верю в сверхъестественное и ни в коем разе не примкну к целому сонму суеверных мумбо-юмбо.

Чинта помолчала, затем негромко спросила:

– Если все так, почему ты используешь религиозные слова?

– Это какие же?

– Например, “суеверный” и “сверхъестественный”. – Чинта изобразила пальцами кавычки. – Разве ты не знаешь, что они пущены в обиход Святой инквизицией? Задачей инквизитора было выкорчевать “суеверие”, заменив его истинной верой. Именно он решал, что “естественно”, а что “сверхъестественно”. Когда ты говоришь о своем неверии в “сверхъестественное”, возникает противоречие, поскольку это означает, что ты не веришь и в “естественное”. Одно без другого не существует.

– Да ладно тебе, это же просто понятия, – сказал я досадливо.

– Да, ты прав. Однако мир состоит из понятий, а эти два восходят к семнадцатому веку, хоть ты и мнишь себя таким современным.

Она попала в мою болевую точку, и ответил я грубовато:

– По-твоему, индусам не дано быть современными и разумными? Все они верят в богинь, ведьм и демонов, так, что ли?

– О мадонна! – Чинта внезапно остановилась и всплеснула руками. – Ты думаешь, в других местах люди в них не верят? Сильно ошибаешься! В Италии и Франции до сих пор полно тех, для кого колдовство и одержимость бесами самые обычные вещи.

– Не может быть! – не сдержавшись, выкрикнул я, ибо это противоречило моему представлению о Европе как кладезе здравого смысла. – Я не верю!

– Но это так. Ты, возможно, слышал о тарантизме?

– Нет, что это?

– Термин происходит от слова tarantola, названия ядовитого паука, обитающего на юге Италии. Тамошние жители верят, что с его укусом в человека вселяются бесы. Изгоняют их музыкой и особым танцем, известным как тарантелла.

– Но это же просто старинная музыкальная форма, появившаяся, кажется, в семнадцатом веке. Наверняка подобные предрассудки давно отмерли.

– А вот и нет. Тарантизм существует. Не так уж давно человек, которого я знала, опубликовал блестящее исследование по этому вопросу. Ты слышал об Эрнесто де Мартино?

– Нет, имя это ничего не говорит.

– Немудрено. За пределами Италии он известен мало, но я считаю его одним из главных мыслителей двадцатого века. Историк, фольклорист, этнограф, вдобавок он был коммунистом и адептом Грамши[17]. Но знаменит он своими исследованиями тарантизма, проведенными в шестидесятых годах, когда явление это считалось давно сгинувшим. Труды его особенно интересны доказательством того, что в некоторых частях Италии, колыбели рационального Ренессанса, тарантизм живехонек! В отличие от других исследователей, де Мартино подошел к вопросу непредвзято. Он не считал состояние этих несчастных крестьянок (а жертвами тарантизма преимущественно были женщины) бредовым. И не исключал вероятности, что с ними происходит нечто, не поддающееся обычным объяснениям.

– То есть он допускал реальность бесов, которые вселяются в людей, укушенных пауком? – опешил я.

– Да нет же! Он призывал не спешить с наклейкой ярлыка “сверхъестественное”, как неизменно поступали рационалисты, считавшие, что необъяснимой причинно-следственной связи не существует в принципе. Де Мартино приводит множество задокументированных случаев, которые невозможно объяснить так называемыми “естественными” причинами.

– Например?

– Хм… – Чинта задумалась. – Ну, скажем, предвидение, которое нынче называют прекогницией. Когда человек знает о том, что произойдет, еще до того, как событие свершилось.

– Вроде всяких гадалок и прорицателей? – Я фыркнул. – Неужели ты и впрямь веришь в подобную чепуху?

– Чепуху? Тогда как объяснить то, что случилось с ацтеками?

– С кем? Ты меня запутала.

– Разве ты не слышал об их предсказаниях? Задолго до испанского нашествия ацтеки знали о заморских захватчиках. Знали об их “огненных палках” и даже форме их шлемов. Потому-то и оказались беспомощны, когда вторжение состоялось. Люди думают, что знание о грядущих событиях подготавливает к ним, но зачастую оно лишь делает немощным.

Услышав это, я едва не рассмеялся. К счастью, мы уже дошли до нашей цели – китайского ресторана на Лэнсдаун-роуд. Открывая массивную дверь в виде красной луны, я сказал с наигранной беззаботностью:

– Уверенно могу предсказать лишь одно: еда, которую нам подадут, будет скорее индийской, нежели китайской.

Признаюсь, наша дискуссия меня слегка ошеломила. И даже не потому, что Чинта говорила нечто весьма странное (этим грешат многие), но она упорно отстаивала свою позицию, и уж это казалось неуместным, негожим, почти невежливым. Одно дело перед сном рассказать сказку ребенку, и совсем другое – на полном серьезе потчевать ею взрослого.

Однако Чинта мне нравилась, я не хотел потерять ее расположение, а потому решил сменить тему. Похоже, она приняла аналогичное решение, и ужин прошел в приятной обстановке. Но разногласия наши никуда не делись, и порожденная ими натянутость отношений чувствовалась в нашей беседе по дороге домой. Неловко распрощавшись, я дал Чинте свой номер телефона и попросил звонить, если что-нибудь понадобится.

Я не рассчитывал на нашу скорую встречу и потому не удивился, что в последующие два дня Чинта не подавала вестей о себе. Я знал, что до конца недели она в городе, и я, выждав еще чуток, смогу отыскать ее в Национальной библиотеке.

Но она сама меня отыскала. Вечером, когда я уже почти расправился с ужином, зазвонил мой старомодный дисковый телефон. К своему удивлению, в трубке я услышал “Чао, каро!”. Голос ее звучал напряженно, и я спросил:

– Как дела, все ли в порядке?

– Не совсем. Есть новость. Надо срочно возвращаться в Италию. Завтра я улетаю.

Я не желал показаться любопытным, однако не хотелось и выглядеть бездушным.

– Надеюсь, ничего серьезного?

Помешкав, Чинта нехотя сказала:

– Наверное, ты знаешь о том, что случилось с моим мужем и дочкой?

– Да, конечно.

Я чувствовал, что она пересиливает себя и хочет поговорить, но только не по телефону.

– Хочешь, я приду к тебе? – спросил я.

– Да, пожалуйста.

– Буду через десять минут.

Чинта ждала меня у входа в гостевой дом.

– Давай прогуляемся, – сказала она.

Нынче погода не баловала. Январскую Калькутту окутал густой зловонный туман, нередкий в эту пору.

– Погода совсем не для прогулок, – сказал я. – Можем зайти ко мне, это недалеко.

– Va bene[18], идем.

Обычно оживленные, улицы были тихи и почти безлюдны. Пока шли, мы не проронили ни слова.

Квартира моя небольшая, но в гостиной довольно уютно. Чинта уселась на диване, я налил нам по стаканчику бренди, купленному в магазине беспошлинной торговли.

Чинта сделала глоток, но молчала, уставясь в стакан. Затем без всяких понуканий с моей стороны начала говорить и рассказала о телефонном звонке от итальянского посла в Нью-Дели, передавшего просьбу (а вообще-то приказ) следователя явиться для дачи показаний о происшествии, в котором погибли ее муж и дочь.

Появились новые данные – полицейский рапорт, и следователь хотел допросить Чинту.

– Ты догадываешься, в чем там дело? – спросил я.

– Да, – кивнула Чинта и, помолчав, продолжила: – Речь о том, что произошло в Зальцбурге перед самой аварией, когда в отеле я ждала приезда мужа с дочкой. На машине они ехали из Милана. Понимаешь, Джакомо любил водить…

В тот день в зальцбургском отеле Чинта проснулась на рассвете от щемящего чувства тревоги. Состояние это было не внове, оно не покидало ее с тех пор, как муж стал получать анонимные угрозы. Однако нынче дурное предчувствие было настолько сильным, что ее дважды стошнило.

Дождавшись утра, Чинта позвонила в Милан и попросила мужа отменить поездку.

– Почему? – недоумевал Джакомо.

Чинта не знала, чем еще подкрепить свою просьбу, кроме presagio, нехорошего предчувствия из-за тех самых угроз.

Муж нетерпеливо отмел ее страхи. Уверенный в себе, волевой человек, он привык, что ему угрожают. Не волнуйся, сказал он, гнусным malavitosi[19] меня не запугать. И потом, Лючия страшно расстроится, ведь она так ждала эту поездку.

Оказалось, Джакомо приготовил сюрприз: редакция получила спутниковый телефон, и, пока он в дороге, звонить ему можно в любой момент. Муж продиктовал номер. Чинта его записала.

Техническое новшество заставило ее усомниться в своей интуиции, и она прекратила уговоры, потому что Джакомо все равно не послушался бы, а ей не хотелось выглядеть суеверной дурехой. Уверенность мужа ободрила Чинту, несколько развеяв ее тревогу. Она почти успокоилась и закончила разговор признанием, что ужасно соскучилась и ждет не дождется своих любимых.

Но днем, на конференции, дурное предчувствие вернулось, не давая сосредоточиться на выступлениях докладчиков. Чинта вышла из зала и, отыскав таксофон, набрала номер, сообщенный Джакомо. Через два гудка муж ответил.

– Ecco![20] – засмеялся он. – Вот что такое спутниковый телефон! Мы катим по автостраде, а я с тобой разговариваю!

– Где вы?

– Где-то между Брессаноне и Инсбруком. Через пару часов будем в Зальцбурге.

Джакомо передал телефон Лючии.

– Мамочка! Тут так красиво! Жалко, ты не видишь!

– И мне жаль, tesoro[21].

Они еще немного поговорили и распрощались. Казалось бы, все хорошо, но Чинте было как-то не по себе. В зал она не вернулась, поехала в гостиницу. В своем номере сидела в кресле и невидяще смотрела в окно, как вдруг услышала голос Лючии: “Mamma! Ti voglio bene! Мамочка, я тебя люблю!”

Слова эти прозвучали так ясно, что Чинта вскочила и огляделась. Она подумала, что Джакомо с Лючией доехали раньше и потихоньку вошли в номер. Никого не увидев, Чинта решила, что муж с дочкой затеяли игру в прятки. Она обошла комнаты, посмотрела в шкафах и под кроватями. Поняв, что в номере никого нет, Чинта кинулась к телефонному аппарату, через коммутатор вышла на межгород и набрала номер мужа.

Ответом были лишь треск и щелчки в трубке. Стараясь унять дрожь в пальцах, Чинта повторила вызов. Никакого ответа. Подумав, что могла перепутать междугородный код или еще что, она связалась с гостиничным оператором, заказала разговор и стала ждать, не сводя глаз с телефона. Текли минуты, Чинту уже трясло, как в лихорадке. Ожидание стало невыносимым, она позвонила портье и потребовала, чтобы тот поторопил оператора, ускорив заказ. Прошло еще две минуты, никто не перезвонил, и тогда Чинта выскочила из номера, бегом спустилась по лестнице и бросилась к стойке регистрации.

Портье и телефонный оператор маячили в служебном помещении. Распахнув дверь, Чинта потребовала объяснений. Служащие сказали, что несколько раз набрали указанный ею номер, но тот не отвечает.

– Где находился ваш муж, когда последний раз вы с ним разговаривали? – спросил портье.

– Где-то между Брессаноне и Инсбруком.

– Пожалуйста, успокойтесь, идите в свой номер. Я свяжусь с полицейским нарядом, патрулирующим этот участок, и выясню, в чем дело.

Чинта медленно вернулась к себе; вскоре раздался телефонный звонок, она схватила трубку. На другом конце провода был poliziotto, итальянский полицейский. Чинта сообщила ему номер машины и сказала, что очень обеспокоена тем, что телефон мужа не отвечает. На некоторых отрезках трассы связь не действует, успокоил патрульный, однако на всякий случай будет объявлен розыск.

Через час телефон вновь зазвонил. Тот же полицейский известил, что экипаж вертолета обнаружил машину на дне глубокого ущелья. Никто не выжил.

– Конечно, время моих звонков было где-то зафиксировано, – сказала Чинта. – Внимательное изучение распечатки покажет, что я обратилась в полицию за час с лишним до аварии. Возникает вопрос: как я узнала о происшествии прежде дорожного патруля? Видимо, поэтому меня вызывают.

– И что ты скажешь?

– Так и скажу: позвонила мужу на спутниковый телефон и встревожилась, не получив ответа.

– А про остальное скажешь? Мол, слышала голос дочери.

Чинта посмотрела на меня как на дурачка.

– Нет, конечно. Сам прекрасно понимаешь, что об этом говорить нельзя. Меня сочтут сумасшедшей.

До сих пор она держалась, но теперь закрыла руками лицо, сотрясаясь в беззвучном рыдании.

Смотреть на это было невыносимо. Я подсел к ней на диван и обнял ее. Вся в слезах, она уткнулась мне в плечо. Еще никогда я не видел человека в столь безысходном отчаянии. Открытая рана ужасна у всякого, но особенно у столь сдержанной женщины. Я догадывался, что прежде она никому не рассказывала о пережитом в зальцбургском отеле.

Не помню, как долго мы так сидели. Потом я сказал, что в ее состоянии лучше не возвращаться в гостевой дом, я уступлю ей свою спальню, а сам лягу на диване в гостиной.

Чинта кивнула. Я приготовил ей постель, она прошла в спальню.

Спал я плохо и проснулся чуть свет. Чинта курила возле окна, глядя на занимавшуюся уличную суету. Заметив, что я уже не сплю, она села рядом и чмокнула меня в щеку.

– Grazie, grazie!

– Пустяки, Чинта, не за что благодарить.

– Нет, есть за что! Ты проявил сочувствие, хоть ужасный рационалист. Я тебе очень признательна.

– Да ну, не стоит.

Улыбнувшись, Чинта чуть отстранилась.

– Теперь ты столько всего знаешь обо мне, а я о тебе – почти ничего.

– Рассказывать-то особенно нечего. Ты слышала присловье “Внутренний мир индийского мужчины состоит лишь из заботы о пищеварении”?

– Неужели? – Чинта как будто всерьез размышляла над этой шуткой. – Нет, не думаю. Помнится, ты говорил что-то интересное о причине, по которой уехал в Америку.

– Ах, это… Ты вправду хочешь знать?

– Да, расскажи, – кивнула Чинта.

Я встал с дивана и поставил чайник на плиту.

– Кажется, я уже говорил, что в студенческие времена был попутчиком маоистов? Тогда их группы были очень сильны, они привлекали самых толковых идеалистов.

– Да, в мои студенческие годы то же самое было в Италии.

– И ты…

– Нет, – покачала головой Чинта. – Их идеи казались мне слишком простыми. Но ты, наверное, думал иначе?

– Дело-то было не в идеях.

– Значит, в женщине?

– Да. Ее назвали Дургой в честь богини-воительницы, кем она и стала для меня. Я был юным книгочеем, витавшим в облаках и мечтавшим повидать страны, о которых читал. А потом в мою жизнь ворвалась Дурга, уже прославившаяся своей безрассудной отвагой. Она шла на невероятный риск, доставляя послания вооруженным повстанцам в глубинке. Я благоговел перед ней, чувствуя себя никчемным, эгоистичным буржуйчиком.

– И влюбился в нее?

– Да.

– А что она? Любила тебя?

– Наверное. Видимо, и я был загадкой для нее, как она – для меня. И вот возникли наши отношения, небезопасные для Дурги, поскольку я был не товарищ по партии, но всего лишь приспешник. Маоисты являли собой этакую секту, у которой всякий чужак вызывал подозрения. А уж я-то был на особой заметке, ибо все знали, что мой дядя – большой полицейский чин, и меня, похоже, считали лазутчиком, пытающимся выведать секреты. Однажды Дурга уехала из города, ничего мне не сказав. Такое бывало часто, но только в этот раз она не вернулась. Потом я узнал, что Дурга погибла в стычке с полицией.

– Кто тебя известил?

– Мой дядя-полицейский. Сказал, ее сдали собственные товарищи.

– Почему?

– Наверное, из-за нашей связи. А может, хотели подставить дядю. У Дурги нашли карточку с моим именем и адресом.

– Incredibile![22]

– Вот так вот. Дядя сказал, он замнет дело, но я должен немедленно уехать. Меня отправили к родичам в Нью-Дели. Тогда-то я и стал рассылать заявления в американские университеты… мне, считай, повезло…

Чинта подошла и встала рядом.

– Твоей вины в том нет. Не казнись.

Я уже давно не вспоминал о тех событиях и сейчас почувствовал, что теряю самообладание. Боясь сломаться окончательно, что было бы совсем некстати, я посмотрел на часы:

– Чинта, нам пора. Не дай бог, опоздаешь на самолет.

По дороге в аэропорт Чинта спросила, доволен ли я своей здешней жизнью и работой в библиотеке. Особого восторга нет, сказал я, но ничего другого не предвидится.

– С этим надо что-то делать, – возразила Чинта. – Ладно, подыщем тебе что-нибудь поинтереснее.

И вот полгода спустя, когда я вновь прозябал на Среднем Западе, пришло письмо от нью-йоркской компании, занимавшейся редкими книгами и древностями. Им требовался сотрудник в азиатский отдел, и ко мне обратились по отменной рекомендации профессора Джачинты Скьявон, приятельницы одного из директоров фирмы.

Несмотря на заманчивость предложения, я колебался, ибо переезд в Нью-Йорк пугал до одури. Знакомые в один голос уверяли, что город этот меня поглотит.

Я все еще мешкал, когда вдруг позвонила Чинта и велела не поддаваться страхам. Большая ошибка, сказала она, следовать привычным проторенным путем.

Звонок перевесил чашу весов, я принял предложение и, как оказалось, не прогадал. Дела мои шли столь успешно, что через пятнадцать лет я смог открыть собственную контору в Бруклине.

За эти годы Чинта еще выше поднялась на научном небосклоне. Поездки ее стали чаще, и, бывая в Нью-Йорке, она приглашала меня на неспешную совместную трапезу. Иногда пути наши пересекались на конференциях, совещаниях, аукционах. Мы обитали на разных континентах, но так или иначе виделись несколько раз в году. Она частенько подсылала мне клиентов, многие из которых были ее соотечественниками, и за это время я освоил в необходимом объеме итальянский.

Признаюсь, для меня остается загадкой, что такого Чинта нашла во мне, и оттого тем больше я ценю нашу дружбу. И всегда помню о том, что, если б не она, я бы навеки был погребен в могильной тишине университетской библиотеки. В моей жизни она сыграла столь важную роль, что я не мог не задуматься над ее вроде бы ничего не значащим телефонным звонком в Калькутту. Казалось, она вновь остерегает меня от того, чтоб по привычке идти проторенным путем.

Глянув на часы, я убедился, что еще не слишком поздно для звонка Пие. Набрал ее номер, она ответила после второго гудка.

– Добрый вечер, Пия. Знаете, я решил все-таки съездить к святилищу.

– Отлично!

– Можно это сделать завтра? Или я чересчур долго думал?

– Завтра годится. На утро у нас заказан микроавтобус, вместе с Мойной вы доедете до Басонти, главного речного порта Сундарбана. Там вас встретит некто Хорен Наскар, на катере он отвезет вас к святилищу, а потом еще засветло доставит обратно в Басонти, где вас будет ждать такси, на котором вы вернетесь в Колкату. Если все сложится, к ужину будете дома.

– План замечательный.

– Вы сможете к пяти утра подъехать на кольцо Гол-парк? Там вас заберет наш автобус.

– Конечно, легко.

– И еще: приготовьтесь, что утром на реке ветрено и прохладно. Да, и захватите смену одежды.

– Зачем?

Пия засмеялась.

– В Сундарбане, скажем так, слякотно и немало воды.

– Понял. А вы-то когда уезжаете в Бхубанешвар?

– Завтра утром. Видимо, по возвращении я вас уже не застану?

– Наверное, нет, – сказал я и с надеждой добавил: – Может, свидимся в следующем году?

– Да, конечно. Тогда до встречи. Берегите себя.

– Вы тоже. До свиданья.

Типу

За несколько минут до пяти утра я, утеплившись джемпером и ветровкой, уже стоял на круговом перекрестке Гол-парк. Я внял совету Пии, и потому в холщовой сумке, висевшей на моем плече, была не одна, но целых две смены одежды, а также фотокамера, диктофон и электронная книга.

По обыкновению, улицы под нависшим мрачным небом окутал зимний вонючий смог, испятнанный кляксами фонарей. В начале шестого я расслышал отдаленный гвалт рассерженных голосов. Он становился все громче, вскоре в туманном мареве возникли два тусклых глаза, и через минуту возле меня остановился желтый автобус с логотипом Фонда Бадабон, из окон которого доносилась ожесточенная перепалка.

С моим появлением в салоне она стихла. На переднем сиденье я увидел Мойну, которая заняла мне место рядом с собой.

Тишина в автобусе длилась недолго. Едва мы тронулись в путь, как свара вспыхнула с новой силой.

Глянув через плечо, я обнаружил, что являюсь единственной взрослой особью мужского пола, все остальные пассажиры – женщины и дети. Впереди сидели сотрудницы фонда, облаченные, как и Мойна, в строгие накрахмаленные сари из натурального хлопка. Женщины на задах салона представляли собою пестрое сборище в мишурной синтетической одежде; некоторые из них были с детьми, кое-кто, прикрывшись краем сари, кормил грудью младенца.

Под разгоревшийся шум Мойна шепотом поведала, что женщины эти – “секс-труженицы” (был использован сей английский эвфемизм), выловленные полицией в кварталах красных фонарей Колкаты и других поселений. Поскольку все женщины родом из Сундарбана, стражи порядки обратились в благотворительный Фонд Бадабон, располагавший программой перевоспитания и трудоустройства падших женщин.

Причиной диспута стало невысокое жалованье, которое мог предложить фонд в своих мастерских. Предполагаемые ремесленницы утверждали, что на такие деньги прожить невозможно, а персонал фонда гневно отметал их запросы.

К сожалению, сказала Мойна, битва эта обречена на поражение. Опыт показал, что спасенные женщины почти поголовно возвращаются к прежнему образу жизни.

– Откуда такая уверенность? – спросил я.

Мойна устало вздохнула.

– Мы уже давно занимаемся этой проблемой. Со времен Айлы.

Вот так я узнал о циклоне Айла, в 2009-м обрушившемся на Сундарбан.

Бедствие это, рассказала Мойна, встретили иначе, нежели прежние циклоны. Еще в конце девяностых годов в регионе установили систему оповещения, что давало время подготовиться к удару стихии. Загодя были разработаны планы массовой эвакуации, и миллионы людей перебрались в безопасные районы Индии и Бангладеш. В результате счет жертв был удивительно мал – по крайней мере, несравним с числом погибших от циклона семидесятого года.

Однако долговременные последствия Айлы оказались ужаснее, чем у его предшественников. Во многих местах береговые укрепления были смыты, и море захватило прежде недоступные ему участки; огромные площади некогда плодородной земли превратились в солончаки, став непахотными на десятилетие, а то и навсегда.

Эвакуация населения тоже возымела эффект, которого никто не мог предугадать. Оторванные от родных корней, многие беженцы решили не возвращаться домой, сознавая, что их и без того тяжелая жизнь теперь станет еще более непредсказуемой. Общины разрушились, семьи распались, молодежь хлынула в города, пополняя и так уже разбухшие трущобы, старики, отказавшись от попыток заработать себе на пропитание, превратились в уличных попрошаек.

Сундарбан, нищий край, всегда привлекал торговцев живым товаром, но после Айлы они налетали роями, умыкая женщин в отдаленные бордели и увозя трудоспособных мужчин на стройки за тридевять земель, а то и на чужбину. Многие из уехавших так и сгинули.

Порой казалось, рассказывала Мойна, что вода и суша ополчились на обитателей Сундарбана. Люди рыли колодцы, но из земли хлестала отравленная мышьяком жижа, они возводили дамбы, но невиданной мощи приливы их сметали. Даже рыбаки бедствовали: некогда их лодки проседали от улова, а теперь считалось удачей, если сеть приносила горсть рыбешек.

И что оставалось делать молодой поросли?

Жизнь в Сундарбане была настолько тяжелой, что с каждым годом исход молодежи возрастал, парни и девушки влезали в долги и воровали, чтобы заплатить агентам по найму рабочей силы. Некоторые тайком пересекали границу с Бангладеш и записывались в трудовые бригады, убывавшие в Бенгальский залив. А если не получалось, платили контрабандистам, чтоб в лодках переправили их в Малайзию или Индонезию.

Избежать такой судьбы можно было только одним способом – получить образование. Но как ребятам и девочкам из лесной чащи, при свечах учившимся по старым, из рук в руки переходившим учебникам, состязаться с городскими сверстниками, в распоряжении которых подготовительные курсы и свободный доступ в интернет?

У Мойны задрожал голос, краем сари она промокнула глаза. Однако нового потока слов долго ждать не пришлось.

Родив сына, она часто мечтала, что мальчик первым в их роду окончит колледж, будет изучать медицину или инженерное дело. Но ничего хорошего не вышло, с самого детства его преследовали несчастья, начавшиеся со смерти отца, который погиб, работая на Пию.

Спору нет, Нилима, сотрудники фонда, соседи и больше всех Пия были очень добры к вдове с ребенком. Мойна никогда ни о чем не просила, но несчастный случай с ее мужем лег тяжким грузом на душу Пии, и та делала даже больше того, на что можно было рассчитывать. Например, купила Мойне домик в Лусибари и открыла банковские счета на ее имя – один для бытовых нужд, другой для образования мальчика. Пия потратила бессчетно часов на обучение паренька английскому и даже из Америки давала ему уроки по телефону или скайпу. Она подарила мальчику ноутбук, планшет, мобильный телефон последней модели, игровую приставку, музыкальный центр, а потом, узнав, что из-за частых отключений электричества он не может пользоваться этими устройствами, оплатила установку солнечных батарей на крыше.

– Вообразите, каково ему было владеть всем этим, обитая в Сундарбане, где ничего подобного в глаза не видели? – сказала Мойна.

Перечень даров был, как я понял, обобщающим образом затруднительного положения, в котором оказались мать с сыном из-за чрезмерной щедрости благодетельницы, поместившей их в пузырь благополучия посреди беспросветной нищеты подлинной жизни.

Конечно, все это делалось из добрых побуждений, но в результате мальчик так и не смог приспособиться к своей среде. Еще подростком он начал говорить о том, что хочет уехать в Соединенные Штаты. В тринадцать лет, когда он дорос до средней школы, Пия забрала его к себе в университетский городок в штате Орегон, где жила и работала. Однако эксперимент этот был обречен на провал: Пия обитала одна в маленькой квартире, питалась консервами и часто уезжала в командировки, у нее не было опыта семейной жизни и воспитания детей. Предоставленный себе, парень связался с дурной компанией и уже имел неприятности с полицией. Через пару лет Пия привезла его обратно, опасаясь, что в Америке дело кончится тюрьмой.

Мойна поразилась тому, как сильно изменился ее сын. В нем все было другим: одежда, стрижка, повадки. Даже имя его стало иным – свое истинное, Тутул, труднопроизносимое для американцев, он сменил на Типу и требовал, чтобы его называли только так, иначе просто не откликался.

Местная школа ему явно не годилась, и Пия устроила его в дорогой интернат в Колкате. Но и там все обернулось скверно. Американские замашки его не глянулись учителям и одноклассникам. Дела стали окончательно плохи, когда в школе прознали, что он – далит[23] из Сундарбана. Родом из этих краев одни шлюхи и лакеи, сказал какой-то ученик. Типу рассвирепел и здорово его отделал. Но парень тот был из влиятельной семьи, которая добилась исключения драчуна из пансиона.

Вернувшись в Сундарбан, он категорически отказался посещать школу, и ни мать, ни Пия не могли его заставить. На все их попытки мальчишка отвечал: “В интернете я узнаю куда больше, чем от любого учителя”.

Он и впрямь отменно управлялся с компьютером, да еще по-английски говорил, что твой американец, а потому имел источники дохода. К нему, вообще-то еще юнцу, за помощью обращались со всей округи. Типу начал зарабатывать, порой исчезал на несколько дней, но мать не знала, где он и откуда берутся деньги, а на ее вопросы он отвечал, что сотрудничает с центром по обработке телефонных обращений. Пришла пора подумать о колледже, да только Мойна уже утратила былую власть над сыном, который поступал как ему заблагорассудится. Он стал совсем чужим.

Мойна опять промокнула глаза и смолкла, глядя на рисовые поля и рыбные садки, мелькавшие за окном.

Я не мог и подумать, что мне суждено встретиться с Типу. Но в Басонти, когда мы шли по набережной, Мойна вдруг воскликнула:

– Ой, да вон же он! Типу!

– Где?

Она указала на невысокого худощавого парня, который, засунув руки в карманы джинсов, лениво шагал нам навстречу.

– Я и не знала, что он здесь. Наверное, Нилима-ди сообщила ему о вашем приезде. Только ее он и слушается.

В рассказе Мойны сын ее выглядел угрюмым озлобленным юнцом. Однако сейчас с одного взгляда стало ясно, что это личность совсем иного сорта: цепкий взгляд и порывистость движений наводили на мысль о голодной барракуде. Сходство с лоснящейся хищницей усиливали сияние серебряной вставки в ухе и высветленные пряди, торчавшие на макушке и прилизанные на висках. А что до его облачения, то майка с логотипом баскетбольного клуба “Нетс” и мешковатые джинсы, сползшие на бедра и явившие край ярко-красных трусов, в Бруклине смотрелись бы вполне уместно.

Быстро выяснилось, что наша встреча действительно организована Нилимой.

– Она попросила определить координаты святилища, чтоб знать его точную локацию, – уведомил Типу.

Сказано это было на вялом бенгали, но затем он перешел на английский, и голос его обрел живость.

– Здорово. – Типу подал мне руку. – Как оно, ничего?

– Здравствуйте. – Я ответил рукопожатием. – Я…

– Да знаю, кто вы такой, папаша, – ухмыльнулся Типу. – Про вас мне все известно.

Я оторопел.

– Откуда?

– Пробил вас в Cети.

Не знаю, что больше меня раздражило – нахальный тон или обращение “папаша”, точно к персонажу комикса. Не найдясь с достойным ответом, я решил просто игнорировать сию выходку.

– Где катер? – спросил я.

– Вон там. – Типу показал на причал, где сгрудились разнообразные суда.

– Какой из них наш?

– Вон тот.

Я-то думал, к святилищу меня доставит элегантное судно с мощным мотором, которое резво заскользит по воде, оставляя след из белых пенистых бурунов. Но увидел я неуклюжее корыто с кошмарными изображениями на бортах тигров и крокодилов, имеющих целью заманить однодневных туристов из Колкаты. Ни кричащая раскраска, ни лозунг на палубном ограждении “Веселые поездки по Сундарбану от Хорена Наскара” не могли скрыть того, что сие плавучее средство – всего-навсего уменьшенная версия устарелого парового баркаса, на бенгали известного как бхотбхоти, то бишь керосинка.

Мойна медлила с уходом, она, вероятно, охотно составила бы нам компанию, чтоб только подольше побыть с сыном. Однако Типу повелительным жестом отослал мать прочь, а меня настойчиво подтолкнул к сходням.

– Вперед, папаша, – скомандовал он. – Валандаться некогда. Шкипер уж весь извелся, говорит, упустим отлив. Валяйте на борт.

Сходни показались узковатыми, но я сумел-таки благополучно перебраться на палубу. За спиной моей раздался хриплый смешок.

– Молодец, папаша, справился! – Типу ловко пробежал по доске. – А я уж думал, сейчас дедок сковырнется!

Он втянул сходни на палубу и проворно отвязал швартовые канаты. В нутре катера затарахтел движок, из трубы вырвался густой клуб черного дыма. Судно отвалило от пристани и начало движение, неуклюже переваливаясь с боку на бок в такт с квохтаньем мотора.

Рядом со мной возник Типу.

– Заночуете здесь, папаша?

– Нет, я должен вернуться в город.

– Жалко, а то бы я устроил вам развлеченье. – Подмигнув, он сложил ладони ковшиками, словно поддерживая спелые груди, а затем описал руками окружности, изображая пышные бедра. – Смекаете, о чем я? Тут всегда есть где пошалить, только надо знать места.

Утратив дар речи, я безмолвно смотрел на него.

– Иль вы по другой части? – Типу достал из кармана цигарку. – Вам, как ветерану, первый косяк бесплатно.

Я понял, что он старается меня разозлить, и, не проронив ни слова, ушел в рубку.

На вид Хорену Наскару, кряжистому широкоплечему мужчине с брюшком, выпиравшим из-под белой рубахи и лунги[24], было за шестьдесят. Огромные солнечные очки в железной оправе скрывали верхнюю половину его пропеченного солнцем лица в глубоких морщинах, видимая часть которого напоминала старую автомобильную покрышку.

Усевшись на лавку подле рулевого, я достал блокнот.

– Стало быть, мы на пути к святилищу. А вы помните, как побывали там с Нилимой-ди?

– Конечно, помню. В семидесятом, после большого шторма. Ох уж и навел он шороху, еще хуже Айлы…

Вскоре я понял, что штормы служили Хорену мерилом времени. Если китайцы исчисляли течение лет эпохами императоров Цяньлун и Цзяцзин, американцы – правлением президентов Кеннеди или Рейгана, то для Хорена вехами на обширных временных пространствах были циклоны Бхола и Айла.

Последний внес серьезные перемены в его жизнь. До циклона Хорен, владевший несколькими судами, занимался рыбным промыслом. Но в шторм 2009-го два его траулера и другие корабли помельче перевернулись и затонули. После этого Хорен решил выйти из рыболовного бизнеса, поскольку доходы неуклонно снижались, перспективы же были явно безрадостны. Страховые выплаты он потратил на приобщение к туристической индустрии и сделал это очень вовремя, ибо Сундарбан набирал популярность у путешественников.

Мощный циклон семидесятого года запомнился иным – Хорен едва не лишился жизни. Шторм грянул, когда он вместе с дядей был в море. Их лодку выбросило на берег по другую сторону индийской границы. Суденышко не пережило жесткого приземления, а экипаж его забрался на дерево, где провел два дня, прежде чем увидел рыбаков из своей деревни, лодка которых чудом уцелела. Односельчане спасли потерпевших кораблекрушение. По дороге домой путники столкнулись с доселе невиданным хаосом, отбиваясь от бродяг, мародеров и бандитов, слетевшихся, точно стервятники, поживиться чужим добром.

Поездка к святилищу состоялась менее чем через неделю после сих испытаний, и потому легенда запомнилась Хорену в ином свете, нежели Нилиме, – то бишь злосчастьями, что выпали на долю Оружейного Купца, заставив его покинуть родные края. Например, в памяти лодочника ярко запечатлелась страшная засуха – обезводевшие реки, ручьи и пруды, смрад от гниющей рыбы и сдохшей скотины. Голод, ополовинивший население страны; родители, продающие своих детей; обезумевшие люди, дошедшие до пожирания трупов.

Слушая легенду в изложении Хорена, я подивился еще одному ее отличию от варианта Нилимы. В том пересказе Купец представал этакой жертвой, а у Хорена он выступал гордецом, считавшим, что благодаря своему богатству и уму сумеет уклониться от почитания божеств, представленных повелительницей змей.

В версии лодочника Оружейный Купец, загрузив на корабли свое семейство и все богатства, пустился в плавание именно потому, что хотел избегнуть владычества богини. Но гигантская волна (а точнее, баан, приливный бор, обычное явление на бенгальских реках) обрушилась на караван, лишив торговца почти всего состояния. Однако стихия пощадила его домочадцев, и вместе с ними он укрылся в прибрежной деревушке. На остаток денег Купец приобрел большой прочный дом, казавшийся надежным убежищем, и отправился в город за товарами на продажу. Вернувшись, он обнаружил, что в его отсутствие случился потоп и дом заполонили змеи со скорпионами, убившие его жену и семерых детей.

Но и тогда Оружейный Купец не оставил попыток улизнуть от Манасы Дэви: пассажиром корабля он отправился в дальние земли. Однако на полпути корабль захватили пираты, которые взяли Купца в полон и заточили в крепость. На его счастье, добросердечный капитан корабля (Хорен использовал слово накхуда, в старину имевшее широкое хождение в районах Индийского океана в значениях “судовладелец” и “шкипер”) выкупил пленника.

Хорен смолк и почесал голову.

– Накхуда прозывался каким-то мусульманским именем… Иль… нет, запамятовал.

– Может, Ильяс? – подсказал я.

– Точно! – Хорен пристукнул по штурвалу. – Накхуда Ильяс! С ним-то Купец и путешествовал по разным землям, покуда не добрался до Оружейного острова.

– Названий тех земель не запомнили? – спросил я.

Хорен опять почесался.

– Вроде как была земля из сахара, где все сладкое, а еще тряпичная страна и цепной остров. – Он недоуменно пожал плечами. – История длинная и, в общем-то, бестолковая.

– А что стало с тем лодочником-мусульманином, поведавшим вам эту легенду? У него же была семья, верно?

– Они жили в дхааме, покуда старик не умер. Из всей семьи остался только его внук, недавно похоронивший мать.

– Вы с ним знакомы?

– Немного, – кивнул Хорен. – Бывает, пересекаемся на реке. Зовут его Рафи, ему лет семнадцать-восемнадцать.

– Чем занимается?

– В основном рыбачит. Выкручивается как может.

– Как думаете, удастся с ним поговорить? Наверняка он кое-что знает о святилище.

Хорен задумчиво пожевал губами.

– Встречу-то, конечно, можно было бы устроить, останься вы тут подольше. Но вы же приехали всего на день?

– Да.

– Тогда не выйдет. – Заметив мое огорчение, лодочник добавил: – Хотя кто его знает, может, нынче он как раз в святилище. Я думаю, парень туда часто наведывается, когда не рыбачит.

Пароходик заложил крутой вираж и, покинув речную ширь, вошел в протоку, узкую, будто тоннель, пробитый сквозь лес. Отлив понизил уровень реки, и высившиеся берега в мангровых зарослях казались неприступными укреплениями из ила и густой листвы. Вокруг ни души, все – лес, вода, земля – словно замерло и вместе с тем дышало жизнью.

Прежняя словоохотливость Хорена, сосредоточившегося на коварно извилистом пути, иссякла. Не желая его отвлекать, я вышел из рубки и спустился на палубу.

Я стоял возле трапа и разглядывал мангровый лес, когда опять появился Типу. Цигарка, которую он мне предлагал, теперь торчала у него за ухом, в руке он держал бинокль.

– Не угодно ли воспользоваться оптикой, папаша? Услуга бесплатная, поскольку вы не всамделишный турист.

Я даже бровью не повел, что его рассмешило.

– Все еще злитесь на меня? – Типу попытался всучить мне бинокль. – Да ладно вам, папаша, я же просто подкалываю.

Отказ представил бы меня занудой, и потому я, этак нехотя, взял бинокль, поднес окуляры к глазам и настроил резкость. В этот момент катер обогнул береговой уступ, и протока вдруг закончилась, явив водную ширь, раскинувшуюся чуть ли не до горизонта.

– Река Раймангал, – сказал Типу. – На том берегу – Бангладеш.

– Да, вижу, хоть и нечетко.

– Бывали там, папаша?

Чиркнула зажигалка, я уловил резкий запах конопли.

– Раз-другой бывал в Дакке, – сказал я. – Моя семья, видите ли, жила в Восточной Бенгалии и сюда перебралась при Разделе Индии.

– Да-да, я знаю. – Типу едва не наступил на хвост моей фразе. – Ваша семья обитала в округе Мадарипур, верно?

Я опустил бинокль и уставился на него.

– Откуда вам это известно?

– Читал ваши публикации. – Он сощурился от дыма цигарки. – В вашем семейном чате.

– Что?! – возмутился я. – Но это же частная группа, вход в нее только по приглашению. Как вы получили доступ?

– Есть кое-какие способы. – Типу ухмыльнулся, показав свои акульи зубы.

Я испепелял его взглядом, не зная, что сказать. Он рассмеялся.

– Да все просто, папаша, – я веду страницы Нилимы в социальных сетях. Она же член вашей группы?

– Да.

– Ну вот так я и узнал, что ваши родичи из Мадарипура. А мне этот округ хорошо знаком.

Я вновь изумился.

– Вы бывали в Бангладеш?

Моя недоверчивость (и, похоже, наивность) вызвала у него новый приступ смеха.

– Конечно! И наведывался в ваш район. Всего-то и надо, что пересечь реку, а это пара пустяков. Желаете съездить?

– Нет. Тем более нелегально.

Типу пожал плечами.

– Я гляжу, вы верите в паспорта, визы и прочую муру, – сказал он, не выпуская самокрутку изо рта.

– Верю? – вскипел я. – Паспорт – это не вопрос веры!

– А чего ж так всполошились?

– Того!

Вообще-то он был прав. Я действительно верил в паспорта, визы, разрешения, зеленые карты и подобное. Для меня это были не просто куски бумаги или пластика, они обладали этакой святостью, распространявшейся на учреждения, их выдававшие. Я вспомнил себя у стоек паспортного контроля и тот беспредельный ужас, пронзавший меня, если иммиграционный чиновник вдруг хмурился. Не скрою, меня кольнула смешанная с обидой зависть к моему собеседнику, плевавшему на всякие документы.

– Но у вас же есть паспорт, если какое-то время вы жили в Штатах? – сказал я.

– Конечно, тогда у меня был паспорт. У него истек срок действия, а новый я не получил. На кой тратить время в государственных конторах? Есть способы гораздо проще. Если у вас имеются деньги, выбирайте, паспорт какой страны желаете – Бангладеш, Индия, Малайзия, Шри-Ланка и так далее. Только скажите, что вам нужно, у всякой ксивы своя цена. Но если речь о поездке на пару дней, не надо ничего вообще. Переправились через реку – и вы в Бангладеш.

– Но вам-то что там понадобилось? Насколько я знаю, вы работаете в телефонном центре или где-то в этом роде.

– Вот еще! – Типу скривился, словно я нанес ему смертельную обиду. – С чего вы взяли, что я там работаю?

– Матушка ваша сказала.

– Ей-то откуда знать? – Он презрительно фыркнул. – В этих центрах одни неудачники, я к ним близко не подойду.

Я понял, что он задет, и не отказал себе в удовольствии слегка съязвить:

– И где же вы работаете? На какого-нибудь воротилу ради бесплатной травки?

Типу отмел этот вариант пренебрежительным смешком.

– Наркота? Да нет, папаша, в сферу со скверной репутацией, где доходы снижаются, а риски растут, соваться незачем. Это не по мне. Куда как интереснее перспективные отрасли вроде той, с которой я нынче связан.

– Это какая же?

– Перемещение людей. – Типу ухмыльнулся. – Уже сейчас это одна из крупнейших мировых индустрий, но продолжает быстро расти. Торговый оборот ее за прошлый год исчисляется миллиардами. Но вы, поди, даже не слыхали об этой сфере?

– Вы правы. Понятия не имею, о чем вы говорите.

– Мои клиенты – люди, которым, скажем так, нужна помощь в поиске лучшей жизни.

Наконец я начал понимать, к чему он клонит.

– В смысле, мигранты?

– Именно. Люди вроде вас нынешнего или того, каким вы, наверное, были в моем возрасте.

– Но я-то уехал за рубеж легально. А ваша деятельность похожа на торговлю людьми.

Типу рассмеялся.

– Как вы, однако, любите громкие слова! Я лишь оказываю необходимую услугу. В наших краях полным-полно неграмотных и бедных как церковная мышь горемык, которые, продираясь сквозь жизнь, рыбачат, крестьянствуют, рубят бамбук в лесу или собирают дикий мед. И так изо дня в день. Но вот рыба ушла, пашня превратилась в солончак, а в джунгли не войдешь, не подмазав лесничего. Вдобавок то и дело налетает циклон, который все разносит к чертовой матери. Как быть этим людям? Какой у них выход? Пока ты молод, ты не станешь сидеть сиднем и ждать голодной смерти. Мигрируют даже звери – спросите Пию. Если у тебя есть хоть кроха мозгов, ты уедешь, а для этого нужен тот, кто тебе в этом поможет.

– То есть человек вроде вас? – сказал я скептически. – Юнец из городка в Сундарбане.

– Кое в чем юнцы очень хорошо разбираются, папаша. И одна из таких штук называется интернет. Вам знакомо это слово?

– При чем тут интернет?

– При том, папаша, при том. – В тоне моего собеседника слышалась оскорбительная снисходительность, словно он втолковывал недоумку. – Интернет – ковер-самолет мигрантов, их транспортная лента. Способ передвижения – самолет, автобус, корабль – абсолютно неважен, ибо человеческие массы перемещает интернет. Вот так просто, папаша.

– Минутку! – возразил я. – Не вы ли сказали, что в своем большинстве эти люди бедны и неграмотны? Как же они выйдут в Cеть?

– Папаша, двадцатый век давно закончился. Компьютер больше не нужен, достаточно мобильника, который нынче есть у всех. Пусть ты неграмотный, позвонить и сказать, что тебе требуется, уж как-нибудь сумеешь, а все остальное сделает твой виртуальный помощник. Вы удивитесь, насколько хорошо и быстро соображает народ. Путешествие начинается не с покупки билета и получения паспорта, но с телефонного звонка и технологии распознавания голоса.

– То есть надо просто кому-то позвонить?

– Нет, все гораздо замысловатее. Как, по-вашему, человек понимает, что хочет лучшей жизни? Откуда, черт возьми, люди вообще знают, какая она, эта самая жизнь? Разумеется, через свой мобильник, где они видят фото иных стран, рекламу чего-то совершенно сказочного и всякую хрень в социальных сетях, опубликованную теми, кто уже совершил путешествие. И как же, вы думаете, эти люди поступят? Вернутся на рисовые поля? Вы, папаша, не пробовали заняться рисом? Не проводили, согнувшись в три погибели, целый день на пекле, когда вокруг кишмя кишат змеи и мошкара? Вы думаете, кто-нибудь захочет этого, поглядев на фото приятелей, которые в берлинском кафе попивают карамельный латте? И тогда мобильник, показавший все эти картинки, становится проводником к связнику.

– Кто это, связник?

– На бенгали он называется далал. Это человек, который обеспечивает необходимые связи, отсылая мигрантов к одному абоненту, другому, третьему. Отныне мобильник – их жизнь, их путешествие. С помощью телефона оплачивают все стадии поездки, он же извещает, какой путь открыт, а какой нет, помогает найти пристанище и сохранить контакт с друзьями и родственниками, где бы они ни были. А по прибытии на место помогает освоить легенду.

– Какую еще легенду?

– О, это самая приятная часть моей работы – сочинение легенды для клиента. Я, знаете ли, славлюсь своими легендами.

– Не понимаю.

– Объясню. – Типу уже не просто говорил, но ритмично, словно рэпер, приплясывал, тыча в воздух рукою с самокруткой. – Если просишь убежища, скажем, в Швеции, надо подкрепить свою просьбу легендой, но не какой-то там старой байкой. Нужна история, которую захотят выслушать. Россказни о голоде после наводнения, хворях из-за мышьяка в грунтовых водах, жестоком хозяине, избивающем за неуплату долга, – для шведов все это хрень собачья. Политика, религия и секс – вот что им требуется, и ты, если хочешь их заинтересовать, должен выдать рассказ о том, что тебя травят. И в этом я помогаю своим клиентам, снабжая их подобными историями.

Я не понимал, говорит ли он всерьез или просто выпендривается, но слушал его, пребывая в этаком завороженном ошеломлении.

– Можно подробнее, с примерами? – попросил я.

– Беженцам из Бангладеш я советую выдать себя за индуистов или буддистов, спасающихся от гнета мусульман, а мигранты из Индии получают такую же инструкцию, но с точностью до наоборот, и все это прекрасно срабатывает. Кроме того, европейцы обожают истории, связанные с сексуальной ориентацией и половой идентичностью. Искусство, папаша, в том, чтобы определить, кому что подойдет. Надо изучить клиента и решить, какая легенда ему сгодится. Я, можно сказать, оказываю услугу “из пункта в пункт”.

– Каким образом клиенты о вас узнают, по объявлению или как?

– Никакой рекламы. Только молва в социальных сетях. Человек видит публикацию бывшего клиента и решает пойти тем же путем. Или просто заинтересуется, заглянет с друзьями, расспросит. Если желание созрело и денег у человека достаточно, я свожу его со связником. – Типу простер руку к дальнему берегу, изобразив нечто вроде танцевального па. – Большинство связников обитает в округе Мадарипур, вот почему время от времени я наведываюсь в Бангладеш.

– То есть в Индии такие услуги недоступны?

– Вполне доступны. Но в Бангладеш система отлажена лучше, поскольку существует давно. Я думаю, она работает бесперебойно с той поры, как пришли в движение семьи вроде вашей, папаша. Только не говорите, что ваши предки оформляли паспорта и визы, чтобы пересечь реку. Обошлись без них, верно?

– Верно, – сказал я. – Но тогда все было иначе. Сейчас граница наверняка охраняется. Не боитесь попасться? Там же полно пограничных нарядов.

– Ну и что? – Типу затянулся цигаркой. – Думаете, легко закрыть такую границу, что пролегает через лес на болотах? Кто знает обходные пути, обойдет и наряды. Ну а случись нарваться на погранца, ему расценки известны. Это лишь вопрос денег, которых в нашем деле хватит на всех.

Типу глянул на меня, глаза его блеснули. Он щелчком отправил окурок за борт.

– Надеюсь, папаша, вы не собираетесь болтать об этом с моей матушкой или Пией, правда?

– Нет, если вам не угодно.

– Не угодно. Я хочу, чтобы вы вообще не касались этой темы, окей?

– Хорошо. Не буду.

– Лучше не надо. – Он усмехнулся, но в тоне его слышалась легкая угроза. – А то еще выйдет какая-нибудь гадость.

– Например?

Ухмылка стала шире, показав зубы.

– Вдруг я залезу в ваш компьютер, и поди знай, чем это кончится.

Святилище

Уровень воды уже так понизился, что берег, извилисто уходивший вдаль, выглядел крепостной стеной, вылепленной из ила и увенчанной непроходимой путаницей густой листвы и паутины корней.

Моему непривычному глазу зеленовато-бурая матовость пейзажа казалась однообразно непроницаемой. Но, подметив туда-сюда метавшийся взгляд Хорена, я понял, что для человека, знающего, куда смотреть, лес полон знаков, поддающихся расшифровке и прочтению, как некие доисторические письмена.

Однако потом даже наш кормчий слегка растерялся.

– Помнится, дхаам должен быть где-то здесь. – Хорен показал на берег. – Но этот участок реки, похоже, сильно изменился.

В конце концов святилище в бинокль сумел разглядеть Типу.

– Ойдже! Вон оно! – крикнул он, тыча пальцем вдаль.

Приподняв темные очки, Хорен всмотрелся в размытое пятно на речном берегу.

– Парень прав, – проворчал он. – Но храм совсем не там, где я думал.

– Как так? Не мог же он переместиться.

– Переместилась река, – был ответ. – Когда последний раз я видел дхаам, он стоял в глубине острова, а теперь – почти у самой воды.

Катер подошел ближе к берегу, и стало видно, что храм отделен от водной кромки двумя сотнями ярдов слякотной земли, утыканной острыми побегами мангровых деревьев. На нижней палубе Типу уже готовился к высадке – снял рубашку и кроссовки, до колен закатал джинсы. При этом он опять смолил тупорылую самокрутку.

– Ну что, папаша, не желаете курнуть? – подмигнул Типу, протягивая мне цигарку. – Маленько взбодритесь.

Я помотал головой и отвернулся, но, оказалось, он еще не закончил.

– А вы что, так и собираетесь идти? – Ухмыляясь, Типу оглядел мои брюки и ветровку. – В этаком наряде да по грязи к цели прибудете вот таким… – Он изобразил зомби. – На вашем месте я бы разоблачился.

Конечно, он был прав. Я разделся до трусов и обмотал чресла лунги, которым одолжился у Хорена. Бумажник, телефон и прочие мои вещи лодочник спрятал в железный ящик.

– Коли свалитесь в грязь, все это придет в негодность, – сказал Хорен. – Если что понадобится, потом вам доставим.

Перед выходом на берег он дал мне полезный совет:

– Представьте, что ваш большой палец на ноге – это коготь, цепляйтесь им за дно, вот так…

Затем, придерживая лунги в паху, проворно сбежал по сходням и ступил в мягкий блестящий ил. На несколько секунд Хорен замер, погружаясь в слякоть, и лишь когда она дошла ему до бедер, по-аистиному задрал ногу и сделал шаг.

– Не спешите! – крикнул он, обернувшись. – Продвигайтесь очень медленно!

Но все было попусту.

Я не мог и представить, каково это, когда нечто липкое и скользкое трогает тебя за икры и ступни, погрузившиеся в полужидкое месиво. Я запаниковал и рванулся напролом, не вытаскивая ног из жижи. В следующую секунду я плюхнулся ничком в бархатистую топкую грязь, услышав заливистый смех Типу.

Думаете, я грохнулся всего раз? Нет, я падал на каждом втором шаге, хоть спутники мои поддерживали меня под руки. Рот, глаза и уши вмиг забились илом, словно первобытная среда востребовала мое существо обратно.

Сквозь залепленные грязью очки я ничего не видел, но с маниакальным упорством удерживал их рукой на переносице, ибо они казались последней связью с цивилизацией. Ослепленный напрочь, я не смог обойтись без помощи моих поводырей, даже когда глубина зыбкой каши уменьшилась до пары дюймов. Вскоре я почувствовал, что поднимаюсь на взгорок, и, споткнувшись обо что-то, ощутил твердую поверхность под ногами.

Взяв меня за локоть, Хорен прервал мое шествие:

– Стойте здесь, не двигайтесь!

Повинуясь приказу, я дрожал на январской прохладе и прислушивался к неясному жестяному звяканью рядом. А потом меня окатили водой, и от этакого ледяного душа я мгновенно окоченел, не в силах шевельнуться или вымолвить хоть слово. Затем чей-то палец влез мне в ухо и выковырнул из него грязевую затычку, позволив услышать смех Типу.

– Я же говорил, папаша, с косячком оно было б легче.

Хорен водрузил мне на нос мои отмытые и протертые очки, и я как будто очнулся от кошмара. Оказалось, я в мощеном дворе, рядом колодец, на бортике которого стоит ополовиненная бадья с водой. Передо мной – строение с провалившейся крышей, дыра в ней затянута синим брезентом. Деталь эта и пара горшков на еще не остывших углях погасшего костерка говорили о том, что жилище обитаемо.

– Похоже, Рафи был здесь совсем недавно, – сказал Хорен. – Вон, сети развешаны и дрова приготовлены. Наверное, он ненадолго отлучился, скоро вернется.

– А куда же он мог уйти?

Хорен поскреб в затылке.

– Есть на реке пара мест, куда об эту пору наведываются рыбаки. Если хотите, мы с Типу на бхотбхоти туда сгоняем, поищем его.

Я ухватился за любезное предложение.

– Да, пожалуйста, поезжайте.

– А как же вы?

– Я побуду здесь, огляжусь.

– Ладно, мы быстро, – кивнул Хорен.

После ухода моих спутников я хорошенько осмотрелся, и тогда вдруг выяснилось, что все давешние передряги – унизительное барахтанье в грязи и крещение ледяной водой – были не зря.

Я стоял посреди прямоугольного двора, но не сразу увидел храм, который был за моей спиной, на краю обнесенной забором территории.

Время не пощадило постройку, размером не больше крытых тростником хижин, столь привычных в бенгальских селениях, однако от неожиданной прелести ее буквально захватило дух.

Изогнутая крыша имела форму перевернутой лодки, и потому-то, видимо, Нилиме вспомнились храмы Бишнупура. Ничего удивительного, ибо и прочие детали – красновато-коричневый цвет стен, облицовка фасада – выдавали самый знаменитый архитектурный стиль Бенгалии, в семнадцатом веке зародившийся в царстве Бишнупур.

Стиль этот идеально соответствует месту своего возникновения – в том смысле, что в нем отражены формы и линии построек бенгальской глубинки. Кроме того, он позволяет искусно использовать местный, легкодоступный строительный материал. Отказавшись от роскоши камня (коего в Бенгалии очень мало), он обращается к обожженному кирпичу из речного ила (в коем нет недостатка). На мой взгляд, насыщенный цвет этого тонкого и прочного кирпича – одна из составляющих славы бишнупурского стиля.

Однако кирпичное строение не допускает настенной резьбы, какую видишь в величественных каменных соборах Южной и Центральной Индии (или, скажем, Явы и Камбоджи), а потому в храмах Бишнупура легендарные сюжеты (неотъемлемая часть подобных сооружений) излагаются посредством терракотовых фризов и барельефов на панелях, вделанных в стены.

Конечно, святилище не выглядело выдающимся образцом означенного архитектурного стиля, но, к моему восторгу, фасад был украшен изрядным числом фризов. Если храм и впрямь связан с легендой об Оружейном Купце, подумал я, то на некоторых панелях непременно должны быть изображения ружей (вернее, мушкетов).

Все мои недавние страдания мгновенно забылись, я уже не думал о промокшей одежде, но в ознобе любопытства подобрал подол лунги и приблизился к строению.

Больше всего я боялся, что от времени фризы стали неразличимы, и опасения мои подтвердились, ибо осадки и ветер сильно их повредили. Но затем, к моей вящей радости, я обнаружил, что исходные (как я считал) изображения сохранены весьма удивительным способом: некто очень старательно обвел их контуры осколком какого-то изделия из красной глины. Я тотчас подумал о чашках, какие встретишь в любой индийской чайной, и, глянув под ноги, увидел россыпь осколков глиняной посуды.

Обводка повторяла то, что выглядело незамысловатыми, корявыми знаками. Кое-где линии немного стерлись, но изображения оставались разборчивы. Как принято в знакописи, отдельные символы и мотивы повторялись в разных сочетаниях. Наиболее заметной была пара фигур в тюрбанах, каждую из которых сопровождал определенный символ. Один из них – открытая ладонь под сенью распустившей капюшон кобры – легко расшифровывался. Если так обозначена Манаса Дэви, богиня змей, то сопутствующая ей фигура представляет, видимо, Оружейного Купца. Из сего следовало, что вторая фигура – это Шкипер Ильяс. Я был почти уверен в своем выводе, вот только не мог истолковать сопровождавший моряка символ, который прежде не встречал:

Некоторые изображения легко поддавались прочтению. Кое-где Купец и Шкипер сидели в лодке, что явно отсылало к их странствиям. На одной панели они были изображены с какими-то волнистыми штуковинами, которые я трактовал как морские раковины, собранные в очередном порте захода. Другая панель представляла книгу в виде иллюстрированного манускрипта из пальмовых листьев. На предпоследней панели Купец был вроде как связан, что тоже не представляло загадки – видимо, так излагался эпизод, когда пленника везли на Цепной остров, чтобы продать в рабство.

Однако многие фигуры и символы были непостижимы. Например, курган под сенью двух пальм или множество трепещущих стягов и вымпелов. Но самым непонятным был повторяющийся символ в виде двух концентрических кругов:

И что же он означает? Словно этого было мало, иногда круги изображались под перекрестьем линий:

Не меньше озадачивало отсутствие предвкушаемых мною ружей и мушкетов. Единственный намек на оружие несло изображение фигуры в шлеме, державшей в руках нечто продолговатое – то ли мушкет, то ли копье. Видимо, так был представлен пират-европеец (на бенгальском – хармад). Он явно был вооружен, но вот ружьем ли?

Я внимательно разглядывал фризы, стараясь запечатлеть их в памяти. Какая жалость, думал я, что при мне нет телефона, которым можно все зафиксировать. Черт, нет даже листка бумаги и карандаша, чтоб зарисовать…

Как только вернется Хорен, попрошу его отдать мне телефон и фотокамеру.

В глубокой задумчивости, навеянной изображениями, я безотчетно миновал арочный вход и очутился в храме.

После яркого уличного света показалось, что внутри царит непроглядный мрак. Однако гулкий отзвук, сопровождавший шлепанье моих босых ног, известил о сводчатом зале, характерном для данного архитектурного стиля: просторные интерьеры бишнупурских храмов свидетельствовали, вероятно, о влиянии исламских и христианских культовых сооружений. Но определить размеры окружавшего меня пространства я не мог, ощущая только скользкую мшистость пола под ногами и легкую затхлость сырого прохладного воздуха.

Я еще не обвыкся с сумраком, когда за спиной моей раздался негромкий звук, похожий на ворчание. Я резко обернулся, готовясь увидеть приблудную собаку. Но нет. В дверном проеме стоял лохматый парень, ошалело вылупившийся на меня.

И кто же это, как не долгожданный Рафи? Обрадованный донельзя, я устремился к нему и громко выкрикнул:

– Эй то! Наконец-то! Я уж вас заждался!

Парень испуганно попятился, чему я в общем-то не удивился, ведь перед ним был незнакомец – возможно, злоумышленник. И все же отклик его выглядел чрезмерным и даже смешным: в вытаращенных глазах плескался неописуемый ужас, словно обладатель их узрел монстра.

– Я просто гость, – сказал я, стараясь его успокоить. – Приехал из Колкаты.

Но слова мои не остановили отступления, парень пятился, покуда не уперся спиной в колодец, и лишь тогда замер. Уставив взгляд в землю, он тяжело дышал, будто чудом избегнул смертельной опасности.

Я видел перед собою не до конца сформировавшегося юношу, у кого длинные руки-ноги еще не стали соразмерны гибкому телу. На узком лице с пушком над верхней губой выделялись крупные глаза, опушенные густыми ресницами, и пухлый вишневый рот, уголки которого смотрели вниз. Босые ноги покрывала корка засохшего ила, наряд состоял из заношенной рубахи и линялого лунги, подвернутого выше колен. Копна нечесаных волос и настороженный сверкающий взгляд придавали юнцу сходство с изящным диким зверьком, в любой момент готовым задать стрекача.

– Извините, что я так вот нежданно нагрянул, – сказал я. – Вы же Рафи, верно?

Парень кивнул.

– А вы кто такой? – спросил он, напрягшись. Бенгальский его был с налетом местного сельского выговора. – И что вы здесь делаете совсем один?

– Меня зовут Динанат Датта. – Я старался говорить как можно мягче. – Я приехал взглянуть на храм, привез меня Хорен Наскар…

– Вот как? Но где же он сам? Я не видел его катера.

– Он сказал, что вы, наверное, где-то рядом, и поехал за вами. Это я попросил его вас отыскать.

– Кено? Ки чай? – У парня настороженно округлились глаза. – Зачем? Что вам надо?

– Всего лишь задать несколько вопросов о святилище.

– Вряд ли я буду вам полезен, – отрезал Рафи. – Я мало что знаю.

– А кто же тогда обвел настенные изображения?

– Это мать постаралась. В прошлом году она умерла.

– Сочувствую. Неужели матушка не поведала вам о дхааме?

– Так, маленько, – переминаясь, ответил Рафи.

Я не понимал, искренен он или уходит от темы.

– Наверняка мама и дед рассказывали вам истории о здешних местах. – Я пытался его разговорить. – Хоть что-то вы запомнили?

– Совсем немного, – нехотя сказал Рафи.

– Ладно, давайте вместе глянем на изображения. Поделитесь тем, что помните.

Либо память его оказалась более цепкой, либо услышанные в детстве истории так легко не забываются. Во всяком случае, он опознал многие образы и сообщил интересные детали.

Оказалось, моя догадка касательно Оружейного Купца и сопутствующего ему символа была верна. Не ошибся я и с определением второго персонажа в тюрбане как Шкипера Ильяса, его наставника и компаньона. Однако о символе, сопровождавшем фигуру капитана, Рафи знал не больше моего.

Зато он подтвердил мое предположение о личности фигуры в шлеме – это и впрямь был пират, главарь хармадов, пленивший Оружейного Купца, когда тот бежал за море, спасаясь от гнева Манасы Дэви.

Однако в некоторых своих трактовках я оплошал, особенно в толковании рисунка с морскими раковинами. Это были не моллюски, но каури, и Рафи, отметив сию деталь, прояснил очень важный элемент легенды.

Пленив Оружейного Купца, пираты привезли его на невольничий рынок. Вот тогда-то в жизнь торговца вошел Шкипер Ильяс: распознав в нем образованного и много повидавшего человека, капитан его выкупил и дал ему свободу. В благодарность Купец указал Шкиперу изобиловавший каури остров, где оба изрядно обогатились.

Упоминание каури подстегнуло мою мысль: помнится, где-то я читал, что в районе Индийского океана и за его пределами эти раковины многие века служили деньгами. Да-да, точно, и собирали их на одном-единственном острове, название которого… ах ты черт, выскочило из головы… Но вспоминать было некогда, поскольку Рафи уже перешел к следующему фризу и продолжил рассказ.

Набрав уйму каури, Купец и Шкипер направились в другие земли – рассказчик показал на панель с изображением кургана под сенью двух пальм. Сперва они прибыли в Край Сахарной Сласти (Таал-мисрир-деш), но там их встретили изрыгающие яд чудища, вынудившие к бегству в иное место – палец Рафи переместился к фризу со стягами и вымпелами. Земля эта называлась Край Платков (Румаали-деш), но и там путников преследовали напасти. Манаса Дэви наслала знойные ветра, и пала такая сушь, что однажды от горячего воздушного потока занялся пожар, спаливший дом странников и вообще все вокруг. Возложив вину за трагедию на злосчастных путешественников, осерчавшие жители изгнали их вон. И тогда Шкипер Ильяс надумал отправиться туда, где богине их не достать, ибо там не водились змеи, и посему пристанищем им стал Оружейный остров (Бондук-двип). Это не просто остров, сказал Рафи, но остров внутри острова, и потому он обозначен символом из двух концентрических кругов.

– А что означают круги под перекрестьем линий?

Рафи почесал голову.

– Как-то раз дед сказал об этом, да я забыл.

Судя по тону, мои вопросы его уже утомили. Рафи отвернулся от фризов и махнул рукой:

– Чепуха это, конечно. – Он взъерошил свои космы. – Нет никакого Края Сахарной Сласти, никакого Оружейного острова. Все это сказки. Никто не может повелевать змеями.

Сказано это было с горячностью, но в голосе Рафи слышалось нечто, наводившее на мысль о том, что его неверие в легенду продиктовано каким-то давним разочарованием, сродни тому, какое охватывает детей, узнавших, что Санта-Клаус и фабрика игрушек на Северном полюсе не существуют.

– Вестимо, – поддакнул я. – И святилище, разумеется, никак не связано с Манасой Дэви.

Длинные ресницы удивленно дрогнули.

– Почему вы так решили?

– Иначе здесь жила бы змея, какая-нибудь кобра.

Метаморфоза, произошедшая с моим гидом, меня изумила: окаменевшее лицо, остановившийся взгляд, зажатый рукой рот.

– Ки хойечхе? – спросил я. – Что случилось?

Рафи медленно убрал руку ото рта и прошептал:

– Так оно и есть.

– Так и есть – что?

– В святилище живет кобра. Уже много лет.

Пришла моя очередь тупо уставиться.

– Глупости, – сказал я. – Я же туда заходил, там никого нет.

– Она была у вас за спиной. Вы повернулись, и я увидел ее прямо за вами. Голова с раздувшимся капюшоном качалась над вашим плечом. Такой я ее еще не видел. Когда я здесь, она не показывается, и я ее не беспокою. Она отпугивает других змей и зверей. Я никогда не вхожу внутрь, а вы, наверное, ее потревожили.

Я помотал головой:

– Да быть этого не может…

В тот момент я был абсолютно уверен, что парень шутит или, не дай бог, бредит. Невообразимо, чтобы я вторгся в змеиное логово, такого просто не случается с затворниками-антикварами, что большую часть дня пялятся в мониторы и старинные книги.

Мы уже прошли к дальнему краю стены рядом с изгородью, откуда не просматривалась темная внутренность храма.

Услышанное казалось настолько диким, что ноги сами понесли меня к арочному входу, я опомниться не успел, как уж стоял на крыльце. Еще шаг – и я вошел бы в храм, чтоб удостовериться в своей правоте.

И вот тут молниеносно, как рассекающий воздух хлыст, она вынырнула из тьмы и встала на хвост, будто знала, что незваный гость еще объявится.

Нас разделяло всего несколько футов, и я видел, что это не простая, но королевская кобра – огромный гамадриад, чья голова была вровень с моей.

Мелькал раздвоенный язык, блестящие черные глаза смотрели в упор, слышалось глухое ворчанье (позже я узнал, что данные особи не шипят, но издают этот своеобразный звук).

Я окоченел и будто прирос к земле; кобра легко могла меня достать, однако по сей день я убежден, что она никому не причинила бы вреда, если б не тот неожиданный оборот событий.

Я не ведал, что минутой раньше Типу вернулся с реки. Он увидел картину, разворачивающуюся на его глазах, и решил, что я на волосок от гибели. Схватив рыболовную сеть, он подкрался к храму.

Снасть взлетела в воздух, и лишь тогда я осознал присутствие Типу, а тварь с невиданной быстротой и мощью атаковала, в неуловимом выпаде вонзив клык в его левую руку выше локтя.

Затем, столь же внезапно, как появилась, кобра исчезла, а сеть накрыла пустое место. Типу схватился за руку, у него подкосились ноги, он медленно осел на землю. Глянул на рану, потом перевел взгляд на меня и прошептал:

– Чего делать-то, папаша?

Ошеломленный, я беспомощно молчал.

– Надо ж было притащить нас сюда…

Я посмотрел на Хорена, который застыл как изваяние, лицо его превратилось в маску ужаса.

– И что теперь… – проговорил Типу. Потом он смолк, глаза его закатились, явив белки.

К нам подбежал Рафи, и меня накрыло волной облегчения, ибо он, похоже, знал, что нужно делать. Поддернув лунги, парень встал на колени и приник губами к ране на быстро опухавшей руке Типу. Он стал высасывать яд, да так энергично, что аж покраснел от натуги.

Потом хотел сплюнуть отраву, наполнившую его рот, но вдруг рыгнул и схватился за грудь.

– Что, проглотил? – опешил Хорен.

Морщась, Рафи кивнул.

– Ничего, ничего, – сказал Хорен. – В желудке яд не подействует, лишь бы в кровь не попал.

Рафи яростно отхаркался и отер рот.

– Если кобра чем-то одарила, от этого уже не избавишься. Так мой дед говорил. – Он стиснул руку Типу выше раны. – Нужна какая-нибудь веревка.

Хорен оторвал бечеву от сети, валявшейся на земле, и Рафи наложил жгут, использовав сучок как закрутку.

Тем временем Хорен соорудил из сети подобие гамака.

– Так легче доставить парня на катер, – сказал он. – С долей везенья, через пару часов он будет в больнице Лусибари.

Типу переложили на самодельные носилки, Рафи и лодочник понесли его к реке, я шел следом.

– Вы уж постарайтесь не падать! – через плечо рыкнул Хорен, добравшись до водной кромки. – Валандаться с вами некогда.

Видения

Типу не открыл глаза и не проронил ни звука, пока его перекладывали на циновку в затененной каюте. Он не шелохнулся, даже когда громко затарахтел мотор и катер пришел в движение. Казалось, он был без чувств. Но потом вдруг глаза его распахнулись, он повернул голову и посмотрел на свою руку, ужасно вздувшуюся и обескровленную. Взгляд его застыл на ране, похожей на кратер вулкана из разбухшей плоти.

– Эта ки, что это? – жалобно, точно ребенок, спросил он. – Во мне как будто что-то сидит и не отпускает. Отчего так?

– Не смотри на руку и ни о чем не думай, – сказал Рафи. Он опустился на циновку и, скрестив длинные ноги, осторожно положил голову Типу себе на колени. – Не бойся. Тебя укусила не обычная змея. Дед говорил, она послана оберегать нас.

Взгляд Типу был мутен, он, похоже, не понимал, что ему говорят.

– Кто ты? – спросил он. – Кажется, я тебя знаю.

– Да, верно, – сказал Рафи. – Амадер коно поричай ней, раньше мы не встречались, но и у меня такое чувство, будто мы знакомы.

– Почему так?

– Неважно. Лежи спокойно, сейчас это главное.

– Спокойно? Откуда взяться покою… если внутри… все горит огнем…

Я передал Рафи бутылку с водой, он поднес ее к губам раненого. Типу пил большими жадными глотками, вверх-вниз прыгал его кадык. Наконец он оттолкнул бутылку.

– Все равно… пожар не унимается…

– Попей еще, – сказал Рафи.

Типу откинул голову ему на колени, глаза его закатились, из раскрытого рта потянулась нитка слюны. Тело его стало мелко подергиваться, точно у животного, которому что-то снится. Но запрокинутая голова с белками глаз, как у слепца, и провалом раззявленного рта оставалась неподвижной.

Казалось, минула вечность, прежде чем конвульсии стихли и глазные яблоки вернулись в нормальное положение, однако Типу все еще не очнулся. Он как будто опять впал в прежнее полубредовое состояние и не понимал, что с ним происходит.

– Где я, где? – Взгляд его стал чуть осмысленнее.

– На катере Хорена Наскара, – сказал я. – И мы здесь, с тобой.

Типу выкинул руку, словно пытаясь оттолкнуть меня.

– Нет!.. Я в воде!.. Они подступают…

– Ке? Кто? – Рафи осторожно отер ему лоб в бисеринах пота. – Кто подступает?

– Не разглядеть… вижу только тени, они все ближе… Но им меня не достать…

– Почему?

– Им не дадут…

– Кто?

– Змеи…

– Какие змеи?

– Неужто не видишь?.. Они повсюду… Вот здесь… и там… и там… – Типу тыкал пальцем в воздух. – Везде… Ну, видишь?..

Он был неподдельно изумлен тем, что видимое ему для нас незримо. Все это меня сильно взбаламутило.

– Здесь нет никого, кроме нас! – воскликнул я, чем заслужил сердитую отповедь Рафи:

– Откуда вы знаете, что здесь только мы? Чуп корун! Уймитесь! Пусть говорит что хочет. А если вам не нравится, уйдите!

Злость в его голосе меня ошеломила; он был похож на зверя, защищающего своего детеныша.

Меж тем речь Типу лилась потоком:

– Они на мне… обвили руки, ползут по ногам… но я их не боюсь… они хотят помочь… иначе меня бы уж схватили…

– Кто? – спросил Рафи. – Кто тебя схватил бы?

– Они… тени…

– Кто они такие?

– Я их не вижу… просто шевелящаяся пустота… она хочет затянуть в себя…

Голос Типу угас, глаза опять закатились, подергивания возобновились, и я понял, что он вновь впал в забытье.

Все это время Рафи оглаживал его по лбу и волосам. Трудно было представить двух более непохожих людей: один с нечесаными космами и насторожен, как дикий зверь, другой со вставкой в ухе и высветленными прядями, однако между ними будто возникла странная связь, словно отрава, высосанная одним из другого, их чуть ли не породнила.

Я уже не мог смотреть на судороги Типу и, выйдя из каюты, поднялся в рубку.

– Я слышал ваш разговор, – глянув на меня, сказал Хорен. – Похоже, Типу бредит, он бадже бокчхе, несет околесицу.

Обыденность бенгальской поговорки меня сильно ободрила. Ну конечно, подумал я, парень в горячке, которая зачастую сопутствует шоку.

– Да уж, болтает всякий вздор, – кивнул я.

– Но это не так уж плохо. Раз лопочет, значит, борется за жизнь.

– Как долго нам еще ехать?

Хорен сверился с мобильником, прилаженным к приборной доске.

– Часа полтора, не меньше. – Он поманил меня к себе. – Сможете постоять за штурвалом? Мы вошли в зону действия связи, надо позвонить Мойне, чтоб все приготовила в больнице.

Я опасливо взялся за штурвал, Хорен вышел на мостик и набрал номер. Пустынная речная ширь не требовала от меня никаких маневров. Одно удовольствие стоять и смотреть на расстилающуюся водную гладь, щурясь от яркого солнышка.

– Ничего, если я схожу проведать Типу? – спросил Хорен.

– Конечно, идите, – охотно согласился я. – Еще пару минут я постою на вахте.

Однако Хорена не было минут десять. Когда он вернулся, лицо его показалось мне странным.

– Что-то случилось? – спросил я, уступая ему место за штурвалом.

– Типу опять молол чушь и все просил Рафи сказать свое имя. Тот назовется, а Типу мотает башкой – мол, нет, не то. Да ладно, говорю я Рафи, не обращай внимания, он же не в себе. А парень вдруг заявляет: нет, все верно, Рафи – это ласкательное прозвище, а настоящее его имя – Ильяс, которое дед дал ему в честь персонажа легенды. Услышав это имя, Типу успокоился, помолчал и говорит: имя правильное, теперь я тебя узнаю. – Хорен недоуменно вскинул брови, потом нахмурился. – По словам Рафи, только дед называл его этим именем. Странно, правда? Откуда Типу знает это имя, если прежде никогда не встречался с Рафи?

– Ничего странного, – отмахнулся я. – Утром Типу мог слышать наш с вами разговор о легенде, и имя “Ильяс” засело у него в голове. И ничего удивительного в том, что дед, смотритель святилища, дал внуку такое имя.

– Да, наверное, так оно и есть. – Хорен облегченно выдохнул и посмотрел на часы. – Идем хорошо, теперь уже недолго. Вы бы шли вниз, приглядели за парнем, а?

На пороге каюты я замер, услышав крик Типу:

– Тени близко, совсем близко!.. От них веет холодом!.. Мне очень холодно… держи меня, держи…

Рафи положил руку ему на грудь.

– Я здесь, держу тебя. Все хорошо.

Типу вроде бы успокоился и глубоко вздохнул.

– Они отходят… им не одолеть…

– Не одолеть – чего?

Типу не ответил, но вскинул руку и задвигал ею, словно поглаживая некую защитную оболочку своего тела. А потом вдруг завопил:

– Нет!.. Они что-то задумали!.. Только я не пойму – что…

Из разверстого обслюнявленного рта вырвался протяжный стон, он весь напрягся и прогнулся дугой, вновь застонал и неразборчиво что-то произнес.

– Что он сказал? – спросил я. – Вы расслышали?

– Да, женское имя. Рани.

Типу обмяк и свесил голову, упершись подбородком в грудь; он вконец обессилел, но чуть слышно еще что-то бормотал.

Рафи распрямил скрещенные ноги и, улегшись рядом, обнял его, словно оберегая от напасти.

Дрожь прекратилась. Типу затих.

– Он дышит? – всполошился я.

– Дышит. Просто сомлел. Может, оно и к лучшему.

– Вы разобрали, что он сказал перед отключкой?

Рафи кивнул:

– Просил позвонить какой-то женщине по имени Пия. Вы знаете, кто это?

– Да. А зачем звонить-то?

– Чтоб предупредить.

– О чем?

– О Рани.

– Кто такая Рани?

– Я не знаю, – досадливо сказал Рафи. – Но позвонить надо.

Я подумал, что Пию, конечно, следует известить о происшествии.

– Ладно. Прямо сейчас и позвоню.

Я прошел на нос катера, набрал номер и поднес трубку к уху, но ответом мне было лишь короткое пиканье. Глянув на экран, я не увидел столбиков-делений – наверное, мы опять вышли из зоны связи.

Я огорченно таращился на аппарат, надеясь, что столбики вот-вот появятся, и тут рядом со мной возник Рафи. Он кивнул на каюту:

– Типу совсем измочалился. Заснул.

– Хорошо, – сказал я, не отрывая глаз от телефона.

С минуту Рафи за мной наблюдал, потом покачал головой:

– Без толку, надо маленько подождать.

Непрошеный совет с деревенским выговором меня раздражил.

– Чего ждать-то?

– Того, что вам так не терпится, – очень самоуверенно сказал Рафи.

Я смерил его хмурым взглядом. Нечесаный, в старой рубахе, с босыми ногами в засохшем иле, он выглядел дикарем; казалось сомнительным, что рыбак из захолустья имеет хоть какое-то представление о мобильных телефонах.

– Почем вы знаете, что мне нужно? – спросил я грубовато.

Взгляд Рафи из-под длинных ресниц был непроницаем. Порывшись в поясе линялого лунги, он достал что-то, обернутое пленкой. Распаковал сверток, и я, к своему удивлению, увидел мобильный телефон, совсем как мой собственный. Рафи его включил и, сунув мне в руки, постучал по экрану:

– Видите, связи нет. Столбики не появятся до следующего поворота. – Он показал на реку. – Но и тогда будет лишь два деления. Третье проявится еще позже. – Рафи махнул рукой вдаль и, накренив голову, посмотрел на мой телефон. – У вас старая модель, так что ждать придется дольше.

Обижаться на его усмешку не стоило. Мы с Рафи явно поменялись ролями, и это я выказал себя недотепой.

Я устыдился своего предположения, что простой рыбак из Сундарбана не знаком с мобильными телефонами. Вообще-то я знал, что люди моего поколения уже отказались от высокомерного взгляда (если когда-либо его разделяли) на сельских жителей как на “отсталых”, особенно в том, что касалось современных устройств. Я не раз убеждался, что молодые индусы – неважно, богатые или бедные, ученые или нет – гораздо лучше меня разбираются в телефонах и компьютерах. И для меня не было секретом, что в Индии, как во многих других бедных странах, существует огромное число людей, чьи навыки в обращении с цифровой техникой отнюдь не соответствуют их материальному достатку и официальному образованию. Однако, зная об этом, я все равно оконфузился, допустив, что личность вроде Рафи не ведает о столь распространенном устройстве, как мобильный телефон.

Чуть улыбаясь, Рафи смотрел на меня; глянцевые глаза и опущенные уголки рта придавали его лицу невероятную выразительность, не оставлявшую сомнений в том, что он прекрасно понимает, какие мысли меня обуревают.

– Туристы удивляются, увидев наши мобильники, – сказал он. – Не знаю, чему тут удивляться, ведь нам эти телефоны нужнее, чем городским. Зачастую для нас это вопрос жизни и смерти.

– В смысле?

– В смысле предупреждений о непогоде. Не зная прогноза, можно угодить в шторм. И навигатор очень помогает – по крайней мере, там, где есть сигнал. Однако в наших местах, – Рафи махнул рукой за корму, – все равно надо запоминать дорогу, как делал мой дед. Ему навигатор был не нужен, он все держал в голове.

– Вы многому у него научились?

– Кое чему. Но было и много такого, чему он не хотел учить.

– Например?

Рафи пожал плечами:

– Он не рассказывал о повадках зверей, рыб, о поведении реки. Говорил, мне это ни к чему, поскольку реки, леса и животные стали совсем другими. Мол, они меняются так сильно и быстро, что за ними не угнаться, и рано или поздно мне все равно придется уехать.

– Куда?

Он опять пожал плечами:

– Не знаю. Куда люди уезжают? В Бомбей, Дели… куда-нибудь.

– И сейчас вы подумываете об отъезде?

– Может быть. Пока мать была жива, я не мог уехать. А теперь…

Не договорив, Рафи развернулся и ушел в каюту.

Увидев столбики, появившиеся на экране, я снова набрал Пию, однако механический голос известил, что абонент говорит по другой линии. Через пару минут я повторил вызов и вновь получил отлуп. Так продолжалось раздражающе долго, и я был близок к тому, чтобы оставить попытки, но тут в трубке раздались гудки.

Пия, ответив не сразу, говорила нервно и торопливо:

– Дин?

– Да.

– Извините, сейчас я не могу разговаривать, я вам перезвоню.

– Дело срочное, касается Типу.

– А что такое?

– Он был со мной. Видимо, съездить к святилищу его попросила Нилима?

– Да-да, и что?

– К сожалению, случилось несчастье.

– Какое несчастье?

– Его укусила змея. Он бредит, но мы уже на пути в больницу.

Пия шумно выдохнула.

– Кто-нибудь видел змею? Известно, какая это особь?

– Да, гигантская кобра, скорее всего, королевская.

– Черт! – охнула Пия. – Ее укус убивает слона.

– Но в больнице… они же смогут… – залопотал я.

– Там нет нужной сыворотки, она редкая и очень дорогая… – Пия осеклась. – Ждите!

В трубке слышался многоголосый гул; у меня сложилось впечатление, что в заполненном зале Пия напряженным шепотом с кем-то переговаривается. Через минуту она вернулась на линию с хорошей новостью: на конференции был ее приятель-герпетолог, собравшийся в экспедицию в джунгли. Он запасся разными препаратами, включая сыворотку от яда королевской кобры, и поделится с Пией.

– Но как переправить лекарство? – спросил я. – Надо же получить его как можно скорее.

– Я сама привезу. Через два часа я вылетаю в Колкату и к полуночи доберусь в Лусибари.

– А как же конференция? Вы же только что приехали.

– Возникли непредвиденные обстоятельства, пришлось поменять планы. Как раз перед вашим звонком я говорила с турагентом, он сумел устроить меня на ближайший рейс.

Я чувствовал, что она теряет терпение, и хотел закончить разговор, но рядом со мной появился Рафи и прошептал:

– Вы не забыли о Рани?

Отвернувшись от него, я сказал в трубку:

– Пия, тут еще кое-что.

– Говорите, только, пожалуйста, побыстрее.

– Помните, я сказал, что Типу бредит?

– Да, помню, не тяните, прошу вас.

– В бреду он сказал, что надо вас предупредить.

– О чем?

– О некоей Рани.

Было слышно, как Пия поперхнулась. Дрогнувшим голосом она спросила:

– Когда он это сказал?

– Минут сорок пять назад.

– Невероятно! Вы не ошибаетесь?

– Да нет, не думаю. Прошло примерно сорок пять минут, а что?

– Именно тогда я получила тревожный сигнал.

– Что за сигнал?

– О Рани.

– А кто это?

– Она… – начала Пия, но передумала. – Долго объяснять, расскажу при встрече.

– Ладно.

– Погодите, я же, наверное, вас не увижу?

– Почему?

– Вы же хотели нынче вернуться в город, чтобы не опоздать на рейс.

– Ах да! – Я напрочь забыл о своем отъезде. – Потом разберемся. Я не могу оставить Типу в таком состоянии. В конце концов, он пострадал, пытаясь меня защитить.

Рани

Когда мы добрались до больницы, Типу, похоже, был в коме, и его тотчас на каталке увезли в реанимацию.

Прошло добрых полчаса, прежде чем к нам вышел врач. Он подтвердил сказанное Пией: больница не располагает нужной сывороткой, дорогой и дефицитной. Однако надежду терять не стоит, поскольку Типу получил небольшую дозу яда из одного змеиного клыка (позже Пия сказала, что такой укус нехарактерен для Ophiophagus hannah[25], королевской кобры, которая редко нападает на людей, но, если уж напала, атакует всерьез).

Теперь все зависит от того, как скоро удастся ввести сыворотку, сказал врач. Пока что нам оставалось только ждать.

Потянулись часы мучительного ожидания. Когда медсестра известила о крайне сбивчивом дыхании больного, я заподозрил, что нас готовят к худшему.

Однако Пия приехала раньше, чем рассчитывала, почти за час до полуночи. Дорога явно далась ей нелегко, о чем говорили усталый взгляд и осунувшееся лицо, но растерянной она отнюдь не выглядела, деловито передав врачу контейнер. Пия не потеряла самообладания, даже когда Мойна разрыдалась у нее на груди.

Примерно через час врач сообщил, что сыворотка подействовала, состояние пациента улучшается, и у нас будто гора свалилась с плеч. Вам незачем мыкаться в больнице, сказал доктор, ступайте-ка лучше отдыхать.

Ввиду позднего времени и отсутствия в городке отелей Пия устроила мой ночлег в гостевом доме Фонда Бадабон, местной резиденции Нилимы. Чистый и уютный номер на втором этаже располагал всеми удобствами, включая высокоскоростной интернет. Я не удивился, узнав, что Пия, во время наездов в Сундарбан квартировавшая в этом доме, сама здесь обустроила все вплоть до роутера.

В кухне стояли два больших холодильника. Как почти вся техника в доме, работали они от солнечных батарей. Один холодильник предназначался персонально для Пии, которая, как вскоре выяснилось, существовала на весьма специфической диете, состоявшей в основном из энергетических батончиков и сэндвичей с арахисовым маслом и джемом. Мы оба давно уже ничего не ели, и я охотно принял предложение соорудить мне бутерброд.

За этой неожиданно вкусной трапезой я и узнал о Рани, которую в бреду поминал Типу. Так звали самку речного дельфина. Почти всю свою профессиональную жизнь Пия изучала иравадийских дельфинов, по-научному Orcaella brevirostris. Во всей стае Рани представляла особый интерес для исследований. Пия вела аккуратный учет особей и хорошо знала каждую, особенно самок, которых отслеживала в период размножения. Много лет она фиксировала миграцию стаи, отмечая ее дневные, сезонные и годовые перемещения.

Рассказывая, Пия тщательно подбирала слова, она не желала очеловечивать животных, предмет своего изучения. И все же было ясно, что ее отношения с Рани, долгие и прочные, по человеческим меркам считались бы старой дружбой. Связь их имела давние истоки, поскольку Пия знала ее родительницу и уделяла ей особое внимание, потому что в стае та была единственной самкой с детенышем. К сожалению, дельфиненок не выжил – угодил под катер, когда ему было всего несколько недель от роду. Пия горевала, потрясенная его смертью, но, приехав через год, обрадовалась, ибо дельфиниха вновь обзавелась потомством.

Именно Типу, тогда еще мальчишка, часто увязывавшийся за Пией в ее командировках, окрестил детеныша Рани, переделав официальное имя РН-1 (регистрационный номер 1). А через год Рани вдруг пропала. Пия тотчас снарядила поисковую партию, обшарила излюбленные пути стаи и на одном из мест кормежки нашла Рани, запутавшуюся в нейлоновой сети.

Не мешкая, Пия освободила пленницу, и с тех пор Рани смотрела на нее не так, как прочие дельфины – во взгляде ее сквозило нечто большее, чем просто узнавание (слово “благодарность” напрашивалось еще сильнее из-за стремления рассказчицы его избежать).

Все это случилось давно, теперь Рани была старейшиной, истинной родоначальницей, воспитавшей дюжину дельфинов. Именно она помогала Пие отслеживать миграции семейства.

В первые годы наблюдений перемещения стаи были систематичны и предсказуемы. Но затем они стали носить беспорядочный характер, и причиной тому, по мнению Пии, были изменения в составе вод Сундарбана. Поднимавшийся уровень океана уменьшал пресноводность реки: потоки морской воды проникали все выше по руслу, некоторые его участки стали чересчур засоленными. Животные отклонялись от привычных маршрутов, постепенно забираясь все дальше вверх по течению в обжитые людьми районы, где водилось много рыбы. Как результат, дельфины попадали в сети, гибли под винтами моторных лодок и катеров. За последние годы численность стаи сократилась всего до трех особей – Рани и еще двух дельфинов.

Сознавая угрозу полного исчезновения этой группы, Пия, вопреки своим правилам, снабдила Рани особым устройством, в режиме реального времени извещавшим о ее местонахождении и общем состоянии. В случае критической ситуации оно посылало сигнал тревоги на мобильный телефон.

– Что вчера и произошло. Во время заседания я получила тревожный сигнал.

– И о чем он извещал?

Пия сморщилась.

– Это был, скажем так, наихудший из возможных сигналов – сообщение, что объект покинул водную среду.

Я вдруг вспомнил телевизионные репортажи о китах, выбросившихся на берег.

– То есть Рани могла попасть в сети и оказаться на суше?

– Не знаю. Но сигнал о серьезной опасности.

– Как я понимаю, он поступил примерно в тот же час, когда Типу произнес ее имя?

Пия пожала плечами.

– В том случае, если вы не напутали с временем.

– Даже если я ошибся на полчаса или больше, разве это не странно? Ведь Типу был в бреду, как он мог знать, где находится Рани?

– Не надо бежать впереди паровоза. Мы не знаем, что случилось с Рани. Пока это все под вопросом. Бывает, датчики врут. Я не хочу делать поспешные выводы, пока во всем не разберусь на месте.

– И как вы это сделаете?

Пия встала и начала убирать посуду.

– У меня есть координаты точки, откуда был послан сигнал. Это остров Гарджонтола. Я отправлюсь туда, как только смогу. Может, даже завтра, если с Типу будет все хорошо. – Забирая мою тарелку, Пия окинула меня взглядом. – Хотите поехать?

– А место для меня найдется? – Я постарался не выказать радость.

– Конечно. Я собираюсь нанять быстроходный катер Хорена. Он рассчитан на десять человек, а я беру с собой только двух здешних помощников, так что места полно, милости просим.

– Спасибо, я охотно поеду.

– Ладно. Будем надеяться, нам повезет.

Чуть позже я пожалел о своем порыве и принятом приглашении. Проснувшись утром, в глубине души я надеялся, что поездка не состоится. Но пока мы завтракали, пришла Мойна и сообщила: Типу гораздо лучше, завтра его, наверное, выпишут.

Никаких помех больше не оставалось, и Пия взялась за исполнение своего плана. Уже в начале одиннадцатого мы вместе с двумя рыбаками, которых она натаскала на роли ассистентов, взяли курс на остров Гарджонтола.

К счастью, нынешний катер оказался несравнимо лучше; не глиссер, конечно, однако шел он много быстрее давешнего корыта.

– Видите, сколько разных оттенков у воды? – Пия искоса глянула на меня из-под козырька бейсболки на коротко стриженных волосах.

Щурясь от брызг и следуя взглядом за пальцем моей спутницы, я всмотрелся в реку, и поверхность ее, поначалу казавшаяся неизменяемо бурой, предстала сочетанием множества тонов. Да и собственно течение не было однородным, постепенно глаза мои стали различать омуты, водовороты, ответвления, буруны и всевозможную рябь.

Это признаки бессчетных потоков, впадающих в реку, сказала Пия. Каждый чуть-чуть отличается от другого и располагает своей смесью микронутриентов. По сути, это маленькие экониши, которые река несет, точно ветер – воздушный шар. Результатом стало поразительное распространение бесчисленных форм жизни.

– Каждый поток подобен плавучему лесу, населенному невероятным разнообразием обитателей.

– Образ красивый, – сказал я. – Лес, который миллионы лет перемещается.

– Однако в своих водах река несет и следы того, что происходит в ее верховьях. И вот это меня по-настоящему тревожит.

– Почему?

Пия задумчиво почесала щеку, словно подбирая слова, доступные моему пониманию.

– Вы слышали об океанических мертвых зонах? Нет? Это огромные водные пространства с очень низким содержанием кислорода, в которых рыбе не выжить. Число их увеличивается с феноменальной быстротой, и причиной тому сброс химических удобрений в реки. Попадая в море, химикалии запускают цепную реакцию, в результате которой вода теряет кислород. В таких условиях выживают лишь немногие специфические организмы, все прочее погибает, оттого-то эти участки и называют мертвыми зонами. Они уже раскинулись на десятки тысяч квадратных миль, некоторые размером с небольшую страну.

– Правда?

– Да, и уже не только посреди океана, они стали появляться в реках, особенно в их устьях, примером тому Миссисипи и Жемчужная река. Что вполне понятно, ибо именно через реки аграрные отходы проникают в океаны.

– Я понимаю, к чему вы клоните. По-вашему, то же самое происходит и здесь?

– Нечто подобное, – сказала Пия. – Однако, на мой взгляд, дело не только в аграриях. Я думаю, есть и другой виновник.

– Кто же это?

– Нефтезавод, построенный здесь пару лет назад. – Пия показала вверх по реке. – По прямой до него совсем недалеко. Мы, то есть фонд и союз природоохранных обществ, долго боролись с ним, но нам противостоят очень влиятельные лица, гигантский конгломерат, имеющий карманных политиков по обе стороны границы. Была организована широкомасштабная кампания: нас окрестили “иностранными агентами”, пытались перекрыть нам финансирование, арестовывали наших пикетчиков, с помощью не только полиции, но и проплаченной шпаны разгоняли наши демонстрации – словом, использовали грязные способы, какие и в голову не придут. А что творится в интернете! Видели б вы, как меня поливают в соцсетях: грозят убить, поносят, бесконечно оскорбляют.

– Вам не страшно?

– Если честно, страшно. Но в здешних местах фонд хорошо известен, и я себя чувствую в безопасности. И потом, кто-то должен этим заниматься, нельзя позволить им отравить Сундарбан.

– Как именно они вредят?

– Точно не скажу, эти действия тщательно скрываются. Через суд нам удалось добиться режима жестких нормативов. В результате на заводе установили очистную систему, якобы обеспечивающую “безопасный уровень” отходов. Но я подозреваю, что втихаря дрянь сбрасывают в реку. И теперь происходит такое, чего раньше никогда не бывало, – мор рыбы, например.

– Что это?

– Когда поверхность и берега реки усеяны тысячами дохлых рыб. Во всем мире подобное случается из-за массы химикалий, сливаемых в реки. Но здесь, я абсолютно уверена, вина лежит на нефтезаводе.

– И сброс отходов отразился на ваших дельфинах?

– Я думаю, да. Потому-то, наверное, стая Рани и покинула свои прежние охотничьи угодья. Я уверена, дельфины пережили невероятный стресс. А как вы бы себя чувствовали, если б вам пришлось оставить знакомые пределы и все начинать заново? – Пия вздохнула, глядя вдаль. – Рани же еще труднее, потому что она в ответе за молодняк. Представьте, она прекрасно освоилась в здешней среде, тут она дома, а потом вдруг все меняется, весь ее многолетний опыт оказывается бесполезным, потому что в привычных местах больше не прокормиться, нужно искать новые. Наверное, ей кажется, что все, прежде родное и понятное – вода, течения и сама земля, – ополчилось на нее.

Слова эти показались знакомыми.

– Надо же, как вы сказали! Нечто похожее я слышал от Мойны, когда она говорила о людях, покидающих Сундарбан.

– Здесь такое вы услышите часто, – кивнула Пия. – Мир стал другим. Люди и животные уже не знают, где их место.

Спустя полчаса она коснулась моего плеча и показала вперед:

– Вон Гарджонтола.

На мой взгляд, остров ничем не отличался от прочих других в мангровых зарослях – бесформенная зеленая масса на клочке бурой земли. Однако вскоре стало ясно, что там произошло нечто необычное, ибо в небе наматывал круги длинный птичий строй.

Пия приникла к биноклю. Чуть погодя я спросил:

– Что там видно?

– Вот, гляньте. – Она передала мне бинокль.

Быстрое движение катера мешало навести резкость, но все же я углядел какие-то серые продолговатые предметы, рядком лежавшие у водной кромки.

– Это ваши дельфины?

– Узнаю, когда увижу вблизи.

Катер остановился в сотне ярдов от берега. И тотчас нас накрыло гнилостной вонью, столь крепкой, что я зажал нос.

– Пожалуй, лучше вам остаться на катере, – криво усмехнулась Пия. – На берегу еще хуже, там запах валит с ног.

Не возразив, с борта я наблюдал за резиновой лодкой, в которой отплыли Пия и ее помощники.

Через час они вернулись, насквозь пропитавшиеся трупным смрадом. Я не видел лица Пии, скрытого большим козырьком и солнечными очками, а она, даже не взглянув на меня, стала упаковывать оборудование и собранные образцы. Когда катер развернулся и лег на обратный курс, Пия ушла на бак и склонилась над фотокамерой, просматривая отснятые кадры. Она явно была не расположена к разговорам.

Мы одолели больше половины пути, и лишь тогда Пия подсела ко мне на корме.

– Да, это они, Рани и молодняк, – мрачно проговорила она. – Похоже, выбросились на берег одновременно. Такого я еще не видела.

– Вы думаете, они от чего-то спасались?

– Наверное. Если б они погибли в воде и их вынесло волной, трупы не лежали бы рядком, головой в одну сторону.

– Может, на них напал какой-нибудь хищник?

– Я не заметила никаких ран. Правда, над останками уже поработали птицы и крабы. Я думаю, версия хищника отпадает – акула или крокодил не смогли бы подкрасться незаметно, иравадийские дельфины запросто обнаружат их с помощью своего сонара. И потом, крокодил не нападет сразу на трех животных.

– А если причина в тех мертвых зонах, о которых вы рассказывали?

– Нет, – покачала головой Пия, – мертвая зона не заставила бы их так поступить.

– Тогда в чем, по-вашему, дело?

Пия задумчиво нахмурилась.

– Знаете, в том, что киты и дельфины выбрасываются на берег, нет ничего необычного, такое происходит все чаще. Согласно одной теории, виной тому звуки, которые исходят от навигационного оборудования субмарин и кораблей. Известно, что морские млекопитающие ориентируются с помощью эхолокации; если что-то мешает их сонару, они могут, потеряв направление, устремиться на сушу. Но здесь-то не было судов с подобной аппаратурой.

– Так что же произошло?

– Я не знаю. – Пия беспомощно развела руками. – И вряд ли когда-нибудь выясню. Определенно, их что-то до смерти напугало, но я не представляю что. В поведении морских млекопитающих мы не понимаем многого, а уж тем более причин их самоубийства.

Пия обхватила руками колени и, устроив на них подбородок, задумалась. Потом негромко сказала:

– В некоторых старинных историях, очень таинственных, все объясняется колдовством.

– То есть?

– В них рассказывается об островах на юге Тихого океана, где шаманы якобы могли приманить дельфинов. На берегу колдуны проводили обряд, и дельфины приплывали. Возможно, просто совпадение, но шаманы приписывали это своим чарам.

– А может, их посещали видения, какие вчера узрел Типу? – сказал я и тотчас пожалел о своих словах, ибо удостоился презрительного взгляда.

– Полагаете, были видения?

– Он же просил вас уведомить, правда? – Я занял оборону. – Причем в то же время, когда поступил тревожный сигнал.

– Вы сами не знаете точно, в котором часу это было, – раздраженно огрызнулась Пия. – Вероятно, ему что-то помниґлось, только и всего.

– Но даже если это просто совпадение, оно же интересное, вы не находите? – не унимался я.

– Вообще-то нет, – отрезала Пия и, помолчав, добавила: – Наверное, этим мы и различаемся. Я всего лишь биолог-практик и пытаюсь разобраться в полученных данных. А вы… хм, я даже не знаю, чем вы занимаетесь.

– Я букинист-антиквар.

– Ну вот. – Пия издала смешок. – Похоже, мы с разных планет.

После этой стычки она была уже не столь дружелюбна. Я чувствовал ее раздражение и желание от меня избавиться.

На подходе к Лусибари я посмотрел на часы и понял, что вполне успеваю на свой рейс, если сразу выехать в Колкату. Раз уж спутница моя в таком настроении, задерживаться нет смысла. Я спросил, нельзя ли организовать мой отъезд, и в ответ Пия только кивнула.

Сделав пару звонков, она сказала:

– Все устроено, можете ехать.

Причалили, я заскочил в гостевой дом, чтобы собрать свои вещи. Потом Пия проводила меня на пристань к катеру до Басонти.

– Нехорошо, что я не попрощался с Типу, – сказал я.

– Все нормально, – отмахнулась Пия. Она явно была рада моему отбытию. – Он поймет.

– Но мне интересно, что он скажет.

– О чем?

– Как он узнал, что Рани в опасности.

– Ах, это, – равнодушно проговорила Пия. – На вашем месте я бы не заморачивалась. Скорее всего, он все забыл. Никто не помнит, что говорил в бреду.

На причале, пожимая ей руку, я спросил:

– Вы бываете в Нью-Йорке?

– А что? – насторожилась Пия.

– Я там живу, и если вдруг вы…

Не дослушав, она замотала головой и сказала тоном, отметающим всякие предположения:

– Извините, но я живу между Орегоном и Колкатой, все свое время провожу только так, и вряд ли что-нибудь изменится. Я даже не помню, когда последний раз была в Нью-Йорке, лет десять назад, что ли. И честно сказать, меня туда не тянет.

Я кивнул, стараясь не выказать ничем не заслуженную обиду.

– Может, черкнете мне на почту, как себя чувствует Типу?

– Конечно. Сбросьте адрес эсэмэской.

– Ладно. Берегите себя.

– Взаимно.

По дороге в Калькутту мне казалось, что я медленно отхожу от долгой галлюцинации. Я уже не помнил, почему ввязался в эту нелепую экспедицию, и костерил себя на чем свет. Мой психотерапевт опять оказался прав: я позволил романтическим надеждам возобладать над здравым смыслом.

Наверное, еще никогда я так не радовался аэропорту, как в тот вечер – Дум-Дум воспринимался волшебными вратами на волю. Даже регистрация на рейс, паспортный контроль и досмотр нынче казались не нудными процедурами, но обрядами возвращения к здравомыслию.

Я уже был в зале вылета, когда мой телефон пиликнул, извещая о почтовом сообщении. Пия написала: “Привет от Типу. Он в норме, сидит в кровати, болтает с Рафи. Как я и думала, с момента укуса он ничего не помнит. Говорит вам – до свиданья. Кстати, он вправду величал вас «папашей»?” Дальше была череда невразумительных смайликов.

К счастью, функция “Письмо прочитано” была включена, и я решил, что можно не отвечать. В тот момент я не хотел даже лишней секунды думать о своем странном путешествии, но желал одного – как можно скорее выкинуть его из головы.

В салоне самолета я испустил глубокий вздох облегчения, ибо очутился в неприступном, заполненном механизмами рукотворном металлическом чреве, где абсолютно все служило защитой от мира ила и его скользких ползучих обитателей.

Занимался рассвет, самолет взлетел и, ложась на курс, недолго парил над Сундарбаном. С моего места возле окна был отчетливо виден омываемый приливами-отливами заиленный пейзаж в густой растительности и венах рек. Глядя вниз, я содрогнулся – казалось невероятным, что я добровольно отправился в сию дикую путаницу мангровых зарослей на болотах.

Чем я думал-то? Иль я спятил?

Бруклин

По опыту я знал, что переезд из Калькутты в Бруклин означает смену двух умонастроений, у каждого из которых своя кладовая памяти. В прошлом это происходило неизменно, и я вполне обоснованно рассчитывал, что воспоминания о визите к святилищу Оружейного Купца померкнут, едва я окажусь в своей бруклинской квартире.

Однако ожидания мои не оправдались. Долгое время я не мог сосредоточиться на своей работе. Только сяду за стол, как меня одолевали обрывочные воспоминания о том дне; что еще хуже, мне стали сниться сны, от которых я просыпался весь в поту и с ощущением пекла в нутре. Изжога, сказал мой врач.

Казалось, будто некое существо, нечто древнее, долго пребывавшее в спячке, проникло в мое тело. На ум приходило сравнение с микробами и вирусами, но я понимал, что дело не в них, то была собственно память, да только не моя – гораздо старше меня; память эта представала затушеванным образом времени, внезапно ожившим с моим появлением в святилище, и еще чем-то грозным, злобным и необыкновенно мощным, не позволявшим от себя избавиться.

Часами я сидел за столом впустую. Надо было срочно закончить первый в этом году каталог, но я не мог написать ни строчки. Чтобы заполнить тишину, я включал музыку – классические индийские раги или каввали[26] в исполнении суфийских певцов. Слушая их, я впадал в ступор и не замечал течения времени. Портативная беспроводная колонка стала моей неизменной спутницей, сопровождавшей меня, когда я осоловело слонялся по квартире.

После двух бесплодных месяцев я наконец пошел к врачу и получил рецепт на успокаивающие пилюли. Но они не помогли. Вообще-то от них стало только хуже – я еще меньше чувствовал себя самим собой, а хватка того, что завладело мною, лишь окрепла.

Однажды я сидел за столом, тупо уставившись в компьютер, и вдруг на экране всплыло диалоговое окно с текстом: “Слово «бхута»[27] означает «призрак»? Или что-то другое?”

Взбаламученный этим странным явлением, я сходил в ванную и ополоснул лицо. Когда я вернулся, окошко никуда не делось, но к нему добавилась надпись мелким шрифтом: “Bonduki@bonduki.com хочет начать беседу”.

Я напечатал:

“Типу, ты?”

Ответ пришел через две секунды:

“А то кто же. Ответьте на вопрос”.

“Почему ты спрашиваешь? Взял бы и посмотрел в Cети”.

“Я смотрел. А теперь спрашиваю вас. Что конкретно означает «бхута»?”

Я почесал голову и полез в словарь.

“Знаешь, я не филолог, – написал я, – и могу лишь сказать, что бенгальское «бхута» (бхут) происходит от корня весьма многозначного слова «бху» на санскрите, имеющего значения «быть, являться». Так что «бхута» означает просто «существо», «ныне живущий»”.

Возникла долгая пауза.

“Выходит, мы с вами – бхуты?”

“Наверное, можно и так сказать”.

“А как насчет животных? Змеи, дельфины?”

“В том смысле, что они живые существа, да, они тоже бхуты”.

“Тогда почему это слово используется в значении «призрак»?”

“Потому что «бхута» имеет также значение «прошлого существования». Это сродни «бхута-кала», то есть «прошедшему времени»”.

Опять большая пауза.

“Но если одно и то же слово означает «существующий» и «существовавший», то выходит, что прошлого нет? Что оно присутствует в настоящем?”

“В определенном смысле, да”.

“Но ведь это невозможно! Как прошлому быть в настоящем?”

“Это описано английским выражением «призраки прошлого». Видимо, так слово «бхута» обрело значение «призрак»”.

Отклик был мгновенным:

“То есть вы считаете, что призраки существуют?”

“НЕТ!” Я вскрикнул, потому что, саданув по клавишам, сломал ноготь. Однако продолжил печатать. “Я ВОВСЕ так не считаю, просто говорю о значении слова”.

Ответ пришел через минуту-другую:

“Ладно, я понял”.

Возник значок в виде вскинутого большого пальца, и окно закрылось.

Я захлопнул ноутбук, но не сводил с него взгляда; меня потряхивало от ожидания, что сейчас он сам собою раскроется. Казалось, этот самый надежный предмет в моем безопасном, собственноручно выстроенном мире вдруг стал порталом, через который первобытная хлябь утянет меня обратно в свои глубины.

Время утратило значение. Я не замечал череды дней.

Как-то раз всплывающее окно вновь появилось на моем экране.

“Кто такой шаман?”

Я недовольно сморщился.

“Типу, чего ты пристаешь ко мне с такими вещами? В интернете нельзя посмотреть, что ли?”

“Я посмотрел. Нашел сайт, где сказано, что шаманы могут общаться с животными. И даже с деревьями, горами, льдами и прочим”.

“Вот тебе и ответ”.

“Думаете, так и есть? Они вправду общаются со зверьем, деревьями и горами?”

Отъехав на стуле, я заставил себя поразмыслить. Видимо, я застыл надолго, потому что на экране появилось новое облачко:

“Эй, папаша! Вы тут?”

Я стряхнул оцепенение и написал:

“Я обдумывал твой вопрос. Наверное, ответ зависит от того, что понимать под «общением». Например, когда меня облаивает собака, я понимаю, что она хочет что-то сообщить. Мол, я злая, ближе не подходи. В любом случае, это уже какое-то общение, верно?”

“Пожалуй. Но вы поняли, о чем речь. Могут ли шаманы общаться на более сложном уровне?”

Я опять задумался.

“Послушай, если уж такой, как я, почти ничего не знающий о животных, распознает сообщение лающей собаки, то те, кто имеет дело с живностью постоянно – фермеры, собаководы, конные тренеры, – воспринимают, видимо, информацию и куда более сложную”.

Прошла минута, и я поймал себя на том, что ерзаю на стуле, нетерпеливо ожидая ответа.

“Хорен говорит, мой отец понимал животных. И не только их”.

“А кого еще?”

“Он видел и чувствовал то, что другие не могли воспринять”.

“Что, например?”

“Ну, всякое…” Быстрота ответных реплик вдруг резко упала. “Вроде того… о чем мы говорили в прошлый раз. Как вы их назвали, существа?”

“Не знаю, можно ли доверять словам Хорена. А что говорит твоя мать?”

На вопрос Типу не ответил. На экране появилась новая строчка:

“Дед Рафи был баули. Знаете, кто это?”

Я заглянул в словарь.

“Проводник в джунглях Сундарбана, верно?”

“Да. У баули особые отношения с животными. Рафи грит, дед был такой. Это делает его шаманом?”

Я вдруг почувствовал, что уже совершенно ничего не понимаю.

“Знаешь, кого надо об этом спросить? Пию. Она работает с животными”.

Пауза.

“Думаете, Пия с ними общается?”

“Она намекнула, что распознала благодарность во взгляде своей дельфинихи. Это вроде как общение, нет? Хотя впрямую Пия этого не скажет”.

“Почему?”

“Ученым не положено”.

Череда смеющихся рожиц и надпись “Пока”.

На другой день мне пришло в голову, что теперь у меня есть законный повод связаться с Пией.

“Здравствуйте, Пия, – написал я. – Как поживаете? Вы в Штатах? Я беспокоюсь, как там Типу. Можем как-нибудь поговорить? Ваш Дин”.

Через пару часов она ответила:

“Здравствуйте, Дин. Я в Орегоне. Звоните в любое время, вот мой номер”.

Я немного выждал, чтоб не сложилось впечатление, будто мне неймется.

– Привет, Пия.

– Привет, Дин.

Я приготовился к тому, что меня быстро отошьют, но Пия, похоже, никуда не спешила. Отдавая дань вежливости, мы справились о здоровье друг друга, затем я спросил о Типу.

– Как его дела?

– По правде, не особо. Странно, он как будто совсем оправился, а потом вдруг рецидив – провалы памяти, головные боли. Уговаривали его показаться врачу, но он ни в какую. Только и знает, что болтаться с Рафи.

– Похоже, они сдружились.

– Похоже.

– Интересно, ведь они такие разные. Видимо, их связало то ужасное происшествие. Как бы то ни было, я рад, что они стали друзьями.

В трубке помолчали, а потом Пия сказала тихо и доверительно:

– Знаете, Дин, мне кажется, они больше чем просто друзья.

– Ох ты!

– Да. У меня и раньше были сомнения насчет ориентации Типу. Мы никогда не говорили на эту тему, но, я думаю, его определенно влечет к Рафи. Они, можно сказать, неразлучны.

– Типу упомянул его в одном своем сообщении.

– Вот как? – изумилась Пия. – Вы, значит, переписываетесь?

– Да, он задает странные вопросы о призраках и шаманах.

– Узнаю Типу! – рассмеялась Пия. – Всегда найдет повод кого-нибудь подурачить.

– Думаете, дело в этом?

– Скорее всего. Не придавайте значения его выходкам.

– Рад слышать. А что у вас? Скоро возвращаетесь в Сундарбан?

– В ближайшее время – нет. – Пия вздохнула. – Если честно, о поездке думаю со страхом. Новости приходят скверные. Еще больше всплывает дохлой рыбы. Мало того, мои помощники обнаружили на берегу огромный косяк мертвых крабов. Это очень плохо, краб – главная особь Сундарбана.

– По-вашему, виноват нефтезавод?

– Я так думаю, но доказательств пока нет. Меж тем прочая дрянь – угрозы и оскорбления – с каждым днем все гаже.

– Наверное, хорошо вернуться в Орегон?

– Да, хотя здесь свои сложности. Вообще-то я не дома, а в горах вместе с Лайзой, моей бывшей соседкой по студенческому общежитию. У нее сейчас трудное время… но это долгая история.

– Расскажите.

– Ладно. Лайза – энтомолог, преподает в здешнем колледже, в горах. Несколько лет назад она занялась изучением короедов – жуков, изнутри пожирающих деревья. В засуху мертвые стволы превращаются в хворост, готовый вспыхнуть от малейшей искры. Горный климат стал теплее, жуки расплодились и захватили леса вокруг города. Лайза обратилась в муниципальный совет – мол, надо что-то делать. Ни мэр, ни чиновники, ни жители опасных районов не прислушались к предостережению. Все они считали Лайзу нахальной чужачкой, которая ничего не знает о горах, но желает прославиться. Нынешний год выдался знойным, и пару недель назад вспыхнул грандиозный пожар, о котором предупреждала Лайза. В штате объявили чрезвычайное положение, прислали вертолеты и прочую технику. Два человека погибли, много домов сгорело дотла. – Пия перевела дыхание. – Думаете, Лайзу осыпали благодарностями и возвели в ранг героя? Черта с два! Ее объявили главной виновницей. Пошли слухи, что это она устроила пожар, чтобы увеличить финансирование своих исследований. Скоро молва просочилась в социальные сети, Лайзу допрашивал следователь. Она стала получать угрозы, даже обещания убить ее. Кто-то обстрелял ее веранду, поджег дерево в палисаднике. Дом, к счастью, не пострадал, но подруга моя запугана насмерть, и я приехала ее поддержать. – Пия помолчала. – Представляете? Мы будто вернулись в Средневековье – идет охота на ведьм!

Типу надолго исчез с моего горизонта, то бишь монитора. Мне бы радоваться, что ему приелись собственные выходки, но почему-то я слегка огорчился.

А потом одним утром на экране появилась заставка телефонной программы, сопровождаемая пронзительной трелью.

“Вам звонит Bonduki@bonduki.com”.

Я кликнул “ответить”, и передо мной возникла физиономия ухмыляющегося эльфа, уже без вставки в ухе и высветленных прядей.

– Привет, старина! Включите камеру.

– Зачем?

– Хочу видеть, где вы сейчас.

– Я в своем кабинете.

– Ну так покажитесь.

Я нехотя включил камеру.

– Смотреть-то здесь особо нечего.

Но Типу меня не слушал.

– Ух ты! Книжек-то до хрена!

– Этим я и занимаюсь – продаю старые книги.

Смешок.

– Хотите сказать, их кто-то еще читает?

– Все меньше.

Типу присвистнул, что, как вскоре я понял, было выражением озабоченности.

– А че с вами такое, старина?

– В смысле?

– Да видок у вас неважный.

– Все хорошо, – сказал я, упреждая дальнейшие расспросы.

– Темные круги под глазами, густая щетина, которая, надо сказать, вам совсем не идет.

Я потер подбородок.

– Просто забыл побриться.

– И за месяц ни разу не вспомнили. Че случилось-то? Как будто че-то в вас засело.

– Конечно, как и во всех, – парировал я. – Ты знаешь, что микробы составляют боґльшую часть твоего веса?

Типу визгливо рассмеялся.

– То-то и оно! Вами овладели бациллы. Есть какое-то слово… как же его?.. одреж…

– Одержимость?

– Точно!

– Глупости! – рявкнул я. – Одержимость означает пребывание во власти демона.

– Де… кого?

– Демона.

– А кто это?

– Никто. Метафора жадности. Воображаемое нечто.

– По-вашему, жадность воображаема? – Типу осклабился. – Папаша, у меня для вас новость: она реальна и велика. Вы жадничаете, я жадничаю, все жадничают. Вам хочется продать побольше книг. Я хочу больше телефонов, наушников и всего прочего. Блин, в нас засели не паразиты, а жадность! И если это демон, он никакой не воображаемый. Хрена с два! Все мы демоны.

Я решил ему подыграть.

– Возможно, ты прав, только вот какая штука: новость-то скверная. Согласно индийской мифологии, демоны воцаряются перед концом света. Наступает так называемая пралайя, когда растворяется все, даже время. Зороастрийцы говорят о реках расплавленного металла, заливающих землю. Христиане предрекают наступление Апокалипсиса: смерти, болезни, голод, войны. Инки верили, что произойдут землетрясения, мусульмане ожидают, что взорвутся океаны и мертвые перевернутся в могилах…

– Папаша! – Я удивился, увидев его неподдельный страх. – Хорош! Вы меня напугали.

– Ты сам это начал, – сказал я. – Кстати, где ты сейчас?

Типу сидел на фоне белого полотна, не позволявшего определить, в помещении он или на улице.

– Я в Бангалоре. – Он уже опять ухмылялся.

– Да ну? И что ты там делаешь?

– Работаю в телефонном центре.

– Вот как? По-моему, ты терпеть не можешь эти центры.

– Иногда выбирать не приходится. А тут обожают мой американский акцент.

– Понятно.

– Но звоню я не поэтому.

– А почему?

– Хотел кое-что спросить.

– Ну?

– В Венеции у вас есть подруга, верно?

Я поперхнулся.

– Откуда ты знаешь? – И тут до меня дошло. – Ты взломал мой компьютер? Или телефон?

Типу зашелся смехом.

– Да нет, скорее уж вашу голову, папаша! Если б я взломал комп, я бы ни о чем не спрашивал. Ну так что? Есть подруга в Венеции?

– Да, есть.

– Давно с ней связывались?

– Давно, но в следующем месяце мы увидимся в Лос-Анджелесе.

– Хорошо. Смотрите, чтоб ничто вам не помешало.

Я удивился.

– А что может помешать? Я с нетерпением жду нашей встречи.

– Всяко бывает. Вон как с моим укусом.

– Так то было в Сундарбане. А я собираюсь в Лос-Анджелес, где нет никаких змей.

– Нет, точно?

– Разумеется, нет. Хватит валять дурака! Никто меня не укусит.

– Вот что и плохо. Может, как раз этого вам не хватает – чтоб вас тяпнула змея.

– Что за чушь ты несешь?

– Ладно, проехали. Но только внимательно слушайте свою подругу.

– Что? К чему ты клонишь?

– К тому, что она хороший человек. Слушайте ее во все уши.

– Откуда ты знаешь, хорошая она или нет?

– В свое время она оказала вам любезность, и вы должны отплатить ей добром.

– Каким еще добром? Я не понимаю! Как ты вообще узнал про нее?

Типу засмеялся.

– Может, кое-кто мне шепнул кое-что. Может, у меня есть тайный друг, который очень хорошо ее знает и хочет быть уверен, что вы не струсите повидаться с ней.

– Чего это я стану трусить, если ради нашей встречи и еду в Лос-Анджелес?

– Вдруг что-нибудь случится, от чего у вас душа уйдет в пятки.

– Что, например?

– Вдруг по дороге увидите змею или что-нибудь этакое.

– Типу, я лечу самолетом, – сказал я терпеливо. – Между прочим, в бизнес-классе.

– Здорово, папаша, я за вас рад. Но повторяю: всяко бывает. В любом случае не вздумайте праздновать труса и отменять встречу.

– Вот уж не собираюсь.

– Отлично. Вам это нужно. Я скажу больше: вам необходимо через это пройти ради вашего же блага.

– Почему?

Он подмигнул.

– А что, нет желания избавиться от бацилл или, может, тараканов, поселившихся у вас в голове?

– Я уже вообще ничего не понимаю.

– Мне пора. – Типу “сделал ручкой”. – Счастливо.

Экран погас.

Пожары

Лишь одно помогало пережить это смурное время – предстоящая встреча с Чинтой, устроившей мой вояж в Лос-Анджелес. На конференции, посвященной приобретению музеем чрезвычайно ценного экземпляра “Венецианского купца”, издания семнадцатого века, она выступала с заключительным словом. Приглашение получили всего несколько букинистов-антикваров, и Чинта настояла, чтобы меня внесли в этот список.

Музей, учреждение известное и богатое, все организовал по высшему разряду, вплоть до перелета бизнес-классом. Это стало еще одной причиной нетерпеливого ожидания поездки, и в последние дни я, пребывая в своем странном душевном состоянии, уже не думал ни о чем другом.

Задолго до дня вылета я озаботился тем, чтоб зарезервировать себе место у окна. А когда наконец взошел на борт воздушного судна, то впервые за долгое время почувствовал радостное предвкушение удовольствий. Сиденье, снабженное множеством кнопок продуманной досуговой системы, воистину было пределом мечтаний, и я вознамерился в ближайшие семь часов развлечься сполна. Но только я собрался примерить шумопоглощающие наушники, как в возбужденном разговоре блондинки в элегантном платье и загорелого мужчины в деловом костюме, сидевших через проход, явственно расслышал слова “пожар” и “эвакуация”.

Сперва я подумал, что пара, выглядевшая по-голливудски, говорит о кино. Но к ней подключились другие пассажиры, и стало ясно, что речь о бедствии, прямо сейчас разворачивающемся в Лос-Анджелесе.

Последнюю неделю я не следил за новостями. И вот теперь, заглянув в смартфон, я узнал о страшных пожарах, уже несколько дней бушующих в окрестностях Лос-Анджелеса. Выгорели тысячи акров земли, эвакуированы десятки тысяч людей.

Всполошенный новостью, я машинально вскочил, намереваясь спросить стюардессу, не отложат ли наш рейс. И тотчас по проходу ко мне ринулись две бортпроводницы, требуя, чтобы я немедленно сел на место, поскольку уже включено табло “Пристегните ремни” и самолет готовится начать рулежку.

– Извините, – сказал я. – Я только хотел узнать, нет ли опасности…

Произнести “что рейс отложат” я не успел, ибо меня оборвали:

– Пожалуйста, тише, сэр! И пристегните ваш ремень.

– Понимаете, сейчас я увидел в новостях… – Я поднял свой телефон, чтобы показать сюжет о пожарах, и нечаянно нажал какую-то иконку на экране. И тогда багажная полка над моей головой моментально откликнулась воем, заполнившим весь салон и заставившим все головы повернуться в мою сторону.

Будучи в курсе нынешних строгостей воздушного путешествия, я прекрасно сознавал, что человеку моей наружности неразумно привлекать к себе внимание, и всегда старательно этого избегал. Однако сейчас притягивал все взгляды, точно путеводная звезда.

В голове моей царил такой сумбур, что в вопле, донесшемся с багажной полки, я даже не сразу распознал свою любимую песнь “Аллах Ху” в исполнении Нусрата Фатеха Али Хана[28]. Я обожал эту мелодию, но сейчас, судя по впечатлению, произведенному ею на пассажиров, она было совершенно некстати.

Минула вечность, прежде чем я сообразил, что случайно включил беспроводную колонку (в последнюю минуту я взял ее с собой и сунул в ручную кладь). Надо было просто тюкнуть по экрану и отключить приложение, но в панике я вскочил и полез к багажной полке, стюардесса же бросилась мне наперехват. Короткая рукопашная завершилась тем, что я рухнул в кресло, а бортпроводница встала в проходе и, подбоченясь, испепелила меня взглядом.

– Сэр, если вы сейчас же не угомонитесь, вас высадят.

– Простите… виноват… извините…

Меж тем колонка наяривала “Аллах Ху”. Лишь теперь я догадался ее отключить, но и это удалось не вдруг, поскольку у меня жутко тряслись руки.

Подняв взгляд, я увидел ряды лиц, на которых читалась вся гамма выражений от недоумения до ужаса.

Я съежился в кресле, униженно бормоча извинения.

Последующие часы удалось пережить без происшествий, и о пожарах я вспомнил, лишь когда самолет начал снижение. О бедствии напомнило объявление командира корабля: на посадку заходим иным курсом, сказал он, поскольку огонь сменил направление. Пассажиры, сидевшие по левому борту, могли видеть дым.

Мне повезло (как я тогда думал) сидеть с левой стороны, и я, прижавшись носом к стеклу, разглядывал горизонт.

Вскоре вдали появились темные пятна, быстро превратившиеся в густые клубы дыма. Затем стал виден накат огненных волн, окрасивших дрожащий воздух в желтые и оранжевые тона.

Еще ошеломительнее был пейзаж по курсу снижения – обугленный, дымящийся склон некогда лесистого холма, огнем превращенного в пустошь. Самолет уже летел так низко, что я видел черные стволы, торчавшие на равнине пепла. Я удивился, заметив множество птиц, круживших над пожарищем, – казалось невероятным, что дотла сожженная местность может привлечь хоть какое-то живое существо.

Позже я узнал, что пепелище, оказывается, вовсе не пустынно. Некоторые птицы – ястребы, орлы и другие хищники – получают отменную возможность охоты: в отсутствие древесных крон легко углядеть грызунов и рептилий, которые, зарывшись в землю, уцелели в огне. Пожары создают столь благоприятные условия для охоты, что некоторые виды хищников выступают в роли поджигателей леса, принося тлеющие сучки в клювах.

Но тогда ничего этого я не знал и в зачарованном изумлении следил за кружащими птицами. Даже с такого расстояния было видно, как они круто пикируют за добычей в кучах золы.

В какой-то момент я разглядел двух птиц, которые камнем ухнули вниз на сходящихся курсах, казалось, оба охотника нацелились на одну жертву и неминуемо столкнутся. Они выглядели черными крапинами, растаявшими на фоне обугленной земли. Однако через минуту я вновь их увидел, теперь одна птица гналась за другой, но обе, мечась из стороны в сторону, набирали высоту и летели по направлению к самолету.

Они приблизились, и стало видно, что удачливый охотник что-то держит в когтях, а его соперник намерен отнять добычу. Поглощенные гонкой птицы набирали скорость и высоту и вскоре оказались над нашим круто снижавшимся самолетом. А потом преследуемый хищник как будто устал от погони, он резко взял в сторону и выпустил из когтей добычу – гибкое извивающееся существо.

Увидев его, я издал возглас, который позже был охарактеризован как “дикий вопль”.

Я не осознал собственного крика и счел, что гвалт встревоженных голосов, возникший в салоне, не имеет ко мне отношения.

Но возле меня вдруг выросли бортпроводник, стюардесса и здоровяк в темном гражданском костюме, в котором с одного взгляда я опознал агента службы безопасности.

– Это уж слишком, сэр! – Здоровяк расстегнул мой ремень и вздернул меня на ноги. – Следуйте за мной.

Закованного в пластиковые наручники, меня усадили рядом с агентом. Совершенно ошарашенный, я закрыл глаза и прислушался к шепоткам, обсуждавшим мое неуравновешенное поведение, с самого начала вызывавшее подозрение.

Когда мне наконец разрешили покинуть самолет, у трапа меня ждали полицейские и агенты в синих костюмах. В комнате, залитой ослепительным неоновым светом, с меня сняли наручники, забрали мой телефон и ноутбук, потребовав сообщить пароли доступа. Не имея сил возражать, я подчинился, после чего в одиночестве сидел за железным столом.

Мне оставалось лишь тупо смотреть на свои часы, и с каждым скачком секундной стрелки я все больше укреплялся в мысли, что поездка, с первых минут не задавшаяся, таит в себе какое-то злосчастье, а посему ближайшим рейсом лучше вернуться домой.

Прошло больше часа, прежде чем дверь снова отворилась, и к тому времени я уже твердо решил: если после допроса меня не арестуют, прямиком отправлюсь к кассе и за любые деньги куплю билет до Нью-Йорка.

К моему удивлению, допроса не последовало. Агент в синем костюме вернул мне телефон и ноутбук, его напарник, придержав дверь, сказал, что я могу идти на все четыре стороны.

– И это все? – Я был слегка разочарован.

– Да, сэр, все. Вы свободны.

Я стал собирать свои вещи, и тогда агент спросил:

– Какого черта вы это сделали?

– Что?

– Экипаж говорит, вы как резаный орали “Змея, змея!”. Неужели не понятно, что в самолете нельзя сеять панику?

Я облизал губы, стараясь придумать ответ.

– Извините, сэр. Сам не знаю, что на меня нашло.

Я уже был в дверях, когда второй агент тоже задал вопрос:

– Из Турции вам названивают постоянно?

Я разинул рот.

– Сэр, мне вообще редко звонят, – сказал я настороженно. – И в жизни никто не звонил из Турции.

Агент вскинул бровь:

– Вот как? Странно.

– Почему?

– Потому что весь час ваш телефон трезвонил. На экране высвечивался код Турции.

Я ошалело вытаращился:

– Неужели? Понятия не имею…

В зале прилета я замедлил шаг, проверяя свой телефон. Десять пропущенных звонков с номера, которому предшествовал код +90. Помешкав, я нажал “перезвонить” и поднес трубку к уху; шли гудки, никто не отвечал.

Дав отбой, я обнаружил, что уже покинул здание аэропорта и стою в очереди на такси. Я так устал, что не нашел в себе сил вернуться и купить обратный билет. Вместо этого я сел в машину и сказал водителю название отеля.

Близилась полночь, когда мы подъехали к гостинице. Роскошный номер на пятнадцатом этаже превосходил все мои ожидания.

Я валился с ног и мечтал поскорее добраться до постели. Но едва растянулся на ласковых белоснежных простынях, как в щели между гардинами заметил странный оранжевый отблеск. Соскребясь с кровати, я подошел к окну и раздернул шторы. Глазам открылся пейзаж, охваченный огнем и дымом. Я даже не сразу сообразил, что до пожара далеко, в ночи казалось, что горизонт пылает от края до края.

Зрелище завораживало. Когда я наконец уснул, мне снились пожар и горящая змея, сквозь языки пламени бросавшаяся на меня.

Лос-Анджелес

Утром в гостиничном вестибюле наблюдалась сутолока, порожденная тем, что администрация отеля сделала перестановку в ресторане, дабы за трапезой гости не смотрели на огненные валы.

Я рассчитывал позавтракать с Чинтой, но ее нигде не было. После долгих и бесплодных поисков выяснилось, что из-за пожаров ее рейс задержали, она приехала глубокой ночью и теперь отсыпается.

Проглотив огорчение, я встал в очередь к автобусам, которые отвозили участников на конференцию.

Музей-организатор славился своей архитектурой и благоустройством территории. Автобусы и машины не допускались дальше парковки на въезде, затем транспортировку гостей брала на себя флотилия изящных электромобилей.

Я уже не раз бывал в этом музее и знал, что система отлажена идеально: едва гость ступал на парковку, как его тут же перехватывал служебный челнок.

Однако нынче все вышло иначе – ни один челнок не появился, и, что самое странное, парковка, к открытию музея обычно забитая машинами, была почти пуста.

Единственная охранница у ворот поведала о кошмарной нехватке рабочей силы – многие сотрудники не смогли добраться на службу, застряв в дорожных пробках, вызванных нестихающими пожарами.

Известие породило растерянный гул прибывших гостей: и что теперь? Конференцию отменят?

Охранница позвонила своему начальнику, и через пару минут из громкоговорителя донесся голос директора музея. Все по плану, сказал он, беспокоиться не о чем. Городские власти заверили, что музейному комплексу ничто не угрожает. Капля терпения, сейчас все устроится.

И верно, вскоре появился конвой челноков.

Главные музейные корпуса располагались на вершине кряжа, с которого открывалась панорама окрестностей от холмов на востоке до океана на западе.

Однако нынче они никого не интересовали, все взоры были обращены на северо-восток, где над горизонтом вздыбилась темная туча в форме огромной волны, увенчанной белой пенистой шапкой. С нашей позиции казалось, что на городские окраины надвигается гигантское цунами.

Зрелище настолько приковало к себе, что лишь после многократных напоминаний музейных служителей участники конференции отправились в зал заседаний.

Я увидел знакомые лица. На конференцию съехались библиофилы, библиотекари, книгоиздатели и, конечно, букинисты вроде меня. Эту седовласую толпу изрядно разбавляли синие блейзеры, галстуки-бабочки и жемчужные колье.

Однако вступительное слово произнес человек явно не нашего поля ягода – модный молодой историк, заслуживший репутацию разносчика Больших Идей. Тема его доклада, о котором извещало объявление на входе, формулировалась как “Климат и апокалипсис в семнадцатом веке”.

Претенциозность заголовка разожгла скептицизм аудитории, а хипстерский стиль лохматого докладчика – брюки-дудочки и жилет, будто сплетенный из соломы, – его только усилил.

Семнадцатый век, заявил оратор, был периодом столь серьезного климатического сбоя, что порой его характеризуют как “Малый ледниковый период”. В те времена на земном шаре резко упали температуры, возможными причинами чего были колебания солнечной активности, или увеличение вулканических выбросов, или даже облесение огромных территорий, которое произошло в результате геноцида индейских племен, истребленных европейскими завоевателями обеих Америк.

Как бы то ни было, в семнадцатом веке голод, засуха, эпидемии обрушились на многие районы мира. Вместе с тем к планете, переживавшей невероятный всплеск сейсмической активности, одна за другой устремлялись кометы, землетрясения стирали города, вулканы выбрасывали в атмосферу невиданные объемы пепла и пыли. Погибли миллионы людей, кое-где численность населения сократилась на треть. В те десятилетия военные конфликты разгорались с невиданной частотой, многие страны содрогались в побоищах: Англия испытала величайшее потрясение в своей истории – гражданскую войну, Центральную Европу опустошила Тридцатилетняя война; в Турции страшная засуха привела к пожару, уничтожившему Стамбул и до основ потрясшему Османскую империю, в других местах – скажем, в Китае – древние династии рухнули в потоках крови, в Индии империю Моголов изводили недород и бунты. По миру прокатилась громадная волна самоубийств: в Китае добровольно ушли из жизни бесчисленные приверженцы династии Мин, в России наложили на себя руки десятки тысяч староверов, отколовшихся от православной церкви и объявивших царя антихристом. Повсюду шли разговоры о конце света, кометы, исчеркавшие небо, воспринимались знаком разрушения Вселенной, и даже поведение земных тварей трактовалось предупреждением о грядущей катастрофе. Где-то тучи саранчи затмили небесную сферу, а полчища грызунов догола обглодали нивы; в Италии неизмеримо возросло число предсказаний от покусанных тарантулом, в Англии видения зверей, упомянутые в Книге пророка Даниила, породили секту “Люди Пятой монархии”[29], восставшую против власти и жестоко подавленную.

Однако большой парадокс сего периода, продолжил докладчик, состоит в том, что все эти пертурбации сопровождались небывалым взлетом творческой мысли: начиналась эпоха Просвещения, век Гоббса, Лейбница, Ньютона, Спинозы и Декарта, мир обогатился шедеврами литературы, искусства и архитектуры, такими как…

Среди великих творений семнадцатого века оратор назвал Тадж-Махал, чем всколыхнул мои воспоминания об Индии. Подумалось, что храмы Бишнупура были построены примерно в одно время со знаменитым мавзолеем. А дальше мысль перескочила на святилище Оружейного Купца, и я вдруг припомнил засуху, голод, бури и прочие напасти, игравшие столь важную роль в легенде.

Возможно ли, что она родилась на бедствиях Малого ледникового периода?

Глубоко погрузившись в свои мысли, я забыл о конференции и очнулся, когда докладчик, закончив выступление, выслушивал придирчивые реплики антикваров:

– …вы, сэр, представили нам просто список совпадений…

– …любой за пару часов составит подобный каталог потопов, землетрясений и войн в прошлых веках…

– …вы соединяете несопоставимое… какая связь между якобинской драматургией[30] и климатом?..

– …всегда и везде люди ожидают конца света, потому что всякое поколение мнит себя особым, на котором все и закончится… фанатики семнадцатого века ничем не отличаются от миллионов других, какие были до и после них!

Все эти выпады были встречены одобрительным гулом зала, однако ничуть не смутили докладчика.

– А вдруг милленарии[31] были правы? Разве нельзя сказать, что в семнадцатом веке мы ступили на путь, который привел нас к нынешнему состоянию? Именно тогда лондонцы стали широко использовать уголь для обогрева жилищ, что породило нашу зависимость от углеводородного топлива. Что написали бы ваши якобинские драматурги, если б не согревались возле очагов с горящим углем? Было ли известно, что злобная тварь, дремавшая в недрах земли, оживает? Гоббс, Лейбниц и прочие мыслители Просвещения хоть что-нибудь знали об этом? – Историк выдержал театральную паузу и обвел взглядом зал. – Сдается, титаны мысли понятия не имели о том, что назревает. Но вот что интересно: повсюду простые люди как будто чувствовали начало чего-то исключительно важного. Они, похоже, понимали, что запущен процесс, который неминуемо приведет к катастрофе. Правда, они не думали, что вся эта история растянется на сотни лет. И вот спустя века именно нам выпало стать свидетелями последнего оборота колеса. И сейчас мы уже достаточно ясно видим, – докладчик ткнул пальцем в сторону отдаленных пожаров, – что климатические нарушения Малого ледникового периода – мелочь по сравнению с тем, что уготовано нам. Невзгоды наших предков – всего лишь бледная тень предстоящих катаклизмов.

Один вконец обозленный книготорговец закатил глаза и обратился к аудитории:

– У меня такое чувство, будто я опять в 1999-м и беседую с малышом, уверенным, что с двенадцатым ударом часов наступит конец света!

По залу прокатился смех, и он еще не вполне угас, когда его перекрыл пронзительный вой сирены.

Я уж было вскочил на ноги, но сирена смолкла, а из динамиков раздался голос директора, который подошел к микрофону на сцене:

– Весьма сожалею, но получено распоряжение принять меры предосторожности, очистив здание. Ситуация как-то связана с ветром, огонь движется быстрее, чем ожидалось. Нет никаких поводов для беспокойства, мы просто заботимся о вашей безопасности. Охранники проводят вас к выходам.

Все гуськом вышли на улицу, щурясь от яркого калифорнийского солнца.

Мне казалось, дымное цунами все там же, но кто-то считал, что оно приблизилось. Не скажешь наверняка.

Через минуту вновь раздался голос директора, сообщившего, что персонал музея проявил расторопность и подыскал нам новое помещение, а именно наш отель. В распоряжении участников вестибюль и конференц-зал, после небольших перестановок собрание продолжит работу. Закончил директор воззванием, которое поддержал хор одобрительных возгласов.

– Покажем природе-матери, что мы не слабаки!

Призыв этот всех воодушевил, и многие сочли, что новое место проведения конференции даже лучше, поскольку теперь можно запросто слинять в свой номер, бассейн или бар.

В общем, переезд никого не расстроил, а меня так и вовсе обрадовал, ибо я наконец-то увидел копну белых волос – облокотившись на балюстраду, Чинта разглядывала далекий пожар.

В автобусе, везшем нас в отель, мы сели рядом.

– Как тебе вступительная речь? – спросил я. – Ты согласна с тем, что говорилось о семнадцатом веке и современности?

– Assolutamente![32] Каждый день я читаю о том в газетах. Как будто Малый ледниковый период восстал из могилы и тянется к нам.

– Через тебя он потянулся и ко мне.

Чинта вскинула брови:

– В смысле?

– Помнишь, не так давно ты мне позвонила? Я был в Калькутте, а ты в венецианском аэропорту ожидала свой рейс. Тебе, сказала ты, привиделся сон.

– Да, и что?

– В тот день я встречался со своей престарелой родственницей, замечательной женщиной, которая почти всю жизнь проработала в Сундарбане. – Тут я сообразил, что эти места Чинте, вероятно, незнакомы. – Ты когда-нибудь слышала о мангровом лесе Бенгалии?

– Sì, caro! – Чинта усмехнулась и похлопала меня по руке. – В Италии Сундарбан всем известен по знаменитой детской книжке. Моя дочка Лючия ее обожала, мечтая побывать в том лесу.

– В Сундарбане?

– Ну да. Так что ты хотел рассказать?

– Значит, тетушка поведала о маленьком лесном храме и попросила съездить к нему. Она считала необходимым запечатлеть святилище, прежде чем болото его поглотит. История показалась мне любопытной, однако я уже собирался в Нью-Йорк и весь был в предотъездных хлопотах. В общем, я почти решил уклониться от тетиной просьбы, но тут позвонила ты, и я почему-то передумал.

– И что ты там увидел?

– Весьма примечательный храм, который, как я полагаю, был построен в семнадцатом веке. Он посвящен богине змей Манасе Дэви, персонажу многих легенд, и в некоторых из них фигурирует Купец. Если помнишь, когда-то я дал тебе прочесть свою статью на эту тему.

– Sì, mi ricordo[33]. Продолжай.

– Удивительно, что легенда, связанная с этим храмом, никогда не была записана, но передавалась только изустно. Как будто существовал запрет на ее письменную форму.

– В том нет ничего необычного. Таинственных историй и легенд полным-полно.

– Но если история – тайна, зачем возводить храм в ее честь? Одно противоречит другому.

– Нисколько. Могла быть уйма причин, по которым строители храма не желали зафиксировать легенду письменно.

– Например?

Чинта загадочно улыбнулась.

– Возможно, они считали, что история не закончена и продолжится в будущем.

– Что-то я не пойму. Как легенде продолжиться в будущем? Это же просто сказка…

Чинта шлепнула меня по ладони.

– Никогда так не говори, Дино! – произнесла она медленно и раздельно. – В отличие от нас, в семнадцатом веке никто не назвал бы легенду “просто сказкой”. Тогда люди сознавали, что истории переносят их в измерения вне обычного человеческого понимания и только так можно проникнуть в самые сокровенные тайны нашего бытия, в котором истинно важное – любовь, верность или, скажем, способность почувствовать чужой взгляд – не имеет рационального объяснения. Через истории к нам обращается нечто незримое, невысказанное, безмолвное, позволяя прошлому дотянуться до нас.

– По-моему, ты слегка преувеличиваешь, а?

– Нет, дорогой, нет. Нельзя недооценивать силу легенд. В них есть что-то элементарное и необъяснимое. Ты, конечно, много раз слышал, что главное отличие людей от животных в даре речи?

– Ну да, разумеется, – кивнул я.

– Но что, если истина еще удивительнее? Может, все наоборот? Может, способность к речи вовсе не отличительная человеческая особенность, но рудимент, пережиток, и было время, когда мы общались без слов, как все другие живые существа? Иначе почему звери, демоны, боги и сам Господь говорят только в сказках и легендах? Через истории к нам обращается Вселенная, и если мы не научимся ее понимать, то, будь уверен, нас накажут.

Я заерзал, вспомнив свое неуемное чувство последних месяцев, будто в меня проникло нечто, долго дремавшее в болотах Сундарбана. А потом возникло видение падающей с небес змеи, и я инстинктивно закрыл руками лицо.

– В чем дело, дорогой? Что случилось?

– Ничего, пустяки.

Я не мог заставить себя поведать о вчерашнем происшествии в самолете. Да и что бы я сказал? Что меня изводят кошмары со змеями? Что я был арестован за безобразное поведение на воздушном судне? Чинта, конечно, решит, что я схожу с ума.

– Просто последнее время мне слегка нездоровится.

– Это заметно. – Откинувшись на сиденье, Чинта внимательно посмотрела на меня. – Я думаю, ты слишком много работаешь, дорогой. Давай-ка отвлечемся от конференции. Из Рима приехала моя двоюродная племянница Гизелла, я рассказывала о ней? Гиза, как мы ее называем, интересная девушка, снимает документальные телефильмы, получила несколько серьезных призов. В Риме они с подругой живут в районе Трастевере и взяли под опеку двух сирот-беженцев – шестилетнюю сирийку и мальчика семи лет из Эритреи. Сейчас все они здесь, в Калифорнии. Имма, партнерша Гизы, крупный спец в компьютерах, компания на год командировала ее в Лос-Анджелес. Они снимают дом неподалеку от набережной Венис-Бич. – Чинта рассмеялась. – Надо же, Венецианский Берег! А я там ни разу не была – венецианка, не видевшая венецианского берега! Однако нынче Гиза пригласила меня на аперитив, и ты, конечно, пойдешь со мной. – Чинта постучала ногтем по моей ладони, подчеркивая приказ. – Официальный ужин конференции мы пропустим, эти ужины всегда ужасно скучные. На Венис-Бич будет гораздо divertente[34], верно? – Она похлопала меня по руке. – Гиза тебе понравится, а я ее обожаю. Они ровесницы с моей Лючией и были очень дружны. Я всегда рада ее видеть.

В конце дневного заседания я вызвал такси, которое отвезло нас по адресу, эсэмэской присланному Гизой. Шофер высадил нас у прелестного дома в рассеченном каналом квартале, примыкавшем к Венис-Бич. Встретила нас Гиза, подруга ее еще была на работе.

Я увидел стройную гибкую женщину лет тридцати с небольшим, одетую в темные брюки и мешковатый черный свитер. В левой ноздре ее посверкивало серебряное колечко, а в платиновых волосах выделялись пряди под стать розовым стеклам очков. Манера тараторить создавала впечатление, что слова опережают ее мысли, она легко перескакивала с итальянского на английский, энергично жестикулируя рукой с длинными изящными пальцами.

Казалось, Гиза крайне раздражена, чему имелась веская причина: едва она открыла дверь, как из дома вылетели ее приемные дети в сопровождении взбудораженной молодой лабрадорши, чуть не сбившей с ног Чинту. Эта веселая компания стала носиться по двору, и далеко не сразу удалось загнать детей обратно в дом. Собаку Леолу, проявившую наибольшее упорство, пришлось буквально заталкивать в дверь.

– Леола! Calmati![35]

Наконец одержав победу, запыхавшаяся Гиза смущенно объяснила: у них так не всегда, просто нынче дети весь день сидят дома – она не пустила их в школу, опасаясь задымленного воздуха. И вообще лучше держать детей при себе, поскольку рядом бушуют пожары. В прошлом году у нее уже был печальный опыт, когда семейство их отдыхало на Сицилии. Они загорали себе на пляже, но тут вдруг объявились полицейские, сообщившие, что рядом возник пожар и огонь быстро движется в эту сторону. Возникла суматоха, на несколько страшных минут Гиза потеряла дочку из виду. Не дай бог такому повториться.

Все это она выпалила еще на крыльце.

– Кажется, дыму стало поменьше. – Гиза озабоченно обшарила взглядом небо. – Non è vero?[36] Скоро пойдем на берег, но сперва угостимся аперитивом.

– Может, лучше сначала погуляем? – сказала Чинта. – А то солнце сядет, будет совсем темно.

Гиза согласно кивнула, и мы, возглавляемые детьми и собакой, направились к океану. На закате берег выглядел пустынным, несколько любителей оздоровительных пробежек смотрелись крапинами на бесконечной ленте песка. Наверное, пляж безлюден из-за дыма, сказала Гиза, однако воздух здесь казался чище благодаря свежему ветерку, дувшему с моря, а далекое дымное цунами, которое я наблюдал днем, скрылось за маревом.

Лабрадорше Леоле не терпелось окунуться в воду, и она тотчас ринулась за палочкой, брошенной детьми. Игра эта ей ужасно нравилась. Она так следила за палкой, словно на карту поставлена ее жизнь, кидалась в волны и плыла, не спуская глаз с заветной цели, а затем, ни разу не промазав, хватала ее в пасть и приносила на берег.

В очередной раз возвращаясь с палкой в зубах, Леола вдруг остановилась на мелководье и, выронив поноску, дважды возбужденно гавкнула на что-то, привлекшее ее внимание.

Сложив ладошки рупором, дети звали ее к себе, но собака и ухом не повела, пытаясь что-то схватить в воде. Потом она вскинула голову, и мы увидели нечто живое, извивавшееся в ее пасти.

Мы бросились к ней, но Леола уже вышла на берег и, выронив свою добычу, рухнула на песок.

Мальчик добежал до собаки первым и вдруг пронзительно вскрикнул: Serpente! Serpente![37]; Гиза, всего на шаг отставшая от приемного сына, схватила его за рубашку и оттащила назад.

Подбежали мы с Чинтой. Гиза уложила голову собаки себе на колени. Дети жались к матери и безудержно плакали. Неподалеку лежала большая, фута в два, темно-серая змея с ярко-желтым брюхом. Мертвая, с размозженной головой.

Появились два спасателя в красных жилетах и вмиг оценили ситуацию.

– Собаку ужалила змея?

– Да, – кивнула Гиза. – Бедняга пыталась загрызть гадину.

– Паршиво, – сказал спасатель. – Это двухцветная пеламида, яд ее смертелен.

– А что, здесь водятся морские змеи? – спросил я.

– Раньше не водились. Но последнее время тут полно этих желтобрюхих. Черт их знает, откуда они взялись.

Спасатели перенесли собаку на дощатый тротуар; Гиза звонила своей подруге; Чинта пыталась успокоить детей. Тянулись минуты мучительного ожидания рядом со скулящей собакой в конвульсиях. К счастью, Имма работала неподалеку и быстро примчалась на пляж. Она тотчас взяла дело в свои руки, вызвала такси, и все семейство поехало в ветлечебницу.

Проводив его, мы с Чинтой еще постояли на берегу, стараясь прийти в себя. Я уж хотел набрать номер такси, но увидел проезжавшую свободную машину.

– Ну что, Чинта, возвращаемся в отель?

Пожары сотворили небывалый кавардак на дорогах, и вскоре мы застряли в мертвой пробке; водитель уведомил, что до отеля доберемся часа через два, не раньше.

Минул час, мы по-прежнему торчали на магистрали, когда подал голос телефон Чинты. Звонила Гиза. Долгий тихий разговор.

Дав отбой, Чинта заплакала.

– Non posso crederci[38], – сказала она, отирая слезы. – Собака умерла от укуса змеи. В Лос-Анджелесе!

– Как там дети?

– С ними все в порядке. Наверное, они видели кое-что пострашнее.

– А Гиза?

– В шоке.

– Ну да, – кивнул я. – Чего еще ждать, когда твой питомец погибает такой смертью.

– Дело не только в этом.

– А что еще?

– Пока собака умирала, произошло нечто странное…

– Не тяни.

Чинта прикусила губу.

– Кажется, я говорила, что Гиза и Лючия, моя дочка, были очень близки?

– Да, упомянула.

– Гиза сказала, нынче она почувствовала присутствие Лючии.

Чинта промокнула глаза. Мы помолчали, глядя на инфернальный пейзаж – огненные столбы, подступающие к аккуратным рядам строений в жилых кварталах.

– Знаешь, иногда я тоже чувствую, – прошептала Чинта.

– Что?

– Лючию. Ее присутствие рядом. Это очень утешительно.

– А голос ее слышишь? Как тогда, в Зальцбурге.

– Да, слышала еще один раз, – кивнула Чинта.

– Где? Когда?

– Это было через несколько лет после гибели Джакомо и Лючии. Расследование все тянулось, конца-краю не видно. Все понимали, что толку не выйдет, бесконечно одно и то же – тень на плетень или, как у нас говорят, specchietti per le allodole, ловушка для жаворонка. Политики и полицейские то ли боялись за свою жизнь, то ли были в кармане у мафии. Шло время, я во всем разуверилась, тоска по моим любимым стала просто невыносимой, я не хотела жить. Почти не ела, сильно ослабла и однажды, промокнув под дождем, свалилась с пневмонией. Болезнь казалась избавлением, я хотела, чтобы она поскорее свела меня в могилу. Но потом в больнице – и сейчас помню палату, неоновые лампы, букеты на тумбочке – я отчетливо услышала голос Лючии. Я не видела ее, но чувствовала, что она стоит за оконной шторой. “Мамочка, что ж ты с собою делаешь? – сказала дочка. – Тебе еще не время, надо бороться за жизнь. Сдаваться нельзя, ты вновь обретешь веру в этот свет, поверь мне. Если сейчас ты умрешь, нам с тобою вовеки не знать покоя”. – Чинта помолчала, робко улыбаясь. – Может, это был сон или наваждение. Однако вот она я, все еще жду.

Позже вечером мне пришло в голову, что только один человек может пролить свет на пляжное происшествие – Пия.

Поддавшись порыву, я открыл ноутбук и набрал письмо, в котором, описав сегодняшнее событие, спросил, известны ли еще подобные случаи. Потом перечитал свое послание и, сочтя его суховатым, добавил пару строчек, справившись о Типу.

Я не знал, где сейчас Пия, а потому не ждал скорого отклика и даже ответа вообще, поскольку она могла быть в дальней отлучке. Но письмо застало ее в Орегоне, и всего через пятнадцать минут Пия ответила.

Удивительное совпадение, написала она, буквально вчера ей на глаза попалась газетная заметка о желтобрюхих морских змеях (к письму прилагалась ссылка на публикацию о происшествии на пляже калифорнийской Вентуры). Обычно эти змеи обитают в более теплых водах, но теперь все чаще встречаются на юге Калифорнии – из-за повышения температуры океана их ареал переместился к северу. Радоваться нечему, поскольку они чрезвычайно ядовиты, но, к счастью, случаи с фатальным исходом крайне редки, собаке моих знакомых просто не повезло.

Далее Пия благодарила за внимание к Типу. С ним вроде бы все хорошо, он по-прежнему в Бангалоре, но мать не забывает – по словам Мойны, часто ей звонит и присылает фотографии.

И последний абзац: “Не знаю, в курсе ли вы, что случилось с храмом, целью той вашей поездки. Пару месяцев назад он был разрушен налетевшим мощным штормом. Я хотела наведаться к нему, да, видно, не судьба. От храма ничего не осталось”.

Завершали послание веселые смайлики и пожелание: “Берегите себя, пусть змеи вам больше не встретятся!”

Оружейный остров

На закрытии конференции выступала Чинта, и в зале не было свободных мест.

Интерес к ней объяснялся не только ее трудами и званием почетного профессора Падуанского университета – с годами она стала невероятно увлекательным оратором. Сочный хрипловатый голос и темпераментная, слегка театральная подача материала идеально сочетались с ее богатыми знаниями, и она весьма умело этим пользовалась. Гало из блестящих белых волос, обрамлявших ее лицо, производило неизгладимое впечатление всякий раз, как она выходила к трибуне, вот и нынче аудиторию заворожил ее доклад об историческом фоне событий в шекспировской Венеции.

Прототип Шейлока, сказала Чинта, обитал в еврейском анклаве, который возник в 1541 году после принятия закона Венецианской республики, позволявшего иудеям селиться в городе на следующих условиях: носить отличительное платье, не общаться с христианами, не покидать пределов своего внутреннего острова.

Чинта направила лазерную указку на большую карту Венеции, появившуюся на спускаемом экране.

– Вот район Каннареджо на северо-востоке города, а вот… – красная точка чуть сдвинулась влево, – тот самый остров. Поскольку Венеция и сама остров, или, скорее, архипелаг, старое гетто являет собой, как видите, остров внутри острова.

Конец фразы заставил меня напрячься. Где-то я уже слышал эти три слова. Через минуту-другую я вспомнил любопытный символ в виде двух концентрических кругов, которые видел на стене святилища Оружейного Купца.

Двипер бхетори двип, сказал Рафи, остров внутри острова.

Я подался вперед, боясь пропустить хоть слово из выступления Чинты.

Отведенный евреям остров, рассказывала она, прежде использовался как цех, где отливались ядра и пули. На старовенецианском диалекте getto означает “литейная”, что и дало название еврейскому поселению, ставшему не только крупным учебным центром, но и кузницей множества слов, одно из которых “гетто”.

– Следует помнить, что купцы, обитатели венецианского гетто, торговали с Левантом, Египтом, Северной Африкой, и многие свободно говорили на арабском, – продолжила Чинта, облокотясь на трибуну. – На мой взгляд, именно через них название города на воде заняло любопытное место в арабском языке, где оно означает три вроде бы разнородных предмета: фундук, пулю и ружье. Я говорю “вроде бы”, поскольку орех формой схож-таки с пулей, неотъемлемой частью ружья. Во всяком случае, все три слова происходят от названия Венеции в византийском языке – Банадик, предшественнике имени Венедиг в немецком и шведском. В арабском языке Банадик трансформировался в Аль-Бандукейю и по сей день служит названием Венеции. Однако слово “бандукейя” означает также “ружье”, “орех” и “пуля”, а заряды, как нам известно, отливались в цехе, место которого позже заняло гетто.

Чинта выдержала эффектную паузу, точно фокусник, который через мгновенье достанет кролика из шляпы.

– Арабское название это проникло в Персию, а также некоторые части Индии, где и поныне ружье называется “бандук”, то есть “венеция” или “венецианский”.

Иногда в мозгу происходит нечто вроде короткого замыкания, озаренного снопом искр. Именно это случилось со мной на последней фразе Чинты. Неужели я абсолютно неверно истолковал имя “Бондуки Садагар” и оно означает вовсе не Оружейный, но Венецианский Купец?

Должно быть, я громко ахнул, потому что на меня обернулись. Красный от смущения, я вскочил и, путаясь в собственных ногах, торопливо покинул собрание.

Бегство мое не осталось незамеченным. На прощальном ужине Чинта отвела меня в сторонку.

– Ты вышел во время моего выступления, – сказала она, взяв меня за рукав. – Что случилось, дорогой? Тебе нездоровится?

– Да нет, – промямлил я. – Но ты затронула тему, от которой меня тряхнуло.

– Вот как? Dimmi![39]

Я посмотрел на шумную толпу в ресторане.

– Может, куда-нибудь переместимся? А то я себя-то не слышу.

– Certo, пойдем в сад.

С бокалами вина мы вышли на воздух и отыскали уединенную скамью.

– Ну? Что случилось?

Сделав глоток, я глубоко вздохнул.

– Помнишь мой рассказ о святилище в Сундарбане?

– Да, помню.

– С этим храмом связана легенда, которая, как я уже говорил, никогда не была записана и сохранилась отрывочно. Я предполагал, что это просто сказка о выдуманных местах и людях, не имеющая отношения к реальности. Однако после выступления первого докладчика и твоего заключительного слова я призадумался, не скрыто ли в этой истории нечто куда большее.

– Можно подробнее?

– Во-первых, имя главного персонажа этой легенды – Бондуки Садагар, что я интерпретировал как “Оружейный Купец”. Так я его воспринимал, но вот послушал тебя и понял, что значение имени, возможно, совсем иное – Венецианский Купец.

У Чинты округлились глаза.

– Что еще тебе известно о легенде?

– К сожалению, не так уж много.

– Рассказывай все, что знаешь.

Чинта внимательно выслушала краткий пересказ сюжета и, не дав мне закончить, кивнула:

– Наверное, ты прав. Имя Купца – отсылка скорее к Венеции, нежели к оружию. – Она задумчиво побарабанила пальцами по подбородку. – Только я не вполне уловила ход твоих рассуждений. Ты полагаешь, в легенде зашифровано реальное путешествие в Венецию?

– Такая мысль мелькала, но уж больно много противоречий – все эти причудливые названия земель, например. Ну что это – Край Сахарной Сласти, Край Платков? Прям главы из книги чудес.

– Forse, forse…[40] – Чинта прикрыла глаза. – А ты помнишь, как эти места называются по-бенгальски?

– Конечно. Таал-мисрир-деш в моем переводе стал Краем Сахарной Сласти. На бенгальском деш – страна, край, таал – вид пальмы, из сока которой получают сироп для изготовления всевозможных сластей, включая леденцы, по-бенгальски мисри.

– Ох, дорогой мой! – рассмеялась Чинта. – Это и впрямь чудо, но только иного рода.

– В смысле?

– Ты, видимо, не знаешь, что Миср – Египет по-арабски. Мисри или масри означает “египтянин, египетский”. Возможно, в Бенгалии леденцы назвали мисри, потому что рецепт их изготовления пришел из Египта.

Ошарашенный, я молчал, и Чинта закончила:

– Вполне вероятно, что в легенде речь идет о Египте.

– Да… наверное… – запинаясь, сказал я. – Оружейный Купец и Шкипер Ильяс могли попасть в Средиземноморье, только минуя Египет…

Решение одной загадки распалило аппетит Чинты, и она нетерпеливо меня перебила:

– Как называлась другая страна, через которую они проехали?

– Край Платков, в легенде Румаали-деш. На бенгальском румаал означает “платок”…

Чинта издала ликующий возглас:

– Ага! Яснее ясного! Еще одно указание места!

– Какого?

– Ты слышал о Румелии или о крепости Румелихисар?

– Нет. – Я помотал головой. – Где это?

– В Турции.

– Правда? – опешил я. – В Турции?

– Да, дорогой. Чего ты так разволновался? Ты весь дрожишь.

– Ничего, пустяки. – Я сделал глубокий вдох. – Рассказывай, где расположена крепость?

– На берегу Босфора, в европейской части Стамбула. Слово Румели происходит от названия “Рим”, под которым Константинополь, византийский Рим, был известен арабам и персам. Румаали в твоей легенде – это, видимо, искаженный вариант “Рима”. Логично предположить, что Купец и Шкипер отправились из Египта в Турцию, правда? Погоди-ка… – Чинта почесала кончик носа. – È vero![41] Ты сказал, их изгнали из страны после пожара?

Я кивнул, и она воскликнула:

– Ну вот! Теперь у нас есть даже дата!

– Как так?

– В 1660-м в Стамбуле случился большой пожар – помнишь, его упомянул докладчик на открытии конференции? Великая сушь превратила город в пороховую бочку, и в июле 1660 года разразился страшный пожар, в котором погибли сорок тысяч человек и сгорели сотни тысяч домов. Две трети Стамбула превратились в пепелище, особенно пострадали кварталы, где жили евреи. Для них, обвиненных в поджоге, это стало полной катастрофой. Фанатики изгнали их из города, и многие евреи осели в Венеции. – Чинта прихлебнула вино. – Che preccato[42], нам мало известно о Шкипере Ильясе. Хорошо бы иметь хоть какой-нибудь намек, кто он и откуда родом.

– Минутку! – Я вспомнил одну деталь. – Есть такой намек. На стене святилища фигуру Шкипера сопровождал символ, который я не смог разгадать.

– Davvero?[43] Нарисуй.

Я достал из кармана ручку и салфетку и, прикрыв глаза, постарался вспомнить тот символ.

– Что-то вроде этого:

Я показал салфетку, подсветив ее фонариком своего телефона. Чинта надела очки и вгляделась в рисунок.

– Знаешь, по-моему, это… да нет, я уверена, это алеф, первая буква еврейского алфавита. Стало быть, Шкипер – еврей! В то время у восточных евреев имя Ильяс было обычным, а на иврите оно начинается с алефа. – Чинта захлопала в ладоши, точно ребенок, обрадованный подарком. – Ну вот, все как будто сходится! Ты сказал, Шкипер выкупил Купца у португальских пиратов?

– Так повествует легенда.

– Ага. – Чинта задумчиво поводила пальцем по кромке бокала. – Семнадцатый век, в Бенгальском заливе пираты-португальцы захватили пленников, и куда же они отправятся их продавать? Ответ ясен – в Гоа, азиатскую столицу португальской империи, центр работорговли в районе Индийского океана. – Чинта засмеялась. – Выходит, Дино, это не просто сказка. С исторической точки зрения сюжетная канва легенды вполне правдоподобна. Прототип главного персонажа – торговец из Восточной Индии, чью родину одолели засуха и наводнения, вызванные климатическими катаклизмами Малого ледникового периода. Купец, потерявший все и даже семью, решает искать счастья за морем. В пути корабль захватывают португальские пираты, они пленяют Купца и везут его на невольничий рынок в Гоа. Многоопытный моряк Ильяс узнает в пленнике цивилизованного человека, выкупает его и дарует ему свободу. По происхождению Ильяс португальский еврей, семья которого перебралась в Гоа, спасаясь от инквизиции. Однако нынче от нее нет покоя и здесь, и он вновь решает уехать, а Купец становится его спутником. Корабль Ильяса держит курс на Мальдивы, где путники изрядно набирают каури. Потом они отправляются в Египет, но обнаруживают, что страна бьется в судорогах “общего кризиса” семнадцатого века. Правительство разделилось на две враждующие фракции, экономика надрывается, время для коммерции негожее. Ильяс и его подопечный отплывают в Стамбул, столицу Османской империи, давней безопасной гавани евреев. Однако и там зреют невзгоды. Земля охвачена ужасной засухой, появляются странные мессии. В Стамбуле царит подозрительность, и когда на город обрушивается страшный пожар, обвиняющий перст указует на еврейскую общину. Ильяс делает вывод, что здесь небезопасно, и пара вновь пускается в путь, на сей раз в Венецию. – Чинта взмахнула рукой, точно фокусник, извлекающий предметы из воздуха. – Изволь, вот тебе твоя легенда!

Но у меня еще остались сомнения.

– Я не понимаю, зачем Шкипер потащил Купца в Италию? Ведь там темнокожий бенгалец будет бельмом на глазу.

Даже в темноте было видно, как вспыхнул взгляд Чинты.

– Вспомни-ка Отелло, мой дорогой! В Венеции твой Купец стал бы не первым и не последним темнокожим мужчиной. Тогда это был самый космополитический город на свете. Приезжие из разных частей Европы неизменно отмечали, как много в Венеции иностранцев, включая жителей Леванта, Северной Африки, Мали. Потому-то здесь и разворачивается действие двух шекспировских пьес, Венеция – единственный убедительный антураж для персонажей вроде Шейлока и Отелло.

Уступив в этом пункте, я отыскал другой контрдовод:

– А что насчет каури? Зачем они нужны в Венеции?

– Для прибыли, разумеется! Веками каури были важным артикулом в венецианской торговле. В Империи Мали они служили валютой, а Венеция была главным перевалочным портом для грузов из африканских стран. В семнадцатом веке спрос на каури увеличился, поскольку ими рассчитывались в атлантической работорговле. Через венецианские рынки проходили немалые потоки этой валюты, и наши герои не нашли бы лучшего места для сбыта своих раковин.

Объяснение это меня обезоружило.

– И все равно я не понимаю. Зачем скитальцу морей вроде Шкипера Ильяса оседать в гетто?

– Дорогой мой, ты, видимо, неверно толкуешь это слово, – мягко сказала Чинта. – Венецианское гетто отнюдь не походило на трущобы Восточной Европы. Да, в Венеции евреев изолировали, но они себя чувствовали более свободными и защищенными, нежели в любой другой христианской стране. Гетто совсем не такое, каким ты его представляешь. Ты его видел?

– По-моему, нет.

– Тогда ты просто должен приехать в Венецию, то бишь Банадик. Двух мнений быть не может. Ведь ты уже бывал там?

– Да, очень давно, и останавливался у тебя.

– Значит, надо вернуться и пройти уготованный тебе путь. Воспринимай это не злосчастной судьбой, а испытанием, в конце которого тебя ждет награда, сулящая душевный покой. Не бойся, ты не будешь одинок, я всегда окажусь рядом.

Я понимал, что напористость Чинты продиктована желанием ободрить меня, однако слова ее возымели обратный эффект: я почувствовал себя вконец обессиленным и разбитым.

– Знаешь, я понятия не имею, что это за путь и как его одолеть.

– Ты этого не поймешь, покуда не вернешься в Венецию. – Чинта стиснула мою руку. – Обещай, что приедешь. Жить, конечно, ты будешь у меня, а моя квартира неподалеку от гетто. На сей раз мы постараемся, чтобы ты его увидел.

Отказаться было никак нельзя.

– Обещаю, – сказал я. – Я приеду в Бандук, как только улажу свои дела.

Обещание я дал отнюдь не с бухты-барахты и был уверен, что исполню его. Но в уюте моей нью-йоркской квартиры поездка в Венецию стала казаться совершенно неоправданной затеей. Ради чего ехать-то? Что я надеюсь там найти? Мне надо работать и оплачивать счета. У меня давно не было крупной сделки, и финансы мои истощились. Я уж и так залез в деньги, отложенные на черный день, и не мог позволить себе опустошить свой запас. Венеция, конечно, потребует больших расходов, такое путешествие не по средствам лоточнику, торгующему, сдается, никому не нужным товаром.

Шли дни, и мое финансовое положение тревожило меня все больше. Вскоре я уже не мог думать ни о чем другом, но только исступленно проверял свои счета и часами тыкал в смартфон, туда-сюда переводя крохотные суммы. Всякий раз после этого на экране появлялось предложение какого-нибудь нового фонда или какой-нибудь новейший способ накопления капиталов.

Эти послания порождали другие, и некоторые заставили меня прикинуть, на сколько хватит моих сбережений, если я проживу еще лет двадцать, тридцать или сорок. Ужасающие суммы страховых сборов, струившиеся по экрану, тактично намекали, что меня ожидают нищета и бездомность.

Несколько лет назад я совершил ностальгический вояж на Средний Запад, где некогда учился и работал. И сейчас меня изводили воспоминания о той поездке. Я давно не бывал в тех местах и был не готов к произошедшим переменам: закрытие производств опустошило весь регион, сделав его частью Ржавого пояса[44], а банковский кризис усугубил разруху. Я проехал мимо дома, в котором когда-то жил (согласившись на непосильную для меня квартплату лишь потому, что тамошние окрестности напоминали картинки комиксов из моего калькуттского детства), и увидел художественно извилистую улицу в буйной зелени, испещренную объявлениями “Продается”. Как выяснилось, шквал выселений, порожденный ненасытной жадностью банков, вышвырнул многих моих бывших соседей на улицу, и кое-кто из них дошел до того, что на перекрестке ночевал в картонной коробке, существуя на четвертаки, выпрошенные у пьяных китайских и арабских студентов, вываливавшихся из гриль-бара “На плато”.

И теперь, глядя на свои таявшие сбережения, я гадал, какая судьба уготована мне.

В поисках ответа я углубился в расчеты и варианты, беспрестанно предлагаемые в посланиях от безликих роботов. Сколько я проживу? Надолго ли хватит моих накоплений, если в результате я окажусь в доме престарелых?

А вдруг я доживу до девяноста пяти? Страховка-то моя не закончится?

Я забил вопрос в поисковую строку и с тревогой уставился на появившиеся цифры, шансы мои оценивались как весьма хорошие, и я потянулся за кредитной карточкой. Но едва я оплатил дополнительную страховку, как на экране выскочило новое окошко, извещавшее, будь оно проклято, что мои шансы дотянуть до ста трех лет ничуть не меньше, чем у любого прохожего быть зашибленным сосулькой, сорвавшейся с моего карниза. Поскольку от сосульки я уже был застрахован, не имелось веского повода не воспользоваться вновь кредиткой.

Однако все это не принесло успокоения, мне казалось, будто я бесконечно падаю в кроличью нору математического неизвестного. Меня охватило этакое оцепенение вкупе с неизбывной муторной паникой.

В редкие минуты просветления возникала мысль, что лишь разговор с Чинтой вытащит меня из этой хандры, депрессии или как там оно называется. Проходил месяц за месяцем, но от Чинты по-прежнему не было ни звонка, ни письма, а меня так давило чувство вины за нарушенное обещание приехать в Венецию, что я не мог заставить себя набрать ее номер.

Всякий раз, как телефон мой звонил, я надеялся увидеть на экране код Италии. Но неизменно это было напоминание о сроке оплаты, либо агитка политика, либо робот, говоривший по-китайски.

И вот однажды мобильник заголосил и на экране высветился код +39. Я схватил аппарат, полагая, что сейчас услышу Чинту.

Но нет – к моему великому удивлению, то была Гиза, ее племянница.

После обмена любезностями она сказала, что работает над документальным фильмом по заказу телевизионного концерна. Тема – недавняя волна переселенцев, проникших в Италию из дальних частей Средиземноморья и Адриатики.

– Вы, конечно, знаете о тысячах беженцев, которые в лодках плывут из Ливии и Египта? Одни добираются, но многие погибают.

По правде, последнее время я не следил за новостями и лишь краем уха слышал о таком явлении.

– К сожалению, об этом я плохо осведомлен.

– В Италии, да что там, во всей Европе только и говорят о беженцах и мигрантах. Наше новое правительство правого толка лишь потому пришло к власти, что обещало жестко контролировать ситуацию. Сейчас это самая большая политическая проблема в Европе, и все хотят знать об этом побольше. Почему люди так рискуют? От чего бегут? На что надеются? Для того-то и понадобился мой фильм.

– Да, конечно, проект важный, но вряд ли я чем-то могу быть полезен.

– Еще как можете. Понимаете, мне нужен переводчик, и Чинта рекомендовала вас. Она дала мне ваш номер и говорит – вы, безусловно, справитесь.

– Вот как? – удивился я. – Сомневаюсь, что я владею нужными языками. Беженцы-то в основном из Африки и с Ближнего Востока?

– В массе своей – да, но еще много мигрантов из Пакистана и Бангладеш. Вообще-то в прошлом месяце беженцы-бангладешцы стали второй по численности группой прибывших в Италию.

– Неужели? Вот уж не думал.

– Вы же говорите на бенгальском?

– Да, конечно.

– Чинта так и сказала, потому я вам и звоню. Я уже отсняла много материала в разных провинциях, а теперь собираюсь в Венецию и подумала, что вы могли бы ко мне присоединиться.

Логику я не уловил.

– Извините, я, видимо, что-то пропустил. То есть вам нужен переводчик с бенгальского не где-нибудь, а в Венеции?

– Да, там очень много бенгальцев. Tantissimi![45]

Я оторопел.

– Правда? В Венеции много бенгальцев?

– Ну да. Они уже давно там осели. Вначале подряжались работать на верфях в районах Местре и Маргера. А нынешние многочисленные переселенцы чем только ни занимаются – готовят пиццу туристам, убирают в отелях и даже играют на аккордеонах на улицах.

– Поразительно. Я понятия не имел об этом.

– Так что, приедете? Разумеется, дорога и ваши услуги будут оплачены. Плюс суточные на проживание в отеле, питание и прочее. Но Чинта сказала, вы можете остановиться у нее, чтобы не тратить эти деньги. На круг выйдет примерно… – Гиза назвала сумму, показавшуюся мне царской. – Может, приедете пораньше? Погуляете по Венеции, оглядитесь, привыкнете к разнице во времени.

Я был тронут, у меня увлажнились глаза.

– От подобного предложения отказаться невозможно. Я надеюсь, сейчас Чинта в Венеции?

– Purtroppo, no[46]. Уехала в Падую читать лекции. Но это совсем недалеко, позже она к нам присоединится.

– Чудесно. Спасибо, Гиза. Это самый приятный звонок за последние годы.

Гиза рассмеялась.

– A presto![47]

Следующим утром по электронной почте прибыл билет, а еще через день я взошел на борт самолета. Хоть рейс был ночной, я, как обычно, забронировал себе место у окна.

Когда самолет начал снижаться, в лучах восходящего солнца глазам моим предстала картина, напомнившая бенгальский пейзаж, который я видел чуть больше двух лет назад, улетая из Калькутты, – лагуны, болота, извилистые реки.

С такой высоты венецианские окрестности можно было принять за Сундарбан.

Часть вторая. Венеция

Гетто

Подмечено удивительное сходство Венеции и Варанаси[48]: оба города подобны порталам во времени, как будто уводящим на затерянные жизненные пути. В этих городах, как нигде в мире, ты задумываешься о бренности сущего. Куда ни взглянешь, повсюду очарование упадка, красота, которая проявляется лишь через долгое медленное увядание.

Схожесть двух городов всего заметнее в венецианском гетто, узкие проходы в окружающих его стенах и кособокие домики очень напоминают мою любимую часть Варанаси – район храма Бинду Мадхав[49], что рядом с Панчганга Гхат[50]. И там найдешь безмятежное уединение от шумного многолюдья, и там возникает ощущение, что ты среди тех, кто соблюдает вековые традиции, забытые миром.

Но есть одно существенное отличие: венецианское гетто и впрямь остров внутри острова, со всех сторон окруженный водой. Горбатый деревянный мост подводит к похожему на тоннель входу, за которым открывается просторная пьяцца, обрамленная высокими домами и стеной. Площадь эта относительно безлюдна, лишь иногда ее пересекают группки туристов, точно листья, гонимые ветром, а в прочее время она выглядит вотчиной местных жителей: сушится белье на растянутых меж окон веревках, ребятишки всех возрастов гоняют на великах и роликовых досках.

Усевшись на скамью в тихом уголке, я силился вообразить, как выглядела эта площадь три с половиной века назад, какой она представала путникам из Бенгалии. Мысленным взором я старался увидеть Оружейного Купца, который вышагивает по булыжной мостовой, пробираясь сквозь толпу людей в красно-желтых головных уборах, – цвета эти, венецианским законом предписанные обитателям гетто, помечали их как нехристиан. Разомлев на солнышке, я задремал, и передо мной вдруг возник Оружейный Купец в желтом тюрбане – высокий, широкоплечий, он неспешно шел по своим делам. Взгляд, которым он окинул меня, был не замутнен тревогой. Я понял, почему он так спокоен и уверен, что Манасе Дэви и подвластным ей тварям до него не добраться. Казалось, ничто неземное не может проникнуть сюда, ибо все вокруг, за исключением декоративных деревьев и кустов, творение рук человеческих. Оружейный Купец полагал, что наконец-то вырвался из хватки своей истязательницы, однако Манаса Дэви достала его и здесь.

Но как? Какая дикая тварь смогла бы сюда пробраться?

Пока я раздумывал над этим, произошло нечто странное: будто спала пелена, и всю ситуацию я увидел не глазами Купца, но его преследовательницы-богини. И теперь погоня уже не казалась историей почти непостижимой мстительности, она стала чем-то более сложным и даже нежным – надеждой, порожденной страхом и отчаянием.

Я вспомнил, что слово “богиня” всегда казалось мне негожей характеристикой Манасы Дэви, персонажа многочисленных бенгальских легенд о Купце. “Богиня” создает образ всемогущей владычицы, чьи подданные беспрекословно выполняют ее приказы. Однако Манаса Дэви в легендах предстает отнюдь не владычицей, а змеи – вовсе не подданными, но, скорее, ее ровней, которую ей приходится упрашивать, улещивать и уговаривать на исполнение своей воли. По сути, она посредник, переводчик, а еще точнее здесь будет итальянское слово portavoce – связной между двумя биологическими видами, не имеющими общего языка и совместных способов коммуникации. Без ее содействия отношения животных и людей свелись бы к ненависти и агрессии.

Но посредничество требует доверия обеих сторон. Как переводчику исполнять свое дело, если одна сторона его игнорирует? И с какой стати другой стороне подчиняться посреднику, если те, от чьего имени он выступает, его в грош не ставят? Вот почему Манаса Дэви так неистово гонялась за Купцом: если он и ему подобные, руководствующиеся только наживой, не признают ее владычества, то рухнут все невидимые преграды и у людей будут развязаны руки в их отношении к иным живым существам. Потому-то и надо было любой ценой отыскать Купца, где бы он ни скрывался…

Мою грезу прервал мячик, закатившийся под скамью и ткнувшийся мне в ноги. Я бросил его девчушке, от которой он сбежал, и как будто разрушил чары. Господи, чем я занят? Сижу тут, сочиняю небылицы, взяв за основу сказочные обрывки и случайные совпадения. Это уж полная дурь: в самом обворожительном городе на свете я трачу время на детские фантазии, вместо того чтобы потягивать “спритц”[51], почитывая “Письма Асперна” Джеймса.

У меня будто гора свалилась с плеч. Я встал и потянулся, словно пробуждаясь от долгого сна. Желая запечатлеть этот момент, я сделал несколько снимков на телефон. Когда он предложил отправить их на сайт обмена фотографиями, добавив место съемки и дату, я без колебаний дал согласие.

Ветерок, принесший восхитительный аромат чеснока и оливкового масла, разбередил мой аппетит. Близилось время обеда, и я решил где-нибудь поесть.

Венецианское гетто состоит из двух частей: Нового (Getto Nuovo) и Старого (Getto Vecchio). Как и все в этом городе, отношения между ними предсказуемо запутанные: Новое гетто старше.

В Старое гетто вел узкий проулок, с обеих сторон окаймленный высокими домами. В одном из них шел ремонт – фасад укрывала решетка лесов, слышалось гулкое эхо молотков.

Леса занимали чуть не всю ширину переулка, оставив лишь тесный проход на одного человека. Я почти миновал эту зону, когда сверху донесся крик:

– Шабдхаан! Берегись!

Сработал инстинкт, я замер, и в следующую секунду передо мной грохнулся здоровенный шмат штукатурки. Не остановись я, он угодил бы точнехонько мне в голову. Меня затрясло от осознания: сделай я еще шаг – и был бы покойник.

Объятый ужасом, я онемело смотрел на цементное крошево под ногами, и до меня не сразу дошло, что остережение, спасшее мне жизнь, прозвучало на бенгали.

Но как такое возможно в венецианском гетто?

Я посмотрел вверх и на подмостях третьего этажа увидел смуглолицего рабочего в каске.

– Ты скинул эту фигню? – крикнул я на бангла.

Парень кивнул, в глазах его плескалась паника, он был ошарашен напрочь.

– А если б я не понял, чего ты там крикнул?

– Мааф корбен, простите, господин, – заикаясь, проговорил парень.

– Ты же меня чуть не убил!

– Я не нарочно… работаю недавно…

С лесов спустились другие рабочие. Окружив меня, они разом заговорили на бенгальском с бангладешским акцентом, прося прощенья, задабривая меня и понося виновника происшествия.

– Господин, вы же не заявите в полицию, нет? – умоляюще сказал один рабочий.

Все смолкли, ожидая моего ответа. В глазах этих людей застыла тревога, говорившая о том, что положение их крайне шатко – одно мое слово начальству, и жизни их будут разрушены.

– Нет, жаловаться я не буду, но…

Все облегченно вздохнули, а говоривший со мной рабочий подхватил меня под руку.

– Господин, вы весь дрожите, вам надо присесть, выпить чаю или кофе.

Проступника вытолкнули вперед, высокий худой парень виновато понурился. Рабочий двинул локтем ему под ребра:

– Давай отведи господина к тетушке Лубне. Она угостит его кофе, чтоб он пришел в себя.

Парень поднял голову, и я смог его рассмотреть. Вдруг глаза его округлились, он вздрогнул и отвернулся, а я наконец-то узнал эти опущенные уголки рта и пушистые ресницы.

Я уж хотел обратиться к нему по имени, но взгляд его молил о молчании.

Лишь когда мы отошли подальше и нас не могли услышать, я сказал:

– Рафи, никак ты?

Одет он был по-городскому – майка, джинсы, ветровка, кроссовки, но диковатость его никуда не делась.

– Я самый. – Он робко улыбнулся. – Хорошо, что при них вы ничего не сказали.

– Почему?

– Пришлось бы сознаться, что мы уже встречались в Индии. И еще много чего объяснять.

– Зачем?

– Понимаете, никто из рабочих не знает, что я из Индии, – помявшись, сказал Рафи. – Они думают, я бангладешец. Лучше, чтоб все так и осталось.

Мы шли по горбатому мосту, и у меня вдруг ослабли колени, словно от запоздалого шока. Я вспомнил грохот, с каким приземлился тот кусок штукатурки буквально в шаге от меня. Как будто я получил предостерегающее послание. Но от кого?

Внезапно вспомнился наш разговор с Типу о загадочном санскритском корне бху, означающем “существо”, “возникновение” и многое другое. Казалось, только производным от этого корня можно объяснить наше с Рафи пребывание в гетто: мы оба бхуты в значении тех существ, что одновременно связаны и разъединены в континууме времени, пространства и бытия.

Мне стало трудно дышать, и я, остановившись, привалился к перилам деревянного моста.

– Вам нехорошо? – спросил Рафи.

– Дай мне минутку отдышаться. Как-то много всего сразу… штукатурка… ты здесь… все это очень странно.

– Почему вы так говорите? – Рафи приподнял бровь. – Что уж такого странного встретить меня здесь?

– А разве не странно?

– Нет. Здесь я уже довольно давно. В чем странность-то?

Столь удивительное равнодушие заставило меня задаться вопросом, не слишком ли большое значение я придаю нашей встрече. Я посмотрел вдоль канала на крепостные стены гетто и неожиданно вспомнил слова Рафи о повторяющемся знаке, двух концентрических кругах, на фризе святилища.

– Помнишь, в день нашего знакомства ты говорил об острове внутри острова? А если я скажу, что здесь-то он и находится и тут побывал сам Бондуки Садагар?

Рафи пожал плечами:

– Ну и что, это же просто легенда. Мне-то какое дело? Здесь я работаю и не хочу потерять место.

Я видел, что он раздосадован, однако продолжил:

– Как поживает Типу? Что новенького?

У Рафи сверкнули глаза, лицо его затвердело.

– Почему вы спрашиваете меня? – сказал он раздраженно. – С чего вы взяли, будто я знаю, где он сейчас?

Взгляд его уведомил, что лучше не развивать эту тему.

– А тебя-то что сюда привело? Как ты оказался в Венеции?

Рафи отвернулся и резво зашагал дальше, бросив на ходу:

– История долгая, сейчас рассказывать некогда.

Сойдя с моста, мы ступили в лабиринт узких улочек. Я не представлял, где мы, но Рафи, похоже, прекрасно знал дорогу. Я еле поспевал за ним, когда он уверенно сворачивал то в один, то в другой проулок.

– Куда мы идем? – спросил я, запыхавшись.

– Мне велено отвести вас к тетушке Лубне. Вот к ней и направляемся.

– А кто она такая?

Рафи глянул через плечо:

– Бангладешка, здесь уже лет двадцать. Говорит по-итальянски и все такое.

– Почему ты называешь ее тетушкой? Она что, твоя родственница?

– Нет. Мы ее так называем, потому что она во всем нам помогает. Разъясняет наши законные права и прочее. Со всякой закавыкой мы обращаемся к ней.

Рафи остановился перед домом, в котором, видимо, разместилось небольшое транспортное агентство – приклеенное к оконному стеклу объявление извещало о дешевых авиарейсах в Дакку. Открыв дверь, он пропустил меня в тесное помещение, меблированное лишь компьютерным столом и парой стульев.

При виде нас женщина лет за сорок встала из-за стола. Она была в темной блузе и длинной юбке, голову ее укрывала цветастая косынка. На смуглом округлом лице с ямочками на щеках выделялись большие карие глаза. Во взгляде, который она переводила с Рафи на меня и обратно, возникла настороженность.

– Ки хойечхе? – на бенгальском спросила женщина. – Что случилось?

Наверное, только сейчас Рафи в полной мере осознал, что и сам чудом избежал беды – если б он меня пришиб, у него появились бы большие проблемы. Голос его дрожал, когда он, запинаясь, поведал о происшествии.

Выслушав всю историю, Лубна строго его отчитала, закончив выволочку приказом:

– Возвращайся на работу, и чтоб больше никаких оплошностей! В другой раз так легко не отделаешься. Бузла, ты понял?

Рафи кивнул и понуро вышел вон.

Я тоже хотел уйти, но Лубна попросила меня задержаться. Я сел на предложенный мне стул, а она вернулась на свое место за столом и сказала на певучем бенгальском:

– Я очень расстроена этой ужасной неприятностью.

От голоса ее почему-то стало тепло и легко, чего никогда не бывало с незнакомцами, и дурное предчувствие, охватившее меня на мосту, понемногу разжало свою хватку. Лубна начала извиняться, и я поспешил ее перебить:

– Вы тут совершенно ни при чем.

– Да, конечно, но я чувствую себя в ответе за этих ребят. Понимаете, им больше не к кому обратиться. Некоторые приехали недавно.

– Из Бангладеш?

– Да.

– Вы и сами оттуда?

Она кивнула.

– А вы?

– Я родился в Индии, куда мои родные перебрались после Раздела. Раньше они жили в Бангладеш.

– А где именно?

– Семейство матери обитало в Дакке, отцовское – в Мадарипуре.

– Надо же! – воскликнула Лубна. – И я из Мадарипура!

Теперь я понял, почему ее интонации так на меня подействовали.

– Вы говорите совсем как моя бабушка, – сказал я. – Всю жизнь она изъяснялась на том диалекте, а я, маленький, ей подражал…

Я вдруг услышал, как и сейчас тот выговор прокрался в мою речь. Значит, все эти годы память его хранила? Это было так удивительно и странно, что я даже посмотрел в окно, напоминая себе: я в Венеции. Казалось невероятным, что полвека спустя я, прибегнув к диалекту, на котором общался лишь с бабушкой и дедом, вновь говорю на языке мною не виденного края.

– Вы бывали в Мадарипуре? – спросила Лубна.

– Нет, но в детстве бабушка беспрестанно о нем говорила. Она жила в доме на берегу Ариал-хана.

Лубна вся засветилась.

– Неужели? Правда?

– Да, бабушка часто о нем рассказывала.

– Я вам кое-что покажу. – Порывшись в ящике стола, Лубна достала большой желтый конверт, из которого вынула старую фотографию. – Вот, это дом, где я выросла. Наша деревня тоже стояла на берегу Ариал-хана.

Фото, некогда цветное, а теперь выцветшее до монохромной лиловости, запечатлело большую семью, стоявшую перед одноэтажным кирпичным строением, крытым рифленым железом.

– Наш дом был первым каменным жилищем в деревне. Фотография сделана в тот день, когда мы в него заселились. Отец владел лавкой и земельным наделом, всем своим детям он дал образование. Я была старшей, – Лубна ткнула пальцем в улыбающуюся девочку-подростка, – и как раз доросла до помолвки. – Она передвинула палец: – А это мой будущий муж Мунир, тогда он жил в Дакке. Из простой крестьянской семьи, сын наших соседей, он был первым учеником и получил стипендию на учебу в Дакке. – Палец ее переместился дальше: – Это его отец, а малыши – его братья, они жили вон в том доме. – Лубна показала на крытую соломой хижину на заднем плане.

Вначале в тоне ее слышались теплые ностальгические нотки, обычные для воспоминаний о прошлом, но теперь на лицо ее набежала тень, а в голосе засквозила горечь.

– Шоб газэ, все сгинуло, все забрала вода.

– Что же случилось?

– Мы еще толком не обжились в новом доме, как налетел циклон, жуткий тафуаан. Ветер был такой силы, что сорвал крышу. Вода поднималась. Дошла до середины окон. Нам ничего не осталось, как искать убежища на дереве. Братья мои помогли нам забраться на ветки. И тут выяснилось, что на дереве полно змей, они тоже спасались от потопа. Мальчишки палками их сшибали, но одного змея ужалила. Он упал в воду, больше его не видели. Еще одна гадина укусила мою племянницу, к ночи она умерла. – Лубна сморщилась. – Вообразите, каково это: ты вцепился в ветку, воет ветер, бушует вода, и ты не знаешь, что тебя прикончит – буря или змея.

Я смотрел на фотографию и вдруг с невыносимой яркостью представил кошмар, который пришлось пережить этим людям.

– Спас нас отец Мунира. Подплыл на лодке и всех снял с дерева. Но жить в нашей деревне мы уже не смогли. Продали землю, перебрались в Кхулну. В конце года мы с Муниром поженились. Он решил не тратить три года на учебу и уехать за границу. Тогда это было просто. Сначала он отправился в Россию, а затем, через Болгарию и Югославию, в Италию. Выправил бумаги и выписал меня к себе. Было это почти двадцать лет назад.

– И чем сейчас он занимается?

Не глядя на меня, Лубна убрала снимок в конверт и тихо сказала:

– В прошлом году он умер.

– Ох, извините. А что случилось?

– Он был на Сицилии… и вдруг… мы так и не выяснили, что произошло.

Я забормотал соболезнования, но Лубна отмахнулась:

– Ничего, все в порядке. – Она поджала губы. – Сюда приехал младший брат Мунира, и теперь мне не так одиноко. Он в той же строительной бригаде, что и Рафи. Наверное, вы его видели. – Лубна посмотрела мне в глаза и скупо улыбнулась. – Эти ребята совсем мальчишки, им крепко досталось дома и здесь. Я понимаю, у вас был неприятный инцидент, однако надеюсь, вы не держите зла.

– Нет, конечно. – Я тоже улыбнулся. – К счастью, все обошлось, а я так даже познакомился с вами, что очень и очень кстати.

– Вот как? – Лубна вскинула бровь. – Почему?

– Видите ли, я приехал сюда, чтобы помочь своей итальянской знакомой, которая снимает документальный фильм о мигрантах. Не подскажете, у кого из них можно взять интервью?

– Надо подумать, – сказала Лубна. На лицо ее как будто опустилась вуаль. – Знаете, устроить это непросто. Во-первых, ребятам будет трудно выкроить время, они целый день на стройке и еще выполняют кучу всяких работ, даже не высыпаются. И потом, некоторые пока не прошли собеседование с комиссией, которая определит их статус. К сожалению, у нас уже имеется печальный опыт общения с журналистами. Всякое слово может быть использовано против ребят, понимаете? Есть и другая проблема. Отдельные баламуты насмотрятся телевизор, возбудятся и затеют бучу. Нам надо быть очень осторожными. Раньше я всегда откликалась на просьбы репортеров, а теперь остерегаюсь. Встречаюсь лишь с теми, кого хорошо знаю. – Лубна смолкала и, сложив пальцы домиком, задумчиво уставилась на столешницу. Потом вновь заговорила, как будто убеждая себя: – С другой стороны, нам скрывать нечего, и, возможно, это к лучшему, если о нас узнают побольше. Тогда, наверное, окружающие поймут, что мы такие же люди с обычными желаниями и нуждами. – Губы ее сложились в улыбку – знак принятого решения. – Тхик ачхе, ну ладно, я переговорю с ребятами, узнаю, кто согласен на интервью. А вы и сами поищете собеседников, да? Может, вам начать с Рафи? Как-никак у него должок перед вами за то, что вы не подняли шум из-за нынешнего происшествия. – Лубна записала номер на клочке бумаги. – Он заканчивает в четыре, позвоните ему. Только, пожалуйста, действуйте осторожно.

– Конечно, не беспокойтесь. Я, как и вы, никому не хочу доставить неприятности.

– Вот и хорошо. Дайте знать, если еще чем-нибудь смогу быть полезной.

– Непременно. – Я встал и поспешно добавил: – Не передать, какое удовольствие мне доставила наша беседа. С самого детства я не слышал этого диалекта!

Лубна усмехнулась.

– Ну тогда ваше пребывание в Венеции станет весьма приятным, поскольку тут полно выходцев из наших краев.

– Да что вы!

– Идемте. – Она коснулась моего локтя. – Сейчас сами увидите.

Мы прошли в конец переулка, выходившего на Рио Тера Сан-Леонардо, оживленную улицу, запруженную туристами и разносчиками.

– Вон тот… и тот… и тот… – Лубна показала на официанта кафе, торговца каштанами и человека, катившего тележку с мороженым. – Все они бенгальцы, – в голосе ее звучала гордость, – родом из Мадарипура.

Я прислушался и вскоре стал улавливать эхо знакомой речи. Шагая по улице, я наугад с кем-нибудь заговаривал на бенгали, и сама возможность этого казалась ошеломительной новизной. Хотя на бангла говорит огромное число людей, вдвое больше тех, кто изъясняется на итальянском, скажем, или немецком, я не привык считать свое родное наречие “мировым языком”. Пересечься с бенгальцем в дальних краях всегда было приятным сюрпризом, тем более что подобные встречи случались крайне редко. Вообще-то я воспринимал как должное, что бенгали – интимный язык, на котором говоришь только со знакомыми, и по выражению на лицах моих соплеменников я понимал, что ими владеет то же чувство. Сперва их физиономии излучали недоумение от того, что некто, выглядевший туристом, обращается к ним на их родном языке, но затем они расплывались в улыбках и мы обменивались извечным вопросом: деш кой, откуда вы?

Из всего, чем одарил меня бангла, самым неожиданным было то, что в столь неповторимом городе, как Банадиг-Бандук-Венеция, я себя чувствовал своим.

Рафи

Квартира Чинты была в десяти минутах ходьбы от гетто, расположенного в том же районе Каннареджо. Чинта любила свой sestiere, квартал, в котором прожили целые поколения ее семьи. Она уверяла, что предки ее поселились здесь еще в пятнадцатом веке, когда их рабами привезли с восточных окраин Венецианской империи. Подруга моя часто хвасталась тем, что нынче лишь этот район можно считать настоящей Венецией, поскольку здесь обитают постоянные жители города, а все другие кварталы заполонены туристами и приезжими.

Квартира, еще до рождения Чинты купленная ее матерью на американские деньги, размещалась на третьем этаже особняка, скромного во всем, кроме его местоположения на Большом канале. В нише у парадного входа имелись мостки с лесенкой и причальными столбами, что позволяло обитателям прямо из вестибюля перебираться в гондолы.

В последний мой визит двенадцать лет назад орнаментальный подъезд еще использовался по своему назначению, а сейчас уже нет, ибо мраморный пол вестибюля почти все время был скрыт под водой. В прилив portinaio Марко, консьерж, выкладывал passarella, деревянный трап, дабы обитатели прошли к дверям, не замочив ноги. Однако порой вода поднималась настолько, что затапливала и собственно сходни. Затем эти маленькие потопы стали так часты, что жители почти перестали пользоваться парадным входом и покидали особняк через дверку на задах здания, выводившую в обнесенный стенами сад и ранее предназначавшуюся лишь для коробейников с их товарами.

Окна квартиры Чинты не смотрели на Большой канал, но выходили на задний двор в буйных зарослях глицинии и плетистой розы. Дальше открывался вид на извилистые улочки и лес красночерепичных крыш. В ясные дни вдали можно было разглядеть хребты и заснеженные вершины Доломитовых Альп. Хоть канал был не виден, через кухонные окна доносился стрекот вапоретто на ближайшей их остановке возле церкви Сан-Маркуола.

С моего последнего приезда квартира ничуть не изменилась. Всякий раз она производила неизгладимое впечатление, поскольку больше нигде я не видел помещения, столь ощутимо живого в буквальном смысле слова. Отчасти это объяснялось тем, что особняк стоял не на твердой земле, а мягком иле венецианской лагуны, субстанции, склонной к смещению и вкрадчиво вносящей изменения в возведенную на ней конструкцию. В результате мозаичные полы покрылись рябью, а дверные рамы так перекосило, что створки не закрывались. Дом был настолько живым, что обладал собственным языком – в любое время слышались стоны, кряхтенье и вздохи, извещавшие о смене его настроений.

Столь живая внешняя оболочка идеально сочеталась с неповторимой внутренней жизнью, которую Чинта вдохнула в свое жилище. Кушетки, задрапированные турецкими коврами и вязаными покрывалами, стояли возле высоких окон, предлагавших насладиться свежим ветерком и приятным видом; мягкие кресла в углах и нишах соседствовали с затейливо инкрустированными столиками, ожидавшими чашку с чаем или бокал с вином. Куда ни глянь, повсюду книги: на стеллажах, столах и бюро или сложены в башни на полу возле стен.

Когда я только приехал, на глаза мне попались “Письма Асперна”, и повесть меня увлекла. Вернувшись из гетто, я собрался ее дочитать, но что-то мешало мне следить за сюжетными перипетиями. Дело не в том, что там шла речь о других временах, но в повести изображалась Венеция, в которой были невозможны напоминания о Мадарипуре и встреча со знакомцем из Сундарбана. Меня поразила мысль, что сегодняшняя Венеция отсылает ко времени, предшествующему событиям в книге, и по духу ближе к городу, который Оружейный Купец видел в семнадцатом веке, то бишь иной эпохе, взбаламученной неизведанными силами. А сейчас вообще происходит нечто невообразимое, словно планета со всеми ее обитателями ускорила свое вращение, и потому внешний облик города остается неизменным, но суть его переносится в иное время и пространство.

Я отложил “Письма Асперна”, однако внимание мое привлекла другая, с виду старая детская книга, события которой явно происходили в Индии, поскольку на обложке был изображен тигр, подкрадывавшийся к людям в тюрбанах. Называлась она I misteri della giungla nera, “Тайна черных джунглей”, и я, глянув на клапан суперобложки, с удивлением узнал, что действие ее разворачивается в Сундарбане.

Видимо, это была та самая книга, о которой однажды сказала Чинта, и принадлежала она ее дочери. Догадка моя подтвердилась, когда на первой странице я увидел чернильную надпись “Лючия”.

На стеллаже виднелся прогал в ряду книг в таких же суперобложках. Я уж было вернул книгу на ее место, но тут подал голос мой телефон.

Звонила Чинта.

– Чао, дорогой! Устроился хорошо?

– Да, спасибо, все очень удобно.

– Славно. Что поделываешь?

– Только что рассматривал книжку “Тайна черных джунглей”.

– Да, ее написал Сальгари![52] – воскликнула Чинта. – Лючия обожала эту книгу, Сундарбан ей даже снился.

– Кстати, о Сундарбане. Нынче странным образом я столкнулся с жителем этого края.

– Sul serio, что случилось?

Я поведал ей о происшествии в гетто и встрече с Рафи. К моему удивлению, Чинта не выказала беспокойства, но лишь рассмеялась.

– Это не шутка! – возмутился я. – Меня могли покалечить.

– Но ведь не покалечили? Похоже, Оружейный Купец за тобой приглядывает.

– В смысле?

– Пустяки, дорогой. Береги себя, скоро увидимся.

Едва я закончил разговор, как телефон пиликнул, извещая об эсэмэске. От Гизы.

“Кое-что произошло, позже позвоню. Надеюсь, у вас все в порядке. Сообщите, если кого найдете для интервью. Чао!”

Убирая телефон в карман, я нащупал бумажку с номером Рафи и решил ему позвонить. Через пару гудков он ответил по-итальянски:

– Pronto?

– Ами болчхи, это я, – сказал я на бангла, – Динанат Датта.

– Откуда у вас мой номер? – Рафи явно напрягся.

– От Лубны.

Он негодующе фыркнул.

– Ки чай, что вам надо? Зачем вы звоните?

– Хочу кое о чем спросить.

Пауза.

– Что вы хотите узнать? – промямлил Рафи; в голосе его слышалась непонятная мне тревога.

– Объясню при встрече. Когда у тебя найдется время?

Опять пауза.

– Могу сейчас. Я вроде как на работе, да покупателей нет. Подходите, поговорим.

– Ты где?

– Торгую мороженым рядом с Сан-Маркуола. Знаете эту церковь возле остановки вапоретто? Я стою напротив нее, увидите.

– Я неподалеку. Буду через пять минут.

Выйдя на задний двор, я с удивлением обнаружил, что погода изменилась: похолодало, небо потемнело, с Большого канала плыл густой липкий туман.

Я открыл калитку и не увидел конца проулка, тонувшего в туманном мареве. В двух шагах ни черта не видно. Помня, что церковь Сан-Маркуола где-то справа, я осторожно двинулся в том направлении, держась ближе к стенам домов.

Добравшись до церкви, я огляделся, но Рафи нигде не было видно. Потом за моей спиной раздался голос:

– Эйдже, здесь я.

В наглухо застегнутой пластиковой ветровке, он привалился к церковной стене, перед ним стояла тележка с мороженым. Половину лица его скрывал повязанный в бенгальской манере шарф, концы которого торчали в стороны, словно ленты чепца.

Я понял, чем продиктован его выбор места для торговой точки, здесь сходились разные улочки, включая ту, извилистую, что выводила к Рио Тера Сан-Леонардо. В погожий день тут было бы не протолкнуться от туристов, но сейчас туман всех разогнал, и лишь несколько одиноких прохожих пробирались сквозь мглу, будто ночные облака.

– Кто же станет покупать мороженое в такую погоду? – пробурчал Рафи.

– Никто. Так, может, свернуть торговлю?

Он глянул на меня как на придурка.

– Ага, чтоб у хозяина был повод не платить мне. – Помолчав, Рафи добавил: – Наверное, в любом случае он не заплатит, но я не собираюсь ему в том потворствовать. – Он нахмурился и опасливо спросил: – Так о чем вы хотели поговорить?

В тоне его слышалось замешательство человека, перед купанием пробующего ногой воду – не слишком ли холодна.

– Ничего серьезного, – сказал я. – Просто интересно, как ты оказался в Венеции.

– На кой вам?

Сказано это было на грани грубости, но я видел, что он чуть расслабился, поскольку ожидал более неприятного вопроса. Я начал было рассказывать о документальном фильме, но почти сразу Рафи меня перебил:

– Нет, я не буду в этом участвовать. Попросите кого-нибудь другого.

– Ладно, не хочешь – не надо. Но можно узнать – почему?

Парень раздраженно дернул плечом.

– Меня уже достали такими вопросами: кто ваш далал, как его имя? Кто помог вам пересечь границу? Или вот еще: в какую мечеть ходят ваши соотечественники? О чем там говорят? Поди знай, кто тебя спрашивает – шпики, выуживающие сведения о джихадистах, или расисты, желающие натравить на тебя полицию. Хотя все они два сапога пара…

Рафи вдруг осекся и, вскрикнув, что-то смахнул со своего плеча. Через секунду он метнулся ко мне, схватил меня за руку и что есть силы ее тряхнул.

– Макорша! Паук! С меня перескочил на вас. Вон он! – Рафи показал себе под ноги, и я успел разглядеть большого длинноногого паука, скрывшегося между плит мостовой.

Рафи перевел взгляд на меня, глаза его округлились.

– В чем дело? – спросил я. – Чего ты так смотришь?

Он мотнул головой, словно выходя из транса.

– Нет, ничего. Но здесь водятся ядовитые пауки, так что остерегайтесь.

Меня удивили не столько слова, сколько его тон.

– К чему ты клонишь?

– Да ерунда это.

– И все-таки объясни.

– Просто мне кое-что вспомнилось, – проговорил он неохотно. – Ну, из той легенды об Оружейном Купце.

– Что именно? Говори.

– С какой стати? – Рафи смерил меня вызывающим взглядом. – С нашей первой встречи я только и делаю, что отвечаю на ваши вопросы. А что вы для меня сделали? Ничего! Не пора ли и мне что-нибудь получить? Вы себя ведете как богатенький турист, значит, у вас полно денег.

– Так тебе нужны деньги? – Я достал бумажник. – Сколько?

Рафи выхватил у меня портмоне и заглянул в него. Накануне я снял в банкомате, но еще не потратил триста евро. Знакомец мой вытащил четыре купюры по пятьдесят евро.

– Что, если столько? – Он помахал банкнотами.

– Не много ли?

– По-вашему, вы даже этого не задолжали?

– Ладно, забирай. Но теперь-то ты скажешь, что вспомнил?

– Скажу. – Рафи сунул деньги в карман и вернул мне бумажник. – На стене святилища был рисунок с пересекающимися линиями, так? – Он достал телефон, открыл какое-то приложение и нарисовал перекрестье, как на британском флаге, в центре которого поставил точку. – Что-то вроде этого, припоминаете?

– Да, я помню такой рисунок. Но при чем здесь пауки?

– Сколько ног у паука?

– Восемь?

– А сколько линий отходит от центра? – Рафи потыкал пальцем в экран.

Я всмотрелся в рисунок.

– Тоже восемь.

– Ну, сообразили?

– Но какая связь между пауками и Оружейным Купцом?

– Некоторые пауки ядовиты, как змеи, верно?

– Ах вот оно что! В смысле, они тоже подвластны Манасе Дэви?

Рафи пожал плечами и отвернулся.

– Ну же! Не томи!

Рафи кинул взгляд из-под насупленных бровей.

– Я кое-что вспомнил из того, что рассказывал дед.

– Так давай, поделись.

– Значит, вот: Купец думает, что на Оружейном острове ему ничто не грозит, поскольку змеям туда не добраться. Но однажды на книжной странице проявляется лицо богини, и он понимает, что это предупреждение. Охваченный страхом, Купец просит своего друга Шкипера Ильяса на ночь спрятать его в такое место, где никакая тварь его не достанет. Самое безопасное место на острове – железная оружейная комната. В ней Шкипер и запирает Купца, он уверен, что все будет хорошо. Но утром находит друга без чувств – Купца укусил ядовитый паук! И тогда становится ясно, что на острове оставаться нельзя.

У меня отвисла челюсть.

– Но тогда, у святилища, ты этого не рассказывал!

– Да как-то выскочило из головы, – покивал Рафи. – Я вспомнил этот эпизод, лишь когда увидел паука.

– Что еще ты помнишь?

– Все, больше ничего.

– Точно?

Но Рафи уже не слушал меня. Взгляд его соскользнул на узкую извилистую улочку за моей спиной, он вздрогнул и, вскинув подбородок, словно по команде “смирно”, чуть слышно прошептал:

– Теперь уходите.

– Почему?

– Неважно, просто уходите.

– Ладно.

Сделав пару шагов, я обернулся. Туман уже рассеялся, и я увидел человека, направлявшегося к церкви. Зеленая бейсболка мешала разглядеть его лицо. Сам не знаю почему, я развернулся и пошел ему навстречу.

На улицах вновь появились туристы, какая-то пара прошла между мной и человеком в бейсболке, когда мы с ним поравнялись. Но я чувствовал, как его глаза обшаривают мое лицо, на мгновенье наши взгляды встретились, и я увидел высокого смуглого европейца с квадратным подбородком, затененным многодневной щетиной.

В конце улочки я опять украдкой обернулся. Опершись на тележку с мороженым, человек угрожающе подался всем телом к Рафи и тыкал пальцем ему в грудь.

Я входил в квартиру Чинты, когда затренькал мой телефон.

Из Рима звонила Гиза. Как обычно, слова ее сыпались горохом:

– Mi dispiace molto, molto, molto, мне очень, очень, очень жаль, но пока я не могу приехать в Венецию. Я вынуждена отложить нашу встречу, последние события требуют моего присутствия в Риме.

Имеется важная новость, пояснила Гиза, на востоке Средиземного моря замечен катер с людьми, который, похоже, направляется к Сицилии. Факт этот спровоцировал критическую ситуацию. Министр внутренних дел в недавно сформированном правительстве правого толка – сторонник жестких мер по отношению к мигрантам. Он заявил, что любой ценой не допустит беженцев в Италию и готов на решительные действия, которые послужат уроком другим желающим пересечь итальянскую границу, чего уже не было давно; в случае необходимости, пригрозил министр, будут задействованы военно-морские силы.

– Откуда они, эти беженцы?

– Скорее всего, сборная солянка из эритрейцев, египтян, эфиопов, суданцев и, возможно, бенгальцев. Обычный состав на судах из Египта.

– И этот катер оттуда же?

– Да. Нынче для подобных рейсов нет другого пункта отправления.

За последний год, поведала Гиза, Европейский союз сумел перекрыть обычные миграционные пути через Грецию, Турцию, Марокко и даже Ливию. Но изобретательные контрабандисты всегда находят новый порт выхода. Сейчас им стал Египет – точнее, Синайский полуостров.

– Синай! Гора, где Моисей получил Десять заповедей, – с горьким смешком сказала Гиза. – Когда-то давно я была там на каникулах. Помню монастырь Святой Екатерины и куст, прямой потомок библейской Неопалимой купины. Там было так красиво и спокойно, а сейчас это самое опасное место – по крайней мере, для иммигрантов.

– Чем же оно так опасно?

– Я лишь передаю, что слышала от беженцев, у которых брала интервью. Все в один голос говорят, там беспредел хуже чем в Ливии. На полуострове безвластие, местные племена воюют с правительством и живут контрабандой. Видимо, раньше переправляли наркотики и оружие, а теперь людей, что проще и доходнее. Они действуют в связке с племенами Сахары, которые снабжают их беженцами из Эритреи, Эфиопии, Сомали, Южного Судана и прочих мест. Этих людей помещают в большие лагеря, прозванные “пересылками”. Чтобы попасть в Европу, они должны снова платить, понимаете?

– Вполне.

– Рассказывают, на этих пересылках есть операционные с новейшим оборудованием вплоть до холодильников на солнечных батареях. Беженцев, которые не могут заплатить дань, оглушают наркотиком и отправляют в операционную, где у них изымают какой-нибудь орган, обычно почку. Потом эти органы продают, зачастую европейцам.

У меня перехватило горло.

– Кошмар!

– Да, трудно поверить в этот ужас, сродни работорговле.

– Нет слов.

– В этом есть что-то дьявольское, правда?

– Бесспорно.

– Вот только кое-кто в Италии на все это закрывает глаза. Сейчас иммиграция – наиглавнейший аспект всей европейской политики, и этот катер с беженцами, который называют “Синей лодкой”, может спровоцировать активные действия властей. Возникает ситуация, очень важная для моего фильма. Вот почему мне надо остаться в Риме и наблюдать за ходом событий, понимаете?

– Да-да, конечно.

– Grazie, grazie, Dino. A presto!

Выбросы

Спал я плохо, всю ночь изводили видения летящего куска штукатурки, людей, спасающихся от потопа на захваченном змеями дереве, Синая и беженцев, мучимых демонами.

На рассвете я оставил попытки уснуть, взял телефон и проверил почту. К моему удивлению, единственное письмо пришло от Пии: она была в Индии и просила при первой возможности ей позвонить.

Я посмотрел на часы – четыре утра, значит, в Индии половина восьмого. Через интернет я набрал номер Пии, она ответила сразу и как будто оторопела.

– Дин? Спасибо, что позвонили. Я не ожидала столь быстрого отклика.

– Вот как? Почему?

– Вы же в Италии, там еще очень рано.

Откуда она знает, где я? От удивления я выронил телефон, и он затерялся под простынями. Я безуспешно шарил по кровати, пока не услышал голос, приглушенный одеялом:

– Алло? Алло? Дин, вы здесь? Алло?

Наконец я выловил телефон и поднес его к уху.

– Да, я слушаю.

– Ну слава богу, а то я думала, связь прервалась.

– Нет, все в порядке. Но как вы узнали, что я в Венеции?

– Я видела обновление статуса на вашей странице в социальной сети. Вчера вы опубликовали несколько фотографий, верно?

– Да, но вообще-то не сам, это сделал мой телефон, я потому и запамятовал.

Пия помолчала.

– Все в порядке, Дин? Вы как будто еще не проснулись, можем поговорить позже.

– Нет-нет, я прекрасно себя чувствую, – поспешно сказал я. – Рассказывайте, что у вас случилось.

– Понимаете, возникло небольшое осложнение, и я подумала, что вы могли бы помочь.

– Конечно, конечно! Что нужно сделать?

– Спасибо. Только сперва мне придется изложить предысторию событий. Как у вас со временем?

– Никаких проблем, времени полно. Располагайте мной.

Две недели назад, когда Пия была в Юджине, штат Орегон, ей пришло письмо с неизвестного адреса. Послание в стиле новостного репортажа извещало о массовом выбросе на берег иравадийских дельфинов, произошедшем на сундарбанском острове Гарджонтола.

Пия всполошилась. Она знать не знала о подобном происшествии, и, случись оно, тамошние помощники наверняка поставили бы ее в известность. Иравадийские дельфины очень редко выбрасываются на берег, их массовое самоубийство – нечто неслыханное. В Сундарбане поголовье речных дельфинов насчитывало не больше восьмидесяти-девяноста особей, и гибель значительного числа животных означала бы исчезновение этого вида из местного ареала.

Пия порыскала в интернете, но ничего не нашла. На сайтах профессиональных биологов и в группах, в которых она состояла, происшествие даже не поминалось.

Казалось, результат поиска должен бы успокоить, ан нет. Тревожили специфические подробности, содержащиеся в послании: время (“вскоре после рассвета”) и, главное, место события, поскольку малоизвестный крохотный остров не мог быть выбран наобум.

Вновь и вновь перечитывая письмо, Пия заметила, что сперва проглядела важную деталь: событие было датировано следующей неделей. И тогда она поняла, что это вовсе не репортаж о происшествии. Это предсказание.

Возможно, автором его был псих или хулиган. С тех пор как Пия выступила против нефтезавода в верховьях реки, число злобных комментариев на ее страницах в социальных сетях просто зашкаливало: “Ты че, сука, хочешь оставить бедняков без работы? Кто тебе за это платит? Убирайся восвояси, шлюха заморская!”

Однако письмо выбивалось из потока грязи, лившейся по доступному университетскому адресу и в соцсетях, – оно пришло в личный почтовый ящик. Нельзя было исключить вероятность того, что его отправил осведомитель, работник нефтезавода, узнавший о предстоящем сбросе токсичных отходов. В таком случае подтверждалась догадка о причине гибели животных Сундарбана, что служило основанием для закрытия завода.

Как назло, в ближайшие дни Пия уезжала на конференцию в Берлин. Просмотрев свой график, она поняла: если выехать пораньше и состыковать несколько рейсов, можно успеть в Сундарбан ко времени предсказанного выброса дельфинов. Пия вышла на сайт транспортных заказов и забронировала билеты так, чтобы оказаться в Лусибари накануне даты, указанной в письме.

Во время пересадки во Франкфурте ее осенила идея – она вспомнила об индийской журналистке, которая не раз просилась в экспедицию по Сундарбану. Пия послала ей тщательно сформулированное приглашение в якобы самую обычную поездку, ни словом не обмолвившись о возможном выбросе животных. Журналистка мгновенно ответила согласием, пообещав взять с собою фотографа.

По прибытии в Лусибари Пия убедилась, что все ее инструкции выполнены: репортерша и фотограф были на месте, помощники загрузили оборудование на катер Хорена. Тотчас тронулись в путь и на закате добрались к Гарджонтоле. Неподалеку от берега встали на якорь, взяли образцы воды для отправки в Хайдарабад, где лаборатория располагала технологией отслеживания токсинов твердофазной абсорбцией.

Утром солнце взошло в шесть часов.

Пия проснулась вовремя, но остальных не подняла. Вооружившись биноклем и навигатором с монитором, она вышла на палубу и стала наблюдать.

Минуло полчаса, потом еще столько же, дельфины не появились. Пробудившиеся помощники удивились, что начальница уже на посту. В чем дело? Что-нибудь ожидается?

Пия беспечно отмела расспросы, отговорившись тем, что еще не переключилась на местное время, и потому решила взять дополнительные образцы воды, раз уж все равно лежит без сна.

Рассветный сумрак уступил место утру, а Пию раздирали противоречивые чувства. С одной стороны, слава богу, что ничего страшного не произошло. Но, выходит, она зазря торчит здесь с биноклем в руках, проехав полмира за собственные, между прочим, деньги.

Позавтракали, убрали посуду; дельфины так и не появились. К счастью, Пия подготовила доклад о долгосрочном вреде от нефтезавода и около часа демонстрировала корреспондентам карты, графики и слайды. Потом ее ассистенты поведали о случаях массовой гибели речной фауны, которым были свидетелями, – о косяках мертвой рыбы, об уменьшении популяции крабов и прочем.

Пия закончила выступление в восемь часов. Чтобы еще потянуть время, она попросила Хорена пообщаться с журналистами. Человек в возрасте и хороший рассказчик, он был как нельзя кстати, поскольку университетский отдел связей с прессой настаивал на историях, “интересных обывателю”.

Хорен еще не закончил свой рассказ, когда вдали показался дельфин. Пия тотчас зафиксировала время в журнале наблюдений, 8:35, и мысленно отметила, что прошло добрых два с половиной часа от срока, предсказанного осведомителем.

Вскоре появились еще дельфины, и в немалом числе. Они не виляли в своей обычной манере, но плыли почти по прямой, устремляясь к острову.

До этого момента голос Пии в трубке был ровен. Но теперь она всхлипнула и расплакалась.

– У меня нет слов, Дин, ничего ужаснее я не видела. Огромная стая выбросилась на берег. Я знала, что так поступают китообразные, но чтобы Orcaella…

С началом этого жуткого действа все, кто был на катере, прыгнули в шлюпку и поплыли к берегу. Пие и ее помощникам удалось столкнуть обратно в воду больше половины стаи, но почти два десятка дельфинов погибли.

Корреспонденты тоже времени не теряли: журналистка строчила в блокноте, фотограф отснял уйму кадров. Понимая, что заполучили сенсацию, они настояли на срочном возвращении в Колкату. На другой день газета вышла с их репортажем на первой полосе.

– Только что я говорила с юристом по экологическому праву, – сказала Пия. – Она собирает коалицию природоохранных групп для подачи иска в Верховный суд и считает, что эта история дает хороший шанс на судебное решение о закрытии завода. На слушании юрист покажет подборку фотографий с мертвыми дельфинами на берегу. Судей-вегетарианцев подобные вещи расстраивают чрезвычайно, и они, возможно, вынесут вердикт не в пользу корпорации. – Пия сглотнула рыдание. – Как удачно, повторяла адвокат, что именно в тот момент мы оказались на острове…

– Вы сказали ей об анонимном письме?

– Нет! О нем не знает никто, кроме вас. Я не хочу выдавать заводского осведомителя.

– А вы уверены, что это он отправил сообщение?

– Да, конечно.

– Но как он раздобыл ваш личный адрес? У вас есть предположения?

Возникла небольшая пауза.

– Вот к этому я и веду, потому и попросила вас о разговоре.

В круговерти событий Пия не удосужилась известить Мойну о своем приезде в Лусибари. Но та об этом как-то узнала и перехватила ее в гостевом доме.

– Что же вы ничего не сказали? – укорила Мойна и вдруг заплакала, что было ей совсем не свойственно. – Иль не знаете, как мне одиноко?

Чувствуя себя виноватой, Пия отложила дела и уделила время давней знакомой, порасспросив ее о здоровье, работе в больнице и Типу. По-прежнему ли сын регулярно звонит из Бангалора, поинтересовалась она, но Мойна покачала головой: от него уже давно нет вестей, прошло две недели, как он прислал групповую фотографию с коллегами.

– Вот, гляньте. – Мойна достала мобильник.

На снимке, сделанном перед каким-то учреждением, три ряда молодых мужчин и женщин серьезно смотрели в объектив.

– А где Типу? – спросила Пия.

Мойна показала на юношу в костюме и галстуке, стоявшего в заднем ряду.

– Каким взрослым он выглядит, правда? – гордо сказала Мойна.

Пия кивнула, хотя в снимке было что-то не так. Она отправила фото на свой телефон и скачала в компьютер. На мониторе стало видно, что фотография подверглась обработке – лицо Типу было вставлено с помощью фотошопа.

Мойна обомлела, она даже не знала, что такое возможно.

– Это совсем нетрудно, – сказала Пия. – А уж для умельца вроде Типу вообще пара пустяков.

Женщины пролистали отметки о звонках в телефоне и журнал соцсети, надеясь, что они подскажут местоположение Типу.

Пия подметила, что парень старался общаться с матерью через мессенджер, но иногда звонил и присылал сообщения с номеров, которым предшествовали международные коды: +880, +92, +98, +90.

– Мойна, вы обратили внимание, что звонки и сообщения поступают с зарубежных номеров?

– Да, я заметила и даже спросила об этом. Типу сказал, что связывается через иностранные серверы. Мол, так дешевле.

– И вы поверили?

– А как не поверить? – Мойна беспомощно пожала плечами. – Сын в этом разбирается, я же ничего не смыслю.

– Вы пробовали звонить по этим номерам?

– Нет. Типу велел не донимать его в Бангалоре. Сказал, у него не фиксированный график, а личные звонки в рабочее время категорически запрещены. Если я хотела поговорить с ним, я посылала сообщение на почту, и обычно через час-два он перезванивал. Но вот последние две недели не отвечает, хотя я шлю сообщения одно за другим.

Все это удивляло и тревожило. Пия попросила показать другие снимки, присланные Типу. И они оказались групповыми фотографиями, сделанными в офисе, парке и помещении, похожем на общежитие. Пия быстро поняла, что здесь тоже применен монтаж. Видимо, фото были взяты с чьей-то страницы в соцсети.

Стало ясно, что Типу старательно обманывал мать. Вместо работы в Бангалоре он, похоже, укатил в Бангладеш. Судя по телефонным кодам, оттуда он отправился в Пакистан, Иран и Турцию. Но зачем? И на какие деньги? Сомнительно, что жалованья за работу в Сети хватило бы на такое путешествие.

Номер, с которого пришло последнее сообщение от Типу, не имел кода. Но текст был отправлен в тот же день и почти в то же время, что и анонимное письмо о дельфинах. Вот тогда-то зародилось подозрение, что Типу с этим как-то связан.

Пия настояла, чтобы они пошли к Мойне и осмотрели комнату ее сына. Там стоял запертый железный шкаф.

– Сюда вы заглядывали? – спросила Пия.

– Нет, но я знаю, что в нем хранится. Всякие устройства и ваши подарки за все годы.

– Давайте в этом удостоверимся. Ключ есть?

– Нету.

Пия сбила замок молотком. Шкаф оказался почти пуст, в нем покоилась всякая дребедень, но подарки – старые компьютеры, мониторы, клавиатуры, игровые приставки и прочее – исчезли. Видимо, Типу их продал, собирая деньги на поездку.

На нижней полке стоял пластиковый пакет, набитый бумагами – с виду ненужным хламом. Глянув пару-тройку листов, оказавшихся распечатками со всяких сайтов, Пия вернула пакет на место.

– У Типу есть паспорт? – спросила она.

– Насколько я знаю, нет, – сказала Мойна. – Он так и не выправил новый вместо того, с которым ездил в Америку.

Стало ясно, что с поддельными документами Типу отправился в нелегальную поездку, закончившуюся в Турции. Разъезжал он уже долго, но аккуратно поддерживал связь с матерью. Такого не бывало, чтобы он замолкал на две недели. Пия не могла избавиться от чувства, что в столь долгом молчании кроется нечто зловещее и Типу, видимо, угодил в беду.

Через знакомую она связалась с неправительственной организацией, занимавшейся беженцами и мигрантами. Там ей сказали, что это обычная история, в последние годы то и дело сообщают о подростках и юношах, без ведома родных уехавших из дома. Да, сухопутный маршрут Пакистан – Иран – Турция – главный путь мигрантов. Что касаемо конкретного случая, организация вряд ли сможет чем-то помочь, поскольку завалена работой, а персонала не хватает. Лучше всего найти человека, имеющего доступ в мигрантские сети, и попытаться что-нибудь выяснить по неофициальным каналам.

Пию изводил образ Типу, погибающего в Турции, как еще один выбросившийся на берег дельфин. Многочисленные телефонные звонки результата не дали. Она была на грани отчаяния, когда, решив еще раз заглянуть в пластиковый пакет с бумагами, сделала ошеломляющее открытие.

– Распечатки оказались вовсе не беспорядочны. Вы не поверите, Дин, но почти все они имели отношение к Венеции! Типу выискивал в Сети материалы по самым разным темам – история, география и даже зоология. Представляете? Какая там фауна в Венеции! Я подумать не могла, что он этим интересуется. В пакете имелись даже подробные планы городских районов, которые он собственноручно зарисовал карандашом. Казалось, он стал одержим Венецией. Причем это не было мимолетным увлечением. Я посмотрела даты – в распечатках они наверху листа – и поняла, что этим он занимался целых два года.

– Вот как? – удивился я. – Выходит, он начал собирать материалы вскоре после того случая с коброй?

– Наверное. Еще он изучал сухопутные маршруты из Ирана в Турцию и Европу. А также заполнил формы на паспорта для себя и Рафи. Стало быть, они собирались ехать вместе, и тогда я позвонила Хорену – не известно ли ему, где сейчас Рафи. От него я узнала, что год назад тот уехал за границу – распродал все свои пожитки, включая лодку, и исчез. До недавнего времени вестей от него не было, но в прошлом месяце он прислал знакомому свою фотографию откуда-то из Европы. Откуда именно? – спросила я. Хорен не знал, но сказал, что попросит того парня переслать ему снимок. Спустя час фотография была в моем телефоне: Рафи на мосту через канал. – Пия смолкла, переводя дух. – Я почти уверена, что фото сделано в Венеции, потому-то и написала вам с просьбой позвонить. Вдруг вам удастся найти Рафи, раз уж вы там… Я, конечно, понимаю, это маловероятная случайность…

“Случайность” так меня шибанула, что я уже не слышал Пию, но, закрыв глаза, вцепился в это слово, как в свою последнюю связь с реальностью.

Разумеется, все эти неожиданные встречи, невероятные пересечения прошлого с настоящим были всего лишь случайностью. Почти фатальный инцидент в гетто, столкнувший меня с Рафи, был чистым совпадением и ничем другим. Не видеть этого грозило опасностью утратить связь с нормальной реальностью, основа которой случайность. Нет абсолютно никаких причин считать, как считал я, что подобная встреча в подобном месте находится за гранью возможного. Не существует ничего, что было бы за этой гранью, и не потому ли я застраховался на случай дожития до ста трех лет? Ибо и такое может случиться, несмотря на всю призрачность шансов.

Одновременно с этими мыслями меня охватила дрожь сомнения. Но как узнать? Есть ли где этакий счетчик, позволяющий определить, что событие пребывает в границах случайности? Нет, конечно, ибо сколь угодно всякого необъяснимого может произойти без отрицания его связи со случайным. Здесь случайность уподобляется Богу, чью вездесущность не может ни подтвердить, ни опровергнуть ничто из происходящего в жизни. Вместе с тем случайность, как и Бог, дает утешение, защищенность, ясность, чистоту. Не потому ли ей так часто сопутствует прилагательное “чистая”? Подобно свежему горному ручью, случайность омывает мир и очищает все, чего коснется. Отказ от этой веры означает переход в стан рока и судьбы, дьяволов и демонов, чар и чудес, или, проще говоря, в тайную параноидальную вселенную, где всем заправляют скрытые силы.

Я не мог позволить себе ступить на этот путь. Мне требовалась вера, которой последнее время так не хватало в моей жизни. Я должен был любой ценой ухватиться за веру в случайность. Казалось, тяготы и мытарства испытывали мою преданность этой вере по примеру того, как бог смерти Мара испытывал Будду, пустынная аскеза – святого Антония, бог Дхарма – Юдхиштхиру[53].

Вот такие мысли копошились в голове, когда до слуха моего наконец дошло, что меня окликают, и, похоже, давно:

– Алло? Дин, вы тут? Алло?

– Да, я здесь. – Я сделал глубокий вдох и постарался прийти в себя. – Наверное, вы удивитесь, но только вчера я говорил с Рафи.

– Не может быть! Вы его видели? Неужели?

– Я понимаю, шансы были невелики, да?

– Что ж, Венеция город небольшой, население всего двести шестьдесят тысяч, так что вероятность вашей встречи существовала.

– Пожалуй. Как бы то ни было, мы поговорили, и я даже спросил о Типу. Рафи не знает, где он, и вопрос мой, казалось, его раздосадовал. Я решил, что они в разладе, и свернул тему.

– Не могли бы вы еще раз поговорить с ним? – умоляюще сказала Пия. – Я буду очень признательна! Я понимаю, шансов, конечно, мало, но…

Мне подумалось, что, напротив, шансы велики, поскольку Рафи явно что-то знает о местонахождении Типу. Сдается, именно этого вопроса он ждал и боялся.

– Конечно, я увижусь с ним и выясню что смогу, – сказал я. – А вы уж так сильно не переживайте. Типу – парень смышленый, он знает, что делает.

– Но он же еще мальчишка, я не могу не волноваться. Наверное, я – причина его неурядиц. Отец его погиб, работая на меня.

– Но вы-то в том не виноваты, так что не казнитесь.

Пия вздохнула.

– В отношении Типу я, похоже, все делала не так… Ладно, сообщите, что узнаете от Рафи. Завтра я буду в Берлине, а потом заеду в Венецию, лететь-то недалеко.

– Хорошо. Но сначала поглядим, что скажет Рафи. У меня есть его номер, я позвоню ему прямо сейчас. Извещу вас, как только что-нибудь выясню, может, даже сегодня.

– Отлично. Будем на связи.

Друзья

Я дал отбой, и меня с новой силой охватил страх, который удалось обуздать во время разговора. Недвижимо сидя в кровати, я пялился в стенку перед собой. Что со мной происходит? А с нами? Мои неожиданные встречи с Типу и Рафи как будто проходили по трафарету, который создали не мы, а нечто или некто, руководствовавшийся причинами вне нашего понимания.

Потом я вспомнил о только что принятом решении сохранить свою веру в случай. Возможно, подумал я, все это результат свойственной миру хаотичности, иными словами, чистая случайность. Говорят же, что усилия обезьяны, молотящей по клавиатуре пишущей машинки, в конце концов увенчаются шекспировской пьесой. И шансов на подобный исход гораздо меньше, чем на происходящее со мной. В любом случае я должен в это верить, если хочу сберечь рассудок.

Я заставил себя вслух произнести: “Все это просто случайность и совпадение, больше ничего”, и слова мои возымели эффект молитвы, разрушившей колдовские чары. В голове прояснилось, мне стало вполне очевидно, что Рафи – ключ к решению проблемы, первым делом надо поговорить с ним.

Я глянул на часы – семь утра, еще не поздно перехватить его до начала работы на стройке. Я набрал номер Рафи, но телефон его уже был выключен. Надеясь, что он его проверит, я послал эсэмэску с просьбой позвонить мне в обеденный перерыв.

В течение утра я еще несколько раз безуспешно звонил и отправлял сообщения. Наступило время обеда, но ответа я не получил. Недоумение мое нарастало, и я решил сходить к Лубне – узнать, когда Рафи заканчивает работу.

Сквозь приоткрытую дверь я увидел хозяйку агентства, поглощенную чем-то на компьютерном мониторе. На секунду отвлекшись, она поздоровалась и вновь уставилась в экран.

– Декхенчхен, слышали новость? – Лубна развернула ко мне монитор.

В последних известиях шел сюжет о синем катере, переваливавшемся по волнам лазурного моря. На палубе столпились темнокожие люди в потрепанной одежде. Одни смотрели в камеру, другие обреченно отмахивались.

На некотором удалении от катера выстроились пограничные суда под разными флагами.

Сюжет закончился, его сменили кадры с флотилией изящных военных кораблей серого цвета. На баке самого большого из них экипаж, стоявший по стойке “смирно”, отдавал честь итальянскому флагу.

– Наверное, вы знаете, что военные получили приказ не допустить беженцев в Италию, – сказала Лубна. – Все страны Средиземноморья прислали пограничные катера, чтобы предотвратить высадку в иных местах.

– Значит, министр выполнил свою угрозу?

– Еще как. – Лубна кивнула на экран, где теперь шла прямая трансляция пресс-конференции.

Моложавый мужчина, обладатель крутого подбородка, гладко зачесанных волос и очков в массивной оправе, стучал кулаком по столу и кричал в микрофон:

– Queste persone non metteranno mai piede in Italia!

– Буджхте парчхен? Вы поняли? – спросила Лубна.

– Не все.

– Он сказал: эти люди никогда не ступят на итальянскую землю.

– Salvo che succeda un miracolo!

– Если только не случится чуда. Я не могу его слушать. – Лубна поежилась и, выключив компьютер, повернулась ко мне: – О Рафи знаете? О том, что произошло вчера вечером?

– С ним что-то случилось? Я пытался до него дозвониться, но его телефон выключен.

– Его избили, – мрачно сказала Лубна. – Телефон он, видимо, потерял. Сейчас Рафи в больнице.

Я оторопело молчал.

– Я была в шоке. Мне позвонили поздно вечером. Человек, известивший меня, посчитал это бандитским нападением вроде тех, что происходят в Риме и Неаполе. Там расистская шпана целенаправленно преследует мигрантов. Все это выглядело кошмаром, поскольку здесь такого не бывало, и этот случай стал бы первым.

– Значит, не расисты?

– Видимо, нет. Утром сюда заглянул сосед Рафи и рассказал совсем иное.

– Понятно. – Я не знал, стоит ли приставать с расспросами. – Об этом можно поговорить?

Лубна посмотрела на часы.

– Я не прочь, только сейчас нет времени, у меня назначена встреча. Лучше вам повидаться с тем соседом, зовут его Билал. Я сказала ему о вашем фильме, он готов дать интервью. Идемте, я вас познакомлю, он работает неподалеку.

Рядом с конторой Лубны прямо посреди улицы расположился небольшой рынок – прилавки под полотняными навесами, предлагавшие цветастые овощи, фрукты, травы и прочее. На видном месте стояли чаны с водой, в которых плавали маленькие белые кругляши – fondi di carciofi, очищенные артишоки.

Живописно разложенный товар создавал впечатляющую картину местных даров природы, хотя почти за всеми прилавками стояли бенгальцы.

Билал оказался рослым, широкоплечим парнем лет за двадцать, на выразительном смуглом лице которого выделялись яркие глаза и острый нос. Одетый в джинсы и полосатую футболку “Ювентуса”, он сидел в пластиковом кресле, казавшемся для него маловатым. По одну сторону от него стояло ведро с артишоками, по другую – корзина с кожурой, а между ног – чан с водой, в который он, ловко орудуя ножом, бросал очищенные кругляши цвета слоновой кости.

Представив нас друг другу, Лубна поспешила на свою встречу. Билал показал на свободное кресло рядом с собой и, не прекращая работы, начал рассказ.

Вчера вечером позвонили из ресторана и попросили Рафи срочно подменить мойщика посуды. Он согласился, работал допоздна. Возвращаться в Местре, где на паях он снимал комнату, не было смысла – не осталось бы времени на сон, поскольку спозаранку его ждала работа на стройке. Рафи решил переночевать в заброшенном складе на краю Каннареджо, который в прошлом году обнаружил и показал друзьям Билал.

Ночью тот квартал пустынен. Рафи шел по безлюдной улице, когда на него напали двое, выскочившие из темноты. Бесчувственного, его нашел прохожий, который вызвал катер “скорой помощи”, доставивший Рафи в больницу. Сейчас он там, друзья еще не успели его проведать.

– Что это было, ограбление? – спросил я.

– Да, они забрали все деньги, – кивнул Билал. – Сумма была изрядная. – Он глянул по сторонам и понизил голос: – Понимаете, недавно Рафи взял большую ссуду, но пропустил две выплаты. Наверное, те двое хотели только припугнуть, но он, видать, дал сдачи, и его избили до полусмерти.

– Зачем он взял ссуду и у кого?

Билал перешел на шепот:

– Кредитором был scafista, контрабандист. Рафи взял деньги для своего друга. Из Бангладеш они выехали вместе, но на турецкой границе потеряли друг друга – там такое не редкость, коли сломя голову мчишься по крутым склонам. Тамошние пограничники палят по всему, что движется. Рафи повезло, он проскочил, а вот друг его поранился, ему пришлось вернуться в Иран. Позже он сумел перейти границу, однако в Турции застрял надолго. Некоторое время назад он позвонил Рафи и сказал, что договорился с местным далалом, тот вывезет его другим путем. Далал устроит ему место на катере при условии немедленного расчета. Рафи стал искать кредитора, и кто-то свел его с итальянским контрабандистом, согласным на выплату частями. Рафи осилил первый платеж, а второй и третий просрочил. Ну и вот…

– Рафи упоминал имя друга?

– Нет, ни разу. – Билал бросил взгляд искоса и пожал плечами. – Мы остерегали его связываться с контрабандистами, они люди опасные. Но что он мог сделать? Рафи был в отчаянии, и я его не виню. Когда вместе с другом затеваешь такое и тебе везет, а ему нет, это ужасно. Ты себе места не находишь и сделаешь все, чтобы помочь.

Сильное волнение, звучавшее в его голосе, меня удивило.

– Томаро бойечхило наки, и с вами так было?

Билал кивнул, уставившись на нож в своих руках.

– Да. Бангладеш я покинул вместе с другом. Его звали Кабир, мы были из одной деревни в окрестностях Фаридпура. С детства дружили, вместе играли и ходили в школу, друг за друга стояли горой.

Несколько лет назад в моей семье возник раздор из-за земли. Один мой дядька якшался с политиками, сыновья его были местными боевиками правящей партии. Уже давно они, пользуясь своим положением, пытались оттяпать то, что по праву принадлежало моему отцу. Всякий раз после наводнений, которые случались все чаще, родичи смещали границы наделов. И если мы возмущались, они нам угрожали.

Однажды вспыхнула драка. Родственнички набросились на нас с отцом, но Кабир пришел на помощь и сбил дядьку с ног. Выходило, мы бунтуем против власти. Нам с Кабиром удалось скрыться, но отныне мы считались в бегах. Дядька с сыновьями неотступно шли по нашему следу. Благодаря партийным связям у них повсюду были приспешники. По состряпанному делу за нами гонялась даже полиция.

Побегали мы с год и поняли, что в Бангладеш нас рано или поздно прикончат. Один мой родич свел с далалом, готовым за триста пятьдесят тысяч така переправить нас в Эмираты. Это были огромные деньги, но мы как-то сумели собрать нужную сумму, и далал выдал нам по бумажке, сказав, что это “транзитная виза”. Он отвез нас в Читтагонг, где мы сели в самолет до Шарджи. И лишь там выяснилось, что мы не можем покинуть аэропорт. – Билал горестно усмехнулся. – Откуда нам было знать? Нам, восемнадцатилетним деревенским простакам, прежде никогда не летавшим на самолете.

День за днем мы торчали в аэропорту, все больше приходя в отчаяние. У нас было всего пятьдесят американских долларов, десять мы истратили на тридцатиминутную телефонную карту. Дозвонились до нашего далала, и он сказал, что у нас два варианта: вернуться в Бангладеш или через Судан пробираться в Ливию. Сейчас там война, но это ничего, туда уже уехало много бенгальцев.

Что нам оставалось делать? Возвращаться было нельзя, и мы выбрали второй вариант, сказав себе: хуже, чем дома, не будет.

На другой день мы сели в самолет до Хартума. Там было много народу, ожидавшего рейс в Ливию. Через день вылетели в Триполи. Аэропорт был разрушен – пробоины в крыше, окна без стекол. Повсюду вооруженные люди. Такие вот с автоматами окружили нас и затолкнули в микроавтобус с тонированными стеклами. Тогда-то мы поняли, что нас похитили.

Следующие полтора года запомнились тем, что нас постоянно избивали, мучили и перепродавали разным бандам. Работа с утра до ночи, плата – гроши, кормежка – хлеб да вода. Мы были рабами и прошли через такое, чего не пожелаешь никакому человеку.

Несмотря на все передряги, мы с Кабиром держались вместе и даже сумели скопить немного денег. Шло время, мы набирались ума-разума и разведали, что в Триполи есть бенгальские далалы, знающие, как морем переправить беженца в Европу. Все хорошенько рассчитав, в один прекрасный день мы сбежали от хозяев-бандитов. Добрались до Триполи, заплатили далалу, и нас отправили в город Зувара на “пересылку”, оказавшуюся бетонным складом под жестяной крышей, где уже было человек двести нигерийцев, суданцев, эритрейцев, иракцев, афганцев и несколько бенгальцев.

Пару месяцев нас там мариновали, а потом однажды разбудили в два часа ночи – мол, пора – и погнали на берег, где велели бросить все, кроме одежды.

Около четырех утра появился катер – маленькое, потрепанное рыбацкое судно. До него шли по грудь в воде. Погрузились, и нас распределили по местам: заплати и сиди на палубе, нет денег – валяй в трюм. Мы с Кабиром, неимущие, устроились внизу рядом с движком, харкавшим черным дымом.

Только отплыли, днище дало течь. Мы как заведенные вычерпывали воду, но все без толку – к полудню следующего дня корма почти скрылась под водой, ход застопорился. Мы уж думали, нам крышка, но тут – о чудо! – появился вертолет, стрекот его был слышен даже в трюме. Народ на палубе обезумел – скакал, орал, вопил. А катер начал тонуть.

В трюме возникла давка, все старались поскорее выбраться наружу. Мы с Кабиром успели выскочить до того, как суденышко ушло под воду. Нас, выросших на реках и прудах, водная стихия не пугала. Мы скинули рубахи и штаны и поплыли, держась рядом. Сейчас, думали мы, пришлют спасателей, все будет хорошо. Тянулись часы, однако никто не прибыл – ни корабль, ни вертолет. На море, сперва спокойном, усиливалось волнение. Плыть рядом было все труднее, нас отнесло в разные стороны, и мы друг друга потеряли из виду.

Когда наконец пришла помощь, я уже так изнемог, что еле держался на плаву, однако сумел ухватиться за спасательный круг и дождаться моторки, подбиравшей обессиленных людей. Я огляделся в поисках Кабира, но его нигде не было, и я решил, что его уже спасли. Когда меня втянули в шлюпку, я подумал, что сейчас-то его увижу. Но не увидел.

Я был одним из последних, кого подобрал спасательный катер. Оглядывая людей на палубе, я был уверен, что друг мой где-то здесь. Спасатели раздали термоодеяла, и я, завернувшись в блестящее серебристое покрывало, слонялся как безумный по палубе, разыскивая Кабира. Всякий раз, как на глаза мне попадался бенгалец, сердце мое радостно подскакивало, но затем я понимал, что обознался. Наконец от усталости я просто рухнул, потом, очнувшись, вновь искал друга. Пришли в порт, а я все бродил по катеру, а затем раз за разом обходил лагерь, в который нас поместили. Я не мог поверить, что Кабира больше нет. По сей день я надеюсь, что где-нибудь он объявится.

Руки Билала, ритмично двигавшиеся во время рассказа, замерли, тыльной стороной ладони парень отер глаза, потом зачерпнул горсть очищенных артишоков.

– Вот, из каждого евро, что я получаю за эту работу, сорок центов я оставляю себе на прожитье, тридцать посылаю своей семье и тридцать – родителям Кабира. Он был единственным ребенком, отец с матерью остались без всякой поддержки. Пока они живы, я буду посылать им деньги. Это мой долг, правда же? Как верный друг, Кабир взял на себя беду. Знаете, за все время наших мытарств он ни разу не сказал, что я им причина.

Билал вновь отер глаза рукой с зажатым в ней ножом.

– Если б я был на месте Рафи и мне позвонил друг с просьбой о деньгах, я бы расшибся в лепешку, чтобы ему помочь. Я поступил бы в точности как Рафи, даже зная, что не смогу расплатиться и меня до полусмерти изобьют. – Он посмотрел мне в лицо и кивнул на рукав своей футболки: – Если б потребовалось отдать руку, я бы ни секунды не колебался.

Я возвращался в квартиру Чинты, и вдруг необъяснимое звериное чутье, какое порой нас посещает, подсказало, что за мной наблюдают. Глянув вбок, я увидел того самого человека с квадратным подбородком, что давеча тыкал пальцем в грудь Рафи. Привалившись к стене, он ковырял в зубах, но в глазах его под козырьком зеленой бейсболки полыхал прямо-таки сатанинский огонь.

На миг взгляды наши встретились, и я преисполнился уверенности, что вижу контрабандиста, с которым имел дело Рафи.

Я уже почти дошел до дома Чинты, однако не свернул в уводивший к нему проулок, но зашагал прямо в сторону моста Риальто. В тот момент мне казалось чрезвычайно важным не раскрыть место своего постоя.

С час я бесцельно бродил среди толп туристов, на обратном пути сел в вапоретто. Хоть я почти успокоился, противное ощущение колотья в затылке осталось. Я беспрестанно оглядывался, высматривая того человека.

Солнце уже садилось, когда вапоретто причалил возле церкви Сан-Маркуола. Я затесался в толпу туристов, потом шмыгнул к калитке на задах дома Чинты. Оказавшись во дворе, я облегченно вздохнул, но, войдя в дом и посмотревшись в зеркало прихожей, был готов увидеть горящие глаза незнакомца за моей спиной.

В квартире я уловил нежный аромат глицинии. Казалось, он исходит из комнаты в конце коридора, где я оставил свой компьютер.

В комнатушке, некогда бывшей жильем служанки, все-таки уместились стол и кресло, а окно, что выходило на усаженный цветами задний двор, было оплетено вскарабкавшейся по стене глицинией.

Я вошел в комнату и увидел, что окно открыто. Это я, что ли, так его оставил? Я не мог вспомнить, да и не особо старался, ибо меня увлек впечатляющий вид: заснеженные вершины Доломитовых Альп в розовом отсвете заходящего солнца.

Я достал телефон, чтобы запечатлеть эту картину, но взгляд мой упал на стол, и я отпрянул, увидев коричневого паука, усевшегося на крышку ноутбука и вскинувшего суставчатые лапки над двухдюймовым телом.

Вдруг вспомнились перекрестье линий на концентрических кругах и слова Рафи: “Некоторые пауки ядовиты, как змеи, верно?”

Я отступил от стола и сразу уперся спиной в стену. Паук не двигался и как будто наблюдал за мной. Телефон по-прежнему был у меня в руках, и я машинально сделал снимок. Испуганная вспышкой тварь шмыгнула в окно и скрылась.

Я поспешно закрыл раму. Сердце мое колотилось, я прижался лбом к стеклу, стараясь прийти в себя. Похоже, меня настиг приступ паники, и я заставил себя сделать несколько глубоких вдохов.

Это помогло, паника понемногу улеглась, сердце забилось ровно, а я на себя разозлился. Что ж такое со мной происходит, коль я шарахаюсь от всякой тени? Пауки есть везде, они такая же часть природы, как мухи и муравьи. Если во всем видеть знаки, очень скоро я спячу.

Я сел к столу, открыл ноутбук и написал Пие: Рафи в больнице, но я поговорил с его товарищем, чей рассказ в целом подтверждает наши предположения. Типу и Рафи вместе покинули Бангладеш, проехали через Индию, Пакистан, Иран, однако на турецкой границе разъединились. Подробности сообщу по телефону, буду ждать звонка из Берлина.

Я был готов отправить письмо, но тут мой смартфон ожил и спросил, не хочу ли я опубликовать фотографию паука. Я скинул фото в компьютер и прикрепил его к письму, сопроводив подписью: “Моя недавняя встреча с подданным животного царства”.

Перечитав предложение, я счел его слегка вычурным и добавил череду разных смайликов.

Сны

В десять утра я пришел к агентству Лубны, готовый к тому, что оно закрыто, однако дверь была приотворена. За столом сидел тщедушный бенгалец в больших очках, приметный иссиня-черной шевелюрой.

При моем появлении он встал и, окинув меня удивленным взглядом, спросил по-английски:

– Вы к миссис Лубне Алам?

Лет двадцати пяти, он был в тщательно отутюженных брюках и пиджаке, из нагрудного кармана его отглаженной сорочки выглядывали колпачки двух ручек.

– Ха, уни ачхен? – ответил я на бенгали. – Да, она здесь?

Глаза юноши засияли, словно он разгадал головоломку.

– Я знаю, кто вы! – воскликнул он. – Бенгалец из Колкаты, которого чуть не пришиб Рафи!

– Верно. Меня зовут Динанат Датта.

– А я Фозлул Хок Чоудхури. – Молодой человек энергично пожал мне руку. – Но все зовут меня Палаш. Прошу садиться.

Я отметил, что собеседник мой изъясняется иначе, нежели встреченные здесь бенгальцы, – он говорил как выпускник колледжа, искушенный в городской жизни.

– Я присматриваю за конторой, поскольку Лубна-кхала ушла на собрание активистов. Они собирают деньги, чтобы нанять катер.

– Да? А зачем он им?

– Как, вы не слышали?..

Палаш рассказал, что итальянские правозащитники решили заняться делом беженцев, о которых говорят во всех новостях. На катерах активисты выйдут в море, чтобы помешать тем, кто намерен изгнать мигрантов.

– Возможно, появление мирных судов пробудит совесть общества. Сейчас каждый взгляд на планете прикован к Синей лодке, ставшей символом всего дурного в нашем мире: неравенства, изменения климата, капитализма, коррупции, торговли оружием, нефтяной индустрии. Мы очень надеемся, что нынешняя ситуация станет поворотным пунктом истории. Может быть, теперь, пока еще есть время все исправить, человечество очнется и поймет, что происходит.

– Я смотрю, вас это воодушевляет.

– О да! Мне не терпится стать участником исторического события. – Молодой человек полыхнул улыбкой. – Может, и вы поедете с нами?

– Я? – От растерянности я не сразу нашелся с ответом. – Но я же не активист.

– Лубна-кхала сказала, вы работаете над документальным фильмом. Разве это не прекрасный материал для кино?

А ведь он прав, подумал я.

– Предложение и впрямь интересное, я передам его режиссеру.

– Замечательно. Финансовая поддержка тоже была бы весьма кстати. Я расскажу тетушке Лубне о ваших намерениях.

– А когда она вернется?

– Боюсь, не скоро, – сказал Палаш и, заметив мое огорчение, поспешно добавил: – Может, я смогу быть полезен? Что вам угодно?

– Вообще-то я хотел узнать о Рафи и возможности переговорить с ним.

Палаш покачал головой:

– Вряд ли вам стоит появляться в больнице. Говорят, полицейские хотят еще раз его допросить.

– О чем?

– О нападении. Они, видимо, поняли, что там все не так просто.

– То есть?

– Во-первых, при нем были деньги, слишком большие для мальчишки-мигранта. Целых четыреста евро, которые он назанимал, чтобы расплатиться с контрабандистом, угрожавшим ему. Наверное, Рафи обещал, что разочтется сегодня.

Я вспомнил мужика в зеленой бейсболке, тыкавшего пальцем в грудь Рафи.

– Вы знаете, как он выглядит, тот контрабандист?

Палаш кивнул:

– Высокий, бандитского вида, вечно в кепке.

– Кажется, я видел его прошлым вечером.

– Вполне возможно. Он вербовщик рабочей силы, постоянно ошивается в Каннареджо и, похоже, связан с мафией. Эти вербовщики заманивают мигрантов батрачить на фермах, где с ними обращаются как с рабами.

– Вы, кажется, сказали, он контрабандист?

– Одно другому не мешает, тут все вместе. У мафии тесные связи с преступными синдикатами в Нигерии, Ливии, Египте. Мафиози переправляют беженцев в Италию для работы на своих стройках и фермах. Вербовщики высматривают парней вроде Рафи, и уж коль угодил в их тиски, так просто не вырвешься.

– Но ведь Рафи хотел расплатиться, верно?

– Да, и тогда были наняты бандиты, которые отняли деньги.

– Значит, все это подстроено?

– Несомненно. Кредитор не хотел возврата долга, ему выгодно держать человека на привязи, чтобы принудить к чему угодно. Это вроде нашей отечественной кабалы. Мафия не остановится ни перед чем, даже… – Палаш пристально посмотрел мне в глаза. – Вы знаете, что произошло с мужем тетушки Лубны?

– Нет, она лишь сказала, что в прошлом году он погиб на Сицилии.

– Очень большое горе. – Палаш покачал головой. – Мунир-бхай был удивительным человеком, который, не жалея сил, трудился во благо мигрантов. Первый бенгалец, вошедший в городской совет. Его смерть стала трагедией для всех, и было-то ему всего сорок два года.

– А что произошло?

– Он перешел дорогу мафии, для которой беженцы, да и сама итальянская миграционная система – прибыльный бизнес, дойная корова. Мунир-бхай был занозой в заднице, ибо поднимал шум, когда пропадали деньги из фондов, предназначенных для беженцев. Однажды он прознал о бенгальцах-невольниках на сицилийской ферме и решил в этом разобраться. Мы пытались его удержать, но он и слушать не стал. Уехал, а через пару дней пришло сообщение о его гибели в автомобильной аварии.

– Бибхотшо, кошмар! – Я был ошеломлен. – Ужасно, что Рафи спутался с такими людьми.

– Мы его предупреждали, – кивнул Палаш. – Но, значит, у него не было другого выхода, любой ценой он хотел помочь другу.

У меня еще были вопросы, но тут зазвонил мой телефон, на экране высветилось имя Пии.

– Я должен ответить, – сказал я. – Сможем поговорить чуть позже?

– Конечно, в любое время.

Я вышел на улицу и принял звонок.

– Алло?

– Здравствуйте, Дин. Я звоню из берлинского отеля, только что увидела ваше сообщение. Выходит, я была права? Рафи и Типу махнули в Турцию?

– Похоже, так. Они разлучились на границе: Рафи отправился в Европу, Типу застрял в Турции.

– Скорее всего, там его уже нет. Я думаю, он сумел попасть в Египет.

– Почему вы так решили?

– Сейчас объясню. Помните то письмо о выбросе дельфинов? Я переслала его знакомому, доке в цифровых устройствах, и он смог отследить его путь.

– И что?

– Письмо отправлено из интернет-кафе в Александрии. Значит, Типу был там.

– В Египте? – Я уж хотел поделиться тем, что узнал о нелегальной переброске беженцев из этой страны, но все-таки решил избавить Пию от лишнего беспокойства. – Вам не кажется странным, что оттуда он вдруг озаботился дельфинами?

– Я предполагаю, что осведомитель связался с ним через социальную сеть или как-то иначе.

– Вы по-прежнему считаете, что предупреждение исходило от осведомителя?

– Ну а какие еще варианты? – раздраженно сказала Пия. – Я надеюсь, вы не станете говорить, что Типу было видение, что дельфины явились ему во сне и прочую бесполезную муру? – Помолчав, она проговорила уже мягче: – Правда, есть одна странность.

– Какая?

– Дельфины появились не с восходом солнца, как было предсказано, а на два с половиной часа позже.

– Да, вы говорили.

– Я раздумывала над этим, и меня осенило, что разница во времени между Индией и Египтом три с половиной часа. Когда в Индии восемь тридцать утра, в Египте солнце только встает.

– Это интересно… – начал я, но Пия меня перебила:

– Умоляю, ни слова о вещем сне. Важно узнать, почему Типу оказался в Египте.

– Видимо, он собирался пересечь Средиземное море. Это всего лишь догадка, но Рафи знает наверняка.

– Вот потому-то и надо с ним поговорить.

– Я, конечно, очень постараюсь, но не знаю, когда это станет возможным, поскольку он в больнице.

– А что, к нему не пускают?

– Точно не скажу, но выясню.

– Ладно, держите меня в курсе, я тотчас приеду.

– Уж я-то буду счастлив видеть вас, – сказал я и, сообразив, что такое ляпнул, поспешно добавил: – Только пока ничего не предпринимайте. Я попробую навестить Рафи и потом свяжусь с вами.

– Хорошо, буду ждать вестей.

Я уже хотел распрощаться, но Пия вдруг сказала:

– Подождите минутку, Дин, мне пришло какое-то сообщение.

– Да, конечно.

Пия пощелкала клавишами и тихо охнула.

– Это насчет вашей фотографии с пауком.

– И что там?

– Я переслала ее Ларри, он мой знакомый, изучает пауков.

– Господи, да зачем? – Я вдруг запаниковал. – Я же так, ради шутки…

– Сама не знаю почему, но я ее послала. И вот Ларри ответил. Достаточно высокое разрешение позволило увеличить снимок и идентифицировать насекомое. Ларри волнуется, пишет, надо срочно вас предостеречь.

– Вот как? О чем?

– На фото коричневый отшельник, Loxosceles reclusa. Укус его очень болезненный, яд сильнее, чем у гремучей змеи, челюсти легко пробивают кожу. Ларри спрашивает, вам попался только один паук или были еще?

– Я видел и другого – вернее, его заметил Рафи. Паук залез ему на плечо, потом перепрыгнул на меня. Правда, я не уверен, что он точно такой же. А что, они здесь водятся?

– Ларри пишет, он впервые узнал о появлении этого вида так далеко на севере, однако не удивлен. Из-за потепления климата отмечено очень быстрое распространение этих пауков в Европе. Родственный вид, средиземноморский отшельник, уже встречается во всех частях Италии. Пару лет назад от укуса такого паука погибла жительница южной провинции. Вначале она сочла происшествие пустяком, но всего за день ее состояние резко ухудшилось. Сыворотку самолетом отправили из Бразилии. Но не успели, женщина умерла.

– Не может быть!

– Еще как может. Сейчас я проглядываю статью об этом случае, пришлю вам ссылку… Вот… средиземноморские отшельники заполонили соседний дом… часть их проникла в погреб той женщины… Очень надеюсь, у вас там ничего похожего.

– Нашествие ядовитых пауков? – У меня побежали мурашки по спине. – В Венеции? Невероятно!

– Просто будьте осторожны, ладно?

Я почувствовал накат очередной волны паники и решил сбить ее прогулкой. Конечно, было бы разумно тотчас проверить квартиру на предмет пауков, но пока на это не хватило духу.

Я отошел совсем недалеко, когда со мной поравнялся какой-то рослый прохожий. Скосив глаза, я углядел зеленую бейсболку и заросший щетиной подбородок.

Меня тряхнуло, но я постарался не сбиться с шага, вперив взгляд прямо перед собой.

– Здравствуйте, мистер. Как поживаете?

Английский беглый, но с очень заметным акцентом. На руке татуировка – питон, обвивший предплечье.

– Хорошо, – ответил я, надеясь, что голос не дрогнет.

– Любуетесь Венецией?

– Любуюсь.

– Однако вы не турист.

– Почему так решили?

– Как ни увижу вас, вы болтаете с бенгальскими парнями. Вам что-то нужно от них?

– Нет. Я тоже бенгалец, мне интересны их рассказы, только и всего.

– Стало быть, вы любитель историй?

– Да.

– Осторожнее, мистер. Иногда истории бывают опасны.

– Не понимаю? – Я никак не мог заставить себя взглянуть на него.

– Может, слыхали такую историю, “Смерть в Венеции”? – Здоровяк издал нечто среднее между смешком и рыком. – Любуйтесь Венецией, мистер, наслаждайтесь, но помните об осторожности.

Голос его угас, а я так и шел, не глядя вокруг.

Удивительно, но паника исчезла, теперь я впал в этакую оцепенелость, не сознавая, где я и что я. Я даже не знал, говорил ли я с незнакомцем или мне померещилось.

Наконец я очнулся и понял, что я в гетто, прохожу мимо книжной лавки. Я уже почти миновал ее, но что-то зацепило мой взгляд, заставив вернуться.

Листовка в витрине извещала о выставке. Пульс мой зачастил, казалось невероятным, что я знать не знал об этом событии.

Речь шла об одной из редчайших и наиболее ценных книг в мире – “Гипнэротомахии Полифила”, аллегорическом произведении пятнадцатого века, отпечатанном в типографии Альда. Это издание считалось “самым прекрасным” из всей когда-либо существовавшей книжной продукции, оно появилось в Венеции в 1499-м (что формально делало его инкунабулой, первопечатной книгой), а печатником был не кто иной, как великий Альд Мануций, почти всю жизнь проживший в этом городе и в нем же скончавшийся в 1515 году.

Одно только имя его меня вмиг воодушевило. Альд Мануций, которого иногда называли “Микеланджело печатного дела”, был, наверное, самым авторитетным книгоиздателем после Гутенберга, человеком, чьим наследием пропитана современная жизнь. Он создал прототипы широко используемых ныне шрифтов, среди которых мои любимые “бембо” и “гарамон”, придумал курсив, ввел точку с запятой и придал запятой ее характерную форму закорючки. Словно всего этого было мало, он сотворил предтечу нынешней мягкой обложки и тем самым навеки изменил наши отношения с печатным словом: только благодаря ему книги стали читать не ради одних благочестивых назиданий и поучений, но просто для удовольствия.

Вглядевшись в листовку, я понял, что выставка организована в библиотеке Фонда Кверини Стампалья. Последний раз я приезжал в Венецию на конференцию, которая проходила именно там, и название это также нашло отклик в моей душе.

Я тотчас принял решение и отправился на выставку.

Шагая по узким извилистым улочкам, я припоминал детали своего прежнего визита в Венецию. Особенно яркое впечатление оставило выступление Чинты, которая назвала этот город “издательской столицей раннего Просвещения”. Первые два века после изобретения типографского станка, сказала она, не менее половины всей печатной продукции выпускалось именно здесь, Венеция стала центром мировой книготорговли; в 1538 году тут был издан первый Коран на арабском, появились первые печатные книги на армянском, греческом и разных славянских языках, набранные соответствующими шрифтами, включая глаголицу (меня поразила легкость, с какой этот термин слетел с ее уст).

Вспоминались удивительные прогулки с Чинтой по местам, где некогда были книжные лавки, и ее рассказ о том, что в те дни “книги” представляли собою бумажные полотна с текстом; покупатели приобретали неразрезанные листы и, внимая советам книготорговца, выбирали переплет.

По пути в библиотеку меня вдруг огрело мыслью, что те старые лавки и типографии уже существовали, когда в Венецию прибыл Оружейный Купец, – ступая по этим улицам, он пробирался сквозь вселенную книг.

Возникло странное ощущение, что это вовсе не мысль, но воспоминание, яркое, как сон.

В свой прежний визит в Венецию я долго бродил по территории Фонда Кверини Стампалья. Лабиринт читален в позолоте, ухоженные дворики, галереи – на каждом шагу было что-нибудь увлекательное. Однако нынче мое внимание всецело было отдано выставке.

В галерее я с удивлением обнаружил, что я – единственный посетитель. Редкие книги явно не интересовали туристические массы.

Инкунабула покоилась в большой витрине в центре галереи. Вдоль стен, на которых висели экраны, разместились другие витрины. Одни экраны предлагали переводы текста на разные языки, другие – сведения об историческом фоне и спорах касательно авторства, которое обычно приписывалось монаху-францисканцу по имени Франческо Колонна.

Я остановился перед экраном с английским переводом, опубликованным в 1592 году под заголовком “Любовное борение во сне”. Прокручивая страницы, я понемногу вспоминал детали этой истории: рассказ идет от лица человека, который пускается на поиски традиционно пропавшей возлюбленной и оказывается в дремучем лесу, полном диких зверей – волков, медведей, шипящих змей. Он пробирается сквозь чащу и наконец в изнеможении падает и засыпает; ему снится сон, в котором он видит сон, одновременно страшный и чувственный, населенный фантастическими существами, статуями и монументами с загадочными письменами на латыни, греческом, иврите и арабском. В этом сне в сне послания исходят от наделенных даром речи зверей, деревьев, цветов, духов…

Я вспоминал сюжет романа, и у меня возникло необъяснимое чувство, будто и сам я стал частью сна, в котором мне отведена роль сновидения, посещающего доселе неведомых мне тварей – пауков, кобр, морских змей, а они, в свою очередь, являются в моем сне.

Словно в сонном дурмане, я наконец обратил взгляд на раскрытую инкунабулу, уложенную в бархатный футляр. Соседние витрины предлагали великолепные факсимильные репродукции ксилографий, украсивших страницы книги и в немалой степени способствовавших ее славе, ибо автором их считался Мантенья[54].

Разглядывая таинственные иллюстрации, я вдруг понял, что некоторые из них мне знакомы, нечто подобное я уже встречал, и не так давно. Тут я вспомнил рисунки на стенах святилища, и тогда возникла уверенность, что Оружейный Купец видел эти гравюры, а книга была той самой, со страниц которой проступил лик Манасы Дэви. Все сомнения отпали, когда я увидел изображение извивающихся змей. Я непоколебимо уверился, что вступил во Время творения книги и Купец где-то рядом.

Наваждение было настолько глубоким, что я совершил поступок, о каком не мог бы и помыслить в здравом уме. Я попытался взломать витрину.

Сигнала тревоги я не слышал и, лишь подняв голову, понял, что я в окружении охранников и библиотекарей, сверливших меня такими же взглядами, каким я – книгу.

В следующее мгновенье меня довольно-таки грубо скрутили, намереваясь, видимо, отправить в полицию или, может, прямиком в тюрьму. Шок, порожденный этой мыслью, помог мне прийти в себя. Оглянувшись, я заметил женщину в очках, по виду библиотекаря (со временем их сразу узнаешь), и лихорадочно выкрикнул:

– Погодите, я все объясню! Я друг профессора Джачинты Скьявон! Я ее гость!

На мое счастье, персонал фонда прекрасно знал Чинту. Имя ее сработало как волшебное заклинание: библиотекарша перемолвилась с невесть откуда взявшимся полицейским, тот достал телефон и после оживленного обмена репликами с ответившим абонентом передал трубку мне.

Я как мог объяснил Чинте, что это недоразумение, все вышло нечаянно, я готов оплатить поврежденную витрину, ну и так далее.

– Успокойся, дорогой, все в порядке. Я сказала им, кто ты такой, беспокоиться не о чем. Видимо, ты еще не отошел от перелета. Ступай домой и отдохни.

– Спасибо, Чинта. – Я уже хотел вернуть телефон полицейскому, но вспомнил свой разговор с Пией. – Тут еще кое-что. Возможно, твоя квартира подверглась нашествию.

– Что? – опешила Чинта. – Какому еще нашествию?

– Пауков. Я видел двух, а знакомая сказала, они ядовиты.

В трубке громко охнули.

– Ужас! Я попрошу Марко немедленно проверить дом. А ты не волнуйся, завтра я уже приеду.

– Я так рад, Чинта.

– A presto, caro! Пока, пока, пока!

Я хотел незаметно пройти к себе наверх, но передо мной возник консьерж Марко, грузный мужчина с моржовыми усами и внушительным брюхом. Я познакомился с ним в день приезда – он меня зарегистрировал и отдал ключи от квартиры Чинты. Потом мы еще несколько раз пересекались, и я заговаривал с ним на итальянском, однако он не воспринимал мои попытки – для него я был туристом, с которым надлежит общаться только по-английски.

Судя по выражению его лица, Марко уже давно меня ждал и был этим весьма недоволен.

– Одна минута, мистер. – Он вскинул руку. – Погодить.

– В чем дело?

– Вы что-то видеть в апартаменто профессоре Скьявон? Насекомое? Паук?

– Да, вчера я видел ядовитого паука. Мне сказали, их тут, возможно, много.

– Я смотреть везде, и ничего, niente, nulla. Я идти с вами. Вы показать, где видеть паука.

Мы поднялись по лестнице, ключом из связки, болтавшейся на ремне, Марко отпер квартиру.

– Prego[55].

Проследовав за мной, он захлопнул дверь, и тотчас в гостиной что-то упало. Я заглянул в комнату – на полу лежала раскрытая книга.

– Ох уж эти старые венецианские палаццо, – вздохнул Марко. – Хлопнешь дверью, и что-нибудь спрыгнет с полки.

– Тут, похоже, вышел дальний прыжок.

Я поднял книгу, лежавшую возле кресла в центре комнаты, и увидел яркого тигра на обложке – повесть Сальгари о Сундарбане. Мне казалось, давеча я поставил ее на полку. Или нет?

– Forza![56] – нетерпеливо сказал Марко. – Покажите, где видеть паука.

Я вернул книгу на место.

– Идемте.

В комнате служанки я зажег свет и шагнул к столу, но тут что-то громко стукнуло в оконное стекло. Я испуганно отпрянул, а Марко рассмеялся:

– Не бойтесь, это птица.

Всмотревшись, на оконном карнизе я увидел маленькую бурую птичку. Она глянула на меня и упорхнула.

– Такое бывает, – сказал Марко. – Они летят на север, устают, их привлекает свет. Сейчас у них сезон… как это…

– Миграции?

– Sì. Migrazione.

– Значит, паука я видел здесь. – Я показал на стол. – Сидел на моем ноутбуке.

– Ну вот еще! – Марко возмущенно закатил глаза. – Я уже проверять эта комната. Ничего. Nulla! Я тут живу двадцать лет и ни разу не встречать паука. Вы приезжать и сразу видеть. Ma come?[57]

– Не знаю, но я его видел. Вот, смотрите.

Я показал фото в телефоне, но оно не произвело никакого впечатления.

– В вашей стране много паук. Наверное, видеть там?

– Да нет же, здесь.

Марко всплеснул руками и шагнул к двери.

– Опять видеть, звать меня, ладно?

– Хорошо.

Уходя, Марко ободряюще похлопал меня по спине, и я себя почувствовал дураком, напрасно поднявшим панику. Закрыв дверь за консьержем, я послал Чинте эсэмэску: “Марко проверил квартиру. Ничего нет. Не волнуйся. Все в порядке”. Через минуту она ответила: “Grazie, caro! Спи хорошо. Завтра увидимся”.

В кухне я хотел налить себе стакан воды, но тут вдруг раздался стук в окно. Резко обернувшись, на карнизе я увидел еще одну бурую птичку, клевавшую стекло. Я шагнул к окну, и она, вспорхнув, улетела. Я смотрел на сад в цветах и слабо освещенный проулок за изгородью. Ничего примечательного, но внезапно возникло неприятное ощущение в затылке. Я оглянулся – ничего и никого, лишь в глубине дома слышались скрипы и вздохи многовековых деревянных балок, медленно проседающих в ил лагуны.

Нигде никаких недобрых знаков, однако все вокруг казалось живым, даже воздух, сквозняком овевавший лицо, хотя все окна были закрыты.

Чтобы успокоиться, я позвонил Гизе и рассказал о планах активистов выйти в море.

– Может, есть смысл к ним присоединиться? Что скажете?

Гиза помолчала.

– Наверное, вы правы, Дино. Это может быть очень интересно. Я посоветуюсь с киногруппой и перезвоню.

Закончив разговор, я почувствовал, насколько устал, и решил поскорее улечься в постель. Однако сон не шел, и я еще долго ворочался, прислушиваясь к ночной литии из скрипов и вздохов, нынче казавшейся необычно упорной и громкой.

Потом я задремал, но через час-другой встрепенулся. Сердце бешено колотилось, снедаемое тревогой от приближения чего-то неизбежного. Казалось, даже воздух загустел, точно перед грозой.

Я сходил на кухню, попил воды, а на обратном пути услышал, как в гостиной что-то стукнуло, словно какая-то вещь выпала из дрожащих рук.

Да бог-то с ним, сказал я себе и нырнул в кровать.

Предостережения

Утром я пил чай, когда в скважине входной двери скрежетнул ключ, и следом в прихожей раздался голос Чинты:

– Дино, ты дома?

– Да, я в кухне!

– Погоди, я сейчас.

Чинта прошла в гостиную и раздернула шторы. В кухне она появилась с книгой в руках.

– Надо же, ты читаешь Сальгари! – рассмеялась Чинта, но тотчас нахмурилась и взяла меня за плечо. – Caro mio! Что случилось? Ты выглядишь ужасно. У тебя такое лицо, словно ты пытался изгнать привидение.

– Я не ожидал, что ты приедешь так быстро.

– Я торопилась. Вчера по твоему голосу я поняла, что-то неладно, ты вроде как не в себе. И сейчас понимаю, что не ошиблась – ты вон весь дрожишь.

– Да?

– Да. В чем дело?

– Не знаю. Но ты права – я не в себе.

Чинта уселась напротив меня.

– Рассказывай, что произошло. Давай!

– Наверное, я не сумею объяснить. Какая-то череда странных событий. У меня такое чувство, что я не контролирую себя. Кажется, будто я угасаю, лишаюсь воли и свободы.

– Почему вдруг возникло это чувство?.. Говори.

– Происходили всякие мелочи, одна и следом другая… Я понимаю, что выгляжу глупо, но эта история с пауком меня выбила напрочь… Он появился неожиданно и как будто наблюдал за мной… Между нами возникло нечто вроде контакта… он, оказывается, очень ядовитый… Наверное, я себя накручиваю, тут нет ничего такого, всему существует естественное научное объяснение.

– Вот как? – сощурилась Чинта. – А что это – естественное научное объяснение?

– Брось, ты знаешь не хуже меня, – сказал я досадливо. – Из-за глобального потепления повышаются температуры, что влечет изменения в среде обитания разных животных. Коричневый отшельник распространился до районов, где прежде не встречался, как, скажем, в этой части Италии.

– Это я понимаю. Но чем вызвано глобальное потепление? Оно тоже естественно?

– В каком-то смысле, да. Потепление происходит из-за увеличения в атмосфере двуокиси углерода и других газов, создающих парниковый эффект.

– Но откуда берутся эти газы? Разве не от автомобилей, самолетов и заводов, производящих… – Чинта оглядела кухню и показала пальцем, – чайники со свистком, электрические тостеры и кофемашины? Значит, естественно и то, что нам необходимы все эти вещи, в которых сто лет назад никто не нуждался?

– Да ладно тебе! Ты прекрасно знаешь, что это результат долгого исторического процесса.

Чинта тотчас ухватилась за мои слова.

– Eccolo![58] И оттого появление здесь паука нельзя считать “естественным” и “научно обоснованным”. Сюда его привела наша история, то, что содеяно человеческими существами. Хочешь ты или нет, но вы с ним накрепко связаны.

– Что ты имеешь в виду? – Я саркастически усмехнулся. – Паук оказался здесь по волшебству? Он несет послание? Или пытается завладеть мною?

Чинта отбросила прядь длинных белых волос.

– Минуту назад ты сказал, что как будто угасаешь и лишаешься воли, так?

– Да, сказал.

– Ты знаешь, что это за симптомы?

– Наверное, депрессии.

– Называй как тебе угодно. Но есть и другая точка зрения. Работая над своей книгой о венецианской инквизиции, в архивах я нашла сотни историй о людях с подобными симптомами. Все эти случаи рассматривал суд инквизиции, по многим был вынесен вердикт о колдовстве и одержимости духами. Если думаешь, дело в общении с призраками и полетах на метле, ты ошибаешься. Почти всякий раз речь шла об утрате воли и свободы – volontà e libertà. Жертве кажется, что ее понуждают к поступкам, которые она никогда не совершила бы по собственной воле. Кто-то считает, что его околдовали или опоили, заставив полюбить ту, на кого иначе он бы и не взглянул. Женщина уверена, что разлучница приворожила ее мужа. Сын полагает, что отец его губит свое здоровье, ибо пребывает во власти злых чар. Девица верит, что из нее до капли выкачали волю, и теперь она не может встать с кровати и даже шевельнуть рукой-ногой. Все жертвы охвачены чувством, что на них ополчились непостижимые силы, и они уже не контролируют происходящее с ними. В таком роде записаны почти все случаи одержимости. – Чинта поймала мой взгляд и улыбнулась. – Не твои ли это симптомы?

Я оторопел.

– Ты всерьез считаешь, что я одержим? У меня выкрали душу?

– Нет, Дино, я совсем о другом, – усмехнулась Чинта. – Мы с тобой живем в мире, где “одержимость” имеет иное значение. Для наших предков воля и ощущение собственного “я” были неотъемлемым условием выживания. Они были зависимы от почвы, погоды, животных, соседей, родичей и так далее, которые не исполняли их желание по первому требованию, как, скажем, банкомат или билетная касса на вокзале. Все, от чего зависело их существование, могло дать отпор, будь то супруга или кобыла, не говоря уже о стихиях и климате. Только чтобы уцелеть, им приходилось утверждать свое присутствие на свете, иначе они были бы смяты и превратились в тени самих себя. Вот почему их так страшила одержимость, то бишь утрата своего “я”. Нам с тобой это не грозит. Мы обитаем в мире безликих устройств, нам не нужно подавлять своей волей банкомат или мобильный телефон, чтобы получить деньги или позвонить. Нет нужды ежедневно утверждать свое “я”, а раз так, оно постепенно угасает и забывается, ибо проще все заботы делегировать устройствам.

Минуту-другую я переваривал услышанное.

– Но если так, получается, что современные люди вроде нас все одержимые?

Чинта одарила меня своей загадочной улыбкой.

– Могу сказать одно: если взглянуть на наш мир с точки зрения Инквизиции, нельзя не прийти к простому выводу.

– А именно?

– У нынешнего мира все симптомы одержимости бесами.

– Что? – Я поперхнулся. – Ты шутишь? Что значит – одержимость бесами?

– Оглядись, дорогой. – В голосе Чинты слышалась усталость. – Все знают, что надо делать, чтобы планета наша оставалась пригодной для жизни, чтобы океаны или твари вроде того паука не захватили наши дома. Все это знают, и тем не менее мы бессильны, даже самые влиятельные из нас. Мы по привычке ведем обыденную жизнь, словно пребываем в хватке сил, лишивших нас воли; вокруг творятся чудовищные вещи, но мы отводим глаза, добровольно отдаваясь в рабство бог знает чему. – Чинта похлопала меня по руке. – То, что происходит с тобой, не “одержимость”. Я бы назвала это risveglio, своего рода пробуждение. Конечно, это тяжело, ибо ты открываешься тому, о чем прежде не думал, чего не чувствовал. Ты счастливчик, Дино, неведомая сила преподнесла тебе великий дар. – Чинта встала и подошла к окну. – Я тебе завидую, дорогой, и вместе с тем благодарна за Оружейного Купца, которого ты привнес в мою жизнь. По-моему, мы перед ним в долгу, как ты считаешь?

– Что еще за долг?

– Проследить путь Купца и попытаться увидеть Венецию его времени.

– И как нам это сделать?

– Могу предложить долгую прогулку, чтобы взглянуть на город глазами Оружейного Купца. Ты не против?

Я вскочил на ноги.

– По-моему, идея чудесная! Когда идем?

– Погоди, дорогой, – улыбнулась Чинта, – я же только с дороги. Может, после обеда?

Наряд, в котором Чинта собралась на прогулку, был, как всегда, экстравагантен и удивительно изящен: переливчатое черное платье, пурпурный индийский шарф-дупатта, голубые туфли и рыжеватая фетровая шляпа, украшенная пером.

День выдался ясный, город заполонили толпы приезжих. В шуме голосов, охватившем улицы и прежде казавшемся невнятным гвалтом, теперь то и дело различалась бенгальская речь. Я как будто очутился в лесу, где знакомый шепот ручья или древесной кроны, достигавший слуха, покорял не душой, но своей живой плотью.

А вот спутнице моей лес этот напоминал о том, что сгинуло.

– В том доме, – говорила Чинта, – жила моя тетушка, а вон там была лучшая в городе шляпная мастерская. Вот сюда, – она показывала на кондитерскую, – после уроков мы с подружками забегали за слойками.

Время от времени нам встречались ее знакомые, и тогда улицу оглашали пылкие, но окрашенные грустью приветствия последних из могикан.

– Нынче коренные венецианцы наперечет, все мы друг друга знаем. Не передать, какое удовольствие поболтать на местном диалекте.

– Я очень хорошо тебя понимаю, Чинта.

Остановившись на углу, она повела рукой в конец улочки:

– Считается, что вон в том доме родился Марко Поло. Наверняка кто-нибудь показал это жилище Оружейному Купцу. Уже тогда Поло были самым известным семейством путешествующих торговцев.

Вскоре мы взошли на мост Риальто, и Чинта повернулась к величественному особняку с рядом стрельчатых окон на темно-красном фасаде.

– Это палаццо Бембо, принадлежавшее роду великого поэта Пьетро Бембо[59].

– В честь которого Мануций назвал шрифт?

– Именно так. Много позже после его кончины в той же семье родился знаменитый путешественник Амброзио Бембо. Он был моложе Оружейного Купца, но они современники. В 1671 году девятнадцатилетний Амброзио совершил длительное путешествие в Индию и обратно. – Чинта задумчиво почесала щеку. – По-моему, вполне резонно предположить, что он встречался с Купцом. Наверняка Амброзио расспрашивал знакомых о маршруте, и кто-нибудь свел его со Шкипером Ильясом, а тот поведал ему об индусе, ныне пребывающем в Венеции. È abbastanza plausibile, no?[60]

Меж тем перед нами возник молодой бенгалец, в руке он держал ведро, в котором были обложенные льдом бутылки с водой. Уступив его просьбам, Чинта купила нам по бутылке и шепнула:

– Спроси его, откуда он и как сюда попал. На бангла.

– Деш кой? – сказал я, адресуясь к парню.

Тот предсказуемо опешил от того, что случайный покупатель обращается к нему на бенгали. Чинту его растерянность позабавила.

– Что он говорит?

Парень внимательно слушал мой перевод.

– Он из бангладешского Мадарипура, где, кстати, жили и мои предки. В восемнадцать лет уехал на работу в Ливию. Через два года на надувном плоту переплыл море и оказался на Сицилии.

– Он плыл на матрасе? – ахнула Чинта. – И не страшно ему было? Спроси, он не боялся погибнуть?

– Говорит, об этом не думал, – перевел я. – Он был не один, его товарищи друг друга поддерживали и ободряли.

Парень ухмыльнулся и задал мне встречный вопрос:

– А как вы сюда добрались?

– Самолетом.

– И что, это не опасно? – Ухмылка у парня стала шире. – Вы просчитали все риски, прежде чем взойти на борт?

– Нет.

– Вот и я – нет. Иногда просто поступаешь по чужому примеру. И потом, молодежь особо не задумывается об опасности.

Парень подхватил ведро и поспешил вдогонку за новым покупателем. Я перевел его слова, и Чинта кивнула, словно получив подтверждение своим давним мыслям.

– Порой я себя спрашиваю, как великие путешественники – Марко Поло, Никколо де Конти[61], Амброзио Бембо – восприняли бы сегодняшнюю Венецию? С кем у них больше общего? С нами, итальянцами двадцать первого века, которые переложили всю грязную работу на иммигрантов? С туристами, прибывающими в роскошных лайнерах и самолетах? Или с этими ребятами-мигрантами, которые, поставив на карту свою жизнь, отправляются в путь, как все знаменитые венецианские мореплаватели прошлого?

Мы покинули мост Риальто и, свернув направо, вышли на площадь, соседствовавшую с пассажем, под арками которого тянулся ряд старых лавок, ныне закрытых.

– Здесь был рынок, – рассказывала Чинта, – на котором Купец сбывал свои раковины каури, торговался с оптовиками, снаряжавшими корабли в Атлантику. В Западной Африке эта валюта пользовалась большим спросом, ибо там быстро развивался популярный по тем временам вид коммерции: работорговля уже была столпом колониальной экономики Европы.

Мы пересекли запруженную туристами площадь и ступили в тихую узкую улочку.

– Следует помнить, что во второй половине семнадцатого века золотые дни торгового владычества Венеции уже миновали, с открытием новых морских путей в обе Америки и Индийский океан она превратилась в захолустный городок. Вдобавок наступила пора злосчастий Малого ледникового периода, когда на земле и в небесах творилось черт-те что. Для Венеции пик невзгод пришелся на 1630 год. За Альпами бушевала Тридцатилетняя война, наподобие той, что ныне бесчинствует по ту сторону Средиземного моря. В довершение всех бед на людей ополчилась погода: разверзшиеся небеса затопили равнины Северной Италии, доселе невиданные дожди смывали посевы, уничтожали урожай. Подскочила цена на продукты, землю охватили голод и его неизменные спутницы – болезни.

В 1629-м немецкие солдаты занесли в Милан чуму, за короткое время скосившую десятки тысяч людей. Эпидемия шествовала из города в город – от Мантуи в Падую и далее в Венецию, куда, по слухам, ее доставил некий дипломат.

Здесь зараза была не внове, имелся богатый опыт прошлых вспышек чумы, еще в пятнадцатом веке были созданы постоянные санитарные управления, издавались многочисленные брошюры по борьбе с напастью. Можно сказать, современные противоэпидемиологические меры зародились в Венеции. И оттого пандемия 1630 года не застала врасплох отцов города. – Чинта потыкала в меня пальцем, словно удерживая от поспешных выводов. – Они были отнюдь не верхогляды. Почти все окончили Падуанский университет, сию цитадель рационализма, в которой некогда преподавал Галилей, чье учение об упорядоченности природы для них было сродни Священному Писанию. Их можно сравнить с нынешними чиновниками Евросоюза, компетентными, хорошо образованными управленцами, которые не склонны к фантазиям, но безгранично верят в мощь человеческого разума.

Городские власти тотчас взялись за дело, предприняв экстренные меры – объявили карантин и комендантский час. Всех с подозрением на заразу свозили на один изолированный остров, немногих выздоровевших – на другой. Все публичные заведения были закрыты, жителям запретили покидать свои дома, по городу свободно передвигались только военные. Опустевшие улицы стали зарастать травой, пробивавшейся меж плитами. Особые приставы в масках с клювами ходили по домам, окуривали помещения, высматривали зараженных.

Однако чума не знала устали. Люди умирали тысячами – мастеровые и священники, дворянки и базарные торговки, болезнь не щадила даже знатных probiviri, третейских судей. За короткий срок сгинула четверть городского населения. Барки не успевали вывозить покойников, мертвецы заполонили каналы, в Арсенале, где сейчас проводят художественные выставки, трупы лежали штабелями, было некому облить их щелочью.

Но посреди этого ужаса был крохотный уголок, улочка Корте Нова, не поддавшаяся заразе. Юная художница написала образ Пречистой Девы и выставила его в начале улицы, сказав, что чуме не одолеть сию преграду. Как ни странно, тамошние жители и в самом деле избегли чумной напасти, о чем немедля пронесся слух.

Венецианцы всегда истово почитали Деву Марию, и теперь весь город воззвал к ее милости. Даже градоначальники, мужи разума, признали свою полную беспомощность и вынесли постановление о строительстве большого храма в честь Мадонны. Вскоре после этого чума отступила, и все сочли, что сие чудо сотворила Санта-Мария делла Салюте – Пресвятая Богородица Доброго Здравия. – Чинта остановилась и показала на внезапно представший взору большой серый купол, вознесшийся над Большим каналом: – Вот он, этот собор, ныне один из главных символов Венеции.

– Да, я помню его на картинах Тернера.

– Этот храм запечатлели многие художники и фотографы. Он, можно сказать, являет собою памятник катастрофическим бедствиям Малого ледникового периода.

Мы полюбовались восьмигранным собором, на белоснежном фасаде которого играли блики Большого канала.

– Оружейный Купец не увидел его завершенным, ибо строительство шло почти полвека, – сказала Чинта. – Одно только возведение свайного фундамента в иле заняло много лет. Но если Купец и впрямь был здесь в шестидесятых годах семнадцатого века, он мог видеть восьмигранную ротонду, поддерживающую купол, наблюдать за возведением собора и знать, почему он строится. А как же иначе? В то время еще была свежа память об ужасной чуме 1630 года.

По Большому каналу проплыл вапоретто, и блики на фасаде собора стали водоворотом мерцающих отсветов. Теперь я разглядел, что храм не только прекрасен, но как будто излучает грозное предзнаменование, став воплощением вопля беспросветного отчаяния, обратившегося в камень.

По монументальным ступеням мы поднялись к парадным дверям, вошли в собор и круговым проходом приблизились к величественному алтарю, в центре которого сиял позолоченный образ темноликой Мадонны с Младенцем.

– Вот она, Черная Мадонна-целительница, Панагия Месопандитисса, посредница, что готовит нашу встречу с Христом и стоит между нами и олицетворением Земли со всеми ее счастьями и бедами. – Чинта улыбнулась. – Как видишь, икона в византийском стиле. Вообще-то сюда ее привезли с Крита, из города Ираклион, который всегда ассоциируется с Асасараме. – Чинта взглянула вопросительно: – Ты знаешь, кто это?

– Нет.

– Минойская[62] богиня змей.

Чинта зажгла свечку, опустилась на колени и стала молиться, а я отошел в сторонку и, задрав голову, устремил взгляд в пещеристую пустоту огромного купола. Пока я его рассматривал, зазвонили колокола. Прежде я всегда воспринимал их голос знаком радостного праздника, а сейчас подумал, что он возвещает о приближении большой беды. Колокольный перезвон казался криком из прошлого, напоминавшим миру, что пределы человеческих возможностей и благоразумия проявляются не в плавном течении повседневной жизни, но под мгновенным бешеным натиском катастрофы.

Чинта коснулась моего локтя.

– Нам повезло, – прошептала она, увлекая меня к круглому нефу. – Обычно центральная часть храма огорожена шнурами, ее открывают только 21 ноября, когда тысячи людей собираются на праздник Пресвятой Богородицы Доброго Здравия. Лишь тогда прихожанам дозволено ступить в средокрестие собора, которое я считаю пупом земли. – Чинта показала на мозаичный пол, где виньетка из роз окружала надпись на латыни, и тихо проговорила: – Всякий раз, как разуверишься в будущем, дорогой, вспомни эти слова: Unde origo inde salus – “Где начало, там и спасение”[63].

Высокая вода

Мы вышли из собора, и Чинта сказала:

– Раз уж мы здесь, я хочу показать тебе еще кое-что, нечто современное. Ты должен это увидеть.

Свернув направо, мы пересекли неширокую площадь и вышли к узкому проходу вдоль одноэтажного здания в свежей покраске.

– Это старая таможня, построенная примерно в то же время, что и собор, – пояснила Чинта. – В моем детстве она помнилась развалюхой. Однако не так давно здание отреставрировал японский архитектор, и теперь здесь еще одна из бесчисленных художественных галерей. Давай зайдем, я слышала, сейчас там интересная выставка современного искусства.

Проулок внезапно закончился остроконечным мысом.

– Punta della Dogana, Таможенная Стрелка, – сказала Чинта. – Видишь, здесь сходятся две главные венецианские магистрали – Большой канал и канал Джудекка.

Прямо впереди представал потрясающий вид на площадь Святого Марка и лагуну.

– Пойдем, а то выставка скоро закроется.

Мы вошли в зал в театральной подсветке. Экспозиция состояла из каких-то довольно скучных инсталляций, которыми публика пренебрегла ради произведения, выставленного в дальнем конце галереи.

Нам не сразу удалось протиснуться сквозь толпу, сгрудившуюся возле экспоната. Перед нами был ярко освещенный продолговатый резервуар с водой, наподобие большого аквариума, в котором переплелись длинные штуковины в виде щупальцев, покрытых мелкой металлической чешуей яркой, режущей глаз расцветки. Зрителям предлагали пообщаться с объектом, коснувшись его или бултыхнув воду, и тогда щупальца, расплетясь, вздымались, обретая иную форму. Искусно выставленный свет создавал впечатление, будто извивающееся нечто и впрямь оживает.

Зрелище нас захватило; Чинта глянула в каталог и усмехнулась:

– Надо же, старый знакомец!

– Автор?

– Нет, сам объект – чудище. – Она показала название композиции: – Il mostro di Punta della Dogana, Чудовище Таможенной Стрелки.

Статья в каталоге поясняла, что на создание сего произведения художника вдохновила легенда о монстре, обитающем в глубинах возле мыса.

– Там, где мы только что были?

– Да. – Чинта рассмеялась и потянула меня за рукав: – Давай вернемся, вдруг тварь всплывет?

Мы вышли из галереи и встали у места слияния двух каналов. Было время прилива, вода плескалась в паре дюймов от наших ног.

– За столетия накопилась уйма свидетельств тех, кто видел чудище в разных частях лагуны, – рассказывала Чинта. – Кое-кто утверждал, что в этих водах поселилось целое семейство гигантских кальмаров. Последний раз чудище появлялось в тридцатых годах прошлого века, два рыбака клятвенно заверяли о встрече с ним на Таможенной Стрелке. Вот так возникла легенда о его здешнем логове.

Чинта окунула носок туфли в воду и одарила меня лукавой улыбкой.

– Как ты считаешь, это место, где столь оживленное движение, подошло бы чудищу? – Она показала на вапоретто, с рокотом проносившиеся мимо нас. – Нет, это байка для туристов, il mostro в жизни не согласилось бы на такие апартаменты. – В глазах ее вспыхнул озорной огонек. – Еще в детстве я знала точно, что чудище живет в другой части города. Знаешь, его видел мой дядя. – Чинта хлопнула меня по плечу и подмигнула. – Идем, об этом я расскажу по дороге, а затем покажу тебе истинных монстров.

Судя по горящему взгляду, она завелась, и я понял, что спорить бесполезно.

Дед Чинты по отцовской линии был рыбаком. Хоть оба его сына не пошли по стопам родителя, рыбалку они любили, особенно Руджеро, дядюшка Чинты, который частенько отправлялся попытать счастья на Фундаменте Нове – километровой набережной, протянувшейся по северо-восточному краю города. Удаленная от главных улиц и площадей, и по сей день она остается наименее посещаемой частью Венеции, а в двадцатых годах прошлого века была темным безлюдным районом с обветшалыми причалами, весьма сподручными для ловли кальмаров и моллюсков, которые, привлеченные светом фонаря, сами заплывали в сеть.

Однажды вечером юный дядя Руджеро отбыл на промысел с недавним семейным приобретением – дорогим газовым фонарем, без спросу взятым в надежде, что яркое светило обеспечит хорошим уловом.

И он не ошибся: на газовый свет кальмары с моллюсками валили валом, в рекордное время наполнив бадью. Руджеро в последний раз забросил сеть, и тут вдруг что-то выдернуло ее у него из рук. Парень ждал, когда сеть, снабженная деревянной рукоятью, всплывет, но она не появлялась, словно ее уволокло какое-то большое и сильное существо.

Что за ерунда?

Руджеро повесил фонарь на сваю и, улегшись на причал, всмотрелся в воду, полагая, что снасть зацепилась за корягу, но увидел два сияющих маленьких круга, из глубины отражавших свет, точно кошачьи глаза. Потом они стали увеличиваться, словно всплывая к поверхности.

Этого хватило, чтобы Руджеро пустился наутек, забыв про фонарь и улов. Он отбежал недалеко, когда его нагнали всплеск и шипенье. Оглянувшись, юный рыбак на миг увидел в воде тусклое пятно фонаря, кем-то сорванного с крючка и утянутого на глубину.

– Конечно, я узнала эту историю много-много лет спустя, – сказала Чинта, – и она меня, маленькую, заворожила, мне до страсти мечталось увидеть тварь. Иногда мы с подружками, вооруженные фонарями и лампами, приходили на то самое место.

– И что?

– Ни разу ничего не увидели. К тому времени повсюду было электрическое освещение. Народ говорил, что яркий свет отпугнул чудище.

Рассказ этот подавался урывками, ибо шагали мы узкими, полными прохожих улочками, где было невозможно держаться рядом. Кроме того, нам поминутно встречались знакомые Чинты, с которыми она, представив меня, пускалась в беседу, что изрядно тормозило повествование.

Продвигались мы очень медленно, и набережная Фундаменте Нове показалась вдали, когда солнце уже село. Мы очутились в квартале похожих на тоннели проулков и покосившихся домиков, с виду заброшенных и необитаемых. Хватило и взгляда, чтобы понять: некогда здесь проживал рабочий класс.

Внезапно свернув в сторону, Чинта остановилась перед маленьким двухэтажным домом, скособочившимся под опасным углом.

– Вот здесь жила отцовская семья, – сказала она. – Каждый вечер бабушка садилась к этому окну, – Чинта показала на кривое окошко, – и смотрела на прохожих. Дядя Руджеро тут прожил всю жизнь. Его сын Альтиеро, мой двоюродный брат, вырос в этом доме, но после женитьбы уехал. Гиза – его дочь. – Чинта взглянула на темнеющее небо. – Об эту пору дядя Руджеро собирался на рыбалку.

Мы пошли дальше по направлению к набережной. Смеркалось, окружающие острова мигали огоньками, на фоне вечернего неба бесчисленные шпили и башни читались силуэтами.

Набережная и окаймлявшие ее здания были темны.

– Тут кто-нибудь еще живет? – спросил я.

– Вряд ли. По-моему, все дома заброшены… – Чинта прислушалась к перебившему ее далекому вою сирены. – Ага, предупреждение об acqua alta, высокой воде. Нынче ожидается потоп.

Вода уже была почти вровень с тротуаром. Я повертел головой, оглядывая набережную. Вроде бы ни души, но поди разберись в этом сумеречном свете.

– Может, пойдем обратно? – сказал я.

– Нетушки! – рассмеялась Чинта. – Мы уже здесь, да и время еще детское. – Она резво зашагала вдоль набережной. – Идем, идем! Вдруг потоп заставит чудище вынырнуть?

Она прошла на узкий деревянный причал, метров на десять выступавший от берега. По обеим сторонам его высились пары свай, обвязанных канатами. Остановившись в конце настила, Чинта ухватилась за перила ограждения и позвала меня:

– Ну же, дорогой, не бойся! Мы на месте, вот отсюда дядя Руджеро увидел чудище. А вот тут… – она похлопала ладонью по свае, – он повесил лампу.

Чинта включила фонарик смартфона и направила луч в воду.

– Иди сюда, Дино, зажги свой фонарик.

Я встал рядом и посветил в темноту, звучно плескавшуюся под самым причалом. Два неверных световых пятна прыгали по мутной зеленовато-бурой воде.

– Увы, il mostro не желает выходить на люди, – усмехнулась Чинта. – Ладно, тогда я покажу тебе чудищ куда страшнее. – Она направила фонарик на сваю. – Вот, смотри!

Луч высветил аккуратно вырезанное углубление на поверхности деревянного столба.

– Подойди ближе и увидишь монстров, – сказала Чинта.

Добавив свет своего фонарика, я разглядывал выемку, испещренную дырками, точно книга, над которой поработали термиты, и вдруг понял, что внутри нее копошится некое живое множество.

Заколкой, вынутой из волос, Чинта ковырнула в трухлявом столбе, и внезапно к нашим ногам вывалилось нечто. Я успел перевести луч на существо, у которого двухдюймовое конусовидное тельце цвета застывшего кокосового масла оканчивалось ртом-раструбом, поросшим волосками. Даже не верилось, что этакая мерзость существует на свете. В следующее мгновенье существо соскользнуло в воду.

– Что это? – спросил я.

– Корабельный червь. Месяц назад мой знакомый, муниципальный служащий, привел меня сюда, вырезал кусок сваи и показал, какая происходит беда. Вода потеплела, и черви эти заполонили лагуну. Необычайно прожорливые, они питаются древесиной. Возникла большая проблема, поскольку Венеция стоит на деревянных сваях. Эти твари в буквальном смысле подтачивают основание города.

Я опять посветил на выемку, где извивались черви, и Чинта пристукнула кулаком по свае:

– С виду вроде крепкая, да? А внутри сплошь дупло.

На этих ее словах ограждение, на которое мы опирались, вдруг поехало вбок. От неожиданности мы оба выронили мобильные телефоны, и те плюхнулись в воду.

Услыхав треск, я крикнул:

– Назад, быстро!

В ту же секунду перила рухнули, вырвав кусок сваи и обнажив ее полое нутро. В ужасе мы смотрели на прорву корабельных червей, потоком хлынувших из дыры. Я схватил Чинту за руку:

– Бежим!

Однако черви уже усыпали весь настил, и буквально на втором шаге Чинта поскользнулась. Я пытался подхватить ее, но не удержал, и мы оба грохнулись на доски причала.

Кишмя кишевшие черви заползали на нас, и казалось, будто сама планета выпускает щупальца, чтобы, касаясь наших рук, ног, лиц, проверить, насколько мы реальны.

Мы молотили руками, пытаясь сбросить с себя мерзких тварей, и на помощь нам пришла волна, которая, накрыв причал, смыла их в воду. Чинта тихонько застонала.

– Как ты? – спросил я.

– Подвернула ногу… лодыжка сильно болит…

– Идти сможешь?

Чинта попыталась встать, но, вскрикнув, осела.

– Нет, никак…

Я обнял ее за плечи и, глянув на быстро прибывавшую воду, понял, что времени в обрез – скоро нас затопит.

– Сейчас, погоди минутку.

Я поднялся на ноги и посмотрел на берег, прикидывая, смогу ли донести Чинту до набережной, уже залитой водой. Часть причала завалилась набок, и я сообразил, что один-то я выберусь, а вот с Чинтой на руках – нет. Не дай бог, уроню ее в канал, в таком состоянии она не выплывет.

Вдали сияли городские огни, и все казалось обычным, если не считать потопа. Я даже расслышал оркестр, игравший где-то вдалеке. Но вокруг была непроглядная тьма, хоть глаз коли.

Я стоял по щиколотку в воде, смотрел на далекие подсвеченные шпили, и у меня не укладывалось в голове, что здесь, в центре мировой культуры, я один-одинешенек, совершенно беспомощен и завишу только от милости природы.

Чинта что-то шептала, и я, разобрав слово “мадонна”, догадался, что она молится.

Сам я так давно не молился, что уж не знал, к кому взывать. Я присел на корточки, закрыл глаза и вдруг узрел образ открытой ладони под сенью распустившей капюшон кобры.

– Смотри! – Чинта дернула меня за рукав. – Вон там, видишь?

Проследив за ее пальцем, я различил тусклый, будто свечной, огонек, отделившийся от заброшенных домов на набережной.

– Там кто-то есть! – всполошилась Чинта. – Наверное, бездомный. Позови, он поможет!

Я сложил ладони рупором и крикнул:

– Aiuto, per favore, aiuto![64]

Через секунды тишины с берега долетело:

– Dove sei? Che succede?[65]

Итальянский с акцентом и сам голос показались знакомыми.

– Билал наки? Билал, это ты? – заорал я на бангла.

– Ха! Да! – пришел удивленный ответ.

– Это я, Динанат Датта! Позавчера мы виделись! Я тут с приятельницей застрял на причале, она сильно поранилась! Вызови “скорую” или спасателей!

– Понял!

Чинта уже была по пояс в воде.

– Таратари, скорее, пожалуйста!

Через пару минут вновь раздался голос Билала:

– “Скорая” выехала! Мне подойти к вам?

– Не надо! – крикнул я. – Ты уже помог! Счастье, что ты здесь оказался! Спасибо! Спасибо большое!

– Не за что, рад быть полезным! Только никому не говорите обо мне! Тут наше секретное место!

– Могила! Не беспокойся!

Я сел рядом с Чинтой и взял в ладони ее руки, чтобы их согреть. Мы уже были по грудь в воде, когда вдали завыла сирена “скорой”. Звук ее нарастал, потом мы увидели желто-белую мигалку.

Пересечение границ

“Скорая” прибыла так быстро, потому что больница Оспедале Цивиле располагалась неподалеку, в конце набережной. Обратная дорога заняла не больше двух минут.

Клиника была подготовлена к натискам высокой воды: машина въехала на крытый пандус, куда уже вышли дежурная сестра и санитары с каталкой. Через пластиковый тоннель мы проследовали в сиявшее чистотой современное здание. Чинту увезли за дверь с надписью “Неотложная травматологическая помощь”, а я, роняя капли, остался возле регистратуры. Сжалившись надо мной, добрая медсестра выдала мне зеленую робу, больничные тапки и пакет для мокрой одежды. Я переоблачился, после чего лабиринтом коридоров, галерей и лестниц сестра отвела меня в корпус, напоминавший старинный монастырь, и, пропустив в огромный безлюдный холл, велела дожидаться новостей о Чинте.

Я подошел к высокому окну в каменной облицовке, за которым открывался удивительный вид на затопленный город. Мигранты в резиновых сапогах сноровисто укладывали деревянные мостки, чуть ли не на каждом углу стояли бенгальцы, торговавшие ботами, галошами и бахилами.

Увлеченный этим зрелищем, я аж подпрыгнул, когда за моей спиной кто-то произнес на бенгали:

– В такие дни у нас хороший заработок. Мы же привыкшие к потопам, чувствуем себя как дома.

– Рафи!

Я оглядел его синий больничный балахон и тапки, загипсованную руку, лицо, расцвеченное синяками и ссадинами.

– Я видел, как вы прошли мимо моей палаты, – сказал он. – Что случилось?

Я вкратце поведал о нашем происшествии.

– Значит, Билал был в заброшенном складе? – спросил Рафи.

– Да, нам невероятно повезло, что он там оказался.

– Я хорошо знаю это место, – кивнул Рафи. – Когда случаются потопы, мы там ночуем. И на причалах я бывал. Я слышал.

– Слышал – что?

– Червей. Это совсем как в Сундарбане. Там приложишь ухо к берегу и слышишь, как крабы скребутся в иле. Меня дед научил. Кто понимает, может определить, обвалится берег или нет. Здесь то же самое.

Упоминание Сундарбана напомнило о нашей первой встрече, когда я стоял в святилище, а Рафи возник на входе, но тотчас попятился, и в вытаращенных глазах его плескался ужас. Даже сейчас меня передернуло от мысли, что за спиной моей была кобра с распущенным капюшоном. Еще вспомнилось, как заботливо он ухаживал за Типу на пути в больницу.

– Я должен кое о чем тебя спросить, – сказал я, глядя ему в глаза. – И на сей раз желательно услышать правду. Это важно. Вы с Типу уехали из Лусибари вместе?

Рафи сглотнул.

– Да.

– У него еще не раз случались припадки, верно?

– Да, но только он вел себя иначе, чем тогда на катере. То затихнет, то дрожит, как в лихорадке, или бродит, точно лунатик, и что-то бормочет, не открывая глаз.

– Ты всегда был рядом?

– Нет. Раз-другой его прихватило дома, и мать ужасно обеспокоилась, просила показаться врачу, чтоб выписал лекарства, но Типу и слушать не хотел. После этого он, предчувствуя, что скоро опять накатит, звонил мне, и мы куда-нибудь уплывали в моей лодке. Ему нравилось на реке, говорил, вспоминаются детство и совместные поездки с отцом.

– Он рассказывал о своих видениях во время приступа?

– Чуть-чуть. Чаще всего Типу сам не понимал, что происходит. Иногда он слышал голоса, или ощущал чье-то присутствие, или видел места, в которых никогда не бывал. Переполнялся счастьем, если вдруг слышал голос отца. Но порой его охватывал ужас, только он не мог объяснить, чего боится. Говорил, как будто окутывает тьма. С каждым разом он становился все беспокойнее и предлагал убраться из Лусибари. Я тоже подумывал об отъезде, и мы решили действовать вместе. Будь я один, я бы, наверное, перебрался в какой-нибудь индийский город, но Типу не интересовали ни Колката, ни Дели. Он твердил о Европе – мол, там нам будет проще жить вдвоем. Мы начали готовиться и копить деньги. Типу велел все держать в секрете, иначе мать и тетя Пия непременно ему помешают, узнав, что он хочет покинуть страну. Он боялся, что его засадят в психушку, потому и выдумал, будто устроился на работу в Бангалоре.

– Но вы отправились в Бангладеш?

– Да. Типу знал кое-кого из тамошних далалов и связался с ними по телефону. И вот одной ночью мы переправились через реку Раймангал и прибыли в Дакку. Денег, что мы скопили, в основном стараниями Типу, только-только хватило на оплату самого дешевого сухопутного маршрута, да еще маленько осталось на дорожные расходы. В Дакке мы провели две недели, потом далал посадил нашу группу в микроавтобус. Из вещей у нас с Типу были только рюкзаки с одеждой и едой, да еще по двести пятьдесят долларов, вот и все.

В автобус набилось двадцать с лишним человек, там же ехали подручные далала, которые должны были переправить нас через границу, крутые парни, с кем лучше не спорить. Правда, и среди них были такие, кто вел себя по-человечески. Но Типу их сразу невзлюбил и называл “шакалами”, он говорил, подобного сорта людей так величают в Америке, но только применил какое-то иное слово.

– Койоты?

– Во, точно! С той поры до самой турецкой границы шакалы были с нами неотлучно, на остановках они менялись, но всякий наряд не спускал с нас глаз. Мы даже не знали, как их зовут.

Тот первый микроавтобус привез нас в поселок Бенаполе на индийской границе. Далал уже проплатил кого нужно, нам оставалось только миновать контрольный пункт. На другой стороне нас опять ждал микроавтобус с новым нарядом шакалов.

Через несколько часов мы были в Колкате, где нас заперли в пересылке. Там мы провели три дня – двадцать человек в двух комнатах с одной уборной. Не выпускали даже продышаться. А станешь жаловаться или задавать вопросы, тебе врежут, и спасибо, если не рукояткой пистолета.

Потом середь ночи нас грубо растолкали, дав пятнадцать минут на сборы. На улице ждал старый грузовой фургон с глухими, ярко раскрашенными бортами, в который нас загнали строем, точно быков. Ну хоть всем хватило места на лавках.

Колымага с негодной подвеской тащилась еле-еле. На всякой смене передачи она харкала черным дымом, проникавшим в фургон, где днем было как в печке. Окошек, чтоб хоть немного проветрить, не имелось, и мы, задыхаясь, лишь подскакивали на каждом ухабе. Изредка делали остановки, нас выпускали облегчиться. Многих укачивало, они блевали прямо на пол, и от ужасающей вони выворачивало всех остальных.

Мы понятия не имели, где едем. Спросим – и нам скажут “неподалеку от Агры” или “под Индором”, а то и вовсе промолчат. Потом фургон остановился в каком-то пустынном месте, и нам объявили, что мы на пересылке рядом с пакистанской границей, но желающие ехать дальше должны доплатить по пятьдесят американских долларов с носа.

Для нас это стало ударом, мы-то думали, что уже все оплатили. И как быть? Мы не рассчитывали тратить остатки наших денег, понимая, что они нам еще пригодятся.

Типу психанул и начал спорить с шакалами. Я пытался его унять, но без толку – вне себя от ярости, он орал и ругался. Один шакал влепил ему затрещину, но это не помогло, и тогда вдвоем с напарником они уволокли Типу в соседнюю комнату. За стенкой послышались удары и крики. А потом вдруг Типу взревел, точно дикий зверь. Я уже слышал такой рев и понял, что с ним припадок. Шакалы с выпученными глазами выскочили из комнаты и велели мне забрать Типу.

Он лежал на кровати, штаны спущены, на полу валялась палка. Позже Типу сказал, что этой палкой его хотели изнасиловать, но с ним случился припадок. В таком состоянии он выглядел жутко, это, наверное, его и спасло. В общем, мы безмолвно заплатили, и нам позволили ехать дальше.

Потом в кромешной тьме фургон остановился, нас высадили и куда-то повели. В какой-то момент мы, сами того не ведая, перешли пакистанскую границу. В темноте кто-то сигналил фонарем. Нас передали другому отряду шакалов, через некоторое время мы вышли к дороге, где стоял грузовик.

И опять все сначала: долгие перегоны, остановки на пересылках в местах, названий которых мы не знали. А перед иранской границей снова требование доплаты.

Теперь уже никто не удивлялся и не спорил, даже Типу. После того случая на пакистанской границе он как-то попритих. Мы пробирались через Иран, и однажды он сказал, что предчувствует беду. Помолчал и добавил: “Если вдруг мы разлучимся, дальше езжай один, несмотря ни на что”. Голос его дрогнул, он отер глаза и повторил: “Ту ами оке боллам, что бы ни случилось”. “Я никогда тебя не брошу”, – сказал я. А он: “Нет, ты должен ехать дальше и верить, что мы встретимся”. Он как будто знал, что произойдет.

В Иране нас сопровождали шакалы-афганцы и курды. Они перевидали столько бенгальцев, что уже сами немного говорили на бангла. После многодневного пути мы достигли горного хребта на западе страны. Стало очень холодно, кое-где лежал снег. Почти ни у кого не было теплой одежды, а у некоторых даже башмаков. Мы с Типу путешествовали в резиновых тапках. Выхода не было, пришлось заплатить шакалам, чтоб раздобыли нам куртки и кроссовки.

Добрались до курдской деревеньки в горах, нас отвели в дом, битком набитый людьми, в основном хазарейцами из Афганистана, Пакистана, Ирана. Несколько дней мы ждали проводника, который покажет дорогу через турецкую границу.

Затем появились какие-то курды, нас посадили в грузовик с брезентовым верхом. Как остановимся, сказали нам, выскакивайте и бегите со всех ног. Заметив вас, турецкие пограничники начнут стрелять, но вы должны бежать, надеясь, что в темноте они промажут. Тех, кто добежит, на той стороне встретят проводники.

Грузовик остановился на вершине крутого склона. Откинули задний борт, мы, как было велено, спрыгнули на землю и побежали, оскальзываясь на сыпучих камнях. Типу и я держались рядом, чтобы, не дай бог, в темени не потерять друг друга.

Вдруг началась стрельба. Тьму разрывали лучи прожекторов и вспышки выстрелов. Что есть духу мы бежали вниз по склону, оступаясь и падая. Те, кого подстрелили, лежали на каменистой земле и кричали от боли, но мы ничем не могли им помочь и бежали дальше, перепрыгивая через них, словно через увечных животных. Нас было человек тридцать-сорок, и мы неслись, точно охваченное паникой стадо.

Не помню, как вместе с дюжиной хазарейцев я оказался в каком-то укрытии. Оглядевшись, я не увидел Типу и стал его окликать, но мне велели замолчать, мол, мои крики нас выдадут.

Я убеждал себя, что друг мой где-нибудь схоронился и утром я его отыщу. Рассвело, но он так и не объявился.

Вообразите мое состояние. Я не знал, что теперь делать. Всеми нашими планами ведал Типу. Оставалось лишь держаться группы.

У подножия горы нас встретили курды, которые проводили нас в город к автобусу до Стамбула. Мы ехали уже довольно долго, когда вдруг затренькал мой телефон – это был Типу, звонил по мессенджеру соцсети. Оказалось, на склоне он упал и сильно поранил ногу. Ему удалось ползком вернуться на иранскую границу. Утром какие-то бенгальцы помогли ему добраться в курдскую деревню, где мы ждали проводника. Тамошние жители его помнили и оказали помощь. Он останется в деревне, пока нога не заживет, а потом вновь попытается перейти границу.

Меж тем по интернету Типу уже договорился обо мне. Я должен был сойти в пригороде Стамбула и присоединиться к беженцам, направлявшимся в Европу. Следуя его указаниям, я отыскал эту группу, в которой, кроме бенгальцев, были иракцы, сирийцы, афганцы, сомалийцы, пакистанцы и другие национальности. Вместе с ними я перебрался в Болгарию, оттуда через Сербию в Венгрию, потом в Австрию.

Все это время Типу был со мной на связи, это он велел мне пробираться в Венецию. Прежде он часто говорил об этом городе, и я не спорил, да и куда мне было податься? Тогда я ничего не знал об Италии и вообще Европе.

В Австрии я сел в поезд, который привез меня в итальянский Триест; я зарегистрировался в Центре переселенцев, затем меня поместили в пригородный лагерь беженцев. Пока я там был, Типу вновь предпринял попытку пересечь турецкую границу, на сей раз успешную. Я уж думал, скоро мы встретимся. Однако произошло нечто, изменившее его планы. Он увидел сон, в котором ему явилась эфиопка в образе фаришты, ангела. С той поры он жил одним – стремлением ее отыскать. Я пытался его убедить, что это безумие – как найти ангела, виденного во сне? Однако недели три назад он сообщил, что установил контакт с этой женщиной и она велела ему отправляться в какой-то египетский город. Типу уже переговорил с турецким далалом, и тот обещал все устроить. Вопрос только в деньгах.

К тому времени я перебрался в Венецию и начал зарабатывать. Много раз я хотел послать другу деньги, но он отказывался, говорил, что сам попросит, когда и впрямь подопрет. Да только я не мог стоять в стороне, понимая, что он бедствует. Требовалась большая сумма, таких денег у меня не было, и я нашел контрабандиста, согласившегося на погашение ссуды частями. Он же рассчитался с турецким далалом.

Типу сразу вылетел в Египет, было это дней шестнадцать назад, и связался со мной из интернет-кафе. Сказал, сейчас у него нет телефона, да и все равно аппарат отобрали бы на пересылке. Просил не беспокоиться, он уже поговорил с нужными людьми, скоро мы свидимся.

С тех пор от него ни слуху ни духу.

Я помолчал, переваривая услышанное.

– Я одного не пойму, – наконец сказал я, – почему ты не связался с Мойной и Пией? Они бы послали ему деньги.

Рафи покачал головой:

– Типу этого не хотел. Он категорически запретил мне просить помощи у его матери или Пии. Взял с меня слово, что ни им, ни вам я ничего не скажу.

– Тогда почему ты мне все рассказал?

– Вот, смотрите. – Рафи достал из кармана бумажный листок, свернутый в квадратик, и криво усмехнулся: – Те, кто меня избил, не удосужились это забрать.

Он показал мне газетную вырезку с фотографией: беженцы на синем рыбацком судне.

– Не узнаете? – Рафи ткнул пальцем в снимок: – Это Типу. Газета маленько истерлась, видно плохо, но я знаю, что это он. Типу на Синей лодке.

Мы еще не закончили разговор, но меня вдруг кольнула мысль, что уже давно нет вестей о Чинте.

Рафи помог мне отыскать дорогу к регистратуре, где я узнал о повреждениях моей подруги: вывих лодыжки, трещина в берцовой кости. Чинте оказана помощь, ей дали успокоительное, и сейчас она мирно спит в отдельной палате, которую любезно предоставил главврач, оказавшийся ее приятелем. Вам незачем торчать в больнице, сказала медсестра, к больной вас все равно не пустят, приходите завтра.

Одна забота утряслась, и я повернулся к Рафи:

– Отсюда можно позвонить Лубне?

– В приемном покое есть таксофон, – ответил он. – Идемте.

– Но ведь нужна карточка?

– У меня есть, медсестра одолжила.

Рафи проводил меня к таксофону, набрал номер и, послушав, протянул трубку:

– Вот, соединилось.

Лубна ответила после пары гудков, и я, не тратя времени, приступил к делу:

– Ваши активисты по-прежнему собираются выйти навстречу лодке с беженцами?

– Да. В Маргере, это недалеко отсюда, нанят спасательный катер. Утром мы с Палашем присоединимся к группе. А что?

– Я хотел бы поехать с вами.

– Правда? – В голосе Лубны слышалось немалое удивление. – Кено болун ту? Позвольте узнать – почему?

– Долго объяснять, скажу только, что на судне, возможно, мой знакомый. Он бенгалец и, вообще-то, друг Рафи.

– Вот как? Рафи тоже поедет?

Я покосился на парня, внимательно слушавшего мой разговор.

– Нет, он пока еще не в том состоянии. Но, кажется, есть другие желающие. Это возможно?

– Никаких проблем, если вы и ваши друзья поучаствуете в расходах. Катер большой, места полно. Сколько вас будет?

– Пока не знаю, я уточню и позже вам перезвоню.

– Хорошо, буду ждать.

Я повесил трубку и наткнулся на гневный взгляд Рафи.

– Почему мне нельзя с вами?

– Потому что ты еще не поправился. Посмотри на себя – ну куда ты такой?

Он начал спорить, но я его оборвал:

– Бас! Хватит! Препираться бессмысленно. Ты не едешь, и точка!

Учитывая обстоятельства, я решил потратиться на водное такси и уже через полчаса был в квартире Чинты. Я вышел в Сеть, и все устроилось удивительно легко: Гиза горела желанием участвовать в экспедиции, а что до Пии, то после известия о Типу на Синей лодке уже не было силы, способной удержать ее от поездки.

Вскоре выяснилось, что участие Гизы, взявшей на себя организационные хлопоты, чрезвычайно полезно: она озаботилась спальными мешками и провиантом, заказала микроавтобус от аэропорта до Маргеры, где стоял нанятый активистами катер “Лукания”, и даже так подгадала рейс, что киногруппа прилетала в Венецию почти одновременно с Пией. Мы условились, что завтра в полдень Лубна, Палаш и я встречаем их в аэропорту и потом все вместе едем в Маргеру.

Ветры

Утром погода раскапризничалась. Высокая вода спала, однако небо потемнело, и тяжелые тучи многообразных оттенков, от серебристого до почти черного, неслись в вышине, гонимые резкими порывами ветра, налетавшего с разных сторон. В доме дребезжали оконные стекла и гудели сквозняки, заглушаемые негодующим хором престарелых балок, исполнявших кантату из скрипов и стонов.

Я наскоро позавтракал и, собрав сумку, отправился в больницу, рассчитывая перед отъездом в аэропорт проведать Чинту.

Из дома я вышел около девяти. На окрестных улицах бригады мигрантов убирали мостки и сметали тину, нанесенную потопом.

Оскальзываясь на мокрой мостовой, я то и дело прятался в ниши магазинных входов, пережидая внезапные порывы ветра. В одну из таких остановок я услышал возглас на бенгали: “Коно дин декхи най! Ничего себе!” – и в следующее мгновенье в ярде от меня грохнулся и вдребезги разлетелся цветочный горшок, сорвавшийся с балкона.

В обычный день я бы добрался до больницы за пятнадцать-двадцать минут, однако нынче после получаса ходьбы одолел лишь две трети пути. Я пересекал маленькую площадь, когда вокруг забарабанило, и что-то холодное принялось шмякать меня по спине, плечам и голове. Цапнув себя за шею, я ощутил в руке градины.

Я перебежал через площадь и укрылся под маркизой кафе. Вместе с моими соседями по убежищу я изумленно взирал на ледяной дождь, молотивший по витринам, в которых уже появились трещины. Потом кто-то крикнул “Осторожно!”, и я, подняв взгляд, увидел, что маркиза, полная льдинок, опасно провисла. Я успел отшагнуть в сторону, прежде чем лопнувший навес изверг лавину градин.

Ледяной обстрел прекратился так же внезапно, как начался, выглянуло солнце. Тающие градины испускали пар, и сквозь это дрожащее марево, подобное миражу, я наконец продолжил свой путь в больницу.

Медсестра проводила меня в палату, где Чинта сидела в кресле-каталке, левая нога ее от ступни до колена была в гипсе.

Я думал, подруга моя в одиночестве, но едва мы расцеловались, как она показала мне за спину:

– Твой приятель тоже меня навестил.

В кресле застенчиво улыбался Рафи.

– Утром сестра сказала, что обо мне справляется какой-то юный бенгалец. Я велела его впустить, и мы стали беседовать. Его итальянский на удивление неплох. – Чинта помолчала, поправляя ниспадающие волосы. – Ты, наверное, весь в делах? Рафи говорит, ты отправляешься в морскую экспедицию.

– Ну, это громко сказано.

– Я обижена, Дино. Почему ты не пригласил нас с Рафи?

– Что за вопрос! – воскликнул я. – Вы оба в больнице, у тебя нога загипсована, как ты поедешь? Да и зачем вам это?

Чинта погрозила пальцем:

– Ты прекрасно знаешь, почему Рафи хочет поехать. На той лодке с беженцами его benamato[66]. У меня же иная причина.

– Интересно, какая?

– Я получила знак.

– Что за знак? Откуда?

Чинта театрально закатила глаза.

– Из легенды об Оружейном Купце. Тебя, конечно, порадует, что мы с Рафи разгадали последний ребус в этой истории.

– Какой еще ребус?

– Тот, что ближе к финалу: Купец покидает Венецию, но становится пленником пиратов. Как ты помнишь, его везут на остров, чтобы продать в рабство. Однако происходит чудо – морские и небесные твари его освобождают.

– Да, помню.

– А название того острова помнишь?

– Конечно. Цепной остров.

– Произнеси на бенгали.

– Схикол-двип.

– Вот тебе и разгадка.

– То есть? – не понял я. – В чем разгадка?

– Арабское название Сицилии – Сикиллиа, и, на мой взгляд, созвучность со “скихол” отнюдь не случайна. Фонетика слова изменилась в результате изустной передачи легенды. Я уверена, Купца везли на Сицилию, когда вмешалось чудо. И сейчас именно туда направляется судно с беженцами.

Я не поверил своим ушам.

– Проще говоря, ты хочешь увидеть, как повторится тот эпизод легенды?

Чинта рассмеялась.

– Кто его знает, что там произойдет. В любом случае я не упущу возможности все увидеть собственными глазами, не сомневайся. Тем более что сам-то ты едешь!

– Но не я нанял катер, и не мне решать, кто войдет в число пассажиров, – возразил я.

– Я в курсе, дорогой. Рафи помог мне связаться с сеньорой Лубной Алам. Она сказала, что будет рада принять нас в состав экспедиции. – Чинта озорно улыбнулась. – Вероятно, свою роль сыграл и мой внушительный вклад в ее подготовку.

– Похоже, ты все продумала, – сказал я беспомощно.

– Именно так, дорогой, – кивнула Чинта. – Все устроено. Мы с Рафи тоже едем!

Я ожег парня взглядом:

– Твоих рук дело?

– Вовсе нет. – Рафи помотал головой, но было видно, что он чрезвычайно собой доволен.

Ловкость, с какой он меня обошел, впечатляла, однако это не помешало мне предпринять последнюю вялую попытку переубедить Чинту:

– Ты посмотри, что творится за окном! По дороге сюда я попал под град! Да уж, самая погода, чтоб разгуливать в кресле-каталке! И потом, как тебя доставить в аэропорт?

– Не бери в голову, дорогой, все предусмотрено. – Чинта потрепала меня по руке. – Мой приятель главврач заказал водное такси, оборудованное инвалидным креслом, и в микроавтобусе, что повезет нас из аэропорта в Маргеру, тоже есть все необходимое. Не волнуйся, мы, и я особенно, поедем со всем возможным комфортом.

Из-за переменчивой погоды и резкого ветра, гулявшего в лагуне, дорога в аэропорт заняла времени больше, чем ожидалось. Водителей водных такси призвали к максимальной осторожности, поскольку с утра уже произошло несколько аварий на каналах и шоссе.

К счастью, ни один рейс не был отменен, и мы прибыли в аэропорт, когда Лубна, Палаш и Пия уже уселись в микроавтобус, а Гиза и ее группа из четырех человек загружали в багажник киноаппаратуру, спальные мешки и коробки с бутилированной водой и разнообразным провиантом.

Сразу стало ясно, кто тут главный – Гиза выглядела весьма авторитетным руководителем, несмотря на розовые пряди под стать цветным стеклам очков и манеру тараторить. Она тотчас распорядилась, чтобы кресло-каталку Чинты надежно закрепили в салоне автобуса, а под загипсованную руку Рафи подложили скатку спального мешка.

Я поймал себя на том, что слегка нервничаю, поскольку с Пией мы не виделись давно, и кто его знает, чего ожидать от нашей встречи. В автобусе я увидел, что она заняла мне место рядом с собою, и сердце мое засбоило, но ее небрежно брошенное “Привет!” враз погасило все мои надежды.

Я отметил печать тревоги на ее лице, уже знакомой мне по давнему инциденту с Типу.

– Мы не сильно задержались? – спросил я.

– Ждем вас полчаса. На катер-то не опоздаем?

– Ни в коем случае. Еще только час дня, а отправление назначено на три. По автостраде отсюда до Маргеры минут двадцать, не больше.

Как нарочно, водитель известил, что сильный ветер спровоцировал аварию на автомагистрали и мы поедем кружным путем. Не беспокойтесь, сказал он, в Маргере будем вовремя, на дорогу уйдет час максимум.

Но только отъехали, как налетела буря, дождь полил стеной, и временами мы ползли со скоростью улитки. За водяной завесой не видно было даже обочин. Потом дождь ослабел, но темно-серое небо с водоворотами чернильных туч по-прежнему излучало невнятную угрозу.

Затем дождь резко прекратился, а облачность стала еще гуще.

Мы ехали по извилистому проселку, с обеих сторон обрамленному полями в буйной зелени. Пия смотрела в окно и вдруг, схватив меня за руку, вскрикнула:

– Смотрите! Вон там, в небе!

Взгляд мой уперся в набухшую громаду черной тучи, содрогавшейся, будто в родовых муках. Через миг она вдруг раскололась, точно яичная скорлупа, выпустив тонкую серую спираль, похожую на витую плеть, которая, увеличиваясь в размерах, понеслась к земле.

– Господи! – ахнула Пия. – Смерч!

Страх в ее голосе меня удивил, поскольку она всегда казалась мне человеком, кого испугать нелегко. Но потом она сделала нечто уж совсем неожиданное: прильнула ко мне и спрятала лицо у меня на груди. Я машинально ее обнял и прижал к себе.

Взгляды всех в автобусе были устремлены в окна по левой стороне, за которыми извивавшаяся змеюка кружила в танце над зеленым кукурузным полем. Казалось, разверстая пасть ее вот-вот коснется земли, но в последний момент она вдруг отпрянула. Так повторилось раза три-четыре, а потом змеюка вгрызлась в поле.

Тотчас взметнулся земляной фонтан и раздался грохот, словно рядом промчался курьерский поезд. Ветки, куски изгороди, стебли, дерн взлетели к небу и обратились в вертящийся столб, продвигавшийся к нам.

Я смутно сознавал, что мы остановились и все вокруг кричат, что ногти Пии, закусившей мой лацкан, скребут по моей спине. Теперь и меня охватил дикий страх, и я, отвернувшись от окна, уткнулся лицом в шею Пии. В голове билась одна мысль: “Если нам суждено умереть, пусть это произойдет быстро”.

Шум снаружи стал оглушительным, автобус, дребезжа стеклами, трясся, словно в падучей, а потом вдруг что-то грохнуло, раздался душераздирающий треск, и земля вздрогнула, будто в нее врезалось неимоверно тяжелое небесное тело.

Приподняв голову, я увидел, что смерч, пересекший дорогу в двадцати ярдах от нас, повалил огромное дерево.

Потом шум стих, сменившись странной гнетущей тишиной. Казалось, смерч оторвался от земли и унесся обратно в небо. От пыли, листьев и травы, круживших в воздухе, было темно, словно уже наступила ночь. Водитель включил фары, и стало видно, что дорога перегорожена упавшим деревом, ветви которого вздрагивали, словно в предсмертных конвульсиях.

А потом в древесной кроне я уловил еще какое-то движение, и в лучах фар, пробивавших толщу пыли, вдруг возникла размытая фигура, подобная призраку. Привидение перелезло через ствол и направилось к нам.

Вот оно приблизилось, и я разглядел смуглого человека с ухоженной бородой в сильной проседи, одетого в просторный желтый балахон и подобие охряного тюрбана.

Не колеблясь, он подошел к автобусу и уверенно постучал в окошко потрясенного водителя, который, путаясь в кнопках, опустил стекло.

– C’è una altra strada, – сказал незнакомец, не задавая вопросов. – Есть другая дорога. Езжайте назад, через пару километров справа будет съезд, по нему доберетесь в Маргеру.

На этом он развернулся и ушел.

– Grazie! – вслед ему крикнул водитель. – Grazie mille!

Ответа не было.

– Это он, – пролепетал Рафи, сидевший позади меня. – Бондуки Садагар.

Нервы мои были на пределе, и я, не сдержавшись, рявкнул:

– Вздор! Обычный мигрант из Северной Африки, одетый в джелабу![67]

Мы жгли взглядами друг друга, но тут вмешался водитель:

– На здешних фермах работает много марокканцев.

– Ну? – Я облегченно выдохнул. – Что я говорил?

Однако Чинта, до сих пор молчавшая, похлопала Рафи по руке:

– Я тебе верю, дорогой. По-моему, за нами кто-то присматривает.

“Лукания”

Ярко-зеленый корпус и белая надстройка “Лукании” создавали ей образ рабочей лошадки. Построенное в Германии в семидесятых годах прошлого века, судно тридцать лет прослужило в береговой охране, а затем было продано гибралтарской чартерной компании и в последние годы дважды исполняло роль спасателя беженцев.

В окружении гигантских круизных лайнеров “Лукания” выглядела крохой, но впечатление это было обманчиво, ибо стареющий экс-пограничник, от носа до кормы длиною более двухсот пятидесяти футов, мог взять на борт сотни человек. Поскольку нас было гораздо меньше, устроились мы просторно.

Стараниями Гизы Чинту поместили в комфортабельную каюту на главной палубе. Все остальные заняли кабины внизу – большие гулкие помещения без всякой мебели, озаренные светом неоновых ламп.

Едва сложили свой багаж, как ревун призвал нас на палубу, и мы успели увидеть удаляющиеся портовые краны Маргеры. Но вот они скрылись из виду, и глазам нашим предстала водная равнина под нависшим небом.

“Guardate! Guardate!”[68] – вдруг выкрикнул кто-то, и далеко-далеко на севере мы увидели длинную змеевидную тень, выскочившую из облаков. Соударяясь с поверхностью воды, она два-три раза подпрыгнула, точно раскидай[69], а потом вновь скрылась в небесах.

И опять кто-то крикнул, теперь указывая на восток, где возникла новая витая штуковина. Коснувшись поверхности лагуны, она взметнула вихревой столб воды, похожий на хрустальную колонну. Все это длилось секунды, но капитан включил сирену и приказал очистить палубу.

Мы собрались в каюте Чинты, где иллюминаторы, выходившие на три стороны, обеспечивали панорамный обзор. Чинта велела подкатить ее кресло к иллюминатору по левому борту и подозвала нас с Рафи.

– Видите вон тот остров? – Она показала на мелькающее вдали темное пятнышко. – Это Сан-Джордж-ин-Альга, “Святой Георгий в водорослях”, тысячу лет там был монастырь. Оружейный Купец, конечно, проплывал мимо него. А вот тот остров называется Сан-Клементе, со времен Купца он почти не изменился. А вон там Лазаретто-Векьо, туда отправляли пораженных чумой. В общих могилах были обнаружены тысячи скелетов; за столетия остров не претерпел изменений, Оружейный Купец видел его точно таким же…

Все это время темные клубящиеся небеса периодически извергали витые стрелы, ударявшие в сушу и воду. Раньше ничего подобного я не видел; казалось, зрелище это не земного происхождения, но порождено фантазией сродни “Гипнэротомахии Полифила”.

Вскоре мы узнали, что погодный катаклизм отнюдь не местное явление, от него пострадала вся Италия. На северные города обрушился дождь с градом, другие части страны накрыли ураганные ветры; горы Южного Тироля облысели, в иных местах упавшие деревья разрушили дома и заблокировали дороги.

Техник из киногруппы наладил связь, и в прямом эфире мы смотрели репортажи о бедствии: поломанные деревья, люди, спасающиеся от ледяного дождя, плывущие по улицам автомобили; невероятные картины Рима, где с корнем выворочены огромные пинии.

Увидев последний сюжет, Гиза вскрикнула:

– Это же Трастевере, мой район!

Она схватила мобильник и выбежала из каюты.

Обеспокоенная ее долгим отсутствием, Чинта попросила меня:

– Глянь, пожалуйста, как она там. Надеюсь, с домашними ее все в порядке.

“Лукания” вышла в открытое море, оказавшись в полосе на удивление хорошей погоды; облака расступились, позволив заходящему солнцу окрасить небо багрянцем.

С уходом ненастья многие наши попутчики вернулись на палубу, и я не сразу отыскал Гизу в закутке у спасательной шлюпки. Похоже, она была в шоке, о чем говорил ее невидящий взгляд, уставленный в экран телефона.

– Что случилось? – спросил я.

Гиза подняла голову, часто моргая за толстыми стеклами очков.

– Все нормально, просто прихожу в себя, только и всего.

Она чуть с ума не сошла от беспокойства, дозваниваясь до своей подруги Иммы, но та не брала трубку. Наконец удалось связаться с нижней соседкой, оглушившей сообщением, что на их дом рухнуло дерево. Новость едва не лишила чувств, но тут, слава богу, позвонила сама Имма. Квартире досталось крепко, сказала она, ни одного целого окна. Детская, где были их приемные дочка и сын, вся усыпана осколками; никто не пострадал, все целы, но перепугались до смерти. Заночуют у приютивших их друзей.

Гиза отерла глаза, выдавив улыбку.

– Это ж надо! Не где-нибудь, а в Риме мои близкие стали беженцами!

Вечером кинооператор откупорил вино, Лубна и Палаш расставили тарелки с панини. Я заметил, что среди собравшихся в каюте Чинты нет Пии, но вообще-то не удивился этому, поскольку на катере она держалась особняком – видимо, смущалась своего отклика на смерч.

Я вышел на палубу и увидел, что она стоит на баке, вглядываясь в море, залитое лунным светом. Услышав мои шаги, она вздрогнула, я остановился рядом.

– Не помешаю?

– Нет, нисколько. – Пия коснулась моей руки. – Я даже рада, что могу извиниться за свою истерику в автобусе. Наверное, вы сочли меня идиоткой.

– Вовсе нет. Я сам перепугался до чертиков.

Я видел, что она себя пересиливает, слова даются ей с трудом.

– Вообще-то я не трусиха, но у меня был ужасный опыт… Тогда случился не смерч, циклон… Я думала, изжила тот страх, но, оказалось, нет… Наверное, так никогда и не оправлюсь…

– Это был шторм, в котором погиб отец Типу?

– Да, – кивнула Пия. – Если б не он, и мне бы конец. Его звали Фокир, он меня спас, пожертвовав собой. Типу, конечно, это знает, поэтому у нас с ним все так сложно. Он очень любил отца и, наверное, винит меня в его смерти.

– Перестаньте, вы столько всего сделали для него и Мойны.

– Я старалась, но иногда выходило только хуже. Похоже, я все делала не так. Например, увезла парня в Штаты, хоть знала, что добром это не кончится. Мамаша из меня никудышная. Но он так хотел поехать, и я не смогла ему отказать.

Я никак не ожидал, что Пия, всегда сдержанная, предстанет столь растерянной и беспомощной. Она была очень искренна, и пустые слова утешения тут не годились. Наконец я сказал:

– Мойна вас понимает и благодарна за все, что вы для них сделали. Она сама так сказала.

– Наверное, она меня простила, – кивнула Пия. – Но если с Типу что-нибудь случится, жизнь ее будет кончена. И вся вина за это ляжет на меня.

– Не будем опережать события. Мы здесь, чтобы Типу вернулся. Не надо заранее готовиться к худшему.

– Вы правы. – Пия вымученно улыбнулась. – Спасибо.

– Благодарить меня не за что.

– Нет, я вправду вам очень признательна. – Она вновь коснулась моей руки. – Не знаю, что бы я без вас делала. Я чуть умом не тронулась, узнав, что Типу пропал. И обратиться могла только к вам.

Услышать это было так неожиданно, что я просто-напросто онемел.

Нам пояснили, что на судах, перевозящих мигрантов, помещения делятся на мужские и женские и только семейные пары ночуют вместе. Согласно этому правилу, кабины по правому борту “Лукании” отводились женщинам, по левому – мужчинам.

Пора было отходить ко сну, и я стал выискивать тихое местечко, где можно расстелить свой спальный мешок. После недолгих поисков я обнаружил каморку, которая использовалась как склад гуманитарной помощи, оставшейся с прежних рейсов за мигрантами: одежда, одеяла и детские игрушки, как будто кем-то забытые.

Расчистив себе гнездышко, я нырнул в спальный мешок. Железный пол и негасимая потолочная лампа отнюдь не способствовали комфорту, однако я исхитрился заснуть и даже увидеть сон, в котором с высоты наблюдал сквозь глаз бури за происходящим на земле. Вокруг творилось черт-те что, но в этом бурлящем мареве я различил человека в балахоне и тюрбане, который днем возник перед нашим автобусом.

Он буравил меня таким взглядом, что я резко проснулся, но тотчас встретил три пары других глаз, уставившихся на меня с горы одежды, – двух плюшевых медвежат и большой куклы.

Я старался вспомнить, сам ли я их туда посадил. Или это сделал кто-то другой, пока я спал? Вряд ли, шаги по железному полу меня бы наверняка разбудили.

Нервы мои разгулялись, я уже боялся закрыть глаза. Натянув куртку, по трапу я поднялся на палубу.

Ночной воздух был прохладен и свеж. Я сделал несколько глубоких вдохов и, глянув на бак, на фоне подсвеченного луной неба вдруг увидел силуэт Чинты, которая, сидя в кресле-каталке, разговаривала с Гизой.

Они явно были увлечены беседой, и я, решив им не мешать, уже хотел вернуться вниз, но Гиза меня заметила и поманила в их компанию.

– Что, и тебе не спится? – спросила Чинта. Лицо ее в ярком отсвете серебристой луны было задумчиво.

– Нет, никак.

– Гиза рассказывала, что нынче произошло, пока она пыталась дозвониться до Иммы…

Оказалось, в те жуткие двадцать минут, когда телефон ее подруги не отвечал, Гиза вдруг услышала детский голос, сказавший: “Успокойся, Элла, с ней и детьми все хорошо, ничего страшного не случилось…” Она огляделась – никого.

– Самое удивительное, что “Эллой” меня называл только один человек – Лючия, дочка Чинты. Она выбрала такое уменьшительное от “Гизеллы”.

Чинта улыбнулась и тряхнула головой, разметав волосы.

– Лючия с нами, – сказала она спокойно и уверенно. – Я ее чувствую.

Наблюдения

Как ни странно, утро выдалось невероятно погожим.

Я уже был на палубе, когда там появилась Пия, выглядевшая так, словно собралась в экспедицию, – парусиновая шляпа, на шее полевой бинокль, через плечо рюкзак.

– Только не говорите, что будете наблюдать за дельфинами! – воскликнул я.

– А что такого? – Пия пожала плечами. – Иначе вся изведусь от беспокойства за Типу.

– Вы впрямь надеетесь увидеть дельфинов?

– Почему бы и нет? Средиземное море изобилует китообразными, у многих из них сейчас сезон миграции.

Пия скинула рюкзак к ногам и, встав на баке, навела бинокль на горизонт. Однако первый сигнал поступил от Рафи.

– Ойдже! – взбудоражился он. – Вон там, Пия-диди! Кажется, я что-то заметил!

Пия нахмурилась, перевела бинокль в указанный им сектор и через минуту проворчала:

– Томар чокх кхуб бхало то! Ну ты и глазастый!

– Что там? – спросил я.

– Определенно стая китообразных. Каких именно, не скажу, слишком далеко. Невероятно, что Рафи разглядел их невооруженным глазом. – Пия протянула мне бинокль: – Хотите посмотреть?

Я сдвинул очки на лоб и приник к окулярам, но тщетно – все было мутно и размыто.

– Ничего, сейчас увидите, – сказала Пия. – Похоже, мы движемся в одном направлении и скоро их нагоним.

Она забрала у меня бинокль, но через несколько минут я уже без помощи оптики различил пенистые буруны, среди которых мелькали темные изогнутые спины.

– По-моему, это черные гринды, пять-шесть особей, – разволновалась Пия. – Иногда они встречаются у побережья Сундарбана. Сейчас этот вид редко появляется в верховьях рек, а вот в девятнадцатом веке он добирался даже в район Калькутты. Рафи, ты когда-нибудь видел шароголовых китов?

Парень кивнул:

– Раз-другой встречались.

Пия достала из рюкзака еще один бинокль и подала его Рафи.

– Одной рукой управишься?

– Конечно.

– Тогда будешь моим помощником, согласен?

Рафи охотно вскинул бинокль к глазам. Вскоре он подал новый сигнал:

– Вон там!

Пия подправила резкость и вскрикнула:

– Стая серых дельфинов! – Она хлопнула Рафи по спине: – Отличная работа!

На палубе появилась Чинта. Понаблюдав за нами, она дернула меня за рукав, прося пригнуться, и прошептала:

– È in gamba questa ragazza, скажи, она славная девушка?

– Бесспорно, – ответил я.

Чинта окинула меня пристальным взглядом.

– Она тебе нравится, да?

Я кивнул.

– Ну? И что ты предпринял?

У меня вырвался нервный смешок.

– Я сомневаюсь, что хоть сколько ей интересен.

– Не будь дураком. Она не из тех, у кого душа нараспашку. Но, по-моему, для тебя она готова приоткрыться на щелочку. Не проморгай, понял?

– Ох, Чинта, вряд ли из этого что-нибудь выйдет.

– Но ты же надеешься, верно?

– Пожалуй…

– Ну вот! – улыбнулась Чинта. – Купец уже скрасил твою жизнь, правда?

– Это как же?

– Благодаря ему ты встретился с Пией.

Хорошая погода всех оживила: Лубна и Палаш общались с активистами, Гиза – с журналистами.

Днем все опять собрались в каюте Чинты, и Гиза поделилась последними новостями о Синей лодке, которые по телефону ей сообщил знакомый собкор в Египте.

Судя по снимкам со спутника, судно вышло в море неподалеку от города Эль-Ариш, что в провинции Северный Синай. Район тот печально известен своей криминогенностью, однако два бесстрашных журналиста там побывали. Местные жители показали им ветхое здание в тридцати километрах от города – пересылку, где контрабандисты содержали беженцев и была устроена база по торговле человеческими органами.

Хитроумная планировка не позволяла обнаружить пересылку: казематы располагались под землей, а на поверхности был лишь неприметный домишко, в котором квартировали охранники. В жизни не скажешь, что здесь прячут уйму мигрантов.

Три недели назад автобус с тонированными стеклами привез очередную разномастную группу – эфиопов, эритрейцев, сомалийцев, арабов и бенгальцев. Среди них была женщина, рослая эфиопка.

Через пару дней после их прибытия в близлежащую деревню примчался парнишка, прислуживавший контрабандистам, и рассказал нечто удивительное. Давеча, едва стемнело, на пересылку обрушился смерч. Он смел домишко, убив и покалечив охранников, и сорвал настил над подземным узилищем, выпустив на свободу беженцев.

Они забрали телефоны своих бывших надзирателей, вынули жесткий диск из их компьютера и захватили судно, нынче известное как Синяя лодка. Всем руководила эфиопка, рассказал мальчишка, она же после погрузки сотни с лишним мигрантов на катер дала команду к отплытию.

Сверившись с метеорологическими отчетами, журналисты удостоверились, что в тот день действительно над побережьем пронесся смерч. В этом районе внезапные погодные катаклизмы стали нередки, что приписывалось изменению климата.

– Бог его знает, что там на самом деле произошло, – сказала Гиза, – но, судя по всему, эти беженцы завладели огромной базой данных о незаконной торговле людьми. Общеизвестно, что контрабандисты располагают обширными связями не только в криминальных кругах, но и во властных структурах, в полиции и даже европейских правительствах. Все это может быть предано огласке. Видимо, потому-то многие страны не желают принять Синюю лодку. Эти беженцы слишком много знают.

Лубна тоже поделилась новостями:

– Ходят разные слухи – мол, нас атакуют десантники или дроны.

– Серьезно?

– Да, – мрачно сказала Лубна. – Наших противников гораздо больше, чем нас, они, говорят, зафрахтовали целую флотилию. Чему ж тут удивляться, у правых денег куры не клюют. Они могут нас заблокировать, а то и протаранить.

– Неужто решатся?

– Кто их знает, они на все способны. Важно, как себя поведут военные. Будем надеяться, адмирал Вигоново не потеряет голову.

Чинта навострила уши.

– Как? – переспросила она. – Как, вы сказали, его имя?

– Алессандро ди Вигоново. А что, вы с ним знакомы?

– Конечно! – Чинта пристукнула ладонью по подлокотнику кресла. – Я помню Сандро еще мальчишкой. Ди Вигоново – старинный венецианский род. Дядя парнишки был настоятелем церкви Санта-Мария-деи-Мираколи, что в Каннареджо, а сам он много лет подвизался в служках. Все думали, Сандро примет сан, но он влюбился в девушку и пошел по военной линии. Человек он хороший, честный…

Ее перебил возглас Пии, смотревшей в иллюминатор:

– Невероятно! Прямо по курсу финвалы![70]

Все толпой кинулись на палубу и успели увидеть, как огромный кит тяжело выпрыгнул из воды, а затем плюхнулся обратно. Поднятая им волна сильно качнула катер.

– Ох ты! – воскликнула Гиза. – Похоже, мы с ними движемся в одном направлении. Странно, правда?

– Ничуть, – ответила Пия. – Вполне понятно, что они держат курс на Сицилию. Чтобы попасть на запад Средиземного моря, им надо миновать Тунисский пролив. Временами это самый оживленный маршрут морских млекопитающих.

Часом позже вновь раздался ее крик:

– Кашалоты! Справа, на три часа!

Мы опять поспешили на палубу и увидели фонтан, выпущенный китом.

– Невероятно! – поразился я. – Сколько видов китообразных нынче вы отметили?

– Уже четыре, – сказала Пия. – В Средиземном море всего их восемь.

– Это нормально, что столько видов нам встретилось одновременно?

– Смотря что считать нормальным. Все зависит от времени года.

Лубна и Палаш были весьма востребованы журналистами, которые неустанно их расспрашивали о беженцах. Однако Палаш старательно скрывал свою личность, просил считать его анонимным источником и наотрез отказался говорить на камеру, предоставив это Лубне.

– Чего вы так таитесь? – подосадовал телерепортер.

– Просто не люблю купаться в лучах славы, – отшутился Палаш.

Позже он захотел объяснить мне свое поведение.

– Не подумайте, что я какой-нибудь темнила.

– Ничего такого я не думаю.

Повисла неловкая пауза, после чего Палаш увлек меня в сторону и облокотился на фальшборт.

– Дело в моей семье, – сказал он. – Родные не знают о моей здешней жизни.

– Правда? Почему так?

– В Италию я приехал как студент, что отличает меня от других бенгальских мигрантов. В Бангладеш у нас были абсолютно разные условия жизни. Многие беженцы родом из деревень и поселков, а мой отец – банкир в Дакке, старший брат – государственный служащий высокого ранга. Я окончил университет и даже получил ученую степень, несколько лет отработал управляющим в международной корпорации. На службу приезжал в своей машине, моей униформой были костюм и галстук. – Палаш оглядел себя. – Видимо, с тех пор у меня привычка к пиджачной паре. Однако все это меня не устраивало. С юных лет я хотел уехать из Бангладеш. В нашем тесном кругу мы еще мальчишками решили перебраться в Финляндию.

– Куда? – удивился я. – Почему в Финляндию?

Палаш смущенно усмехнулся.

– Я понимаю, это кажется странным, но в Дакке полно молодых людей, мечтающих об этой стране. Для меня и моих друзей Финляндия стала олицетворением всего, чего не было на родине – покоя, чистоты, прохлады, отсутствия толп. Кроме того, наши первые мобильники были финской фирмы “Нокиа”, все мы питали слабость к этой республике. В общем, это был край наших фантазий и мечтаний. Одному парню из нашей группы удалось получить стипендию на обучение в финском университете. Это лишь укрепило нас в нашем намерении, особенно после того, как счастливчик стал присылать фотографии своего нового места обитания – ничего прекраснее нельзя было и представить! Я дважды подавал заявку на такую стипендию, но безуспешно. И тогда я решил, что сам оплачу обучение в каком-нибудь европейском университете, из которого переведусь в Финляндию.

К тому времени я уже хорошо зарабатывал и начал откладывать деньги. Я знал, что от родных помощи не получу, они были категорически против моего отъезда за границу – мол, мое место в Бангладеш, и все тут. Я стал тайком рассылать заявления в европейские университеты. Падуанский согласился меня принять, и это решило дело. Моих накоплений и ссуды друзей хватило на оплату студенческой визы и билета на самолет.

Однако надежды мои не оправдались. Я брал уроки итальянского и сносно освоил язык, но все равно не поспевал за учебным процессом. После года мучений я бросил занятия и подал заявку на рабочую визу. Мне отказали, но я обращался снова и снова. Минуло четыре года, а я по-прежнему ни то ни се в том, что касается моего статуса в Италии и отношений с бенгальцами.

– То есть?

– Понимаете, я не такой, как они. У меня все другое: выговор, манеры, истоки. Меня выдает бангладешский акцент, а потом еще выясняется, что сюда я попал, не изведав тягот и мытарств, какие выпали на долю других бенгальцев. Они не держат меня за своего и не извещают, что, к примеру, какой-нибудь лавочник ищет посыльного, а гостинице требуется уборщик туалетов. Я бы с радостью взялся за любую работу, хотя дома презрительно отверг бы должность конторского клерка. А здесь я готов доставлять пиццу и мыть посуду. Сейчас мне уже самому не верится, что когда-то я был управляющим в костюме и галстуке.

– Так, может, лучше вернуться домой? – сказал я. – Наверняка родственники подыщут вам достойную работу.

Палаш грустно улыбнулся, глаза его влажно блеснули.

– Это невозможно. Родные не знают, что я бросил учебу и еле-еле свожу концы с концами. Для отца с матерью невообразимо, что их сын берется за поденную работу. Они думают, я хожу на лекции, пишу курсовые. Сказать им правду – значит признать, что все это время я их обманывал и они не зря противились моему отъезду. Выходит, я совершил ужасную ошибку, не послушав их совета. В погоне за мечтой я разрушил свою жизнь.

– Получается, ваша мечта – своего рода проклятие?

– Наверное, – вяло согласился Палаш. – Но мечта есть у всех, и что она такое, если не фантазия? Взгляните на всех этих гостей Венеции: что привело их сюда, как не фантазия? Они полагают, что добрались до сердца страны, где пропитаются итальянской историей и отведают настоящей итальянской еды. Понимают ли они, что эту возможность дают им люди вроде меня? Это мы готовим для них блюда, моем за ними тарелки и застилаем их постели. Итальянцы этим больше не занимаются. Это мы подпитываем пожирающие всех фантазии. А почему бы нет? У всякого человека есть право на фантазию. Оно чуть ли не главное человеческое право, отличающее нас от животных. Стоит включить смартфон или телевизор, как реклама начнет убеждать, что нужно потворствовать своим желаниям и гнаться за мечтой: “Возможно все!”, “Возьми и сделай!” Смысл этих посланий один: ты должен осуществить свою мечту! Спросите какого-нибудь итальянца, и он поделится своей фантазией о поездке в Южную Америку, чтобы увидеть Анды, или о путешествии в Индию, где дворцы и джунгли. Если ты белый, никаких проблем – езжай куда угодно, делай что хочешь. Иное дело – мы. Когда я задаюсь вопросом, почему я так рвался в Финляндию, ответ прост: потому что в этом мне было отказано, мир говорил “нельзя”. А запретный плод сладок.

Я слушал Палаша и постепенно узнавал в нем себя. Вспомнилась моя юношеская неуемность, вскормленная иным мощным источником мечтаний – романами, которые я читал запоем, особенно те, где рассказывалось о дальних странах. Я припомнил себя подростком, неустанно рыскающим по проулкам и задворкам Калькутты в поисках дешевых изданий (видимо, Альд Мануций подумал обо мне, наладив выпуск недорогих книг, к которым я пристрастился не меньше, чем нынешнее поколение к смартфонам).

Цены в немногочисленных книжных магазинах Калькутты тех дней мне были не по карману, а потому я зачастил в библиотеки и лавки букинистов. Наверное, чтение было способом вырваться из тесноты окружающего меня мира. Но, может, потому-то он и казался тесным, что я был жадный читатель? По силам ли хоть какой-нибудь реальности соответствовать мирам, существующим только в книгах? В любом случае, литература сотворила со мною именно то, что предрекали противники “любовных романов”, получивших широкое распространение в восемнадцатом веке, – она породила беспокойные мечты и желания, в буквальном смысле отрывавшие от родных корней.

Если такой силой обладают простые слова, что же говорить о фото и видео, бесконечно мелькающих в ноутбуках и смартфонах? Коль верно выражение “Лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать”, то какую же власть имеют изображения, проникающие со всех уголков земного шара! Какие мощные мечты и желания они порождают! И среди них – охота к перемене мест.

На закате неожиданно появились штук двадцать дельфинов, которые стали резвиться в пенистом следе, оставляемом “Луканией”. Их игры впечатлили даже Пию.

– Это полосатые дельфины, – сказала она. – Похоже, мы установили рекорд, в один день встретив больше половины видов китообразных, обитающих в Средиземном море. Невероятно!

– Может, нам явлено чудо? – лукаво спросила Чинта.

Пия нахмурилась.

– Вовсе нет, просто чуть необычно. Хоть я уже бывала в местах, где в течение часа встретишь дюжину разных особей.

Игры дельфинов привлекли на палубу зрителей, выражавших свой восторг криками и аплодисментами, и животные, как будто переняв их настроение, раз за разом выдавали серии акробатических фигур и при этом косили глазом, словно проверяя производимое впечатление.

– Те еще артисты, – неодобрительно сказала Пия, – им бы только поиграть на публику.

– Коли так, не говорит ли это о том, что они понимают человеческую натуру? – спросил я.

– Не говорит, – отрезала Пия. – Просто у них такой характер.

Представление, устроенное дельфинами, возымело благотворный эффект на пассажиров “Лукании”: мрачные предчувствия схлынули, уступив место общему веселью. Народ причащался вином и граппой, на камбузе исходили паром кастрюли с пастой – католические филантропы явно подготовились к походу. Вскоре над палубой поплыли мелодии в исполнении гитары и аккордеона, временами поддержанные песенными строчками.

Вечер был ясный, светила яркая луна. Близилась ночь, но дельфины не отставали от судна и высоко выпрыгивали из воды, словно приглядывая за путниками.

Пия принесла вино и тарелки с щедрыми порциями пасты. Мы сели рядышком, укрыли колени термоодеялами и, молча чокнувшись стаканами (одноразовыми и органическими), принялись уплетать наш ужин, то и дело слегка соприкасаясь плечами.

Расправившись с едой, Пия отложила вилку и спросила:

– Скажите, Дин, вы смогли бы жить еще где-нибудь, кроме Нью-Йорка?

Я уж было ответил “нет”, но вспомнил слова Чинты о душе, приоткрывшейся на щелку, и насторожился.

– Почему вы спрашиваете?

– Мне подумалось, что вам может понравиться Юджин. Там хороший климат, отличная библиотека. Как-нибудь стоило бы проверить.

– Даже не знаю. А где я буду жить?

– Наверное, у меня, в моей гостевой комнате, – нерешительно проговорила Пия.

Я боялся, она услышит, как заколотилось мое сердце. Понимая, что неосторожным словом могу оттолкнуть ее навеки, я ограничился нейтральной фразой:

– Что ж, можно попробовать.

– Знаете, если Юджин вам глянется и вы захотите пробыть там подольше, можно будет подыскать что-нибудь комфортабельнее. Рядом со мной как раз освободилась квартира.

Изо всех сил стараясь не выдать обуявшую меня радость, я сказал нарочито спокойно:

– Идея хорошая. Пожалуй, я бы мог сдавать бруклинскую квартиру и полученными деньгами оплачивать свое новое жилье.

– Ну вот и поразмыслите.

– Непременно.

Я смолк, преисполненный благодарности Оружейному Купцу и его легенде, Манасе Дэви и даже королевской кобре. Казалось, они освободили меня, разрушив колдовские чары.

Я перевел взгляд на море в лунном свете и вспомнил словосочетание, часто встречающееся в бенгальских легендах о Купце, – “омытые океанами земли”. В этот момент мне казалось, что я пребываю среди всего самого хорошего, что есть на свете – бескрайнего моря, неохватного горизонта, лунного света, прыгающих дельфинов, – и омыт надеждой, добром, любовью, милосердием и великодушием.

Буйство

Наш давешний оптимизм и чувство сплоченности быстро угасли, когда утром мы увидели флотилию разновидных судов, зафрахтованных активистами всякого толка, о разнообразии взглядов которых говорили выставленные напоказ флаги и лозунги:

ВЕРНУТЬ ОТПРАВИТЕЛЮ!

МЕСТ НЕТ, ВАЛЯЙТЕ ОБРАТНО!

КАЖДЫЙ ЧЕЛОВЕК ЛЕГАЛЕН

ХОЗЯЕВА КОНТИНЕНТА МЫ – КОРЕННЫЕ ЖИТЕЛИ

ЭКОЛОГИЧЕСКАЯ МИГРАЦИЯ = ВТОРЖЕНИЕ

БЕЖЕНЦЫ – НЕ ВРАГИ

ИММИГРАНТЫ ТОЖЕ БОЖЬИ ДЕТИ

ДОСТАЛИ УЖЕ!

СТЕРИЛИЗОВАТЬ И ГНАТЬ ВОН!

Стало ясно, что противников иммиграции гораздо больше и, судя по флагам, трепетавшим над палубами их судов, многие проделали долгий путь из Германии, Венгрии, России, Сингапура и Австралии, чтобы заявить о своей позиции.

Чем ближе к ним подходила “Лукания”, тем больше мрачнели ее пассажиры. Когда прошел слух о созыве собрания, Чинта заявила о своем твердом намерении в нем участвовать. Я привез ее на корму и встал за креслом-каталкой, все остальные по-турецки расселись на палубе.

Мой опыт подобных собраний исчерпывался студенческими временами в Калькутте, когда “вожаки” выходили к микрофону и разглагольствовали. Но здесь не было ни вожаков, ни микрофона. Желающие выступить поднимали руку и по очереди обращались к аудитории. Все говорили на английском, хотя родным этот язык был лишь для горстки присутствующих.

Первой взяла слово женщина в широком поношенном платье. На корявом английском она сказала, что прежде всего нужно определиться с нашей тактикой в том случае, если нас попытаются заблокировать или протаранить. Предложение было одобрено поднятием рук, начались прения. Большинство считало, что необходимо проявить выдержку, избегая насильственных действий. Если в нас начнут чем-нибудь пулять, мы должны ответить тем же, заявили горячие молодые активисты, но их предложение не прошло, было принято такое решение: в случае угрозы со стороны иного судна мы, взявшись за руки, выстроимся на палубе, демонстрируя непоколебимый отказ от насилия.

Собрание еще не закончилось, когда в нашем тылу появился катер. Все поспешили к кормовым поручням, и Чинта, невзирая на мои протесты, велела подкатить ее к фальшборту.

С палубы нагнавшего нас катера неслись злобные выкрики, мы отчетливо видели юные лица, размалеванные в цвета разных футбольных клубов. Многие молодчики явно были пьяны.

В ответ на их крики “Закрыть границы! Италия для итальянцев!” мы, сплетя руки, начали скандировать: “Нет ксенофобии! Долой ненависть!” Однако эти простые призывы совсем не годились для воистину апокалиптической ситуации, в которой бал правит злоба, явно подогретая страхом.

Я взглянул на Рафи, ожидая, что он в смятении от выплеска столь безудержной ярости, но нет – лицо его пылало, глаза сверкали.

– Вы помните, что произошло, когда Купец попытался бежать из Венеции? – спросил он.

– Ты говоришь о нападении пиратов?

– Да. Наверное, это случилось именно здесь.

И только Пия, невосприимчивая к возникшей перепалке, по-прежнему неотрывно смотрела в бинокль.

– Все еще видно китов и дельфинов? – спросил я.

– Да, но они уже далеко, – кивнула Пия. – Ушли, когда появились другие суда. Но пока еще на виду.

– Их все так же много?

– По-моему, даже больше, чем вчера. Просто невероятная миграция.

– Да что вы? Большая удача.

– Только не для них. Я вот думаю, что они будут делать, встретив военные корабли.

Задолго до появления на горизонте итальянских военных кораблей мы уже знали, что происходит нечто весьма необычное. Тележурналисты, добравшиеся в те воды, вели прямой репортаж.

Утром на корме “Лукании” установили большой монитор, и мы могли следить за событиями. Картинка выглядела удивительной и почти невероятной: безмятежный, искрящийся под солнцем морской простор, там и сям водяные фонтаны китов, вынырнувших глотнуть воздуха, дельфины, совершающие перевороты в воздухе. На площади в пару квадратных километров скопились сотни животных.

– Вы видели что-нибудь подобное? – спросил я Пию.

Она покачала головой.

– Мне случалось раньше видеть большие стаи китообразных, но такое число разных видов – никогда. Самое странное, что они, похоже, кружат в одном месте.

– Этому есть какое-то объяснение?

– Видимо, военные корабли перегородили их обычный маршрут, – неуверенно сказала Пия.

– Но ведь корабли можно обогнуть.

– Наверное.

– Так в чем же дело?

– У меня нет ответа, – чуть раздраженно сказала Пия, играя желваками. – Мы еще многого не знаем о поведении китообразных.

Во второй половине дня мы увидели четверку военных кораблей – в боевом порядке развернувшись на восток, они как будто изготовились атаковать вражескую армаду.

Активисты на “Лукании” рассчитывали, что с появлением Синей лодки сумеют впрямую вмешаться в судьбу беженцев. Но меры, предпринятые военными, опрокинули их надежды.

Целая флотилия серых моторных шлюпок образовала кордон, не позволявший приблизиться к кораблям, а приказы, отданные через мегафон, предписывали всем зафрахтованным судам держаться на почтительном расстоянии друг от друга.

Стало ясно, что нам отведена роль безучастных зрителей, и всех на “Лукании” накрыло волной разочарования. Повезло лишь в одном: с нашей позиции открывался хороший обзор водного пространства за военными кораблями.

До появления Синей лодки оставалось не менее двух часов, а сейчас наше внимание было приковано к лесу спинных плавников и водяным фонтанам, взлетавшим над поверхностью моря.

– Кашалоты… гринды… финвалы… афалины… Все здесь! – Пию буквально трясло от волнения. – Из видов, обитающих в Средиземном море, не видно только клюворыла!

На закате над горизонтом возникла тонкая струйка дыма. Казалось, минула вечность, прежде чем долгожданное судно, тарахтя движком, появилось в поле зрения. Следом, отстав примерно на километр, двигался строй катеров береговой охраны под разными флагами, и кортеж этот лишь подчеркивал ничтожность рыбацкого суденышка с клинкерным[71] корпусом в шелушащейся синей краске.

Увидев нас, беженцы замахали руками, но приветственные крики с “Лукании” потонули в шквале злобных воплей с соседних судов:

– Убирайтесь обратно!.. Вам здесь не место!.. Европа для европейцев!..

Приблизившись к военным кораблям, Синяя лодка сбросила ход, а потом движок ее смолк и она остановилась, покачиваясь в окружении стай дельфинов и фонтанирующих китов.

– Не дай бог, столкнется с всплывающим китом, – проговорила Пия. – Кашалот или даже финвал вмиг ее опрокинет.

Она медленно повела биноклем, всматриваясь в людей на палубе лодки.

– Лица различаете? – спросил я.

– Да вроде как…

– Типу не видно?

– Пока нет…

Но тут раздался крик Рафи:

– Я вижу его! Вон он, рядом с дымовой трубой!

Рафи прыгал и вопил как сумасшедший, они с Пией обнялись, плача и смеясь.

Сцена эта привлекла внимание немецкого телерепортера, и он спросил Гизу:

– А что, у них кто-то знакомый на той лодке?

– Да! Там приемный сын этой женщины и друг парня с загипсованной рукой, они вместе бежали из Бангладеш. История удивительная!

– Ох ты! Как думаете, эта пара согласится на интервью?

– Наверное. Вы сами их спросите.

Вскоре ко мне подошла Пия:

– Как вы считаете, нам стоит говорить с корреспондентом?

– Несомненно, – сказал я, а Гиза добавила:

– Расскажи все: кем тебе доводится Типу, о его отношениях с Рафи. Сделай так, чтобы в беженцах увидели живых людей. Этим ты окажешь им неоценимую услугу.

Заметив, что Пия все еще колеблется, я присовокупил:

– Получится история, весьма интересная обывателю.

– Думаете? – рассмеялась Пия. – Вот уж обрадуются ребята из университетского отдела по связям с прессой. – Она сунула мне в руки бинокль: – Подержите пока, ладно?

Мои попытки навести резкость окончились неудачей, водяные фонтаны, исторгаемые китами, превращали людей на палубе в нечеткие пятна. Однако малиновый отсвет заходящего солнца, размыв контуры лодки и вспененной воды, придал всей картине неожиданную живописность. Казалось, я уже где-то видел нечто подобное.

Пейзаж этот кое-что напомнил и Чинте.

– Тебе знакомо полотно Тернера “Невольничий корабль”? – спросила она.

– Точно! Я как раз об этом подумал. А еще припомнил картины с кораблями, перевозящими кули.

Мне пришла мысль, что воспоминание это отнюдь не случайно, ибо участь беженцев и впрямь была схожа с долей подневольных рабочих, которых вывозили с индийского субконтинента в дальние края земного шара для рабского труда на плантациях. Кули тоже были молоды и преимущественно мужского пола, а дуффадары и махаджаны, вербовщики и посредники, служили важной деталью транспортировочного механизма, работавшего на смазке кабальных авансов. Спокон веку контрабанда живого товара была невероятно доходной торговой статьей.

Сходство отмечалось и в условиях перевозки беженцев и кули: строгий пригляд койотов-надсмотрщиков, до отказа набитые трюмы, скудная кормежка. Побои и смерть товарищей – все это было знакомо пассажирам невольничьих кораблей.

Однако имелось и существенное различие: системой подневольного труда, как прежде рабством, всегда управляли европейские имперские державы. Зачастую кули не ведали, куда их везут, что их ждет, какие правила и законы властвуют над ними.

А вот колониальные хозяева знали о них все, дотошно фиксируя принадлежность к племенам и кастам, внимательно изучая даже тела на предмет шрамов и других особых примет. Именно колониальное государство решало, когда и куда отправить невольников, а потом распределяло их между владельцами плантаций.

Теперь же все было с точностью до наоборот.

Рафи, Типу и спутники их по своей воле, как некогда я сам, пустились в дорогу, используя собственные связи, и были прекрасно осведомлены о правилах и законах страны, в которую направлялись. А вот западные государства почти ничего не знали о людях, потоками хлынувших в их пределы.

Меня и других молодых мигрантов никто не увозил за тридевять земель, уготовив нам роль винтиков в гигантском механизме по исполнению чужих прихотей. Рабы и кули трудились на плантациях, выращивая для стран-колонизаторов сахарный тростник, табак, кофе, хлопок, чай и добывая каучук. Ненасытный аппетит метрополий перебрасывал людей с одного континента на другой, дабы не обмелела полноводная река ходовых товаров. При таком раскладе рабы и кули были не потребителями, но производителями благ, кои им никогда не достанутся.

Однако сейчас молодежь вроде Рафи, Типу и Билала хотела иметь такие же смартфоны, компьютеры и машины, как их заокеанские ровесники. И чему удивляться, если с самого детства их заманивали не картинами родных полей и рек, но рекламными роликами всевозможных товаров?

Теперь я понял, отчего злобствующие молодцы на соседних катерах так испугались старой лодки с беженцами: это суденышко символизировало обрушение вековых устоев, сформировавших облик Европы. Еще на заре рабства европейские империи затеяли невиданное по своей жестокости дело: ради коммерческой выгоды они перемещали немыслимое число людей, безнадежно изменяя демографический лик планеты. Но, перемешивая народонаселение континентов, они всегда старались сохранить белизну своих столичных территорий.

Ныне все перевернулось с ног на голову. Система, использовавшая всевозможные технологии – от военной силы до контроля информации – для вмешательства в планетарную демографию, пошла вразнос и потеряла управление.

Потому-то озлобленные молодчики так испугались маленькой рыбацкой лодки: сквозь призму сего явления маячил распад вековых устоев, даровавших им превосходство над всем прочим миром. И они осознавали, что властные структуры уже не гарантируют им былые привилегии.

Мир изменился слишком сильно и слишком быстро, прежние системы больше не слушались руля, но с дьявольской непостижимостью действовали сами по себе.

К нам подбежала раскрасневшаяся Лубна, глаза ее сияли.

– Апни джантен, вы знали? Вы все знали о Рафи и его друге?

– Да вроде бы, а что?

– Похоже, история эта всех задела за живое! Интервью еще не закончилось, а уже нескончаемый поток звонков! Денежные взносы, предложения помощи! Послания от обществ, никогда не интересовавшихся нашим делом. Просто невероятно, мы такого не ожидали… – Лубна вдруг смолкла, глядя через мое плечо. Она посерьезнела и шагнула к перилам, всматриваясь из-под козырька руки. – Что это там?

Обернувшись, на горизонте в южной части моря я увидел темное пятно.

– Наверное, туча.

– Да нет, что-то другое, оно движется к нам.

Пятно быстро увеличивалось, растекаясь, точно клякса. Я озадаченно вглядывался в небо.

– Что же это?

Рядом возникла Пия. Она выхватила у меня бинокль и навела его на пятно.

– Птицы! Сотни тысяч, нет, миллионы птиц. Видимо, направляются на север и пролетят прямо над нами.

Появился Рафи.

– Совсем как в легенде – нашествие тварей морских и небесных, – сказал он, глядя на горизонт.

Черная масса затмила небо, и на палубу пала тишина, проникнутая благоговейным страхом. Казалось, над нами вознеслась длань земли, вскинутая к небесам. Все вокруг замерло, даже воздух был недвижим, и я невольно затаил дыхание.

– Само время в экстазе, – промолвила Чинта. – Вот уж не думала, что своими глазами увижу такую радость, бьющую через край горизонта.

По небу неслись миллионы птиц, в море выпрыгивали стаи дельфинов, били хвостами по волнам киты.

– Uno stormo, – глядя на пролетающих птиц, сказала Чинта, и мне подумалось, что это итальянское слово всего точнее передает то, чему мы стали свидетелями, – буйство живых существ.

Рафи, в бинокль рассматривавший Синюю лодку, воскликнул:

– Гляньте туда!

Он показывал на бак катера, где высилась фигура в балахоне.

– Женщина! – удивилась Пия.

– Наверное, та самая эфиопка, что призвала Типу в Египет, – сказал Рафи.

Женщина раскинула руки ладонями вверх, и тотчас над ней возник венец из птиц, в крутом пике покинувших стаю. Это длилось всего мгновенье – неподвижная женщина в ореоле порхающих птиц и чакра из дельфинов и китов, кружащих возле лодки. А затем произошло нечто еще более удивительное – цвет моря вдруг изменился, и оно засияло неземным зеленоватым свечением, настолько ярким, что сквозь воду читались контуры китов и дельфинов.

– Биолюминесценция! – воскликнула Пия. – Невероятно!

Все мы застыли, очарованные дивным зрелищем: трепещущее буйство птиц в небе и изящные тени гигантов в светящейся зеленоватой воде. Но тут на адмиральском корабле завыл ревун и с палубы флагмана взлетел вертолет.

Буйство закончилось: птицы пролетели, вода обрела свой прежний оттенок, киты и дельфины ушли на глубину. Когда вертолет завис над Синей лодкой, море было спокойно, небо чисто. Усиленный мегафоном голос произнес по-английски:

– Военно-морские силы Италии организуют вашу доставку на берег. Сейчас вас переведут на военные корабли. Мы заботимся о вашем благополучии. Сохраняйте спокойствие, исполняйте наши указания. Бояться нечего, вы в безопасности.

Еще не угас отзвук последних слов, как от кораблей отвалили два моторных бота.

Изумленную тишину, висевшую над “Луканией”, разорвали радостные возгласы, но их тотчас перекрыли злобные крики с соседних судов:

– Измена!.. Гнать их взашей!.. Адмирал предатель, под суд его!..

Чинта стиснула мою руку и улыбнулась.

– Ну что я говорила? Сандро ди Вигоново – хороший, честный человек, истинный венецианец. Никаких сомнений, это он приказал спасти беженцев.

Рафи и Пия закружились в танце, по щекам их текли слезы радости. Потом Пия бросилась ко мне и, обняв, чмокнула в щеку.

– Поверить не могу! Типу спасен!

Уже стемнело, эвакуация беженцев проходила при свете прожекторов. Наконец все перебрались на боты, на борту рыбацкого суденышка остались только минеры. Чуть позже раз-другой негромко хлопнуло, и Синяя лодка медленно перевернулась днищем вверх. Беженцы на ботах смотрели, как она уходит под воду, некоторые прощально махали рукой.

С кормы “Лукании” донесся голос Гизы:

– Идите сюда! Адмирал созвал пресс-конференцию! Давайте смотреть!

Все поспешили к монитору, на котором мужчина в морской форме хмуро взирал на толпу журналистов. Внизу экрана бежала строка с переводом вопросов и ответов на английский.

– Адмирал, вы своей властью отдали приказ на спасение беженцев?

– Да, я взял на себя такую ответственность.

По залу пронесся ропот, следующий вопрос был задан не сразу.

– Однако вы имели четкое указание не допустить высадки беженцев в Италии, а также воспрепятствовать их попыткам перебраться на итальянское судно. Вы сознаете, что нарушили приказ?

– Я отвергаю обвинение в нарушении приказа.

– Но ведь министр внутренних дел недвусмысленно заявил, что ноги их не будет на итальянской земле.

– Виноват, давайте уточним. Вот что во всеуслышание сказал министр: “Эти люди никогда не ступят на итальянскую землю, если только не случится чуда”. – Повисла пауза. – И я считаю, что нынче мы стали свидетелями истинного чуда.

В возникшем гомоне я расслышал шепот Пии:

– Он заблуждается, всему этому есть научное объяснение. Произошло необычное пересечение миграционных путей животных, только и всего.

– А биолюминесценция?

– И она объяснима. Ее вызывают динофлагелляты[72], отдельные виды которых тоже мигрируют.

– Вы когда-нибудь сталкивались с подобными явлениями?

– Нет, но удивляться нечему, поскольку климатические изменения сильно влияют на миграцию животных. Наверняка вскоре такие пересечения маршрутов станут еще чаще.

– А вам не кажется странным, что все эти события произошли одномоментно?

– Не знаю, – покачала головой Пия. – Правда не знаю. Скажу одно: я рада, что все это случилось именно так.

Только сейчас я заметил Палаша, который в сторонке беззвучно плакал, закрыв руками лицо.

– Ки хойечхе? В чем дело? – спросил я. – Что за слезы?

– Мы и впрямь узрели чудо! Надежды наши исполняются. Мир пробуждается, наступает переломный момент…

А на экране надрывался журналист:

– Только что министр выступил с заявлением: за нарушение приказа вас, адмирал, привлекут к суду. Что вы на это скажете?

– Мне бояться нечего. – Вигоново встал во весь свой могучий рост. – Я действовал по законам моря, человечности и Господа нашего. Если потребуется, перед их судом я готов держать ответ.

Поднялся гвалт, корреспонденты перекрикивали друг друга:

– С какой стати вы считаете, что ваши религиозные взгляды важнее приказов начальства?..

– Правда ли, что в вашей каюте висит образ Черной Богородицы Доброго Здравия?..

Последний вопрос напомнил мне о Чинте, и я сообразил, что потерял ее из виду.

Я обошел всю палубу, но поиски мои успехом не увенчались. Возникло легкое беспокойство, я поспешил к ее каюте. На стук никто не ответил, тогда я нажал ручку, и дверь, к моему удивлению, отворилась. В каюте было темно, горел только ночник. Чинта лежала на койке, глаза ее были закрыты, голова в ореоле белых волос.

Решив, что подруга моя задремала, я хотел уйти, но она открыла глаза и улыбнулась.

– Заходи, дорогой.

Я шагнул к ней, она взяла меня за руку:

– Как ты?

– Замечательно. А ты почему уединилась? Почему не празднуешь со всеми?

– Я праздную, – сказала Чинта, безмятежно улыбаясь. – Вместе с дочкой. Она здесь, со мной.

– Что?!

Чинта легонько сжала мою руку:

– Не пытайся увидеть ее, ты не сможешь. Но она здесь, поверь мне.

– Чинта, ты бредишь. Что ей тут делать?

– Она пришла за мной. Наконец-то пора.

– Что это за разговоры! – Я сам услышал, как взвился мой голос. – Ты никуда не пойдешь! Тебе нужен врач, ты нездорова!

– Ошибаешься, Дино. – Чинта была абсолютно спокойна. – Я прекрасно себя чувствую, мне давно не было так хорошо. И за это спасибо тебе. Ты преподнес мне бесценный дар, я знала, что получу его от тебя.

– Какой еще дар? О чем ты?

– Ты же знаешь, иногда у меня бывают… озарения. Одно случилось во время нашей первой беседы, там, в заснеженном городе… у входа в библиотеку… Я знала, настанет день и ты преподнесешь мне в подарок чудо. Я благодарна тебе.

Меня всего колотило, я больше не мог ее слушать.

– Чинта, лежи, я за врачом!

Я выскочил из каюты и заметался по палубе, выкликая доктора. Вокруг царил такой сумбур, что разыскать врача удалось минут через пятнадцать, и то лишь с помощью Гизы.

Меня вдруг охватил страх, я не смог заставить себя войти в каюту вслед за врачом и Гизой. Притворив за ними дверь, я остался в коридоре и зажмурил глаза; перед моим внутренним взором мелькали картины всех лет, проведенных в орбите Чинты, начиная с нашей беседы зябким весенним днем в искусственном гроте возле библиотеки и заканчивая давешними словами в каюте: “Я знала, настанет день и ты преподнесешь мне в подарок чудо”.

И тут я начал понимать, почему был удостоен ее дружбы: интуиция подсказала Чинте, что когда-нибудь мы приведем друг друга в сию точку времени и пространства и лишь тогда она изживет боль от разлуки с дочерью. В этот миг прояснения в ушах моих вновь зазвучал знакомый голос, повторивший слова, начертанные на полу храма Пресвятой Богородицы Доброго Здравия, – Unde origo inde salus, “Где начало, там и спасение”, и я понял, что тогда пыталась сказать Чинта: возможность нашего избавления от бед сокрыта не в будущем, но в прошлом, в тайных недрах памяти.

Что-то нежно коснулось моей щеки, и я, открыв глаза, чуть было не спросил: “Чинта?” – но вовремя сообразил, что погладил меня воздух, всколыхнутый дверью каюты.

На пороге, утирая слезы, стояла Гиза.

– Мы опоздали, – сказала она. – Чинта ушла.

Благодарность

Я безмерно признателен Шаулю Басси, Хазнахене Далия, Элизабет Крузе-Паван, Роберто Бенедуче, Шейле Джха, Аарону Лобо, Канишку Тхаруру, Антонио Фрасчилла, Саре Скарафия, Норману Гобетти и фонду Чивителлы Раньери.

Примечания

1

Гостинг – от английского ghost, призрак, – резкое прекращение романтических или дружеских отношений, игнорирование любых попыток выйти на связь. – Здесь и далее примеч. перев.

2

Самый большой на земле мангровый лес в дельте Ганга в Индии и Бангладеш, часть которого занимают пресноводные болота.

3

Шкалы тропических циклонов разнятся для каждого океанского бассейна, циклон четвертой шкалы в северной части Индийского океана – самый мощный и разрушительный.

4

Как поживаешь, дорогой? (ит.)

5

Все хорошо (ит.).

6

Фернан Бродель (1902–1985) – французский историк, предложивший учитывать экономические и географические факторы в анализе исторических процессов. Шломо Дов Гойтейн (1900–1985) – немецко-еврейский этнограф, историк, арабист и востоковед.

7

Ты где? (ит.)

8

Конечно, дорогой! (ит.)

9

Ну да! (ит.)

10

Официант (ит.); во мн. числе: camerieri.

11

Представление (ит.).

12

И правда (ит.).

13

Тысяча поцелуев (ит.).

14

Большое спасибо (ит.).

15

Водный трамвай в Венеции.

16

Водитель (ит.).

17

Антонио Грамши (1891–1937) – философ, журналист, основатель и лидер итальянской компартии.

18

Хорошо (ит.).

19

Уголовники (ит.).

20

Здесь: видала! (ит.)

21

Милая (ит.).

22

Невероятно! (ит.)

23

Низшая каста неприкасаемых.

24

Традиционная мужская и женская одежда у народов Юго-Восточной Азии и Океании, подобие длинной юбки: полоса хлопчатобумажной ткани, которая обертывается вокруг пояса.

25

“Поедатель змей”, научное название королевской кобры, которая питается преимущественно другими видами змей.

26

Рага – форма индийской музыки, развернутая мелодическая композиция. Каввали – форма исламского религиозного пения.

27

В индуистской мифологии злой дух из свиты Шивы, одно из имен которого Бхутешвара – Владыка духов. В современном хинди значение слова – призрак.

28

Нусрат Фатех Али Хан (1948–1997) – пакистанский певец, исполнявший произведения в суфийском стиле каввали. “Аллах Ху” (Бог есть истина) – традиционная суфийская песнь.

29

Английская секта, существовавшая во время революции 1640–1660 гг. и проповедовавшая наступление “пятой монархии” – тысячелетнего царства Христова. Членами секты была в основном сельская и городская беднота. В 1657 г. секта подняла мятеж против режима Кромвеля.

30

Пьесы, созданные в период правления английского короля Якова I (1603–1625) такими драматургами, как Бен Джонсон, Джордж Чэпмен, Фрэнсис Бомон, Джон Флетчер, Джон Уэбстер и другие.

31

Приверженцы религиозного мистического учения о предстоящем тысячелетнем царстве божьем на Земле.

32

Абсолютно (ит.).

33

Да, я помню (ит.).

34

Веселее (ит.).

35

Успокойся! (ит.)

36

Правда? (ит.)

37

Змея! Змея! (ит.)

38

Невероятно (ит.).

39

Говори же! (ит.)

40

Возможно, возможно (ит.).

41

Ну конечно! (ит.)

42

Жаль (ит.).

43

Правда? (ит.)

44

Термин, отражающий кризис сталелитейной промышленности, в результате которого сотни тысяч людей потеряли работу.

45

Уйма! (ит.)

46

К сожалению, нет (ит.).

47

До скорого! (ит.)

48

Индийский город, один из старейших в мире, имеющий такое же значение для индусов, как Рим для католиков, священное место для буддистов и джайнистов.

49

Четырехрукое божество, имя которого Капля нектара.

50

Место омовения в одной из главных индийских рек Панчганга (Пять рек).

51

Популярный в Венеции слабоалкогольный коктейль.

52

Эмилио Сальгари (1862–1911) – итальянский писатель, автор исторических и приключенческих романов.

53

Юдхиштхира – “стойкий в битве”, персонаж “Махабхараты”. Он отказался войти в рай без своей собаки, и пес тотчас превратился в бога Дхарму, его испытывавшего.

54

Андреа Мантенья (1431–1506) – выдающийся живописец раннего итальянского Возрождения, представитель падуанской школы.

55

Прошу (ит.).

56

Ну же! (ит.)

57

Как так? (ит.)

58

Именно! (ит.)

59

Пьетро Бембо (1470–1547) – итальянский кардинал, ученый и литератор.

60

Весьма правдоподобно, а? (ит.)

61

Никколо Конти (ок. 1395–1469) – венецианский купец и путешественник, четверть века (с 1419 по 1444) проведший в странствиях по Востоку.

62

Минойская цивилизация бронзового века существовала на Крите в 2700–1400 гг. до н. э. Названа в честь мифического царя Миноса, владельца лабиринта, построенного Дедалом. В конце XIX века минойскую цивилизацию открыл британский археолог Артур Эванс.

63

Смысл надписи: “Откуда Венеция произошла, оттуда пришло спасение”. Считается, что город был основан 25 марта 421 года, в день праздника Благовещения.

64

Помогите, пожалуйста, помогите! (ит.)

65

Где ты? Что случилось? (ит.)

66

Любимый (ит.).

67

Джелаба – балахон с капюшоном, традиционная одежда в странах Северной Африки.

68

Смотрите! Смотрите! (ит.)

69

Старинная игрушка, мячик на резинке.

70

Киты семейства полосатиков.

71

Клинкер – обшивка корпуса досками внахлест.

72

Динофлагелляты (панцирные жгутиконосцы) – простейшие организмы, относящиеся к животным. Часть из них способна к фотосинтезу, поэтому их также называют динофитовыми водорослями.

Content

Амитав Гош
Оружейный остров

Часть первая. Оружейный Купец

Калькутта

Чинта

Типу

Святилище

Видения

Рани

Бруклин

Пожары

Лос-Анджелес

Оружейный остров

Часть вторая. Венеция

Гетто

Рафи

Выбросы

Друзья

Сны

Предостережения

Высокая вода

Пересечение границ

Ветры

“Лукания”

Наблюдения

Буйство

Благодарность

Примечания