Ребекка Карвальо

Соль и сахар

© Рябцун М., перевод на русский язык, 2023

© Издание на русском языке, оформление. Издательство «Эксмо», 2023

Rebecca Carvalho

SALT AND SUGAR

Copyright © Rebecca Carvalho, 2022

First published by Inkyard Press Translation rights arranged by Sandra Dijkstra Literary Agency

Всем, кто задается вопросом, следовать ли им за своей мечтой

Моей маме, которая первая побудила меня следовать за моей мечтой

И Майклу, который никогда не позволял мне сдаться

1

ПЯТНИЦА, 22 АПРЕЛЯ

Бабушка Джульетта Рамирес всегда говорила: не доверяй ни сковородкам с тонким дном, ни семье Молина.

Я смотрю, как сгущающаяся тьма окутывает пекарню моей семьи. В этот странный, неопределенный час перед тем, как уличные фонари озарят холмы Олинды[1], наша вывеска «Соль», написанная рукой прабабушки Элизы, растворяется в сумерках.

Я не могу заставить себя зайти внутрь. Пока не могу. В пекарне тихо, как будто ее убаюкал сильный бриз, дующий с океана. И поэтому я выжидаю еще минутку. И еще одну. Я жду момента, когда «Соль» внезапно – я не знаю – зевнет, что ли.

– Просыпайся, – шепчу я себе под нос.

Но «Соль» не вздрогнет и не проснется только потому, что я на нее смотрю. «Соль» угасает, в то время как пекарня семьи Молина сияет на ее фоне. Они называют ее «Сахаром», но пусть вас не вводит в заблуждение название. Это своего рода ядовитая сладость, которая ощущается в некоторых отравах.

Когда все соседи в знак траура закрыли свои магазины, Молина держали двери «Сахара» широко открытыми, как оскорбление. От радостного мерцания огней на их фасаде у меня скручивает желудок.

Не то чтобы я ожидала, что сеу[2] Ромарио Молина, который всю свою жизнь был бабушкиным врагом, пошлет на кладбище хотя бы увядший венок, но как они смеют так эффектно выглядеть сегодняшним вечером? Мне хочется перейти улицу и наорать на них, но меня останавливают осветившие улицу фары принадлежащей «Соли» фускиньи[3]. Мама возвращается домой, и она, должно быть, беспокоится обо мне. Я сбежала с кладбища, не предупре- див ее.

Мама выходит из солнечно-желтой машины того же цвета, что и фасад «Соли», но вместо того чтобы воспользоваться боковой дверью, ведущей в нашу квартиру, спешит прямо ко входу в пекарню, не замечая меня.

Когда месяц назад бабушку положили в больницу, маме пришлось закрыть двери, так что «Соль» как будто ждала, что бабушка вернется домой. Но как мы можем снова открыться без нее? Без бабушки нет «Соли».

Мама не решается отпереть дверь.

Поднимается ветер, треплет ее волосы и обрушивает косую морось. Разноцветные, как радуга, трепещущие флаги, которые мои соседи уже приготовили к празднику Дня святого Иоанна[4] через два месяца, щелкают на веревках над нашими головами.

Пока мама не посмотрела на меня, я и не осознавала, что сделала неуверенный шаг вперед. И я вижу в ее глазах боль.

Я открываю рот, чтобы заговорить, но не знаю, что сказать. Не говоря ни слова, мама поворачивает ключ и входит в «Соль», сразу же находит свой фартук, просто протянув руку в полумрак, скрывающий колышки на стене. Мышечная память. Только тогда мама включает свет. И пекарня просыпается.

Я тоже делаю свой первый шаг в «Соли». Мой первый шаг в пекарне без бабушки.

И видеть все то, что уже успело измениться без бабушкиной заботы, больно. Все кажется таким скучным. Деревянные поверхности не покрыты блестящим маслом перобы[5], которое любила использовать бабушка и которое придавало выпечке тонкий древесный аромат. Тишина, не нарушаемая бабушкиной болтовней с соседями, давит. Даже все ингредиенты для бабушкиного волшебства исчезли: стеклянные банки, которые должны быть наполнены различными продуктами – тапиокой, пшеницей, кукурузой, рисом, – стоят пустые. Как и витрина под главным прилавком.

Мое сердце делает болезненный кульбит, но я сдерживаю слезы.

Не хочу, чтобы мама видела.

Она подходит и встает перед рецептом боло де фуба[6] прабабушки Элизы, как будто откликается на призыв. Мы храним листок бумаги с ингредиентами и инструкциями сложенным и защищенным в стеклянной коробке на стене, как будто это бьющееся сердце самой «Соли».

Мне кажется, что мои ноги тяжелее, чем обычно, но я подхожу и встаю рядом с мамой.

Я не знаю, что сказать или сделать, чтобы утешить ее.

Она закрывает глаза. Молится? Я тоже закрываю глаза и мысленным взором пытаюсь оживить «Соль».

Я представляю, как снаружи покупатели прижимаются лицами к витрине, чтобы посмотреть на киби[7], паштеты и болиньос[8] с треской. Слушаю нашу старенькую стереосистему, издающую статическое потрескивание вперемежку с песнями форро[9], наполненными меланхоличными звуками аккордеона. Пытаюсь ощутить острый аромат фарша, тушащегося в глиняном горшочке, готового превратиться в начинку для коксиньи[10]. И все, что я нахожу, это… ничего. Лишь ощущение, что ты чужая в собственном доме, и от этого кружится голова, становится больно и очень, очень одиноко.

– Сегодня вечером мы снова открываемся, – объявляет мама. – Твоя бабушка, пока могла, работала каждый день.

Она все так же смотрит на рецепт.

– Я думаю, тебе нужно отдохнуть, – говорю я.

Я все мечтала и мечтала о том дне, когда мы снова откроемся. Но мама не спала целую вечность, и за последний месяц темные круги у нее под глазами стали глубже.

– Я тебя повсюду искала, – наконец говорит она, имея в виду мое исчезновение. – На церемонии.

У нее чуть хрипловатый голос, и в нем столько разочарования, что чувство вины пронзает мою грудь, словно ножом.

Я должна извиниться, и я хочу извиниться, но как мне сказать ей, что увидеть бабушку в гробу было больнее всего на свете? Что я с трудом узнала человека, которого любила – люблю – больше всего? Мой мозг продолжал твердить: да, это она. Она уютно устроилась на ложе в окружении подсолнухов, так что это она. Это ее любимые цветы, так что это – она. Но мое сердце продолжало кричать: это не бабушка. Это не может быть бабушка. И прежде чем я осознала это, я ушла. Просто развернулась и ушла. Вышла за ворота кладбища и продолжила путь, запрыгнув в первый же идущий в сторону дома автобус.

Как мне сказать ей это?

Я не могу.

Так что между нами просто… тишина.

Мама больше не спрашивает. Она поворачивается и направляется на кухню, оставляя меня одну в пекарне.

Мне хочется взбежать наверх и запереться в своей спальне. Мне нужно переодеться в черное. Я поехала на кладбище прямо из школы, и у меня не было времени переодеться. Футболка в красно-белую полоску и спортивные штаны кажутся неправильными. Слишком жизнерадост- ными.

Но, если честно, если я уйду, то вниз уже не спущусь. Хватит с меня побегов на сегодня.

Вместо этого я беру со стойки табуретки и расставляю их, чтобы отвлечься. Когда я заканчиваю подготавливать «Соль» для покупателей, мама уже вовсю орудует на кухне.

До меня доносятся первые нотки запаха карамелизированного лука, обжаренного с чесноком и молотым тмином. В любой другой день они были бы просто божественны. Но сегодня вечером они приносят только еще больше душевной боли. Колокольчики над дверью «Соли» звенят, пугая меня. Я поворачиваюсь и вижу, как внутрь просовывают головы соседи. Всего на мгновение мне удается вообразить, что их привлек запах бабушкиной стряпни. В любую минуту из кухни выйдет бабушка и поприветствует их, и весь этот день – весь год – обернется просто чертовым страшным сном.

Но у соседей скорбные лица, и они выражают соболезнования. Как бы я ни старалась, я не знаю, что говорить в ответ. Я чувствую, как меня тянут во все стороны, мои нервы на пределе, и тут из кухни выходит мама и спасает меня.

– Иди садись. Ужин скоро будет готов, – шепчет она мне. Она собрала волосы в тугой пучок – ее стиль «готова к работе».

Мама пожимает руки, раскрывает объятия и говорит ободряющие слова. Больно видеть, как люди загипнотизированы ею, как будто ищут глаза бабушки, когда смотрят ей в глаза, проверяя, того ли они карего оттенка. Приходят и самые близкие бабушкины друзья. Донья Клара. Сеу Флориано. При виде распахнутых дверей «Соли» они разражаются слезами, и мама тут же принимается их утешать.

Я беспокоюсь, что это слишком тяжело для нее. Но я словно парализована. Я не знаю, как быть рядом с кем-то, когда сама чувствую себя брошенной на произвол судьбы. Собрание в «Соли» превращается в поминки, люди делятся историями и счастливыми воспоминаниями, например, когда бабушка залезла на дерево, чтобы снять воздушного змея, и сама там застряла. Некоторые просто серьезно слушают, медленно потягивая café com leite[11], потому что иногда, когда слишком трудно говорить, проще просто есть и пить.

Через некоторое время по кругу разносят тарелки с масляным кускусом, вяленой говядиной с карамелизированным луком и уложенными вокруг обжаренными ломтиками хрустящего сыра коальо[12]. И мне мама тоже приносит тарелку.

– Ешь, – велит она, прежде чем проскользнуть обратно на кухню.

Но, несмотря на восхитительный пикантный запах, мне кусок в горло не лезет.

Над дверью снова звенят колокольчики. Я оглядываюсь через плечо и вижу, как внутрь пробирается донья Сельма. Лучшая бабушкина подруга, которая для меня как бабушка и для мамы как вторая мама. Когда я вижу ее в этой черной одежде вместо обычных ярких, праздничных цветов, все кажется мне более… реальным. Когда донья Сельма замечает меня, я, должно быть, выгляжу такой же потерянной, какой себя чувствую, потому что она идет прямо ко мне, расталкивая людей, пытающихся с ней заговорить. Она заключает меня в крепкие объятия. Мне больше никогда не обнять бабушку. Боль бьет по ребрам, как удар током.

– Лари, мне нужно, чтобы ты помнила одну вещь, – говорит она мне на ухо. – Тебя любят. И ты не одинока. Ты не одинока. Понимаешь?

Ее темно-карие глаза изучают мое лицо. Я пытаюсь улыбнуться, чтобы показать, что ей не нужно беспокоиться, хотя понимаю, что донья Сельма не ждет от меня храбрости. Но потом она начинает плакать, и мне становится труднее сдерживать собственные слезы.

Она еще раз обнимает меня. Отступает назад и окидывает комнату беспокойным взглядом, как будто кого-то ищет.

– Кажется, мама на кухне, – говорю я, предполагая, что донья Сельма ищет ее.

– Я хочу, чтобы вы с Элиси лучше заботились о себе. – Даже то, как она произносит мамино имя, напоминает мне о бабушке. Тот же выговор. Э-лии-сии. – Почему вы открыли «Соль» этим вечером?

– Мама так решила.

Донья Сельма наконец замечает в толпе маму.

– Пойду проведаю ее, – говорит она, перед уходом успокаивающе сжимая мое плечо.

Ко мне подходит Изабель, помощница доньи Клары на рынке.

– Кажется, там что-то горит, – говорит она.

У Изабель часто пригорает растительное масло для приготовления паштетов во фритюре, поэтому она стала чем-то вроде ходячего детектора дыма.

Ощутив в воздухе слабый запах горелого, я морщу нос.

В другом конце комнаты мама все еще беседует с доньей Сельмой. Я должна пойти и сказать ей о подгоревшей еде, но я не хочу прерывать их разговор. Я знаю, что маме нужны слова доньи Сельмы так же сильно, как минуту назад мне нужны были ее объятия.

– Твоя мама жарила яйца? – нервно уточняет Изабель. – Тебе лучше поторопиться.

– Мне?

Я ощущаю приступ страха. Мама никогда не разрешает мне готовить.

– Да, тебе. Ты ведь не хочешь, чтобы кухня сгорела дотла?

Я уже разочаровала маму сегодня на похоронах, и я не могу просто сидеть без дела, когда горит еда. Но в тот момент, когда я переступаю порог кухни, мое сердце начинает биться еще быстрее.

Зайти в «Соль» было тяжело. Но войти на кухню «Соли», зная, что за стойкой не будет бабушки, еще больнее. Кажется, что стены из красного кирпича сдвигаются. На плите стоит сковорода, содержимое – яичница-болтунья с помидорами и кинзой? – уже прилипает к сковороде с сердитым шипением. Вверх устремляются клубы дыма, затуманивая пространство возле плиты.

Я пытаюсь распахнуть запотевшее стеклянное окно на задней стене, но его заклинило. Лихорадочно оглядываюсь в поисках ложки, чтобы спасти мамину стряпню, но их так много. Деревянные, металлические, пластиковые ложки всех размеров. Какую из них нужно использовать? Я чувствую, как в ушах отдаются удары сердца.

Я хватаю ближайшую ложку. Металлическую. И начинаю как умею скрести дно сковороды, но не уверена, что делаю это правильно.

Жар от плиты просачивается сквозь одежду. Запахи окружают меня со всех сторон, как сеть: орегано, черный перец и сыр с соседней сковороды и пикантный запах сладкого картофеля, кипящего в кастрюле сзади.

Это волнует.

Восхитительно волнует.

Обычно мое волнение полностью связано с тем, что я как-то могу испортить мамину стряпню. Но на этот раз меня переполняют возбужденные бабочки.

Шипение становится громче. Как извержение вулкана. Вторая сковородка тоже начинает дымиться. Горячие пузырьки в кастрюле с кипящим картофелем лопаются слишком близко к моей руке. Опасно, я знаю. И все же я позволяю себе прикрыть глаза, мои уши улавливают всю окружающую меня симфонию звуков готовящейся пищи.

Металлическая ложка в моей руке становится все горячее. Жар проникает в кровь. Быстро. Кровь будто становится наэлектризованной, образует связь, и внезапно…

Я уже не одинока.

В глубине живота у меня возникает ощущение тепла, и я понимаю, что женщины в моей жизни, прошлые и настоящие, здесь, со мной.

На самом деле бабушка не умерла. И не умрет, пока на этой земле стоит «Соль». Раздается внезапный хлопок, и я резко открываю глаза.

Шипящее масло брызгает мне на запястье, и жгучая боль вытесняет все размышления. От неожиданности я отпрыгиваю и случайно задеваю ручку сковороды. Кажется, что все это происходит в замедленной съемке. Я смотрю, как сковородка с яйцами падает с плиты, еда разлетается во все стороны.

Воздух пронзает мамин визг.

2

ПЯТНИЦА, 22 АПРЕЛЯ

Думаете, у такой девочки, как я, кулинарная подготовка могла бы быть и получше, верно? Но, как мы здесь говорим, casa de ferreiro, espeto de pau[13]. У сапожника дети всегда без сапог. Или, в моем случае, дочь пекаря не умеет печь… или готовить… от слова «совсем».

Когда я была маленькой, я часто забредала на кухню и исследовала ее самостоятельно. Меня тянуло в этот волшебный мир, где бабушка казалась самой счастливой. Пока все спали, я взбиралась на стул и, поджав под себя ноги, усаживалась на столешницу. Час спустя бабушка, проснувшись, обнаруживала, что я, словно зачарованная, деловито зачерпываю из миски сахар или manioc farinha[14] и высыпаю их рядом с собой. Несмотря на беспорядок, она никогда на меня не сердилась.

Бабушка каждый раз брала меня на руки и шептала: «У нас с тобой есть секрет, minha pequena[15]».

Во втором классе я увлеклась сбором плодов и листьев. Размельчала их пестиком в ступке, прихваченной с кухни, добавляла воду и притворялась, что готовлю самый вкусный суп, изо всех сил стараясь подражать бабушкиной стряпне. Это была лучшая из придуманных мной игр, пока меня не увидела кучка детей.

– Что это за мерзкая бурда? – спросили они меня.

– Это суп, – ответила я. – И он не мерзкий.

Педро Молина, внук сеу Ромарио, посмотрел на мою смесь так, словно являлся большим знатоком супов. Несмотря на то что он был моего возраста, он уже помогал на кухне своей семьи. Педро запустил руку в свою кудрявую челку, явно позабыв о намотанной на палец повязке.

– Что с тобой случилось? – поинтересовался один из его приятелей.

– Мы с дедушкой нареза́ли ломтиками мармелад из гуавы, чтобы приготовить боло де роло[16], – объяснил он с самодовольной улыбкой. – Было совсем не больно.

Все соседские дети посмотрели на Педро с благоговением.

Но я-то видела Педро сразу после того, как он получил травму, и знала правду.

– Я слышала, как ты ревел, – обвиняюще возразила я.

Остальные дети начали перешептываться у него за спиной, и Педро закипел.

Весь – сплошные шишковатые локти и коленки, он сделал ко мне шаг, сморщил нос при виде моей стряпни и сказал:

– Если это суп, покажи, как ты его выпьешь.

Я поднесла смесь ко рту. От сладкого запаха гниющих листьев и хлорофилла у меня скрутило желудок. Цвет у супа был тревожным, красновато-коричневым. Мне придется это выпить. Педро бросил мне вызов на глазах у всех.

Я была готова сделать первый глоток – но я стру- сила.

– Это та самая отвратная еда, которую ваша семья подает в «Соли»? – насмехался он надо мной.

Куда бы я ни пошла, его приятели старались, чтобы я слышала вариации одного и того же обвинения. Я даже слышала, как они предостерегали друг друга от того, чтобы ходить в «Соль», потому что мой суп выглядел ужасно. Ситуация выходила из-под контроля, и я должна была что-то сделать, чтобы защитить репутацию «Соли».

Однако мой список неудачных попыток приготовления блюд только увеличивался: я принесла в школу остатки маминого супа, но случайно пересолила его. Вот почему и по сей день меня дразнят Соленой.

Я принесла леденцы, которые тайно приготовила по найденному в интернете рецепту, но они оказались такими твердыми, что моя одноклассница лишилась зуба.

Затем я попробовала вскипятить воду на плите в «Соли», чтобы приготовить настоящий суп, но случайно обожгла бабушке руку, когда она меня застукала. От боли она вскрикнула так, что перепугала меня, и я даже хотела, чтобы она обратилась к врачу, но она сказала, что это ерунда.

Мама узнала, что я пробралась на кухню «Соли». И что бабушка пострадала по моей вине. Она наказала меня и заставила пообещать, что я больше никогда не буду готовить за ее спиной. Собственно, ей и не нужно было этого требовать. Я наконец поняла, что приготовление пищи – не для меня, ведь всякий раз, когда я переступала порог кухни, происходило что-нибудь действительно неправильное.

Как будто я была проклята.

Когда кто-то рождается с кулинарным даром, с этой особой способностью превращать еду в волшебство, говорят, что у него от рождения золотые руки. У всех женщин в моей семье есть этот дар. Но когда подошла моя очередь, я думаю, фея была в отпуске на острове Фернанду-ди-Норонья[17], потому что я получила нечто прямо противоположное.

Мой дар – чертово проклятие неуклюжести.

3

ПЯТНИЦА, 22 АПРЕЛЯ

Мама подставляет мое запястье под холодную воду, но кожа все еще горит сердитым оттенком красного в том месте, куда брызнуло горячее масло.

– Не так уж и больно, – вру я, но мама все еще выглядит потрясенной.

– Как только тебе в голову взбрело ковыряться в сковороде металлической ложкой? – кричит она, доставая деревянную ложку из ящика. – Вот что нужно было использовать!

Наши соседи вытягивают шеи из-за прилавка, и я чувствую себя так, словно снова учусь во втором классе и устраиваю беспорядки на кухне «Соли». Мое лицо вспыхивает от смущения.

– Прости меня, – тихо говорю я.

Глядя на маму, можно подумать, будто я только что совершила преступление. С таким же успехом я могла бы это сделать. Я – дочь, внучка и правнучка знаменитых пекарей, и все же я даже не понимаю, как поджарить яйцо так, чтобы оно не взорвалось, как граната, на всю кухню. Какая катастрофа.

Мама испускает тяжелый вздох.

– Иди наверх.

– Позволь, я хотя бы помогу тебе убраться, – говорю я, протягивая руку за шваброй.

– Ты и так сделала достаточно. – Она забирает у меня швабру. – Ступай.

Я волочу ноги к лестнице, избегая зрительного контакта с кем-либо, кто был свидетелем того, как мама меня отругала. На полпути к своей комнате слышу снаружи гудки. Я оборачиваюсь, присаживаясь на ступеньку, чтобы посмотреть, кто подъезжает к «Соли». Мама выходит, чтобы выглянуть на улицу из-за пустой витрины. К ней присоединяется донья Сельма, и я ловлю взгляд, которым они обмениваются.

Мамины тонкие губы побледнели, ее глаза расширились и сияют, как будто за ними назревает буря. Ее не узнать.

Я сбегаю вниз по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки зараз.

– Что случилось? – спрашиваю.

Донья Сельма кладет руку маме на плечо, но это не мешает ей выскочить на улицу. И вот тогда я вижу большой белый фургон, который неуклюже маневрирует на нашей узкой улочке, пытаясь припарковаться перед «Солью».

– Ступай в свою комнату, дорогая. Не волнуйся, – говорит мне донья Сельма, прежде чем отправиться следом за мамой.

Не волнуйся? Что ж, вот теперь я волнуюсь.

Ни за что не оставлю маму разбираться с этим в одиночку.

Я выхожу на улицу.

Из фургона доносится тяжелая песня под аккордеон, популярная в это время года. Водитель, парень лет двадцати с небольшим, рассеянно барабанит пальцами по рулю, бормоча слова песни.

Мама стучит в его окно, и он быстро его опускает, чтобы поговорить.

– Слишком много машин, сеньора, – говорит он. – Я приехал забрать кейтеринговый заказ для свадьбы.

Если бы мы арендовали кейтеринговый фургон, я бы об этом знала. И непохоже на то, что у нас запланировано это мероприятие. Мама собирается что-то сказать, но тут напротив распахивается дверь «Сахара», и оттуда выбегает донья Эулалия Молина – единственная дочь сеу Ромарио и мама Педро.

Донья Эулалия машет водителю руками, белый фартук завязан у нее на талии.

– Надеюсь, это не очередная их выходка, – предупреждающим тоном говорит мама водителю. Она сегодня вечером явно не в настроении.

И я начинаю понимать причину, по которой мама так нервничает.

Она думает, что Молина что-то замышляют.

Эта семья обожает придумывать нелепые способы напасть на нас. Некоторые из них мягкие и нетворческие, например, они отправляют подставных клиентов ругать наши блюда перед настоящими платежеспособными клиентами. В других случаях это может быть что-то скверное.

Возможно ли, что они подослали сюда этот фургон, именно сегодня из всех дней, чтобы покрасоваться?! Неудивительно, что маме трудно сдерживать свой гнев. Теперь и у меня тоже кровь закипела.

Водитель просто смотрит на маму, ожидая указаний, совершенно не обращая внимания на то, что донья Эулалия пытается привлечь его внимание со своей стороны улицы.

– Вы ошиблись пекарней, – резко говорит мама.

Водитель переводит взгляд с нашей вывески на «Сахар» и наконец замечает донью Эулалию.

– На этой улице слишком много пекарен, – оправдывается он, и мама в ответ приподнимает бровь.

Сопровождающие Молину пекари выходят через двери «Сахара» с прикрытыми защитными пленками подносами, до краев наполненными лавандового цвета «виноградными сюрпризами»[18], бригадейро[19] и бем-касадос[20], которые они загружают в кузов фургона.

А потом они выносят целый поднос эмпадиньяс![21] Даже со своего места через дорогу я вижу, что тесто получилось рассыпчатым и золотистым, как по бабушкиному рецепту.

Дело в том, что всем известно: на нашей улице эмпадиньяс готовят только в «Соли». Это договор, который наши семьи заключили несколько поколений назад, когда наши прабабушки проводили линию фронта:

Рамирес готовят только пикантные блюда;

Молина готовят только сладости.

Приготовив эмпадиньяс, «Сахар» пересек черту, и им это известно. Бесстыдные, нечестные, мусорные змеи!

– Они делают это нарочно, – сквозь зубы цедит мама.

– Элиси, не обращай на них внимания, – призывает донья Сельма. – Возвращайся внутрь.

Но мама застыла на месте, наблюдая через улицу за кейтеринговой процессией.

Донья Клара и сеу Флориано выходят из «Соли», чтобы присоединиться к нам. Оба выглядят возмущенными.

– Скажи мне, что это не свадебный заказ, с которого уволили Джульетту! – взмахивает своей тростью в сторону фургона донья Клара.

«Соль» получила заказ на обслуживание небольшого свадебного приема, но Молина распространили по соседям слухи, что у нас на кухне завелись крысы. Слухи дошли до клиентки, которая нас тут же уволила. Это разбило бабушке сердце, и вскоре после этого она слегла в больницу.

«Сахар» выпендривается. На их лицах написан неподдельный восторг, как будто они только что увидели, как сборная Бразилии по футболу выиграла у Германии со счетом семь – один, и при этом они сами забили все мячи. Этот кейтеринговый заказ должен был быть нашим! Они украли его у нас!

– Злодейская шайка, способная на все, – бросает мама, проносясь мимо нас, как стрела, обратно в «Соль». Бабушкины подруги следуют за ней по пятам.

Ненавижу Молину.

Я больше не могу сдерживать слезы. Они катятся по моим горячим от гнева щекам. Вместо того чтобы вернуться в «Соль», я иду через улицу к группе младших пекарей, выносящих подносы с едой.

Я скажу им: «Как вы смеете вредить моей семье? Как вы смеете распространять ложь и красть у нас клиентов? Как вы смеете размахивать своей вероломной победой сейчас, зная, что мы в трауре? Как вы смеете сегодня вечером смеяться?»

– Как вы смеете!..

Я не успеваю произнести больше ни слова, потому что в этот момент моя нога натыкается на что-то неподвижное, и я на секунду замираю в вертикальном положении. А потом…

Уже нет.

– Осторожно! – кричит донья Эулалия, и я довольно скоро понимаю, что предупреждение адресовано не мне.

Я раскидываю руки, чтобы удержаться, как раз в тот момент, когда из «Сахара» выходит кто-то, несущий гигантский трехъярусный свадебный торт. Торт такой высокий, что я даже не вижу человека, который его несет, это просто гора белой глазури. Мои руки погружаются в него, проникая до золотисто-коричневой корочки внутри. Я падаю, увлекая за собой торт и несущего его человека в одно большое, сладкое падение.

4

ПЯТНИЦА, 22 АПРЕЛЯ

Должно быть, на свадебном торте были фигурки жениха и невесты, потому что я замечаю, как в сторону бордюра катится отломленная голова жениха. Бабушка могла бы сказать, что это скверное предзнаменование для брака.

Что ж, думаю, это знак. Знак того, что у меня серьезные неприятности.

Все мое лицо покрыто глазурью, сладкие волосы прилипли к щекам. Вокруг меня раздаются крики. И один сдавленный крик доносится из-под меня. Я смотрю вниз сквозь запачканные линзы очков и обнаруживаю пару глаз, в упор смотрящих прямо на меня.

Погодите… Я знаю эти глаза. Большие, круглые, светло-карие. Глаза Молины.

Не могу поверить, но только что я врезалась в хулигана из моего детства. Моего соперника в школе и на улице. Семнадцатилетнего вундеркинда-пекаря, внука сеу Ромарио. Педро Молина.

Запах сахара в воздухе такой густой, что речь, которую я приготовила для его семьи, замирает у меня на кончике языка. Я даже не знала, что он в городе. Никто не видел его около двух недель, он уезжал неизвестно куда.

Педро выглядит так, словно не может поверить в то, что произошло, и как только наши взгляды встречаются, выражение его лица становится ледяным.

– Отцепись от меня. – Его голос так же холоден.

Я пытаюсь оттолкнуться от него, но на тротуаре слишком много глазури. Мои ноги скользят, и я снова падаю Педро на грудь, наши лица так близко, что я чувствую головокружительный, сладкий аромат глазури в его волосах. Его глаза расширяются.

Чьи-то руки подхватывают меня под мышки, чтобы поднять, и на заднем плане эхом раскатывается пронзительный мамин крик.

– Не прикасайся к моей дочери! НЕ. ПРИКАСАЙСЯ. К НЕЙ!

– Твоя девчонка испортила торт! – орет на маму донья Эулалия.

– Это был несчастный случай, – пытаюсь объяснить я, но меня никто не слушает.

Мама примчалась из «Соли» как ураган, готовая уничтожить кого угодно – что угодно – рядом со мной. Когда она вытаскивает меня из хаоса, в ее глазах горит такой огонь, какого я никогда раньше не видела. Я ошеломлена. Она никогда не была так похожа на бабушку, как сейчас.

– Ты не ранена? – Она с ног до головы окидывает меня беспокойным взглядом.

– Я… я в порядке, – заикаюсь я. Вся в торте, уверена, я выгляжу неубедительно.

Мама начинает вести меня через улицу, и я понимаю, что покупатели, которые были в «Соли» и «Сахаре», уже высыпали полюбоваться разворачивающейся сценой.

– Твоя дочь нарочно испортила торт! – кричит вслед маме донья Эулалия. Мы поворачиваемся, и она шагает к нам. – Ничего не собираешься с этим сделать? – Она расстегивает фартук и театрально бросает его к ногам мамы, но он приземляется на омытые дождем булыжники.

По всей улице заходятся лаем собаки.

– Клянусь, я не нарочно, – снова пытаюсь я, переводя взгляд с мамы на донью Эулалию. – Я до последней секунды даже не видела торт.

– Это был трехъярусный торт! – рычит донья Эулалия. Капли дождя блестят на ее волосах, как роса.

– Если моя дочь говорит, что это был несчастный случай, значит, это был несчастный случай. Ponto final[22], – парирует мама.

На заднем плане я вижу, как несколько пекарей выкапывают Педро из-под обломков торта. Он поднимается на ноги спиной ко мне, обретает равновесие на скользком тротуаре и идет назад в «Сахар».

Мама снова пытается отвести меня домой, но донья Эулалия, похоже, не позволит нам так легко уйти. Эта женщина всегда в настроении поругаться посреди улицы. Как будто считает весь район своей сценой.

– Отвали! – огрызается мама. – Клянусь, если ты приблизишься к моей дочери…

– Как это низко, Элис! – обвиняет она маму. – Ты испортила чью-то свадьбу! Что я скажу невесте? – Ее сердитые глаза находят меня, как самонаводящаяся ракета. – Ты подошла специально, чтобы испортить торт!

Другие пекари «Сахара» хором подтверждают: «Да, так и есть!»

– Лари Рамирес никогда бы такого не сделала! – кричат в ответ бабушкины подруги.

Мамино лицо приобретает темно-красный оттенок.

– Ваша семья распустила ужасный слух, что в «Соли» водятся крысы, лишь для того, чтобы украсть у нас клиента!

К нам подходит донья Сельма, на ее лице – выражение беспокойства.

– Сейчас не время. Пожалуйста, Элиси, вернись в «Соль».

Но мама и донья Эулалия снова начинают кричать друг на друга. Десятилетия гнева рикошетом проносятся между пекарнями, здания словно замирают, играя в гляделки, поддерживаемые двумя группами соседей. Одни – за «Соль». Другие – за «Сахар».

– Что здесь происходит? – произносит голос, и окрестности – черт возьми, весь город – затихают.

Мама хватает меня за руку, ее пальцы на моих холодны как лед.

К нам по улице идет сеу Ромарио. Он переводит взгляд с разлетевшегося по тротуару торта на глазурь, покрывающую меня с головы до ног.

– Это просто маленький кусочек торта упал с подноса. Все под контролем, – лжет донья Эулалия, но сеу Ромарио даже не смотрит на нее.

Ему под семьдесят, и здоровье у него уже не то, что прежде, но его присутствие по-прежнему внушительно.

– У нас остались праздничные торты? – спрашивает он младшего пекаря, в то время как остальные опускают головы, как делает большинство моих одноклассников, когда боятся, что их вызовут к доске отвечать на вопрос.

Младший пекарь заметно вздрагивает.

– Нет, шеф, – говорит она.

– Что у нас осталось с сегодняшнего утра?

– У нас есть Болу-Соуза-Леон[23], мраморный торт и торт с маракуйей. К сожалению, они все небольшие.

Сеу Ромарио хмурится.

– Осталась какая-нибудь глазурь?

– Немного ганаша[24], шеф.

– Используйте его как глазурь на мраморном торте. Сверху добавьте ягоды клубники. Еще возьмите для этой свадьбы все маленькие пирожные, которые у нас остались. Захватите ассорти из гуавы и боло де роло со сливками, которые мы собирались выставить завтра для покупателей. Это не то же самое, что свадебный торт, но ничего не поделаешь. Извинитесь перед невестой. Если ее не устроит ассортимент тортов, скажите, что мы вернем деньги.

При звуке слова «вернем» донья Эулалия подскакивает.

– Как это «вернем», отец?! Я не хотела тебя расстраивать, но ты должен знать правду. Это они должны покрыть ущерб! Они специально испортили торт! – Она тыкает в маму пальцем.

Младшие пекари переводят взгляд с доньи Эулалии на сеу Ромарио.

– Вы плохо слышите? – Он хватается за свою трость, его голос подобен грому. – Делайте что сказано. Грузите торты и остальные подносы в фургон. Сейчас же.

– Да, шеф.

– Простите, шеф.

– Сию минуту, шеф.

Все спешат обратно в «Сахар», чуть не спотыкаясь друг о друга.

В «Соли» на кухне всегда были только мама и бабушка, в то время как у Молины есть большая сменная группа младших пекарей, как будто они создают собственную армию. Деньги за предательство – вот причина, по которой их бизнес всегда был немного больше нашего.

Это история, которую я знаю с детства.

Прабабушка Элиза Рамирес была подающим надежды поваром в гостинице. Эта работа была ее единственной возможностью самостоятельно вырастить мою бабушку, поэтому она прославилась рецептом изысканно пикантного, пропитанного маслом боло де фуба. Донья Элизабет Молина работала в гостинице дольше, чем прабабушка, и она также прославилась собственным рецептом. Молочным пудингом. Говорили, он получался у нее таким гладким, что будто сам скользил по языку.

Эти двое часто враждовали. Каждая хотела доказать соседям, кто лучший повар в городе, и такая возможность представилась благодаря кулинарному конкурсу.

В ночь перед конкурсом прабабушка и донья Элизабет были заняты приготовлением конкурсных блюд и заботой о многочисленных гостях в гостинице. Это была оживленная ночь, в городе на карнавал собралось много ту- ристов.

Нервы на пределе, плечом к плечу, и борьба за место на маленькой кухне. История гласит, что повара случайно подставили друг другу подножки, и их пирог и пудинг слетели с подносов.

Чудесным образом слои сложились вместе. Молочный пудинг доньи Элизабет оказался поверх прабабушкиного боло де фуба. Может быть, донья Элизабет до последней секунды держала поднос под правильным углом, и у пудинга было достаточно поверхностного натяжения, чтобы просто соскользнуть в нужную сторону, не разлетевшись на кусочки. Может быть, прабабушкин пирог оказался достаточно плотным, чтобы выдержать сверху тонкий слой пудинга. Как бы то ни было, они попробовали этот новый, случайно получившийся двухслойный пирог и поняли, что их рецепты прекрасно дополняют друг друга. Когда они раздали образцы, реакция гостей стала доказательством того, что они создали совершенство.

Вскоре никто уже и не помнил, что они участвовали в конкурсе. Потому что с этого момента единственное, о чем все могли говорить, был их новый рецепт, который назвали «Соль и сахар». Слой боло де фуба, слой молочного пудинга.

Прабабушка Элиза и донья Элизабет собирались вместе открыть пекарню и назвать ее в честь своего нового легендарного рецепта. Но потом донья Элизабет предала прабабушку, продав рецепт кондитерской фабрике, и на свет появился «Сахар». Пекарня, которую донья Элизабет открыла прямо через дорогу от гостиницы на деньги, которые заплатила ей фабрика.

Большие деньги. Цена за предательство.

Когда хозяин гостиницы умер, она перешла к моей прабабушке, которая превратила ее в пекарню и назвала «Соль». Мой дом.

И вот мы с мамой сейчас, спустя несколько поколений, все еще враждуем с Молиной.

Видите ли, в моем районе, где люди редко покидают семейные дома, время будто стоит на месте, а старые раны не заживают. Возможно, оно и к лучшему: эти раны напоминают о том, кому можно доверять, а кому – нет.

Мама пытается вернуть меня в «Соль», и я дрожу, когда делаю первый шаг, мои ноги все еще онемевшие.

– Элис, – окликает за нашими спинами сеу Ромарио. – Если у тебя найдется минутка, я хотел бы с тобой поговорить.

Я смотрю на маму, ожидая услышать, что она скажет «нет». Ей нельзя заходить в «Сахар». Молина бросят ее в кастрюлю и подадут на ужин.

Но, несмотря на гневный взгляд, она смотрит на сеу Ромарио и кивает в знак согласия.

– Мама?

Донья Эулалия выглядит такой же удивленной, как и я.

– Отец, нет. Это не очень хорошая идея. Эти люди уже устроили грандиозный скандал. Я не хочу, чтобы они тебя расстраивали.

Он игнорирует ее, все еще глядя в упор на маму.

– Элис, прошу сюда.

Я тяну маму за руку, чтобы остановить ее.

– Послушаем, что он хочет сказать, – говорит она, словно бросая вызов.

Я боюсь, что в своем горе мама хочет получить возможность разрушить между нашими семьями все раз и навсегда.

5

ПЯТНИЦА, 22 АПРЕЛЯ

Я прожила всю свою жизнь через дорогу от Молины, но в «Сахаре» нахожусь впервые.

Оформление внутри очень безвкусное. Мерцающие огоньки в форме сосулек, свисающих с потолка. Красные стены, как и фасад, оттенка одежды Санта-Клауса. Стеклянные полки и прилавки отполированы до блеска, ни единого признака отпечатков пальцев или запотевших следов от детского дыхания.

Сзади полупрозрачная стенка с прорезями для витрины. Большинство из них уже пусты, но основное место в центре занимает ассортимент боло де роло, знаменитой выпечки сеу Ромарио. Специальное освещение демонстрирует традиционно сверхтонкие спиральные слои – по его словам, в этом рулете двадцать слоев – промазанных гуавой и пересыпанных сахарными гранулами, которые блестят, как россыпь кристаллов.

Полки справа и слева ломятся от мармелада, ярких конфет, пудингов из сгущенного молока, печенья, пирожных и сладких булочек, наполняющих воздух сильным сладким ароматом, который как будто и в самом деле можно попробовать на вкус. Словно вы оказались на кондитерской фабрике.

Некоторые покупатели «Соли» и «Сахара», которые наблюдали за катастрофой с тортом снаружи, устремляются за нами под предлогом получения образцов паштейш де ната[25], которые предлагает за прилавком младший пекарь. Когда пекарь видит, что мы входим в кондитерскую, она замирает, все еще протягивая поднос.

Мой желудок скручивается в узел.

Когда толпа немного расступается, я замечаю знаменитый рецепт молочного пудинга доньи Элизабет Молина, запертый в стеклянной коробке на стене. У меня отвисает челюсть. Наверное, я не ожидала, что ее рецепт будет так похож на рецепт моей прабабушки в «Соли». Если бы не вражда наших семей, рецепт доньи Элизабет был бы второй половиной. Не полярной противоположностью, а родственной душой.

– Пожалуйста, следуйте за мной, – приглашает сеу Ромарио, ведя нас вокруг прилавка, и меня захлестывает адреналин. Потому что нет ничего более святого, чем мир за главным прилавком пекарни. Это место, где наука превращается в магию. Что бы сказала бабушка, если бы увидела нас сейчас?

Донья Эулалия пробегает мимо нас к сеу Ромарио.

– Отец, подожди. Я не хочу, чтобы ты разговаривал с ними наедине, – говорит она тихим голосом. – Мы тоже должны участвовать в этом разговоре.

– «Мы»? – хмурится сеу Ромарио.

– Мы с Педро, – объясняет она, и при упоминании Педро он кажется удивленным. Она быстро добавляет: – Да, он дома. Приехал сегодня днем.

– Педро! – зовет сеу Ромарио. От его голоса даже фундамент пекарни вздрагивает.

– Отец, следи за своим давлением, – умоляет донья Эулалия.

Педро выходит из кухни «Сахара», вытирая торт с лица тряпкой для мытья посуды.

– Дедушка, – приветствует он, опуская глаза в знак почтения.

Позади него на кухонном полу я замечаю его синий рюкзак, тот, с которым он ходит в школу. Он раздут от его вещей, даже молния разошлась. Как будто Педро предпочитает таскать с собой весь свой гардероб, куда бы ни шел.

Сеу Ромарио смотрит на него долгим взглядом, и глаза Педро остаются прикованными к собственным измазанным тортом ботинкам.

– Стало быть, ты вернулся, – говорит мужчина, и, возможно, это мое воображение, но в его тоне есть намек на «я же тебе говорил».

– Да, да, – вмешивается донья Эулалия. – И он никуда не денется, верно, Пью?

Пью? Я подавляю смешок, который вызвало у меня это прозвище. Педро свирепо смотрит на меня.

Он открывает рот, чтобы что-то сказать дедушке, но тот отворачивается, не давая ему шанса, и я ловлю обиженный взгляд Педро, брошенный деду в спину.

– Иди с дедушкой, – одними губами говорит Педро его мать, и после некоторого колебания он сдается.

Должно быть, между ними что-то произошло. Интересно, не по этой ли причине Педро уехал так внезапно?

Донья Эулалия входит в кабинет сеу Ромарио следом за Педро, даже не оглядываясь, чтобы посмотреть, идем ли мы за ней.

Комната такая же узкая, как кабинет бабушки в «Соли», ненамного больше чулана для метел. Пахнет одеколоном. Сильно. Удушающе. По обе стороны стола стоят картотечные шкафы.

И везде, где есть свободное место на стенах, висят в рамках награды за выдающиеся достижения в выпечке кондитерских изделий, полученные сеу Ромарио в молодые годы. Он усаживается за стол. Прикрывает налитые кровью глаза, как будто плохо спал в последнее время. Донья Эулалия становится справа от него, Педро обнимает дедушку слева. Перед столом есть только один свободный стул, поэтому я жестом приглашаю маму присесть.

И на нас опускается неловкое молчание.

Сеу Ромарио ерзает на стуле, словно пытаясь найти более удобное положение. А потом улыбается.

У меня тут же пересыхает в горле, потому что я не думаю, что когда-нибудь видела, как этот человек улыбается. По крайней мере, не так, и уж точно не нам. Улыбка достигает его глаз и затуманивает их.

– Тебе когда-нибудь говорили, что ты очень похожа на своего отца, Ларисса? – спрашивает он.

Я вижу, как мамины руки сжимаются на подлокотниках кресла, костяшки пальцев белеют.

Папа погиб до моего рождения, так что мне так и не пришлось его увидеть. Но я видела фотографии.

– Конечно… – отвечаю я сеу Ромарио.

– У Габриэля тоже была похожая, как бы это сказать, предрасположенность к неуклюжести.

Я чувствую, что краснею. Не пойму, кого он оскорбляет – папу или меня. Или, может быть, нас обоих.

Когда папа был немного старше меня, он работал в «Сахаре», помогая Молине с бухгалтерией, но эта сторона истории моих родителей кажется мне почти нереальной. Мама никогда не говорит об отце. Его гибель – тяжелая для нее тема.

Я действительно слышала, как Изабель однажды спросила маму, каково это – влюбиться в кого-то из «Сахара». Это был невинный вопрос от чересчур любопытного, но все равно любимого друга семьи, но мама не проявила снисхождения. Тогда я впервые услышала, как она огрызается на любого, кто спрашивает ее об отце.

«Габриэль не из «Сахара», – поправила ее мама. – Он работал в «Сахаре». Это большая разница. Он вовсе не был одним из них».

Услышав, что сеу Ромарио так неожиданно заговорил об отце, я задаюсь вопросом: каково ему было, когда один из его сотрудников влюбился в Рамирес?..

Он продолжает:

– Однажды, когда Габриэль попытался переставить большую миску сливочного крема, он…

Мама вскакивает со своего места.

– Так вот почему вы попросили меня о разговоре? Чтобы удивиться сходству между моей дочерью и ее отцом?

– Как ты смеешь повышать голос?! – кричит донья Эулалия.

Сеу Ромарио нервным жестом просит маму остаться.

– Пожалуйста, пожалуйста, я не хотел ничего пло- хого.

Она, прищурившись, долгую секунду смотрит на него и снова садится, на этот раз на самый краешек сиденья.

– Мы забываем истинную причину, по которой мы здесь, – говорит донья Эулалия. – Педро усердно трудился над приготовлением этого свадебного торта в соответствии с поступившими в последнюю минуту требованиями клиентки! Это был прекрасный торт, отец. Девчонка Рамирес нацелилась прямо на него!

– Почему Педро пытался вынести слои собранными, – спрашивает сеу Ромарио, – несмотря на конкретные инструкции, которые я оставил насчет того, что их следует везти отдельно?

Педро выглядит уязвленным. Я не могу поверить, что он только что получил выволочку у нас на глазах.

– Водитель опоздал, и я изо всех сил старался побыстрее доставить заказ.

– Отговорки, – парирует дедушка, и кончики ушей Педро, торчащие из-под измазанных в торте спутанных волос, становятся ярко-красными. – Всегда одни и те же отговорки. Когда ты научишься следовать моим инструкциям?

– Дедушка… я имею в виду, шеф, я не хотел…

– Я не собираюсь сейчас с тобой препираться. – Сеу Ромарио делает нетерпеливый жест рукой. – Эулалия, Педро, оставьте меня, я поговорю с Рамирес.

Педро в мгновение ока исчезает за дверью, но донья Эулалия медлит.

– Отец, я думала, мы договорились, что будет лучше, если мы с Педро…

– Выйди.

Она повинуется, но перед тем бросает на нас последний злобный взгляд. И в тот момент, когда она уходит, я словно становлюсь свидетельницей того, как спадает волшебная вуаль. Плечи сеу Ромарио горбятся, как будто он перед своей семьей пытался казаться сильнее.

– Теперь, когда мы можем поговорить наедине, – его голос срывается, – я хотел бы выразить свои глубочайшие… Мои самые… Элис, твоя мама – она… она не заслужила такой участи.

Болезненный всхлип подступает к моему горлу, угрожая вырваться наружу. Я не могу поверить, что вот-вот расплачусь перед ним. Не могу поверить, что вот-вот позволю себе растаять, когда все, чего я хочу… Все, чего я хочу…

Мне хочется на него наорать.

Я хочу спросить его, почему он был так жесток с бабушкой все эти годы.

Хочу припомнить ему каждый раз, когда он заставлял ее плакать. Но я не могу.

Не могу орать на сеу Ромарио, не тогда, когда у него слезы на глазах.

– Я знаю, у нас были разногласия, но, поверь мне… – Он достает из кармана рубашки носовой платок и вытирает глаза. – Поверь, я так сожалею, что Джульетта… что она…

Его плечи вздрагивают, как вздрагивает гора, которая вот-вот рухнет, и я смотрю на маму. Ее губы плотно сжаты, а лицо становится все краснее и краснее. Ноздри раздуваются с каждым вдохом, и кажется, что она начинает учащенно дышать.

– Вы ненавидели мою мать, – говорит мама хриплым от едва сдерживаемого гнева голосом.

– Я знал ее с тех пор, как мы были детьми, когда наши матери позволяли нам играть вместе, пока сами работали над рецептами «Соли» и «Сахара». – Он тяжело дышит, как будто пытается подыскать слова. – Несмотря ни на что, я уважал Джульетту Рамирес.

Сеу Ромарио внезапно разражается громкими, горестными слезами.

В кабинет влетает донья Эулалия.

– Ты его расстроила! – обвиняет она маму.

Я замечаю, что Педро вернулся к двери, он выглядит потрясенным. Позади него множество любопытных пекарей и покупателей вытягивают шеи, не смея подойти слишком близко, но все же изо всех сил стараясь подслушать. Когда он смотрит на меня, я вижу в его глазах замешательство. Кажется, он не знал новостей о бабушке.

Рыдание вырывается изо рта мамы, как икота. Я хочу вытащить ее из «Сахара», но я приросла к земле, не в силах спасти из этого хаоса ни ее, ни себя.

– Как вы смеете так говорить, когда столько лет ее мучили! – кричит на него мама.

– Убирайся! – вопит донья Эулалия. Ее лицо искажается таким гневом, что слезы катятся по щекам.

Педро поспешно встает между доньей Эулалией и мамой, чтобы удержать свою мать подальше от нас.

Мама отодвигает стул и встает, чтобы уйти. Я отпрыгиваю в сторону в последнюю секунду, когда он врезается в стену, в результате некоторые сертификаты падают, по всему полу разлетаются стекла.

– УБИРАЙСЯ! – Донья Эулалия верещит так, что у нее на лбу вздувается жила.

Мама делает шаг к столу.

– Если вы перейдете мне дорогу, если будете тыкать пальцами в мою дочь, если попытаетесь навредить моему бизнесу, я без колебаний буду с вами бороться, – говорит она, в упор глядя на сеу Ромарио. – Можете сколько угодно говорить, что сожалеете, но это не сотрет годы боли, которые вы причинили моей матери. Наша вражда в силе. Моя мать прожила свою жизнь не напрасно!

Мамины слова звучат как официальное объявление войны.

6

СУББОТА, 23 АПРЕЛЯ

На следующее утро я нахожу маму на кухне «Соли».

Покупателей пока нет, что очень необычно для субботы. Но я надеюсь, что это просто означает, что большинство людей не в курсе, что мы снова открылись.

– Ты встала, – говорит она, взглянув на наручные часы.

– Не могла уже больше спать.

По кухне разливается тепло и аромат свежего хлеба – тыквенного, черного с семенами кунжута, посыпанных орегано багетов. Я замечаю свежий букет подсолнухов, лежащий перед рецептом прабабушкиного боло де фуба. Бабушка обычно оставляла эти цветы для своей матери, как будто рецепт за стеклом на стене был святыней. Теперь цветы здесь, чтобы в первый раз почтить бабушку.

Мама ловит мой удивленный взгляд.

– Почему бы тебе не пойти и не взять пару табуреток? – говорит она. – Давай позавтракаем на кухне.

Когда я возвращаюсь с табуретками, мама уже расставляет на деревянном прилавке тарелки.

Сладкий картофель. Пюре из батата под вяленой говядиной. Французский хлеб. Сливочное масло. Миска теплого кускуса. Как будто она пытается накормить целую армию.

– Я не очень хочу есть, – признаюсь я.

– Это на тебя не похоже – отказываться от завтрака, – замечает она, подмигивая. И мое сердце замирает, потому что мама подмигивает точно так же, как раньше подмигивала бабушка. – И ты почти не ела прошлым вечером. Тебе нужно поесть.

Я присоединяюсь к ней у стойки, стараясь не думать о том, что без третьего табурета в центре, чтобы уравновесить нашу семью, стойка кажется намного шире, чем она есть на самом деле.

Завтрак начинается в молчании, только холодильник гудит на заднем плане.

Я добавляю сливочное масло к батату, и ложка тает у меня во рту, согревая изнутри. Беру по одному маленькие кусочки оставшейся со вчерашнего вечера вяленой говядины и жую их с закрытыми глазами. Позволяю соленому аромату распространиться по моим вкусовым рецепторам, чтобы разбудить их один за другим.

Затем придвигаю поближе миску с молочным кускусом, вдыхая ароматный коричный пар. Я пытаюсь сосредоточиться на жевании, но боль в моем сердце не стихает.

Я не могу продолжать притворяться, что прошлым вечером у нас не было стычки с Молиной.

– Мам, я хотела сказать… Мне очень жаль.

– Не нужно извиняться, – говорит она, медленно нарезая буханку хлеба.

– Я не нарочно уничтожила торт. Я подошла, чтобы сказать им, чтобы они перестали смеяться. Чтобы перестали шуметь, когда бабушка только что…

Я все еще не могу это произнести.

Мама делает глоток кофе – черного, без сахара, – затем ставит чашку на стол.

– Забудь о прошлом вечере. – Она кивает на тарелки передо мной. – Твоя еда стынет.

Как я могу забыть о прошлом вечере? Сеу Ромарио расплакался перед нами и сказал, что уважал бабушку. Все это бессмысленно.

Холодильник начинает шипеть, как будто давится невысказанными словами, и мама бросает на него настороженный взгляд.

– Не хватало, чтобы еще и ты сейчас сломался, – бормочет она.

– Что имел в виду сеу Ромарио прошлым вечером? – спрашиваю я, и по тому, как напрягаются мамины плечи, понимаю, что она больше не хочет об этом говорить.

– Ешь, Лари.

– Что он имел в виду? – настаиваю я, откладывая ложку. Колокольчики в «Соли» тихо звенят, и мама убегает в пекарню, как будто рада сбежать от меня.

Я слышу, как она говорит:

– Доброе утро. Чем я могу вам помочь?

Я иду присоединиться к ней. Может, я и не пекарь, но думаю, мне следует хотя бы начать принимать заказы.

В «Соли» стоит клиент, которого я раньше не видела: белый мужчина, вероятно, лет тридцати с небольшим, высокий и подтянутый, в дорогом черном костюме. Он вполглаза посматривает на маму, его необычные светло-голубые глаза оценивают помещение.

– Доброе утро, – отзывается он через несколько долгих секунд, как будто только что вспомнил, что нужно ответить.

Он не похож на туриста – у него на шее нет фотоаппарата, – так что, возможно, он наш новый сосед, который хочет позавтракать перед тем, как отправиться на деловую встречу субботним утром.

Мама слегка хмурится, но продолжает улыбаться.

– Добро пожаловать в «Соль», – говорит она. – Дайте мне знать, если захотите попробовать образец.

– Обязательно, – говорит он, засовывая нос в бабушкины банки с фруктами. Когда он наконец подходит к главному прилавку, он сразу же начинает осматривать товары, которые мама уже выставила на прилавок этим утром. За стеклом лежат эмпадиньяс – круглые, идеально золотисто-коричневые пирожки в горшочках, начиненные рубленой курицей и зелеными оливками.

Люди обычно знают, чего хотят, когда заходят в нашу пекарню. Пять буханок хлеба. Эмпадиньяс с креветками. Может быть, квентинью[26] навынос, теплый кускус с говядиной по рецепту от «Соли». Но мужчина, кажется, не торопится, хмурит брови, он больше похож на инспектора, чем на покупателя.

– Это мои любимые, – говорю я, указывая на поднос с коксиньей, изо всех сил стараясь быть любезной, как это сделала бы бабушка. – Они начинены сыром катупири[27]. Не хотите попробовать образец?

– Что ты делаешь? – тихо шипит на меня мама.

– Я надеялась, что смогу помочь сегодня в «Соли».

– Лари, нет… – начинает мама, но мужчина внезапно перестает таращиться по сторонам, и ее внимание снова переключается на него. – Что вам подать? – с очередной улыбкой спрашивает она.

Он достает из кармана костюма визитную карточку и протягивает ее маме.

– Меня зовут Рикардо Перейра, – говорит он, изображая улыбку, в которой больше зубов, чем сердечности. – Я юрист, представляющий интересы супермаркета «Сделки-Сделки». Мы рассматриваем возможность покупки места по соседству, чтобы открыть свое новое кафе, и я хотел бы сделать вам предложение.

7

СУББОТА, 23 АПРЕЛЯ

«Сделки-Сделки» появились в самом центре нашего района два года назад.

Строительство было быстрым, как будто здание и огромная парковка появились из ниоткуда посреди ночи. Автомобильное движение переориентировалось в их сторону. Пешеходное движение на наших улицах тоже поредело, потенциальные новые клиенты и туристы клюнули на их хитроумные мероприятия.

В следующее Рождество парень, одетый Санта-Клаусом, приземлился на их стоянку на вертолете. Люди были поражены. Шоу собрало сотни клиентов и телевизионные съемочные группы.

– В этом году я закрываю свое предприятие! – объявил Санта всем, кто слушал. – Я отправил эльфов в отпуск, потому что делаю покупки в «Сделках-Сделках» и вам советую!

После этого однажды вечером соседи собрались в «Соли», чтобы обсудить будущее района. Все пришли. Ну, все, кроме Молины.

– Ступай наверх, – велела мне мама, когда все собрались. – Разве тебе не нужно сделать уроки?

– Я хочу присоединиться к собранию, – шепнула я ей.

– Это тебе не детские игры.

Она произнесла эти слова перед всеми, как будто я была упрямым ребенком, не желающим ложиться спать после ее отхода ко сну. Я собиралась возразить, но бабушка ее поддержала.

– Слушайся маму, – сказала она, не оставляя мне ни единого шанса. И это было больнее, чем унижение от того, что со мной на глазах у соседей обошлись как с ребенком.

Я развернулась, направляясь к лестнице, но едва внимание мамы снова переключилось на собравшихся, спряталась в тени, слушая, как она читает статью о «Сделках-Сделках» и их сомнительных рыночных экспериментах в Южной Америке. О том, как они обосновываются в районах вроде нашего и снижают цены на фоне тех, что предлагают семейные продуктовые магазины.

У компаний, подобных этим, достаточно крепкая система безопасности, чтобы они могли управлять своим магазином в условиях дефицита, так что они могут давить малый бизнес, не давая ему возможности конкурировать. Они уничтожают предприятия вроде «Соли» и наших соседей одно за другим, до последнего.

Это был первый раз, когда я услышала термин «хищническое ценообразование», и представила себе волков, выслеживающих добычу. Острые когти. Оскаленные зубы. На мгновение я даже забыла, что разозлилась на маму и бабушку. Я просто так… испугалась за «Соль». За всех.

– Мы не можем позволить, чтобы это случилось с нами, – сказала мама. – Я предлагаю покупать только друг у друга. Если мы будем поддерживать наших соседей и не дадим «Сделкам-Сделкам» вести их бизнес, может быть, тогда они уйдут.

Я наблюдала, как соседи столпились у прилавка «Соли», каждый подписывал бойкот. Но когда подошла очередь доньи Марты, местного флориста, она запаниковала.

– Они отомстят! – крикнула она.

– Ну и что? – возразил сеу Флориано, торговец шашлыками. – Мне они уже угрожают. Моя лавка находится в самом конце торгового ряда, а они хотят расширить свою парковку до улицы прямо за ней. Но я не позволю им победить. Мы должны держаться вместе. Дайте им знать, что мы не сдадимся без боя!

– Ты не можешь позволить им запугать себя, – сказала бабушка, пытаясь успокоить подругу.

– Вам легко говорить, – уперлась донья Марта. – Но вы еще не видели, на что они способны! «Сделки-Сделки» строят теплицу! Теплицу со всевозможными растениями, которая задавит мой бизнес! Джульетта, просто подожди, пока они придут за тобой. Когда они расширят свою пекарню и ты не сможешь конкурировать с сотнями дешевых батонов фабричного производства, которые они примутся поставлять в наш район, ты поймешь, что я имела в виду! Бойкот ни к чему не приведет, только разозлит их. Когда ты приглашала нас сегодня вечером, я думала, у тебя есть реальный план.

Это прозвучало как угроза. Хуже. Это прозвучало как пророчество, и я впервые в жизни увидела в бабушкиных глазах тоску.

Я думаю, что именно тогда я впервые стала думать о «Соли» как о чем-то, за что я несу ответственность. Под угрозой оказалось все, что я знала. Все, что я любила. Моя жизнь в пекарне. Мои соседи. Я не хотела это терять. Я понимала, что должна что-то сделать, просто не знала что.

И вот, когда соседи ушли, а мама и бабушка удалились обратно на кухню, я на цыпочках подкралась к списку.

Осторожно, старательно вывела свое имя:

Лари Рамирес.

8

СУББОТА, 23 АПРЕЛЯ

– «Соль» не продается, – решительно говорит мама.

– Разве вам не интересно хотя бы услышать наше предложение? – спрашивает мужчина липким, как мед, го- лосом.

– Нет, спасибо. – Мама бросает его визитку на стойку и скрещивает руки на груди. Я тоже скрещиваю руки. – Как я уже сказала, «Соль» не продается.

– Видите ли, в этом районе есть много отличных мест для кафе. – Мужчина оглядывается через плечо на улицу, как будто прикидывает варианты, и, возможно, это мое воображение, но его взгляд слишком долго задерживается на «Сахаре». – Но мне особенно приглянулось это здание. Не хотелось бы отказываться от такого хорошо зарекомендовавшего себя места, даже не дав ему шанса.

От того, как он произносит слово «приглянулось», у меня по спине пробегает холодок, как будто мой дом – это превосходный стейк, в который ему до смерти хочется вонзить зубы.

– Мы не продаемся, – повторяю я мамины слова.

Его голубые глаза медленно поворачиваются ко мне, и я чувствую, как по рукам вверх и вниз бегут мурашки.

Мамина рука предупреждающе ложится мне на плечо.

– Простите, что разочаровываю, но в третий раз: мы не продаемся, – повторяет мама.

Она прекрасно контролирует голос, но ладонь на моей коже влажная.

– Оставьте себе мою визитку, – настаивает он с очередной зубастой улыбочкой. – Если передумаете, загляните ко мне в офис. Я не могу предложить вам много времени на раздумья, так как мы ведем переговоры и с другими местами. Но, скажем так… дадите мне свой ответ к концу мая?

– Нет, спасибо.

Он наклоняет голову, улыбка все еще приклеена к его лицу.

– Ладно, может быть, это рановато. Я понимаю ваши колебания. Как насчет конца июня? Примерно в День святого Иоанна? У вас будет целых два месяца, чтобы все обдумать. Звучит справедливо?

– Справедливо?! Разве вы не слышали, как моя мама сказала, что мы не продаемся? – огрызаюсь я, и мама снова сжимает мое плечо.

– Если у вас за это время возникнут вопросы, не стесняйтесь позвонить или написать мне по электронной почте, – говорит он, не обращая внимания на мой тон.

Быстро кивнув маме, он уходит так же тихо, как и вошел, как волк, которым он и является; колокольчики над дверью едва издают звук.

Мама убирает руку с моего плеча и выдыхает.

– Иди одевайся.

– Зачем? Мы куда-нибудь идем?

– Так и есть. Донья Сельма пригласила тебя навестить ее в «Голосах».

«Голоса» – это некоммерческий общественный центр, которым руководит донья Сельма, в нем бесплатно обучают детей и подростков многим внешкольным программам. У них даже есть бесплатный детский сад, и мы с бабушкой каждые выходные приходили туда волонтерами. Но с тех пор как бабушка заболела, я не приходила. Мама начинает говорить, как важно, чтобы мы вернулись к нашим старым привычкам, но я слушаю вполуха, потому что через окно вижу, как парень из «Сделок» переходит улицу, направляясь к «Сахару».

Я с бьющимся сердцем подбегаю к витрине и вскарабкиваюсь на нее.

Молина не подписывали письмо бойкота, и мне всегда было интересно, ведут ли они бизнес со «Сделками». Зная, насколько они ужасны, вероломны и эгоистичны, держу пари, что так оно и есть.

– Он и Молина собирается сделать предложение? – спрашиваю я маму.

Стекло от моего дыхания запотевает как раз в тот момент, когда он входит в «Сахар».

Когда я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на маму, я замечаю, что она взяла его визитную карточку и изучает ее. Мое тело пронзает внезапная волна страха, как будто сама карточка может причинить ей боль.

– Мама!

Она испуганно роняет визитку.

– Иди одевайся!

Но прежде чем я успеваю пошевелиться, прямо перед «Сахаром» возникает переполох. Я оборачиваюсь как раз вовремя, чтобы увидеть, как юрист «Сделок» выбегает из пекарни, а сеу Ромарио кричит с порога, чтобы он убирался. Донья Эулалия и Педро изо всех сил пытаются удержать сеу Ромарио, который явно собрался гнать мужчину через всю улицу.

– Ларисса, не заставляй донью Сельму ждать. – Мама щелкает пальцами, чтобы заставить меня сосредоточиться. – Твоя бабушка не хотела бы подводить «Голоса».

– Ты хочешь, чтобы я пошла в «Голоса»? Сейчас?

Должно быть, она замечает панику в моих глазах, потому что ее лицо немного смягчается.

– Они не могут заставить меня продать «Соль». Понимаешь? Я не собираюсь продавать «Соль».

– Я знаю, но что, если он вернется? Я должна быть здесь, чтобы защитить «Соль». – От страха мои мысли кружатся в каком-то вихре. – Я думаю, что должна начать помогать тебе. Он, наверное, считает, что ты совсем одна. Но с этого момента я поддерживаю тебя. «Соль» – это и мое дело.

Я хватаю тряпку для мытья посуды, чтобы начать вытирать столы, но мама вырывает ее у меня.

– «Соль» не для тебя! – Мама повышает голос. – Это не твое дело.

– Но…

– Мы с твоей бабушкой усердно трудились, чтобы тебе не пришлось работать в «Соли». Школа – вот твое дело. В этом году у тебя вступительные экзамены, а я что-то не вижу, чтобы ты прилежно училась. Может быть, тебе наплевать на мои жертвы, но неужели ты не считаешься с жертвами своей бабушки?! Она всю жизнь боролась, чтобы обеспечить тебе то, чего у нее самой не было! Лучшее будущее! Как ты сможешь стать первой Рамирес, поступившей в университет, если не проявляешь самоотверженности?

Я чувствую, как подступают слезы, но делаю глубокий вдох, чтобы их сдержать.

– Мне не все равно, – тихим голосом возражаю я, чтобы еще больше не расстраивать маму. – Я буду больше учиться. Начну прямо сейчас.

– Нет, ступай в «Голоса». – Мама трет переносицу, как будто пытается унять головную боль. – Донья Сельма ждет. Будешь заниматься, когда вернешься домой.

– Хорошо, – сдаюсь я, проходя мимо мамы к лестнице.

– Лари, подожди.

Я останавливаюсь на нижних ступеньках.

Она вздыхает.

– Я не хотела на тебя кричать.

– Я знаю. – Я пытаюсь улыбнуться, чтобы успокоить ее сердце.

Никто из нас не знает, как жить без бабушки, но нам придется найти способ стать сильнее, особенно сейчас, когда «Сделки-Сделки» рыщут у нашего порога.

9

СУББОТА, 23 АПРЕЛЯ

Обычно улицы были бы полны туристов, которые приезжали сюда прямо из аэропорта в Ресифи[28]. Я выросла, наблюдая, как они направляют свои камеры на все, от свернувшихся калачиком сонных ленивых кошек на пороге boteco[29] до воздушных змеев в небе.

Но единственные туристы, которых я вижу по пути к автобусной остановке, – это две женщины, которые задержались у ателье, делая селфи перед висящими зонтиками для фрево[30]. И это примерно все.

У меня в груди возникает неприятное чувство, я беспокоюсь, что «Сделки-Сделки» снова что-то замышляют. В Олинде приближаются праздничные мероприятия. Праздники в честь святого Иоанна на северо-востоке проходят с размахом, начинаются с мая и продолжаются до июля. Что, если супермаркет организует свое мероприятие и перетянет торговлю на себя? Достаточно ли бойкота, чтобы обеспечить нам безопасность? Мои соседи отказались покупать в «Сделках», но как насчет ту- ристов?

Мы полагаемся на туристов, чтобы стимулировать местную экономику. Это твердят даже маленькие дети в округе, прежде чем узнают, что означает слово «экономика». Но непохоже, чтобы туристы вообще знали о нашем затруднительном положении. А если узнают… Будет ли это что-нибудь для них значить? Поддержат ли они нас?

Я иду по улице, и мне хочется плакать оттого, что я замечаю все, что не хотела видеть в прошлом году, когда здоровье бабушки начало ухудшаться.

Пустых витрин становится все больше и больше. Оставшиеся магазинчики, в большинстве из которых торгуют кружевами и кожаными сандалиями, кажутся заброшенными, их двери и окна широко распахнуты, как будто они пытаются привлечь новых покупателей и туристов так же, как в душные дни приглашают внутрь прохладный морской бриз.

Тем временем появились новые предприятия. Помодней. Пришлые люди захватывают в районе заведения, которые когда-то принадлежали бабушкиным друзьям. Лавка старого флориста теперь превратилась в магазин по продаже дизайнерских солнцезащитных очков.

Солнцезащитных очков!

Все вокруг так быстро меняется. Слишком быстро. Это заставляет меня чувствовать себя беспомощной, как будто я подвожу бабушку.

Она выросла в этом районе. Знала его как свои пять пальцев. И все же во время наших прогулок она всякий раз останавливалась у церкви и смотрела на простирающийся до горизонта сине-зеленый Атлантический океан, как будто любовалась открывшимся видом впервые. Как будто она была туристкой, указывающей на каждую деталь, которая привлекла ее внимание, на каждую мелочь, которая заставила ее улыбнуться.

Когда я спросила ее, почему она так делает, она сказала, что важно снова и снова влюбляться в свой район.

Странно возвращаться в «Голоса» без бабушки.

Каждое субботнее утро мы приезжали сюда, чтобы доставить партию хлеба, а мама оставалась, чтобы позаботиться о «Соли». Бабушка часто задерживалась на несколько часов, болтая с доньей Сельмой, в то время как я помогала волонтерам с играми и мероприятиями в детском саду.

Когда я вхожу внутрь, донья Сельма выходит из кухни.

У меня перехватывает дыхание.

Сегодня она в том светло-желтом, выгодно оттеняющем ее темно-коричневую кожу платье, которое подарила ей бабушка. Она говорила, что этот цвет выглядит так, словно в нем заключен весь солнечный свет мира.

Воспоминание заставляет меня улыбнуться, и в то же время мне хочется плакать.

Следом за ней из кухни выходит мужчина, на его рубашке поло написано «Сильвейра Констракшн». Он и донья Сельма пожимают друг другу руки, и она разочарованно улыбается.

– Мне жаль, что я больше ничем не могу помочь, сеньора, – выходя, говорит он.

Она замечает меня, и ее глаза загораются.

– Лари! Ты здесь! – Заметив у меня в руках коробку с хлебом, она упирает руки в бедра. – Я же говорила Элиси, чтобы она не беспокоилась. Вы, женщины Рамирес, такие упрямые. Но спасибо вам. Я очень ценю это.

Я заглядываю через ее плечо в кухню. Кажется, будто по комнате пронесся ураган. Повсюду лужи. Вся мебель сдвинута в сторону, покрыта пылью, в то время как часть стены и облицовочной плитки разворочены, обнажая трубы, и напоминают зияющую рану.

– Что случилось? – спрашиваю я.

– Такой беспорядок, я знаю. Некоторое время у нас были проблемы со старыми трубами, но мы все откладывали ремонт. И теперь нас настигли проблемы. Я чувствую, что где-то здесь таится жизненный урок, верно? – грустно усмехается она.

– Как же вы готовите для детей?

Донья Сельма бросает скорбный взгляд на плиту.

– Мы здесь ничего не можем приготовить. Я приношу немного еды, которую готовлю дома, но, видит бог, мне следует держаться подальше от плиты. Нас в значительной степени поддерживают пожертвования, сейчас больше, чем когда-либо.

Она выводит меня из кухни.

Это катастрофа. Большинство семей полагаются на то, что «Голоса» – это бесплатный дневной уход в течение всего дня. Как они будут жить дальше, если не смогут кормить детей?

– Что вы собираетесь делать? – спрашиваю я.

– В данный момент я собираю сметы цен от строительных компаний, но мы пока ничего не можем себе позволить. – Она успокаивающе сжимает мое плечо. – Не волнуйся. Возможно, мы устроим мероприятие по сбору средств. Может быть, посиделки с общественными лидерами и владельцами малого бизнеса?

Я не могу ничего поделать, но чувствую, что подвела «Голоса». Я так давно сюда не приходила.

– Мне действительно жаль. Я хочу помочь.

Донья Сельма берет у меня из рук коробку с хлебом.

– Ты уже помогаешь.

До нас доносятся голоса детей, играющих на задней площадке, и внезапно мои глаза затуманиваются от слез. Донья Сельма улыбается, притягивая меня в объятия.

– Как ты сегодня утром, дорогая? – спрашивает она. – Прошлый вечер выдался нелегким. До меня уже дошли слухи о встрече в офисе Ромарио… Жаль, что я не смогла остановить твою маму, но думаю, что Элиси нужно было поставить точку.

– Точку? Больше похоже на то, что она хотела все поджечь.

– Что, так плохо?

– Плохо – это мягко сказано. – Я испускаю долгий вздох, и она бросает на меня понимающий взгляд. – Но я больше беспокоюсь о будущем «Соли». Такое чувство, что бабушка была последней силой, которая оберегала нас.

Я рассказываю ей о сегодняшней утренней встрече с юристом «Сделок», и пока донья Сельма слушает, выражение ее лица становится все более и более серьезным. Когда я заканчиваю, она берет мои руки в свои.

– Джульетта знала, что это возможно, – говорит она. – Пусть это тебя не пугает. Этого они и хотят – заставить нас всех чувствовать себя загнанными в угол. Но ты не одинока, Лари. Против них объединилось целое сообщество.

Первые слезы катятся по моим щекам.

Наши финансовые проблемы для меня не новы – они стали очевидны примерно в то же время, когда появились первые признаки бабушкиной болезни. В январе прошлого года. Ровно через год после того, как появились «Сделки-Сделки».

Бабушка хотела работать в «Соли», как будто ничего не случилось, но она не могла продолжать работать по-прежнему. У нее кружилась голова, и она так хотела спать, что глаза у нее закрывались, даже когда она месила тесто. Она упрямилась, всегда говорила, что все в порядке, пока не упала в обморок.

Мы срочно отвезли ее в больницу. А потом…

Что ж, это видели все. Бабушка заболела. Она стала все чаще и чаще ходить к врачам. Бывали дни, когда «Соль» даже не открывалась. Мы либо были в больнице, либо бабушка была слишком измотана, чтобы работать, а мама не отходила от нее ни на шаг.

Я отчаянно хотела что-нибудь сделать, чтобы помочь. Я могла бы просто работать за прилавком, поскольку все, кого мама пыталась нанять, просили больше денег, чем она могла предложить. Но мама каждый раз отмахивалась от меня, повторяя свою мантру: «Ты будешь первой Рамирес, которая поступит в университет!» И, по ее словам, именно туда должна была направляться вся моя энергия, даже если мой собственный дом начинает разваливаться у меня на глазах.

Когда дела в пекарне пошли совсем плохо, бабушке пришла в голову идея подать заявление в Гастрономическое общество, престижную кулинарную школу и кулинарное объединение. Если бы ее приняли в ученицы, даже при том, что она была достаточно хороша, чтобы быть инструктором, она смогла бы принять участие в их большом ежегодном кулинарном конкурсе. В том конкурсе, который транслируется по телевидению и меняет жизни людей. Победители открывали собственные рестораны и получали звезды Мишлена!

Бабушка говорила, что это то, что нужно «Соли». Быть нанесенной на карту.

Как будто это был единственный способ удержать нас на плаву.

Но вступительный экзамен проводился три месяца назад, как раз когда бабушка почувствовала себя по-настоящему плохо. Ее не приняли. Мама была в ярости, что такому опытному пекарю, как бабушка, отказали.

– Что нужно «Соли», так это получить лучшие возможности для организации питания, чтобы дать нам толчок и вывести на потенциальных новых клиентов, – говорила мама. – Мы не можем связывать наши надежды с мечтами, с вещами, которые нам неподвластны, такими как кулинарные конкурсы.

Но не было никаких кейтеринговых мероприятий, за исключением того, которое украл у нас «Сахар».

В марте бабушку пришлось положить в больницу, и «Соль» совсем закрыла свои двери. Тем не менее бабушка продолжала учиться, чтобы поступить в Гастрономическое общество, надеясь попытать счастья в следующем году. Последние несколько дней в больнице бабушка постоянно раскладывала на кровати свои рецепты, изучая их при любой возможности.

Но ей так и не довелось увидеть, как осуществится эта мечта.

Я рыдаю в объятиях доньи Сельмы. Она прижимает меня к себе, поглаживая мою спину.

– У бабушки было так много мечтаний, – говорю я, и мое сердце разбивается на миллион кусочков. – Был ли когда-нибудь… Был ли когда-нибудь хоть какой-нибудь шанс? Или она была просто мечтательницей, как говорила мама?

– Нет ничего плохого в том, чтобы мечтать, любимая. Твоя прабабушка Элиза тоже была мечтательницей. Разве она не мечтала, что гостиница, которую она унаследовала, однажды превратится в пекарню? Она мечтала построить дом для себя и Джульетты. Дом, который теперь принадлежит твоей матери и тебе самой. Несмотря ни на что, сейчас ты здесь, воплощаешь мечту этой женщины.

Донья Сельма удерживает меня за плечи, заставляя посмотреть на нее. Когда я встречаюсь с ней глазами, я почти могу позволить себе найти утешение в ее словах. Но как мечта сможет выжить перед лицом стольких препятствий?

10

ПОНЕДЕЛЬНИК, 25 АПРЕЛЯ

В понедельник утром учительница Карла Пиментель хлопает в ладоши, чтобы разбудить сонных учеников.

– Слушайте! – говорит она. – Я знаю, что все переживают из-за последнего теста, но у меня есть для вас хорошие новости. Я поговорила с несколькими обеспокоенными родителями и подумала, что было бы неплохо дать каждому из вас шанс заработать дополнительные баллы.

Пиментель смотрит на меня, и у меня в животе появляется неприятное чувство, что она говорит это специально для меня. Обеспокоенные родители? Очень похоже на то, что речь идет о моей маме.

– Итак, вот вам небольшой тест, – говорит она, поворачиваясь, чтобы написать на доске уравнение. – Тот, кто сумеет его решить, может получить дополнительное очко к тесту за прошлую пятницу.

К тесту, который я бросила, не доделав, чтобы пойти на похороны бабушки. У меня скручивает желудок. Я не хочу, чтобы мои учителя, особенно Пиментель, думали, что мама вынуждена контролировать мои оценки. Математика в любом случае – мой лучший предмет, и я даже участвую в межшкольных математических олимпиадах.

Диего, Паулина и Талита вскакивают. Я думаю, конец семестра – это своего рода тревожный звонок для всех. Луана встает и подходит к доске, как модель на подиуме. Проходя мимо моего стола, она задирает нос, и ее «конский хвост» в стиле Арианы Гранде[31] раскачивается как маятник, едва не хлестнув меня по лицу.

Сколько бы я ни отказывалась от этого – и как бы неловко мне ни было это признавать, – я хочу, чтобы мама мной гордилась. Она с первого класса переживала за мои оценки. Я понимаю, что это просто ее способ сказать, что она любит меня, но снова и снова я задаюсь вопросом: есть ли для меня что-то большее, чем подготовка к олимпиадам по математике и вступительным экзаменам? Для мамы единственное, что имеет значение, – чтобы я проложила путь к университету, стала первой Рамирес, поступившей в университет, – даже если я не уверена, что это то, чем я хочу заниматься…

Я тяжело вздыхаю, беру синий маркер и начинаю писать рядом со своими одноклассниками. Мы все работаем в постоянном темпе, терпкий запах маркеров обжигает изнутри мои ноздри, и каким бы ржавым ни был сегодня мой разум, моя рука двигается, как дань мышечной памяти.

Через короткий промежуток времени я начинаю чувствовать оцепенение. Оцепенение – это хорошо, верно?

Мои руки замирают.

В пятницу вечером на кухне «Соли» я испытала нечто противоположное. Я почувствовала себя ближе к бабушке, чем когда-либо прежде. До того, как я обожглась маслом, я ощущала эту связь. Что-то произошло. Что-то, чего я не могу объяснить, как будто приготовление пищи связало меня с ней.

Хихиканье возвращает меня в реальность. Я оглядываюсь через плечо и вижу, как мои одноклассники бросаются к окнам. Пиментель отрывается от выставления оценок за своим столом, ее большие очки сползают на кончик носа.

– Что происходит? – встревоженно спрашивает она.

– Там на улице Педро убегает от вахтера! – объявляет Луана.

Педро – что?..

Я присоединяюсь к остальным у окна.

Наш класс находится на втором этаже, и сначала я вижу только узкую дорожку между задней частью школьного здания и забором. Затем замечаю вахтера, сеу Висенте, бегущего с журналом посещаемости в руке. Он всегда дежурит у школьных ворот, записывая имена детей, которые опаздывают или пытаются прогулять занятия. Многие из нас годами оттачивали способы его избегать.

Когда сеу Висенте скрывается из виду, Педро выходит из своего укрытия на другом конце здания, волоча за собой лестницу, и все ликуют, как будто он – Индиана Джонс, спасшийся от гигантского валуна.

Я закатываю глаза.

– Педро Молина, не смей! – кричит Пиментель. – Спускайся сию же минуту! Я серьезно! Не лезь в мой класс!

Я возвращаюсь к доске, пытаясь заняться делом, но из-за того, что все подбадривают Педро, а Пиментель пребывает на грани истерики, я не могу сосредоточиться на решении последней части уравнения.

– Учительница, блудный сын вернулся! – слышу я его голос за спиной.

Его поклонники – я имею в виду его друзей – подбегают, чтобы втащить Педро через окно. Они потрясены и приветствуют его возвращение в школу. Некоторые вроде Луаны замирают с влюбленными глазами. Пиментель выглядит измотанной, как будто она вот-вот упадет в обморок.

– Ты прямо как Ромео, – лучась улыбкой, произносит Луана. В пятом классе у них был роман. Все говорят, что однажды они снова будут вместе.

Кого это волнует?

Он драматично берет ее руку и целует тыльную сторону ладони.

Луана выглядит так, словно вот-вот растает.

С меня хватит. Я отворачиваюсь и прикусываю нижнюю губу, пытаясь снова включиться в работу. Но мысленный образ Педро, примостившегося на подоконнике, все еще сидит в моей голове, как угревая сыпь.

– Что. За. Гений, – бормочу я.

И тут же я понимаю, что привлекла его внимание.

– Что? – переспрашивает он у меня за спиной.

Я резко вдыхаю, но Пиментель делает ему выговор, прежде чем я успеваю что-то сказать.

– Педро, иди к директору, – говорит она. – То, что ты сделал, неприемлемо! Ты мог упасть и сломать себе шею!

– Если решишь уравнение, можешь получить дополнительный балл, – говорит ему Луана, и он одаривает ее улыбкой.

– Ступай к директору, – повторяет Пиментель, но Педро все еще смотрит на уравнение над моей головой.

Теперь, когда его лицо не испачкано тортом, я понимаю, что он немного изменился. Светло-карие глаза у Молина обычно яркие и озорные, как будто его мозг постоянно ищет хороший ответ. Но теперь они остыли. Взгляд затвердел. В этих глазах сквозит всепоглощающая усталость, и она, кажется, не только физическая. Куда бы он ни ездил в последние несколько недель, похоже, это была не очень хорошая поездка.

Когда он убирает челку со лба – он серьезно нуждается в стрижке, – его взгляд возвращается ко мне. Я отвожу глаза, пока он не решил, что я на него пялюсь.

– Можно, я его решу? – спрашивает он учительницу.

– Ты хочешь решить уравнение? – Пиментель, похоже, приятно удивлена.

– Я пропустил несколько тестов, и мне действительно нужна дополнительная оценка. Можно мне его решить?

Он смотрит на нее щенячьими глазками. Остальные поддерживают его, умоляя ее позволить. Пиментель поправляет очки, и по ее лицу пробегает легкая тень тщеславия. Она, кажется, на секунду забывает о том, как нахально он ворвался в класс, и просто гордится собой: наконец-то она всех заинтересовала математикой.

– Ну… – она колеблется, но потом улыбается. – …давай.

Педро хватает маркер и пристраивается рядом со мной, чтобы начать работать.

– Но ты отправишься к директору, как только закончишь… – Голос Пиментель тонет в радостных возгласах друзей Педро.

Его рука так и порхает по доске, когда он решает строку за строкой. Он сообразителен, как и всегда. Даже Пиментель выглядит ослепленной. Это напоминает мне о всех тех случаях, когда она пыталась убедить его вступить в математический клуб. К счастью, он этого так и не сделал. Он знал, что я тоже буду там.

– Держу пари, я смогу закончить это раньше тебя, даже несмотря на то что пришел позже, – шепчет он мне.

Значит, он думает, что может бросить мне вызов?

– Давай.

Позади нас одноклассники начинают делать ставки, и наше соперничество возвращается, как будто оно никогда и не исчезало.

11

ПОНЕДЕЛЬНИК, 25 АПРЕЛЯ

Школа – наш с Педро способ продолжать вражду наших семей.

В дни тестов мы соревнуемся, кто наберет больше баллов. Во время занятий в спортзале мы всегда в разных командах. Даже во время обеда мы соревнуемся, кто первым встанет в очередь в кафетерии. Вечно соревнуемся. Вечно пытаемся доказать свою правоту.

Сегодняшнее поле битвы – белая доска.

– Ты точно знаешь, как устроить сцену… – бурчу я себе под нос.

Педро выдыхает.

– Я не собирался ничего говорить, но, говоря о сценах, не хочешь объяснить, зачем ты врезалась в меня тем вечером? – спрашивает он, наклоняясь, чтобы его было слышно сквозь все аплодисменты позади нас. От одного звука его голоса у меня по коже бегут мурашки.

– Ты имеешь в виду, когда я случайно с тобой столкнулась? – бросаю я на него многозначительный взгляд.

– Это действительно была случайность? – косится он на меня.

Меня бесит, что я чувствую на его одежде запах гуавовой глазури из пекарни его семьи, потому что мы стоим так близко, зажатые между одноклассниками и доской.

– Оставь меня в покое. – Я слегка толкаю его плечом, чтобы между нами было больше пространства, но в итоге выбиваю у него из рук маркер.

Наши одноклассники начинают обвинять меня в жульничестве.

– Клянусь, я не… – начинаю я, но Пиментель, глядя на меня, качает головой.

– Никаких драк, – предупреждает она.

Мои щеки вспыхивают от смущения. Отлично. Теперь даже Пиментель встала на сторону Педро.

Педро хватает другой маркер, бросая на меня убийственный взгляд из-под челки.

– Это тоже была случайность? – спрашивает он.

– Да.

– Тогда почему я не слышу извинений?

Он их не заслуживает. Но я знаю, что он просто использует это против меня, если я откажусь.

– Извини, – тихо говорю я, слова вырываются, как вырванные зубы. – И насчет торта – мне тоже жаль.

Педро усмехается.

– Нет, тебе не жаль.

Кровь в моих венах похожа на жидкий огонь.

– Я знаю, что такое ответственность, в отличие от тебя. Ты же отказываешься признать, что саботируешь мою семью. Я-то знаю, что твоя семья придумала эту ложь о крысах на кухне «Соли», чтобы украсть у нас свадебный заказ!

Педро выглядит так, как будто собирается возразить, но наши одноклассники позади нас шумят все громче. Теперь они болеют за Диего, который, кажется, наконец-то на правильном пути в решении уравнения. Он так счастлив, что делает драматический круг по классу, чтобы насладиться ажиотажем.

– Так вот почему ты в меня врезалась? – Он утверждает, а не спрашивает. – Я знал, что ты бываешь мелочной, но никогда не думал, что ты… не важно. – Он усмехается. – Мы не крали у вас клиентку. Она с нами контактировала. Ей тогда понадобился еще один поставщик тортов и пирожных. Мы просто выполнили свою работу.

– Но я видела, как ваши пекари загружали в фургон эмпадиньяс. Не отрицай!

– Знаешь что? У «Соли» нет патента на эмпадиньяс. Любая пекарня может…

Диего на радостях делает сальто и врезается в первый ряд парт. Позади нас поднимается большая суматоха по его спасению.

– У «Соли» и «Сахара» всегда был договор, и ты это знаешь, – говорю я. – Это такая черта Молина – наносить удар в спину, когда человек больше всего уязвим. Бабушка всегда говорила, не доверяй ни сковородкам с тонким дном, ни семье Молина…

Педро выглядит немного озадаченным. Я не знаю, слышал ли он это высказывание раньше, но, кажется, на этот раз я его достала.

Некоторое время он молчит, поднимает руку, чтобы продолжить решать свое уравнение, но выдыхает и поворачивается ко мне.

– Хочешь верь, хочешь нет, но это действительно была разовая ситуация. Клиентка заказала эмпадиньяс в «Сахаре», потому что в последнюю минуту не нашлось замены «Соли». Это не наша вина.

– Как удобно, – медленно произношу я. – В таком случае, возможно, мы начнем предлагать свадебные торты и нашим кейтеринг-клиентам!

– Время почти вышло! – объявляет позади нас Пиментель. – Диего, с тобой все в порядке?

– Вы считаете нас предателями, но знаешь, о чем я начинаю думать? – Педро понижает голос до сердитого шепота: – Я думаю, вы завидуете «Сахару». Сначала я подумал, что, когда я нес свадебный торт, тебя послала твоя мать. Но, кажется, месть – это больше по твоей части.

Его слова жалят.

Ненавижу самодовольное выражение его физиономии, когда он думает, что раскусил меня и мои гнусные планы уничтожить его семью.

Ненавижу, как он ухмыляется.

Все в нем ненавижу. Даже челку, которая постоянно падает ему на глаза.

– Как ты смеешь подвергать сомнению мою мораль, когда все знают, что твоя семья даже не подписала бойкот против «Сделок»? Кстати говоря, что было нужно этому юристу в «Сахаре»?

Наши одноклассники снова болеют за Педро, подначивая его закончить уравнение раньше меня. Он немного переоценивает ситуацию, одаривая их фальшивой улыбкой. Но когда он снова смотрит на меня, я понимаю, что застала его своим вопросом врасплох.

– Откуда ты знаешь, что он приходил? – шепчет он.

– Я видела, как он выходил из «Сахара».

– А я видел, как он выходил из «Соли», – парирует он с видом «ну что, попалась?!».

Долгую секунду мы смотрим друг на друга, его дыхание колышет пряди челки.

Ему не нужно ничего говорить. Я знаю, когда он пытается скрыть, что волнуется. Он самый высокомерный человек в Олинде, поэтому он не расспрашивал бы меня о «Сделках», если бы не боялся за «Сахар». Этот юрист, должно быть, тоже сделал им предложение.

Мы пристально смотрим друг на друга, а потом возвращаемся к работе.

Я почти заканчиваю решать и тут замечаю, что маркер Педро начинает давать сбой. Он ругается себе под нос, меняя еще несколько сухих маркеров.

Я удваиваю скорость, дописывая последнюю строку уравнения. Я уже предчувствую вкус победы, когда рука Педро внезапно пересекает мое поле зрения в попытке дотянуться до маркера справа от меня.

– Смотри, что делаешь! – жалуюсь я.

Когда Педро наконец отодвигается, я понимаю, что он натворил. Стер плечом половину моего уравнения. И теперь переводит взгляд с испорченной работы на мое лицо, и его рот превращается в фальшивую, преувеличенную букву «О».

Я до боли сжимаю в руке маркер.

– Педро, ты сделал это нарочно? – спрашивает Пиментель, заглядывая мне через плечо.

Я оборачиваюсь, чтобы посмотреть на нее.

– Да!

– Прости, – говорит он, положив руку на сердце, и едва сдерживаемая ухмылка приподнимает уголки его рта. – Серьезно, Ларисса. Я не хотел.

– Лжец! – протестую я.

– Лари, он уже извинился, – одергивает Пиментель. – Продолжайте, оба. У вас осталась одна минута.

Дрожа от гнева, я спешу закончить ту часть уравнения, которую стер Педро. Не могу поверить. Он едва вернулся, а уже превратился в кошмар.

– Теперь ты знаешь, каково это, когда кто-то разрушает твою работу, даже если это, как ты говоришь, случайно, – шепчет он мне.

И прежде чем я сама это осознаю, я провожу рукой по его уравнению и стираю часть.

Аплодисменты стихают. Время будто замирает.

Педро скрещивает руки на груди и прислоняется к доске, как будто все это время пытался добиться от меня именно такой реакции. Его глаза обвиняют: «Ты мстительная! Что и требовалось доказать». Как будто это доказательство того, что я подставила ему подножку в пятницу вечером.

К нам спешит Пиментель.

– Ну, хватит. Педро, ты уже получил свои две минуты в центре внимания. Я отведу тебя к директору.

– А как насчет нее? – Он возмущенно кивает в мою сторону. – Она просто стерла мое уравнение назло, потому что знала, что проиграет.

Я смеюсь.

– Я побеждала!

– Ребята, это было не соревнование, – говорит уже измученная Пиментель. – Это был просто тест для всех, кто заинтересован в получении дополнительных баллов. – Она чешет в затылке карандашом, рассматривая нашу работу. – Послушайте, вы бы решили это, если бы совместили эту часть решения Лари с той частью решения Педро. Если бы вы помогли друг другу, вместо всей этой борьбы, уравнение было бы решено.

Помогли друг другу?

– Я не знал, что мы можем попросить о помощи, – хнычет Диего.

– Я скорее умру, чем попрошу помощи у Педро Молина, – бормочу я себе под нос.

– Что, Лари? – спрашивает Пиментель.

– Ничего.

Педро свирепо косится на меня. Он-то меня отлично расслышал. Я мечу в него кинжалы своими глазами.

Звенит звонок, и Пиментель идет проверять уравнения других моих одноклассников. Они тоже не успели закончить решение.

Диего падает на колени.

– Пожалуйста, учительница, мне нужен этот дополнительный балл! Мои родители убьют меня, если я не смогу повысить оценку!

Несомненно, уроки Пиментель способны довести до отчаяния.

Она вздыхает в ответ на его мольбы.

– Хорошо, слушайте внимательно. У меня есть идея. Урок окончен, но если вы, ребята, могли бы на минутку объединиться у доски, чтобы объединить свои решения, я дала бы вам всем дополнительные баллы, – гово- рит она.

Мои одноклассники выжидающе оглядываются на нас с Педро. Но объединиться означает работать с ним, а это… это невозможно. Это измена.

– Я не могу с ним работать, – говорю я Пиментель.

– И я не могу с ней работать, – вторит он.

– А можно, остальные решат уравнение вместе, но без Лариссы? – спрашивает Пиментель Луана, утешающе похлопывая Диего по плечу.

Я свирепо смотрю на Луану, и она с вызовом приподнимает идеально выщипанную бровь.

– Нет, все должны работать вместе, – говорит Пиментель.

Диего выглядит обиженным.

– Педро, это всего на одну минуту, – умоляет он, сложив руки перед собой. Но, даже несмотря на то что Педро явно сочувствует ему, его ответ по-прежнему отрицательный. Затем Диего поворачивается ко мне: – Пожалуйста? Пожалуйста?!

Я чувствую, что все взгляды устремлены на меня. Все ждут моего ответа.

– Прости. Я не могу.

Мои одноклассники разражаются раздраженным ворчанием, а Диего резко сворачивается на полу в позу эмбриона, выглядя таким же расстроенным, как много лет назад, когда мой домашний леденец отколол ему зуб.

– Ну, раз так, – разочарованно говорит Пиментель, – всем сочувствую. Класс свободен.

12

ПОНЕДЕЛЬНИК, 25 АПРЕЛЯ

На перемене я переминаюсь с ноги на ногу перед кабинетом директора.

Пиментель все еще там, с директором и с Педро. Я прекрасно знаю, что такое беседы с директором Оливейрой, но перерыв почти закончился, и до сих пор нет никаких признаков завершения этой встречи.

– Неудивительно, что никто не хочет с ней дружить, она думает только о себе, – сказала Луана, протискиваясь мимо меня, чтобы выйти из класса.

С тех пор ее слова так и звучат у меня в голове. И подумать только, что в детстве нам нравилось вместе играть в переодевания. Ее мама использует свою гостиную как парикмахерскую, а Луана любила использовать ее кисточки и косметику, чтобы навести красоту, и это превращало нас обеих в попугаев ара; кончики ее пальцев частенько были перемазаны яркими тенями для век, которые оставляли отпечатки пальцев по всей маминой мебели. Она всегда брала всю вину на себя, даже когда я пыталась ее защитить.

Теперь она ненавидит меня. Все ненавидят. Несмотря на то что Педро тоже отказался работать вместе.

В ожидании я хватаю телефон, притворяясь, что пишу кому-то. Жалкая попытка игнорировать одноклассников, которые, проходя мимо, шипят в мою сторону: «Соле- ная!»

Неудивительно, что никто не хочет с ней дружить.

Мои глаза начинают наполняться слезами. Хотела бы я, чтобы меня не волновало, что думают эти хулиганы. Но приходится признать, что мне не все равно. Нужно исправить эту катастрофу. Кроме того, мои одноклассники не должны платить за последствия моей вражды с Педро.

Я уже обгрызла все ногти на пальцах, и тут дверь наконец открывается.

Я мельком вижу спину Педро и выражение лица директора Оливейры, которая смотрит на него так, словно пытается решить сложную головоломку.

Пиментель выходит и прикрывает за собой дверь. Кажется, с Педро директор еще не закончила.

– Я хотела извиниться за то, что произошло, – говорю я. – За то, как я вела себя на вашем уроке.

Она, кажется, удивлена, увидев, что я задержалась в коридоре, но улыбается.

– Лари, я ценю твои извинения.

– Я хотела спросить… Есть ли… Я не знаю… Есть ли какой-нибудь способ, чтобы вы могли пересмотреть предоставление дополнительных баллов? – Я чувствую, что мои щеки уже горят от неловкости, но быстро добавляю, прежде чем Пиментель подумает, что я эгоистична: – Я спрашиваю не для себя, а для одноклассников. Могут ли они еще как-то получить академические кредиты?

Она наклоняет голову.

– Почему ты не стала работать с Педро, когда я тебя попросила? Это же было всего-навсего уравнение.

Я бросаю взгляд на дверь кабинета директора за ее спиной.

– Потому что он мой враг.

Пиментель поднимает брови, на ее лице написано разочарование. Это не тот взгляд, который я обычно получаю от учительницы. Ненавижу это. Такое чувство, что я только что схлопотала плохую оценку.

– Враг – сильное слово, – говорит она.

Я вспоминаю, как в прошлую пятницу мама кричала на сеу Ромарио. Вспоминаю о кричащей на нас донье Эулалии. Вспоминаю все слухи, ложь и обвинения.

Это не просто соперничество. Пиментель не понимает. Я пожимаю плечами.

– Но он именно враг.

Пиментель на некоторое время впадает в задумчивость, в ее очках отражается свет потолочной лампы. Учительница переводит взгляд со своих книг на меня, и на ее лице появляется выражение любопытства.

– А если я скажу, что есть способ, которым ты могла бы помочь своим одноклассникам заработать дополнительные баллы?

Такое чувство, что в моей груди надувается воздушный шарик.

– Действительно? – Я кашляю, чтобы подавить свое волнение. – Я имею в виду, правда?

– Я получила от директора Оливейры просьбу мотивировать больше третьекурсников вступать в наши клубы. Могла бы ты присоединиться к одному из них в обмен на дополнительный кредит? Последние несколько лет ты была так увлечена внеклассными мероприятиями.

Это небольшое преувеличение, но до прошлого года я была президентом математического клуба. В основном я собирала участников, чтобы подготовиться ко всем соревнованиям по математике, в которых мы участвовали в течение первых двух лет обучения в средней школе. Но сейчас я ушла на покой. Если вы – ученик третьего курса, последнего курса перед университетом, вы не остаетесь на внеклассные занятия, если только они не являются консультациями перед вступительными экзаменами в университет.

– Я знаю, что это твой год поступления, – добавляет она, словно читая мои мысли, – но мы с директором Оливейрой думаем, что было бы очень полезно показать нашим ученикам, особенно вам, третьекурсникам, что и в последнем учебном году есть нечто большее, чем учеба.

Мама бы с этим очень не согласилась…

– Вы дадите всем дополнительный кредит, если я вступлю в клуб?

– Да. В этот конкретный клуб. – Она вытаскивает из учебника флаер. – Встречи проходят только раз в неделю. На самом деле сегодня днем. Так что это не доставит слишком много хлопот. У тебя все равно остаток недели будет свободен для учебы. – Должно быть, она чувствует мои колебания, потому что продолжает: – Они вот-вот потеряют одного из своих членов. И они так завалены обязательствами, Лари. Присоединиться к ним было бы здорово. Что ты об этом думаешь?

Она одаривает меня своей самой лучезарной улыбкой.

Мама никогда не согласится. Все мое свободное время уходит на подготовку к поступлению в университет. Она позволяет мне проводить свободное время только в «Голосах». Даже сон иногда не имеет для нее особого смысла. Поспишь позже. Ты молодая. Если я позволю тебе смотреть телевизор, ты не будешь спать всю ночь, так почему бы не позаниматься? Все ради того, чтобы стать первой Рамирес, поступившей в университет.

Я не думала насчет вступления в клуб, но, возможно, в этом году это сможет стать моей капелькой свободы.

В понедельник днем. Да, мне нравится, как это звучит.

Маме никто не расскажет.

– Запишите меня, – с улыбкой говорю я.

– Фантастика! – Пиментель сует мне в руку флаер, внезапно заторопившись. – Я знала, что смогу на тебя рассчитывать. И помни, ты должна посещать клуб до конца семестра, чтобы это засчитывалось как дополнительный зачет!

Она уносится быстро, как Джесси и Джеймс, которых вышвыривают за горизонт в конце каждого эпизода «Покемонов».

Я вздыхаю с облегчением. Разговор прошел лучше, чем я ожидала. А до конца семестра осталось всего два месяца.

Я разворачиваюсь, чтобы отправиться на следующий урок, и тут директорская дверь снова открывается.

Я останавливаюсь, затаив дыхание.

– Мы еще не закончили. Пожалуйста, сядь.

– Я уже сказал, что сожалею, – говорит Педро, все еще находясь в ее кабинете. – Вы сделали мне выговор. Отлично. Мне все равно. Теперь я могу идти?

– Сядь.

Голос Педро звучит немного раздраженно. Он всегда строил из себя «слишком крутого для школы», но то, как он сегодня обращается к директору, граничит с грубостью.

Он плюхается в кресло перед ее столом, забыв полностью прикрыть дверь. Я подхожу ближе, прижимаясь к стене.

– …Не говоря уже о том, что ты отсутствуешь неделями без предупреждения, – продолжает директор Оливейра, как будто перечисляя его преступления. – Не знаю, что с тобой делать.

– Если вы собираетесь меня исключить, лучше не тяните. Мне нужно ехать домой, работать.

– Я не собираюсь тебя исключать, – говорит директор.

– Почему нет?

– Что ты имеешь в виду под этим «почему нет»? – Она делает паузу, и я могу сказать, что она понимает его лучше, чем ему кажется. – Filho[32], как же иначе я вручу тебе диплом и рекомендательное письмо в Гастрономическое общество?

Что? Педро хочет вступить в Гастрономическое общество? Я понятия не имела. Разве он не золотой мальчик «Сахара», вундеркинд? Зачем идти в кулинарную школу, если он и так хвастается, что он – лучший повар в го- роде?

– Я больше не собираюсь подавать заявление, – беспечно говорит он.

– Что заставило тебя передумать? В прошлый раз, когда мы беседовали, ты говорил, что собираешься рассказать об этом своей семье.

– Я так и сделал.

Она кажется удивленной.

– И?

– И… – Я вижу, как Педро барабанит пальцами по подлокотнику кресла. – Все прошло так хорошо, что дедушка меня выгнал, – говорит он фальшиво веселым тоном.

Я начинаю пятиться из кабинета директора, меня переполняет ощущение, что я вторглась слишком далеко. Так вот почему он исчез. Я ненавижу Педро, но… как сеу Ромарио мог выгнать собственного внука? Что плохого в желании вступить в Гастрономическое общество?

Я все еще нахожусь в коридоре, когда из кабинета директора, едва не врезавшись в меня, вылетает Педро. На секунду он кажется растерянным, возможно, даже смущенным. Затем достает из кармана брюк и надевает солнцезащитные очки.

– Неужели ты так сильно соскучилась, что теперь шпионишь за мной? – говорит он с ухмылкой, проталкиваясь мимо, прежде чем я успеваю ответить, и заставляя меня уронить клубный билет, который дала Пиментель.

– Соскучилась я по нему… – ворчу я себе под нос.

Раздается звонок, и ученики спешат по коридору обратно в классы. Я наклоняюсь за упавшим билетом. Едва коснувшись его кончиками пальцев, вижу слова:

КУЛИНАРНЫЙ КЛУБ

Президент: Педро Молина

13

ПОНЕДЕЛЬНИК, 25 АПРЕЛЯ

Во время оставшихся занятий я с трудом могла сосредоточиться. Будто едва моргнула – и внезапно наступает конец дня, и я стою в кафетерии, сжимая в руке смятый флаер кулинарного клуба.

Даже не знаю, зачем я это делаю. Непохоже, что я смогу завоевать Луану, Диего и остальных с помощью дополнительных кредитов, как делал Педро при помощи пончиков со сливочным кремом из «Сахара», когда мы были детьми.

И вообще, я не могу вступить в клуб, где Педро является президентом. Мне нужно просто забить и свалить домой. Может быть, если я продолжу умолять Пиментель на этой неделе, она позволит мне вступить в какой-нибудь другой клуб.

Я собираюсь покинуть кафетерий, когда из кухни до меня доносится смех. Кто-то включает музыку. А потом раздается рев блендера. Восхитительная кухонная какофония, напоминающая мне о том, как звучала «Соль», когда бабушка была рядом…

Перед тем как уйти, я решаю заглянуть на кухню.

Просто взгляну. Это мне не повредит. Бабушка научила меня воспринимать кухни как некие волшебные места, где все превращается в аппетитные воспоминания. Я только посмотрю, что за магию они творят в кулинарном клубе. Это не значит, что я останусь.

В тот момент, когда я переступаю порог кухни, у меня возникает такое чувство, будто я только что открыла самый удивительный секрет. Как Алиса, проваливающаяся в кроличью нору в Стране чудес, все больше и больше влюбляющаяся в мир, которому, как ей кажется, она не принадлежит. Мне нужно уйти, пока не стало слишком поздно. Но я не могу оторвать глаз от трех учеников в фартуках, собравшихся вокруг металлической столешницы, уставленной вазами со свежими фруктами. Они стоят ко мне спиной, переговариваясь друг с другом, выбирают фрукты и бросают ломтики в блендер. Я замечаю на столе апельсины, клубнику, бананы, виноград, манго, яблоки, груши и орехи кешью. Еще там есть бутылка молока и пакет сахара.

Кажется, они готовили смузи и поспорили, что добавлять в середине смешивания.

Я думала, что, возможно, здесь окажется кто-то из ближайших приятелей Педро, например Луана, но этих троих я не знаю. Не думаю, что они такие же третьекурсники, как я. Может быть, второкурсники?

Я наблюдаю, как девушка пытается отобрать у парня контейнер с клубникой. Она немного ниже меня ростом. У нее гладкое лицо холодного темного оттенка, длинные пряди волос небрежно скручены на затылке. Парень очень высокий – самый высокий в комнате, – с пышными, как у По Дамерона[33], волосами и маленьким пирсингом на ухе; когда он двигается, серебро поблескивает на его смуглой коже.

– Давайте придерживаться рецепта, – говорит девушка, но, несмотря на то, что она удерживает руками блендер, парню все равно удается обогнуть ее и добавить в смузи клубнику. Она разочарованно хрюкает, а ее соперник исполняет победный танец с элементами брега-фанка[34], поводя плечами в такт музыке, доносящейся из лежащего на стойке телефона. Я предполагаю, что это его телефон.

Третий член клуба – еще один парень, которому, кажется, гораздо интереснее просто наблюдать за препирательствами других. Он отступает на шаг назад и с удивленным видом опирается локтями о стойку, подперев подбородок руками. Его прямые волосы растрепаны и с одной стороны головы торчат, как будто он только что встал с постели. Они словно выкрашены в угольно-черный оттенок, из-за чего его белая кожа кажется еще бледнее. Он излучает вайб Тимоти Шаламе[35] из «Маленьких женщин». Идеал Лори.

Танцующему парню удается еще раз протиснуться мимо девушки и, несмотря на ее протесты, добавить в блендер ложку сахара. Он закрывает крышку и смешивает смузи. Закончив, наливает себе немного светло-розовой смеси и делает глоток. Двое других ждут.

– Misericórdia![36] – кричит он с гримасой, и девушка смеется – живым смехом, который свидетельствует о том, что они близкие друзья, – игриво отталкивая парня в сторону. – Почему эта штука каждый раз получается такой сладкой? Буэ!

– Я же тебе говорила! – Она одаривает его улыбкой, от которой у нее на щеке появляется ямочка. – Это потому, что ты каждый раз кладешь слишком много сахара. Никогда не следуешь рецептам.

– Конечно, я не должен был добавлять клубнику, но я в точности следовал инструкциям, которые прислал шеф-повар. Это правильное количество сахара…

Бедный Танцующий мальчик выглядит так, будто его явно слегка тошнит, одной рукой он держится за живот.

– Детям, наверное, понравится?.. – с сомнением в голосе спрашивает он.

– Не понравится, – отрезает девушка, хмуро глядя на него. – И шеф-повар никогда не позволит нам подать им что-то не идеально сладкое. Ты его знаешь.

Все трое обмениваются взглядами, которые говорят мне, что они могут сколько угодно препираться, но в этом единодушны. Этот их шеф-повар – перфекционист, и я точно знаю, о ком они говорят. Кто еще мог заставить сокурсников называть его в кулинарном клубе шеф-поваром?

– Он вообще сегодня придет? – интересуется Танцующий мальчик.

– Очень надеюсь, что нет, – случайно произношу я вслух, и все трое испуганно оборачиваются.

– Меня чуть кондратий не хватил! – восклицает Танцующий мальчик, картинно хватаясь за грудь.

Другой парень оживляется, ему любопытно, а девушка при виде меня кажется удивленной.

Я делаю шаг назад. Магия в воздухе, которая привлекла меня на эту кухню, начинает исчезать. Я не должна здесь находиться. Все взгляды устремлены на меня, и по моей коже начинают бегать мурашки. Если они дружат с Педро, то в любой момент могут стать враждеб- ными.

– Я не хотела тебя напугать, – заикаюсь я и всерьез подумываю о том, чтобы сбежать, и тут более тихий парень одаривает меня обезоруживающей улыбкой.

– Ты пришла, чтобы присоединиться? – спрашивает он. – Я Виктор.

– Я Синтия, – немного застенчиво говорит девушка.

Виктор выходит из-за прилавка с протянутой рукой, чтобы пожать мою. Так мило и формально. Надеюсь, я не начну краснеть.

Слишком поздно.

– Я Пауло Сезар. Но ты можешь называть меня Пэ-Эс, – говорит Танцующий мальчик, проводя пальцами по волосам, как будто проверяет, в порядке ли они.

С нарастающим головокружением я осознаю, что они меня не знают. Или еще не узнали. Как бы то ни было, я для них не Соленая. Я просто потенциальный новый член клуба.

– Привет, – говорю я, все еще немного волнуясь, и называю свое имя.

– Ты не знаешь, сколько сахара на самом деле нужно класть в смузи? – спрашивает меня Пэ-Эс.

Я чуть не задыхаюсь.

– Ты меня спрашиваешь?

Он в замешательстве смотрит на остальных.

– А почему нет?

И тут меня осеняет.

Это кулинарный клуб. Где, знаете ли, готовят! Как это вылетело у меня из головы, когда я читала флаер? Мое внимание сосредоточилось на имени Педро, и это все, о чем я могла думать! А теперь все трое выжидающе уставились на меня, ожидая ответа, потому что они не знают, что я никогда раньше не готовила смузи!

Если я скажу что-то не так, уверена, они расскажут Педро, который тут же превратит мою жизнь в кошмар. Я уже слышу эти слухи: «Истинная Рамирес: даже смузи приготовить не в состоянии!»

– Смузи получается слишком сладкий, – объясняет Пэ-Эс.

Я взмокла. Мой разум прокручивает тысячу катастрофических сценариев, связанных с блендером.

Но потом я вспоминаю бабушку. Вспоминаю однажды подслушанный разговор между ней и мамой, когда они готовили смузи из манго и кокоса. Бабушка говорила, что, если смешиваешь спелые фрукты, сахар нужно добавлять не всегда.

Я смотрю на фрукты на прилавке. Не уверена, что все они достаточно спелые. Но терять мне нечего.

– Почему бы вам не… – Я кошусь на блендер, и они трое тоже, как будто мы все пытаемся взломать сложный код. – …не попробовать отказаться от сахара? Спелые фрукты сами по себе достаточно сладкие.

Я удивлена властностью в своем голосе. Хорошо!

– Отличная мысль, – говорит Виктор.

– В самом деле?

Надеюсь, это звучит не так отчаянно, как я себя чувствую.

Пэ-Эс быстро вываливает содержимое блендера в раковину, ополаскивает его и возвращает на столешницу.

– Хорошо, давайте попробуем суперпростой рецепт, – говорит он, затем добавляет в блендер апельсины, несколько листьев мяты и немного молока. Без сахара. Когда он включает блендер, тот ревет так же громко, как мое беспокойство. Как только все готово, он разливает по четырем стаканам молочно-оранжевое содержимое.

– До дна! – говорит он, и все трое выпивают коктейль одновременно.

Моя рука дрожит, я подношу стакан к губам.

«Если это суп, покажи, как ты его выпьешь», – звенит у меня в ушах насмешка Педро.

На этот раз я делаю глоток. Цитрусовый вкус апельсина окатывает мои вкусовые рецепторы освежающей натурально-сладкой волной.

– Это вкусно! – говорю я, и на этот раз не могу скрыть облегчения в голосе.

– Вкусно! – приподнимая брови, соглашается Синтия.

Виктор кивает, слишком занятый своим коктейлем, чтобы что-то сказать. Это хороший знак, когда дело доходит до еды.

Я все еще не могу поверить, что не произошло ничего плохого. Ничего не пошло не так.

– Ты – гений, указала на эту особенность спелых фруктов, – говорит Пэ-Эс. – Не хочешь попробовать приготовить что-нибудь более замысловатое?

Он уже ведет меня к блендеру.

Моя уверенность внезапно возрастает, и я начинаю добавлять другие фрукты к остаткам в блендере, наполняя его до краев ломтиками манго и клубники, как делала бабушка, когда готовила «летние коктейли» – смесь различных цитрусовых ароматов, которые так хорошо сочетались между собой.

Пэ-Эс, Виктор и Синтия следят за мной широко раскрытыми глазами.

– Да она заклинательница смузи, – шутит Пэ-Эс.

Следуя вдохновению, я беру еще молока и наполняю блендер до краев, чтобы компенсировать все дополнительные фрукты, которые добавила. Кто знал, что смешивание фруктов окажется таким захватывающим? Я смотрю, как все яркие, разноцветные кусочки складываются в блендер, образуя красивую мозаику.

– Извините, я опоздал… – раздается голос позади нас.

Я так потрясена, что наконец нажимаю кнопку смешивания. Без крышки. Содержимое моего шедеврального смузи разлетается во все стороны, окатывая нас с ног до головы.

Виктор бросается к блендеру, чтобы выключить его, но уже слишком поздно. Я медленно оборачиваюсь и натыкаюсь на пристальный взгляд Педро Молины. Передняя часть его безупречной формы покрыта кусочками фруктов.

Он снимает со лба кусочек манго.

– Я хочу знать, кто впустил на мою кухню Лариссу Рамирес!

14

ВТОРНИК, 26 АПРЕЛЯ

– Прежде чем вы уйдете, послушайте объявление, – говорит на следующий день Пиментель.

Дежавю. Но не думаю, что нас ждет еще одна проблема с уравнением. Я не рассказывала ей, какой катастрофой обернулась первая встреча в клубе, но сказала, что больше не могу его посещать. Второй раз за неделю – а сегодня только вторник – я чувствую, что разочаровала ее.

Если честно, я разочаровала и саму себя. Был краткий момент, когда я почти чувствовала, что принадлежу этому клубу. Впервые я почувствовала себя в школе чуть более непринужденно. Но после катастрофы со смузи, даже если бы Педро там не было, я уверена, что против меня проголосовали бы еще до того, как я успела добавить свое имя в их регистрационный список.

Я бросаю взгляд на Педро. Он до сих пор не сцепился со мной насчет клуба, но я готовлюсь к тому моменту, когда он это сделает. Он выглядел так, как будто я явилась туда, чтобы все испортить. И теперь он, вероятно, замышляет месть.

Он сидит через две парты от меня, ссутулился и уставился на потолочные вентиляторы. Луана хлопает его по плечу и кивает в сторону Пиментель, но он в ответ зевает, а потом надевает солнцезащитные очки, отчего выглядит как пародия на Стива Харрингтона в «Очень странных делах»[37].

Педро, вероятно, чувствует мой пристальный взгляд, потому что внезапно смотрит на меня, приспустив солнцезащитные очки на кончик носа. Луана прослеживает за его взглядом и одаривает меня собственным, в лучших убийственных традициях.

Я отвожу глаза.

Пиментель продолжает:

– Прежде чем вы уйдете, директор Оливейра попросила меня напомнить, что, если вы еще не начинали, вам следует приступить к подаче заявлений в университет.

Я ахаю, и в мою сторону поворачивается несколько голов.

Игнорируя взгляды одноклассников, я лихорадочно роюсь в своем ежедневнике и натыкаюсь на мамин округлый почерк, напоминающий мне, что я должна закончить свои заявления. Она даже нарисовала лицо кудрявой девочки в очках со звездочками вместо глаз. Наверное, это я. Ну, та версия меня, которую она себе представляет, с восторженным взглядом на университет.

Меня накрывает ужасное чувство тошноты. Я думала, у меня больше времени. Диего встревоженно поднимает руку.

– А если я не знаю, какую специальность хочу указать? – Он задает вопрос, который я и сама себе задавала.

Пиментель ободряюще улыбается.

– Понимаю, это трудно, – говорит она. – Определение вашей будущей карьеры – непростая задача, но я предлагаю вам подумать о том, что вы любите. Может быть, так вы найдете ответ.

Я замечаю, как Педро закатывает глаза, но тут же снова прячет их за солнцезащитными очками.

Хотела бы я поговорить об этом с бабушкой. Всего за несколько дней до того, как ее пришлось госпитализировать, мы с ней гуляли. Медленно поднимались в гору к фейринье[38], ряду киосков перед бело-желтым собором шестнадцатого века, слева распростерся Атлантический океан, темно-синяя вода в моросящих сумерках.

– Ты не сказала Элис, что не хочешь изучать экономику? – ни с того ни с сего спросила меня бабушка.

– Тебе стоит пройти тестирование на телепатию, – пошутила я, направляясь в глубь рынка. – Нет, я ей еще не говорила.

Знакомые ароматы съестного, исходящие от киосков, успокоили мои тревожные мысли, как будто я попала в лабиринт приготовленных на гриле, в панировке и во фритюре лакомств. Акараже[39] с креветками. Рыба, приготовленная на гриле, которую поливают соком лайма и подают с кольцами сырого лука. Коксиньяс с рубленой курицей и картофелем. Густой мясной паштет с добавлением оливок. Кокосы и сыр из тапиоки[40]. Французские блинчики, которые готовят по заказу прямо на глазах у покупателей, сворачивают в трубочки и наполняют шоколадным или сливочным кремом.

– Почему нет, дорогая? – спросила бабушка, когда мы проходили мимо киоска доньи Клары, где она в сотый раз отчитывала Изабель за то, что у той снова подгорело растительное масло.

– На днях она водила меня в бухгалтерскую фирму.

– И?

Я остановилась как вкопанная.

– Это было ужасно.

Бабушка ободряюще улыбнулась, взяла меня за руку и мягко повела вдоль киосков.

– Ты должна рассказать ей, что ты чувствовала.

– Не могу.

– Скажи ей, что не хочешь быть бухгалтером, – настаивала она.

Я была благодарна за паузу в разговоре, когда мы подошли к киоску с мисто квенте[41] доньи Валерии, где заказали ее знаменитые сэндвичи на гриле с мортаделлой[42], измельченным чесноком и липким плавящимся сыром, который тянется, когда его откусываешь. Невзрачная, но такая вкусная еда. Когда ешь эти сэндвичи, так и тянет забыть о манерах. Запрокинуть голову, даже если опасно свисаешь с табурета, чтобы запихнуть в рот весь растянувшийся сыр, как в «Матрице».

Что я могу сказать… невоспитанный из меня гурман, но, по крайней мере, я всегда наслаждаюсь каждым кусочком, смакую его. Так учила меня бабушка.

Но прошло совсем немного времени, бабушка бросила на меня многозначительный взгляд, и я поняла, что она не оставит наш разговор без внимания.

– Когда я думаю о поступлении в университет, чтобы изучать экономику, стать бухгалтером, торчать целый день в такой фирме, – сказала я, размышляя над разительным контрастом между этой мыслью и ароматным кусочком мисто квенте у меня во рту. – На вкус эта идея как… ничто. Пресно.

Я откусила еще кусочек, согреваясь вкусом тягучего сыра.

– Я знаю, ты хочешь, чтобы твоя мама была счастлива, но тебе тоже нужно быть счастливой. И если бухгалтерия – не для тебя, мама поймет. Не думаю, что она знает, что ты несчастлива.

– Не знаю. Иногда я не понимаю маму. Она говорит, что хочет, чтобы у меня был выбор. Потому что она сама не училась в университете. Но потом она велит мне поступить в университет и стать бухгалтером, как хотел папа. Она хочет, чтобы я была первой Рамирес, поступившей в университет, – вздохнула я. – Она… так давит. И вообще не оставляет мне никакого выбора. Она просто хочет, чтобы я была такой… идеальной.

– Не хочешь быть идеальной?

Я посмотрела на бабушку, и мы обе рассмеялись.

Она сжала мою руку, и я почувствовала прикосновение ее морщинистой кожи. Она мерзла, хотя вечер был теплый. Какая же она хрупкая.

– Просто поговори с ней так, как ты говоришь со мной, – повторила она. – Все будет хорошо. Мама любит тебя. Она просто хочет для тебя самого лучшего.

Я застонала, заранее страшась этого разговора.

– Пока ты рядом, со мной все будет в порядке, – сказала я абсолютно искренне. Это единственное, что я знала наверняка. – Я подам заявление на экономический, как хочет мама. И стать бухгалтером не так уж плохо, не так ли? Займусь налогами в «Соли»! Звучит? Я о тебе позабочусь!

Бабушка посмотрела на меня так, как смотрела с тех пор, как ей поставили диагноз «рак». Так, словно пыталась запомнить мои черты, наслаждаясь моментом. Точно так же она начала смотреть на все вокруг себя. На «Соль». На фейринью. На наш район.

Как будто собралась уехать и не знала, сможет ли вернуться.

– Есть кое-что, что я должна тебе объяснить, – сказала она. Зловещий тон в ее голосе был подобен надвигающейся на горизонте буре.

Я знала, что она посещает все больше врачей. Специалистов. Мне не нравилось выражение ее глаз, когда она возвращалась домой после этих визитов.

– Пожалуйста, не думай об этом. Просто будь здесь, со мной, – сказала я.

Я положила голову ей на плечо, держа в руке недоеденный мисто квенте.

Бабушка прижалась своей головой к моей.

– Я здесь, с тобой.

15

ПЯТНИЦА, 29 АПРЕЛЯ

Жареный пирожок с говядиной, который я купила в кафетерии, оказался очень жирным, и в нем было больше воздуха, чем мяса. Откусив кусочек, я откладываю его в сторону. На вкус напоминает слезы дочери и родительское разочарование.

Я открываю на телефоне веб-сайт Федерального университета и просматриваю наполовину заполненную анкету. Не знаю, сколько раз я пыталась ее закончить, но всякий раз сдавалась. К сожалению, поле для указания специальности оставалось пустым достаточно долго, чтобы я поняла: само по себе оно не заполнится.

В конце концов мне придется что-нибудь написать. Ведь так?

Пиментель предложила нам подумать о том, что нам нравится, и, возможно, это поможет нам определиться с основным направлением. Но что мне нравится? Я смотрю на лежащий передо мной пирожок. Мне не нравится еда из кафетерия, это точно. Даже самый худший пирожок Изабель в фейринье лучше, чем этот.

Мне нравится хорошая еда. Может кто-нибудь записать меня просто на покушать? Я выключаю свой телефон.

Внезапно на стулья передо мной плюхаются Пэ-Эс, Синтия и Виктор. Я оглядываюсь по сторонам, ожидая, что Педро наконец выскажет мне все, что думает насчет того, что приключилось на этой неделе в кулинарном клубе, но его нигде не видно. Пэ-Эс бесцеремонно тянется к моему брошенному пирожку и откусывает без спросу. Корчит гримасу.

– Теперь понятно, почему ты это не ешь, – с набитым ртом замечает он.

– Мы пришли с миром, – быстро говорит Синтия, вероятно, заметив мой настороженный взгляд.

– Мы хотим знать, вернешься ли ты в понедельник в клуб, – говорит Пэ-Эс.

В последний раз, когда я их видела, они застыли на кухне, все обляпанные кусочками фруктов. Я думала, они никогда больше не захотят меня видеть.

– Зачем? – спрашиваю я.

– Затем, что ты нам нужна, – говорит Пэ-Эс и наклоняет голову в сторону своих друзей. – Ну, им нужна. Моя семья переезжает в Каруару[43] из-за новой работы моего отца, так что я сдаю промежуточные экзамены пораньше и скоро уезжаю. Мы все в курсе, что я незаменим – я знаю, знаю, – но меня вроде как нужно заменить, так что можешь ты занять мое место в клубе или нет?

Они официально просят меня присоединиться? Но это же бессмысленно.

– Вы знаете, кто я, верно? – осторожно спрашиваю я.

Пэ-Эс поднимает на меня бровь.

– Знаем. Неуклюжая заклинательница смузи. И, кстати, ты до сих пор не извинилась. Знаешь, как трудно выводить клубничные пятна с белой ткани?

– Я Ларисса Рамирес, – говорю я и быстро добавляю: – Простите меня за тот беспорядок.

– Мы знаем, кто ты, – с застенчивой улыбкой говорит Синтия.

– И все еще хотите, чтобы я вернулась? – Я хмурюсь. – Разве вы не друзья Педро?

– Никто не приходил, пока наконец не появилась ты, – объясняет Пэ-Эс. – Мы очень устрашающий клуб. Он только для сильных, а в этой школе полно трусов, – последнее слово он шипит в сторону группы первокурсников, прогуливающихся неподалеку, и те подпрыгивают. – А это значит, что мы не можем попросить кого-то еще присоединиться. Помоги мне, Ларисса Рамирес. Ты – моя единственная надежда.

Виктор смеется над отсылкой к «Звездным войнам», Пэ-Эс выглядит весьма гордым собой. Я скрещиваю руки на груди, откидываясь на спинку стула и изучая их, потому что все это слишком здорово, чтобы быть правдой.

– Педро знает, что вы здесь? – спрашиваю я.

Синтия откидывает с плеча косы и наклоняется ко мне с внезапным заговорщическим видом.

– Он сказал, что ничего страшного, если ты присоединишься, – шепчет она.

– Педро… что? – Мой голос звучит пронзительно, и Синтия жестом просит меня говорить тише.

– Он сказал, что ты можешь присоединиться, если будешь держаться подальше, и никому не говори, что он это сказал, и… что еще? А, вспомнила. Действуй практически незаметно, – объясняет Пэ-Эс, делая пассы руками на манер фокусника.

Я моргаю.

– Так сказал Педро Молина?

– Единственный и неповторимый. – Пэ-Эс улыбается, демонстрируя очаровательную щербинку между передними зубами.

– Почему он вдруг смирился? – прищуриваюсь я на них. – Если он говорил вам что-то еще, скажите. Это в отместку за свадебный торт, не так ли?

Все трое в замешательстве переглядываются.

– Что за свадебный торт? – спрашивает Виктор, впервые вступая в разговор.

Это, должно быть, ловушка. Слишком уж они милы.

– Что бы вы ни пытались здесь провернуть, я на это не куплюсь! – говорю я.

Я встаю и ухожу, прежде чем вся столовая превратится в очередной школьный хор, распевающий обо мне злую песню.

В «Соли» выстроились покупатели, ожидающие своей очереди, чтобы сделать заказ.

Мама сегодня работает на автомате, снует туда-сюда от духовок к корзинкам с хлебом, к кассовому аппарату. Я пыталась ей помочь, схватила щипцы, чтобы доставать хлеб из корзинок, но она закричала, что я очень медлительная и доставляю ей в «Соли» еще больше хлопот.

Так что я держусь в сторонке.

Вместо этого я прямо за стойкой делаю домашнее задание, хотя мама жалуется, что на моих учебниках останутся пятна от кофе и еды. Но заниматься наверху, в моей спальне, слишком одиноко. Особенно в пятницу вечером, когда некуда пойти и нет друзей, с которыми можно переписываться, – это ощущается совсем не так, как в другие дни…

Если бы бабушка была здесь, она была бы единственным другом, который мне нужен. Она нашла бы способ убедить маму, что я уже достаточно поучилась. Она заказывала эспетиньос[44] в киоске сеу Флориано в фейринье, и он всегда присылал дополнительные блюда, потому что был в нее влюблен. Болгарский перец и лук на шпажках, политые острым чесночным соусом с небольшим количеством лайма. Эспетиньос из курицы и говядины в беконе. И гарнир из фарофы[45], чтобы мы могли окунать шампуры и хрустеть касавой[46], впитавшей мясной сок. Потом мы сидели на тротуаре и смотрели, как приходят и уходят соседи, и мы вместе ели, смеялись и гадали о будущем ее любимых героев теленовелл…

Мне так больно о ней вспоминать. Больше всего на свете.

– Saudades[47], Хулинья, – слышу я, как говорит донья Сельма, называя бабушку ее старым прозвищем, и печаль в ее голосе перекликается с болью в моем сердце. Одной рукой она слегка касается подсолнухов у рецепта пирога фубы.

Она разворачивается и возвращается, чтобы присоединиться ко мне у стойки, заглядывает через плечо в мою тетрадь.

– Аве Мария! Ты понимаешь все эти вещи? Эти цифры и символы? – Она притворно вздрагивает, совсем как бабушка.

– Я не фанат геометрии, но да, – говорю я.

– Кажется, это трудно.

– Да нормально.

Донья Сельма внезапно хватает мое лицо обеими руками и запечатлевает на моей макушке гордый поцелуй, от которого я чуть не падаю со стула. Жест настолько неожиданный, что вызывает у меня невольную улыбку.

– Неудивительно, что твоя мама всегда говорит, что ты будешь первой Рамирес, которая поступит в университет!

Мама выходит из кухни со свежей порцией французского хлеба, восхитительный аромат наполняет пекарню.

– Не хвали ее слишком сильно, донья Сельма, – говорит она. – В последнее время она расслабилась. Даже не смогла пересдать тест, и теперь ее оценка будет выглядеть плохо, что больше похоже на мои оценки, когда я училась в старшей школе, – а теперь угадай, кто не поступил в университет?

Все клиенты, стоящие в очереди, смотрят на меня, и я чувствую, как сжимаюсь от смущения, пока не превращаюсь в песчинку.

– Я все еще первая в классе… – тихонько говорю я.

Мама слишком резко ставит на стол поднос.

– Мальчик Молина – четвертый в вашем классе. Я слышала, как Эулалия хвасталась этим в фейринье. Четвертый, как будто это хорошо. Но потом она сказала, что он четвертый, хотя и прогуливал школу. Представь, если бы он не прогуливал. – Мама пристально смотрит на меня из-за прилавка. – Ларисса Катарина Рамирес, я предупреждала тебя, чтобы ты серьезно относилась к учебе, но ты меня не слушаешь. Теперь этот парень тебе не уступит.

Теперь я меньше песчинки. Я достигла субатомного уровня.

Я оглядываюсь через плечо с горьким привкусом во рту, и о чудо, на пороге «Сахара» стоит Педро Молина с сеу Ромарио.

Я знаю, что это не его вина, но я не могу не чувствовать волну негодования из-за того, что мама всегда меня ругает, когда думает, что он учится в школе лучше меня. Не имеет значения, что другие одноклассники иногда получают более высокие оценки, чем я. Но не дай бог, это окажется Педро Молина – для мамы это равносильно концу света.

Я наблюдаю, как он пытается заинтересовать равнодушных прохожих подносом с образцами боло де басия[48], золотистая выпечка ловит отблески мигающих огоньков за его спиной. Он выглядит так, как будто у него что-то болит. Прижимает руку к пояснице, пытаясь распрямиться, а когда думает, что никто не смотрит, сутулится, прислоняясь спиной к стене. Но сеу Ромарио тут же тычет его в ребра, и Педро быстро возвращается к стойке «смирно».

Часть моего негодования ослабевает. Хотя бы немного. Я думаю о том, что его семья тоже может быть с ним строга.

– Элиси, не будь такой строгой, – говорит донья Сельма, похлопывая меня по руке, чтобы утешить. – Она первая. Это здорово, не так ли, Лари?

Я пытаюсь улыбнуться, но чувствую себя банановой кожурой, которую бросили, на которой поскользнулись, прокляли и отшвырнули на обочину.

– Здорово, потому что я все время слежу за ней, – парирует мама. – У нее нет никаких обязанностей, кроме школы, но если я не велю ей заниматься, она просто сидит без дела. Такая ленивая. Не знаю, в кого она удалась. Ее бабушка была как трудяжка-муравей. Никогда не останавливалась. Как и прабабушка. – Она делает паузу, ее ноздри слегка раздуваются. – И ее отец тоже.

Теперь от этих слов больно. Мама перечислила всю семью, чтобы продемонстрировать, насколько я бесполезна?

– Я предлагала помочь тебе в «Соли», – замечаю я.

Мама хмуро смотрит на меня.

– Кто говорит о том, что ты должна работать в «Соли»? Что ты вообще можешь здесь сделать? Ты не умеешь печь.

– Если бы ты меня научила…

– Ты – ученица! – прерывает меня мама. – Твоя работа – учиться. Уясни себе: это – твоя единственная забота. И ты должна считать себя счастливицей, вместо того чтобы выглядеть такой несчастной! Знаешь, сколько детей твоего возраста не имеют подобной привилегии? Да у твоего собственного отца ее не было!

Не знаю, когда я успела подняться с табурета.

Но в следующее мгновение я уже выхожу на тротуар, и дверь «Соли» захлопывается за мной.

Я сижу рядом с церковью, вдали от людской суеты, рядом с фейриньей, где дети толпятся вокруг тележки с попкорном и чуррос[49]. Если кто-нибудь застанет меня плачущей, это станет вишенкой на вершине и без того ужасного вечера…

Внутренний дворик обнесен низкой стеной, а внизу огоньки домов в этот дождливый вечер мерцают, как созвездие, спускаясь все ниже и ниже по крутым улочкам, пока не упираются в пляж. Вид захватывает дух. Раньше это было любимое место бабушки.

Я бы хотела, чтобы она сейчас была здесь, со мной. Бабушка всегда знала, что нужно сказать. Но теперь все, что у меня есть, – это сердитые слова мамы, которые продолжают прокручиваться в моей голове. Не знаю, в кого она удалась.

Что ж, мам, я тоже не знаю!

Потому что я – Рамирес, которая не умеет готовить. Интересно, что это обо мне говорит. Бывают дни, как сегодня, когда я чувствую, что на самом деле именно по этой причине нам с мамой так трудно понять друг друга. Мне с ней не досталось такого опыта на кухне «Соли», какой был у нее с бабушкой. Не досталось таких переживаний, которые, я уверена, раньше были у бабушки с прабабушкой. Всего того, что создает и укрепляет связь между нами, женщинами Рамирес.

Сейчас больше, чем когда-либо, мне нужна мама. И мне хочется думать, что я ей тоже нужна, даже если она слишком горда, чтобы это признать.

Еще одна волна слез стекает по моим щекам.

Ветер усиливается, и мои волосы развеваются во все стороны. Ветер шевелит ленты, украшающие боковую часть церкви Святого Иоанна, и несколько лент отрываются и летят, бороздя воздушный поток.

Я провожаю одну из них взглядом, а она озорно обвивается вокруг лодыжки какого-то туриста. Он слегка встряхивает ногой, и ленточка снова срывается в полет. Когда он смотрит на меня, я, задыхаясь, понимаю, что это не турист. Это Педро.

Я быстро вытираю руками лицо и встаю, чтобы уйти. Вся моя кровь словно вскипает.

– Что тебе нужно? – говорю я, не утруждая себя тем, чтобы скрыть свой гнев. – Зачем ты ходишь за мной?!

Он выглядит немного неуверенным, и я знаю, что он видел, как я плакала. Я вижу, как он хмурится, не находя слов, раздумывает над ситуацией, чтобы придумать лучший способ еще больше испортить мне настроение.

– Я слышал, у тебя какой-то договор с Пиментель, – говорит он, скрещивая руки на груди. – Чтобы помочь нашим одноклассникам, если ты вступишь в мой клуб. Это правда?

Я повторяю его позу.

– И что, если так?

Мы участвуем в этом состязании в гляделки дольше, чем мне бы хотелось.

Педро вздыхает.

– Ларисса, у меня был долгий день, поэтому я действительно не хочу тратить вечер на ссору с тобой. Мои друзья сказали мне, что ты им не поверила, поэтому я просто зашел, чтобы сообщить тебе как президент кулинарного клуба: ты можешь к нам присоединиться.

– Что?

Он все так же неловко пожимает плечами, как будто сам пытается заставить себя поверить в собственные слова.

– Я не собираюсь становиться причиной того, что кто-то провалит занятия у Пиментель. Так что… давай, вступай в клуб. Просто держись от меня подальше, ладно?

Он кивает мне и уходит, направляясь обратно в «Сахар».

– Держись от меня подальше! – кричу я в его удаляющуюся спину.

Мои руки покрываются гусиной кожей, и я понимаю, что это не только из-за ветра. Это могло бы стать решением моих проблем с мамой. В клубе я действительно могу научиться готовить. Однажды я могла бы удивить маму и показать ей, что могу помогать в «Соли», не создавая новых проблем. Мое умение готовить могло бы стать настоящим мостом между нами.

Единственная проблема – это Педро.

Я не могу позволить ему узнать, что я на самом деле не умею готовить. Но если мы будем держаться друг от друга подальше, насколько трудно будет скрывать мой секрет?

16

ПОНЕДЕЛЬНИК, 2 МАЯ

– Опаздываешь, – обвиняюще бросает мне Педро, едва я захожу в кухню кафетерия.

Вот тебе и «держись подальше» …

Остальные при виде меня взволнованно поднимают глаза, но Педро тут же прикрикивает, чтобы они возвращались к работе.

– Что происходит? – спрашиваю я Синтию, которая с ошеломленным видом проходит мимо меня, выходя из кухни с картонными коробками в руках. Виктор следует за ней по пятам, неся высокую стопку, которая так и норовит потерять равновесие. Я поправляю его коробки как раз вовремя, и он одаривает меня улыбкой, от которой у меня мурашки бегут по коже.

– Мы несем это к велосипедам, – говорит она из кафетерия.

– К велосипедам?

У Синтии нет времени объяснять. Я разворачиваюсь, чтобы пойти за всеми, но Пэ-Эс хватает меня за плечи.

– Можешь присмотреть за сковородкой бригадейро? – Он с абсолютно безумным видом кивает на плиту позади меня. – И еще, добро пожаловать! – весело добавляет он, выходя.

В оцепенении я ковыляю к плите.

– Я… могу, – отвечаю я пустой кухне, и я ненавижу, как неуверенно это звучит.

Я смотрю на бурлящую смесь для бригадейро.

Шоколадную пасту можно ложкой съесть горячей прямо со сковороды. Из нее можно накрутить трюфелей и покрыть их обсыпкой. Ее также можно использовать в качестве глазури на торте. Но мы не продаем в «Соли» бригадейро – в нашем районе это рецепт «Сахара», – поэтому я чувствую, что мне вообще не следует находиться рядом.

Я смотрю на пустые банки из-под сладкого сгущенного молока на прилавке и начинаю учащенно дышать.

Оглядываюсь через плечо, ожидая, что Педро вернется на кухню и накричит на меня. Но он ушел к велосипедам вместе с остальными, несущими коробки. Я делаю несколько глубоких вдохов, чтобы успокоить мысли. Не то чтобы мне нужно это готовить. Пэ-Эс просто попросил меня присмотреть. Думаю, это нормально. Я не нарушаю десятилетний договор.

Это просто… бригадейро.

Бурление усиливается.

«Деревянная ложка», – говорю я себе, вспоминая, что сказала мама в тот вечер в «Соли». Начинаю помешивать. И внезапно останавливаюсь. Что, если я не должна это мешать? Бульканье усиливается, как будто смесь отвечает на мой вопрос.

Я возвращаюсь к помешиванию, и бригадейро замолкает, словно умиротворившись.

Пот уже стекает у меня по спине. Насколько тяжело присматривать за бригадейро? Я вспоминаю о маминой яичнице-болтунье и о том, что да, трудно не дать еде подгореть. В панике я вытаскиваю из кармана телефон и ищу советы о том, как узнать, что смесь для бригадейро готова.

«…Когда перестанет прилипать ко дну сковородки», – читаю я.

А?

Как что-то может не прилипать ко дну сковородки, если это «что-то» – сгущенное молоко? Оно что, рассеется как облачко или что-то в этом роде? Как по волшебству?

Кухня медленно наполняется сильным ароматом шоколада.

Ликующая улыбка расплывается на моих губах. Получается. Мне удалось не испортить стряпню Пэ-Эс. Если я буду особенно осторожна, например, буду следовать инструкциям, как при решении математической задачи, думаю, я смогу приготовить эту штуку.

Сковородка внезапно шипит на меня.

Я пораженно моргаю.

Кажется, рановато я раздухарилась.

Я пытаюсь выключить плиту, но вместо этого пламя усиливается. Мне требуется всего мгновение, чтобы повернуть ручку в другую сторону, чтобы уменьшить температуру, но уже слишком поздно. Смесь для бригадейро, прилипнув к стенкам сковороды, начинает чернеть и покрываться трещинами, и сколько бы я ни скребла ее ложкой, к прекрасному шоколадному аромату добавляется запах горелого.

Я в панике смотрю на дверь, молясь, чтобы Пэ-Эс вернулся. Мое сердце бьется в такт с музыкой, которую он оставил играть в фоновом режиме, и я помешиваю быстрее, пытаясь отлепить смесь или что там еще означает «отлепить», прежде чем все это подгорит.

Я выключаю плиту, хотя и не уверена, готово это блюдо или нет, и беру тарелку, чтобы начать перекладывать булькающую, плюющуюся смесь для бригадейро, пока я не испортила все окончательно. Но сковородка тяжелая, а я ненадежно ухватилась за ручку левой рукой. Запястье начинает сводить судорога.

В правой руке я держу тарелку, которая становится все более горячей из-за дымящейся смеси бригадейро, которую я в нее выкладываю.

Я ставлю сковородку на плиту и в отчаянии поворачиваюсь, чтобы поставить тарелку на стол, из-за чего немного бригадейро проливается мне на руку. Я чертыхаюсь от внезапной боли и инстинктивно выпускаю из пальцев та- релку.

И смотрю, как она падает, как в замедленной съемке, и разбивается у моих ног. Бригадейро разлетается в разные стороны.

Мое зрение затуманивается от слез. Я устроила полную катастрофу!

Я поворачиваюсь, чтобы взять тряпку, но натыкаюсь бедром на ручку кастрюли, сдвигая ее в сторону, и оставшийся бригадейро выплескивается на горячую конфорку, пузырясь и дымясь.

– О господи!

Сдерживая слезы, я опускаюсь на колени, чтобы вытереть пол тряпкой, прежде чем вернутся остальные. Моя рука пульсирует и покраснела, но я не обращаю внимания на боль.

– Что случилось? – возникает из-за прилавка Педро. Я и не заметила, как он вернулся.

– Я… я просто… – заикаюсь я, поднимаясь на ноги, но ударяюсь обожженной рукой о край плиты и снова чертыхаюсь от боли.

– Ты обожглась! – Он жестом велит мне поспешить к раковине. – Иди сунь руку под холодную воду.

Где я уже это слышала?

– Я в порядке, – говорю я.

– Нет, не в порядке, – парирует он, поворачивая кран. – Это моя кухня. Я не могу допустить, чтобы кто-то получил травму и не получил первую помощь.

Я прикусываю нижнюю губу, стараясь не смотреть ему в глаза, и подставляю руку под струю. При контакте с холодной водой обожженное место на коже печет еще сильнее, но я не позволю ему увидеть, как я потею.

Педро оборачивается и бросает взгляд на бригадейро на полу, прижимая одну руку ко лбу, как будто у него мигрень.

– Я отошел на секунду, а ты уже устроила огромный беспорядок.

– Не начинай, – тихо прошу я.

– Как твоя рука?

Мои брови удивленно взлетают вверх. Он беспокоится? Кожа все еще пульсирует, но я сжимаю пальцы, чтобы показать ему, что я в порядке.

– Жить буду.

– Тогда ты можешь начать объяснять, как, черт возьми, моя кухня оказалась вся в бригадейро.

Его глаза яростно блестят.

Нет. Я была не права.

Остальные входят, и у них отвисают челюсти, когда они видят беспорядок по всему полу. Я краснею от унижения.

– Мне так жаль, – говорю я им. – Я все уберу.

– Больше ничего не трогай, – говорит Педро. – Если бы я не знал твою семью, я бы подумал, что ты не умеешь готовить. Пытаешься устроить на моей кухне диверсию или что-то в этом роде?

Я останавливаюсь, сжимая кулаки.

– Кто сказал, что я не умею готовить? Это вышло слу- чайно!

– Ты слишком резок, – говорит Виктор, обходя стойку и становясь рядом со мной. – Ну и что с того, что она сожгла сковородку с бригадейро? Это случается. Расслабься. Это клуб. Мы не профессионалы.

Лицо Педро становится таким красным, что я понимаю: Виктор задел его за живое.

– Выходит, это просто развлечение и игры? – выплевывает Педро. – Это не просто клуб, где любой может убить время после школы. Организации, с которыми мы работаем, зависят от нас и заслуживают уважения. Я не собираюсь позволять кому попало присоединяться и готовить далеко не идеальную еду. – Он хмуро смотрит на меня. – Этот клуб очень много значит для меня. Пожалуйста, не втягивай в это проблемы наших семей, если это то, что ты делала. Ту еду, которую ты видела в коробках, и бригадейро, которое ты сожгла, мы жертвуем общественным организациям общины. Многие семьи рассчитывают на эти блюда. Так что, какие бы проблемы у тебя ни были со мной, моей семьей или «Сахаром», умоляю тебя, Ларисса, просто не делай ничего, что могло бы испортить работу, которую мы здесь делаем.

Неужели он действительно верит, что я настолько ужасный человек? Я чувствую, как к глазам подступают слезы.

– Я бы не стала делать ничего подобного. Но, конечно, ты будешь думать обо мне самое худшее!

Я разворачиваюсь и убегаю, прежде чем он увидит, что я плачу.

17

ПОНЕДЕЛЬНИК, 2 МАЯ

Рука болит, и я все еще дрожу от гнева, но боль от обвинений Педро гораздо сильнее. Он всегда делает обо мне скоропалительные выводы, и обычно мне все равно, что он там себе думает, но на этот раз он ударил по самому больному. Я бы никогда не причинила вреда своей общине только ради того, чтобы отомстить.

У аптеки на углу я поворачиваю налево и начинаю подниматься в гору, направляясь домой, и тут замечаю маму и донью Эулалию, кричащих друг на друга посреди улицы. Я останавливаюсь, мое сердце подскакивает к горлу.

– Ты мерзкая тварь! – кричит донья Эулалия, тыча пальцем маме в лицо. – Вот кто ты такая! Мерзкая тварь!

– Убирайся с моих глаз, – кричит в ответ мама. – Это ты – единственная мерзкая тварь в районе!

Я боюсь, что это может перерасти в физическую потасовку. Несмотря на дрожащие ноги, я бегу к маме.

Она так удивилась, увидев меня, как будто забыла, что сегодня днем я задержалась в школе. Мама обнимает меня за плечи и начинает подталкивать в сторону «Соли», практически оттаскивая меня от доньи Эулалии, которая продолжает орать у нее за спиной.

Мама в спешке закрывает дверь «Соли», и на секунду я беспокоюсь, что донья Эулалия попытается силой ворваться внутрь, но, один раз ударив по двери открытой ладонью, она разворачивается и марширует обратно в «Сахар».

– Это все еще из-за того свадебного торта? – спрашиваю я, мое сердце бешено колотится в груди.

Мама сидит за стойкой, массируя виски. Ее пучок волос рассыпался, пряди падают сбоку на лицо.

– Эулалия просто закатила истерику, потому что услышала, что я встречалась с клиенткой, которую она у нас переманила. Донья Фернанда, помнишь? Ее дочь выходила замуж.

Я ахаю.

– Ты с ней встречалась? Зачем?

– Чтобы поговорить о лжи, которую распространяла Эулалия. – Должно быть, мое волнение проступает у меня на физиономии, потому что мама делает такое лицо, как будто я ее отчитываю. – Я должна была это сделать. Ты же знаешь, как эта ложь отравила последние дни твоей ба- бушки.

В моем горле образуется комок.

– Что она сказала?

– Донья Фернанда дала мне шанс объяснить, – говорит мама, завязывая на талии фартук с узорами в виде подсолнухов, который сама сшила, – и не только. Она упомянула, что ее дочь в следующем месяце хочет устроить вечеринку по случаю дня рождения. Они рассматривают возможность нанять нас.

– Правда?

– Похоже, так и будет. Они наняли «Сахар», но я сказала им, что мы можем сделать скидку на конфеты, – говорит мама, немного довольная собой. – Наконец-то все по-честному.

Я перестаю улыбаться.

Мы с Педро уже спорили из-за той эмпадиньи, испеченной в «Сахаре», когда они украли у нас последний заказ. Теперь мы украдем их заказ и испечем по их рецептам?

Не думаю, что мы должны это делать.

Кроме того, это не похоже на маму. Она не мстительна. Зачем сражаться с Молиной теми же методами, которыми они сражаются с нами?

– Донья Фернанда собирается послать кого-нибудь осмотреть нашу кухню, чтобы успокоить сердце своей дочери, – говорит мама, и ее глаза впервые за несколько месяцев блестят, – но я могу сказать, что она поверила мне, когда я сказала ей, что это просто Эулалия вставляет нам палки в колеса. Filha[50], мы снова займемся обслуживанием! Я должна немедленно начать готовить образцы бригадейро и бэйжиньо![51]

Мама врывается на кухню, горя желанием приступить к работе и совершенно забыв о том, что донья Эулалия несколько минут назад оскорбляла ее. Этот прилив энергии великолепен, как вновь обретенная надежда, но меня беспокоят последствия. Судя по реакции доньи Эулалии на эту новость, они не смирятся с тем, что потеряли из-за нас клиентку.

Я иду за мамой на кухню.

– А мы не можем найти другой заказ? Это ухудшит отношения с Молиной.

– Не позволяй им напугать тебя. Пришло время Молине попробовать свой собственный яд. Они распускали слухи. Ты помнишь, как было больно твоей бабушке? Я – справедливый человек. Я не собираюсь ни у кого красть работу, но я должна очистить репутацию твоей бабушки. Репутацию «Соли». Если клиентка решила дать мне еще один шанс, я не откажусь от него.

Она уже приняла решение.

Это будет первый заказ «Соли» без бабушки. Еще одна причина, по которой мне отчаянно нужно научиться печь. Несправедливо, что мама должна нести эту большую ответственность на своих плечах в одиночку.

– Я помогу тебе во всем, – предлагаю я.

Она останавливается, выглядывает из кладовки, чтобы посмотреть на меня.

– Как прошла сегодняшняя консультация? Это будет еженедельно?

Мы не обсуждали нашу последнюю стычку и не извинялись друг перед другом. Просто замели все под ковер. Поэтому я сказала ей, что посещаю консультации, вместо правды – что я учусь печь, чтобы помогать ей. Таким образом, мы больше не будем ссориться.

– Все нормально. И, да, это будет еженедельно, – го- ворю я.

Она улыбается, и это первая искренняя улыбка, которую я вижу за долгое время. Я улыбаюсь в ответ, чувствуя, как в горле набухает болезненный комок. Мама возвращается к копанию в кладовке.

Без посредничества бабушки единственным мостом между нами стала ложь.

18

ВТОРНИК, 3 МАЯ

На следующий день после ужина я сижу в «Соли» за домашним заданием.

Некоторые покупатели тоже стоят у прилавка, рассеянно макая в кофе масляные печеньица из тапиоки и слушая вечерние новости по телевизору, висящему на стене. Диктор бубнит о все новых дождях и затопленных дорогах. По его словам, сезон дождей в этом году начинается рано: рекордное количество осадков вызывает оползни.

Мама замечает, что я смотрю на экран.

– Сосредоточься на домашней работе, – говорит она, глядя через мое плечо на лабораторный отчет, который я только что закончила. Качает головой. – Если бы у нас был компьютер, это выглядело бы намного лучше, не так ли? Получилось очень неорганизованно. Тебе нужно скрепить эти заметки.

Я пожимаю плечами.

– Я считаю, выглядит прекрасно.

– Нет. Иди скрепи страницы. Твоя бабушка держала в кабинете степлер.

Она ждет, пока я встану и, волоча ноги, обойду стойку и войду в старый бабушкин кабинет.

– Мама? – окликаю я, просматривая вещи на столе. – Где он?

– На столе! – отзывается мама из пекарни.

Стол завален кулинарными книгами. Здесь нет степлера. Но я не хочу торопить события и говорить маме, что не смогла его найти. Она просто войдет сюда и своей материнской магией обнаружит, что он лежит на самом видном месте. У меня будет еще больше неприятностей.

Я плюхаюсь в офисное кресло. В воздухе витает едва уловимый аромат цитрусовых, розы и… томатов. Я улыбаюсь про себя, вспоминая о том, как от бабушки иногда пахло томатным соусом после долгого дня на кухне.

– Нашла? – кричит снаружи мама, пугая меня.

– Ищу!

Я в спешке открываю ящик стола, и оттуда, как чертик из табакерки, вываливается тонна счетов. Когда я протягиваю руку, чтобы поднять их с пола, я понимаю, что один из них – уведомление об отключении. Электроэнергетическая компания угрожает отключить нам электричество, если мы не заплатим до конца июня.

– Степлер на… – начинает мама, ее голос звучит гораздо ближе, чем раньше.

Я не успеваю спрятать счета. Мама подходит ко мне и спокойно их собирает, а затем запихивает обратно в ящик.

– Мам, у нас все в порядке? Эти счета. И уведомление об отключении.

Она на меня не смотрит.

– Ничего. Это просто счета.

– Да, но их так много.

– Долги – обычное дело, когда управляешь пекарней.

– Я знаю.

Мама смотрит на меня, сжав челюсти.

– Так что тебе не о чем беспокоиться.

И тут я замечаю.

«Сделки-Сделки». Визитная карточка «Сделок». Я тянусь за ней, но мама хватает ее раньше меня. Она засовывает ее в карман, пытаясь притвориться, что это совсем не странно.

– Зачем ты ее сохранила? – спрашиваю я. – Мы же не рассматриваем возможность продажи «Соли»?

– Это просто визитная карточка, – говорит она, но я понимаю, что она не ответила на мой вопрос. Мама хватает степлер с картотечного шкафа и вкладывает его мне в руку. – А теперь хватит валять дурака, иди заканчивай домашнюю работу.

Мама так усердно работает, чтобы кухня «Соли» была безупречно чистой для осмотра доньей Фернандой, готовит образцы пирогов и закусок, и я задаюсь вопросом, не важнее ли этот заказ, чем кажется.

Иначе зачем бы ей наступать «Сахару» на пятки, чтобы получить работу?

Это не просто вопрос очищения репутации «Соли», не так ли? Если это также наш единственный шанс оплатить все эти счета, мама сделает все возможное, чтобы спасти пекарню. Но что произойдет, если мы не сможем получить эту работу? Если мы не сможем оплатить эти счета?

Просто визитная карточка, сказала она.

И я хочу ей верить, но не могу избавиться от ощущения, что «Сделки-Сделки» дышат нам в затылок, готовые наброситься, едва мы окажемся загнанными в угол.

19

ЧЕТВЕРГ, 5 МАЯ

В четверг мы собираемся в клубе на экстренное заседание. В прошлый раз Педро был таким придурком, но сколько бы я ни смотрела на него, он никогда не извинится за то, что так со мной обошелся. Особенно сейчас, когда мама пытается выиграть кейтеринговый заказ на день рождения, который «Сахар» уже забронировал.

– Крахмал, пармезан, вода, растительное масло, молоко, яйца… и соль, конечно. – Он зачитывает вслух ингредиенты, которые нам сегодня понадобятся. – Сегодня мы готовим пау де кейжу[52] и фасуем свежие фрукты.

Эти сырные хлебцы всегда были любимым лакомством в «Соли» – они хорошо сочетаются с горячим шоколадным кофе. В детстве я часто задерживалась на кухне, наблюдая, как бабушка скатывает тесто в маленькие шарики. Оказавшись в духовке, они наполняли всю пекарню сильным сырным ароматом, который привлекал покупателей со всего Альто-да-Се.

Странно слышать, как Педро сейчас зачитывает ингредиенты. Интересно, он выбрал этот рецепт, чтобы подшутить надо мной? «Сахар» не продает пау де кейжу. В нашем районе это эксклюзивный рецепт «Соли». Однако он хорошо скрывает свои истинные намерения, читая рецепт, как любой другой.

– Почему мы не можем испечь хлебцы в понедельник? – шепчу я Виктору.

Он наклоняется, чтобы ответить:

– Кто-то связался с Педро в последнюю минуту, попросил помочь с мероприятием сегодня днем. Поэтому мы посылаем им это.

– Заканчивайте трепаться и приступайте к работе. – Педро свирепо смотрит на нас с Виктором, как будто Пэ-Эс и Синтия не стоят прямо у него за спиной, болтая о будущем «Звездных войн». – Все приступайте к работе. Я займусь инвентаризацией, потому что сегодня днем приедет поставщик овощей.

Он исчезает в кладовой.

– Удачи, – шепчет мне Виктор, прежде чем присоединиться к Синтии на одном конце прилавка, чтобы начать собирать фруктовую смесь. Я бросаю на них задумчивый взгляд. Нарезать кубиками фрукты кажется проще, чем печь пау де кейжу …

Пэ-Эс тянет меня за рукав, чтобы я присоединилась к нему у плиты.

– В прошлый понедельник мы спешили, – говорит он, ставя передо мной большую кастрюлю. – Но сегодня я буду тренировать тебя лично. Считай это большой честью.

– Я так сожалею о том беспорядке… еще раз.

Мне все еще стыдно за катастрофу с бригадейро. Пэ-Эс делает жест рукой, как будто все это в прошлом.

– Бывает.

– Он будет унижать меня каждый раз, когда такое будет случаться? – Я киваю в сторону кладовой.

Пэ-Эс хихикает.

– Да. Но не бери близко к сердцу. Он просто пытается убедиться, что мы на кухне в безопасности. Директор Оливейра возлагает на него большую ответственность за то, что он – президент клуба и профессиональный пекарь, понимаешь? Так мы получаем возможность работать без присмотра учителя. – Затем он одними губами произносит: – Слава богу!

Я не думала об этом с такой точки зрения. Как бы Педро меня ни раздражал, я вынуждена признать: то, как строго он следит за соблюдением правил безопасности, имеет смысл.

– А теперь забудь о понедельнике. Сегодня новый день! – подытоживает Пэ-Эс, включая музыку на телефоне. Кухню наполняют первые аккорды «Anunciação»[53] Альсеу Валенсы[54] – песни, которую бабушка пела вслух каждый раз, когда ее слышала. Тексты песен несут в себе столько надежд и обещаний, что помогают задать тон послеобеденной выпечке.

Пэ-Эс протягивает мне рецепт, который Педро оставил на прилавке.

– Ты приспособишься быстрее, чем думаешь. Доверься мне, – говорит он. – Можешь достать бутылку масла? А я пока принесу в кафетерий пакеты с молоком.

– Где находится масло? – спрашиваю я.

– В кладовой, – игриво подмигивает Пэ-Эс.

В кладовой? Но именно там находится Педро!

Пэ-Эс уходит прежде, чем я успеваю попросить его поменяться со мной задачами.

Я делаю глубокий вдох. Просто не обращай внимания на Педро. Если он что-нибудь скажет, игнорируй, игнорируй, игнорируй. Вот моя сегодняшняя мантра.

Я осторожно захожу в узкую комнату в задней части кухни, заполненную консервами, продуктами и пакетами с мясом и крупами. Педро возится у дальней стены, высокий силуэт в полумраке освещен только светом, льющимся из кухни. Он занят, косится на полки и что-то записывает в блокнот, так что, возможно, он даже не обратит на меня внимания.

У меня желудок немного скручивает от нервов.

Я тянусь к выключателю, но подвесной светильник не включается.

– Лампочка перегорела, – меланхолично сообщает Педро, но, подняв взгляд от своего блокнота и сообразив, что это я, быстро разворачивается и присаживается, чтобы начать инвентаризацию нижней полки.

Я пытаюсь найти в полумраке бутылку масла, но не знаю, где что находится. Я трачу слишком много времени, случайно сбрасывая предметы с полок во время поиска.

– Что тебе нужно? – немного раздраженно интересуется он.

– Растительное масло.

Он неохотно указывает ручкой на место у себя за плечом.

Здорово.

Я направляюсь в глубь кладовой, чтобы взять бутылку масла.

Осторожно обхожу Педро стороной, и тут он говорит:

– Твоя мать готова сделать практически все, чтобы лишить мою семью средств к существованию, не так ли?

Я стискиваю зубы.

– Что ты только что сказал о моей матери?

Он встает и прислоняется спиной к полке, чтобы увеличить расстояние между нами.

– Твоя мать ждет не дождется, чтобы увидеть, как «Сахар» пойдет ко дну. И это после того, как она хвасталась всем соседям, что «Соль» возглавляет бойкот «Сделок», чтобы защитить семейный бизнес. Как можно быть более лицемерной?

Меня трясет.

– Как ты смеешь?

У Педро каменно-холодное выражение лица, черты затенены.

– Я почти не поверил, когда до меня дошел слух, что донья Элис печет праздничные пирожные, чтобы показать их клиентке, но вспомнил, как ты говорила, что «Соли» следует подумать о выпечке пирожных. Я думал, ты подшучиваешь надо мной, но это была реальная угроза, верно? Думаешь, я такой дурак? После того как ты прочитала мне лекцию об эмпадинье, которую испекли в «Сахаре»?

Но это не было угрозой. Моя семья всегда только и делала, что защищалась от их жадности и предательства. Конечно, на этот раз я не согласна с мамиными методами. Но я не могу сказать ему этого.

– Сперва твоя семья украла у нас клиентку, – огрызаюсь я.

Ненавижу, когда у меня дрожит голос.

Ненавижу то, что вот-вот расплачусь и что он, вероятно, это видит.

Я поворачиваюсь, чтобы уйти, но тут у меня открывается второе дыхание, и я разворачиваюсь обратно.

– Для протокола, моя семья действительно поддерживает небольшие семейные предприятия! Мы не трусим встретиться лицом к лицу с волками! Можешь ли ты сказать это о своей семье? Вы, ребята, даже не подписали бойкот!

– Мы не подписывали ваш список, – подтверждает Педро, и его голос по-прежнему спокоен и тверд, – потому что до «Сахара» дело так и не дошло. Но это не значит, что мы тоже не бойкотируем «Сделки-Сделки».

Я готова продолжать спор, но его слова сбивают с толку.

– Вы?

– Конечно!

Мы пристально смотрим друг на друга. Неловкое молчание затягивается, и у меня в груди возникает странное чувство. И вообще, почему мы до сих пор препираемся в этой кладовке?

– Я не обязан объяснять тебе что-то про себя или свою семью, – говорит Педро, нарушая молчание. Его глаза смотрят поверх моего плеча на бутылки с кетчупом, которые я опрокинула, когда искала масло. – И если ты собираешься работать на моей кухне, тебе лучше начать запоминать, где что находится.

Его покровительственный тон выводит меня из себя.

– Знаешь что, я не верю, что вы бойкотируете «Сделки-Сделки». Непохоже, чтобы вы испытывали трудности, как все мы. Твоя прабабушка, должно быть, действительно получила достаточно денег, предав мою прабабушку несколько десятков лет назад. А может быть, вы вообще в сговоре со «Сделками»! Кто знает, чем занимается твоя семья. Но то, что у вас все еще большой штат сотрудников, в то время как наши соседи закрывают двери по всей нашей улице, говорит о многом!

Он открывает рот, как будто подыскивает слова для ответа.

– Что?! – Вот и все, что он выдает.

– Бизнес моей семьи страдает, – говорю я. – Сейчас у нас недостаточно клиентов. В нашем распоряжении нет нескольких пекарей. Накапливаются счета. И мы даже не можем позволить себе арендовать кейтеринговый фургон, в то время как ваша семья хвасталась таким фургоном вечером того дня, когда мы хоронили мою бабушку! Никогда не прощу тебе этого!

Я разворачиваюсь, чтобы выбежать из кладовой, но спотыкаюсь о пакет на полу и падаю на него. Он разрывается, обдавая меня облаком крахмала.

Повисший в воздухе порошок вынуждает Педро разразиться приступом кашля.

– Ну почему – кхе – ты всегда – кхе – такая неук- люжая?!

У меня саднит в горле, глаза слезятся, и я кашляю так, словно мое тело пытается вытолкнуть легкие. Я пытаюсь встать, и в тот момент, когда туман рассеивается, открываю глаза. Я снова на ногах. Прямо передо мной – Педро. И я понимаю, что он держит меня за руку.

Он испуганно смотрит на наши руки и тут же отпускает меня.

Я смотрела на него слишком долго, и теперь мое лицо горит, как от солнечного ожога.

Я выбегаю из кладовки, радуясь, что здесь темно и он не может видеть мое покрасневшее лицо. От смущения мое сердце бьется так быстро. Этот внезапный физический контакт между нами был… странным. Я продолжаю ждать, что случится что-то космически плохое, например, небо пересечет красный метеор.

– Что, черт возьми, произошло? – интересуется Пэ-Эс, замечая весь этот блеск на моих волосах. – А где масло?

Музыка, которую он включил на своем телефоне, была такой громкой, что я думаю, он не слышал, как мы с Педро спорили в кладовой.

Я хлопаю себя по лбу.

– О нет! Я забыла!

Пэ-Эс бросает на меня любопытный взгляд.

– Не объясняй, – он сам направляется в кладовую и возвращается с бутылкой масла. – Давай вернемся к работе.

Все еще немного ошеломленная, я помогаю Пэ-Эс налить масло в кастрюлю с водой, а затем мы ждем, когда оно начнет закипать.

– Новенькая, ты меня слушаешь? – спрашивает Пэ-Эс, и, судя по его тону, он уже некоторое время пытается привлечь мое внимание.

– Ах, извини, что ты сказал?

Он поднимает бровь, глядя на меня.

– Я спросил, хочешь ли ты быть ответственной за перемешивание?

– Что?

– Перемешивание, – повторяет Пэ-Эс, забавляясь. Он наклоняет голову, чтобы посмотреть на меня. – Так. Что-то случилось. Ты вся перепачкалась. Когда я ходил за маслом, шеф-повар был весь в крови. Я умираю от любопытства!

– Ничего не случилось, – отвечаю я, мой голос немного повышается от волнения. – Мы просто… Мы немного поспорили. И, пожалуйста, я знаю, что ты на его стороне, но разве мы не можем просто, ну знаешь, сосредоточиться на приготовлении пищи?

– Конечно, – говорит он, выглядя как мем из «Властелина колец» – «храни свои секреты». – Извини, что доставляю тебе неприятности. И он мой друг, но я не на его стороне. Я имею в виду, что я и на твоей стороне тоже.

Я моргаю.

– Ты?

– Я ведь на коленях умолял тебя вступить в клуб, верно? – Пэ-Эс кивает на кастрюлю. – Итак, ты хочешь быть ответственной за перемешивание или нет? Я думаю, мы можем начать добавлять крахмал.

Я инстинктивно делаю шаг назад, страх наполняет мою грудь. Пакет с крахмалом разорван, и мы с Педро держались за руки. Вот вам мое кулинарное проклятие.

– Я вижу, чем ты занимаешься, – говорит Синтия Пэ-Эс, присоединяясь к нам у плиты. – Перестань пытаться свалить на нее всю работу.

– Прошу прощения. Я ее тренирую. – Пэ-Эс толкает меня локтем в плечо. – Добавь крахмал.

Но я все еще заморожена. Мне нужно только помешивать, но это дело внезапно становится похожим на ракето- строение. И вдобавок ко всему, что, если до остальной школы дойдет слух, что мне нужно учиться кулинарии? Что они начнут говорить о «Соли», если услышат, что я не умею печь?!

Я должна начать действовать как профессионал, и быстро.

– Мне не нужно обучение, – быстро говорю я. – Я умею готовить. Я из «Соли», помнишь?

– Я никогда не говорил… – Пэ-Эс выглядит смущенным из-за моего колючего тона. Я тоже его слышу и мысленно пинаю себя за это.

– Ладно. Если ты разволновалась из-за спора с Педро, сделай небольшой перерыв. Но позже будешь помогать с замесом!

– Вот именно. – В моем голосе все еще звучат оборонительные нотки. – Мне нужен короткий перерыв. Я помогу тебе позже. – Я опускаю взгляд на рецепт. – Т-теперь ты должен добавить крахмал.

Виктор отворачивается от прилавка, где он упаковывает последнюю порцию фруктов, и протягивает мне пакет с крахмалом. Все еще пребывая в состоянии паники, я передаю его Синтии, как горячую картошку.

Пэ-Эс и Синтия переглядываются, он хватает миску, высыпает в нее крахмал и заливает его кипящей смесью воды и масла.

Синтия перемешивает содержимое миски, пока оно не загустело и не превратилось в комковатое тесто. Когда смесь становится гуще, она начинает добавлять молоко. Пэ-Эс протягивает руку через ее плечо и добавляет щепотку соли. Из них получается такая отличная команда.

– Кто-нибудь из вас раньше готовил пау де кейжу? – спрашиваю я.

– Только пекли готовое тесто, – признается Виктор, придвигаясь ближе, чтобы присоединиться к нам.

– Шеф-повару только не говори, – говорит Пэ-Эс, с притворным ужасом глядя на Виктора. Затем он кивает мне. – И, да, я готовил. Моя бабушка любила эти хлебцы, но она пекла их с сыром минас[55] вместо пармезана.

Пекла. Прошедшее время. Я думаю, что так же, как и у меня, интерес к кулинарии у Пэ-Эс связан с его бабушкой. Он улыбается, и горьковато-сладкий вкус сожаления слегка оттеняет его черты. И я точно знаю, что он чувствует.

– Я работала с похожими рецептами, – говорит Синтия, – но предпочитаю пау де кейжу с чеддером.

Пэ-Эс снова выглядит испуганным.

– С чеддером?! – кричит он. – Я не признаю́ пау де кейжу, если он не с минасом или пармезаном.

Педро выходит из кладовки, и мое сердце замирает. Он не смотрит мне в глаза, но его волосы из-за всего произошедшего выглядят светлее обычного. Выходя из кухни, он просто бормочет, что на улице ждет поставщик и он собирается с ним встретиться.

Может быть, он и не воспринял тот момент в кладовой так странно, как я. Как будто ничего не случилось. Ну, потому что ничего и не произошло. И ладно.

Я пытаюсь немного расслабиться.

– Я думаю, теперь оно достаточно остыло, – предполагает Виктор, и Синтия прикасается к тесту. Тесто липнет к кончикам ее пальцев, и она начинает месить его в миске.

У нее, должно быть, большой опыт, потому что через некоторое время она знает, не заглядывая в рецепт, что пришло время вбить в него яйцо. Еще раз вымесив тесто, она добавляет тертый пармезан.

Затем Синтия протягивает руки, и, как будто разговаривая телепатически, Пэ-Эс знает, что нужно налить ей на пальцы немного масла. Это завораживает – наблюдать, как она потирает руки, а затем берет тесто из миски и выкладывает его на столешницу.

Виктор наклоняется ко мне и шепчет:

– Тесто не готово. На данном этапе оно слишком липкое. Поэтому она собирается использовать масло, чтобы продолжить.

– Я знаю, – лгу я, и он улыбается мне, кивая.

Синтия продолжает месить тесто тыльной стороной ладоней. Это волшебно – наблюдать, как оно сминается и распластывается, так карранкейрос[56] на открытых рынках работают с глиной и превращают ее в скульптуры.

– Это искусство, – говорю я и понимаю, что произнесла это вслух, когда они все трое оборачиваются и смотрят на меня. Я чувствую, как мое лицо становится горячим. – Как… лепка скульптуры?

– Верно! – снова улыбается Виктор. Почему он так добр ко мне? Я думала, они все отвернутся от меня, едва поймут, что я – пожизненный враг Педро. Но они изо всех сил стараются, чтобы я чувствовала себя желанной гостьей.

– Твой перерыв закончился. Теперь меси ты, новенькая, – внезапно пугает меня Пэ-Эс.

– Я?

– Да, ты, – настаивает он.

Мои руки дрожат, но на этот раз я не отстраняюсь.

– Конечно, – говорю я. – Замес. Очень… просто. Обычная вещь в выпечке.

– Верно… – Пэ-Эс переводит взгляд с теста перед нами на меня. – Продолжай.

Я занимаю место Синтии за прилавком, вытягиваю руки, чтобы она тоже могла смазать их маслом.

Я пытаюсь подражать работе Синтии, вдавливая ладони в тесто. Я думала, что оно будет больше похоже на пластилин, но тесто эластичное, и я постоянно нахожу внутри кусочки крахмала.

В кухню доносятся голоса Педро и того, кто, как я предполагаю, является поставщиком. Похоже, они обсуждают потребности клуба на оставшуюся часть месяца.

– Значит, директор позволяет ему заказывать все, что он хочет? – спрашиваю я.

– В целом да. Она выделяет ему бюджет и позволяет покупать все для клуба на собственное усмотрение, – объясняет Синтия. – Она в нем очень уверена. До тех пор, пока мы не вмешиваемся в работу поваров кафетерия и держим кухню в чистоте и порядке, она позволит ему оставаться главным.

Я помню, как случайно услышала, что директор собиралась написать ему рекомендательное письмо в Гастрономическое общество, вероятно, описывая работу Педро на школьной кухне.

– Он действительно собирается подать заявление в Гастрономическое общество? – Вопрос вырывается из меня подобно икоте. Они удивленно смотрят на меня. – Я имею в виду, мне на самом деле все равно, я просто… я слышала, как он говорил об этом с директором.

Я пытаюсь исправить ситуацию, но слишком поздно. Пэ-Эс уже смотрит на меня тем же взглядом, что и тогда, когда я вышла из кладовой.

– Ты это слышала? – уточняет Пэ-Эс, понижая голос, несмотря на предупреждающие взгляды Синтии, призывающие его замолчать. – Что? Мы можем ей сказать. Он же не говорил, что это секрет?

– Не думаю, что он захочет, чтобы ты делился с ней чем-то, что касается его, – шепчет в ответ Синтия. И быстро добавляет: – Или с кем-нибудь еще. Ничего личного, Лари.

Это не мое дело. Но, если честно, мне любопытно узнать, что произошло между ним и его дедом.

– Я никому не скажу, – говорю я.

– Она никому не скажет, – поддерживает меня Пэ-Эс. Он не ждет одобрения Синтии и с готовностью пробалтывается: – Послушай, я не знаю, будет ли он вообще подавать заявление. В апреле у Педро дома был серьезный скандал, когда он сказал своей семье, что хочет вступить в Гастрономическое общество.

– Не понимаю. Что такого плохого в кулинарной школе?

– Ну, он также хотел кое-что изменить в пекарне, и его семье эта идея пришлась не по нраву. Я имею в виду, что его желание присоединиться к ГО многое говорит о его философии выпечки. ГО – это место, где можно экспериментировать и изучать разные кухни. Они обожают переосмысливать старые блюда. Но бизнес его семьи должен придерживаться традиций, рецептов, которые передаются из поколения в поколение. Даже подумать об изменении меню – неслыханное дело, а именно это Педро предложил своей семье, так что… они поссорились.

Кажется, сеу Ромарио еще более безрассуден, чем я думала.

До кухни снова доносится голос Педро.

– Не обсуждай это с ним, пожалуйста, – шепотом умоляет Синтия, нервно поглядывая на дверь. – Он очень скрытный. Нам рассказал только потому, что Виктор подслушал часть спора между ним и его дедушкой. – Она бросает на Виктора осуждающий взгляд.

– Это случайно вышло, – вскидывает ладони Виктор. – Педро сам сказал мне в тот день пойти и забрать дополнительные боло де роло и еще кое-что для культурного центра.

– После этого его не было две недели, – тяжело вздыхая, добавляет Синтия.

Пэ-Эс с обеспокоенным видом постукивает пальцем по стойке.

– Мы понятия не имели, вернется ли он вообще.

– Вы знаете, куда он ездил? – спрашиваю я.

Пэ-Эс качает головой.

– Нет. Никто не знает.

Я начинаю понимать, почему в последнее время все Молины кажутся такими грубыми. Например, публичные вспышки гнева доньи Эулалии еще более чрезмерны, чем обычно. Когда сеу Ромарио выражал нам свои соболезнования, в его голосе звучало почти сожаление. И еще – внезапные выходки Педро в школе.

Когда я заканчиваю вымешивать тесто, Пэ-Эс берет противень и смазывает его маслом. Все снова смазывают руки маслом и начинают лепить из теста маленькие шарики. Я повторяю их движения. Это большая работа – неудивительно, что мама всегда такая напряженная.

Когда я кладу один шарик рядом с тем, который закончила Синтия, Виктор слегка постукивает пальцем по моему, чтобы разделить их.

– Нужно дать им немного пространства для роста, – говорит он.

Что-то в том, как он говорит, вызывает у меня в груди бабочек. Я смотрю на него, немного удивленная, и он улыбается. Если бы только он учился в моем классе, учеба все эти годы не казалась бы такой трудной…

– Прямо как с современной молодежью, – вклинивается Пэ-Эс, заставляя Синтию застонать от шутки. – Что? Ты не согласна?

Когда мы заканчиваем готовить шарики пау де кейжу, Пэ-Эс подает мне противень, и я ставлю его в духовку. Миссия выполнена! Комок застрял у меня в горле. Ничего не пошло наперекосяк. На этот раз ничего не пролилось. За исключением инцидента в кладовке все прошло нормально. Не могу поверить, что я только что ис- пекла!

– О боже мой, ты сейчас заплачешь? – говорит Пэ-Эс. Кажется, он не дразнит меня. Подходит прямо ко мне и кладет руку мне на плечо, чтобы обнять. – Я тоже всегда плачу, когда готовлю хорошую еду!

Как раз в этот момент входит Педро. На секунду он замирает и кажется слегка смущенным всеми этими объятиями.

– Все хорошо? – спрашивает он, кладя блокнот на стойку.

– Да, шеф, – в унисон отвечают они.

Он свирепо смотрит на меня.

– Да, шеф, – нерешительно присоединяюсь я.

– Тогда давайте приберемся на кухне, пока печется пау де кейжу.

Следующие сорок минут мы протираем столешницы и подметаем пол. Наконец таймер на плите подает звуковой сигнал.

– Готово, – объявляет Пэ-Эс. – Давай, новенькая. Достань противень из духовки.

Идя к духовке, я немного спотыкаюсь.

– Не забудь перчатки! – предупреждает Синтия.

– Верно, – говорю я себе под нос.

Я надеваю перчатки и открываю дверцу духовки. Тепло вырывается наружу, как горячее дыхание, и я немного откидываюсь назад, протягивая руку к духовке, чтобы достать противень со свежеиспеченным пау де кейжу. Булочки хорошо поднялись, стали золотисто-коричневыми и источают аромат пармезана.

Я медленно переступаю с ноги на ногу, чтобы поставить противень на стойку. Я знаю, что, должно быть, выгляжу нелепо, но я не рискну его уронить. Это самая первая партия хлеба, которую я помогала испечь.

Я ставлю противень на стойку, и все больше упрямых слез наполняет мои глаза, когда я смотрю на булочки пау де кейжу. Пытаюсь сморгнуть слезы, пока не заметил Педро.

– Разве они не прекрасны? – говорит Синтия, с сияющим видом глядя на поднос. Когда она с улыбкой смотрит на меня, на ее щеках появляются ослепительные ямочки.

– Кто это делал? – спрашивает Педро, указывая на линию хлебцев, которая наименее однородна по размеру.

– Я, – отвечаю я.

Он смотрит на меня, наконец-то после кладовки встретившись со мной взглядом.

И я чувствую, как у меня сводит желудок, как будто он только что узнал мой секрет.

– Мне нравится стиль Лари, – говорит Виктор, и я замечаю, как он небрежно проскальзывает между нами, как будто пытается разрядить разлившееся в воздухе напряжение. – Они необязательно все должны быть одинакового размера. У людей разные аппетиты. Иногда хочется просто немного пау де кейжу. А иногда ты так голоден, что хочешь сразу же съесть побольше.

Меня захлестывает облегчение.

– Да, это то, к чему я стремилась, – лгу я. – Так иногда делают студенты КИА. Ну, вы знаете, Кулинарный институт Америки.

Педро все еще недоверчиво смотрит на меня. Я не знаю, купились ли на это Синтия или Пэ-Эс, но Виктор выглядит немного удивленным и с любопытством наблюдает за мной. Кажется, я переусердствовала с враньем. Но, запаниковав, я пускаюсь во все тяжкие.

– Ты не знал? Разве ты не пекарь? – с вызовом говорю я Педро.

Педро качает головой.

– Не важно.

Виктор тянется за одной из приготовленных мной булочек пау де кейжу. Вместо того чтобы откусить от бедной скрюченной штуковины, он протягивает ее мне.

– Сначала ты должна попробовать свое творение, – говорит он.

Мои руки немного дрожат, когда я беру хлебец. Он кажется горячим, вверх клубами поднимается пар.

Мое сердце бьется все быстрее и быстрее, и я вгрызаюсь в пау де кейжу.

Корочка хрустящая и восхитительно пикантная, а мякиш удивительно эластичный и сырный. На вкус, как послеобеденное время в «Соли». Как утешительные слова бабушки. Старый аромат, который мне слишком хорошо знаком. Но когда я откусываю еще кусочек, я чувствую что-то новое. Этот бесформенный хлебец, который я сама скатала, он точно показывает, что я из себя представляю. Кто я такая. Начинающий пекарь. Новичок кулинарного клуба с проклятием неуклюжести. Но, самое главное, на вкус это похоже на кухонное товарищество.

Когда я поднимаю глаза, то понимаю, что Педро тоже взял один из тех пау де кейжу, которые лепила я. Он откусывает кусочек, и на самую короткую секунду я вижу легчайшую улыбку.

Он понимает, что я смотрю на него, и кладет хлебец на стойку.

– Доставлю их по дороге домой, – говорит он, уже упаковывая хлебцы в коробки.

– Ты уверен, что тебе не нужна помощь? – уточняет Синтия.

– Не нужна. Ребята, я не помог вам сегодня с выпечкой, так что буду отвечать за доставку.

– Действительно? – настаивает Пэ-Эс.

– Без проблем. Идите по домам.

Остальные прощаются и гурьбой выходят из кухни. Я беру свой рюкзак и уже собираюсь уходить, но Педро останавливает меня.

– Мне нужно с тобой поговорить, – говорит он, скрещивая на груди руки.

И волшебство вкуса первого пау де кейжу, которые я помогала печь, рассеивается как пар.

20

ЧЕТВЕРГ, 5 МАЯ

Мы вместе едем домой на автобусе.

Не то чтобы такого никогда не случалось, обычно мы оказываемся в одном и том же автобусе, когда Педро оставляет дома свой велосипед. Но мы никогда не сидим вот так, бок о бок. Это неловко. И неправильно.

В течение первых нескольких минут, каждый раз, когда кто-то входит в автобус, мы прячемся за сиденье перед нами, чтобы убедиться, что никто из наших знакомых не увидит нас вместе.

– А в школе мы не могли поговорить? – шепчу я Педро, все еще раздраженная тем, что он заставляет меня это делать.

– Я опаздываю с доставкой. – У него на коленях громоздятся коробки с пау де кейжу, свежими фруктами и бутылками с водой. – И нам ехать в одном направлении, так что… Я буду с тобой откровенен. Я не в восторге от того, что ты находишься на моей кухне.

Я прищуриваюсь на него.

– Что ты имеешь в виду?

– Ты каждый раз устраиваешь огромный беспорядок. Я не знаю, как обстоят дела в «Соли», но в «Сахаре» и в клубе у нас высокие стандарты.

Я закатываю глаза.

– Можешь оставить эту оценку эффективности при себе.

Я встаю, чтобы куда-нибудь пересесть, но единственное свободное место находится прямо перед ним. Черт возьми. Вот и все, что я могу сделать.

– Это не все, что я хотел сказать… – Педро пытается наклониться вперед, но ему мешают коробки. – Я просто хотел убедиться, что мы закончили то, что начали в кладовой.

Я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на него, мое лицо горит.

– Мы ничего не начинали.

Он смотрит на меня из-за коробок.

– Ты оклеветала мою семью, – начинает он, но мужчина, сидящий слева от меня, начинает на нас пялиться. Он не наш сосед и, вероятно, незнаком с нашими семьями, но Педро бросает на меня нетерпеливый взгляд, как будто это из-за меня нас подслушивают.

Я неохотно возвращаюсь на прежнее место с ним рядом.

– Ничего из этого не является правдой, – продолжает он сердитым шепотом. – Тот кейтеринговый фургон, который ты видела, даже не наш. Клиентка отправила его, чтобы забрать заказ. Она вычла это из нашей платы. Мы ни за что не использовали бы его, чтобы оскорбить твою семью, поэтому я… – Он сжимает челюсти, как будто набирается терпения. Выдыхает и пробует снова: – Я прошу прощения.

Не думаю, что Педро когда-либо за всю мою жизнь передо мной извинялся!

– Ты – что?

– Даже если тебе может показаться, что это не так, мы чувствуем влияние «Сделок» так же сильно, как и все остальные в нашем районе. Некоторые из наших пекарей уже уволились, потому что получили работу в супермаркете. Мы сокращаем расходы. У нас тысяча утечек, которые мы не можем позволить себе исправить сейчас, и все потому, что мы следуем бойкоту, который начала ваша семья. И я не жалуюсь, – добавляет он, поднимая руки вверх, чтобы показать, что не пытается бороться со мной этим последним комментарием. – Я согласен с бойкотом. Мы не можем позволить этому супермаркету взять больше, чем он уже имеет.

– Зачем ты мне это рассказываешь? – спрашиваю я.

– Чтобы вы оставили попытки украсть наших клиентов. Играйте честно. Это достаточно тяжело – иметь дело со «Сделками-Сделками».

Вот тебе и извинения от Молины…

– Играть честно? Это вы оболгали «Соль»!

– Сколько раз я должен тебе повторить, что мы этого не делали?

– Делали! Кто еще мог это сделать?

Педро откидывается назад, как будто закончил этот разговор.

– С тобой невозможно разговаривать, – он отводит взгляд.

– С тобой – тоже.

Остаток поездки мы проводим, дуясь в сердитом молчании. Когда мы наконец добираемся до нашей остановки, я быстро выхожу и начинаю пробираться домой.

Я успеваю сделать всего лишь несколько шагов, как слышу позади себя глухой удар. Оглядываюсь через плечо. Педро уронил одну коробку, и теперь ему трудно поднять ее, удерживая остальные. Он вытянул одну ногу, чтобы подтолкнуть коробку ближе к себе.

Я продолжаю идти. Если соседи увидят нас, что они подумают? Что мы внезапно стали друзьями? Проявляем дружелюбие?

Еще один глухой удар. Я и не глядя знаю, что упала еще одна коробка. Педро ругается.

Я не могу ему помочь. Не могу. Я действительно…

Я с раздраженным ворчанием оборачиваюсь, каждой клеточкой своего тела уже сожалея об этом.

Волосы Педро падают ему на лицо, он жонглирует коробками в руках, но я вижу в его глазах удивление, когда беру одну коробку, кладу ее поверх коробки, которую он уже держит, и поднимаю третью, чтобы нести самой.

– Куда мы направляемся? – спрашиваю я.

Он тут же ощетинивается.

– Мне не нужна помощь.

– Собираешься рискнуть испортить еду? Я возьму эту коробку. Ты понесешь остальные. – Я пристально смотрю на него. – Куда мы направляемся?

Педро на некоторое время задумывается, изучая ситуацию.

– В Центр для престарелых.

Я следую за ним в нескольких шагах позади, чтобы убедиться, что никто в нашем районе не замечает, как мы вместе поднимаемся и спускаемся по крутым улочкам, мимо разноцветных домов в окружении садов с фруктовыми деревьями, ветви которых свешиваются через низкие заборчики.

Он входит в Центр для престарелых, где сегодня днем устраивают турнир по домино. Пожилые члены нашей общины ходят вокруг столов и со стуком перекладывают плитки цвета слоновой кости. На большой доске позади них перечислены соревнующиеся.

Педро делает мне знак, чтобы я оставила коробку у входа и уходила. Но уже слишком поздно.

К нему подходит женщина лет пятидесяти, одетая в ярко-розовое платье. Кажется, это двоюродная сестра доньи Клары – я видела ее раньше в фейринье, она помогала донье Кларе, когда Изабель не работала в киоске.

– Прости, что опоздал, – обращается к ней Педро, водружая коробки на стол. – Я привез пау де кейжу, фрукты и немного воды в бутылках. Как думаешь, им понравится?

Женщина не отвечает. Она сразу бросается обниматься.

По-настоящему обниматься.

– Сынок, как я счастлива, что ты вернулся! Когда твоя мать сказала мне, что ты уехал из Олинды, я не могла в это поверить! Как ты мог так с нами поступить? Ты уехал, не попрощавшись!

– Извини, – говорит он, и это звучит так, будто ее объятия немного слишком крепкие.

– Как у тебя дела? Нам тебя не хватало, – говорит она ему.

– Я в порядке, – отвечает Педро, отводя глаза.

– Нет. Посмотри на меня. Как у тебя дела?

– Я… буду в порядке, – говорит он с улыбкой, которая достигает его глаз, и она тоже улыбается, довольная тем, что получила от него честный ответ.

И я ошеломлена.

Никогда не видела, чтобы Педро Молина проявлял к кому-либо такую привязанность. Когда-либо. Даже в своей семье. И то, как она смотрит на него… так смотрела на меня бабушка. Так… будто он совершенно другой человек.

Не золотой мальчик, который выше ошибок, каким его считает мать.

Даже не Молина.

А всего лишь обычный мальчишка. Любимый мальчик, который готовит для Центра престарелых в нашем районе.

– А это кто там? – щурится в мою сторону женщина.

Я ныряю за стену, прежде чем она меня узнает, ползу за столиками, пока не оказываюсь на тротуаре.

Несусь по переулкам между мастерскими, уворачиваясь от высоких карранкас, гамаков и выставленных на продажу картин. Останавливаюсь только тогда, когда оказываюсь позади группы туристов, ожидающих входа в Музей церковного искусства.

Я проскальзываю внутрь и прислоняюсь к стене, затаив дыхание. Мое сердце бьется так сильно, что пульс отдается в ушах. Что, если она меня узнала?

Когда я наконец перевожу дыхание и поворачиваюсь, чтобы уйти, кто-то входит в двери.

Мы больно сталкиваемся с Педро.

Он пытается удержаться на ногах, его солнцезащитные очки падают с воротника рубашки. К счастью, они невредимыми приземляются на булыжники. Я с облегчением выдыхаю, и тут рассеянный турист наступает точно на них.

Слышать треск, который издают разбивающиеся стекла, больно. Мы с Педро оба падаем духом.

Я наклоняюсь, чтобы поднять очки. Одна из дужек погнулась и линзы треснули. Я не могу не чувствовать себя виноватой – не столкнись я с Педро, и они сейчас были бы целы. Он засовывает руки в карманы и подходит к большому окну, выходящему на фейринью. Несмотря на то что он пытается сделать вид, что ему все равно, выражение его лица напряженное.

Я бросаюсь за ним, протягивая ему солнечные очки.

– Мне очень, очень жаль, – говорю я. – Пожалуйста, позволь мне за них заплатить.

– Все в порядке, – огрызается он. – Выбрось их в мусорное ведро. Мне все равно.

Почему-то у меня такое чувство, что эти солнцезащитные очки что-то для него значат. Когда он отвлекается, я кладу их в свою сумку. Может быть, попробую их починить. Это заставляет меня вспомнить о свадебном торте, который я уничтожила на глазах у «Сахара». Неудивительно, что он не хочет, чтобы я была в клубе.

– Педро, я знаю, ты ненавидишь меня… И я знаю, что мы во многом расходимся во мнениях относительно бизнеса наших семей. И я знаю, что я неуклюжая, но обещаю, что не разрушу твою кухню. Я… – я делаю глубокий вдох. – Я обещаю, что буду следовать твоим правилам.

Он смотрит на меня, поздний послеполуденный свет окрашивает его лицо в золотистые оттенки по мере того, как садится солнце.

– Будешь следовать?

– Да, шеф, – говорю я, и он корчит рожу, как будто думает, что я дразнюсь. – Я серьезно. Я в клубе не только потому, что меня Пиментель попросила. Я к этому серьезно отношусь. Я не знаю, знаешь ли ты об этом, но я тоже работаю в общественной организации. Она называется «Голоса», и им действительно нужна помощь. Увидев работу, которую делает твой клуб, я подумала, не мог бы кулинарный клуб тоже поработать в «Голосах».

Я рассказываю о донье Сельме и о затруднительном положении с их кухней, и, к моему удивлению, Педро меня слушает. Никаких драк. Никаких пререканий. Впервые за семнадцать лет, что мы друг друга знаем, у нас состоялся настоящий разговор.

– Мы будем готовить для «Голосов», – решает он.

– Правда?

– Да, – улыбается он. – Почему нет?

Я так счастлива, что действительно смогла бы его обнять. И это… Странно.

Мы оба отводим глаза, наслаждаясь моментом.

– И, просто к твоему сведению, донья Яра была без очков, – говорит он. – Ей показалось, что она видела тебя, но я сказал ей, что она обозналась.

– Она тебе поверила?

Педро бросает на меня понимающий взгляд.

– Почему бы и нет? Что нам делать вместе?

– Ах, точно.

Педро немного отодвигается, чтобы освободить мне пространство у окна. С нашего места мы замечаем, что городские рабочие уже устраивают перед церковью большой ежегодный костер в честь святого Иоанна, хотя праздничные мероприятия начнутся только в следующем месяце.

– Бабушка каждый год с таким нетерпением ждала возможности полюбоваться этим костром, – говорю я.

Он смотрит на меня.

– Да?

– Если бы она была здесь, она бы наблюдала за подготовкой к празднику и выпила бы со своими друзьями слишком много квентао[57]. – Я усмехаюсь, чтобы скрыть боль, которую это воспоминание оставляет в моей груди. Я почти чувствую запах горячего напитка, просто думая о нем. Ароматный квентао с апельсинами, гвоздикой и корицей.

Мои глаза щиплет от слез.

Педро выглядит так, будто хочет что-то сказать, но одно из поленьев в костре падает, пугая меня. Я инстинктивно хватаю его за руку. Он смотрит на мою руку, и я отпускаю ее, в то время как мое сердце бешено колотится в груди.

– Ты в порядке? – спрашивает он.

Я отворачиваюсь, чтобы спрятать пылающее лицо.

– Хочешь эспетиньос? – спешу я сменить тему.

– Приглашаешь меня на свидание? – шутит он, выглядя таким же самодовольным, как и всегда.

– Нет. Просто в благодарность за то, что ты согласился помочь «Голосам». И… Ну… Мне неловко из-за того, что я разбила твои солнцезащитные очки.

Педро выглядит немного смущенным.

– Ты не должна…

– Ты пробовал эспетиньос сеу Флориано? Я их не ела целую вечность.

Педро выглядит так, будто собирается отказаться, но вместо этого кивает.

– Ясен пень. Кто может сказать «нет» эспетиньос сеу Флориано?

– Подождешь за музеем? Я тебе принесу. Мы не можем рисковать тем, что нас увидят вместе.

– Конечно, не можем, – соглашается он.

Я выхожу из музея и пересекаю улицу в фейринью. Но продавца эспетиньос нет на его обычном месте. Даже вывеска исчезла.

– Где сеу Флориано? – спрашиваю я Изабель, которая сидит в кабинке доньи Клары, не отрывая глаз от телефона.

– Ушел, – говорит она.

– Куда ушел?

Изабель наконец поднимает глаза, с мочек ее ушей свисают серьги-обручи. Она смотрит на «Сделки-Сделки» вдалеке, на приближающиеся неоновые огни.

– Ушел, дорогая.

21

ЧЕТВЕРГ, 5 МАЯ

Я вхожу на парковку «Сделок», как будто ступаю на кладбище рухнувших предприятий. Все мечты моих соседей похоронены под этим бетоном.

– Ларисса, подожди! – кричит у меня за спиной Педро. – Я думал, мы встретимся за музеем. Куда ты идешь?!

– Сеу Флориано лишился своего киоска! – говорю я ему, оборачиваясь.

Мой голос хриплый от гнева. Я указываю на супер- маркет.

– Это они с ним сделали!

Педро переводит взгляд с меня на неоновые огни на фасаде «Сделок».

– Я не знал.

Я стремительно несусь в направлении супермаркета. Я просто не могу стоять без дела, пока они переманивают нас одного за другим!

Я вхожу внутрь, Педро следует за мной по пятам.

Это место огромно, повсюду камеры, телевизионные экраны, рекламирующие «Сделки-Сделки», и певучие голоса, доносящиеся из динамиков. Покупатели суетятся в проходах с полными тележками для покупок, не обращая внимания на призраков вокруг них.

Очень скоро мы обнаруживаем сеу Флориано прямо там, где сказала Изабель. Он стоит сзади, с фартуком на талии, помогает своему брату в мясном отделе. Я-то думала, что смогу спасти его, как будто его взяли в плен или что-то в этом роде.

Но я даже не могу набраться смелости, чтобы поздороваться. Слова застряли у меня в груди, как острые камни.

Когда он смотрит на меня, я разворачиваюсь и проношусь мимо Педро.

Он спешит следом, стараясь не отстать.

– Подожди. Ты не собираешься с ним поговорить?

– Он был бабушкиным другом! Он был ее самым большим сторонником в бойкоте «Сделок», а теперь сдался им. – У меня в ушах стучит сердце. – Я хочу помочь ему, как сделала бы бабушка. Но я не могу. Я слишком напугана. Что я вообще здесь делаю? Мы следующие? Они и «Соль» с «Сахаром» тоже в бетон закопают?!

Педро выглядит ошеломленным.

– Я… с каких пор ты переживаешь за «Сахар»?

Это все, что он может сказать? Его потребность тыкать в меня пальцем в любой ситуации не должна меня удивлять, но сейчас не время. Да я и сама хороша. Зачем я говорю все это ему? Зачем демонстрирую уязвимость перед Молиной?

– Забудь, – бросаю я, направляясь к выходу.

Я пытаюсь найти выход из супермаркета, но вместо этого оказываюсь в секции, где из динамиков звучит музыка кантри. Я застряла позади большой группы клиентов. «Добро пожаловать в фейринью Олинды» – написано на свисающем с потолка баннере. Два неоновых фонарика в форме костров обрамляют надпись.

Супермаркет выходит на большую площадь, оформленную в виде фуд-корта, где киоски расположены бок о бок, образуя коридоры с гирляндами бумажных шариков, подвешенных высоко над головами покупателей, имитируя фейринью нашего района.

Они утверждают, что продают типичные блюда – тапиоку, акараже, мунгунзу, канжику[58] – за половину цены по сравнению с ценами в настоящей фейринье. Торговцы в киосках одеты в костюмы. Женщины – в длинных платьях с яркими узорами, их лица усеяны фальшивыми веснушками от загара, как будто они работают на земле. Некоторые даже носят типичные кожаные шляпы региона Сертан[59].

Мое лицо пылает от гнева, потому что эта фальшивая фейринья – насмешка над моим районом. Яркая карикатура на наше северо-восточное наследие. Не поэтому ли в последнее время у нас так мало туристов и новых клиентов? Если так пойдет и дальше, как вообще будут выглядеть июньские праздники?

Я оказываюсь прижата к стене корзин, наполненных багетами, молочным хлебом, круассанами, булочками и броиньяс[60]. Я наблюдаю за потоком пекарей, которые снуют взад и вперед по кухне, вынося подносы со сладкими пирожными, пикантными пирожками, пирогами с заварным кремом, панированными и обжаренными во фритюре праздничными болиньос[61].

Насколько я понимаю, это пекарня «Сделок».

Некоторые пекари курсируют в толпе, раздавая образцы, которые люди с удовольствием поглощают.

– Может, хватит носиться? – бросает у меня за спиной Педро, и в его голосе слышится легкое раздражение. – Просто забудь это место. Давай пойдем домой.

– Зачем ты меня преследуешь? – огрызаюсь я на него.

– Потому что ты… – Он делает нетерпеливый жест. – Уже поздно, и твоя мама будет волноваться.

– Как будто тебе не все равно.

– Ей не все равно. Хочешь, чтобы она тебя наказала? Как ты собираешься помогать «Голосам», если не сможешь остаться в клубе?

Я испускаю глубокий вздох.

– Ты… в чем-то прав.

После того как Педро удалось заставить меня остановиться, он как будто наконец замечает супермаркет. Поднимает немного испуганный взгляд на сотни хлебов и пирожных вокруг него. Некоторые из них хорошо продаются в «Соли» и «Сахаре». «Сделки-Сделки» явно пытаются подражать тому, как мы украшаем упаковки соломенными лентами и сушеными перчиками.

– Они пытаются заменить нас, – говорю я, указывая на боло де басия, которые они продают в коробках.

Педро берет коробку кончиками пальцев, как будто не хочет полностью к ней прикасаться.

– Неудивительно, что никто не покупал те, что дедушка испек на прошлой неделе. Посмотри, как дешево они стоят.

– Не хотите попробовать наш кукурузный пирог? – предлагает нам пекарь.

Я смотрю на круглые образцы на ее подносе.

– Нет, спасибо, – отвечает Педро.

– Я возьму, – говорю я.

– Что ты делаешь? – одними губами спрашивает он.

– Я докажу, что это никак не может сравниться с кукурузным пирогом, который мы продаем в «Соли». – Я подмигиваю Педро, и он смотрит, как я откусываю кусочек, как будто у меня в руках тикающая бомба вместо выпечки.

Я полна решимости возненавидеть этот образец.

В лепешке нет той магии, которую волшебные руки бабушки и мамы придают блюдам, которые готовят. В ней нет пикантного оттенка пармезана, который добавляют в рецепт в моей семье. Но, если честно, кукурузный пирог в «Сделках-Сделках»… вкусный.

И это разбивает мне сердце.

Я хотела, чтобы их рецепты оказались ужасными на вкус и напомнили мне, что они никак не могут конкурировать с «Солью». Но за такую цену кукурузный пирог неплох.

Клиенты, покупающие их, кажутся счастливыми. Почему бы им и не быть счастливыми? Многим из этих семей не платят много. А это – неплохие предложения. Они хорошо накормят в этом месяце свои семьи.

Экран на задней стенке начинает циклически перебирать названия. В сообщении говорится, что пекарня «Сделок» теперь предлагает услуги общественного питания.

Мое зрение затуманивается от слез.

– Я никогда не думала, что скажу это… Но… Впервые я не хочу, чтобы бабушка была жива. Осознание того, что ее худший кошмар стал явью, разбило бы ей сердце.

Педро выглядит смущенным, как будто он хочет что-то сказать, но слова не выходят. А потом его взгляд внезапно останавливается на чем-то за моим плечом. Он бледнеет.

Я оборачиваюсь, чтобы проследить за его взглядом, и вижу на другом конце пекарни сеу Ромарио Молину.

– Что здесь делает дедушка? – Педро бросает на меня обеспокоенный взгляд и бежит к деду.

Кажется, сеу Ромарио так увлечен разговором с пекарями за прилавком, что едва замечает приближающегося к нему Педро. Пекарь предлагает ему попробовать, и я вижу, как сеу Ромарио хватает ломтик боло де роло и швыряет его через всю комнату. Пекари и покупатели ахают.

– Мне не нужен твой боло де роло! – ревет сеу Ромарио, в то время как Педро пытается его удержать. – Я не боюсь вас, пиявок! И не продам «Сахар»! Вы меня слышите? НЕ. ПРОДАМ. «САХАР»!

Сеу Ромарио похож на загнанного в угол зверя, пытающегося защититься. Интересно, мама тоже чувствует себя загнанной в угол?

Педро оттаскивает дедушку от прилавка, в то время как испуганные пекари вызывают охрану. В замешательстве Педро оглядывается на меня. Всего лишь на краткий миг. И я чувствую, что это – самое близкое, к чему мы когда-либо придем в понимании друг друга.

Я вижу это в глазах Педро.

Мы оба столкнулись с чем-то гораздо боˆльшим, чем вражда наших семей.

22

СУББОТА, 7 МАЯ

Субботним утром я возвращаюсь домой из «Голосов» и обнаруживаю, что мама и донья Эулалия в очередной раз скандалят посреди улицы.

На этот раз посмотреть собралась небольшая толпа соседей.

– Я ни за что не буду с тобой работать! – кричит на маму донья Эулалия. – Лучше уж я продам «Сахар» «Сделкам», чем буду работать с Рамиресами!

Ее слова настолько грубы, что все мое тело леденеет. Она скорее продаст «Сахар», чем… Что?! Я должна что-то сделать, но я чувствую себя так, словно меня подвесили в воздухе, дыхание застряло в горле. Даже Педро, который как раз в этот момент выбежал из «Сахара», останавливается, услышав мамины слова. Шок в его глазах соответствует тому, что чувствую я.

У меня не было возможности поговорить с ним о том, что произошло в «Сделках-Сделках». Вчера в школе он держался в окружении приятелей, практически используя своих друзей как щит, чтобы я не могла к нему подойти. Я надеялась, что он сможет на секунду забыть о вражде и помочь мне найти способ спасти наши пекарни, но этот план развеялся, когда наши матери принялись кричать друг на друга.

– Значит, предпочтешь стать предательницей собственного района? – кричит мама на донью Эулалию.

– Я не предательница! – ревет она, выплевывая изо рта слюну. Педро подбегает к матери, пытаясь убедить ее вернуться в дом, но она отстраняется от него, чтобы ткнуть пальцем маме в лицо. – Как ты могла так поступить с моей семьей? Ты предательница! Лгунья!

Педро смотрит на меня из-за спины своей матери, как будто умоляет, чтобы я вмешалась и попыталась успокоить маму, и я вырываюсь из оцепенения, чтобы взять ее за руку.

И как раз в этот момент мимо проезжает машина. Сбоку у нее большой логотип «С». Мама и донья Эулалия так заняты, крича друг на друга, что не замечают, как юрист «Сделок» высовывает камеру из окна пассажирского сиденья, чтобы сфотографировать фасады зданий. Эту леденящую душу ухмылку я узнаю где угодно.

Педро тоже видит его, и я понимаю, что мы думаем об одном и том же. Когда Педро поворачивается ко мне, я вижу в его глазах страх. Должно быть, он понимает, что мы не выживем, если наши матери будут продолжать так воевать между собой. Пока мы отвлекаемся на мелкие ссоры, «Сделки-Сделки» с удовольствием наблюдают, как разгорается пламя.

Юрист кивает мне в знак приветствия и поднимает тонированное стекло. От этого у меня мурашки бегут по коже.

– Мама, пожалуйста! – кричу я, дергая ее за руку. – Пойдем домой!

Мама наконец сдается. И Педро тоже уговаривает свою мать вернуться в «Сахар».

Вернувшись в «Соль», мама вбегает в кабинет, и я следую за ней.

– Что стряслось? – все еще дрожа после встречи с юристом, спрашиваю я. Но мама не обращает на меня внимания.

Она садится за стол, открывает ящик и начинает вытаскивать счета, изучая их один за другим и обводя красным маркером крайние сроки. Я сажусь перед ее столом.

– Мам.

Она поднимает глаза, крепко сжав в пальцах край уведомления об отключении, которое мы получили от коммунальной компании.

– Пока ты была в «Голосах», заходила донья Фернанда, – произносит она слегка дрогнувшим голосом.

– Клиентка кейтеринга?!

– Я получила эту работу.

Но ее голос звучит не так счастливо, как следовало бы. После стычки, которая только что произошла снаружи, я понимаю, что есть что-то еще.

– Я предполагаю, что донье Эулалии дали от ворот поворот?.. – уточняю я.

– Нет. – Мама делает глубокий вдох. – Донья Фернанда хочет, чтобы мы с Эулалией работали вместе.

– Что?! Да мы с трудом уживаемся с ней на одной улице!

Мамина рука сжимается в кулак, бездумно сминая половинку счета.

– Знаешь, Лари, если бы я могла сейчас отказаться от этого обязательства, я бы так и сделала. Но какой у меня выбор? – Она смотрит на уведомление об отключении. – Мне нужно оплатить эти счета. И я хочу, чтобы твой переход в университет был комфортным. – Мама гневно отбрасывает в сторону счет и тяжело дышит через нос. Это так на нее не похоже. Она прикрывает глаза, как будто сожалеет об этом жесте. – Мне жаль… Мне жаль…

Я не нахожу слов. Это нехорошо. Я знаю, что нам нужны деньги, но это может еще больше обострить вражду. Сейчас не время для ссор, не тогда, когда «Сделки-Сделки» посылают машины фотографировать наши пекарни.

– Когда донья Фернанда пришла осмотреть «Соль», Эулалия устроила ей засаду, – объясняет мама, как будто она тоже пытается понять, как, черт возьми, мы докатились до этого момента. – Она ворвалась в «Соль» и увидела образцы выпечки, которые я испекла для клиентки. Кто-то, должно быть, настучал ей. – У меня сжимается сердце, потому что мне интересно, рассказал ли Педро своей матери, как я говорила, что «Соль» тоже должна подумать о выпечке пирожных. – Это был кошмар, filha. Эулалия закатила перед клиенткой истерику, сказала, что мы готовим по их рецептам, чтобы украсть у них работу, как лицемерка, которой она и является. Я упомянула эмпадинью, которую они испекли, когда украли у нас свадебный заказ, но, конечно, Эулалия возложила вину на клиентку, ведя себя так, как будто она бы этого не сделала, если бы та не заказала эмпадинью в «Сахаре»… – Мама качает головой. – Я была так смущена. Донья Фернанда была подавлена, поэтому она решила, что будет лучше, если мы станем готовить вместе, чтобы избежать дальнейших проблем между нашими пекарнями. Она заплатит больше, если мы займемся планированием вечеринки и будем координировать наши действия вместо того, чтобы доставлять заказы по отдельности…

– Планировать вечеринку?

Теперь я действительно волнуюсь. Я знаю, что в прошлом в «Сахаре» занимались планированием вечеринок – несколько лет назад я видела рекламу их услуг, – но для мамы это будет новый опыт.

– Я научусь. Донья Сельма раньше устраивала много вечеринок, и она уже пообещала, что даст мне советы, – говорит она, но я, должно быть, не выгляжу убежденной, потому что ее подбородок немного дрожит, демонстрируя ее собственное беспокойство. – Донья Фернанда могла бы уволить нас обеих на месте, но она этого не сделала. Вместо этого она предложила мне новую возможность. Я сделаю все, что в моих силах, чтобы у нас все получилось.

– Мама… – Я чувствую, как сдавливает грудь.

Я должна извиниться – возможно, донья Эулалия и не поверила бы слухам о том, что мама испекла образцы сладкой выпечки, если бы я не сказала Педро, что мы имеем право их печь, – но я не могу этого сделать, не сообщив ей, что я поссорилась с ним из-за клиентки.

Маме не нравится то, что мы вдвоем ходим в одну школу, и я скрываю, насколько ожесточенными бывают наши споры. Я не хочу волновать ее еще больше, поэтому она считает, что вражда существует только здесь. На нашей улице. И что мы с Педро в школе не обращаем друг на друга внимания.

– Я должна согласиться на эту работу, – повторяет она. – Нам это необходимо. Я просто надеюсь, что твоя бабушка и Габриэль смогут меня простить.

– Мама, здесь нечего прощать. Ты сражаешься за нас. Бабушка и папа сделали бы то же самое.

Мама поджимает тонкие губы и сдержанно кивает.

– Эулалии придется проглотить свою гордость, – говорит она. – Не знаю, каким образом, но мы с ней должны будем сделать так, чтобы у нас все получилось, ради общего блага.

Она возвращается к записи сроков выставления счетов, и желудок у меня сжимается от волнения при воспоминании о словах доньи Эулалии, во всеуслышание кричащей, что она скорее продаст «Сахар», чем будет работать с мамой.

Если она сдержит это обещание, как мы вообще сможем удержать «Соль» на плаву? С новым кафе «Сделок», расположенным прямо через дорогу от нас, это будет невозможно.

Должен быть способ сгладить отношения между нашими семьями.

И вот так просто ко мне приходит решение.

Эта идея заставляет меня почувствовать себя предательницей собственной семьи уже просто потому, что я только подумала об этом, но в наших интересах – Педро и моих – убедиться, что наши матери смогут работать вместе. Стать между ними буфером.

Но вот вопрос: после всего, что произошло сегодня, смогу ли я убедить его работать со мной?

23

ПОНЕДЕЛЬНИК, 9 МАЯ

Когда Педро отрывает взгляд от готовки, мне кажется, он близок к тому, чтобы объявить голосование за то, чтобы выгнать меня из клуба в отместку за ситуацию с клиенткой кейтеринга.

– Можно поговорить с тобой снаружи? – спраши- ваю я.

Так и не дождавшись ответа, разворачиваюсь и возвращаюсь в пустой кафетерий, беспокойно расхаживаю по нему. Когда он наконец выходит из кухни, в груди у меня словно взрывается облегчение. На секунду мне показалось, что он просто проигнорирует меня.

– Я занят, – говорит он, скрещивая руки на груди.

– Обещаю, это ненадолго. – Я сразу начинаю со скользкой темы: – Мы так и не обсудили то, что произошло в «Сделках-Сделках». С сеу Ромарио все в порядке?

Брови Педро удивленно взлетают вверх.

– И у тебя хватает наглости? Ты спрашиваешь меня, в порядке ли мой дедушка?

– Да.

– Нет, он не в порядке, – говорит он, становясь все злее и злее. – Если действительно хочешь знать, он заболел. Он постоянно беспокоится о «Сахаре». А теперь твоя мать украла у нас работу, так что можешь себе представить, как дела у меня дома.

– Моя мать не… уф! – Я делаю глубокий вдох, чтобы успокоиться. – Она обратилась к клиентке, чтобы очистить имя бабушки, а потом клиентка решила дать нам еще один шанс. Твоя семья тоже будет обслуживать заказ. Мы должны работать вместе.

– Ладно, хватит, – говорит Педро, поворачиваясь ко мне спиной.

– Я не пытаюсь затеять ссору, – быстро добавляю я. – Пожалуйста, просто послушай одну секунду?

Он одаривает меня свирепым взглядом.

– Чего ты хочешь? Ты пришла, чтобы извиниться за свою мать и сообщить мне, что «Соль» не будет вмешиваться? Если нет, то я ничего не хочу от тебя слы- шать.

У меня саднит в горле. Но сейчас я не струшу.

– Я хочу, чтобы мы стали посредниками между нашими матерями.

– Что?

– Чтобы убедиться, что они смогут работать вместе, – объясняю я.

Меня бесит, что он уже смеется. Но я продолжаю:

– «Сделки-Сделки» наступают на «Соль» и «Сахар». Я бы не просила, если бы это не было так срочно. Мы должны что-то сделать.

Мои слова только еще больше выводят его из себя. Он косится на меня, как будто не может до конца поверить, что этот разговор вообще происходит.

– Не считай, что тебе известно, что происходит в «Сахаре», – говорит он. – Сделай одолжение, сегодня днем в клубе разговаривай со мной только в случае крайней необходимости, хорошо?

– Педро, подожди. – Я кладу руку ему на плечо, чтобы остановить его, и он вздрагивает, как будто я только что его обожгла. – Извини, я… Нам тоже нужна эта работа. Если мы не сможем оплатить наши счета, я боюсь… Нет… Я… я уверена, что «Сделки-Сделки» загонят нас в угол. Поправь меня, если я ошибаюсь, но если вы, ребята, также рассчитываете на эту работу, чтобы держаться подальше от «Сделок», не должны ли мы… Я имею в виду… Разве мы с тобой не должны сделать все возможное, чтобы у нас все получилось?

– С «Сахаром» все было в порядке, пока твоя мать не устроила нам саботаж, – говорит он.

– На днях ты говорил другое.

Он хмурится.

– Ты неправильно меня расслышала.

– Почему ты ведешь себя так, как будто ничего не происходит?

– Потому что ничего не происходит, – парирует он.

Я начинаю уставать от этого бесконечного пинг-понга.

– Ничего не происходит? – Я скрещиваю руки на груди. – Тогда почему твой дедушка с такой яростью швыряется выпечкой в «Сделках-Сделках»? Почему твоя мать кричит посреди улицы, что она скорее продаст «Сахар», чем станет работать с моей матерью? – Мои плечи опускаются. Я не знаю, как еще его убедить. По крайней мере, он все еще ждет у двери, пусть даже и не смотрит на меня. – Мы с тобой оба знаем, как важна эта работа. Наши семьи рассчитывают на нее. И теперь клиентка говорит, что заплатит больше, если наши матери будут работать вместе… Я… я признаю, что лично я не была согласна с решением мамы печь пирожные, но мы были в отчаянии. Педро, без этой работы мы оба отдадимся на милость «Сделок-Сделок». А они нас не пощадят.

Наконец он поворачивается ко мне лицом, глядя прямо в глаза.

– Ты помогла бы мне, если бы я пришел к тебе с этой идеей?

Его вопрос обрушивается на меня, как тонна кирпичей.

– Это… было бы нелегко, – признаю я, но быстро добавляю: – У тебя есть полное право злиться на мою семью. Но все, что я знаю, – это то, что я не хочу терять свой дом. И сейчас я готова пойти на унижение. Я должна что-то сделать.

– Я не пытаюсь унизить тебя. – Он озабоченно чешет затылок, оставляя на лбу облако растрепанных кудрей. – Я тоже… ты знаешь… был не согласен с решением моей мамы испечь эмпадинью для того заказа. Меня не было дома, когда это случилось. Но я и не виню ее за то, что она это сделала. В последнее время кейтеринговых заказов не так уж много, а платят за них хорошо, так что…

Ни за что бы не подумала, что он это скажет.

– Я думаю, мы ссорились из-за решений наших матерей, даже при том, что были с ними не согласны, – говорю я. – Не пора ли перестать ссориться друг с другом из-за того, чего мы не делали?

Педро кивает и отводит взгляд.

– Хорошо, если я соглашусь, что мы должны работать вместе, что именно ты предлагаешь?

Мое сердце наполняется надеждой.

– Мы могли бы стать связующим звеном между пекарнями. Помочь нашим матерям увидеть причину, когда все становится сложным. Они бы, знаешь ли, не узнали, что мы это делаем. Но за кулисами мы многое можем сделать как посредники.

Педро секунду молчит, глубоко задумавшись. Но потом ухмыляется.

– Разве не ты говорила на днях, что скорее умрешь, чем попросишь меня о помощи?

Я невесело усмехаюсь.

– Да, ты разговариваешь с призраком Лариссы Ра- мирес.

Он выглядит так, будто собирается рассмеяться, но потом одергивает себя.

– Можешь пообещать мне одну вещь?

– Какую?

– Просто, пожалуйста, скажи мне, если узнаешь, что твоя мать собирается уступить «Сделкам».

Должно быть, я выгляжу смущенной, потому что он добавляет:

– И я обещаю тебе то же самое. Дипломатическая взаимность, верно? Мне нужно знать все заранее. Мне нужно время, чтобы продумать планы B, C, D на случай, если все начнет рушиться.

Я думаю о визитной карточке юриста, которую хранит мама. Она держится за нее, потому что рассматривает этот вариант? Не думаю, что это так, но если я скажу об этой карточке Педро, что, если он расскажет своей матери и дедушке? Зная Молину, они могли бы расценить это как доказательство того, что мама рассматривает возможность продажи «Соли».

Запаниковав, они могут попробовать первыми продать «Сахар». И это станет последним гвоздем в крышку гроба «Соли».

Не доверяй ни сковородкам с тонким дном, ни семье Молина.

Нет, я не могу рассказать ему о визитке. Я не предам маму.

– Обещаю, – говорю я, и, несмотря на все мои рассуждения, ложь оставляет горький привкус во рту.

– Я знаю, что пожалею об этом, – говорит он, тяжело вздыхая, – но да, мы можем попробовать этот твой план.

– Действительно?

– На данный момент – да.

Он протягивает мне руку, и я хватаюсь за нее, прежде чем он успевает передумать. Мое сердце выпрыгивает из груди. Мы оба смотрим на наши руки. На символ нашего перемирия. К лучшему или к худшему – к лучшему, я надеюсь – это, вероятно, первый случай со времен прабабушки Элизы и доньи Элизабет, когда Рамирес и Молина добровольно заключили союз.

Педро тоже осознает важность этого момента?

ПЯТНИЦА, 13 МАЯ

Не знаю, что говорил Педро, чтобы убедить свою мать, но на следующий день донья Эулалия спросила маму, могут ли они поговорить. Мама не была уверена по этому поводу, но я предложила им встретиться в фейринье – на нейтральной территории, – чтобы выяснить границы дозволенного (больше никаких краж рецептов!) и обсудить вопросы планирования вечеринки за парой кружечек асаи[62] на сухом молоке.

Спасибо тебе, Педро!

И спасибо тебе, асаи, за то, что ты оказался таким отвлекающе вкусным и задал тон их беседе!

Все прошло хорошо, или настолько хорошо, насколько это возможно, когда вы вовлечены в многолетнее соперничество, потому что до конца недели они будут работать без каких-либо столкновений. Мама испечет сальгадо[63], и она будет отвечать за поиск хорошего флориста и подбор дизайнов для оформления вечеринки. Донья Эулалия испечет праздничный торт и пирожные, а также закажет концертную группу и наймет дополнительных офи- циантов.

Наконец-то мы начинаем добиваться некоторого прогресса. И не только с соседями. В школе отношение ко мне тоже изменилось. По крайней мере, ко мне стал иначе относиться один человек.

Педро, должно быть, все-таки сказал Луане, что я вступила в кулинарный клуб, потому что она перестала тыкать в меня пальцем. На этой неделе она даже позволила мне опередить ее в кафетерии, а когда подошла ее очередь к кассе и она не могла выбрать мороженое, она спросила мое мнение. Почти как подруга, не так ли?

Я посоветовала со вкусом жевательной резинки.

Не то чтобы мы снова стали делать друг дружке макияж, как в детстве, но мне кажется, что это – начало лучших времен.

Я просто надеюсь, что весь этот позитивный прогресс не мимолетен.

24

ПОНЕДЕЛЬНИК, 16 МАЯ

Очередной понедельник в клубе.

Когда я захожу на кухню, там привычно звучит музыка, хотя и немного громче, чем обычно позволяет Педро. Кстати, о Педро: он у плиты с Пэ-Эс, варит лапшу для спагетти, хотя больше похоже на то, что Педро работает в режиме многозадачности, проверяя, готова ли лапша аль денте и наливая Пэ-Эс стакан апельсинового сока, как будто он – его личный официант.

– Шеф, не скупись, наливай до краев, – настаивает Пэ-Эс, щелкая пальцами в адрес Педро. Он что, решил умереть или что-то в этом роде?

Но, к моему огромному удивлению, Педро нетерпеливо вздыхает и покоряется.

Я уверена, что попала в Сумеречную зону, где Пэ-Эс получил возможность командовать Педро и выживет, чтобы рассказать эту историю, но потом я замечаю плакат, который Виктор и Синтия разворачивают, чтобы повесить на стену. Синтия держит плакат, а Виктор держит стул, на котором она стоит, и Пэ-Эс кричит им, чтобы вешали ровнее и что они могли бы расстараться и купить бумагу получше.

На плакате написано: «Пэ-Эс, не уезжай!» – и мое сердце делает небольшой кульбит.

Всю неделю я была так занята, следя за тем, чтобы встречи мамы и доньи Эулалии проходили гладко, что совершенно забыла: сегодня – последний день Пэ-Эс в клубе. И это значит, что я не принесла прощальный подарок, о котором он просил: коробку знаменитого пау де кейжу от «Соли».

Пэ-Эс оглядывается через плечо, лениво потягивая апельсиновый сок, и замечает меня, окаменевшую в дверях.

– Где мой подарок? – спрашивает он, и на его губах расплывается ослепительная улыбка.

Педро тоже поднимает глаза, по-видимому, благодарный за то, что я отвлекла от него внимание Пэ-Эс.

– Я отстой, – признаю я.

Улыбка Пэ-Эс тускнеет.

– Ты забыла?!

Я просто киваю, опустив голову.

– Вау. Мой последний день, и вот как со мной обращаются? – Пэ-Эс произносит это больше для себя, чем для меня, но я все равно чувствую себя ужасно.

– Обещаю, что заглажу свою вину! – заверяю я, но Пэ-Эс все еще дуется.

– Просто скажи спасибо, что мы весь день относимся к тебе как к королю, – бормочет Педро Пэ-Эс, и я думаю, что это первый раз, когда он пришел мне на помощь в школе. Я улыбаюсь, что делает ситуацию еще более… неловкой. Педро отводит взгляд, его уши немного краснеют.

– Я знаю, как ты собираешься загладить свою вину передо мной. – У Пэ-Эс снова хорошее настроение.

– Как?

– Я должен был нарезать лук кубиками, но я ненавижу, когда запах сырого лука остается у меня под ногтями, так что ты сделаешь это за меня, – говорит он, и это скорее приказ, чем просьба.

– То есть ты просто собираешься доставать меня и ничего сегодня не готовить? – уточняет Педро.

Пэ-Эс кладет руку на плечо Педро.

– Именно!

Педро опускает плечи, а Пэ-Эс все дергает и дергает его за рукав, в сотый раз спрашивая, будет ли Педро сильно скучать, когда он уедет, и не обращая внимания на то, что Педро каждый раз отвечает одинаково:

– Ни капельки.

Синтия и Виктор заканчивают закреплять плакат и присоединяются ко мне у стойки.

– Что сегодня готовим? – спрашиваю я их.

– Несколько разных блюд, – отзывается Синтия, и в ее голосе уже слышится усталость. Она в одном классе с Пэ-Эс, и он, должно быть, командует ею уже с раннего утра. – Не хочешь помочь с черной фасолью?

– Конечно…

– Это не похоже на полноценную фейжоаду[64], – быстро добавляет она, возможно, уловив мое беспокойство, и я изо всех сил стараюсь сохранять невозмутимое выражение лица, как будто уже готовила черную фасоль и у меня нет проблем с приготовлением полноценной фейжоады.

– Звучит заманчиво, – говорю я.

Я замечаю на прилавке поварской колпак Педро – шутливый подарок, который Пэ-Эс подарил ему на днях и который Педро отказался носить, – и надеваю его на голову, чтобы хотя бы немного больше походить на повара. Я не знаю, подозревают ли они что-нибудь, хотя Синтия, по крайней мере, разговаривает со мной так, как будто я опытный повар. И все же мне нужно быть осторожной. Перемирие там или нет, я не могу позволить Педро заподозрить отсутствие у меня кулинарных навыков. Это будет слишком унизительно.

– Это просто небольшое блюдо, что мы хотим подать с рисом, на случай, если кому-нибудь из детей не понравятся спагетти. Виктор уже нарезал linguiça toscana[65], и я сейчас ее поджарю. Пэ-Эс собирался нарезать лук кубиками, но, кажется, ты стала его следующей жертвой, так что, может быть, начнешь уже нарезать?

Я хмурюсь.

– Для кого это?

Педро поворачивается, чтобы посмотреть на меня, и замечает у меня на голове свой колпак. Легкая улыбка приподнимает уголок его рта. Он, должно быть, считает, что я выгляжу нелепо, но мне все равно.

– Сегодня мы готовим для «Голосов», – говорит он. – Если ты не против, конечно.

Мое сердце подскакивает к горлу.

– Какие-то проблемы?

– Ах, нет. Никаких проблем, – вру я.

Хотя в начале месяца я говорила с Педро о «Голосах», мне кажется, что еще слишком рано. Слишком… официально. Я никогда не помогала в «Голосах» в качестве повара, и сейчас могу думать только о том, что мое кулинарное проклятие может все испортить. Сегодня мне нужно быть особенно осторожной. Нельзя подвести донью Сельму.

Я смотрю на картонную коробку с луком.

Когда я поднимаю глаза, то замечаю, что Виктор наблюдает за мной. Он придвигается ближе.

– Мне нравится эта шляпа, – говорит он.

Я принимаю картинную позу, чтобы хоть немного подавить свое беспокойство.

– Разве мне не идет? – шучу я.

– Идет, – совершенно серьезно соглашается он. – Я просто…

Он смотрит на меня так, словно видит насквозь. Почему он при всех говорит со мной в таком тоне? Не понимаю. Но вместо того, чтобы ощутить беззащитность, я понимаю, что на самом деле чувствую себя рядом с ним в безопасности, как будто он – мой спасательный круг.

Может быть, я пожалею, что доверилась кому-то, кого едва знаю. Но сейчас мне точно нужен друг.

– Насколько мелко резать лук? – шепчу я ему, стараясь, чтобы это прозвучало небрежно. Я думаю, он слышит, как я мысленно кричу: «ПОМОГИ!»

– Просто нарежь его помельче, вот так. – Он держит пальцы всего в сантиметре друг от друга.

– Э-э… я так и думала. Просто хотела подтверждения.

Он показывает мне поднятый большой палец.

И я снова смотрю сверху вниз на лук. Лук печально известен тем, что доводит до слез. Но если я и заплачу сегодня, надеюсь, причина не будет иметь ничего общего с моим проклятием неуклюжести. Пожалуйста, пусть это будет так!

– Пожалуй, тебе стоит попробовать этот нож, – советует Виктор.

– Ах да, – я беру большой нож и пытаюсь разрезать лук пополам, но лезвие застревает посередине.

Виктор тихонько смеется.

– У тебя самое напряженное выражение лица, которое я когда-либо видел у человека, который режет лук, – замечает он. – И этот нож, кажется, тупой.

Он берет другой нож и протягивает его мне с ободряющей улыбкой.

– Спасибо, – благодарю я.

– За что?

– Просто спасибо.

Глаза Виктора вспыхивают. Как парень может быть таким умопомрачительно милым?

– Лари, я хотел спросить, не… – начинает он, но Педро внезапно просовывает между нами голову, будто жираф.

– Что за болтовня на моей кухне? У нас есть работа, которую нужно сделать! – Педро сердится, его лицо раскраснелось от всех конфорок, включенных одновременно. – Где мой нарезанный кубиками лук? Что это? – Он берет одну из половинок луковицы, которую я изо всех сил пыталась разрезать. – Кто учил тебя навыкам владения ножом?

Кажется, что фаза медового месяца нашего союза официально закончилась. Если она вообще когда-нибудь начиналась.

– Нет ничего плохого в моих навыках владения ножом. – Я вздергиваю подбородок.

– Успокойся, – говорит ему Виктор, но, несмотря на его мирный тон, я чувствую, как в воздухе нарастает напряжение.

– Я несу ответственность за все, что происходит на этой кухне, – как ни в чем не бывало продолжает Педро. – Школа доверяет мне обеспечивать вашу безопасность, верно, ребята?

– Верно, – подтверждает Виктор, засовывая руки в карманы.

– Так что я могу сделать замечание кому угодно, если мне покажется, что он собирается отрезать себе палец. – Его взгляд возвращается ко мне. – Если режешь лук кубиками, сложи пальцы вот так. – Он сжимает руку в кулак. – Сними кожуру. Вот так. И тогда можешь резать луковицу пополам. Теперь разрежь на дольки. И, удерживая их вместе, вот так, начинай нарезать вместе кубиками.

Мы смотрим друг на друга, словно бросая друг другу вызов.

Скороварка громко свистит, пугая нас обоих.

– Я знаю, как нарезать лук кубиками, – говорю я, кашляя, чтобы избавиться от комка в горле. – Просто этот нож тупой.

– Так возьми острый и поторопись.

Педро поворачивается, чтобы заняться плитой. Когда он берет тряпку для мытья посуды, чтобы вытереть пальцы, я замечаю у него на руке шрам. Это напоминает мне о том дне, когда он вызвал меня на дуэль перед соседскими детьми из-за того, что я приготовила суп из цветов. Перед этим он порезался на кухне «Сахара».

Интересно, не поэтому ли он вел себя как придурок из-за моих навыков владения ножом? Что, если он действительно заботится обо мне, пусть и по-своему высокомерно?

Я не знаю, слышит ли Виктор, как бешено колотится мое сердце, но он наклоняется и шепчет: «Не позволяй ему себя доставать», – а затем направляется помочь Синтии.

Следующие несколько минут я пытаюсь сосредоточиться на нарезке лука, работая так, как показал Педро. Его инструкции оказались точными. Закончив, я приношу нарезанный кубиками лук Синтии и Виктору, которые начинают подрумянивать его вместе с колбасками.

Педро раздавливает лезвием ножа несколько зубчиков чеснока, бросает их на сковородку, в которой помешивает Синтия, и кухня наполняется аппетитным ароматом. Я начинаю успокаиваться. Пахнет как дома.

– Я проголодался, – сообщает Пэ-Эс, заглядывая в сковородку. – Что может быть вкуснее запаха обжаривающегося лука, чеснока и колбасок?

Я улыбаюсь. Когда я поднимаю глаза, то замечаю такую же глупую ухмылку на лице Педро.

Мы оба немедленно опускаем взгляды.

– Фасоль готова, – объявляет он, открывая скороварку. Синтия добавляет к обжаренным колбаскам, луку и чесноку черные бобы. Виктор передает Педро молотый перец, и тот сам все приправляет. Когда он заканчивает, они все пробуют результат.

– Кажется, чего-то не хватает, – замечает Синтия. Она смотрит на меня. – Что думаешь, Лари?

После ее слов все мое тело напрягается.

Я думаю о том, как в детстве бабушка частенько тайком совала мне лопаточку с чем-нибудь восхитительно сдобным, чтобы я вылизала дочиста, и шептала: «Как думаешь, чего не хватает в этом рецепте?»

В те короткие заговорщические моменты я задумывалась над ответом. Начинала предлагать такие вещи, как молотый перец, оливковое масло, капельку лайма. Глаза бабушки блестели, она внимательно выслушивала мои предложения, но сомневаюсь, что она когда-либо использовала что-либо из них. Думаю, она просто хотела, чтобы я чувствовала себя при деле.

Я снимаю пробу. Черная фасоль с карамелизированным луком стала почти сладкой. Обжаренный до легкого хруста чеснок придает блюду чудесный аромат. Но определенно чего-то не хватает…

– Базилик, – выпаливаю я. Слово вылетает как по волшебству. Спасибо тебе, бабушка!

Пэ-Эс, Виктор и Синтия смотрят на меня так, словно согласны, что стоит попробовать. Я замечаю удивление в глазах Педро. Потому что он знает, что я права. Я потрясена, что смогла додуматься до этого раньше, чем он, и меня переполняет чувство гордости. На этот раз я не притворялась, что знаю, что делаю, – я действительно это знала. Я почти чувствую себя настоящим поваром, наблюдая, как листья падают в сковородку.

Педро пробует еще ложку и улыбается, его глаза встречаются с моими. И я понимаю, что, несмотря на вражду и все наши препирательства, если мы с Педро можем найти общий язык в такие моменты, сблизившись за вкусной едой, наш союз будет нерушим. Я не хочу напрасно надеяться, но впервые за долгое время я чувствую себя в безо- пасности от «Сделок».

25

ПОНЕДЕЛЬНИК, 16 МАЯ

Упаковав горячее, мы все направляемся на стоянку, чтобы отправиться в «Голоса». Все идут прямиком к ряду велосипедов, прикованных цепочками к стене здания. И я понимаю, что здесь всего четыре велосипеда… а нас пятеро.

– Погоди, – шепчу я Синтии. – Мы не поедем на автобусе или что-то в этом роде?

– Мы поедем на велосипедах.

– Но у меня нет велосипеда.

– Нет? Ребята, Лари нужен…

Едва она сообщает о моем затруднительном положении, как ко мне подъезжает Виктор.

– Я могу тебя подвезти, – предлагает он, и затормозивший рядом с нами велосипед Педро издает ужасный визгливый звук.

– О, похоже, у нас появился прекрасный принц, – поддразнивает Пэ-Эс, и я краснею так сильно, что жалею, что не могу выкопать в тротуаре яму и спрятаться в ней на- всегда.

– Спасибо.

Я беру Виктора за руку, и он помогает мне сохранять равновесие, когда я усаживаюсь у него за спиной, зажав под левой рукой коробку.

– Тебе повезло, что это твой последний день, – одними губами говорю я Пэ-Эс, жестикулируя так, как будто в противном случае выдала бы ему на орехи.

– Крепче держи коробку, – говорит мне Виктор.

– Обещаю, с ней ничего не случится.

– Я тебе доверяю.

Его слова заставляют бабочек в моем животе затрепетать. Я действительно не могу сказать, флиртует ли он со мной, или он просто хороший человек. Как бы то ни было, я не сержусь из-за того, что нахожусь так близко к такому милому и доброму парню, как Виктор.

– О, да она снова краснеет! – объявляет Пэ-Эс.

Синтия бросает на него строгий взгляд.

– Хватит!

– А что я такого сказал? – пожимает он плечами.

Я ловлю на себе пристальный взгляд Педро, и его хмурый вид распугивает всех бабочек.

– Показывай дорогу, – говорит он мне, и это звучит так, будто я всех задерживаю.

Я объясняю им, по каким улицам следует ехать, чтобы добраться до «Голосов». И, конечно, поскольку Педро, несмотря ни на что, не может не усложнять мне жизнь, он спорит о том, как добраться туда побыстрее.

– Нам лучше проехать по проспекту Кокейраис, – говорит он.

– Почему ты не можешь послушать меня? Я всю жизнь езжу в «Голоса».

Педро достает карту на своем телефоне и показывает всем, что наш пункт назначения находится по другую сторону туннеля на проспекте Кокейраис.

– Там проходит новый велосипедный маршрут. Почему бы не поехать? Уличное движение здесь безопасно, если ты об этом беспокоишься.

– Разве ты не просил меня показать дорогу? – возражаю я.

Мы продолжаем спорить, и тут начинает лить дождь. Пэ-Эс кричит, что он больше ни секунды не собирается торчать на этой парковке и не позволит шторму испортить его прическу.

– Просто уже поехали, как она говорит, – умоляет он.

И Педро сдается.

Это правда, ехать через туннель проспекта Кокейраис было бы проще. Но проблема не в этом. Правда заключается в том, что я не могу ехать этой дорогой.

Я не говорю им, что именно там погиб папа.

Он попал в аварию на мотоцикле. Я узнала об этом, когда была ребенком. Тогда я многого не знала о папе – маме всегда было больно говорить о нем – и до сих пор не знаю. Моего знания хватает, чтобы избегать проспекта так же, как избегала мама. Так же, как избегала бабушка. Делать один крюк здесь, другой – там. Избегая туннеля. Избегая темноты.

Лишние кварталы, которые мы проезжаем, чтобы добраться до «Голосов», все тянутся и тянутся. По пути попадаются большие лужи, и мы объезжаем машины в час пик. Я опускаю голову, чтобы не намокли очки, но это бесполезно. Через запятнанные дождем линзы яркие автомобильные фары кажутся вдвое больше. Время от времени я проверяю, цела ли коробка, для равновесия держа руку на плече Виктора.

Когда мы наконец добираемся до «Голосов», я щурюсь сквозь мокрые линзы, направляя нас к боковому входу. Виктор достает из сумки пачку салфеток.

– Для твоих очков, – говорит он.

– Спасибо, – улыбаюсь я. Когда я протягиваю руку, чтобы взять салфетку, Педро резко вклинивается между нами, и его уши приобретают пурпурный оттенок.

Пэ-Эс и Синтия переглядываются, и мы все направляемся внутрь. В столовой никого нет. Детские голоса эхом доносятся из задней части дома: шум активных игр, звонкий смех и время от времени более низкие голоса присматривающих за ними взрослых.

– Кухня закрыта, поэтому горячее придется собирать здесь, – объясняю я и едва заканчиваю говорить, как Педро уже начинает все распаковывать. Конечно, он все еще раздражающий меня Молина, но он активен, как опытный волонтер. За это я отдаю ему должное.

– Только взгляните, во что дождь превратил «Голоса», – произносит позади нас донья Сельма.

И мое сердце замирает. В панике, стараясь справиться с приготовлением пищи без каких-либо катастроф, я совершенно забыла сказать донье Сельме, что приеду сегодня днем. Она ничего не знает ни о клубе, ни о моем перемирии с Педро.

Заметив удивление доньи Сельмы, он бросает на меня обеспокоенный взгляд.

Я облажалась прямо по-королевски! Такое чувство, что я стою перед бабушкой и жду, как она воспримет мой союз с Молиной.

– Я думаю, тебе нужно кое-что объяснить, – говорит мне донья Сельма.

Я тащу ее в разгромленную кухню, оставляя позади взволнованного Педро. Остальные с озадаченным видом наблюдают за происходящим. Я даже не знаю, с чего начать. Мое сердце выпрыгивает из груди. Ладно, начну с очевидного:

– Пожалуйста, не говори маме.

Она подбоченивается.

– Это внук Ромарио.

– Это не то, что ты думаешь.

– И что это?

– Мы вместе ходим в школьный клуб. Кулинарный клуб. И мама об этом не знает, так что, пожалуйста, не говори ей. Мы же с ним не друзья или что-то в этом роде.

Она поднимает руки, чтобы остановить меня.

– Дыши, дорогая. Ты говоришь слишком быстро.

– Думаешь, бабушка возненавидела бы меня? Сочла бы предательницей?

Такое чувство, что бабушка сейчас здесь и слышит мою исповедь.

Мне отчаянно нужно, чтобы она сказала, что я не предаю свою семью.

– Она никогда бы не возненавидела тебя и не сочла бы предательницей, – говорит донья Сельма. – И я – тоже.

– Нет?

– Как ты можешь сомневаться?

С благословением доньи Сельмы я должна бы почувствовать себя лучше, но она всегда была такой понимающей. Отреагировала бы мама так же, если бы узнала? Сомневаюсь.

– Пожалуйста, пожалуйста, не говори маме, – повторяю я, сцепив руки перед собой.

– Это не мое дело. Ты сама ей расскажешь, хорошо? – Донья Сельма уводит меня из кухни. – А теперь, дети, давайте посмотрим, что вы принесли. Мне так любопытно. Ты тоже помогала готовить?

Когда мы присоединяемся к остальным в столовой, Педро бросает на меня осторожный взгляд, и я пытаюсь глазами сказать ему, что все в порядке. Он протягивает руку, чтобы поприветствовать донью Сельму, но вместо этого она обнимает его.

Он краснеет, немного озадаченный.

– Мне все равно, какая у тебя фамилия. Если ты здесь, чтобы помочь, я буду относиться к тебе как к любому другому добровольцу, – говорит она. – Добро пожаловать в «Голоса».

– Я рад быть здесь, – говорит он тихим голосом, уставившись на свои ботинки.

– А вы кто? – спрашивает она остальных, и Пэ-Эс, Синтия и Виктор представляются.

– Они все члены кулинарного клуба, – объясняю я.

– Друзьям Лари здесь всегда рады, – говорит донья Сельма.

И я не могу удержаться от улыбки. Друзья. Я никогда раньше не приводила в «Голоса» друзей.

Приходить сюда без бабушки поначалу было так больно. Но теперь я уже не так одинока.

– Я не знаю, как много Лари рассказала вам о нас, – говорит донья Сельма, – но «Голоса» начинались как место, где учителя музыки на общественных началах обучали детей пению, отсюда и наше название. Мы организовали хор, и дети приехали со всего столичного региона в Ресифи и Олинду, чтобы присоединиться. Вскоре после этого мы начали предлагать уроки танцев. Хип-хоп, современный танец, балет, форро и фрево.

Донья Сельма проводит нам экскурсию. Добравшись до заднего двора, мы обнаруживаем, что дети и волонтеры репетируют кадриль святого Иоанна, наслаждаясь тем, что дождь временно прекратился. Судя по всей этой суматохе, они разучивают танцевальные па.

Педро рядом со мной улыбается.

Никогда бы за миллион лет не подумала, что такому раздражающему и нетерпеливому человеку, как Педро, нравятся дети.

– Наш дом стал чем-то вроде штаб-квартиры для всех здешних жителей, – объясняет донья Сельма. – Вторым домом. Художники из Альто-да-Се часто приезжают сюда, чтобы научить детей и подростков рисовать и лепить. Учителя физкультуры помогают тренировать команды. И организовывают свои кружки мастера капуэры[66]. К нам приходят волонтеры, чтобы заниматься с детьми постарше, с теми, кто с трудом справляется с домашним заданием. И пока кухня находится на ремонте, волонтеры, такие как ваш кулинарный клуб, жертвуют еду. Некоторым из этих детей приходится оставаться с нами весь день, поэтому мы заботимся о том, чтобы они возвращались домой сытыми.

Педро кивает – он, кажется, впечатлен.

– Жаль, что я не приезжал к вам раньше, – говорит он.

– Лари с нами с самого детства, – кивает донья Сельма, обнимая меня за плечи. – Раньше она приезжала сюда каждые выходные со своей бабушкой, привозила хлеб и вкусные сальгадо из «Соли».

Педро смотрит на меня. На самую короткую секунду я не вижу в его глазах обычной настороженности. Он просто… изучает меня. Мои щеки вспыхивают, и я отворачиваюсь.

– Я тоже привлеку «Сахар», – решительно сообщает он донье Сельме. – Мы пожертвуем боло де роло и выпечку.

Фу. Он весь в этом. Только Молина может думать о волонтерской работе как о соревновании. Я закатываю глаза и направляюсь обратно в столовую, в то время как донья Сельма продолжает проводить экскурсию. Я заканчиваю накрывать пластиковые столики для детей. Синтия выглядит ошеломленной.

– Это потрясающее место, – говорит она мне. – Спасибо тебе за то, что представила его клубу.

– Отличная работа, новенькая, – говорит Пэ-Эс, похлопывая меня по плечу.

Виктор отводит меня в сторону.

– Можно с тобой поговорить? – тихим голосом спрашивает он, и что-то в нервных нотках его тона заставляет мое сердце сделать обратное сальто.

– К-конечно, – запинаюсь я.

– Выйдем наружу?

Он поворачивается, чтобы открыть дверь, ведущую в боковой сад.

– Там дождь, – пугает Педро. Я и не знала, что он стоит у меня за спиной.

– Нет там дождя, – возражаю я.

– Он пошел снова. – Он указывает на окно.

– Едва заметная морось.

Педро смотрит, не находя слов, но потом хватает коробку с горячим и протягивает ее мне.

– Что такого важного, что вы не можете обсудить позже? Мы здесь волонтеры, помните?

Виктор одаривает меня очередной своей милой улыбкой.

– Тогда в другой раз.

– Конечно. – Я улыбаюсь в ответ Виктору и насмехаюсь над Педро за то, что он вмешался.

– За дело, – говорит Педро, хлопая в ладоши, чтобы мы двигались.

Волонтеры начинают приводить детей в столовую, и меня охватывает волна возбуждения и нервозности. Это первый раз, когда дети попробуют еду, которую я помогала готовить! Пожалуйста, кулинарное проклятие, пусть сегодня ничего не будет испорчено!

Когда все рассаживаются, Педро объясняет, что мы принесли сегодня, и мы раздаем тушеное мясо с бобами. Дети нетерпеливо слушают, но маленькая девочка за соседним столиком отодвигает коробку с едой. На вид ей около пяти, ее слегка смуглая кожа покрыта очаровательными веснушками, напоминающими созвездие. Она опускает голову, но круглые любопытные глазки бегают вправо-влево, как будто она не хочет здесь находиться.

Педро тоже замечает ее.

– Это Амандинья, – шепчет нам донья Сельма, тяжело вздыхая. – Такая бунтарка! Ее мать сейчас без работы, и Амандинье приходится проводить с нами больше времени. Она полностью отгораживается ото всех.

– Может, мне с ней поговорить? – предлагаю я.

– Попробуй, не повредит, – решает донья Сельма.

– Можно, я тоже с ней поговорю? – снова вмешивается Педро.

У меня немедленно напрягается спина. Судя по тому, как его дедушка терроризировал детей, которые играли в футбол слишком близко к его пекарне, и по тому, как его мать считает, что она вправе открыто критиковать меня – подростка, я сомневаюсь, что кто-то вроде Педро Молины знает, как разговаривать с ребенком.

Следующее, что я помню, – он опускается на колени рядом с Амандиньей. Они о чем-то болтают, и он открывает ее коробку с рисом и фасолью, притворяясь, что съест все сам, как Коржик[67]. Амандинья улыбается, и я чувствую, что тоже улыбаюсь, но девочка не сдается. На этот раз она еще дальше отодвигает от себя коробку.

Педро возвращается к нам, почесывая затылок.

– Не получилось? – уточняет донья Сельма.

– Нет. – В голосе Педро звучит беспокойство. – Она говорит, что у нее болит живот. Жаль, что я не привез чай болдо[68].

Я ловлю себя на том, что говорю:

– Не думаю, что чай болдо поможет.

Я направляюсь к столику Амандиньи. Рядом в коробке с игрушками лежит большой плюшевый Снорлакс[69], и я беру его. Присаживаюсь на корточки и усаживаю Снорлакса на пустой стул рядом с ней.

– Привет, я Лари.

Она бросает на меня косой взгляд и притягивает к себе Снорлакса.

– Это мое.

– Это мой любимый покемон, – сообщаю я. Указываю на горячее. – Тебе не нравится еда?

Педро внезапно садится на то место, где раньше лежала игрушка.

– У меня болит живот. – Ее голос приглушен, личико уткнуто в пухлого Снорлакса.

– У меня тоже болит живот, – признаюсь я.

Педро смотрит на меня так, будто не понимает, к чему я клоню, а она поднимает взгляд из-за игрушки.

– Где у тебя болит?

– Тут, – говорит она, указывая на сердце.

– В груди?

– И тут, – она указывает на живот.

– Как будто тебе нужно в туалет?

– Нет. – Она мотает головой, явно раздражаясь. – Я хочу к маме!

Педро смотрит на меня, не находя слов.

По раскрасневшемуся лицу девочки текут слезы, и она вытирает глаза Снорлаксом. Слова Амандиньи пронзают меня насквозь. Мне знакомо это чувство, когда скучаешь по кому-то так сильно, что начинает болеть живот. Распространяющаяся внутри пустота ноет все сильнее, и я знаю, что никакой чай болдо не поможет.

Проходящие мимо Синтия и Пэ-Эс заметили плачущую Амандинью. Они присаживаются рядом с ней на корточки, и Синтия раскрывает ей объятия. Амандинья кладет голову на плечо Синтии, в то время как Пэ-Эс гладит Амандинью по руке, сам выглядя заплаканным. Виктор приносит Амандинье салфетки и снова уходит, продолжая раздавать другим детям коробки с едой.

– Что случилось? Почему она плачет? – спрашивает Синтия нас с Педро, морщинка пролегает у нее между бровями.

– Она хочет к маме, – одними губами поясняет Педро.

– Мама скоро за тобой приедет, – говорит Синтия, чтобы успокоить Амандинью, но маленькая девочка мотает головой.

– Хочу сейчас! – кричит Амандинья.

– Я бы хотела, чтобы ты сейчас была с мамой, – говорю я ей. – Но держу пари, она хочет, чтобы ты была счастлива со своими друзьями здесь, в «Голосах», до тех пор, пока она не приедет за тобой.

Она качает головой, снова замолкая.

– А я скучаю по своей бабушке, – признаюсь я.

Амандинья поднимает глаза.

– Она не может за тобой приехать?

В моем горле образуется болезненный комок.

– Не может.

Дыши.

Я пытаюсь улыбнуться, но, по-моему, выходит немного криво из-за попыток сдержать слезы, и тут вмешивается Педро.

– Если ты поешь и пойдешь играть со своими друзьями, увидишь, что время пролетит быстрее, – говорит он.

– Не хочу есть! – огрызается Амандинья. – Я не голодная! Я скучаю по маме!

– Амандинья, мы тебя понимаем, – говорит Синтия, и Пэ-Эс согласно кивает.

– Я все время думаю о своей бабушке, – признаюсь я Амандинье. – И иногда не хочу есть. Трудно глотать, когда грустно и больно внутри, верно?

Синтия с сочувствием смотрит на меня.

Я замечаю, как Пэ-Эс вытирает уголки глаз салфетками, которые должны были предназначаться для Амандиньи. Он отводит взгляд и резко встает.

– Извините, я думаю, Виктору нужна помощь, чтобы раздать остальные коробки, – быстро бормочет он. – Я сейчас вернусь.

Он выходит из комнаты, проносясь мимо Виктора к выходу.

Синтия и Педро тоже замечают его вспышку и обмениваются обеспокоенными взглядами.

Я проглатываю комок в горле и продолжаю:

– Но когда я ем, мне действительно кажется, что бабушка со мной. Она любила готовить.

Амандинья смотрит на рис и бобы.

– Моя мама тоже любит готовить! – Ее голос повышается от волнения. – Ей нравится готовить рис с бобами для меня и моего двоюродного брата. Но я не люблю рис и бобы.

– Хочешь, открою тебе секрет? – шепчу я ей. – Мне тоже не нравились бобы. Мне они казались похожими на жуков.

– Что?! – Педро восклицает так, как будто я только что произнесла нечто кощунственное.

Искреннее удивление в его голосе заставляет девчушку хихикнуть.

– Что? – вторит ему Амандинья, и мы все удивленно смеемся.

– Но однажды я решила попробовать бобы, и они мне понравилась, – говорю я.

Кажется, она не слишком убеждена.

– Ты когда-нибудь ела на пляже вареный арахис? – интересуется Синтия.

– Я люблю вареный арахис! – говорит она.

– Бобы на вкус немного похожи! – говорит Синтия, и Амандинья с новым интересом смотрит на еду. – А еще – рис и бобы сделают тебя сильной. Наверное, поэтому твоей маме они нравятся. Тебе необязательно это есть, если ты не хочешь. Мы еще привезли вкусные спагетти.

– Но я думаю, тебе понравятся эти бобы, – добавляет Педро.

– Знаешь, это мы их приготовили, – говорю я, подмигивая Амандинье. – И я добавила к ним магию моей бабушки.

Она благоговейно округляет глаза.

– Магию?

– Ты знаешь, что у некоторых людей волшебные руки? Это значит, что они готовят самую вкусную еду.

– У тебя волшебные руки? – Она смотрит на мои руки так, словно ждет, что они заискрятся.

Я снова вспоминаю о том случае с супом из цветов. Бросаю взгляд на ободряющую улыбку Педро. Неужели он не помнит? Неужели не помнит, какой поток издевательств вывалил на меня в тот день?

– У меня? Нет, – у меня немного пересыхает в горле. – Но у моих мамы и бабушки – да. И я позаимствовала у них немного магии, чтобы превратить этих жуков, – я киваю на коробку, – во вкусные бобы.

Она придвигает коробку поближе и с удовольствием начинает есть. Педро одаривает меня широкой улыбкой облегчения. Но я не возвращаю улыбку.

– Пойду проверю, как там Пэ-Эс, – шепчет мне Синтия и, поцеловав Амандинью в щеку, уходит на поиски.

Мы присоединяемся к донье Сельме.

– Боже мой, это чудо, – говорит она.

Донья Сельма поворачивается, чтобы помочь другому ребенку открыть коробку с едой. Педро выглядит довольным. Конечно, сейчас он неплохо ладит с детьми, но я не могу избавиться от скверных воспоминаний о том времени, когда мы с ним были в этом возрасте.

– Помнишь, когда мы были детьми, ты издевался надо мной из-за цветочного супа? – спрашиваю я его.

– Цветочного – что?

– Я приготовила суп из цветов, а ты предложил мне его выпить. И все в школе начали сомневаться в моем умении готовить, а заодно – и в продукции «Соли», – сердито шепчу я ему.

Он хмурится, и, судя по выражению лица, припоминает с трудом.

– Это было так давно.

– Не имеет значения, как давно это было. Это задело мои чувства, – огрызаюсь я и отворачиваюсь.

– Ларисса…

Я не собираюсь выслушивать, что он хочет сказать. Собираю пустые коробки из-под горячего со всей комнаты, а сердце колотится где-то в самом горле.

Пэ-Эс с Синтией возвращаются в столовую. Уголки его глаз немного покраснели, но он снова улыбается.

– Все в порядке? – спрашиваю я его.

– Все хорошо. Просто… Этот ребенок заставил меня вспомнить себя в ее возрасте. Раньше я так сильно скучал по своей бабушке. Я до сих пор по ней скучаю.

Я точно знаю, что он чувствует.

Пэ-Эс выглядит так, будто вот-вот заплачет, но затем пожимает плечами, словно пытается сбросить с плеч грустные воспоминания, как одеяло. Нацепляет свою самую лучезарную улыбку и возвращается к работе, Синтия рядом с ним. Секунду спустя он уже смешит ребенка своими шутками.

Остаток дня мы продолжаем раздавать горячее, помогаем другим волонтерам и болтаем с детьми, переходя от стола к столу.

Я не могу не наблюдать, как общается с ними Педро. Он советует Амандинье завести себе друзей и ведет себя так, будто сам в их возрасте не был задирой. Как будто он и сейчас не задира. В конце дня, когда я наконец подхожу, чтобы забрать у Амандиньи пустую коробку из-под еды, она машет мне рукой.

– Лари, – говорит она с набитым ртом, – Педро твой парень?

Я едва не умираю.

Позади меня Педро роняет охапку пустых коробок, окрашиваясь в самый яркий оттенок красного, который я когда-либо видела. Мы смотрим друг на друга, и одна мысль о том, что мы вместе, слишком…

Черт возьми, нет!

Я трясу головой, чтобы избавиться от мысленного образа.

– Аманда, – донья Сельма бросает на нее строгий взгляд.

– П-почему ты спросила? – заикаюсь я.

– Потому что в телесериалах, когда люди много смотрят друг на друга, это означает, что они влюблены, – как ни в чем не бывало заявляет девочка. К ее щечке прилипло рисовое зернышко. – Ты много смотришь на Педро. И он тоже на тебя смотрит!

Педро заходится в безудержном кашле.

– Я… я просто… – Я пытаюсь объясниться, но не могу придумать оправдания. – Ой, хочешь мороженого? Сейчас вернусь!

Я выбегаю из столовой, чувствуя растерянные взгляды, которые бросают на меня Пэ-Эс, Виктор и Синтия.

На углу есть кафе-мороженое. Мы с бабушкой обычно заходили туда по дороге домой из «Голосов».

Стоя в очереди, я закрыла глаза от смущения и неловкости. Не стоило мне вспоминать о супе из цветочков. До сих пор помню, каким удивленным выглядел Педро. И, конечно, это кажется такой мелочью по сравнению со всем остальным. Но для меня это не такая уж маленькая проблема.

Может быть, если бы он тогда извинился или сказал своим приятелям, чтобы они перестали дразнить меня Соленой, все было бы иначе? Впервые я осознаю, насколько устала от наших постоянных ссор.

Когда я возвращаюсь в «Голоса», Педро подходит ко мне.

– Клуб не сможет возместить тебе это, – тихонько говорит он, кивая на мороженое.

– Это подарок.

Он выглядит так, будто хочет сказать что-то еще, но я проскакиваю мимо, чтобы предложить Амандинье и другим детям мороженое со вкусом жевательной резинки.

– Это мое любимое, потому что от него язык становится синим, – говорю я девочке, и она высовывает язык и косит глазами, пытаясь увидеть, не успел ли он посинеть.

– Спасибо. – Она обнимает меня и убегает.

В саду ко мне подходит донья Сельма.

– Амандинья так давно не раскрывалась, а сейчас она действительно играет с другими детьми! Ваш кулинарный клуб проделал невероятную работу. Синтия такая заботливая, ее улыбка в этот мрачный день просто озаряет комнату. Виктор – тихий паренек, но такой наблюдательный, всегда предугадывает, чего хотят дети. Пэ-Эс – просто милашка. И, если я могу добавить, вы с Педро отлично смотритесь вместе в моей столовой, – говорит она мне, и я, должно быть, ощетиниваюсь, потому что она добавляет: – Лари, в мире есть вещи поважнее, чем ссоры ваших семей.

Она повторяет то, что я и сама начала замечать. Но как мне примириться со всей той обидой, которую я все еще испытываю по отношению к нему?

Педро и остальные присоединяются к нам на улице. Глаза Пэ-Эс снова блестят.

– Ненавижу прощания, – сообщает он чуть сдавленным голосом.

Синтия обнимает его и кричит:

– Обнимемся все вместе!

Я замечаю, что Педро застенчиво присоединяется к нам и отводит взгляд, чтобы скрыть блестящие в уголках глаз слезы.

– Ты плачешь, шеф? – взволнованно говорит Пэ-Эс. – Не плачь! А то и я расплачусь!

– Я не плачу! – Педро уворачивается и бежит по саду мимо кустов гибискуса, а Пэ-Эс следует за ним по пятам.

Заметив, что мы уходим, Амандинья подбегает к нам. Она смотрит на меня, а затем дергает Педро за рукав. Когда он наклоняется, она что-то шепчет ему на ухо и бросается обратно в «Голоса».

– Что она сказала? – спрашивает Пэ-Эс.

– Ничего, – отмахивается Педро, отводя глаза под моим взглядом. – Просто Амандинья – это Амандинья.

Пэ-Эс вздыхает.

– Я буду очень скучать по клубу.

Я готова снова сесть за велосипед Виктора, когда Синтия замечает:

– Уже поздно, нам, наверное, пора домой. Пэ-Эс, Виктор и я живем к северу отсюда.

– Я могу подвезти тебя домой, – говорит мне Виктор. – Чтобы мы могли поговорить.

Я чувствую, как мои щеки снова становятся горячими. Во всей этой неразберихе я совсем забыла о том, что он хотел со мной поговорить.

Велосипед Педро снова издает ужасный скрежещущий звук.

– Вам нужно ехать в противоположном направлении, – с легкой озорной улыбкой замечает Пэ-Эс. Он переводит взгляд с Педро на меня. – А вы двое разве не живете через дорогу друг от друга?

Я понимаю, что он пытается сделать.

– Я поеду на автобусе, – быстро говорю я.

– А ты… Может, ты… хочешь, подброшу тебя на велике? – не глядя мне в глаза, спрашивает Педро.

Его предложение такое неожиданное. Я жду драматического раската грома и молнии над моей головой, но снаружи под дождем только гудят машины.

– Ты не обязан это делать, – говорю я.

– Я имею в виду, нам ведь в одном направлении… – Его голос затихает.

– Отлично! – говорит Синтия. – Увидимся в школе. Хорошей вам дороги!

Виктор выглядит немного разочарованным, но не настаивает на том, чтобы меня подвезти. Часть меня желала бы, чтобы он это сделал, но я не хочу, чтобы он так старался, просто чтобы со мной поговорить.

– Можно узнать твой номер телефона? – внезапно застеснявшись, спрашивает он. – Если не возражаешь, я тебе позже напишу.

– Конечно. – Я не могу сдержать улыбку, когда набираю цифры на его телефоне.

Педро прочищает горло, глядя в сторону.

– Ты не сможешь заменить меня, новенькая, – говорит мне Пэ-Эс, раскрывая руки для еще одного объятия. Когда я смотрю на него, он обхватывает мое лицо ладонями, сжимая мои щеки до тех пор, пока я, наверное, не становлюсь похожей на рыбу фугу. – Но ты – заклинательница смузи, а такой природный талант, как у тебя, – знак великих свершений в будущем. Никогда не позволяй никому сомневаться в этом… и сама не сомневайся в себе. – Он отпускает мое лицо, громко целуя меня в щеку на прощание. – Давай останемся на связи, хорошо? В следующем году, когда я немного освоюсь, приезжай отпраздновать июньские праздники со мной в Каруару. – Он смотрит на остальных. – Я всех приглашаю.

– Я обязательно приеду.

У меня перехватывает дыхание. Не думала, что за такое короткое время так сильно к нему привяжусь.

– Счастливого пути, Пэ-Эс.

Он в последний раз смотрит на «Голоса» и машет нам на прощание.

– Ну вот и все! Постарайтесь не плакать слишком много, когда я уеду!

Он уезжает на велосипеде с Синтией и Виктором, оставляя Педро и меня одних перед «Голосами».

– Вот негодяй… – бурчит Педро себе под нос, вытирая глаза тыльной стороной ладони. Замечает, что я смотрю на него, и выпрямляется. – И вовсе я не плакал.

– Мне пора, – говорю я, поворачиваясь, чтобы открыть боковую калитку.

– Ну что, подвезу тебя? – торопливо спрашивает он. Если бы я не знала его, я бы подумала, что он нервничает. – Это несложно, – внезапно беззаботно добавляет он.

Несложно?

Дождь начинает лить все сильнее, и волосы Педро слипаются на лбу. Он раз за разом нетерпеливо смахивает с глаз челку.

Я прерывисто выдыхаю и запрыгиваю на велосипед ему за спину.

26

ПОНЕДЕЛЬНИК, 16 МАЯ

Как может кто-то настолько раздражающий так хорошо пахнуть?

Ветер треплет волосы Педро и раздувает его рубашку. Я думаю, что после многих лет приготовления сливочного крема, плавления шоколада с деликатной точностью и замешивания сладких булочек голыми руками все эти ароматы остались на нем, как вторая кожа. Он пахнет, как раннее утро в «Сахаре», когда в духовки загружают первые порции боло де роло и кокосовых булочек.

Дождь льет все сильнее, и я промокла до костей. Извилистая дорога скрывает выбоины и ухабы, и хотя я цепляюсь за металлическое сиденье велосипеда Педро, каждый раз, когда он виляет в пробке, я едва не соскальзываю.

Внезапно он сворачивает, чтобы не въехать в огромную лужу, и я с паническим вздохом обвиваю его руками за талию.

Я чувствую, как он напрягается под моими руками.

– Я не могу дышать, когда ты меня так стискиваешь, – замечает он.

У меня горит лицо. Никогда не думала, что когда-нибудь мне будет так… уютно с Педро Молиной.

– Ты меня чуть не сбросил!

Он морщится.

– Можешь не орать мне в ухо?

Я легонько кладу руки ему на плечи. Я едва прикасаюсь, но Педро тут же дергается, как будто это его тоже раздражает. Поэтому я отпускаю его, мои пальцы снова ненадежно обхватывают металлическое сиденье.

Педро продолжает ехать, на этот раз более осторожно. Похлопывает себя по плечу:

– Ладно, держись за меня. Если свалишься, не хочу, чтобы ты снова твердила, что я сделал это нарочно!

Я устало вздыхаю, мои руки возвращаются на его плечи. Кажется, зря я согласилась на эту поездку.

Мы проезжаем мимо школы, по пути попадая под лучи уличных фонарей, и когда вдалеке, как первые звезды на ночном небе, появляются мерцающие огни фейриньи, Педро останавливается. Мы оба знаем, что не можем рисковать тем, чтобы нас увидели вместе.

Я спрыгиваю, бросаясь под защиту навеса аптеки. Но вместо того чтобы ехать прямиком домой, Педро оставляет велосипед у тротуара и присоединяется ко мне. Крупные капли дождя барабанят по металлу над нашими головами.

– У тебя есть минутка? – спрашивает он.

Мы оба смотрим вверх по склону в сторону пекарен.

– Что я на этот раз сделала не так? – интересуюсь я, скрещивая руки на груди.

– Да не защищайся ты. – Он выглядит так, словно только что попробовал что-то кислое. – Тебе, наверное, интересно, почему я предложил подвезти тебя домой.

– Полагаю, не по доброте душевной? – Я тыкаю в него пальцем, и Педро бросает на меня раздраженный взгляд, как будто сожалеет, что остановился поговорить.

– Я просто хотел сказать, что у меня было немного времени, чтобы действительно подумать о нашем союзе…

– Разве ты уже не давал согласия?

Он поднимает руки в успокаивающем жесте.

– Расслабься. Я не передумал. Просто хотел убедиться, что после сегодняшней совместной работы в «Голосах» не передумала ты. Я знаю, это была твоя идея, но ты все еще серьезно относишься к этому перемирию между нами?

– Конечно! – Я пристально смотрю на него. – Почему ты сейчас об этом заговорил?

– Ну, я просто беспокоюсь, что, если тебя до сих пор так сильно волнуют наши прошлые проблемы, как мы можем помочь поладить нашим матерям? Я хочу сказать… Что ж… Прости.

Я моргаю. Его извинения застают меня совершенно врасплох.

– Прости за ту историю с цветочным супом, когда мы были детьми, – продолжает он, и я снова и снова ищу любой скрытый смысл, любую злость в его словах, но Педро кажется… безоружным. – Можешь мне не верить, но я ненавижу то, что мы тогда ополчились на тебя. Это было нечестно.

– Ты настроил против меня всех наших одноклассников! – Мой голос дрожит от еле сдерживаемого негодования. – Это несправедливо, мне пришлось разбираться со всеми вами в одиночку!

– Прости.

– Ты принес вражду наших семей в школу, и десять лет спустя меня все еще не любят. Они до сих пор дразнят меня Соленой!

Педро Молина не спорит. Не пытается отклонить или опровергнуть мои обвинения. Просто стоит и смотрит на меня, в промокшей от дождя одежде, с челкой, с которой капают дождевые капли. Стоит и слушает каждое слово, которое я бросаю в его адрес.

– Мне жаль, – повторяет он. – Ты не должна меня прощать. Я этого не заслуживаю. И если ты считаешь, что нам слишком трудно работать вместе, я пойму. Как президент кулинарного клуба я скажу Пиментель, что ты была достаточно вовлечена в работу. Или, может быть, я скажу ей, что мы приостанавливаем занятия или что-то в этом роде. Чтобы у всех сохранились оценки, понимаешь? А что касается перемирия, если ты передумала насчет него, я все равно сделаю все возможное, чтобы подтолкнуть маму в правильном направлении, если между ней и доньей Элис возникнут какие-либо проблемы. Даю тебе слово. – На секунду он выглядит смущенным, почесывая затылок. – Я имею в виду… если слово Молины что-нибудь значит для Рамирес.

Я теряю дар речи.

Никогда не видела его таким. Этот Педро приносит искренние извинения и слушает меня, не пытаясь уклониться от своей ответственности за наши стычки.

Не доверяй ни сковородкам с тонким дном, ни семье Молина.

Отчасти я чувствую себя беззащитной. Осторожничаю, боясь попасть в ловушку.

Но другая часть меня хочет ему поверить. И если быть честной до конца, эта часть намного сильнее. Работа с ним в клубе и в «Голосах» показала мне ту его сторону, о которой я не знала. Сторону, которая, вероятно, была всегда, скрытая за соперничеством поколений наших семей, только я не могла ее рассмотреть. Правда заключается в том, что Педро – надежный парень, к тому же талантливый, я признаю это, и он заботится о нашем сообществе и любит еду так же сильно, как и я.

– Это много значит, – говорю я.

На его губах появляется слабая улыбка. Кажется, он действительно испытывает облегчение.

– Даже несмотря на то что мы враги?

– Потому что мы враги.

И я понимаю, какое облегчение испытываю после того, как наконец-то услышала его извинения.

– Итак?.. – Он пинает камешек на тротуаре, отправляя его обратно на мощеную улицу. – Мы продолжаем работать вместе или?..

– Да, – подтверждаю я. – В клубе. И с нашим перемирием.

Педро позволяет себе улыбнуться шире.

– Я рад, – говорит он. – Потому что не хочу нарушать свое обещание Амандинье.

– Какое обещание?

– Она просила, чтобы мы вернулись. Вместе, понимаешь? – Педро смотрит в сторону, немного смущенный. В первый раз вижу его таким. – Все мы, – быстро объясняет он, – понимаешь не только ты и я. Синтия, Виктор и Пэ-Эс, если бы он не уезжал в Каруару. И я пообещал, что мы вернемся. Не заставляй меня нарушать данное ей обещание.

Вместе.

Мое сердце делает странный кульбит, и я обуздываю его, подавляя порыв. Тише. Почему ты забилось так быстро? Некоторое время мы молчим, и воздух вокруг нас словно наэлектризован.

Я замираю. Не смею пошевелиться. Или вдохнуть. Он это тоже замечает?

Кажется, надвигается гроза.

– Думаю, мы с тобой можем научиться пока откладывать наши проблемы в сторону, – повторяю я, чувствуя легкое головокружение. Почему этот момент так похож на сон?

– Знаешь, на самом деле это хорошо не только для Амандиньи, если мы это сделаем, – говорит Педро с ухмылкой. Он отступает под дождь и перекидывает ногу через велосипед. – Я думаю, это в интересах района, чтобы Рамирес работала бок о бок с Молиной. Может быть, часть моего таланта передастся тебе, и ваша пекарня действительно научится готовить хоть что-то вкусное.

Он уезжает.

– Не обольщайся! – кричу я ему в спину.

27

ПЯТНИЦА, 20 МАЯ

В пятницу я вполуха слушаю лекцию Пиментель, и вдруг мой телефон жужжит, получив сообщение. Я украдкой бросаю взгляд на экран.

ВИКТОР: У меня не получилось спросить тебя лично, но не хочешь ли ты пойти со мной на вечеринку сегодня вечером?:)

Мои руки тут же начинает покалывать от нервов, пальцы превращаются в сосульки.

Виктор приглашает меня на свидание?!

Никто никогда не приглашал меня на свидание. Я должна сказать «да». Виктор милый и любезный, и он заставляет меня улыбаться. Но мои пальцы только парят над экраном. Я пока не могу заставить себя напечатать ответ.

Каждый год примерно в это время наша школа устраивает большую вечеринку, чтобы собрать средства на выпускной класс. Обычно это День святого Иоанна, но я видела, как всю неделю раздавали бумажки в форме сердца, так что, полагаю, в этом году темой будет День святого Антония – бразильский эквивалент Дня святого Валентина. Каким-то образом от этого свидание с Виктором кажется мне еще более важным событием.

Я отрываю взгляд от экрана и замечаю, что Педро тоже общается по телефону, переписываясь под столом. И я не могу отвести взгляд. На короткую, странную секунду я представляю себе другой сценарий. Как будто это Педро написал мне, а не Виктор.

Я чуть не падаю со стула.

ЧТО СО МНОЙ НЕ ТАК?!!!!

Я чертыхаюсь себе под нос, быстро набирая ответ Виктору:

ЛАРИ: Конечно!:)

Пиментель все говорит и говорит на заднем плане о тригонометрических функциях, но кого волнуют синусы, косинусы и тангенсы, когда я не могу вычислить, как, черт возьми, мой разум предал меня мыслью о том, чтобы пойти на свидание с Педро Молиной?!

Я ложусь лбом на стол, чтобы остудить его.

ВИКТОР: Отлично. Встретимся у школьных ворот сегодня в 6 вечера?

Стол Педро уже завален открытками, его поклонницы практически висят у него на шее, чтобы убедить его пойти с ними на вечеринку. И я не могу не задаться вопросом, просил ли он кого-нибудь пойти с ним.

Может быть, именно этим он сейчас и занят…

Как будто мне не все равно!

Я выпрямляюсь, встряхиваю головой, чтобы избавиться от непрошеных мыслей, и снова пишу Виктору:

ЛАРИ: Звучит отлично.

Звенит звонок, знаменующий окончание учебного дня.

Педро встает, чтобы уйти, и когда наши взгляды встречаются, он едва заметно приветливо кивает, прежде чем присоединиться к потоку учеников, направляющихся к выходу из класса.

Я киваю в ответ, и мое сердце выпрыгивает из груди.

Я, должно быть, перебрала каждый предмет своего гардероба, прежде чем, сдавшись, рухнуть на груду отброшенных вариантов.

Мама просовывает голову внутрь и тут же корчит гримасу при виде беспорядка в моей спальне.

– Перед уходом я все уберу, – затаив дыхание, обе- щаю я.

Я до сих пор удивлена, что мама не возразила против этой вечеринки, поэтому я не хочу на нее давить, а вдруг она передумает. Я не сказала ей, что на самом деле это свидание. Сама не знаю, что я чувствую по этому поводу, и определенно не хочу отвечать на тысячу вопросов о Викторе. Но когда я рассказала ей о вечеринке, она посоветовала мне пойти, сказав, что это мой последний год перед университетом, так что мне будет полезно куда-нибудь сходить.

Вообще… в каком мире мама могла бы подумать, что ходить на вечеринку – это хорошо? Правда, сегодня вечер пятницы, но каждый вечер в доме Рамирес – это учебный вечер.

Я начинаю торопливо запихивать одежду обратно в шкаф, но мама меня останавливает. Она берет платье и держит его на вытянутых руках, чтобы хорошенько рассмотреть. Ткань ниспадает каскадом.

– Почему бы тебе не надеть вот это? – предлагает она.

Это был мамин подарок мне на прошлый Новый год, чтобы мы могли отпраздновать наступающий год в традиционном белом цвете и привлечь мир. Я не знаю, работает ли вообще моя новогодняя магия, но если перемирие с Педро Молиной – какой-то признак, может быть, она начинает действовать?

От одной мысли о Педро у меня учащается пульс.

Оглянувшись через плечо на его окно, я замечаю, что свет в его спальне выключен. Он, должно быть, уже на вечеринке.

– Думаю, ты должна надеть это, – настаивает мама.

Я не любительница носить платья, но хочу, чтобы она улыбалась. В последнее время она вообще почти не улыбается.

Платье немного приоткрывает декольте, но не слишком сильно. Оно также немного обтягивает талию, но идеально расходится веером, складками спускаясь до колен.

Однако один взгляд – и мама недовольна. Она ведет меня в свою спальню, где открывает швейную машинку, жестом предлагая мне снять платье, чтобы она могла его исправить. Мама в последнее время так мало шьет, что я и забыла, какая она мастерица. Машинка радостно тарахтит, как будто радуясь, что она вернулась.

В ожидании я сажусь на мамину кровать. У нее на тумбочке папина фотография.

Он был высоким и красивым, очень худым, с костлявыми ногами и руками, которые не совсем вписывались в его одежду, и выглядел немного занудно в этих больших очках в тяжелой оправе. Я улыбаюсь, чувствуя внезапный укол в сердце. Как можно скучать по кому-то, кого я никогда не знала?

Закончив, мама встает из-за швейной машинки и протягивает мне платье.

– Примерь-ка, – говорит она.

Мамины коррективы на высоте. У нее волшебные руки не только для приготовления пищи, но и для шитья. Помню, когда я была младше, я находила старые альбомы, в которых она рисовала выкройки платьев и рубашек. Несколько раз она сама придумывала фасоны и шила мне наряды.

Однако она все еще не вполне довольна результатом. Отобрав у меня теннисные туфли, мама заставляет меня надеть ее золотисто-коричневые босоножки на ремешках. Она также предлагает сделать мне прическу, и обычно я бы не стала утруждать себя чем-то слишком сложным, но мы проводим вместе так мало времени, что я с радостью соглашаюсь. Она не делала этого с тех пор, как я была маленькой.

Мама заплетает мне широкую косу, украшая ее желтыми заколками.

Когда она заканчивает меня одевать, мерная лента болтается у нее на шее, как шарф, а руки лежат у меня на плечах – мы обе стоим перед зеркалом в ее гардеробе, оценивая мой внешний вид. Внезапно становится не важно, насколько я была раздражена, когда она купила это платье, не спросив моего мнения. Или что модные мамины сандалии натирают мне лодыжки. Или что мои плечи кажутся слишком открытыми.

Потому что мама выглядит гордой. Положив руку на сердце, она вздыхает.

– Прекрасно выглядишь, filha.

Я бросаю внимательный взгляд на себя в зеркало. Выбившиеся из косы локоны, отражающие свет лампы, кажутся почти каштановыми. Платье облегает и подчеркивает изгибы, а я-то думала, что оно мне не идет. Даже очки подходят к сандалиям. Мама, несомненно, разбирается в моде, подмечая мельчайшие детали.

Впервые я чувствую себя красивой.

Тепло поднимается по моей шее, и я вижу, что краснею, но красные пятна на лице кажутся не такими смущающими… и какими-то кокетливыми. Я счастлива. Я улыбаюсь, и мама тоже. Я вижу, как приподнимается правый уголок ее рта, когда она позволяет себе усмехнуться, и это застает меня врасплох. Я улыбаюсь одновременно с ней, и наши улыбки словно копируют друг друга.

Говорят, что я похожа на отца.

Но когда я стою бок о бок с мамой, зеркало не лжет. На нее я тоже похожа.

Когда я прихожу в школу, мое сердце начинает бешено колотиться.

Стоя у главных ворот, я узнаю других учеников и некоторых из моих одноклассников, которые идут вверх по улице, взявшись за руки, уже пританцовывая под песни форро пэ-дэ-серра[70], доносящиеся из спортзала. Звуки аккордеона, забумбы и треугольника наполняют воздух волнением. К вечеринке школа преобразилась. Есть даже высокий костер, языки пламени которого танцуют на ветру, создавая вокруг легкую дымку. До меня доносятся восхитительные запахи – симфония ароматов барбекю.

Я слышу чей-то возглас за спиной, и на секунду мне кажется, что это Педро. Но это просто какой-то парень, машущий приятелю. Я делаю глубокий вдох, все еще чувствуя себя немного неловко.

Почему я снова испытываю неловкость?

Я чувствую себя неуверенно в маминых сандалиях. Каблуки не такие уж высокие, но я хотела бы, чтобы обувь была пошире. Кожа под ремешками на лодыжках начинает покрываться волдырями, и теперь мне действительно хочется уйти, но я замечаю Виктора, бегущего ко мне сквозь дым барбекю, и все это выглядит как сцена в теленовелле – главный герой спешит на помощь возлюбленной.

Он одет в белую рубашку и черные джинсы, вокруг талии обернута красная фланелевая куртка, на ногах – кроссовки. Так непривычно видеть его в чем-то другом, кроме нашей школьной формы, я едва узнаю его. В его брови пронзительно сверкает пирсинг.

– Прекрасно выглядишь, – немного запыхавшись, говорит он, робко подступая ко мне.

– Ты тоже очень красивый, – говорю я с улыбкой. А потом мы замолкаем.

Он смотрит на меня так, словно ждет, что я что-то скажу. Но когда я пытаюсь растопить лед, он начинает говорить одновременно со мной. Мы оба хихикаем. Кажется, более неловкого момента и не придумать. Может быть, мне все-таки не суждено ходить на свидания…

– Продолжай. – Я призываю его заговорить первым.

– Я просто хотел сказать, что мне жаль, что я заставил тебя ждать. В последнюю минуту понадобилась моя помощь в гриль-баре, но теперь меня заменит приятель, – говорит он. – Я позабочусь о том, чтобы сегодня вечером ты получила полный запас эспетиньос.

– Все в порядке.

– На самом деле я так нервничал, приглашая тебя на свидание. – Он делает шаг ближе. – Я просто не мог поверить, когда ты сказала «да».

Я не знаю, что сказать.

Затем Виктор протягивает мне руку.

Я тупо смотрю на него. И осознание того, что я на свидании, поражает меня по полной.

Кажется, он чувствует мои колебания. Я не хочу ранить его чувства, но я так растеряна. Мне нравится Виктор. Что ж, я хочу понравиться Виктору. Он хороший парень. Это не так уж плохо… пойти с ним на свидание.

Что бы подумал Педро, если бы увидел, как мы держимся за руки?

Я торопливо беру Виктора за руку, убегая от своих мыслей.

Я почти не слышу ни слова из того, что говорит Виктор, пока он ведет меня, показывая киоски с едой и игры, которые придумали его одноклассники.

Здесь многое происходит одновременно, как будто ты попал на территорию карнавала. Ученики запускают фейерверки. Кто-то танцует вокруг костра. Перед киосками выстроились очереди. Это головокружительно. Я смотрю вверх на разноцветные флажки, свисающие с веревок над нами, и транспарант «Праздник учащихся» развязывается прямо в тот момент, когда я прохожу под ним. Ближайшие к нам ученики пытаются убраться с дороги, один из них врезается в меня, и я отлетаю назад, врезаясь в кого-то еще за моей спиной. На этих каблуках я не могу удержать равновесие, но Виктор поддерживает меня, обнимая за талию.

От такой близости тепло приливает к моим щекам.

– Ты в порядке? – спрашивает он.

Я собираюсь пробормотать извинения и тут слышу позади себя покашливание. Оборачиваюсь и вижу Педро.

Очередная волна жара бросается мне в лицо, на этот раз гораздо сильнее, чем когда Виктор оттаскивал меня от транспаранта. Я понимаю, что столкнулась именно с Педро. Карамельное яблоко, которое он держал в руках, упало на землю. Ему удалось спасти только блестящий красный бант, который был прикреплен к палочке, и он с жалостью сжимает его в пальцах.

– О нет! – восклицает Луана, оплакивая потерю.

Я была так захвачена моментом, что не заметила ее. И, судя по их переплетенным рукам, они пришли вместе. На ней красивое короткое белое платье и черные сапожки до колен. Но, в отличие от меня, она знает, как носить платья и модельную обувь.

Я чувствую, как тает моя улыбка.

Педро свирепо смотрит на меня, черный наряд добавляет ему эффектности. Он даже напялил куртку, несмотря на теплую погоду, и все ради того, чтобы круто выглядеть. Хуже всего то, что он действительно выглядит круто. И я это ненавижу.

– Мне так жаль, – говорю я о карамельном яблоке и, чтобы отвести от него взгляд, неуклюже начинаю рыться в своей сумочке в поисках денег, чтобы заплатить за ущерб.

Талита, стоящая в очереди за едой неподалеку, разражается смехом.

– Твоя сандалия! Ты порвала сандалию!

Я опускаю взгляд. Ремешок, должно быть, лопнул, когда я столкнулась с Педро. Это унизительно – видеть, как он свисает с лодыжки. И теперь все тоже это замечают.

– Ты что, в первый раз вышла на каблуках? – Она смеется так, что у нее перехватывает дыхание. – Тот кульбит, который ты исполнила, чтобы не упасть, был самой забавной вещью, которую я когда-либо видела! Соленая, да ты просто золото комедии!

Услышав старое прозвище, я съеживаюсь.

– Оставьте ее в покое! – огрызается Виктор на моих одноклассников. Гнев в его голосе настолько нехарактерен, что я замечаю брошенный на него удивленный взгляд Педро, его глаза обводят руку Виктора, все еще обнимающую меня.

Не знаю почему, но я отхожу от Виктора, прихрамывая из-за порванной сандалии. Я захвачена ураганом мыслей, как будто я обязана объяснять Педро, почему я с ним.

Несмотря на отпор Виктора, некоторые из моих одноклассников присоединяются к Талите и смеются над моей неуклюжестью.

Луана бросает на меня нервный взгляд.

– Эй, Талита. Прекрати, – говорит она, но все ученики в очереди уже смеются, следуя примеру Талиты.

– Заткнитесь! – рыкает Педро, и ученики, обзывающие меня Соленой, испуганно смотрят на него. Я и сама поражена. – Перестаньте ее обзывать. Это просто долбаная сандалия! Вы должны извиниться перед Лариссой, и пока будете это делать, поблагодарите ее за то, что она убедила Пиментель позволить вам заработать дополнительные баллы! Вы в курсе, что она – причина, по которой вы не облажались с оценками?

Насмешки стихают. Но я ухожу прежде, чем они снова зазвучат, иначе я умру от унижения.

Я уже почти у ворот, смаргиваю слезы смущения, и тут ко мне подбегают Виктор и Синтия. Они оба запыхались, Синтия придерживает рукой соломенную шляпу, чтобы та не упала.

– Лари! Ты в порядке? – спрашивает она. Я и не знала, что она будет здесь сегодня вечером. – Я стояла за стендом для игры в дартс и все видела.

Виктор выглядит обеспокоенным, как будто не может найти правильных слов, чтобы заставить меня чувствовать себя лучше. Порванная сандалия все еще болтается вокруг моей лодыжки. Я с такой злостью пытаюсь свободной рукой расстегнуть обе сандалии, что снова чуть не спотыкаюсь.

Бросаю взгляд на Синтию, которая протягивает мне руку для поддержки. Все это было бы смешно, если бы не было так трагично. Я издаю преувеличенный стон, и мы втроем смеемся.

– Вот тебе и надела что-нибудь красивое, – бормочу я, и Синтия успокаивающе обнимает меня. – Боже, я так разнервничалась. – Я прижимаю руку ко лбу.

– Они все придурки. Пожалуйста, не уходи, – говорит Виктор. – Обещаю, вечером станет лучше. Я знаю, что ты босиком, но я куда угодно донесу тебя на закорках!

Верный своему обещанию, он быстро поворачивается, чтобы я взгромоздилась ему на спину. Синтия выглядит удивленной, изо всех сил сдерживая смех.

– Ладно, – сдаюсь я. – Я останусь, но тебе не нужно меня носить.

Виктор хватает меня и Синтию за руки, увлекая нас обратно на вечеринку.

Мы усаживаемся за стол в спортзале, откуда можем наблюдать за игрой музыкальной группы. Виктор оставляет нас на минутку, пообещав принести вкусную еду, чтобы наверстать упущенное.

– Я и не знала, что увижу тебя здесь! Ты пришла с Виктором? – интересуется Синтия, поводя бровями, как будто копируя Пэ-Эс.

– Вроде того, – говорю я, не упоминая, что это свидание. Сама не знаю, почему я лгу. – Я редко хожу на вечеринки. Это… вообще-то, в первый раз.

Синтия снимает свою соломенную шляпу святого Иоанна и игриво водружает ее мне на голову.

– Я тоже не фанат вечеринок. – Она откидывается назад, наблюдая со страдальческим выражением лица, как ученики начинают собираться на кадриль. – Я была записана на танцы с Пэ-Эс, но потом он уехал в Каруару, и теперь я вынуждена танцевать с каким-то парнем, которого даже не знаю. – Она ерзает на стуле, выглядя взволнованной. – Я бы не пришла, но не хочу портить кад- риль…

Я водружаю шляпу обратно ей на голову.

– Если бы я ходила на большее количество школьных мероприятий, возможно, у меня было бы больше друзей.

Синтия одаривает меня легкой улыбкой.

– У тебя есть я.

Как раз в этот момент возвращается Виктор с охапкой еды. И причмокивает губами. Как подношение ставит перед моими босыми ногами сандалии.

– Вот. Ты прямо как Золушка, – говорит он с застенчивой улыбкой.

Я так ошеломлена, что не знаю что сказать.

– Где ты их взял? – вместо меня спрашивает Синтия. Кажется, ее это тоже впечатлило.

– У какой-то девочки из твоего класса, Лари, – говорит он, кивая в сторону ребят, танцующих кадриль. – Она сказала, что может тебе их одолжить.

Мой взгляд скользит по ученикам, собирающимся возле оркестра.

– Одна из моих одноклассниц?! Кто?

– Я покажу, если снова ее увижу.

Не могу представить, кто бы мог это сделать, после того как половина моего класса просто смеялась надо мной. Я настороженно надеваю сандалии, но они сидят идеально, и в них нет ничего плохого. Тепло растекается в моей груди. Я снова бросаю взгляд на школьников вдалеке, надеясь определить, кто мой ангел-хранитель.

– Мне нужно идти. Кадриль вот-вот начнется, – говорит Синтия, вставая, и ее место занимает Виктор. – Оставьте для меня шампур, ладно?

– Не обещаем, – фыркает он.

Она игриво отмахивается и убегает, чтобы составить пару мальчишке в такой же шляпе и желтом фланелевом костюме, который подходит к ее наряду – все остальные пары для кадрили носят одинаковые цвета, я думаю, большинство из них – из младших классов. Я наблюдаю, как она занимает позицию в очереди, лицом к своей паре. Она прекрасна в своих укороченных джинсах, а высокие каблуки дополняют наряд для кадрили, отчего ее ноги кажутся длиннее, а икры – подтянутее.

– Не хочешь к ним присоединиться? – спрашиваю я Виктора.

– Только если ты потанцуешь со мной, – дразнит он.

Я поднимаю руки в знак поражения.

– Нет уж, спасибо. Я не умею танцевать.

– Я тоже не умею. Из нас вышла бы отличная пара.

– После того как я только что чуть не свалилась с каблуков, пожалуй, я откажусь от очередной возможности сломать лодыжку.

– Справедливо.

Виктор ставит передо мной набор деликатесов к празднику святого Иоанна. Чашка мунгунзы – жидкой кашицы из кукурузных зерен с большим количеством сахара. Тарелка канжики – густого, похожего на сливки пудинга ярко-желтого цвета, посыпанного корицей. И целый ворох ароматных эспетиньос! Шашлычки из говядины, курицы и золотисто-коричневого хрустящего сыра коальо, которые, по словам Виктора, он жарил сам. Теперь я понимаю, почему Синтия просила оставить ей шампур!

Мы уплетаем за обе щеки и болтаем обо всех вкусных блюдах с набитыми ртами, так что я забываю о своем недавнем смущении. Когда я дожевываю последний кусочек, мне кажется, что я вот-вот лопну, поэтому просто откидываюсь назад и слушаю, как Виктор рассказывает о различных способах, которыми он раздувал гриль, стараясь, чтобы стейки обрели дымный аромат и при этом остались соч- ными.

Он так мило волнуется. Смотрит на меня, его губы блестят от жира, и я не могу удержаться от улыбки.

– Моей бабушке ты бы понравился, – говорю я.

– Да? – Он улыбается.

– Потому что ты любишь поесть.

Виктор вытирает рот салфеткой, его глаза загораются.

– А кто не любит?

– Верно. Но тебя еда приводит в восторг. – Я делаю глубокий вдох, чувствуя легкую грусть после фуршета и хорошей беседы. Блюз на полный желудок, конечно, действует по-другому.

Одна из заколок в моих волосах падает на стол, Виктор поднимает ее и с улыбкой возвращает мне.

– Это подсолнух? – спрашивает он.

– Да. Любимые заколки моей бабушки, – говорю я, пристраивая заколку обратно в косу. – Теперь они и мои любимые.

Виктор некоторое время молчит, его дружелюбный взгляд изучает меня.

– Хочешь, я принесу тебе что-нибудь еще? Может быть, еще один шампур?

– Спасибо, но я наелась до отвала.

Я наблюдаю, как он поворачивается, чтобы посмотреть на продуктовые киоски поблизости. Думаю, ему хочется попробовать все, как хотелось бабушке каждый раз, когда мы посещали фейринью.

– Я никогда не спрашивала тебя, почему ты вступил в кулинарный клуб, – говорю я. – Ты собираешься работать в пищевой отрасли, когда в следующем году закончишь учебу?

Он начинает складывать стоящие перед нами пустые тарелки.

– Я надеюсь на это, хотя и не как повар. Я хочу писать о еде.

– Не знала, что ты писатель!

– Пока нет, – улыбается он. – Но однажды… кто знает. Я хочу путешествовать и пробовать разные блюда. Но больше чем о еде мне хочется писать о людях, которые ее готовят. И о людях, которые ее едят.

Теперь я понимаю, почему он больше наблюдает за нами в клубе, чем говорит, его взгляды полны любопытства, как будто он фотографирует момент, анализируя нас с журналистским интересом.

– Ты станешь великим писателем.

– Надеюсь, что однажды напишу и о тебе.

Я выпрямляю спину, редкая искра тщеславия поднимает мне настроение.

– И что бы ты написал?

– Что ты из тех людей, которые определенно помнят все, что когда-либо ели.

Я смеюсь.

– Эй? Это хорошо или плохо?

Виктор смеется вместе со мной.

– Вот тогда и узнаешь! – Секунду он изучает меня. – А как насчет тебя? Ты хочешь быть пекарем или?..

– Я? – Я машу руками. – Нет.

– Почему нет? – Он выглядит искренне любопытным. – Разве у твоей семьи нет пекарни?

Я смотрю ему прямо в глаза.

– Ты же знаешь, что я не умею готовить, верно?

Когда разговариваешь с Виктором, слова столь большого секрета выходят наружу так легко. И как бы ни было страшно говорить правду, я на самом деле чувствую облегчение, произнеся это вслух. Мне необходимо было рассказать кому-нибудь правду.

– Я видел, как ты готовишь, – прямо говорит он.

– Да, но… До прихода в клуб у меня не было никакого опыта. Ты знал, верно? – Теперь я начинаю думать, что, возможно, я неправильно истолковала его помощь в клубе.

– У меня было такое ощущение, – признается он.

– Как ты думаешь, Педро знает?

Виктор хмурится.

– Почему тебя так волнует, что он о тебе думает?

– Не хочу, чтобы он использовал это против меня, – говорю я чуть повышенным от волнения тоном. – Прости. Я просто… Это сложно. Я хочу научиться готовить, но в то же время я не хочу, чтобы Педро узнал, что я единственная в своей семье не умею готовить. Пожалуйста, никому не го- вори.

– Не скажу. Я понимаю… Но ты хоть раз задумывалась о карьере пекаря, даже если ты сейчас не так искусна, как тебе бы хотелось?

– Нет, я собираюсь стать бухгалтером.

Кажется, Виктор совсем не ожидал такого ответа, поэтому я быстро меняю тему:

– Кадриль начинается! Синтия выглядит несчастной. Может, нам стоит пойти и спасти ее?

Я пытаюсь рассмеяться, чтобы заглушить странное чувство, нарастающее в моей груди всякий раз, когда я думаю об изучении экономики в университете. Я до сих пор даже не подала заявление. Мама убьет меня, когда узнает.

Вокруг раздаются аплодисменты и одобрительные возгласы, и я понимаю, что это – реакция публики на то, как Луана тянет за собой Педро, чтобы присоединиться к кадрили.

Он упирается, но она встает у него за спиной и подталкивает, чтобы он занял позицию партнера. И я понимаю, что они не собираются быть просто какой-то парой. В этой кадрили они будут женихом и невестой на шуточной свадебной церемонии!

– Вот она, – говорит Виктор.

Я поворачиваю голову, чтобы оглянуться на него.

– Кто?

– Девушка, которая дала тебе свои босоножки.

– Луана? С которой пришел Педро?

Виктор кивает. Выходит, мне помогла Луана? Значит ли это, что она больше не обижается на меня? Она действительно защищала меня от Талиты, и это заставляет меня задуматься, имеет ли к этому какое-то отношение ее близость с Педро.

Словно почувствовав мой пристальный взгляд, она встречаются со мной глазами через весь зал и коротко дружелюбно кивает, прежде чем надеть соломенную шляпку с белой вуалью и взять Педро под руку. И мой восторг от того, что я нашла в ней друга, внезапно немного меркнет, уступая место стеснению в груди в тот момент, когда Педро одаривает ее своей самой очаровательной улыбкой, словно сошедшей с экрана.

Виктор наклоняется и тихо спрашивает:

– Столкновение с Педро тебя тогда сильно расстроило?

– Ах, нет. – Я пытаюсь улыбнуться, чтобы скрыть волнение. – Я… привыкла с ним спорить.

– На самом деле я никогда до конца не понимал, почему вы двое не можете поладить. Разве вся вражда между вашими семьями не может остаться в мире выпечки?

Я смотрю через зал на Педро, на то, как он смеется и крутит Луану так, что у нее кружится голова. И мне в голову закрадывается назойливая мысль. Мы сражаемся уже семнадцать лет. Но если бы вражда осталась в пекарнях, как сказал Виктор, пригласил бы Педро меня на эту вечеринку? Если бы вражда к настоящему времени утихла, мы, живя через дорогу, выросли бы ближе друг к другу. Я могла бы быть той, что танцует с ним сейчас.

Педро и Луана продолжают поражать всех своим танцем. Какая прекрасная пара. И мое сердце разбивается на мелкие кусочки. Чувство, которое я подавляла весь вечер, настигает меня, выбивая дыхание и грозя выплеснуться наружу.

Я понимаю, что причина, по которой я продолжала искать Педро, когда пришла сюда, заключалась в том, что я хотела, чтобы он увидел меня. Обратил на меня внимание, как обращает внимание на Луану.

И я ненавижу то, что я так себя чувствую.

Ненавижу это свидание… Что мое первое свидание было бы не с…

Педро притягивает Луану ближе к себе, и она приподнимает ногу, упираясь ему в бедро. Эй, это же не танго! Я никогда не смогла бы так станцевать. Поначалу Педро не выглядел так, будто хочет танцевать, а теперь с радостью кружит Луану, демонстрируя свои навыки форро, их тела грациозно двигаются вместе, так… синх- ронно.

– Лари, ты плачешь? – удивленно спрашивает Виктор.

Я вытираю лицо кончиками пальцев, сама себе удив- ляясь.

– Наверное, это просто дым от костра. – Я снова пытаюсь изобразить улыбку, но голос звучит немного хрипло. – У меня немного щиплет глаза.

Виктор переводит взгляд с меня на Педро, на его лице все еще читается беспокойство.

– Я что-то не так сказал? – уточняет он.

– Пожалуй, я пойду. – Я встаю на ноги, и Виктор тоже встает.

– Хочешь, я вызову тебе такси?

– Нет, нет… У меня есть водитель такси, которому я могу позвонить.

Я выскальзываю из спортзала под предлогом позвонить сеу Альсино, водителю такси, который был близким другом бабушки, но на самом деле пользуюсь шансом перевести дух на улице. Прислоняюсь к гигантской подставке в форме сердца, возле которой весь вечер фотографировались парочки.

Что со мной не так? Я на свидании с самым очаровательным парнем в мире, и все, что я могу сделать, – это возмущаться тем фактом, что Педро Молина не пригласил меня на свидание?!

Я звоню сеу Альсино, Виктор присоединяется ко мне на улице, и мы направляемся к главным воротам, чтобы подождать.

– Передашь Синтии мои извинения за то, что я ушла так рано? – чуть смущенно прошу я. – Не знаю, почему меня сегодня так беспокоит дым.

Виктор на мгновение замолкает, глубоко задумавшись.

– Лари, я чувствую, что где-то облажался.

– Что ты, вовсе нет. Вечер был идеальным. – Я похлопываю его по руке. – Спасибо, что пригласил меня.

– Ты замечательная. – Он стоит передо мной с таким видом, как будто собирается встать на колено и сделать предложение или что-то в этом роде. – Я хотел бы проводить с тобой время почаще, если ты захочешь. Может быть… Может быть, сходим на настоящее свидание? Ты и я? Пойдем куда-нибудь, где никто не заставит тебя грустить.

Я так поражена его словами, что делаю шаг назад.

– Я понимаю, что в этом году ты заканчиваешь школу, – быстро добавляет он, – и тебе нужно сосредоточиться на вступительных экзаменах, но, если ты дашь мне шанс, я буду считать, что мне очень повезло.

Никогда в жизни я бы не подумала, что Виктор пригласит меня на второе свидание.

Второе свидание означает, что мы официально встречаемся. Я думаю.

Я никогда ни с кем не встречалась. Я даже никогда никого не целовала. Если бы я могла выбирать того, с кем хотела бы пережить этот опыт, надеюсь, это мог быть он. Виктор – добрый, внимательный, и он хранил мой секрет еще до того, как я в нем призналась. Он хочет быть уверен, что я буду там, где никто не заставит меня грустить. Я знаю, что он никогда не заставит меня грустить.

Но, если честно, я просто не думаю, что он мне интересен в романтическом смысле.

– Прости… – говорю я.

Выражение его лица меняется, и я чувствую себя ужасно из-за того, что разочаровала его.

– Я понимаю.

– Я тоже думаю, что ты замечательный человек, но я… Думаю, нам не быть кем-то еще, кроме как друзьями.

Виктор одаривает меня застенчивой улыбкой.

– Все в порядке. Я рад, что мы друзья.

Однако я все еще чувствую себя ужасно. Виктор раскрывает руки для объятия, и я шагаю к нему. Это немного неловко, но приятно. Если бы я потеряла его дружбу, меня бы это убило. Он уже много значит для меня.

Краем глаза я вижу тень, и мое сердце замирает, когда я понимаю, что это Педро. Мы встречаемся взглядами, он разворачивается и направляется обратно на вечеринку.

Я иду за ним.

– Педро, подожди!

– Я не хотел вам мешать, ребята, – быстро говорит он, не глядя мне в глаза.

– Ты не помешал.

Педро останавливается. Переводит взгляд с Виктора на меня.

– Ты уходишь?

В его голосе слышится раздражение.

– Да. Пока я не превратилась в тыкву.

Я мысленно отвешиваю себе пинок за банальную шутку. Это все Виктор виноват: назвал меня Золушкой.

– Я просто хотел извиниться за то, что произошло. Я уже сказал им, чтобы они прекратили свои шутки. Я поговорю с ними еще раз.

Он смотрит на меня так, словно хочет сказать что-то еще, но между нами повисает неловкое молчание, как будто присутствие Виктора отталкивает Педро.

Наполненный дымом ветерок внезапно становится холодным, принося мелкую морось, которая шевелит его волосы и заставляет меня вздрогнуть. Педро, должно быть, это заметил, потому что он снимает свою куртку, предлагая ее мне.

И этот жест настолько неожиданный, что я просто смотрю на него, не в силах отреагировать.

– Тебе не… холодно? – спрашивает он. Я все еще не знаю, что сказать, поэтому он снова надевает куртку, сам выглядя немного смущенным. – Хорошо. Возвращайся домой в целости и сохранности.

– Подожди. Я забыла тебе отдать! – Я вытаскиваю из сумочки его солнцезащитные очки. – Я их починила. Извини, что это заняло у меня так много времени.

На вечеринке взрывается фейерверк, и когда Педро снова поворачивается, чтобы посмотреть на меня, небо усыпано яркими звездами. Он делает ко мне шаг, выглядя ошеломленным, и наши руки соприкасаются, отдаваясь мурашками по моей коже, когда он берет очки.

– Ты их починила? – спрашивает он, как будто не может поверить собственным глазам. Когда он смотрит на меня, в выражении его лица появляется какая-то тоска, которая заставляет весь мир остановиться. – Спасибо.

Теперь моя очередь выглядеть ошеломленной.

– Я… я…

– Лари, твое такси, – говорит позади меня Виктор.

Я замечаю, как взгляд Педро почти обиженно скользит по нему, прежде чем он снова смотрит на меня. Мы смотрим друг на друга долгую секунду. И я не знаю, что происходит. Не понимаю внезапного изменения в мире. В том, как я к нему отношусь. Знаю только, что я хотела бы… Хотела бы, чтобы все сложилось иначе.

Я бы хотела, чтобы никогда не существовало этой вражды.

И я очень, очень хочу однажды суметь сказать ему об этом.

– Мне нужно идти, – выдавливаю я, и мой голос даже для меня самой звучит неприятно.

– Увидимся в понедельник в клубе? – спрашивает он.

– Увидимся в клубе.

28

ПОНЕДЕЛЬНИК, 23 МАЯ

В понедельник утром, спускаясь по лестнице и опаздывая в школу, я слышу громкий хлопок, похожий на взрыв петарды. И мамин вскрик.

Я спешу на кухню. Мама чуть не плачет, уставившись на огромный миксер, который она использует для приготовления больших порций теста.

– Он сломался, – всхлипывает она. – Миксер сломался. Минуту назад все работало нормально, а потом вдруг просто отказало!

Я перевожу взгляд с миксера, до краев наполненного тестом, на раскрасневшееся мамино лицо.

– Разве мы не можем позвать кого-нибудь, чтобы это починили? – предлагаю я.

– Я уже чинила эту штуку шесть месяцев назад, и мне сказали, что лучше купить новый. Как будто у меня есть на это деньги… – Она замолкает на полуслове, качая головой. – Не беспокойся об этом. Иди, садись на автобус, а то опоздаешь в школу.

Каждый дюйм кухни заставлен подносами с идеально золотистыми эмпадиньяс, коксиньяс, картофельными крокетами, куриными котлетками, которые мама собирается заморозить, готовясь к событию, которое состоится через две недели. Это определенно самый крупный кейтеринговый заказ, который когда-либо получала «Соль», а мама даже близко не закончила работу. Она разрывается между выпечкой для «Соли», выпечкой для заказчицы кейтеринга и планированием вечеринки. Не говоря уже о долгих встречах с доньей Эулалией, которая любит все досконально контролировать.

И заказчица тоже не помогает. Через день маме сообщают, что дочь доньи Фернанды хочет чего-то нового, поэтому маме приходится все переделывать заново. Педро сказал мне, что она точно так же относится к «Сахару», прося их приготовить такие блюда, как пти-гато[71] и крем-брюле[72], несмотря на то что в контракте указано, что «Сахар» предлагает только традиционные рецепты. По крайней мере, у нас будет много дополнительной еды, которую мы сможем пожертвовать в «Голоса».

Но что делать с миксером? Поначалу месячный срок казался реальным, но сейчас он выглядит почти невыполнимым. Мама старается не показывать этого, но я вижу, как она борется. Она не привыкла к такой нагрузке. Мама и бабушка готовили для мероприятий – гораздо меньших по размерам, – пекли за сорок восемь часов. Но этот праздник по случаю дня рождения просто грандиозный. И у мамы с бабушкой никогда не было клиентки, которая так часто меняла заказ и хотела, чтобы планирование вечеринки стало дополнением к кейтерингу.

– Разреши мне помочь тебе, – предлагаю я. – Скажи, что мне делать, я буду в точности следовать твоим инструкциям.

– Ларисса, иди в школу, – вместо этого произносит мама, выгоняя меня из кухни.

Мое сердце замирает. Как мама собирается справиться без исправного миксера? И что произойдет, если после этого у нас не будет еще одного большого кейтерингового заказа? Как нам тогда отбиваться от «Сделок»?

* * *

Зайдя в клуб, я чувствую запах мармелада из гуавы. И каждый раз, когда в воздухе витает сладкий запах гуавы, возникает…

– Педро, – говорю я.

Я просто знала, что он придет на кухню пораньше. Готовит в одиночестве и бросает на меня мимолетный приветственный взгляд, прежде чем снова переключить внимание на кастрюлю, в которой помешивает ложкой. Его поза напряжена, он стоит ко мне спиной.

Сдвиг в наших отношениях, который я ощутила на вечеринке в прошлую пятницу, никуда не делся. Что-то изменилось между нами. Что-то, что трудно игнориро- вать.

Я присоединяюсь к нему у плиты, прислонясь к стойке рядом.

– Просто хочу перед нашей встречей растопить немного гуавы, – объясняет Педро, убавляя огонь. Он по-прежнему не смотрит мне в глаза. – Каждый раз, когда у меня появляется возможность, я должен практиковать семейный рецепт боло де роло.

– Пахнет вкусно.

Я перевожу взгляд с пузырящейся красной гуавы на Педро и чувствую, что он не хочет оставаться со мной наедине. Или, может быть, это я чувствую, что мы не должны быть одни, потому что я могу начать думать о нас так, как думала на вечеринке.

– В пятницу ты ушла рано, – замечает он, словно читая мои мысли.

– Так и есть.

Он наконец смотрит на меня.

– Он хороший парень. Виктор, я имею в виду. – Он улыбается, хотя улыбка натянута и не касается его глаз. – Поздравляю.

– С чем поздравляешь?

– С тем, что он… Вы двое… – Странно видеть, как он не находит слов. – Разве это не то, что принято говорить новым парам?

Он решил, что я с Виктором? Если бы я его не знала, я бы сказала, что он ревнует. Я смеюсь, но это только еще больше раздражает Педро.

– Что тут смешного? – интересуется он.

– Должна ли я поздравить тебя с женитьбой на Луане? – шучу я в ответ.

Незадолго перед этим я наконец застала Луану одну, чтобы вернуть босоножки – после целого утра, когда ее друзья восхищались свадебной кадрилью, – и поблагодарила ее.

– Они всегда у меня под рукой, когда я хожу на вечеринки, – как ни в чем не бывало сказала она, но я знаю, что это – ее предложение мира. Не сами босоножки, а маленький секрет: даже она не всегда справляется с высокими каблуками.

Педро перестает помешивать.

– Ты же понимаешь, что это была ненастоящая свадьба, верно?

– Так и мы с Виктором не пара, – прямо говорю я.

– Я подумал… – Педро колеблется и возвращается к помешиванию. – Не бери в голову.

Я замечаю легкое подергивание уголка его рта. Улыбка? Ухмылка? Я слегка встряхиваю головой, чтобы не погрузиться в попытки разобраться. Мне нужно сосредоточиться на том, почему я пришла сюда пораньше, а не на расшифровке вводящих в заблуждение сигналов.

– Мне нужно кое о чем тебя спросить, – говорю я, уже чувствуя легкое волнение, и Педро выключает плиту, уделяя мне все свое внимание. Честно говоря, это заставляет меня нервничать еще больше.

– Что-то случилось?

– Миксер в «Соли» сломался, а мама не может позволить себе новый, – объясняю я. – Слишком много теста, чтобы замешивать его вручную.

– Да, без шуток. Я вам не завидую. – Он наполняет стакан водой и делает глоток.

– Нет простого способа сказать это, поэтому просто буду откровенной. – Я делаю глубокий вдох, набираясь храбрости: – Можем мы позаимствовать миксер в «Са- харе»?

Педро давится глотком воды.

– Пожалуйста? – добавляю я.

Педро ставит стакан, промокая пролитую на рубашку воду тряпкой для мытья посуды.

– Я думал, все, что мне нужно сделать, это удерживать мою маму от драки с твоей. Ты ничего не говорила насчет того, что мне придется иметь дело с вашим сломанным оборудованием.

– Я знаю, что прошу слишком многого, но если мама не сможет закончить свою работу вовремя, мы обречены.

– Тогда есть шанс, что клиентка попросит «Сахар» взять на себя ту часть, которую не сможет закончить «Соль», – думает он вслух.

– Спасибо, что сказал.

Он смотрит на меня глазами, похожими на глаза деда. Глазами моего врага. Я чувствую, как от лица отливает кровь.

– Я сказала тебе это не для того, чтобы ты мог использовать это против моей семьи! Я думала, что у нас перемирие. Если мама потеряет работу, погрязнет в долгах, а потом будет вынуждена продать «Соль» «Сделкам», как думаешь, что будет с «Сахаром»? Думаешь, вы сможете конкурировать с этим супермаркетом? Ты этого хочешь?!

Это Педро Молина. Конечно, именно этого он и хочет. Не могу поверить, что думала иначе. Не доверяй ни сковородкам с тонким дном, ни семье Молина. Все в нем, само его имя, свидетельствует о том, что он меня предаст. Но после этих последних нескольких недель в клубе, когда мы вместе готовили, я подумала, что мы с ним могли бы…

– Я думал, мы… – Он выглядит ошеломленным. – Ларисса, я не тот злой монстр, которым ты, очевидно, все еще меня считаешь. Я просто тебя проверял. И я не невежда. Я не позволю «Сделкам-Сделкам» поглотить «Соль» только из-за сломанного миксера. – Я смотрю на него, и он неловко взмахивает руками, добавляя, словно запоздало подумав: – Чтобы они не смогли добраться до «Сахара».

Я едва не плачу.

– Так ты нам поможешь?

– Я обращусь к матери и посмотрю, что смогу сделать.

Я чувствую себя неловко из-за того, что сомневалась в нем. И он выглядит раздраженным из-за того, что я сомневалась.

– Прости за то, что я раскричалась. Я…

Он расстегивает фартук и направляется к выходу из кухни, все еще выглядя немного обиженным.

– Приступай к работе. Сегодня нам нужно приготовить много теста для хлеба.

Я направляюсь к прилавку, где в ожидании прибытия остальных членов клуба разложены ингредиенты для выпечки хлеба. Пшеничная мука, вода, соль и дрожжи. Простые ингредиенты, но почему это кажется таким сложным?

Может быть, потому что это не просто хлеб. Это хлеб моей семьи. Несмотря на то что у меня желудок скручивает от беспокойства из-за ситуации со сломанным миксером, я беру рецепт. Ссыпав все ингредиенты в миску, размешиваю их деревянной ложкой.

Но я немного неуклюжа и пачкаю свою форму.

Когда Педро возвращается на кухню, я спрашиваю:

– Что сказала твоя мама? – Вопрос возникает так быстро, что звучит как одно громкое слово.

Он хватает фартук, который был на нем раньше, и протягивает его мне. Я пытаюсь завязать его, но так нервничаю, что все время выпускаю из рук завязки.

– Можно? – спрашивает он, предлагая помощь.

– К-конечно.

Он становится позади меня и нежно и осторожно завязывает фартук вокруг моей талии, в то время как я стою неподвижно, как статуя, а мое сердце так и колотится в груди.

– Как ты можешь быть такой беспечной? – бормочет Педро. Затем он протягивает пальцы к ложке, и я отдаю ее ему. – Ты повредишь запястье, если будешь замешивать тесто ложкой. Используй руки.

Он смотрит на меня так, словно я законченный дилетант. Ну, так и есть, но я не хочу, чтобы он это понял!

– Я знаю. Просто отвлеклась и взяла ложку, потому что… Я не подумала.

Я быстро опускаю руки в миску, и мои пальцы погружаются в тесто. Сначала это похоже на выжимание глины, но чем больше я вымешиваю, тем больше густеет тесто.

Педро посыпает столешницу мукой.

– Теперь вымешивай на столе, – инструктирует он.

– Но что сказала твоя мама…

Он бросает на меня многозначительный взгляд, поэтому я перестаю спрашивать и перекладываю тесто на стол, где продолжаю месить. Педро некоторое время наблюдает за мной.

– Попробуй сложить его, когда будешь подтягивать к себе.

Я стараюсь делать так, как он говорит, и все равно он недоволен. Он стоит рядом, касаясь меня плечом, и берет кусок теста, чтобы показать мне, как правильно его складывать. От нашей близости по моему телу разливается тепло, и я чувствую, что задыхаюсь, но сжимаю губы, чтобы скрыть накатывающие чувства.

– Я позвонил матери и сказал, что она должна пойти проверить, в состоянии ли донья Элис справиться с заказом, потому что до меня дошли слухи, что ваш миксер сломался.

Я смотрю на него.

– Слухи?

– Разве не так общаются наши семьи? – Он пожимает плечами. – Я сказал, что она должна пойти и проверить, правдивы ли слухи, потому что, если это так, может быть, нам следует позволить донье Элис одолжить наш миксер, иначе маме придется взять на себя ее работу, и ей все равно заплатят только за половину заказа.

Мое сердце, кажется, вот-вот разорвется от радости. Никогда в жизни я не думала, что буду ему так благо- дарна.

– Я даже не знаю, что сказать. Педро, спасибо тебе.

Он выглядит немного взволнованным.

– Не стоит благодарности.

– Спасибо, – повторяю я. – Тысяча благодарностей.

Мы смотрим друг на друга. Возможно, дольше, чем следовало бы.

Я хочу сказать ему, что он спасает меня и мою семью. И тут внезапно… Мой взгляд перемещается к ямочке над его губами.

– Я бы хотел, чтобы ты не выглядела такой потрясенной из-за того, что я помог, но да. – Он сглатывает. – Не за что. Я имею в виду, это не так уж важно, и мы знаем друг друга всю жизнь, так почему мы не можем быть…

Педро так и не заканчивает фразу, потому что входят Синтия и Виктор.

– Мы опоздали?! – вскрикивает Синтия, вытягивая шею, чтобы посмотреть на часы на стене. – Я не знала, что мы встречаемся раньше!..

Я замечаю удивление на лице Виктора. То, как его взгляд перемещается к тесту, которое мы замешиваем. Крошечная, грустная улыбка, которая появляется на его губах, как будто он только сейчас полностью осознал что-то. Я опускаю взгляд на тесто для хлеба и вижу, что мои руки – под руками Педро, измазаны в сыром тесте. Всплеск адреналина и чего-то еще – что-то более яркое, электрическое и головокружительное пробегает по моему телу. Я убираю руки, и только тогда Педро, кажется, замечает, что все это время мы касались друг друга. Он, закашлявшись, отодвигается от прилавка.

– Для чего это? – спрашивает Виктор, направляясь к горшочку с начинкой из гуавы. – Рецепт «Ромео и Джульетты»?

Мое лицо начинает пылать еще сильнее.

– По рецепту для «Ромео и Джульетты» требуется сыр. Ты видишь здесь какой-нибудь сыр? – рявкает на него Педро, вытирая пальцы тряпкой для мытья посуды.

– Не нужно быть таким угрюмым, – замечает Синтия.

– Давайте уже начнем, – все еще залитый румянцем, Педро протискивается мимо Виктора, чтобы занять позицию у стойки. – У нас впереди целый день.

Я понятия не имею, почему Педро так резок с Виктором. Синтия, должно быть, видит замешательство на моем лице, потому что наклоняется, чтобы прошептать, кивнув в их сторону:

– Кажется, они поссорились на вечеринке.

– Что? – шепчу я в ответ. – Когда?

– Думаю, после того, как ты ушла. Не знаешь почему?

Она выглядит обеспокоенной. Я отрицательно качаю головой. Из-за чего они поссорились? Я пытаюсь сосредоточиться на встрече, но мои мысли постоянно возвращаются к тому, как Педро выглядел на вечеринке, когда я вернула ему солнцезащитные очки. Вспоминаю тоску в его глазах.

Стоп.

Я возвращаюсь к реальности.

– Через две недели «Голоса» проводят мероприятие по сбору средств, – продолжает Педро. Его голос звучит отстраненно, как будто я слушаю из-за толстой стены. Он снова избегает зрительного контакта со мной. – Важно, чтобы все прошло хорошо. Им нужно финансирование, чтобы начать ремонт на своей кухне.

Я ловлю себя на том, что подмечаю в нем мелкие черты. То, как он модулирует голос, пытаясь подражать деду. То, как его кудряшки на концах имеют более светлый каштановый оттенок и заправлены за уши.

– Мы должны внести свой вклад в их праздник, – продолжает Педро. – Какая-нибудь выпечка. Может быть, боло де роло?

Услышав название сладкого рулета, я возвращаюсь к реальности. Он – Педро Молина, а не какой-то там милый задумчивый мальчик.

– Мы не должны готовить боло де роло, – говорю я. Синтия и Виктор поворачиваются, чтобы посмотреть на меня. Педро скрещивает руки на груди, разглядывая меня с другой стороны прилавка. – Уже почти июнь. Разве мы не можем приготовить что-нибудь более подходящее к сезону?

– Хочешь что-нибудь с кукурузой? Кукурузный пирог? – предлагает Виктор, и Синтия тут же одобрительно кивает.

– Не люблю кукурузу, – смущенно говорит Педро.

– Ты говоришь это только потому, что это – фирменное блюдо моей семьи? – Я свирепо смотрю на него.

И он свирепо смотрит в ответ.

– Нет. Просто не люблю.

– А дети любят, – настаиваю я, думая о бабушкином рецепте кукурузного пирога. – Это обязательно будет иметь успех.

– Я люблю кукурузный пирог, – принимает мою сторону Синтия, и Педро морщится, как будто видит, как его команда бунтует против его руководства.

– Мы не будем печь кукурузный пирог для сбора средств, – говорит он.

Мы втроем начинаем препираться. Мы едва слышим друг друга из-за всех этих криков, и тут Виктор машет руками над головой, чтобы привлечь всеобщее внимание.

– Как насчет того, чтобы приготовить оба рецепта и выяснить, какой из них лучший? – предлагает он.

Мы замолкаем.

– Кулинарный поединок? – тут же разволновавшись, уточняет Синтия. – Отличная идея!

Мы с Педро пристально смотрим друг на друга.

– Ты не против? – спрашивает он меня, и в его голосе снова звучит прежний намек на высокомерие. Как будто он считает, что мне его не победить.

И я просто не могу отказаться от вызова.

– А ты?

– Хорошо. Пусть победит лучший рецепт.

Он протягивает мне руку. Я пожимаю ее.

И стараюсь не думать о том, как было бы здорово, если бы он меня обнял.

29

ПОНЕДЕЛЬНИК, 30 МАЯ

Я так спешно приняла вызов Педро, что не успела толком подумать. Как я собираюсь его победить? Я никогда раньше не пекла кукурузный пирог, не говоря уже о том, что ни разу ничего не пекла самостоятельно. А Педро не зря называют золотым мальчиком. До конца недели я подумывала о том, чтобы попросить о помощи Виктора, но это казалось… неправильным. После нашего неудачного свидания мы толком не разговаривали, и мне не хотелось испортить наши дружеские отношения.

Уверена, Синтия помогла бы мне, если бы я попросила. Я даже собиралась открыть ей свой секрет и уверена, она тоже не разболтала бы его Педро. Но всю неделю она была занята в библиотеке, сидя на переменах с некоторыми из одноклассников. Я узнала, что она – лучшая ученица в своем классе, а скоро промежуточные экзамены, так что она, должно быть, очень занята, помогая другим ученикам. Я не хотела стать еще одной причиной для ее беспокойства.

Так что я провела неделю, приставая к маме с просьбой испечь кукурузный пирог по бабушкиному рецепту. Я хотела понаблюдать за ней и тайком сделать заметки, но мама на мои просьбы всякий раз отвечала отказом.

Этим утром, в день выпечки и моего последнего шанса получить от нее какие-либо указания, она замечает, что я задерживаюсь на кухне, и бросает на меня строгий взгляд.

– Я не буду печь этот кукурузный пирог! – говорит она, прежде чем я успеваю спросить.

– Почему нет?

– Есть рецепты, к которым даже я не могу прикоснуться, Ларисса. Мне нужно, чтобы ты это уважала.

Этот рецепт слишком сильно напоминает ей о бабушке. Но он и мне напоминает о бабушке, даже больше, чем любой другой рецепт. И именно поэтому я хочу научиться его готовить.

– Вечно ты тянешь время, – бросает мама, переводя разговор в другое русло. – Если встала рано, иди заниматься. Не стой без дела на кухне.

Я чувствую себя изолированной.

Бог с ним, с рецептом. Я просто хочу, чтобы мы могли провести время вместе, как в тот вечер, когда она помогла мне подготовиться к вечеринке.

– Ладно… – соглашаюсь я, волоча ноги.

– На твоем месте я бы радовалась поступлению в университет, но ты ведешь себя так, будто это для тебя обуза. Ты будешь первой Рамирес, которая поступит в университет. Ты хотя бы понимаешь, какая это привилегия? Твой отец мечтал изучать экономику. У него был настоящий талант. И у тебя такие же способности. Ты единственная в нашей семье, кто может закончить то, что он начал.

В ее словах нет ничего такого, чего я не слышала раньше, но сейчас давление кажется невыносимым.

– Может быть, у меня есть свои мечты, – бормочу я.

И понимаю, что сказала это достаточно громко, чтобы она услышала. Я тут же сожалею о своих словах. Я никогда не была настолько откровенна с мамой.

– Отправляйся в школу, – не глядя на меня, бросает мама.

Я покидаю «Соль», надеясь, что она забудет о моей откровенности.

Как только я выхожу на улицу, из «Сахара» выходит Педро. И я тут же понимаю, что что-то не так. Педро не идет за своим велосипедом. Его волосы растрепаны, и он не в форме. Вместо этого на нем джинсы и рубашка наизнанку, как будто он надел ее в спешке.

Прямо за ним следует сеу Ромарио, и Педро оборачивается, чтобы предложить ему руку. Его дедушка обычно отмахивается от любого, кто предлагает помощь. Но на этот раз он берет Педро под руку и опирается на него, позволяя отвести его к их машине.

Донья Эулалия подходит к ним сзади, и я сразу узнаю выражение ее глаз. Такое же было у мамы, когда она катала бабушкино кресло в больнице… напряженное выражение лица, когда она осторожно везла бабушку по оживленным коридорам, миллион забот в ее глазах, которыми она никогда не собиралась делиться со мной.

– Ему больно, – говорит мама рядом со мной. Я и не знала, что она вышла на тротуар.

Мы смотрим, как Молина садятся в свою машину. Когда сеу Ромарио откидывается на спинку пассажирского сиденья, даже издали заметно, как тяжело он дышит.

Пара покупателей, направлявшихся в «Сахар», остановились на тротуаре, обеспокоенно наблюдая за происхо- дящим.

– Сегодня утром мы не работаем! – кричит Педро из машины.

Донья Эулалия занимает место за рулем, но машина не заводится. Она пытается снова и снова, и автомобиль каждый раз ее подводит. Она крепко сжимает руль, как будто пытаясь задушить его за непослушание в самый нужный момент.

Я вижу страх в глазах Педро, когда он смотрит направо и понимает, что мы с мамой все это время наблюдали за ним.

Я вспоминаю о тех временах, когда бабушка не могла спать на своей больничной койке, из-за дискомфорта в груди у нее перехватывало дыхание, она задыхалась. И сколько бы раз я ни умоляла медсестер пойти проведать ее, снова и снова бегая из лазарета в их кабинет, они отвечали, что уже делают все, что в их силах.

Это было ужасно. Это приводило в бешенство. Это было…

Ужасное чувство бессилия, которого я не пожелала бы даже своему злейшему врагу. Как я надеялась, надеялась и молилась, чтобы кто-нибудь избавил бабушку от боли.

– Мама, – я положила руку ей на плечо. – Твоя машина. Пожалуйста, позволь им одолжить ее. Пожалуйста.

Не говоря ни слова, мама подбегает к ним, протягивая ключи от машины изумленной доне Эулалии. Педро смотрит на меня, и я пытаюсь глазами сказать ему, что все будет хорошо.

– Мне нужно отвезти отца к врачу… – начинает донья Эулалия, но ее слова спотыкаются о панику. – Он нездоров.

– Элис, – начинает сеу Ромарио, но задыхается. Он слишком взволнован, рука прижата к груди.

– Отец, успокойся, мы отвезем тебя в клинику, – говорит донья Эулалия.

Мама хватает донью Эулалию за руку и вкладывает в ладонь ключ.

– Езжайте!

Донья Эулалия издает звук, похожий на всхлип, ее губы кривятся, как будто она пытается не заплакать.

Молина садятся в фускинью моей семьи – на дверях машины написано слово «Соль» – и уезжают. Они давно уехали, а мы с мамой так и стоим посреди улицы, когда понимаем, что неподалеку собралась небольшая толпа соседей, которые перешептываются и поглядывают на наши пекарни. У меня такое чувство, будто я только что проглотила горсть острых камешков. Почему они на нас уставились? Потому что мы помогли Молине? Потому что, несмотря на вражду, мы показали, что нам не все равно? Соперничество там или не соперничество, какой жестокий человек откажет другому в помощи?

Мама приходит в себя и хлопает меня по плечу.

– Топай давай. Будет чудом, если ты не получишь выговор за опоздание.

Она спешит обратно в «Соль», как будто сбегая от со- седей.

30

ПОНЕДЕЛЬНИК, 30 МАЯ

Педро не появляется ни на одном из наших занятий до конца дня. Я предполагаю, что это означает, что сегодня днем выпечка отменяется. Все утро я провела, размышляя, стоит ли мне взять его номер у Синтии или Виктора, чтобы спросить, как там сеу Ромарио, но это показалось мне неуместным.

Должно быть, маме сегодня было трудно помогать Молине. Я имею в виду, что это было правильно, и я не думаю, что для нее вообще стоял вопрос, помогать или нет. Но это – человек, которого она ненавидела всю свою жизнь. Я думаю, то, что она увидела в нем что-то другое, кроме боли, которую он причинил, могло ее смутить.

Я знаю, что меня это смутило.

Сеу Ромарио мог заставить бабушку в мгновение ока выйти из себя, хотя она была самой терпеливой женщиной на земле. Он снова и снова бросал ей вызов, заставляя ее чувствовать себя не в своей тарелке из-за того, что она кричала, злилась, позволяла ему ее достать.

Но он также…

Тот, кто, должно быть, в какой-то степени уважал бабушку, настолько, чтобы выразить нам свои соболезнования. И я не знаю, что делать с этими разными его версиями. Какая из них является настоящей? Мужчина, который доводил бабушку до слез, или мужчина, который плакал из-за ее смерти?

Едва я вхожу в клуб, на меня практически набрасывается Синтия:

– Вот ты где! Собралась отказаться от участия в конкурсе?

– Я не думала, что он у нас сегодня состоится, – го- ворю я.

Она выглядит смущенной.

– Почему нет?

Понятия не имею, слышала ли она о чрезвычайной ситуации в семье Педро этим утром, и не знаю, хочет ли он сохранить это в тайне. Я ломаю голову над быстрым оправданием, когда Виктор говорит:

– Я только что написал Педро, он уже в пути.

Это должно быть хорошим знаком! Педро не приехал бы, если бы его дедушка все еще был в больнице. Меня захлестывает облегчение. Чувствуя себя немного более непринужденно, я замечаю, как одет сегодня Виктор. Он переоделся в одну из этих неоново-желтых футболок, черные шорты и черные гольфы до колен, как будто он – футбольный судья.

Синтия ловит мой пристальный взгляд.

– Я говорила ему, что в этом нет необходимости, – говорит она, закатывая глаза. – Но он никогда не слушает.

Виктор расплывается в улыбке.

– Разве я не круто выгляжу?

– Чего это ты вырядился как судья? – спрашиваю я.

Виктор внезапно дует в свисток, заставляя Синтию и меня вздрогнуть.

– Дружелюбие! – говорит он, все больше и больше возбуждаясь. – Вы знаете, важно оставаться дружелюбными во время выпечки, и я позабочусь о том, чтобы сегодня это было так.

– Просто прошлым вечером он выиграл в игровом автомате свисток и не придумал, для чего еще его приспособить, – шепчет мне Синтия, прикрывая рот рукой. Затем она свирепо смотрит на него. – Виктор, свисток вовсе не нужен. Ты так доведешь нас всех до мигрени.

Несмотря на ее упреки, его детское возбуждение не ослабевает.

– Я просто проверяю, сработает ли это на случай, если Лари и Педро сцепятся.

– А что, если я сцеплюсь с тобой? – огрызается она.

Синтия сегодня на взводе. Я мельком замечаю книги, которые она взяла в библиотеке – большинство из них по тригонометрии, – и массу учебников и учебных планов, выглядывающих из ее открытого рюкзака. Может быть, она переживает из-за школы?

– У тебя все в порядке? – тихонько спрашиваю я, пока Виктор отвлекается, щурясь на свисток.

Она одаривает меня застенчивой улыбкой.

– В порядке. Просто плохо спала прошлой ночью.

– Какая-нибудь конкретная причина?

– Нет, – она качает головой, заметив, что я мельком взглянула на ее учебный материал. – Это пустяки.

Непохоже, что это пустяки.

– Дай мне знать, если захочешь поговорить об этом.

– Спасибо за предложение. Мне кажется, я просто слишком много думаю. Все со мной будет в порядке, – говорит она, внезапно занявшись перекладыванием книг, чтобы застегнуть молнию на рюкзаке.

Я надеюсь, что не заставила ее чувствовать себя некомфортно, поэтому перестаю допытываться.

Я пользуюсь шансом вытащить Виктора из кухни.

– Просто хотела убедиться, что у тебя все хорошо. Что между нами все хорошо, – говорю я ему.

Никогда в жизни я не могла вообразить себя стоящей с симпатичным мальчишкой, одетым как судья, в пустой школьной столовой после того, как отказала ему на своем первом свидании. Но правда заключается в том, что у меня не так много друзей. Я не хочу портить отношения с теми немногими, что у меня есть.

В ответ он одаривает меня искренней улыбкой.

– Лари, все хорошо, – говорит он, но у меня, вероятно, обеспокоенное выражение лица, потому что он добавляет: – Говорю тебе, между нами все хорошо.

Я не заслуживаю Виктора.

– Я что-то слышала насчет того, что вы с Педро поссорились после вечеринки… – начинаю я, и он выглядит немного смущенным.

– Ничего особенного, – он отмахивается от меня, совсем как до этого Синтия, поэтому я смотрю на него скептически. Виктор делает шаг назад, кажется, он подумывает о том, чтобы сбежать обратно на кухню. – Мы поговорили, и мы снова друзья, так что не волнуйся.

– Подожди, – прошу я, и он останавливается у двери. Странно, что они поспорили, но я не должна продолжать настаивать. Что бы ни случилось, я поверю словам Виктора о том, что они снова друзья. И я так рада, что он остается моим другом, несмотря на легкую неловкость между нами. – Ты, Синтия и Пэ-Эс очень много для меня значите. Спасибо вам, ребята, за то, что приняли меня такой, какая я есть, даже несмотря на то что я обрызгала вас смузи, когда мы впервые встретились.

Он разражается смехом.

В этот момент мимо нас на кухню стрелой проносится размытое пятно. Мы с Виктором обмениваемся смущенными взглядами. Никто из нас не заметил, как Педро вошел в кафетерий.

– Педро? – окликаю я, следуя за ним внутрь.

Он сосредоточен, снует взад-вперед между кладовой, холодильником и прилавком, чтобы собрать ингредиенты для семейного рецепта боло де роло. Баночки с мармеладом из гуавы, пшеничной крупой, сахаром, яйцами и сливочным маслом. Он ничего не говорит. И поэтому я понимаю, что он расстроен.

Я хочу спросить его, как все прошло у доктора, но он так старается подготовить свою мизансцену, что я держусь от него подальше. Его целеустремленность немного напоминает мне мамину.

– Лари, твои ингредиенты! – говорит Синтия, вырывая меня из моих мыслей. – Быстрее!

Кулинарный поединок!

Дрожащей рукой я достаю из кармана рецепт бабушкиного кукурузного пирога и читаю ингредиенты:

Сладкая кукуруза, кукурузная мука, растительное масло, яйца, разрыхлитель, сыр пармезан и корица.

Я должна все смешать, а мой желудок уже скручивает нервами, потому что в последний раз, когда я пыталась использовать блендер, приключилась катастрофа. И это даже не единственная моя проблема. Я понимаю, что в пункте списка, где указан сыр пармезан, не указано количество!

Почему я не заметила этого раньше? Все эти годы, когда я участвовала в олимпиадах по математике, Пиментель учила меня находить ключевые элементы для решения уравнений, а я не сумела разобрать любимый бабушкин рецепт?

Виктор дует в свисток, и у меня едва не случается сердечный приступ.

Педро тоже подпрыгивает и роняет на пол миску.

– Зачем ты это сделал? – рявкает он, доставая с полки еще одну миску. – Это кухня, а не футбольное поле!

Даже Синтия, тоже не поклонница свистка, выглядит удивленной вспышкой Педро. Что-то подсказывает мне, что между ними не все так уж хорошо, как, кажется, думает Виктор, но, с другой стороны… У Педро выдалось напряженное утро.

– Он не хотел тебя напугать, – говорю я, защищая Виктора.

Педро выглядит так, как будто хочет продолжить отчитывать Виктора, но после нескольких напряженных секунд наконец смотрит мне в глаза. Он, кажется, смущен своей вспышкой гнева.

– Я не буду свистеть, если это действительно так раздражает, – по-прежнему дружелюбно говорит Виктор. – Прости. Я просто…

Педро выдыхает, отводя взгляд.

– Ладно. Давайте уже начнем?

– Не беспокойся, – говорит Виктор, одаривая Педро улыбкой. – Итак, правила конкурса простые. У Лари и Педро будет ровно один час, чтобы приготовить свои рецепты. В этом кулинарном поединке не допускаются подставы. Никаких переходов на личности. Мы все здесь друзья, так что давайте останемся друзьями и после этого. В конце все члены клуба попробуют оба блюда и проголосуют за то, которое должно представлять кулинарный клуб на сборе средств в «Голосах». Это будет кукурузный пирог Лари? Или боло де роло Педро?

Я смотрю на Педро, и он бросает на меня мимолетный взгляд в ответ.

Виктор достает из кармана телефон и устанавливает таймер на один час.

– Готовы? Внимание! Начали!

Начинается обратный отсчет.

Я кладу бабушкин рецепт перед собой на стол и возвращаюсь к своей предыдущей дилемме. Сыр пармезан.

«Я справлюсь, – говорю я себе, – ты ведь со мной, бабушка».

Делаю глубокий вдох и сосредоточиваюсь.

Если бы это было уравнением, мои руки знали бы, что делать, еще до того, как я об этом подумала. Но это не значит, что я раньше не сталкивалась со сложными задачами. Я стараюсь подходить к выпечке так, как будто это дополнительный вопрос во время математического состязания. Я не могу позволить, чтобы меня захлестнули переживания. Итак, начну с того, что уберу в сторонку некоторые ингредиенты. О пармезане позабочусь позже.

Я насыпаю в блендер кукурузную муку, не обращая внимания на свои трясущиеся руки. Затем пытаюсь разбить первое яйцо так, как это делала бабушка, быстро ударяя его ладонью о стенку блендера. Но моя рука не так быстра, и яйцо трескается, расплескивая содержимое по всему столу.

– Проблемы? – одними губами спрашивает меня Виктор, небрежно пододвигаясь к моему концу стола и делая вид, что просто рассматривает мои ингредиенты. Он знает о моем затруднительном положении.

– Я в порядке, – тихо отвечаю я, яичная слизь капает между моими пальцами.

– Ты справишься.

От его слов у меня на глаза наворачиваются слезы.

Я тянусь, чтобы достать из коробки еще одно яйцо, но поскальзываюсь на чем-то на полу. Едва не падаю, но Виктор успевает меня поймать.

Я поднимаю на него глаза, смущение заставляет меня покраснеть. После нескольких успешных опытов на кухне я решила, что сняла свое проклятие. Может быть, немного отцепилась от него. Но нет. Я все такая же неуклюжая на кухне. И глупо было думать, что когда-нибудь все может быть иначе.

Я поворачиваю голову как раз вовремя, чтобы поймать выражение лица Педро. Он скользит взглядом с Виктора на меня, прежде чем снова сосредоточиться на своей работе, и у него на подбородке дергается мускул. Он ничего не говорит, но я знаю, что он, должно быть, думает, что я кривляюсь. Зачем я вообще приняла вызов парня, который с детства занимается выпечкой?!

Я успокаиваюсь, поправляя форму.

– Спасибо, – говорю я Виктору.

– Не падай духом, – с улыбкой шепчет он и возвращается на свой стул рядом с Синтией. Она показывает мне поднятый большой палец. Я беру из коробки еще одно яйцо и пытаюсь его разбить.

Наконец комбинация осторожного постукивания яйцом о блендер, а затем растрескивание скорлупы ложкой работает, хотя мне приходится выковыривать из теста яичные скорлупки.

Тем временем Педро уже работает над начинкой для своего пирога! Я высыпаю в блендер банку сладкой кукурузы, затем добавляю растительное масло и корицу. Теперь остался только один последний ингредиент: сыр пар- мезан.

И я становлюсь в ступор.

Бабушка, что мне делать?

Я вспоминаю о том, как она подавала этот пирог в «Соли»: еще теплые ломтики, аромат кукурузы наполняет всю пекарню, как тянущиеся во все стороны ветви дерева. На вкус пирог был маслянистым, пикантным и с правильным оттенком кислинки, который, как я предполагаю, придавал ему сыр. Он был идеально соленым и острым, а корица добавляла ему особый привкус.

Мое сердце бьется часто-часто, я закрываю глаза и беру горсть тертого пармезана.

Может, у меня и нет бабушкиных волшебных рук, но вдруг есть способ получить хоть что-то, как это случается с волшебными детьми в сказках, когда их сила наконец пробуждается в момент острой необходимости?

Аромат гуавы, исходящий от пирога Педро, опьяняет. Слои идеально тонкие, раскатанные с гуавовой начинкой. А сахар сверху выглядит как россыпь кристаллов. Я имею в виду, конечно, пирог выглядит потрясающе. Молина десятилетиями пекут по одному и тому же рецепту, ни одной сахарной крупинкой больше или меньше!

А мой кукурузный пирог… Ну, он золотисто-желтый, как и должен быть. Поднимающийся от него пар обладает характерным корично-сырным ароматом. Но с боков он вышел немного подгоревшим, потому что я забыла смазать противень. Даже кукурузный пирог, который продают в «Сделках-Сделках», выглядит лучше, чем мой!

Я ловлю взгляды, которые Синтия и Виктор бросают на подгоревшие места, и внутри меня разливается ужасная пустота.

– Мне действительно жаль, – извиняюсь я, прежде чем они его попробуют.

– На вкус все равно будет восхитительно, – с ободряющей улыбкой заверяет Синтия.

Педро берет нож и сразу же принимается за кукурузный пирог, но, похоже, передумывает. Он кладет нож и смотрит на меня, впервые за сегодня намеренно устанавливая зрительный контакт.

– Не хочешь разрезать свой пирог? – спрашивает он.

Я делаю глубокий вдох и отрезаю ломтик, пробуя самый первый пирог, который испекла самостоятельно.

Я сразу же ощущаю тепло корицы, напоминающее мне о доме, и ищу воспоминания, которые всегда пробуждал этот рецепт. Бабушка в воскресенье утром готовит со своими друзьями-соседями, болтает и сплетничает. «Соль», набитая покупателями. Дети выпрашивают у родителей еще кусочек.

Но затем вкус резко перебивает пармезан, который я добавила с закрытыми глазами, и я оказываюсь во тьме, без каких-либо старых воспоминаний, которые могли бы меня направлять. У этого пирога гораздо более сильный сырный привкус, чем у бабушкиного варианта.

Хотя это и неплохо, но это не бабушкин рецепт.

Мои глаза щиплет от слез. Я отворачиваюсь, пока другие не заметили, что мне больно.

Синтия протягивает мне ломтик боло де роло Педро, и я быстро откусываю кусочек, позволяя остроте гуавы прокатиться по языку и смыть все намеки на пармезан в моем кукурузном пироге. Хруст сахарных гранул идеален. Нежные слои чудесным образом держатся вместе. Неудивительно, что этот десерт многие поколения остается гордостью «Сахара».

Я вижу, как Педро откусывает от своего кусочка кукурузного пирога и быстро ставит тарелку на стол. Ему не понравилось.

– Что мы возьмем с собой в «Голоса» для сбора средств? – спрашивает Синтия. – Будем голосовать? Кто голосует за кукурузный пирог?

Мы с Педро оба происходим из семей пекарей, но он может в совершенстве воспроизвести рецепт своей семьи, а я не в состоянии воссоздать свой. Что я делаю?

– Мой пирог не годится, – говорю я, останавливая их от голосования.

– Не волнуйся, что он немного подгорел, – говорит Синтия, не в силах скрыть, что просто пытается меня подбодрить. – Мне кажется, я понимаю почему…

Жар бросается мне в лицо.

– Мне не нужны голоса из жалости.

Ее глаза расширяются от беспокойства.

– Это не из жалости.

– Я испортила бабушкин рецепт!

Слезы, которые я так долго сдерживала, свободно катятся по моему лицу. Я продолжаю думать о маме, которая кричит на меня всякий раз, когда я предлагаю помочь в «Соли», напоминая мне, что я не умею печь.

– Все равно это хороший пирог, – говорит Виктор, но я не хочу этого слышать.

– Я вам врала! – говорю я. – Я не умею готовить! Я не умею печь! Я не умею… я просто не умею!

Меня трясет. Вся кухня кружится и вертится перед глазами. Ну вот. Я только что сказала им правду. Педро Молина расскажет своей семье, и они будут смеяться над мамой из-за того, что у меня нет кулинарных навыков. После стольких лет, проведенных на кухне, я вообще хоть чему-нибудь научилась?

Молчание Педро начинает меня раздражать. Бьюсь об заклад, он осуждает меня, возможно, прикидывает, как именно будет использовать это против меня.

– Уверена, ты и так подозревал это, – говорю я Педро, и меня еще больше злит, что он выглядит удивленным. – Теперь ты счастлив?

– Почему я должен быть счастлив? – спрашивает он.

– Потому что я из семьи пекарей и не умею печь!

Педро просто смотрит на меня.

– Лари, послушай… ты умеешь печь, – примирительно говорит Синтия. – Ты только что это сделала.

– Я каждый раз устраиваю беспорядок.

– Мы все устраиваем беспорядок, когда учимся, – замечает Виктор.

– Вы не понимаете! – Я отступаю от них, пока они не убедили меня, что этот жалкий пирог, который я только что испекла в знак уважения к бабушке, хоть сколько-нибудь хорош. – Я – позорище всей семьи Рамирес!

Я закрываю лицо руками, мои плечи сотрясаются от каждого рыдания, которое я не в силах сдержать.

– Ребята, вы не могли бы дать нам минутку поговорить? – доносятся до меня слова Педро, обращенные к Синтии и Виктору.

Мгновение спустя я чувствую, что кто-то стоит прямо передо мной.

– Ты не позорище, – говорит он.

Я опускаю руки и вижу, что в помещении остались только мы. Если бы это случилось месяц назад, это было бы самым большим унижением в моей жизни. Но он не смеется надо мной. Не осуждает. Не выглядит самодовольным. И я начинаю понимать, что благодаря вражде между нашими семьями он – единственный человек, который понимает, почему я расстроена. Почему этот рецепт для меня так важен.

– Прости, что набросилась на тебя, – говорю я, вытирая лицо рукавом.

Он протягивает мне стакан воды, и в тот момент, когда я делаю глоток, я понимаю, что она с сахаром. Старое средство от слез. Как будто если присыпать горе сахаром, оно станет легче.

– Не беспокойся об этом.

– Ты знал? – спрашиваю я его. – Что я не умею печь?

Он берет мой пустой стакан и ставит его в раковину.

– Не знал, – говорит он. И колеблется, отводя взгляд. – Ну, может, подозревал? Я знаю тебя достаточно долго, чтобы понимать, когда ты что-то скрываешь.

– Пожалуйста, не говори своей семье!

Педро хмурится.

– Зачем мне это делать? Меня это не касается. Это никого не касается.

Он ведет себя так, как будто всегда был таким. Как будто у меня нет причин думать, что он может использовать это как пищу для вражды наших семей.

– Прежний Педро Молина, наверное, посмеялся бы надо мной, а потом побежал бы рассказывать маме о том, что Соленая девчонка не умеет печь, – говорю я, и в моем голосе слышится горечь.

Мне неприятно снова бросать в его адрес обвинения. Но я не могу взять свои слова обратно. Каждый раз, когда я думаю, что преодолела свое негодование по отношению к нему, оно всплывает снова.

Педро на некоторое время задумывается, выглядя раскаявшимся.

– Мне жаль, что я причинял тебе боль.

Это заставляет меня чувствовать себя неловко.

– Забудь, что я сказала. Все в порядке.

– Нет. Я с тобой согласен. И тебе нужны извинения. – Плечи Педро опускаются, и я знаю, что он тоже чувствует себя неловко, но не отводит взгляд. – Я думал, все решат, что я крутой, если я буду вести себя точно так же, как дедушка. Я думал, что, если я настрою тебя против себя и докажу, что я лучше тебя, может быть, я сам почувствую себя лучше. – Он делает шаг ближе, его глаза искренни. – Но говорю тебе сейчас, я больше не тот парень. Я больше не хочу быть тем парнем. Я не собираюсь использовать твою стряпню против тебя, как я делал, когда мы были детьми. Я в самом деле уважаю то, что ты учишься готовить. Действительно, уважаю. То предложение добавить листья базилика к черным бобам было блестящим. Возможно, у тебя нет опыта, но ты любишь еду. И ты разбираешься в еде. Ты даже не представляешь, насколько меня это в тебе восхищает.

Я не ожидала, что он все это скажет.

– Ты… мной восхищаешься?

Уши Педро краснеют.

– Да, – говорит он. – Я ничего не могу с этим поделать.

Мы смотрим друг на друга, и у меня такое чувство, что Педро хочет сказать что-то еще и ждет, когда я заговорю, но мы просто застряли в ожидании, пока другой сделает первый шаг. Я совершенно сбита с толку. Я хочу сказать ему, что тоже научилась им восхищаться. Хочу сказать, что иногда, когда я думаю о нем, моя грудь мне кажется слишком маленькой для всех сдерживаемых чувств, но…

Не могу ничего сказать.

Не могу ничего выразить.

Кажется, он это понимает, потому что слегка кивает и поворачивается к раковине, чтобы начать мыть посуду.

Мне нужно уйти, пока не стало слишком поздно. Пока он не понял, что я запуталась насчет нас. Но в итоге я сижу на стойке рядом с раковиной, пока он моет посуду.

– Я думаю, тот случай с супом из цветов, когда мы были детьми, так сильно меня расстроил, потому что ты был прав, – признаю я. – Когда ты бросил мне вызов, предложив его выпить, чтобы доказать, что это действительно суп, я знала, что ни за что не смогу это сделать. Потому что я даже суп дома никогда не готовила. Я просто играла с цветами, пытаясь подражать маме и бабушке, но даже не знала, что нужно класть в первую очередь.

– В первую очередь – ароматные ингредиенты, – говорит он, как всезнайка, каковым и является.

Я брызгаю на него из крана раковины.

Педро поднимает руки в знак защиты, с кончиков его челки стекает вода. И в тот же миг обливает меня водой. Мы смеемся, оба промокшие насквозь. Кажется, это первый раз, когда мы смеемся вместе. И это кажется… правильным.

Но потом я замечаю на столе свой пирог.

Никогда не думала, что могу так расстроиться из-за рецепта. Неудивительно, что мама тоже его избегает. Только бабушка знала, сколько пармезана нужно класть в тесто.

– Прости, – говорю я. – Я расплакалась из-за пирога, а тебе и твоей семье так досталось этим утром. С сеу Ромарио все в порядке? – Педро отводит глаза, как будто он предпочел бы об этом не говорить. – Мне не надо было спрашивать…

– Нет. Все в порядке. С ним все будет в порядке. У него подскочило давление, – объясняет Педро. – Мама и дедушка поговорили о «Сахаре», и он расстроился. Все дело в этих «Сделках-Сделках». Но спасибо вам за вашу помощь этим утром.

– Если вам, ребята, снова понадобится позаимствовать мамину машину, дай мне знать, – говорю я.

Педро выглядит немного удивленным, но улыбается.

– Спасибо.

Я собираюсь спрыгнуть со стойки, но повсюду вода, и я снова едва не поскальзываюсь.

– Осторожно!

Педро обхватывает меня за талию, чтобы помочь спуститься. Я сжимаю его плечи. И, встретившись взглядами, мы как будто оба понимаем, насколько мы близки. У меня такое чувство, будто я только что окунулась в солнечное сияние.

Педро отходит от меня, выглядя взволнованным.

– Мне нужно поскорее вернуться в «Сахар». Надо начинать собираться.

Мое сердце стучит так сильно, словно отплясывая самбу.

– Я помогу, – бормочу я.

Я беру поднос с кукурузным пирогом, Педро несет к холодильнику боло де роло, и тут я поскальзываюсь на остатках яичного желтка на полу и врезаюсь в него. Педро пытается меня поймать, и оба наших подноса опрокидываются друг на друга. Пытаясь уберечь подносы, мы вместе падаем.

– О боже! Мне так жаль! – Я тянусь за свисающей с плиты тряпкой для мытья посуды.

Педро тянется за той же тряпкой.

И в тот момент, когда его пальцы обхватывают мои, мир останавливается.

Мне нужно отстраниться, но я не хочу прерывать это прикосновение. Тепло разливается по моей коже, напоминая об ощущении, которое я испытала, когда он показывал мне, как месить хлеб. Он наклоняется ближе. И я тоже тянусь к нему в ответ. Наши губы почти соприкасаются, я чувствую тепло, исходящее от его губ.

Но затем тень сомнения пробегает по его лицу. Легкий лихорадочный выдох вырывается из его рта, и он отворачивается от меня.

Что только что… что только что произошло?

Я ошеломлена, пытаюсь все переварить. Педро выглядит таким же растерянным, выражение его лица напряженное, как будто его мучают собственные мысли. Он неуклюже поднимает подносы с кукурузным пирогом и боло де роло, которые окончательно перемешались между собой. Запихивает в рот кусочек смеси, как будто только для того, чтобы избежать разговоров.

И тут его глаза загораются.

– О боже мой! – говорит он с набитым ртом.

Берет еще один кусок кукурузного пирога с начинкой из боло де роло, поднимает его, чтобы показать мне, как будто только что сделал великое открытие.

– Что? – спрашиваю я.

– Ты должна это попробовать.

Я так нервничаю, что, кажется, не смогу заставить себя есть, но я откусываю первый кусочек…

Соль и сахар смешиваются у меня во рту, два вкуса сливаются, как поцелуй.

– Это… Это…

Я не могу найти нужных слов.

– Идеально, – заканчивает он за меня. Он так близко, его глаза встретились с моими, и эта глупая улыбка на его лице.

ЧТО СО МНОЙ ПРОИСХОДИТ?!

Мои противоречивые мысли, должно быть, написаны у меня на лице, потому что он внезапно кажется обеспокоенным.

– Тебе не нравится? – спрашивает он.

– Прости. Я не могу… мне нужно идти!

Я поднимаюсь на ноги, по пути к выходу подхватывая свой рюкзак, и практически убегаю с кухни, мимо окликающих меня в кафетерии Синтии и Виктора.

Пока я жду автобус, я все еще чувствую, как мурашки бегают вверх и вниз по моей спине.

Это всего лишь пирог, говорю я себе.

В сочетании оба пирога оказались идеальны. Вот откуда это странное, опьяняющее чувство в моей груди. Верно?

31

ПЯТНИЦА, 3 ИЮНЯ

До конца недели я избегаю Педро. Даже не позволяю себе думать о нем, окунаясь в домашнюю работу всякий раз, когда он всплывает у меня в голове.

Мама понятия не имеет, что происходит, но она рада видеть, что я занимаюсь допоздна. Она даже приносит мне тарелки с сальгадо, чтобы подкрепиться. Так я вступаю в июнь. Изучаю геометрию, чтобы ни о чем другом не думать.

Мы по-прежнему враждуем. Наши семьи враждовали на протяжении многих поколений. Я не должна забывать об этом лишь потому, что мы с Педро чуть не поцеловались. Это единственная точка отсчета, которую я не должна упускать из виду.

На перемене в пятницу я сажусь за один из библиотечных компьютеров, чтобы заполнить заявление о поступлении в университет.

Я полна решимости наконец-то это сделать. Я выберу экономику. Больше никаких оправданий. Больше нет места для сомнений. И есть так много веских причин, по которым я выбираю этот путь. 1) Я воплощу папину мечту, как надеется мама. 2) Я стану первой Рамирес, которая поступила в университет, как хочет мама. 3) Я не разочарую маму.

Мои пальцы медленно приближаются к клавиатуре. Я смотрю на поле, предлагающее мне указать свою специальность. И оно смотрит на меня в ответ.

Я моргаю, испуская тяжелый выдох поражения.

Несмотря на все плюсы, каждый раз, когда я пытаюсь заставить себя выбрать экономику, я чувствую, что принимаю неправильное решение. Идея по-прежнему на вкус такая же пресная, как и всегда. И я не могу не задаться вопросом, если… Если бы у меня было все необходимое, чтобы продолжить дело моей семьи, стала бы я это делать? Ни мама, ни бабушка не видели во мне свою преемницу.

Может быть, они никогда не видели во мне способностей. Бьюсь об заклад, они видели только мое кулинарное проклятие. И понимали, что мне лучше найти себе карьеру в другом месте.

Но если бы у меня было все необходимое, чтобы пойти по стопам моей семьи, что бы я делала сейчас? Сидела бы над этим заявлением в университет? Или мне было бы интересно изучать кулинарию, как Педро? Эта мысль так далека от моей реальности, что я не могу удержаться от смешка. Я? Поступлю в кулинарную школу?.. Я качаю головой.

Я открываю веб-сайт Гастрономического общества, как будто пытаюсь самой себе что-то доказать. Для меня это никогда не предназначалось. Сначала я говорю себе, что это просто шутка, как будто я играю понарошку. Например, смешиваю цветочки и называю это супом. Но в тот момент, когда сайт загружается, я знаю, что не смогу вернуться к экономике, ждущей меня в соседней вкладке браузера.

Пробегаю глазами фотографии разных классных комнат, учеников в фартуках, кухонь, набитых вкуснейшими ингредиентами, преподавателей, отмечающих успехи своих ресторанов, звезды Мишлена… И в моем сердце начинается бурление.

Я хмурюсь, замечая, что это не кажется мне чем-то новым.

Это уже было, когда я была маленькой и пробиралась на кухню. Это было в детстве, когда я играла со своими кулинарными рецептами. Это было в тот день, когда умерла бабушка и я одна стояла у плиты. И это было в тот момент, когда я начала работать в кулинарном клубе. То самое чувство, которое быстро разливается теплом в груди.

На этот раз я позволяю ему проникнуть в каждую частичку моего тела. И позволяю ему себя направлять.

Я перемещаю курсор по экрану в сторону формы заявки, и это одновременно пугает и волнует, как момент, когда перед спуском с американских горок перехватывает дыхание…

Рука на моем плече пугает меня. Я поворачиваюсь и вижу Синтию.

– Я не знала, что ты здесь, – говорю я, мысленно пиная себя за то, что забыла, что Синтия в последнее время практически живет в библиотеке. Ненавижу себя за то, что от нее я тоже спряталась, возвращаясь к своим дням одиночества. Я вглядываюсь в ее лицо в поисках каких-либо признаков того, что она знает о моем почти поцелуе с Педро. Но Синтия просто усаживается за компьютер справа от меня, бросая на меня игривый предупреждающий взгляд.

– Не сбегай, – говорит она.

– Я… не собиралась. – Я слышу нерешительность в своем голосе.

– Очень убедительно, – поддразнивает она, чтобы поднять мне настроение, но беспокойство во взгляде ее выдает. – У меня такое чувство, что ты с понедельника меня избегаешь.

– Не принимай близко к сердцу. Я всех избегаю.

Особенно Педро.

– Но почему?

– Я не умела готовить до того, как вступила в клуб, и мне стыдно. Я собиралась тебе рассказать. Я сожалею обо всех проблемах, которые возникли из-за моей неуклюжести, когда ты думала, что я знаю, что делаю.

В глазах Синтии понимание, но я все равно чувствую себя плохо.

– Лари, здесь нечего стесняться.

– Моя семья владеет пекарней, – говорю я, мое возникшее ранее беспокойство возвращается, напоминая мне, что меня все еще ждет мое заявление в университет. – Все женщины до меня были знаменитыми пекарями. А я… нет. Это меня беспокоит.

– Потому что ты не чувствуешь, что можешь стать хорошим пекарем, как они ожидали, или?..

– Ах, нет, – быстро говорю я, и брови Синтии взлетают вверх. Я слышу горечь в своем тоне, и я уверена, что она тоже это чувствует. Я делаю глубокий вдох, чтобы собраться с мыслями. – Никто никогда не ждал, что я стану пекарем. Моя мама не хочет, чтобы я… Я не собираюсь быть пекарем. Вот и все.

– Тогда что?

Она указывает на мой экран, ее палец зависает над словом «Заявление», где находится курсор. Я убираю руку от мыши, и Синтия бросает на меня понимающий взгляд. Я совсем забыла о веб-сайте Гастрономического общества. Теперь я не могу скрыть улики.

– Я не подаю заявление или что-то в этом роде, – заверяю я. – Моя бабушка собиралась. Мне просто стало любопытно.

Когда я упоминаю бабушку, выражение лица Синтии меняется.

– Мне так жаль, Лари. Я знаю, что она недавно скончалась. Мои соболезнования.

Я чувствую укол в груди.

– Откуда ты знаешь?

Она сдвигает брови и на секунду закрывает глаза, как будто только что себя выдала. Когда она снова открывает глаза, вид у нее извиняющийся.

– Нам Педро рассказал, – признается она, а затем быстро добавляет: – Не сердись. Это не было похоже на сплетни или что-то в этом роде.

При одном только звуке его имени у меня учащается пульс.

– Рассказал? И Виктору, и Пэ-Эс?

– Да, он, ну… Он хотел лично сказать тебе, что ты можешь вступить в клуб, после того как ты пришла в тот день, когда мы готовили коктейли, но я думаю, что на той неделе вы поссорились, поэтому он попросил Пэ-Эс, Виктора и меня поговорить с тобой. И он попросил нас, как бы это сказать, быть полюбезней, потому что ты в трауре. – Синтия поджимает губы, все еще мучаясь из-за того, что проговорилась. – Не то чтобы мы не были бы любезны, но более… Педро просто хотел убедиться, что мы в курсе, что ты расстроена. Не злись на него. Ты не сер- дишься?

Я думала, в тот день он их к чему-нибудь подтолкнет, но Педро просто оказался… предупредительным? Не могу в это поверить. Он не общался с моей бабушкой. Ни разу. Странно слышать, что он рассказал им о ней.

– Я не злюсь, – говорю я, и Синтия немного расслабляется. – Спасибо, что рассказала.

– Он неплохой парень, Лари. – Она возвращается к своему компьютеру. – Но что-то подсказывает мне, что ты и сама начинаешь это замечать…

Мое сердце делает небольшой кульбит. Что она имеет в виду? Может быть, она не знает о почти поцелуе, но неужели у меня на лице написано, что мои чувства к Педро настолько запутались? Повинуясь инстинкту, я открываю рот, чтобы возразить, сказать, что она не права, но обнаруживаю, что я…

Я не могу этого отрицать. Она права.

Я заметила, что он неплохой парень. И заметила нечто большее.

Заметила, что иногда у меня в груди порхают бабочки, когда он стоит рядом со мной.

Я трясу головой, пока не начинаю замечать то, чего замечать не должна, и мои глаза останавливаются на веб-сайте, который Синтия открыла на компьютере.

– Региональные соревнования по математике!

Я повышаю голос, радуясь возможности сменить тему, и библиотекарь шикает на меня.

– Прошу прощения, – говорю я ей одними губами и поворачиваюсь к Синтии: – Ты собираешься подавать заявление?

Кажется, региональные соревнования были уже целую вечность назад. Они проводятся каждый декабрь, но крайний срок подачи заявок – середина июня. Каждый год мама приставала ко мне с просьбой записаться, говоря, что к моему резюме было бы неплохо добавить золотые медали по математике, когда я буду подавать заявку на свою первую стажировку в бухгалтерской фирме. Поступление в последний класс средней школы помогло мне в этот раз избежать соревнования – теперь, когда мама считает, что все мое внимание должно быть сосредоточено на подготовке к вступительным экзаменам, – но, думаю, я просто сменила один стресс на другой…

– Мне нужно тебе кое-что сказать, – начинает Синтия и на секунду задумывается, как будто подбирает выражения. – Я точно знала тебя до клуба. Ну, вроде того. До того, как я перевелась сюда в этом году, я ходила в школу, которая тоже отправляла учеников на региональные соревнования.

– Ах, ты участвовала в соревнованиях?

– Нет, – быстро говорит она. – Я приходила поболеть за своих друзей. И я видела, как ты их каждый год обставляла.

– Я не знаю, хорошо это или плохо…

Синтия тихо смеется.

– Хорошо. Я люблю своих друзей, но на самом деле было интересно наблюдать, как ты всех побеждаешь. – Ее глаза загораются возбуждением, как будто это воспоминание все еще живо. И это сводит меня с ума. Я никогда не видела, чтобы кто-то был так взволнован этими соревнованиями… кроме Пиментель и мамы, я думаю. – Мы все думали, что ты похожа на Бет Хармон из «Королевского гамбита»[73].

Я не могу удержаться от смеха, и библиотекарь снова шикает на меня.

– Я серьезно, – говорит Синтия, понижая голос до шепота. – Мы все чувствовали, что ты заставила эти уравнения казаться такими простыми. Ты всегда так быстро сосредоточивалась. Это было страшно. В хорошем смысле, я имею в виду. Всегда хотела спросить тебя, как тебе удавалось так легко… отключиться от всех и вся и сосредоточиться на уравнениях, когда начиналось состязание.

Я откидываюсь на спинку стула, вспоминая о том, как скованно я себя чувствовала во время этих соревнований, хотя мама была в зале и наблюдала за мной. Они заставляли меня чувствовать себя какой-то ненастоящей, как будто я притворялась кем-то, кем не была. Я жаждала маминой улыбки в финале, когда они объявляли меня победительницей. Но это занятие казалось таким…

Как будто на шаг ближе к тому, чтобы заняться экономикой.

Если я продолжу анализировать, что я чувствовала во время этих соревнований, я знаю, что только еще больше усложню свою миссию по подаче заявления в университет. Поэтому я меняю тему:

– Ты собираешься участвовать в соревнованиях в этом году?

Синтия на своем стуле оживляется, выглядя так, словно я только что объявила, что к ней сзади вот-вот подкрадется медведь.

– Нет. Да. Я не знаю. – Она поворачивается к развернутому перед ней приложению. – Я подумала, что если сегодня еще раз взгляну на анкету, то узнаю ответ.

Я вспоминаю, как ей было неловко на днях в клубе, и все те учебники по математике, которые она таскает в своем рюкзаке.

– Подожди, так ты об этом столько думаешь в последнее время?

Она бросает на меня виноватый взгляд.

– Да.

Она лучшая в своем классе. Я вижу, как ученики обращаются к ней за помощью. Думаю, на региональных соревнованиях она была бы великолепна.

– Ты не хочешь поучаствовать в соревнованиях? – спрашиваю я, переводя взгляд с экрана на нее, на то, как она перемещает курсор на форму заявки, как будто хочет сделать первый шаг, но никак не может.

– Хочу! – говорит она, повышая голос, и библиотекарь говорит, что если мы еще раз заговорим так громко, она нас точно выгонит. – И не хочу, – шепотом объясняет Синтия. – Я не большая поклонница того, чтобы вот так стоять на сцене, когда все на меня смотрят и показывают мою работу на гигантском экране. Одна только мысль о том, что люди будут наблюдать, как я ищу решение, вызывает у меня тошноту. – Она вздрагивает. – Я думала, что наконец-то смогу набраться в этом году смелости, но не могу. И хуже всего то, что я сказала родителям, что сделаю это. Теперь я чувствую, что просто… разочаровала их. Я не сделала ничего из того, что обещала. Не подошла к учительнице Пиментель, хотя слышала, что она готовит студентов к региональным соревнованиям. Даже в математический клуб не вступила. Вместо этого я вступила в кулинарный клуб.

Я хмурюсь.

– Почему именно в кулинарный?

– Потому что я отдыхаю, когда готовлю. Мне не нравится, когда меня ставят в неловкое положение, а на кухне можно почувствовать себя в безопасности, защищенной… Понимаешь, что я имею в виду?

У меня в горле образуется комок, когда я думаю о «Соли».

– Понимаю, – говорю я. – Синтия, я думаю, что твои опасения обоснованны. Я сама немного застряла, принимая решение о поступлении в университет, но если ты этого хочешь, почему бы не попробовать?

Она отдергивает руку от мыши.

– Знаешь, у Пэ-Эс был план. Он записал меня на кадриль, потому что поспорил, что если я смогу перед всеми танцевать, то смогу перед всеми и решать уравнения. – Она закатывает глаза. – И в итоге его даже не было на кадрили…

– Но ты же танцевала! – указываю я. – Ты не отступила.

– Это совсем другое. – Ее плечи опускаются. – Я думаю, что оставить танцора без кадрили, на мой взгляд, еще хуже, чем танцевать перед всеми. Я, конечно, поволновалась, но там танцевали и другие. Там был Педро. А региональные соревнования – это совершенно иное. Я бы оказалась на сцене против какого-нибудь другого ученика.

– Хочешь, я познакомлю тебя с Пиментель? – Она уже снова качает головой, но я продолжаю: – Просто выслушай. Я знаю, это страшно, но она поможет тебе. Она помогла мне. И она будет давать тебе задания столько раз, что до декабря ты научишься быстрее сосредоточиваться. – Ее круглые темные глаза сияют, как будто она представляет, как добьется этого. – Она отличный учитель. И я тоже помогу тебе. Ты все это время подбадривала меня в кулинарном клубе, так что пришло время и мне поддержать тебя.

– Лари, я не знаю…

– Просто хотя бы поговори с ней. Без всяких условий.

– Хорошо, я могла бы с ней поговорить… – начинает она, и я тут же встаю и предлагаю ей пойти со мной в учительскую. Из-за всей этой суматохи библиотекарша выглядит так, будто собирается выполнить свое обещание. – Лари, я ничего не обещаю!

Когда я их знакомлю, Синтия пожимает Пиментель руку и бросает взгляд в конец коридора, как будто всерьез подумывает сбежать. Но Синтия и Пиментель – родственные души. Их любовь к математике заразительна, и на мгновение я забываю о своих заботах об университете и просто слушаю, как Синтия обсуждает свои цели, а Пиментель рассказывает байки о том времени, когда она училась в университете. Но потом я начинаю задаваться вопросом… Так вот что имела в виду Пиментель, когда сказала, что мы должны учитывать то, что нам нравится, когда станем выбирать себе специальность?

Я знаю, что никогда не проявлю такого же энтузиазма в экономике.

В конце концов Синтия соглашается подать заявку – она может позже решить, будет ли она участвовать в соревнованиях в декабре или нет, – но, по крайней мере, она делает первый шаг к своей мечте при поддержке Пимен- тель.

Когда мы выходим из офиса, Синтия выглядит так, словно ей плохо. Звенит звонок, возвещая о конце перемены, но прежде чем я направляюсь в свой класс, а Синтия – в свой, она останавливает меня:

– Лари, ты сказала, что тебе трудно принять решение о поступлении в университет, но что насчет «Соли»?

А что насчет «Соли»?

Она как будто прочитала мои мысли и продолжает:

– Ты явно любишь выпечку. Ты никогда не думала о том, чтобы стать пекарем? Поступить в кулинарную школу? Работать в «Соли»?

– Я слишком бездарна на кухне, чтобы идти по стопам своей семьи. Я, наверное, буду изучать экономику… Я имею в виду, даже если мне это не совсем нравится, это то, чего хочет для меня моя мама.

Синтия скрещивает руки на груди.

– Что бы ты там себе ни думала, у тебя, несомненно, особые отношения с приготовлением пищи и выпечкой. Лари, может быть, ты просто боишься это признать. Может быть, тебе не терпится попробовать что-то новое и сложное. Поверь, я это понимаю. Но разве ты не считаешь, что приготовление пищи сделает тебя счастливой? По крайней мере, счастливее, чем если ты станешь бухгалтером? Я видела тебя на кухне. Ты там всегда такая живая. Гораздо живее, чем когда участвуешь в математических конкурсах.

Нахмурившись, я обдумываю ее слова.

– Но разве я не должна продолжить карьеру в чем-то, в чем я уже хороша? У меня нет волшебных рук моей бабушки, так как же я могу стать пекарем? Как я вообще смогу поступить в кулинарную школу?

Она вздыхает.

– Они тебе не нужны, чтобы готовить. И они определенно не являются обязательным требованием, по крайней мере, для того, чтобы учиться кулинарии. – Она подмигивает. – Единственное, что тебе нужно сделать, – это отправить заявление.

32

СУББОТА, 4 ИЮНЯ

– Сюрприз! – восклицает мама, когда мы сворачиваем за угол.

Перед нами вывеска с надписью «UFPe» большими печатными буквами. Федеральный университет Пернамбуку. Я теряю дар речи, и хотелось бы мне, чтобы это случилось по правильной причине. У меня возникает странное чувство, как будто внутри пищит устройство, кричащее, что у меня вот-вот закончится кислород.

– Я подумала, что пришло время нам с тобой посетить кампус, – с улыбкой говорит мама. – Я тебя удивила?

Когда мама попросила меня поехать с ней в Ресифи, я ухватилась за эту возможность. Я знаю, что в следующие выходные она будет занята подготовкой к кейтеринговому мероприятию, и я подумала, что, возможно, это был ее способ сказать, что ей нужен небольшой перерыв в это субботнее утро.

Я-то думала, что мы сходим на пляж Боа-Виажем[74], чтобы выпить кокосовой воды и понаблюдать за людьми, прогуливающимися взад и вперед по усаженной пальмами кальсаде[75], как мы делали, когда я была помладше. Воображала, как мы пересекаем хорошо освещенный проспект и направляемся в их фейринью – это море бирюзовых навесов в шаге от песчаного пляжа, – чтобы поглазеть на картины, платья и украшения, продаваемые в киосках рядом с возвышающимися над нами большими белыми зданиями. Представляла, как мы становимся в очередь, чтобы отведать восхитительную тапиоку с кокосом и сыром, болиньос де шарке[76], запиваем все это сладчайшим соком из сахарного тростника. И возвращаемся домой с новыми силами, чувствуя на коже запах соли.

Я ошибалась.

Когда мы въезжаем в кампус, мама вытягивает шею и выглядывает в окно. Ее глаза широко распахнуты и полны восторга, как у ребенка в парке развлечений, который никак не придумает, на чем покататься в первую очередь.

– Смотри. Смотри! – восклицает она, указывая в окно.

Я пытаюсь вызвать у себя такое же волнение, но мама слишком поражена, чтобы заметить, что у меня ничего не получается.

– Столько студентов каждый год подают заявление… – восхищается мама. – Я точно знаю, Лари. Это место станет для тебя свободой. Твоей независимостью.

Она говорит так, как будто в своей нынешней жизни я нахожусь в плену.

– Знаешь, учеба здесь сделает тебя такой счастливой. Поможет тебе понять, какой ты человек. Это так важно, filha.

Но я уже счастлива. И я знаю, каким хочу быть человеком.

Я хочу быть пекарем.

На меня с кристальной ясностью снисходит откровение.

Мое сердце бешено колотится в груди, и у меня возникает ощущение, что я стою высоко-высоко над бассейном и смотрю на воду с трамплина для прыжков. Я хочу быть пекарем. Мой внутренний голос звучит очень громко. И отчетливее, чем когда бы то ни было. Меня накрывает головокружительным приливом чувств.

Я хочу быть пекарем.

Я и есть пекарь.

Я всегда это знала, как знала, что тепло под кожей – это моя собственная кровь, которая все это время течет в моих венах.

Я представляю, как подаю заявление в Гастрономическое общество, и от одной этой мысли на моем лице расплывается широкая улыбка. Мама замечает это и одобрительно кивает, думая, что я наконец-то начинаю восхищаться университетом.

– Вступительные экзамены – звучит так страшно, – говорит мама. – Я никогда не смогла бы их выдержать. Но в тебя я верю абсолютно. Ты учишься каждый день. Даже ходишь на консультации во второй половине дня, верно?

Она делает паузу, ожидая моего ответа.

– Верно, – лгу я.

– Видишь? Ты всегда делаешь все, что в твоих силах, и я знаю, что ты заслужишь свое место здесь.

– А что, если я… не поступлю? – спрашиваю я.

– Поступишь. – Мамин голос немного повышается, как будто я сказала глупость. – Ты – дочь своего отца. Такой талант, как у него, как у тебя – большое приобретение для любой школы. Этому университету повезет, если у него будешь ты. Ты будешь первой Рамирес, которая поступит в университет.

Иногда мне кажется, что это – все, что осталось у нас с мамой. Планы насчет университета, которые она хочет, чтобы я воплотила в жизнь. Важная веха в нашей семье. Без этого, боюсь, не останется ничего, что связывало бы нас вместе. Когда я вступала в клуб, часть меня надеялась, что обучение кулинарии может послужить мостом между нами. И что я наконец-то смогу печь бок о бок с мамой на кухне «Соли». Это ведь так просто. Будем вместе работать над рецептами.

Но теперь…

Как сказать ей правду? Что все это время, пока я пыталась наладить с ней контакт, я все больше отдалялась от ее планов на мое будущее?

Мама паркует машину, и мы начинаем нашу пешеходную экскурсию. Я следую за ней, немного ошеломленная, а она указывает на разные здания. Я понимаю, что она немного подготовилась к этой поездке.

Она приводит меня на озеро в кампусе. Поблизости расставлены низкие столики для пикника, и она указывает на место у одного из них. Опустившись рядом с ней, я вижу, что на нем вырезано «Г + Э».

– Габриэль и Элис?! – задыхаюсь я.

Мамины глаза блестят от воспоминаний.

– Вот где мы с твоим отцом познакомились, – говорит она.

Мама рассказывает мне, что, когда она была в моем возрасте, ее друзья часто тусовались возле этого озера. И там она встретила папу. Ему было всего семнадцать, и он солгал о своем возрасте, чтобы получить работу садовника в кампусе для того, чтобы задерживаться у окон класса и слушать лекции.

Он мечтал поступить в университет, но без аттестата средней школы не мог даже подать заявление на сдачу вступительных экзаменов. Когда студенты ходили за учебными материалами в ксероксную комнату, он притворялся одним из них, чтобы тоже прочитать материал. Вот как он оттачивал свой талант в математике.

– Когда станешь студентом-экономистом, боˆльшая часть твоих занятий будет проходить здесь, – говорит она, с гордостью указывая на здание, в которое постоянным потоком входят и выходят студенты. – Габриэль мечтал об этом здании днем и ночью. Разве не удивительно думать, что скоро здесь будешь учиться ты?

Я слушаю ее в недоумении. Я никогда не знала о нем таких вещей. Яснее, чем когда-либо, я понимаю, почему мама так сильно на меня давит, чтобы я довела до конца папины планы. Тогда его мечты не пропадут втуне.

Я ощущаю в груди глубокую боль. Чувство вины. Как мне сказать маме, что это не то, чего я хочу? Она будет так во мне разочарована…

Мамино внимание привлекает компьютерный магазин. Прежде чем я успеваю что-либо сказать, она направляется внутрь, оставляя меня позади.

– Мама, подожди! – Я едва за ней поспеваю.

– Моя дочь будет изучать экономику, – говорит она скучающему на вид сотруднику. – Я хочу, чтобы у нее был хороший, надежный ноутбук, чтобы она могла работать над своими проектами. – Но прежде чем парень успевает что-то ей предложить, она указывает на ноутбук на полке неподалеку. – Я возьму вот этот.

Я смотрю на цену. Мы не можем себе этого позволить.

– Мне не нужен ноутбук, – быстро говорю я, но мама не слушает.

– Твои рукописные отчеты выглядят непрофессионально, – говорит она, направляясь к кассе, чтобы встать в очередь.

Я бросаюсь за ней.

– Я могу просто пользоваться школьными компьютерами.

– Но у тебя не всегда есть к ним доступ. А что будет, когда ты поступишь в университет? У всех твоих сокурсников будут ноутбуки. Я не хочу, чтобы ты была единственной, у кого его нет.

– Мам, ты меня не слушаешь.

Она оборачивается, чтобы посмотреть на меня.

– О чем ты говоришь?

И я замираю.

Я помню бабушкины слова. Поговори с матерью. Скажи ей, что ты чувствуешь.

– Не сердись, – начинаю я, и мамино лицо искажается в гримасе.

– С чего бы мне сердиться? Все хорошо.

Так долго ничего не было хорошо.

Мама пристально смотрит на меня, ожидая, когда я заговорю. Как вечером в день бабушкиных похорон: мы с мамой стоим в пекарне перед рецептом прабабушки, а перед нами все тянется и тянется неопределенность.

– Прошу прощения, сеньора, но ваша карта отклонена, – сообщает кассир, и мама резко оборачивается, чтобы посмотреть на него.

– Попробуйте еще раз, – говорит она.

– Я уже пробовал дважды.

– Так попробуйте в третий раз, – тихо просит мама.

– Отклонено.

Он делает знак следующему клиенту, не обращая внимания на мамин умоляющий взгляд.

Она хватает свою кредитку и выбегает на улицу. Я иду за ней.

– Мама!

Она останавливается только тогда, когда снова добирается до здания экономического факультета.

– Теперь ты понимаешь? – говорит она. – Ты понимаешь, что все это значит для меня? Для тебя? Это не просто университет, filha. Это… это все! Мое единственное утешение в том, что тебе никогда не придется ничего бояться. Что ты не окажешься похороненной, как я, под грудой счетов! Что ты будешь свободна. Свободнее, чем когда-либо были мы с твоим отцом!

Мое сердце разбивается. Даже если я буду помогать ей управлять «Солью», когда закончатся занятия в школе, что я могу противопоставить тем серьезным финансовым проб- лемам, которые на нас свалились? Она не хочет меня слушать. Не раньше, чем «Соль» минует опасность.

– Ты хотела что-то сказать? – спрашивает она.

И я просто не могу заставить себя сказать ей правду.

– Нет.

Мама бросает на компьютерный магазин последний расстроенный взгляд.

– Тогда поехали домой.

Тем же вечером мы видим через окно «Соли» автомобиль «Сделок-Сделок», который снова появился на нашей улице.

Мы наблюдаем, как они ездят туда-сюда, как будто изучают район. Каждый раз, когда они так курсируют, один из моих соседей собирает вещи и на следующий день уезжает. Стало так много пустых витрин, похожих на погасшие свечи. Без этих огней в магазинчиках район становится все темнее и темнее.

Теперь, когда наступил июнь и крайний срок, который дал нам юрист, приближается, я чувствую, как сгущаются тени. Если мы сейчас проявим уязвимость, хоть какую-то, они нападут. Достаточно ли того, к чему готовится мама, чтобы удержать их подальше? Почему она все еще выглядит такой загнанной в угол?

Я вижу, как она вздрагивает, отходя от окна, как будто думает о том же самом. Она заходит за стойку и включает телевизор. Продолжая наблюдать за происходящим из-за витрины, я слышу, как журналист по телевизору упоминает Гастрономическое общество. Я резко оборачиваюсь, чтобы посмотреть на экран и ахнуть.

Он берет интервью у победительницы прошлогоднего кулинарного конкурса, рассказывая, как победа повлияла на ее жизнь. Едва не спотыкаясь, я бросаюсь к стойке. Победительница продолжает рассказывать, как ее ресторан получил положительные отзывы и привлек больше клиентов благодаря вложенным деньгам и новым контрактам. Теперь она – всемирно известный ресторатор!

– Если бы Джульетта была здесь, она бы показала всем этим модным поварам, что такое традиционная, вкусная еда, – замечает донья Клара со своего стула за стойкой рядом со мной. Изабель, которая выжимает дольку лайма на их общую тарелку с фрикадельками, кивает в знак согласия.

Мама усмехается, отводя взгляд от телевизора.

– Она хотела испечь свой любимый кукурузный пирог, и она бы выиграла! – говорит она донье Кларе, и впервые я слышу в ее голосе явное негодование.

Я считала, что она была практичной женщиной, и потому ей просто не нравились подобные конкурсы в целом. Но, похоже, мама на самом деле затаила личную обиду на Гастрономическое общество. У нее открывается второе дыхание.

– Если бы они ее не проигнорировали, она стала бы лучшим пекарем во всем городе, она бы победила! Но мама им не подошла. Они нанимают этих богатых, много путешествовавших детишек, которые едва что-то смыслят в кулинарии, и говорят всем, что они – гениальные повара, создающие шедевры. Я вижу их фотографии в интернете, где больше написано о них самих и меньше – о еде, которую они готовят. Конечно, у моей матери не было ни единого шанса. Она была так хороша в своем деле, что на ее фоне они все выглядели бы жалкими!

– Нашему району таких возможностей не видать, – размышляет Изабель, получая редкий одобрительный взгляд от доньи Клары.

Больно видеть, что мама так предвзято относится к Гастрономическому обществу. Разве она не понимает, что денежный приз и внимание, которое победитель получает от кулинарного сообщества, могут оказать огромную помощь «Соли»? Бабушка это понимала. Если бы они ее приняли, мы были бы сейчас в безопасности, не так зависимы от единственного кейтерингового заказа, который уже сказывается на маме. Темные круги у нее под глазами стали еще заметнее.

Репортер заканчивает сюжет объявлением о том, что в этом году они открывают для тех, кто не является членом сообщества, совершенно новый формат конкурса. Семейный кулинарный конкурс. В каждой заявке участвуют минимум два участника, что поощряет присоединиться семейные пары, родителей, братьев и сестер. Я чуть не задыхаюсь, потому что конкурс состоится двадцать третьего числа. За день до крайнего срока, который назначили нам «Сделки-Сделки». Это похоже на последний шанс что-то изменить в борьбе с супермаркетом.

– Это мошенничество, – сразу же говорит мама. – Они хотят включить всех, но в конце концов, как вы думаете, кто победит? Держу пари, они уже выбрали одного из своих ученичков. Для них было бы плохо, если бы они проиграли кому-то из нас.

Я бросаю на маму умоляющий взгляд. Потому что это – оно. Лучшая возможная защита от «Сделок»!

– Может быть, стоит хотя бы попробовать принять участие в конкурсе? – умоляю я. – Давай подадим заявку!

Донья Клара и Изабель выжидающе переводят взгляд с меня на маму.

– Твоя бабушка, должно быть, забила тебе голову глупыми мечтами о Гастрономическом обществе. Она была потрясающим пекарем, а они даже не взяли ее в ученицы. Видишь, как все это подстроено? Лучше уж попробовать сыграть в лотерею. Вероятность выигрыша выше, – говорит она, демонстративно выключая телевизор, как будто это ее последнее слово.

Мама никогда меня не послушает. Считает меня глупой из-за того, что я такая же мечтательница, как бабушка, но что плохого в том, чтобы хотя бы попытаться? Может быть, конкурс сфальсифицирован. Может быть, это мошенничество. Но мы не узнаем, если не попробуем.

Подсолнух под рецептом прабабушки Элизы падает к моим ногам, и у меня по рукам бегут мурашки.

Знак.

Что, если это бабушка говорит нам, что мы должны пойти на конкурс?

– Если мы победим, это раз и навсегда покажет «Сделкам-Сделкам», что мы им не по зубам, – в последний раз умоляю я маму. – Кулинарный мир сплотится вокруг нас. Гастрономическое общество никогда не позволит сети супермаркетов добраться до победителя их кулинарного конкурса. И даже если мы не победим, во время конкурса к нам будет приковано все внимание телевидения. Мы могли бы попытаться рассказать о ситуации с нашими соседями!

Мама вскидывает руку, останавливая меня.

– Мы? Если мы победим? Никаких «мы». Ты – не пекарь.

– Я кое-что знаю… – Я замолкаю, чувствуя, что только что выдала себя. – Я имею в виду, я знаю, что могла бы кое-чему научиться. – Я тщательно подбираю слова, словно отмеряю вес, готовя в клубе. – Тебе просто нужно показать мне, как испечь по какому-нибудь потрясающему рецепту, и мы могли бы вместе принять участие в конкурсе. Мы могли бы встать перед всеми этими камерами и сказать им, что «Сделки-Сделки» – это то, из-за чего все в округе разоряются.

Донья Клара хлопает ладонью по прилавку.

– Давай, Элис! Покажи им, на что способна «Соль»!

На секунду мама выглядит так, будто обдумывает мою идею, опьяненная моим волнением, но затем ее взгляд перемещается к моим учебникам на стойке, и они напоминают ей обо всем, на что она всегда надеялась и о чем мечтала для меня. О том, что я могу потерять, если на сто процентов не сосредоточусь на учебе.

– Ты учишься, чтобы сдать вступительные экзамены, – говорит она. – Я стольким пожертвовала не для того, чтобы ты отвлекалась на конкурс, который заведомо безнадежен. Ты не пекарь. И ты не имеешь права вмешиваться в эти дела. Так что распорядись с умом своим временем. Университет – вот твой лотерейный билет, filha.

Я ставлю подсолнух обратно в вазу, борясь со слезами.

Когда я поворачиваюсь, чтобы взять свои книги и отправиться наверх, я замечаю, что из «Сахара» выходит Педро. Он уезжает на своем велосипеде, ветер треплет его волосы. И тут у меня появляется одна из моих самых смелых идей.

Что, если мы с Педро вместе примем участие в кулинарном конкурсе Гастрономического общества? Я знаю, что конкурс семейный, но, с другой стороны… Разве «Соль» и «Сахар» не похожи на разлученных сестер?

33

ПОНЕДЕЛЬНИК, 6 ИЮНЯ

В понедельник днем я прихожу в клуб пораньше и застаю Педро одного. Он поднимает взгляд и тут же краснеет. Он тоже избегает меня.

– Мне нужно провести инвентаризацию, – испуганно объявляет он, готовый броситься в кладовую. Но прямо передо мной на прилавке лежит готовый список.

– Педро, у тебя есть минутка? – спрашиваю я.

Он осторожно оборачивается.

– Что случилось?

Должно быть, он снова работал над семейным рецептом боло де роло, потому что кухня пахнет восхитительно сладко, навевая головокружительные воспоминания, которые я пытаюсь выкинуть из головы.

– Мне нужно тебя кое о чем спросить. – Я делаю глубокий вдох, набираясь храбрости. – Ты знаешь, что Гастрономическое общество проводит ежегодный кулинарный конкурс?

Его поведение меняется, он сразу настораживается.

– Да, – коротко говорит он. – Только для членов клуба.

– Уже нет. И я думаю, мы должны… – Я тереблю на стойке тряпку для мытья посуды. – Я думаю, мы должны участвовать вместе.

Педро смотрит на меня так, словно я только что произнесла тарабарщину.

– Что?

– Я серьезно. Нам нужен способ раз и навсегда отвадить «Сделки-Сделки» от того, чтобы нас преследовать.

– И ты думаешь, что этот конкурс может стать таким способом?

– Да!

После того как Педро выгнали из родного дома за желание подать заявление в Гастрономическое общество, я уверена, что ему, должно быть, трудно даже подумать о том, чтобы снова приблизиться к своей мечте. Он уже качает головой.

– Не знаю… – начинает он. – Здесь есть над чем подумать. И в подобном конкурсе очень трудно занять первое место… Я не уверен, что это лучший способ справиться со «Сделками».

– Но, по крайней мере, мы могли бы попробовать.

– Ты и я? – Он снова качает головой. – Участвовать вместе в конкурсе? Если моя мать узнает…

– Если мы не победим, наши семьи не должны ничего узнать, – говорю я.

Он косится на меня.

– А если победим?

– Они будут злиться, но это будет ради благого дела. Подумай об этом с другой стороны. Конкурс должен показать нашим семьям, что пекарни защищены от «Сделок-Сделок». И наша победа в качестве участников со стороны привлечет к нашему району внимание прессы. Она может привлечь к нам больше клиентов. – Я подхожу к нему. – И если ты решил поступать в Гастрономическое общество, победа продемонстрирует им твой потенциал как будущего студента.

То, как он щурится, говорит мне, что я перешла черту.

– Кто тебе сказал, что я хочу подать заявление?

– Я подслушала, как вы говорили об этом с директором…

Педро отворачивается от меня.

– Я не могу этого сделать.

– Педро…

– Это серьезный вопрос, – обрывает он меня, начиная раздражаться. – Ты понятия не имеешь, какое это осиное гнездо. Если хочешь присоединиться к их конкурсу, дерзай. Но без меня.

– Я не могу участвовать одна, – говорю я ему в спину.

Он оборачивается.

– Почему?

– В этом году конкурс – для семей, – объясняю я. – Матери и дочери. Кузены… Ну, ты понимаешь. Моя мать не будет моим партнером. Я подумала, раз у нас с тобой общая цель, может быть, нам стоит объединиться?

У Педро розовеют уши.

– Ну какая из нас семья?

Я чувствую, что краснею, поэтому смотрю себе под ноги.

– Есть вариант для пар. – Мой голос дрожит от смущения. – Я уже… уточняла.

Педро молчит так долго, что я поднимаю глаза, чтобы убедиться, что он незаметно для меня не вышел из комнаты. Нам и так хватает неловкости, мы избегаем друг друга, с тех пор как едва не поцеловались – в этом самом месте – на прошлой неделе. И теперь я прошу его присоединиться ко мне в конкурсе, сделав вид, что мы… ну… пара?!

Почему у меня такое чувство, будто я на самом деле прошу его стать моим парнем или что-то в этом роде?

Его уши за считаные секунды из розовых превратились в ярко-фиолетовые. Он, должно быть, тоже решил, что я прошу его стать моим парнем.

Педро открывает рот, чтобы что-то сказать, но мне так и не суждено услышать его ответ, потому что появляются Виктор и Синтия. Он быстро отходит от меня, чтобы начать нашу встречу – сбор средств в «Голосах» состоится уже сегодня, и у нас много дел.

Я сажусь на табурет у стойки, мое сердце бешено колотится. Когда Синтия подходит, чтобы сесть рядом со мной, она не подозревает об электрических искрах, что витают на кухне. Педро продолжает говорить, его голос звучит немного хрипло. Когда Синтия спрашивает меня, не случилось ли чего, мое сердце бьется в груди так сильно, что я уверена, она это слышит.

Когда мы добираемся до «Голосов», здание уже набито битком. Внутри суетятся руководители, готовится к выступлению детский хор.

Мы направляемся к столу в задней части зала, где собраны другие блюда. Гости принесли запеканки, приготовленные по любимым рецептам, и мы аккуратно кладем рядом с ними наш двухслойный кукурузный пирог с гуавой и пармезаном. Когда Виктор и Синтия обнаружили его в холодильнике, он им так понравился, что они настояли, чтобы мы с Педро приготовили его заново. Опустив подробности нашего маленького происшествия, мы скорректировали рецепты, чтобы оба слоя лучше сочетались при укладке.

Крошечные ручонки обвиваются вокруг моей талии.

– Амандинья! – Я обнимаю ее в ответ. Она улыбается, глядя на меня снизу вверх.

– Вы приехали!

– Ну конечно!

– Я заставила его пообещать, что вы вернетесь, – признается она, бросая взгляд на Педро, который занят тем, что собирает дополнительные тарелки и чашки.

– Он мне рассказал.

Она жестом велит мне опуститься на колени.

– Это секрет? – спрашиваю я.

Амандинья кивает, а затем говорит мне на ухо:

– Моя мама нашла работу.

– Ух ты! – Я еще раз обнимаю ее. – Это действительно здорово! Я так за тебя рада.

– Она сказала, что купит мне Барби!

Я думаю о том, как мама пыталась купить мне ноутбук, и мое сердце сжимается при воспоминании о ее смущении.

– Ты будешь хорошо заботиться об этой Барби, – говорю я Амандинье. – Я знаю, что она купила бы тебе больше кукол, если бы могла.

Она улыбается.

– Она собирается готовить вкусную еду, так же, как это делаете вы, ребята!

– Да?

– Я рассказала ей о волшебных руках твоей бабушки!

Донья Сельма хлопает Амандинью по плечу, и она машет на прощание, вприпрыжку направляясь занять свое место в хоре.

– Я рада, что ваш клуб смог присоединиться к нам сегодня, – говорит донья Сельма, и Педро показывает ей пирог, который мы принесли.

Я до сих пор не могу поверить, что это пирог, который я помогала печь.

В прошлый раз, когда я попробовала испечь бабушкин кукурузный пирог, мне показалось неправильным, что я не могу сделать его таким, каким запомнила. Я пекла его в поисках бабушки и никак не могла ее найти. Но в магии кулинарии рецепт сделал крюк и привел меня в другое место. Не к бабушке, а к самой себе. А затем, после небольшого промаха и почти поцелуя, рецепт заново изобрел себя и превратился в совершенство.

Я нервничаю, ожидая услышать, что скажет о нем донья Сельма. И проглатываю печаль, потому что бабушка никогда не попробует ничего из того, что я испекла сама.

Донья Сельма пробует ломтик и, едва откусив кусочек, начинает раздавать тарелки стоящим поблизости гостям, призывая их попробовать.

– Это потрясающе! – говорит она, и все остальные гости реагируют в том же духе, выглядя так, как будто вот-вот растают вместе с выпечкой во рту.

– Это испек ваш клуб? – спрашивает еще один впечатленный гость.

– Педро и Лари придумали этот рецепт вместе, – объясняет Синтия.

– Это рецепт «Ромео и Джульетты», не так ли? – спрашивает донья Сельма. Педро смотрит на меня, внезапно смущаясь. – Действительно, очень похоже. Слой кукурузного пирога с большим количеством пармезана и сладостью гуавы напоминает «Ромео и Джульетту».

Это похоже на сон: видеть, как все улыбаются, пробуя наш пирог. Веселые дети с набитыми ртами. Некоторые гости хихикают, на губах – крошки от пирога. Волонтеры обнимают друг друга и жуют.

Донья Сельма встает перед детским хором, чтобы сказать несколько слов.

– Я хотела поблагодарить всех за то, что сбор средств прошел успешно, – говорит она, и зал аплодирует. – Спасибо вам за то, что вы каждый день вместе со мной трудились над воплощением этой мечты. Благодаря вам мы сможем отремонтировать нашу кухню, чтобы продолжать делать ту работу, которую здесь делаем.

Еще больше одобрительных возгласов и аплодисментов. У доньи Сельмы начинают блестеть от слез глаза.

– Это было очень трудное время для нашего сообщества. Это было очень трудное время лично для меня. – Ее голос немного срывается, и болезненный комок, который образуется у меня в горле, говорит мне, куда она клонит. – Недавно я потеряла свою лучшую по- другу.

Ее слова ощущаются как удар под дых. Когда донья Сельма встречается со мной взглядом, я застываю на месте, затаив дыхание и пытаясь сдержать слезы.

– Она была невероятной женщиной, которая тоже верила в мечты. Верила в мою мечту. Она была ярой сторонницей наших выступлений, и, где бы ты ни была, Джульетта, я благодарю тебя за то, что ты никогда не отпускала мою руку. Эта песня – для тебя.

Люди вокруг поднимают бокалы в честь бабушки.

Виктор, стоя рядом со мной, ободряюще сжимает мое плечо. Появляется Амандинья, протягивает мне подсолнух и тут же убегает, чтобы снова занять свое место в хоре. Дети поют «Oração»[77] группы Mais Bonita da Cidade[78] – песню, похожую на молитву, как и ее название, описывающую, что сердца не так просты, как мы думаем, что они достаточно большие, чтобы хранить даже то, что не могут хранить кладовые.

И я не могу этого вынести.

Я не готова к последним молитвам или прощаниям.

Я выскальзываю из комнаты, направляясь в боковой сад, готовая убежать, как в день похорон бабушки, но позади меня открывается дверь.

– Вот ты где, – говорит Педро, присоединяясь ко мне.

Я улыбаюсь, чтобы скрыть внутреннюю боль, но по моим щекам начинают катиться слезы. Порыв ветра сдувает челку Педро на глаза, и когда он убирает волосы, я замечаю, что рука у него слегка дрожит.

– Лари, я знаю, что это очень поздно, но можно, я выражу тебе свои соболезнования? – говорит он. – Я чувствую себя придурком из-за того, что ничего не сказал раньше. На самом деле я пытался заговорить об этом несколько раз.

Его слова застают меня врасплох. Только сейчас я понимаю, что все это время надеялась, что он что-нибудь скажет мне по поводу смерти бабушки. Потому что, как бы сильно наши семьи ни ненавидели друг друга, бабушка была одним из бьющихся сердец нашего сообщества. Точно так же, как сеу Ромарио.

– Это не поздно, – говорю я, мой голос срывается.

– Мне так жаль. Я никогда не забуду, как она была рядом со мной, когда я нуждался в помощи.

Слезы все текут.

– Что ты имеешь в виду?

Педро грустно улыбается.

– Когда мне было десять, я нашел в переулке за ателье семью бездомных котят, и я беспокоился, что котята слишком худые, поэтому стал таскать молоко из «Сахара», чтобы подкормить их, – у Педро начинают блестеть глаза. – Но дедушка меня застукал и запретил брать молоко. Донья Джульетта увидела, что я плачу, и, ничего не говоря, стала приносить мне продукты из «Соли». Сырую курицу, говяжий фарш… каждый раз, когда она пекла эмпадиньяс или коксиньяс, она оставляла мне пакет на подоконнике, и я относил его котятам. Это была наша общая тайна. Она так ничего и не рассказала дедушке, а я кормил котят, пока они не окрепли и не ушли. Я всегда буду ей благодарен.

Бабушка никогда не рассказывала мне об этом. Но это… очень похоже на нее.

– Спасибо, что рассказал. – Я обнимаю его, утыкаясь лицом в грудь, чтобы заглушить разрывающие душу рыдания.

Я чувствую, как Педро напрягается от удивления, как в ту ночь, когда подвез меня домой под дождем, но не отстраняется. Он обнимает меня, позволяя прижаться. Позволяя мне плакать в его объятиях, одной рукой поглаживая мою спину.

– Я не хочу с ней прощаться, – говорю я ему.

– Ты и не должна это делать.

Я не знаю, как долго мы стоим вот так, рядом с кустами гибискуса, пока занавес дождя, поливающего сад, закрывает нас от всего мира вокруг.

34

ЧЕТВЕРГ, 9 ИЮНЯ

Педро так и не сказал мне, будет ли он принимать со мной участие в конкурсе, и я расцениваю его молчание по этому поводу как отказ.

Я не могу попросить маму присоединиться ко мне – у нее и так слишком много дел. Но бабушка не позволила бы мне так легко сдаться! Так что я найду нового партнера. Может быть, Синтия или Виктор согласи- лись бы…

А пока что я пытаюсь придумать, каким будет мое конкурсное блюдо, и провожу остаток недели, изучая старые бабушкины рецепты. Я валяюсь в постели, вокруг меня разложены рецепты, написанные бабушкиным почерком, когда кто-то стучит в мою дверь.

Я вскакиваю, пряча рецепты под кровать.

В комнату просовывает голову Изабель. По ее лицу сразу ясно, что что-то не так.

– Ты должна пойти поговорить со своей мамой, – говорит она.

– Что случилось?

– Она выполняла заказы, а потом ей позвонили по телефону, она расплакалась и заперлась в кабинете доньи Джульетты.

Я сбегаю по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки, мое сердце выпрыгивает из груди. Атмосфера в пекарне напряженная. По другую сторону прилавка неуверенно переминаются с ноги на ногу несколько покупа- телей.

Я спешу к двери кабинета.

– Мама? Все в порядке?

После того что кажется вечностью, она открывает дверь.

– Скажи всем, пусть приходят в другой раз, – шепчет она, прежде чем снова ее захлопнуть.

Когда я, дрожа, оборачиваюсь, клиенты все еще смотрят на меня.

– Он-на плохо себя чувствует, – заикаюсь я.

– Мы понимаем, – говорит сзади Изабель, уже открывая дверь, чтобы выпроводить посетителей.

Прежде чем уйти, она одними губами произносит: «Позвони, если тебе что-нибудь понадобится».

Оставшись одна в пекарне, я возвращаюсь в кабинет.

– Мама, они ушли. Могу я войти?

Дверь со щелчком открывается, и я вхожу внутрь. Мама сидит за старым бабушкиным столом, счета разложены перед ней, как будто она собралась гадать на картах Таро. И, судя по выражению ее лица, наша судьба безрадостна.

Я сажусь перед ней.

– Только что позвонила донья Фернанда, чтобы нас уволить, – прямо говорит мама, и у меня как будто вся кровь отливает от тела. – Вместо этого они нанимают «Сделки-Сделки».

– Что?! – кричу я. – Нет. Нет. Она не может…

– Может, и она это сделала, – обрывает меня мама. – Это очень непрофессионально, но такое случается. Она заплатит за то, что я успела приготовить, и все.

– Но вечеринка через два дня!

– Знаю. Но «Сделки-Сделки» подпитывали ее слухами о том, что у нас в «Соли» все это время были проблемы с санитарией и что мы скрывали это от нее. Что мы с Эулалией можем испортить ее особенный день одной из наших «позорных ссор». Что мы ненадежны и не доставим товар вовремя. И… что лично у меня нет опыта в организации вечеринок… – Мама грустно улыбается. – И этот последний слух – не ложь.

– Ты проделала потрясающую работу! Трудилась день и ночь! – Мой голос повышается от негодования. – «Сделки-Сделки» сказали о нас такое?!

– Это они запустили первые слухи о крысах, Лари, – говорит мама, нетерпеливо поднимаясь на ноги. – Это с самого начала были они. А дочь доньи Фернанды не хочет больше никаких стрессов. Даже если ее мать поверит нам, это все равно ее вечеринка. Я больше ничего не могу сказать или сделать, чтобы убедить их в том, что наша кухня безопасна. И я всем этим сыта по горло. Я так устала.

Я теряю дар речи и качаю головой, желая, чтобы этот момент обернулся кошмарным сном, и я могу проснуться в любую минуту. Все будет хорошо. Мама и донья Эулалия уже так хорошо сработались. Морозильная камера в «Соли» заполнена замороженными сальгадо, готовыми к запеканию и обжариванию во фритюре для вечеринки. Мама торопливо протискивается мимо меня, как будто пытается сбежать от наших счетов. Я следую за ней на кухню, где она вытаскивает из морозильника все подносы с едой, которую она приготовила, и выбрасывает в большое мусорное ведро.

– Мама, прекрати! Не делай этого! Возможно, мы еще сможем их переубедить!

Я пытаюсь выхватить у нее поднос, но мама уворачивается от меня и выбрасывает в мусорное ведро еще несколько эмпадиньяс. Я беспомощно смотрю. Когда в морозилке больше ничего не остается, она берет упаковку яиц и начинает готовить.

Разбивает яйца о тарелку, ловя желток пальцами. Взбивает яичные белки быстрыми, точными движениями. Она делала это так много раз в жизни, ей даже не нужно смотреть на свою работу, и все равно яичные белки вырастают в белое облако, никогда не проливаются, послушные, как будто признают мамины руки.

Звук, с которым венчик ударяется о дно тарелки, почти гипнотизирует. И я знаю – именно так мама справляется с бедой. Так она заглушает боль.

– Мы должны извиниться перед Молиной, – говорю я, и мой голос звучит как карканье.

Венчик ударяется о край тарелки немного сильнее. Когда мама смотрит на меня, ее глаза так сверкают от гнева, что я пугаюсь.

– Почему я должна извиняться? – спрашивает она.

– Мы перед ними в долгу. Мы обвинили их в распространении слухов о крысах, – говорю я.

Мама позволяет венчику упасть прямо на облако яичных белков.

– Я абсолютно ничем не обязана этой семье! – Она заметно дрожит. – Конечно, на этот раз они не виноваты. Но они стоят за другими бесчисленными слухами. Ты хочешь, чтобы я притворилась, что этого не было? Где мои извинения за всю ту боль, которую причинили они? – Она смотрит вниз на испорченные яичные белки, вскидывая руки. – Ты только посмотри на это. Мне придется начинать все сначала!

– Мама, мне жаль…

– Ларисса, уйди!

Я торопливо выхожу из кухни, пока она снова на меня не накричала, а мои мысли кружатся, как ураган. Нас подставили «Сделки-Сделки». Бьюсь об заклад, они решили, что смогут использовать нашу вражду в своих интересах, натравливая нас друг на друга, готовые напасть в тот момент, когда кто-то из нас почувствует себя уязвимым. И я на это купилась.

Как мама может не задаваться вопросом, не были ли мы введены в заблуждение и другими способами? Может быть, она просто не хочет давать Молине преимущество. Она слишком горда. Это также означало бы признать, что мы ложно обвинили их в клевете.

Все это время я думала, что мы другие. Думала, мы просто пытаемся защититься от Молины. Но теперь я понимаю, что моя семья может нести такую же ответственность за продолжение этого порочного круга.

Сколько раз в прошлом именно мы причиняли боль? Сколько раз я воспринимала как атаку те моменты, когда Молина на самом деле реагировали на то, что мы сделали первыми?

Атака. Воздаяние. Атака. Воздаяние.

Больше не имеет значения, кто или что вообще привело в движение вражду. Имеет значение только следующий шаг. Закончится ли когда-нибудь этот цикл?

35

ЧЕТВЕРГ, 9 ИЮНЯ

На закате я жду Педро в задней части магазинчика на углу. Когда он наконец приходит, он останавливается у полки, наполовину скрытый пакетами с кускусом. Я стою с другой стороны полки, делая вид, что просматриваю товар, чтобы никто из наших соседей не подумал, что мы вместе. И меня убивает, что мы даже не можем поговорить открыто, что нам приходится прятаться в собственном районе.

Как будто мы делаем что-то ужасное.

– Донья Фернанда уволила маму, – говорю я ему.

– Она только что уволила и нас тоже, – говорит он.

– Педро, есть кое-что, что тебе нужно знать. – Мой голос дрожит от гнева. – Я только что узнала, что слухи о крысах в «Соли» появились из-за «Сделок». Они пытались заставить нас враждовать с вами. – Я сжимаю кулаки, чтобы сдержать внезапное желание закричать. – Мне так жаль, что я обвинила тебя и твою семью. Мне очень, очень жаль.

Он обходит полки, чтобы присоединиться ко мне. Мы стоим у стенда с травами в темном укромном уголке магазина, одни в нашем проходе.

– Мне нужна твоя помощь, – говорит он, выглядя таким же растерянным и сердитым, как и я. – Я подумал, если ты не против, пирог, который мы привезли в «Голоса», мог бы стать нашим конкурсным блюдом.

– Нашим конкурсным блюдом?..

– Я думаю, оно победит, не так ли? – продолжает он. – Если только ты еще хочешь меня. Я имею в виду – как своего партнера. В Гастрономическом обществе.

Я просто смотрю на него, потому что думаю, что ослышалась.

– Что мы должны написать в заявке на конкурс? Что мы встречаемся или?.. – Он кашляет. – Ну, знаешь, из-за требования «семья»?

Я чувствую, что краснею так сильно, что, должно быть, становлюсь ярко-малиновой.

– Верно, верно…

– Итак?..

– Да, мы встречаемся – я имею в виду, напиши, что мы встречаемся.

Я моргаю, пытаясь сосредоточиться. Это все еще похоже на сон. Я только что сказала ему, что мы несправедливо обвинили его семью, а он все еще хочет со мной объединиться?!

– Ты серьезно хочешь участвовать в конкурсе вместе со мной? А как насчет твоих матери и дедушки?

– Я не был более серьезен за всю свою жизнь. Мама слишком беспокоится о здоровье дедушки, чтобы рассматривать что-либо подобное, а дедушка болен, поэтому я не могу его просить. У меня такое чувство, что он все равно не доверяет мне настолько, чтобы я стал его партнером… – Он одаривает меня грустной улыбкой. – Но теперь, когда мы больше не можем обслуживать клиентов, у «Сахара» проблемы. Мне нужно что-то сделать. Я должен сделать это для своей семьи, и нет никого, кому я бы доверил участвовать в этом конкурсе больше, чем тебе. Ты тоже борешься за свою семью. Ты единственная, кто понимает, что я сейчас чувствую.

Мое сердце болит за него. Ему всего семнадцать. Он не должен чувствовать на себе тяжесть ноши семейного бизнеса.

– Мы победим, – говорю я и в глубине души пытаюсь убедить и себя тоже. – И когда мы это сделаем, «Соль» и «Сахар» будут в безопасности.

Мгновение Педро пристально смотрит на меня.

– Лари, ты мне скажешь, верно?

Мое сердце замирает. Это первый раз, когда он назвал меня по имени.

– Скажу что?

– Если твоя мама решит продать «Соль» сейчас, когда все разваливается. Помнишь наше первоначальное перемирие? Крайний срок предложения «Сделок» – через две недели. Мы должны остановить наших матерей, если они начнут сдаваться, хорошо? Этот конкурс будет напрасным, если кто-то из них решит принять предложение.

Я открываю рот, чтобы сказать ему, что у мамы все еще лежит визитная карточка того юриста, когда повышенные голоса наших матерей за пределами магазина заставляют нас подпрыгнуть.

На какую-то ужасающую минуту я уверена, что мама пошла следом за мной и увидела, с кем я разговариваю. Педро выглядит таким же потрясенным.

Но это всего лишь вражда. Наши матери кричат просто потому, что их пути пересеклись на тротуаре, и у них больше нет кейтерингового заказа, который заставил бы их примириться друг с другом.

– Мне вообще не следовало работать с кем-то вроде тебя! Ты ничего не понимаешь в организации вечеринок! Ты портишь репутацию «Сахара» своей некомпетентностью, и я знаю, что ты, должно быть, сказала что-то дочери доньи Фернанды, раз она меня уволила! Она прекрасно довольствовалась тем, что «Сахар» готовил в одиночку на ее день рождения, пока не появилась ты и все не испортила! – обвиняет маму донья Эулалия. – Теперь она даже не отвечает на мои звонки! Что ты натворила, Элис? Скажи мне!

– Послушай-ка, с чего бы это мне делать что-то, что вредит моему бизнесу?! – возражает мама. – Мы вместе готовили еду! В этом случае я и себе бы навредила!

– Да просто ты уже ведешь переговоры со «Сделками» о продаже «Соли»! Я знаю! Тебе было наплевать на работу, и ты решила избавиться от «Сахара»!

Я бросаю взгляд на Педро, беспокоясь, поверит ли он словам своей матери.

– Это неправда, – говорю я ему. – «Сделки-Сделки», должно быть, стоят и за этой ложью, оказывая давление на твою мать.

Он не смотрит на меня, его глаза все еще прикованы к схватке снаружи.

– Эли, ты змея! – наседает мать Педро.

– Убирайся с дороги! – кричит в ответ мама.

– Ты всегда знала, что продашься, верно? Признайся! Если я узнаю, что ты с первого дня сговаривалась со «Сделками» и в то же время дурачила весь район своим бойкотом, который вы начали, я первая продам «Сахар»! Я не позволю сделать из себя дуру! Я не покину этот богом забытый район с пустыми руками!

Это какой-то кошмар.

Мы ждем, пока наши матери разойдутся в разные стороны, чтобы мы могли выйти из-за полки. Но даже когда они наконец отходят от входа в магазин, мы с Педро так и продолжаем стоять, уставившись друг на друга. Я не могу ничего поделать, но чувствую, что нас снова затягивает во вражду. И теперь я слишком боюсь пошевелиться.

Я не могу заставить себя уйти, пока не узнаю, о чем он думает. И почему-то я чувствую, что он думает то же самое обо мне. Поблизости раздается шарканье покупателей, Педро хватает меня за руку и тянет в другой пустой проход.

Я должна рассказать ему об этой визитке. О том, как мама прикрепила ее к уведомлению об отключении, как будто это номер экстренной помощи, но после того, как я услышала угрозы доньи Эулалии, я застряла перед непреодолимой дилеммой.

Безопасно ли раскрывать все уязвимые места моей семьи парню, который всегда был моим врагом?

Я дала ему слово. Пообещала, что предупрежу его, если замечу, что мама вот-вот сдастся.

Но если донья Эулалия хотя бы почувствует, что мама подумывает о продаже, она может воспринять это как знак, которого она ждала, чтобы первой продать «Сахар».

Я чувствую себя маленькой.

Я чувствую себя трусихой.

– Мне нужно идти, – говорю я.

Мое горло пересохло, как наждачная бумага. Но он смотрит мне в глаза, его пальцы переплетены с моими, и я не могу уйти.

– Мне жаль, – говорю я. И, не раздумывая, обнимаю его.

– Прости, – шепчет он мне на ухо, посылая дрожь по моей спине.

Мы говорим, что сожалеем тысячу раз, не только за то, что было в нашем прошлом, но и за то, что будет в будущем. Мы приносим свои извинения, потому что мы – дети вражды нескольких поколений. Мы готовимся к тому дню, когда наши семьи снова столкнутся. Когда они заставят нас ненавидеть друг друга. И еще хуже, когда мы сами почувствуем себя вынужденными враждовать.

Но на этот краткий волшебный миг мы вместе.

Мы слышим, как все больше покупателей подходят к проходу. Нам нужно разделиться. Скрыться. Спрятать наши чувства. Но его руки все еще обнимают меня, одна рука на моей пояснице, он прижимает меня к себе. Моя хватка тоже не ослабевает.

Три секунды, пока кто-нибудь мельком не увидит нас. Я не хочу, чтобы это заканчивалось.

Две секунды. Я знаю, что он тоже ведет обратный отсчет.

– Лари, – произносит он. Крошечное слово, похожее на вздох. Мое имя. Но оно звучит у меня в ушах так, что я чувствую себя опьяненной. Я поднимаю взгляд, и в его взгляде снова появляется тоска. И это меня пугает.

Одна секунда.

Мы расходимся как раз вовремя, и я выхожу из магазина первой, чувствуя стеснение в груди. Его тепло все еще на моей коже. Слезы щиплют глаза. Мама никогда не говорила, что собирается продать «Соль», мысленно повторяю я. Она только сохранила визитную карточку того юриста.

Тогда почему я чувствую себя лгуньей? Как будто я предаю доверие Педро?

На меня накатывает внезапная волна эмоций – я боюсь потерять Педро. Но я стараюсь отодвинуть свою тревогу в сторону. Я должна ее отодвинуть… пока не вернулась в магазин и не поцеловала его у всех на глазах. Педро и я, мы вместе выиграем этот конкурс. Когда мы это сделаем, уже будет не важно, что моя мать или его мать когда-либо рассматривали предложение супермаркета. Потому что к тому времени «Сделки-Сделки» больше не будут представлять угрозы для нашего района.

Странно думать, что наше будущее зависит от рецепта пирога. Но разве это не судьба всех Рамиресов и Молина?

36

СУББОТА, 11 ИЮНЯ

Субботним вечером, в тот день, когда мама должна была обслуживать крупнейшее мероприятие в истории «Соли», перед пекарней паркуется старенький «Фиат уно» винного цвета.

Я вижу его из окна своей спальни.

Из машины выбирается донья Клара, на заднем сиденье сложены коробки и багаж. Набросив на плечи легкую шаль, она стучит в нашу парадную дверь своей тростью. Рабочее время давно прошло, но мама не спит из-за своей бессонницы и сразу же открывает дверь.

Донья Клара, похоже, торопится. Она не хочет заходить внутрь.

Один взгляд на машину старой бабушкиной подруги, и мама заливается горькими слезами. Настолько бурными, что я зажимаю рот рукой, мое зрение затуманивается от собственных слез. Потому что мама никогда так не плакала. Она всегда сдерживает свои чувства, но на этот раз она позволяет себе рыдать. Я слишком напугана, чтобы спуститься вниз. Я больше не вынесу печальных новостей. Не могу больше прощаться.

– Кто присмотрит за Изабель? – слышу я слова стоящей на тротуаре доньи Клары. – Эту беспечную девчонку никто не возьмет на работу. Она вечно мечтает об актерах теленовелл и позволяет подгорать растительному маслу. Это моя вина, что я не была с ней построже. Я плохо ее учила.

– Изабель трудолюбива благодаря тебе, – говорит мама. – И я бы наняла ее в мгновение ока, если бы только могла.

Донья Клара нежно гладит ее по щеке.

– У тебя сердце твоей матери. – В ее глазах внезапно появляется страх. – Элис, ты хорошо боролась. Все мы боролись. Но больше ничего не остается делать. Посмотри на меня. Я переезжаю к младшему брату в Сан-Паулу. Он говорит, что позаботится обо мне, но едва ли сам о себе может позаботиться. – Она сжимает свою трость, тяжело на нее опираясь. – Моя двоюродная сестра Яра – упрямица. Она остается. Но я даю ей один месяц, и она тоже присоединится к нам.

– Без тебя Олинда уже не будет прежней, – говорит мама.

Глаза доньи Клары блестят от слез, когда она смотрит на дома, как будто пытаясь запомнить наш район. Я прячусь за занавесками, чтобы меня не заметили. Когда я снова выглядываю в окно, она возвращается в свою машину.

– Прими их предложение, пока еще не поздно, – убеждает она маму и кивает в сторону «Сахара». – Пока они не воспользовались шансом, потому что, если и когда это произойдет, вы с Лари останетесь ни с чем. Джульетта не для того проводила свои дни на этой кухне, чтобы в конце концов погубить своих девочек. – Она высовывается из окна и сжимает мамину руку, и они не отпускают друг друга до последней секунды. – Присмотришь ради меня за Изабель? У этой глупой девчонки нет никого на всем белом свете.

– Я буду заботиться о ней, как о своей собственной дочери, – обещает мама.

Донья Клара уезжает, двигатель ее машины дребезжит и фыркает.

Я смотрю вслед задним фонарям, пока они не исчезают.

37

СРЕДА, 15 ИЮНЯ

После промежуточных экзаменов занятий нет, и я вру маме, говоря, что мои учителя проводят консультации. Вместо этого я встречаюсь с Педро на кухне кафетерия, чтобы поработать над нашим пирогом. После того как мы рассказали Виктору и Синтии, что хотим выступить против «Сделок», они иногда присоединяются к нам, чтобы попробовать на вкус результаты.

В другое время, как, например, сегодня, здесь только Педро и я… Хотя мы должны ограничивать наше общение кухней в школе, становится все труднее и труднее прощаться с ним в конце дня. Я жажду быть рядом с ним. Каждый миг.

Я даже жажду его раздражающей ухмылки всезнайки, когда он приносит кокосовый хлеб, который испек в «Сахаре», и на вкус этот хлеб напоминает мне идеальное, беззаботное утро.

– Однажды я сделаю так, что ты станешь такой же, как и я, сладкоежкой, – говорит он.

И прежде всего я жажду тепла его тела. Когда мы сидим вместе на пустой парковке после выпечки, плечом к плечу. В течение одного восхитительного часа, прежде чем отправиться домой, мы вдвоем отвлекаемся на случайные вещи. Просто разговариваем. И – никакой вражды. Никаких «Сделок-Сделок». Никакого неудачного кейтерингового заказа. Никаких тревог о кулинарном конкурсе. Просто два новых друга, которые стремятся больше друг друга узнать.

Так я узнаю́, что он не может смотреть фильмы ужасов, потому что терпеть не может, когда его пугают.

Он – трекки[79]. Ног – его любимый персонаж, потому что Ног работал в баре своего дяди точно так же, как Педро работает в пекарне своего дедушки.

И он немного более сентиментален, чем ему нравится признавать.

Сегодня днем он небрежно передает мне открытку. Не могу в это поверить, но это запоздалая открытка на День святого Антония. Не одна из тех открыток в форме сердечка, которыми обмениваются парочки, но одна из тех, что отмечают зарождающуюся дружбу.

– Я не смог отдать это тебе в понедельник, – бормочет он, глядя в сторону. – И вчера. Остальные были рядом, и вы с Виктором не переставали болтать о видео в Сети. Я… не хотел, чтобы они… ты знаешь…

Синтия и Виктор все еще не знают, что Педро и я… как бы вы ни называли то, что начинается между нами. Хотя я уверена, что они подозревают, судя по украдкой бросаемым на нас с Педро взглядам, когда мы стоим плечом к плечу у плиты.

Я думаю об открытке, покрытой сердечками, которая дожидается своего часа в глубине моего рюкзака. Я не смогу отдать ее ему – о чем я только думала?! Мне тоже надо было выбрать «дружбу»! А теперь он смотрит на меня так, словно ждет свою открытку.

– Это не просто какое-то там видео в Сети, – говорю я, быстро меняя тему. – Виктор подумывает о том, чтобы открыть канал, где будет рассказывать о блюдах, которые он пробует. Он показывал мне те каналы, которые его вдохновляют.

– Что между вами двумя? – ни с того ни с сего спрашивает Педро, делая вид, что очень увлечен наблюдением за облаками.

Он ревнует. Ревнует к моей дружбе с Виктором после вечеринки?

– Я тебе уже говорила. Он мой друг.

– Ты ему нравишься.

На этот раз Педро смотрит на меня, как будто ему нужно увидеть мою реакцию на его слова.

– Почему вы поссорились на вечеринке? – спрашиваю я вместо ответа.

Педро снова отводит взгляд.

– Мы не ссорились. – Он пожимает плечами. – Мы просто… Он попросил, чтобы я оставил тебя в покое. Чтобы перестал переносить вражду наших семей в школу.

Виктор расстроился, когда услышал, что мои одноклассники дразнят меня Соленой. Хорошо иметь друга, который прикрывает спину. Но я не хочу, чтобы они ссорились.

– Виктор действительно об этом попросил?

– Ты ему нравишься, – повторяет Педро, как будто доказывает свою точку зрения.

– Что… ты ему сказал?

Он смотрит мне в глаза.

– Я сказал, что ему не нужно об этом просить. Сказал, что я… что ему не нужно беспокоиться.

Я не могу удержаться от улыбки.

– Ты вдруг научился меня терпеть? – шучу я.

– Нет, – говорит Педро. – Это ты научилась мне нравиться.

Слова слетают с его губ так плавно, что мое сердце делает небольшой кульбит. И я думаю, сам себя он тоже пугает, потому что краснеет.

– Не хочешь съесть еще что-нибудь, кроме пирога? – спрашивает он, меняя тему. – Может быть, выпьем кофе, прежде чем пойдем по домам?

– Кофе – звучит заманчиво, – говорю я, и тепло распространяется по моей коже.

Усевшись на велосипед позади Педро, я обнимаю его за талию. Он не дергается и не говорит мне, что я сижу слишком близко.

Недалеко от школы мы находим небольшое семейное кафе. За пластиковыми столиками сидят несколько подростков в форме другой школы, так что наш секрет в безо- пасности. Другие посетители выдвигают стулья, глазеют по сторонам, делают селфи и за едой учат друг друга танцевальным па.

Это заставляет меня вспомнить о «Соли». О том, как там было раньше, до «Сделок». Теперь я даже не знаю, что происходит в голове у мамы после того, как донья Клара уехала из района, убеждая ее продать «Соль». И я не могу перестать думать о том, что мама так и не сказала ей, что этого не сделает.

– Лари? – окликает Педро. Передо мной возникает его милое лицо в обрамлении растрепанных волос, он пытается заставить меня обратить внимание на то, что он говорит.

– Прости. – Я улыбаюсь, слезая с велосипеда. – Что ты сказал?

– Я просто спросил, не голодна ли ты. – Он украдкой поглядывает на бургеры, которые другие посетители едят перед кафе.

– Не очень, нет… Мне только кофе.

– Вернусь через секунду.

Вернувшись, он ставит передо мной кофе.

– Я ни разу не спрашивал, вернешься ли ты в клуб в следующем семестре, – говорит он, принимаясь за свой кофе. – Ты ведь вернешься, верно?

– Я об этом не думала, – признаюсь я. – Я так долго лгала матери о клубе, что чувствую, что больше не должна этого делать.

– Что ж, скажи ей правду и приходи в следующем семестре.

Я подношу чашку поближе к лицу, наблюдая из-за нее за Педро. Он неуклюже вскрывает три пакетика сахара и одновременно высыпает их в кофе. Но одна из оберток ныряет в кружку. Я наблюдаю, как он обжигается, пытаясь ее выловить, а затем продолжает помешивать кофе, медленно, методично. Делает осторожный глоток, корчит гримасу, как будто ему все еще не нравится, и разрывает еще один пакетик сахара. Только тогда он поднимает глаза и наконец ловит мой пристальный взгляд.

– Было недостаточно сладко, – чуть смущенно объясняет он.

– Можно подумать, что ты, когда не работаешь, думаешь только о сладком.

Он притворяется оскорбленным.

– Я видел, как ты ешь. По крайней мере, я не добавляю в пиццу майонез, – говорит он, корча гримасу отвращения.

– Когда это ты видел, чтобы я добавляла майонез в пиццу?

– Помнишь, у нас проводили межвузовскую научную ярмарку, кажется, в шестом классе? Ты ела пиццу с тонной майонеза.

Я чувствую, что краснею. Тогда я не знала, что он за мной наблюдал.

– Ну, я экспериментировала с приправами. Для науки, – бормочу я в свою кофейную чашку. – И для протокола, майонез очень вкусный.

Его передергивает.

– Как скажешь.

Я делаю крошечный глоток кофе. Вкус насыщенный и ореховый.

Педро ставит свою чашку на стол.

– Ты довольна своим слоем в нашем рецепте?

– Я… довольна? Я все думаю, может быть, то, как пеку его я, не так вкусно, как бабушкин оригинал. Весь этот пармезан восхитителен, но…

– У тебя хороший рецепт, – говорит он. – Тебе не нужно, чтобы он соответствовал ее.

– Но имею ли я право менять что-то, что было хорошо на протяжении поколений? Я думаю, это был рецепт прабабушки.

– Честно говоря, я хотел бы, чтобы у меня была возможность сделать что-то подобное с дедушкиными рецептами. – Он смотрит на меня так, словно решает, говорить мне что-то или нет. Затем придвигает свой стул поближе и понижает голос: – Знаешь, каково это – находиться на кухне, которая просто застряла, застыла во времени? Я столько раз готовил одни и те же блюда, всегда одни и те же, что даже уже не знаю, нравятся они мне или нет. Это мое проклятие. Я знаю, тебя беспокоит, что ты не научилась готовить, но я тебе завидую. Ты имеешь возможность просто взять рецепт и приготовить его в первый раз или изобрести его заново, сделать по-своему. Ты можешь делать все, что захочешь, и не чувствовать, что ты кого-то оскорбляешь.

Он смотрит в сторону, скрестив руки на груди.

– Педро… так вот почему ты решил обратиться в Гастрономическое общество? Потому что дома ты чувствуешь себя застывшим?

– Большей частью да.

– И уезжал ты тоже… по этой причине?

Он откидывается на спинку стула, занимая оборонительную позицию.

– Не стоит об этом говорить. Зачем портить такой безу- пречно хороший кофе плохими воспоминаниями?

Он подносит чашку ко рту и замолкает, делая большой глоток.

– Извини, что спросила…

– Да нет, все в порядке. Я просто считаю, что говорить обо всем этом бессмысленно. Я ведь вернулся, верно? Так что…

Он делает еще один глоток.

Мне неприятно думать, каким потерянным он, должно быть, чувствовал себя, когда дедушка его выгнал, и все только потому, что он захотел поступить в кулинарную школу. Тогда, если бы он не вернулся, я могла бы потерять его навсегда. Я беспокоюсь, что если мы не выиграем конкурс, а «Соль» и «Сахар» закроются, я все равно могу его потерять.

Когда мы заканчиваем наше своего рода свидание за кофе, Педро подвозит меня домой и высаживает у аптеки. Он собирается уехать, но я его останавливаю, положив руку ему на плечо. Быстро достаю из своего рюкзака открытку ко Дню святого Антония, которую сделала для него, – сердечки и все такое – и вкладываю ее ему в руку.

– Не читай сейчас, – дрожащим от волнения голосом быстро говорю я при первых признаках удивленной улыбки на его лице. – Просто послушай, что я хочу сказать.

Педро выглядит удивленным, пытаясь сдержать улыбку.

– Я весь внимание.

Я делаю глубокий вдох, чтобы успокоить сердцебиение.

– Я хотела сказать… Такое ощущение, что история немного повторяется, понимаешь? Когда мы вместе готовили пирог. И, ну, я не хочу, чтобы все закончилось плохо, как это случилось с нашими прабабушками. – Он наблюдает за мной с милейшей улыбкой, пока я пытаюсь подобрать правильные слова. Но я не хочу слишком сильно выдавать все те чувства, которые и сама не вполне понимаю. – Я… я больше не хочу с тобой ссориться. Когда конкурс закончится… знаешь, я не хочу возвращаться к тому, как все было.

Кажется, он успокаивается.

– Я тоже.

Некоторое время мы смотрим друг на друга, впитывая наше обещание. Не могу поверить в то, что это происходит на самом деле, но если это сон, я не хочу просыпаться.

Хотя я знаю, что это зависит не только от нас. И я предполагаю, что Педро волнует то же самое, потому что его взгляд прикован к «Соли» и «Сахару».

– Когда мы им скажем? – спрашивает он.

– Надеюсь, когда-нибудь скажем.

– Договорились, – кивает Педро.

– И не стесняйся менять свой слой на нашем пироге, – говорю я ему. Удивление загорается в его глазах. – Если хочешь, конечно. Мне жаль, что ты чувствуешь себя застывшим на дедушкиной кухне. Но тебе не нужно следовать этим традициям, когда мы выпекаем наш пирог. Переосмысливай свой слой так же, как я – свой. Мы уже сделали огромный шаг вперед с кулинарным конкурсом и с дружбой, так почему бы не сделать это от всего сердца всеми возможными способами?

Он косится на меня, как будто обдумывая мое предложение.

– Что ты говоришь, донья Ларисса?

– Я говорю, будь таким пекарем, каким ты хочешь быть.

И, пожалуйста, не уезжай больше.

Он снова смотрит на «Сахар», кивает, медленно осмысливая мои слова.

– Будь таким пекарем, каким ты хочешь быть… – повторяет он себе под нос. – Но что, если я на самом деле не смогу придумать ничего оригинального и в конечном итоге потерплю неудачу?

– Никогда не считала Педро Молину трусом, – говорю я, подмигивая ему.

– Кого это ты называешь трусом? – притворно возмущается он. – Хорошо. Я подумаю над этим. Но ты должна пообещать мне одну вещь.

– Что?

– Что ты вернешься в клуб в следующем семестре, – отъезжая, говорит он.

Мои слова лежат у него в кармане:

Я где-то читала, что святой Антоний на самом деле – помощник в обретении утраченного. Итак, с Днем святого Антония тебя, который проиграл бы мне уравнение у Пиментель, если бы не стер мою работу. Прости меня за торт. Для протокола, это был несчастный случай.

Спасибо тебе за все. Я серьезно.

Л.

38

СУББОТА, 18 ИЮНЯ

К моменту окончания наших тестов соседи организовали официальную вечеринку в честь святого Иоанна.

Они приносят на ужин свои любимые блюда и собираются вокруг большого костра перед ярко освещенной церковью, где под звуки аккордеонов, забумбы и треугольника танцуют пары. Дети постарше зажигают петарды, а малыши играют в салочки и носятся с бенгальскими огнями.

Я упросила маму тоже прийти. Но она бросает единственный взгляд на накрывающую на стол донью Эулалию и, не сказав ни слова, поворачивается, чтобы отправиться домой. То, как донья Эулалия смотрит на маму, говорит мне, что кто-то – скорее всего, «Сделки-Сделки», – должно быть, набил ей голову еще большей ложью о моей семье. Что дальше?

– Мам, останься всего на одну минуту, – настаиваю я, дергая ее за рукав. – Всего одну минуту.

Она переводит взгляд с меня на донью Эулалию. Враждебность между ними едва не вспарывает воздух.

– Без твоей бабушки это уже не то, – оставляя меня, говорит мама.

Я нахожу место между Изабель и доньей Сельмой, которая играет с группой на треугольнике. Невозможно не заметить, что мы исчезаем один за другим. Нет уже бабушки на ее старом месте, где она выпила бы слишком много квентао. Нет доньи Клары, тыкающей сеу Флориано своей тростью, чтобы заставить его пригласить ее на танец. В этом году он тоже не потрудился прийти, потеряв свой киоск. Так много соседей отсутствуют, изгнанные из-за «Сделок-Сделок» или горя.

Нет, без бабушки это уже не то. Без мамы – тоже.

Я ухожу.

Я почти дохожу до дома, когда замечаю Педро, переставляющего витрину в «Сахаре». На талии у него повязан белый фартук, рукава черной фланелевой рубашки закатаны до локтей. Руки покрыты налетом пшеничной муки, как будто он был занят на кухне.

Он выставляет на витрину поднос с соньос[80] – круглыми, нежными пончиками размером с кулак, посыпанными сахарной пудрой. Педро замечает, что я смотрю с тротуара, и скрещивает руки на груди. Когда мы были маленькими, мы обычно высовывали языки и корчили друг другу рожи через стекло. Теперь он делает мне знак встретиться с ним в переулке, и моя грудь наполняется бабочками.

Я жду всего минуту, и Педро вместе со мной ускользает в тень.

– Попробуй-ка, – говорит он взволнованно. На щеке у него красуется пятно от масла.

Я вгрызаюсь в соньос, который он принес для меня. Начинка внутри еще теплая. Такая идеально сладкая и терпкая. На вкус – как пирожное. Как мечта.

– Это потрясающе! Что это? Маракуйя?! – спрашиваю я сладкими от сахара губами.

– Правильно! Вдохновение пришло ко мне во сне, – с улыбкой шутит он. – Я же говорил, что сделаю тебя сладко- ежкой.

Его улыбка заразительна. Я давно не видела, чтобы он так радовался выпечке. Должно быть, что-то изменилось с тех пор, как мы в последний раз говорили о «Сахаре».

Я собираюсь возразить насчет того, что я становлюсь сладкоежкой, и тут мы слышим, как сеу Ромарио зовет Педро. Судя по тону, он собрался отвесить внуку подзатыльник.

У меня кровь стынет в жилах, и веселая улыбка на лице Педро тут же исчезает. Он прикладывает палец к губам, давая мне знак молчать, и уходит.

– Да, шеф? – доносятся до меня его слова.

Я прислушиваюсь с колотящимся сердцем.

– Ты изменил мой рецепт соньос? – кричит сеу Ромарио. – Подожди, пока я умру, прежде чем что-то менять на моей кухне!

– Пожалуйста, шеф, не говорите так, – покорно просит Педро.

– ЧТО ТЫ СДЕЛАЛ С МОИМ РЕЦЕПТОМ?!

– Я… я сменил начинку…

– ЭТО – НЕУВАЖЕНИЕ!..

– Я не проявляю неуважения! – кричит в ответ Педро, заставляя сеу Ромарио замолчать. Впервые я слышу, как Педро повысил голос на дедушку. – Я просто пытался предложить нашим клиентам что-то, чего еще нет в «Сделках-Сделках».

– Не смей ничего менять в «Сахаре» без моего разрешения, ты меня слышишь? – Сеу Ромарио говорит тихо, но его голос дрожит от сильного гнева. Это страшнее, чем когда он кричит. – Думаешь, я не знаю, что ты умираешь от желания снова уехать? Я знаю, что ты не любишь «Сахар». Почему бы тебе не вернуться к своему никчемному папаше?

Со своего места в переулке я вижу, как убегает Педро.

Я жду, пока дверь «Сахара» захлопнется, и выхожу из своего укрытия. Педро отстегивает свой велосипед. Он поднимает глаза, на его лице написано страдание, как будто он борется со слезами. Он так удивлен, увидев меня, как будто забыл, что я все это время пряталась рядом с «Сахаром».

– Ты… все слышала? – Он явно смущен.

– Педро, мне так жаль. – Я делаю шаг ближе. – Не слушай его. Он не это имел в виду. Он просто злится.

– Хочешь, сбежим вместе? – предлагает он с грустной улыбкой. – Забудем пекарни, вражду, всех и вся?

– Педро…

Я знаю, что он не всерьез, но все равно смотрю на «Соль» и думаю о маме, которая сидит сейчас внутри, такая одинокая.

– Да знаю я, знаю. – Он сухо усмехается. – Ну а как насчет того, чтобы сбежать на несколько часов?

Я запрыгиваю за ним на велосипед, и он трогается с места, быстро крутя педали. Ветер дует нам навстречу, как будто мы действительно убегаем от нашей жизни. Он останавливается только тогда, когда мы добираемся до пляжа. Cоль в воздухе такая густая, что я чувствую ее привкус. Он приковывает велосипед цепью к киоску с кокосовой водой, и, купив два охлажденных кокоса, мы садимся на песок, наблюдая, как ночь опускается над Атлантикой.

Не знаю, как долго мы сидим в тишине, касаясь друг друга плечами, потягивая кокосовую воду и глядя на волны, набегающие на песок. Наконец в небе начинают мерцать первые звезды.

В этот момент Педро достает из кармана телефон и наклоняется, чтобы что-то мне показать. Его голова касается моей, и волосы щекочут мне лоб, посылая по шее мурашки.

Загружается веб-сайт ресторана, появляется фотография мужчины на кухне, который всеми командует. Он смахивает на пирата: с проколотыми ушами, татуировками на руках, в солнцезащитных очках, точно таких же, как у Педро. Точь-в-точь как у Педро.

– Это мой отец, – говорит Педро. – И его ресторан.

– Твой отец?

Он совсем не тот человек, замужем за которым я могла бы представить донью Эулалию. Я имею в виду, она всегда такая напряженная и вечно хмурится. А этот мужчина кажется непринужденным, как будто предпочитает скрутить волосы в неаккуратный пучок, а не тратить время на их расчесывание.

Педро смотрит на меня.

– Вот куда я ездил.

Я замечаю адрес ресторана.

– Куритиба?[81] Ты проделал весь этот путь на юг? – Я не могу сдержать своего удивления.

– Когда я рассказал деду о Гастрономическом обществе и о том, что хочу поступить в кулинарную школу, я поставил ему ультиматум, – говорит он. – Попросил у него разрешения начать выпекать по моим рецептам в «Сахаре». И раз он считает, что я недостаточно хорош, что ж, я сказал, что, по-моему, больше не могу оставаться дома. – Он смеется над собой, и это разбивает мое сердце на миллион кусочков. – Я действительно думал, что он прислушается ко мне.

– Педро, мне так жаль.

Он улыбается, как будто пытается убедить меня, что с ним все в порядке, но я вижу, что он грустит. Сколько боли он пытается скрыть за каждой ухмылкой!

– Мой отец уехал, когда я был маленький, и мои мама и дедушка говорили о нем как о чуме… Но что я мог поделать? Я не мог оставаться в Олинде. Мой отец был всем, что у меня было. – Педро поднимает ракушку и швыряет ее в океан. Волна сразу же поглощает ее. – Ты знаешь, что на самом деле он даже не видит во мне своего сына? Как будто меня никогда и не существовало. И все же я поехал к нему. Я наивен?

– Ты не наивен, – говорю я ему. – Слышишь меня? Твой отец – единственный, кто здесь виноват.

Не отвечая, Педро встает, кивая мне, чтобы я следовала за ним. Мы сбрасываем обувь и идем вдоль кромки воды, уворачиваясь от волн, когда они подкатывают слишком близко.

– Я бы бросил все, – говорит он, глядя на океан. – Все. Если бы он сказал, что ему жаль, что он хочет наверстать упущенное за все то время, когда я не рос с ним, я бы остался в Куритибе. – Я слышу страдание в его голосе, отвращение к себе, которого никогда раньше не замечала. – В конце концов, единственное, что я от него получил, были его любимые солнцезащитные очки.

– Солнцезащитные очки?

– Он позволил мне надеть их, когда мы готовили на гриле на улице, – говорит он с застенчивой улыбкой. – Я их так и не вернул.

Педро снова садится на песок с побежденным видом. Я сажусь рядом с ним.

– Это нормально – ожидать чего-то от своего отца. Ты был вправе надеяться, что он будет рядом.

Педро усмехается, глядя вперед.

– За те две недели, что я у него пробыл, я понял, что на самом деле мы с отцом не слишком-то отличаемся.

– Педро, нет.

– Я серьезно. Послушай, я был готов бросить свою семью и всю свою жизнь, точно так же, как он бросил маму. Точно так же, как бросил меня много лет назад. Я оставил свою семью, когда они больше всего во мне нуждались. Когда я понял, что мне нет места рядом с отцом, я вернулся, как блудный сын, – он качает головой. – Но я все равно злился на деда. У меня был план: сделать так, чтобы меня исключили из школы, чтобы у меня не осталось другого выбора, кроме как принять свою жизнь в «Сахаре» раз и навсегда…

Я так зла на него, что готова закричать.

Он смотрит на меня, внезапно встревожившись.

– Считаешь, деду не следовало принимать меня обратно? Я знаю.

Упрямая слеза скатывается по моей щеке.

– Не говори так!

– Почему? Я отвернулся от него лишь для того, чтобы через две недели вернуться как ни в чем не бывало. Думаю, дедушке вообще не стоило открывать дверь.

– Ты не отвернулся от своего деда. Тебе некуда было идти, когда он не захотел тебя выслушать.

– Ты не понимаешь. – Глаза Педро блестят от слез. – Дедушка научил меня всему, что я знаю. Я стал пекарем благодаря ему. И вот как я ему отплатил? Я настолько неблагодарный?

Я хватаю его за руку, чтобы он понял, что я – здесь, с ним рядом. Что он не одинок.

– Ты не неблагодарный, – говорю я, борясь со слезами.

– Что мне делать? – Его голос прерывается первым всхлипом. – Как я пойду домой сегодня вечером? Он видеть меня не хочет. Он сказал, чтобы я возвращался к отцу. Ты сама слышала…

Похоже, слова сеу Ромарио наконец-то дошли до сознания Педро, и он начинает паниковать. Я обнимаю его за плечи, и Педро так же быстро перестает всхлипывать, вытирая глаза рукавом, как будто не хочет передо мной плакать.

– Я уже в порядке, – говорит он, слегка усмехаясь. – Клянусь, я в порядке.

Меня беспокоит, что он так быстро подавляет свои чувства. Педро откидывается на песок, глядя на звезды. Я ложусь рядом с ним. Это редкая ясная июньская ночь. На небе ни облачка. Мы не двигаемся с места, пока не начинает немного холодать. Только огни на деревянном настиле вдоль пляжа, где курсируют бегуны трусцой и семьи с колясками, и обращенные к пляжу высокие здания отбрасывают на нас какой-то свет.

– Спасибо, что сбежала со мной на пару часов, – говорит он, нарушая тишину.

Я поворачиваю голову, чтобы посмотреть на него.

И понимаю, что он пристально смотрит на меня.

Не раздумывая, я тянусь к его руке, в то время как он делает движение к моей. Жест кажется естественным, как будто мы делали это всю нашу жизнь.

– Ты знаешь, что я не умею плавать? – внезапно говорит он чуть охрипшим от недавних слез голосом.

– Не умеешь?

– Никто никогда не учил меня.

– Ну, я умею, – говорю я. – Бабушка меня научила.

– Умеешь плавать в океане?

– Умею.

– И не боишься акул?

– Немного.

Он восхищенно присвистывает.

– Когда-нибудь научишь меня.

– Договорились, – улыбаюсь я.

Мы снова молчим, Педро мрачнеет, но все еще смотрит на меня.

– Лари?

– Да?

– Можно, я тебя поцелую?

Мое дыхание прерывается, а сердце бьется быстрее. И это кажется правильным, настолько правильным, что это пугает меня. Я вижу по его глазам, что он знает, что пути назад нет. Что никто из нас не хочет возвращаться к тому, что было, а это самое опасное, что может случиться, когда ты вовлечен во вражду нескольких поколений.

– Да, – говорю я.

Он придвигается ближе, наклоняет голову. В тот момент, когда я чувствую сладость кокосовой воды и соль морского бриза на его губах, я не хочу, чтобы этот поцелуй заканчивался. Его рука поднимается вверх, пальцы зарываются в мои волосы и замирают на затылке. Мои руки обвиваются вокруг его шеи, его тепло перетекает от его кожи к моей.

Волны практически у наших ног. Я слышу, как они плещутся все ближе и ближе, когда сдерживаемые, запутанные чувства, которых я избегала все это время, разливаются по моим венам. Он целует меня с возрастающей настойчивостью, как будто боится, что это его единственный шанс быть со мной.

Его рука обхватывает меня за талию, притягивая ближе. Затем его губы отрываются от моих, игриво путешествуя вниз по линии подбородка, посылая мурашки по моей спине. Я дрожу и чувствую, как поцелуй превращается в улыбку рядом с моей шеей. И я тоже улыбаюсь, потому что это похоже на сон.

Волна наконец касается наших босых ног, заставляя вздрогнуть.

– Подожди, – говорю я, выпрямляясь и прерывая самый прекрасный момент.

Педро выглядит обеспокоенным.

– Лари, прости. Я не должен… я…

– Ты не сделал ничего плохого, – заверяю я.

Но я ошеломлена тем, что это произошло. Я хотела поцеловать его, хотела уже некоторое время. Но мы не можем быть вместе. Что будет, если узнают наши матери?

Я заставляю себя подняться на ноги.

Педро тоже встает, теперь он выглядит еще более встревоженным.

– Что не так?

– Мы не можем, – говорю я.

– Кто сказал, что мы не можем? – смущенно спрашивает он.

– Ты знаешь, что мы не можем. Они никогда, никогда с этим не смирятся.

Он знает, кого я имею в виду.

– Им придется смириться.

– Это не похоже на наш прежний союз, понимаешь? Мы не сможем урегулировать это. Не сможем сказать им, чтобы они забыли о вражде и приняли, что их дети… ну, ты понимаешь…

– Вместе? – заканчивает он за меня. И я, должно быть, все еще выгляжу немного испуганной, потому что он хмурится. – Лари, я тебе нравлюсь?

Он стоит передо мной, океанский бриз сдувает челку ему на глаза.

– Да, – признаю я и вижу облегчение в его взгляде. – Поэтому я и беспокоюсь за нас. Я не знаю, что случится в будущем.

– Ты мне тоже нравишься, – он подходит ближе, преодолевая пропасть между нами. – И ты сказала, что я тебе нравлюсь, так что настоящее – это все, что сейчас имеет для меня значение.

Я убираю волосы с его лица. И понимаю, что все это время мне до смерти хотелось это сделать.

Наклоняюсь, чтобы поцеловать его снова. Педро нежно держит мое лицо в своих ладонях, целуя меня в ответ, его большой палец касается моей щеки, утоляя мое беспокойство. У меня кружится голова, как бывало в детстве, когда я кружилась на месте. Когда нам приходится перевести дыхание, он крепко обнимает меня, утыкаясь носом в мое плечо. Мои пальцы обхватывают рубашку на его спине.

– Я не хочу тебя потерять, – говорю я, сдерживая слезы.

Он обнимает меня крепче.

– Мы разберемся с нашими семьями. Обещаю. Я никуда не собираюсь уезжать.

Я хочу верить, что мы справимся, но ничто не дается легко, когда дело доходит до вражды. Это ошеломляет, как волны, бьющиеся о наши икры.

Не поворачивайся спиной к океану, любила говорить бабушка. Никогда не знаешь, когда придет волна и собьет тебя с ног.

39

СУББОТА, 18 ИЮНЯ

Прощаться тяжело, но после последнего поцелуя, когда мы добираемся до нашего района, Педро уезжает.

Я выжидаю еще пару секунд под аптечным навесом, прежде чем отправиться домой. Каждый дюйм меня словно наэлектризован. Я до сих пор чувствую на своих губах его губы. Голова кружится, и я кружусь на месте, слушая музыку, доносящуюся с вечеринки святого Иоанна перед фейриньей. Я почти добираюсь до дома, и тут замечаю велосипед Педро прямо на пороге «Соли». Что-то случилось. Я пробегаю остаток пути, и мое сердце замирает, когда я замечаю его внутри.

Его мать тоже здесь.

Теперь я уверена, что что-то действительно случилось.

Я толкаю дверь так отчаянно, что колокольчики звенят с паническим визгом.

Педро оглядывается на меня, и его губы приоткрываются, как будто он хочет, но не может задать мне вопрос перед нашими матерями, чьи лица красные, а глаза налиты кровью, как будто они плакали злыми слезами.

Донья Эулалия порывается обогнуть прилавок, чтобы подраться с мамой, переступив невидимую черту между «Солью, пекарней» и «Солью, домом Рамирес», которую, как всем известно, нельзя нарушать. Педро удержи- вает ее.

Тонкий слой песка покрывает его волосы и одежду. Я тоже изрядно в песке. Если бы наши матери были повнимательней, они бы увидели, что наш секрет лежит у всех на виду, и я внезапно испытываю приступ страха, что кто-то видел нас вместе и рассказал им.

Но они продолжают кричать друг на друга, как будто даже не замечая, что мы здесь. Может быть, дело не в нас.

– У меня есть доказательства, что ты договаривалась о продаже «Соли»! – кричит донья Эулалия.

– Убирайся из моего дома, – говорит мама дрожащим голосом.

Донья Эулалия поднимает свой телефон, демонстрируя скриншоты сообщений. Один быстрый взгляд показывает мне, что выглядит так, будто мама говорит, что не будет продавать «Соль» дешевле, чем она стоит. Донья Эулалия так зла, что роняет телефон, и Педро поднимает его. Пока она продолжает обвинять маму, его внимание привлекает сообщение. Он читает его, и выражение его лица становится все более и более суровым.

Я хочу схватить его за плечи и заставить посмотреть на меня.

Хочу сказать ему, что все это неправда.

Мне нужно, чтобы он мне поверил. Но когда он наконец встречается со мной взглядом, в его глазах столько страха и замешательства, что я замираю на месте.

Я не хочу его терять.

– Нет ничего плохого в том, чтобы выслушать то, что они хотели сказать! – кричит мама на донью Эулалию.

Сейчас земля разверзнется и поглотит меня живьем.

– В пятницу я пойду в «Сделки-Сделки»! – угрожает донья Эулалия.

Она проталкивается мимо меня к выходу, и Педро начинает идти за ней, но внезапно останавливается. Его глаза встречаются с моими, и я делаю шаг к нему, но мама смотрит на него сверху вниз. Я чувствую, как его кончики пальцев тайно касаются моих, когда он проходит мимо меня, чтобы последовать за своей матерью. Несмотря на этот жест, на мою голову словно опускается зловещая туча.

Дрожа, я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на маму. Она смотрит перед собой, в ее глазах блестят слезы, пряди волос подрагивают.

– То, что сказала донья Эулалия, – это неправда, верно? – Мой голос звучит как карканье. – Мама, скажи мне, что это неправда. Пожалуйста. – Я чувствую, что горю как в лихорадке, мамино молчание злит меня все больше и больше. – Когда ты собиралась мне сказать? До или после того, как продашь «Соль»?

Мамин взгляд в ярости устремляется на меня.

– Когда ты собиралась сказать мне, что все те консультации были ложью? – огрызается она. – Сегодня утром я говорила с твоей учительницей. Она сказала, что никаких консультаций не было. Ничего такого не было. Она сказала, что ты посещаешь кулинарный клуб. Готовишь, Ла- рисса?

– Да, готовлю! – кричу я. – И я на самом деле не так уж плоха в этом, но откуда тебе знать, если ты так и не потрудилась меня научить!

– Ты лгала собственной матери! – кричит в ответ мама.

– Я не хотела лгать, – протестую я, у меня вырывается первое рыдание. – Но как ты можешь смотреть на меня так, будто я только что предала тебя из-за того, что научилась готовить, когда ты продаешь «Соль» и даже не потрудилась мне об этом сказать?! Ты не можешь продать «Соль»! – Я задыхаюсь от слов, паника сжимает мою грудь.

– Если мне придется продать «Соль», я… – Мама замолкает, ее плечи напрягаются. Она выдыхает. – Ненавижу, когда мы ссоримся. Поверь, я перепробовала все. Но это правда, я выслушала то, что сказали «Сделки-Сделки», – признается она, и я качаю головой, потому что не хочу в это верить. – Мы обменялись несколькими сообщениями. Сначала мне нужно было хотя бы узнать, что они задумали в отношении пекарни. Кафе – не так уж плохо. Они сохранят здание таким как есть.

От гнева у меня вскипает кровь.

– Бабушка никогда бы этого не позволила!

– Твоя бабушка велела мне продать «Соль», так что не думай, что ты знаешь, чего бы она хотела, а чего нет.

Кажется, я ослышалась.

– Бабушка – что? – говорю я, слова вырываются как вздох.

– Filha, я не хотела тебе говорить, – начинает мама, но я больше не хочу это слышать.

Это уже слишком. Слишком невыносимо.

Бабушка, которую я знала, та бабушка, которую я знаю, никогда бы не велела маме продать «Соль».

В этом нет никакого смысла. Я взбегаю по лестнице.

– Ларисса! – снова окликает мама, но я врываюсь в свою спальню и захлопываю за собой дверь. Расхаживая взад-вперед, отправляю сообщение Педро.

ЛАРИ: Мы можем где-нибудь встретиться?

ПЕДРО: Эти тексты подделаны? Неужели «Сделки-Сделки» снова пытаются заставить нас сцепиться?

ПЕДРО: Мы исправим это вместе. Не волнуйся. Мы это исправим.

ЛАРИ: Прости.

ЛАРИ: Тексты не подделаны.

ПЕДРО: Это не очередная ложь?

ЛАРИ: Я не знала, что мама разговаривала с этим юристом. Прости. Мама некоторое время вела себя странно, но я понятия не имела, что она на самом деле разговаривает с ним.

ПЕДРО: Вела себя странно? Как?

Я смотрю на экран, в оглушительной тишине слыша только звук своего тревожного дыхания. Я должна была сказать ему раньше.

ЛАРИ: Она сохранила визитную карточку, которую оставил ей юрист «Сделок», когда приходил с предложением. Я не знала, как тебе сказать.

ПЕДРО: Почему ты не сказала?

Он возненавидит меня за это. Он возненавидит меня.

ЛАРИ: Я не знала, могу ли я доверять твоей семье, если она об этом узнает.

ПЕДРО: Я бы им не сказал.

ЛАРИ: Я знаю!

ПЕДРО: Правда? Потому что это больше похоже на то, что ты не доверяла мне.

ЛАРИ: Я доверяю тебе. Педро, я хотела сказать! Честное слово, я хотела сказать! Я просто беспокоилась о том, что сделает твоя мать, если узнает. Я пыталась защитить «Соль».

Никакого ответа. Мое сердце практически подскакивает к горлу.

ЛАРИ: Я облажалась! Но ты должен мне верить, когда я говорю, что доверяю тебе.

ЛАРИ: Педро?

ЛАРИ: Давай поговорим. Мне нужно тебя увидеть.

Точки появляются и гаснут, появляются и гаснут, и я смотрю на свой экран, затаив дыхание, пока они не исчезают совсем. Он во мне разочаровался.

ЛАРИ: Пожалуйста, мы можем поговорить лично? Позвольте мне все объяснить.

ПЕДРО: Я не хочу сейчас с тобой говорить.

Я швыряю свой телефон через всю комнату и сворачиваюсь калачиком на постели, накрыв голову подушкой, чтобы заглушить рыдания. Я не осмелюсь поднять глаза и увидеть, что он задернул занавески, отгораживаясь от меня навсегда.

Каждый раз, когда я чувствовала, что мама ведет себя странно, у меня не хватало смелости сказать ему. У меня не хватило смелости разорвать порочный круг, из-за которого продолжается вражда наших семей. Все это время я не видела ничего дальше вражды. Я так боялась предательства, а потом взяла и первая его предала.

Те часы, которые мы провели на пляже, все еще кажутся сном… Чем-то придуманным. Но вот обрушивается сокрушительная реальность.

Я теряю свой дом. И Педро я потеряла тоже.

40

ВОСКРЕСЕНЬЕ, 19 ИЮНЯ

На следующий день я провожу утро в своей комнате, чтобы избежать очередной ссоры с мамой. Ближе к вечеру наконец набираюсь достаточно смелости, чтобы отправиться на поиски ответов. Я иду на кладбище Ресифи – Парк дас Флорес.

Осторожно обхожу могилы, пока не замечаю дуб, который затеняет бабушкино надгробие. Это было последнее, что я увидела перед тем, как сбежала с похорон. В нескольких шагах передо мной на прохладном ветру колышутся ветви. Просто дерево. Но оно кажется мне гигантским.

Я осторожно приближаюсь, стараясь выровнять дыхание. Не хочу сердиться на бабушку. Не хочу на нее обижаться. И все же я больше не в состоянии сдерживать боль.

Мамины слова снова и снова прокручиваются в памяти. Твоя бабушка велела мне продать «Соль». Я качаю головой. Я всю ночь проворочалась с боку на бок, пытаясь понять, почему бабушка так сказала маме. И так и не смогла найти ответ.

Я продолжаю думать о том, что бабушка говорила мне в начале марта, когда ее положили в больницу. Она говорила, что ей приснилось, будто я снова маленькая и играю с сахарницей. «Я говорила тебе, что тогда подумала, что это знак? – говорила она. – Знак того, что ты предназначена «Соли». Ты всегда была на кухне».

Я думаю, именно тогда я впервые поняла, что бабушка… как бы это сказать…

Умом, конечно, я понимала, что она не поправится. Она была слишком слаба для химиотерапии. Ее организм не вырабатывал достаточного количества мочи. Пищеварительная система останавливалась. Живот день ото дня раздувался. Врачи приезжали каждую ночь и отводили нас в сторону, чтобы добавить новый орган к списку поврежденных частей тела.

Кишечник.

Матка.

Слизистая желудка.

Правая почка.

Легкие.

Болезнь быстро распространялась, устремляясь все выше и выше. И я знала, что последует за легкими. Знала, что она не поправится, но не хотела в это верить. Не с моей душой. Потому что, как и бабушка, я тоже верю в приметы. Верю в проклятия. Но больше всего я верю в счастливый конец. Такой, который бывает в теленовеллах, когда персонажи оправляются от худших трагедий, становятся сильнее и возрождаются.

Но бабушкин знак обо мне никак не мог быть правдой. Потому что я не предназначена для «Соли». Никогда не была предназначена для «Соли». И мы обе это знали. Точно так же, как знали, что чуда не случится и бабушка не поправится.

Может быть, знаки все-таки ненастоящие…

А если это так, то, наверное, я действительно не создана для собственного дома. Где вообще мое место?

Склонившись, чтобы положить букет подсолнухов на ее могилу, я замечаю, что там уже лежат другие подсолнухи, которым, может быть, день или два. Должно быть, их оставил кто-то, кто знал, что это ее любимые цветы. Может быть, донья Сельма?

Я провожу кончиком пальца по бабушкиному имени на надгробии.

– С тех пор, как ты ушла, у нас серьезные проблемы, – говорю я, сдерживая слезы. – Бабушка, что мама имела в виду? Ведь мне ты говорила, что во сне видела меня в «Соли».

Я ненавижу, что ее здесь нет, чтобы защититься. Чтобы сказать мне, что я ошибаюсь. Что это недоразумение.

Чтобы сказать мне, что…

Что она любит меня. Что все это – просто дурной сон. И она не оставила нас.

– Не знаю, зачем я здесь, на этом кладбище, как будто я могу найти тебя и убедить вернуться домой и все исправить. Как будто ты ушла из-за какой-то ссоры. Как будто я могу что-то исправить своими извинениями. – Я хватаю ртом воздух. – Что я сделала не так? Прости. Вернись. Пожалуйста, вернись.

Я долго плачу, прежде чем сталкиваюсь с правдой.

Бабушка не вернется. Ее больше нет.

И я ничего не могу сделать, чтобы вернуть ее, независимо от того, как долго я избегаю прощания.

Ужасная волна негодования захлестывает меня, как будто мама и бабушка, должно быть, наказывают меня за что-то. За то, что я не была хорошей дочерью. За то, что не унаследовала их кулинарный талант. За то, что я – паршивая овца в семье. Я всегда была обречена на одиночество, не так ли? Я никогда не принадлежала к их числу.

– Почему ты не научила меня готовить? Почему не позволяла мне позаботиться о «Соли»? Почему ты… почему ты должна была уйти, когда мы… когда ты нужна нам больше всего? Когда ты нужна мне? Ты обещала мне, что будешь со мной. Ты обещала! Зачем было говорить маме, чтобы она продала «Соль»? Почему ты отреклась от нас? За что? – Я закрываю лицо руками, чтобы заглушить свой крик.

– Не будь так строга к своей бабушке, – мягко произносит голос позади меня.

Я так горько плакала, что не заметила, что здесь есть кто-то еще. Когда я поворачиваюсь, на фоне заходящего солнца вырисовывается чей-то силуэт. Я прищуриваюсь, пытаясь разглядеть лицо.

А затем быстро вскакиваю на ноги, чтобы сеу Ромарио не возвышался надо мной. Без мамы рядом я не знаю, как себя вести. Я хочу убежать. В последний раз, когда я его видела, он выкрикивал ужасные вещи в адрес Педро. Мое сердце колотится от страха.

– Возможно, в конце концов она почувствовала, что закрыть «Соль» будет лучшим выходом для тебя и твоей матери, – говорит он. – Шанс начать все сначала без нее.

Он подходит ближе к могиле, и я понимаю, что он держит букет подсолнухов, точно такой же, как у меня.

– Что вы здесь делаете? – спрашиваю я, но он лишь грустно улыбается и заменяет старые подсолнухи новым букетом, который принес. – Вы не знали бабушку! Вы – ее враг! Откуда вы знаете, что подсолнухи – ее любимые цветы?!

Он не отвечает. Просто возится с цветами, пытаясь аккуратно расположить их так, чтобы они не заслоняли имя бабушки. Я жду в тишине, меня колотит нервная дрожь.

– Когда она заболела, – наконец говорит он, – я ездил навестить ее в больницу.

Я делаю шаг назад, страх наполняет мою грудь при одной мысли о том, что этот человек появлялся в больничной палате.

– Вы не имели права! Что вы ей сказали? Вы причинили ей боль?

Его глаза расширяются.

– Ларисса, нет. Нет. Я должен был увидеть ее… Я не cмог найти в себе силы сказать ей, как мне жаль… Не cмог… Не cмог сказать… Но я думаю, она поняла. Я… я пытаюсь убедить себя, что она поняла… И она… Она мне доверилась. Рассказала о «Соли». О том, что финансы в плохом состоянии. И она сказала, что собирается сказать Элис, чтобы она продавала пекарню. Она собиралась сказать Элис, чтобы та отпустила ситуацию… Чтобы начать с тобой новую жизнь, в которой вы обе будете свободны.

Это мамины слова. Неужели бабушка действительно ему доверилась? Нет, бабушка никогда бы этого не сделала. Она ему не доверяла.

Но опять же, бабушка, которую я знала, никогда не посоветовала бы маме продать «Соль».

Теперь я уже не уверена, в самом ли деле я вообще ее понимала. Я не знаю, чему верить.

– Я должен признать, что «Сахару» тоже пора закрывать двери, – добавляет он. – В этой экономике никого не интересует домашняя выпечка. Там есть место только для крупных промышленных пекарен. Я был упрям и не видел этого раньше.

В моем горле образуется болезненный комок. Если «Сахар» сдастся, то для «Соли» – или для других соседей – надежды не останется.

– Вы всю свою жизнь боролись за свою пекарню. Как вы можете вдруг взять и отказаться от своего собственного дома?!

– Я уже не тот, что прежде. – Его взгляд слишком долго задерживается на бабушкиной могиле, и у меня возникает ощущение, что сеу Ромарио говорит это и ей тоже. Он оглядывается на меня.

– Моя дочь устала, и она беспокоится о моем здоровье. Я надеялся, что мой внук позаботится о «Сахаре», но знаю, что он снова уедет, как только окончит школу. Он не любит «Сахар», как я надеялся, и мне надоело с ним ссориться. У меня больше нет причин держаться.

Я вижу слезы, которые он пытается скрыть. Я знаю, что он не до конца сдался.

Он нежно касается могилы рядом с бабушкиной. Могилы отца.

– Габриэль был чертовски хорошим работником, – говорит он. – Не умел ни готовить, ни печь, но заслужил свое место в моей пекарне.

Я не могу удержаться от улыбки. Я этого не знала.

– Папа не умел готовить?

– Габриэль? Даже кастрюльку риса не в состоянии был сварить. Но этот парень разбирался в бухгалтерии так, словно родился администратором. Настоящий гений. У него был настоящий талант вести дела «Сахара», как у моей матери. Он смотрел на все это, как на какой-то особый рецепт, который никто из нас не в состоянии прочитать. Если бы он был здесь, я знаю, «Сахару» ничего бы не угрожало. Я скучаю по нему каждый день. Мне не хватает его советов.

Я понятия не имела, что папа так много значил для него. Больше, чем служащий. Больше, чем протеже. Папа был ему как сын, судя по печальному взгляду, который сеу Ромарио бросает на его могилу.

Раньше я задавалась вопросом, насколько отец был вовлечен во всю эту вражду, и какую, должно быть, бурю вызвало то, что он влюбился в маму. У меня возникает чувство, что в истории моих родителей есть нечто большее, чем мама хотела бы мне рассказать.

– Вы… скучаете по моему отцу? – спрашиваю я.

– Каждый день! – не задумываясь, отвечает сеу Ромарио, и я слышу в его словах столько боли, что у меня наворачиваются слезы. – Я даже скучаю по его неуклюжести, – криво усмехается он, совсем как Педро. Вернее, наоборот. – Габриэль был единственным, кто меня понимал. Понимал мое виˆдение «Сахара». Верил в традиционные рецепты. Любил мамины пироги с гуавой. Заботился о «Сахаре» так, как никто никогда не будет забо- титься.

– Педро тоже заботится, – вырывается у меня, и сеу Ромарио выглядит немного озадаченным.

– Откуда ты знаешь? – спрашивает он.

Может быть, я перешла черту. Я не должна заступаться за Педро. Но сеу Ромарио смотрит на меня выжидающе, словно человек, который хватается за соломинку, и я ничего не могу с собой поделать.

– Оттуда же, откуда вы знаете, какие у бабушки любимые цветы, – говорю я и замечаю в его глазах искру понимания.

Я пришла на кладбище, чувствуя себя такой потерянной, но мне интересно: а вдруг это бабушка привела ко мне сеу Ромарио, чтобы он оказался рядом, когда я не смогла услышать ее сквозь всю эту боль. Чтобы объяснить, что она просто пыталась уберечь меня и маму. Сеу Ромарио смотрит на бабушкину и папину могилы, и я вижу в его глазах нежность, которая возрождает во мне надежду на будущее. Вражда однажды закончится. Я просто это знаю.

– Спасибо вам за то, что вы любили бабушку и папу, – говорю я.

И он вдруг разражается рыданиями. Хотела бы я знать, что сказать. Что сделать, чтобы утешить его. Но теперь, когда я знаю, что он на самом деле чувствует, я не сдерживаю собственных слез, как в ту ночь, когда он пытался выразить нам свои соболезнования. Мы плачем вместе.

– Это правда! – признает он. – Я любил ее и так и не смог сказать ей, что люблю! И я любил Габриэля как сына. Вот почему я до конца жизни обречен нести вину за потерю их обоих! – Он не может отдышаться, и я стою рядом с ним, беспокоясь о его давлении. Его плач перерос во что-то более болезненное. Что-то, что выглядит так, словно вгрызается ему в грудную клетку, бог знает сколько удерживаемое в ловушке. Я вытираю глаза тыльной стороной ладони, пытаясь уговорить его успокоиться, не позволить горю захлестнуть его, ради его здоровья.

– Давайте я принесу вам немного воды, – предлагаю я.

Но он отрицательно качает головой.

– Я потерял их! – снова восклицает он.

– Вы их не теряли, – говорю я, и в моем голосе слышится душевная боль. – Их забрали бабушкина болезнь и несчастный случай с папой. Пожалуйста, не вините себя за то, что нам неподвластно.

Он снова качает головой, ему все еще трудно говорить.

– Я подвел ее! И подвел Габриэля! Я… я прогнал собственного крестника!

Крестника?! Я так ошеломлена, что смотрю на него, не в силах больше вымолвить ни слова.

Он хватается за край папиной могилы, как будто боится, что под ним разверзнется земля.

– Он мертв! Он мертв… из-за меня!

41

ВОСКРЕСЕНЬЕ, 19 ИЮНЯ

– Папа был крестником сеу Ромарио?!

Какой бы спокойной ни пыталась я казаться по дороге домой с кладбища, слова вырываются из меня, едва я вижу маму на кухне «Соли».

В том, как она смотрит на меня, есть пугающая напряженность. Драматизм долго хранимого секрета.

– Это неправда, – автоматически отрицает она. – Кто тебе сказал?

После того как я проводила сеу Ромарио домой, чтобы убедиться, что после стольких пролитых слез с ним все в порядке, он попросил меня забыть все, что он говорил. Попытался пойти на попятную, сказав, что только считает себя крестным отцом, а Габриэль на самом деле не был его крестником, но я знаю: то, что он сказал мне на кладбище, было правдой.

Чего я не знаю, так это почему я – последний человек, узнавший, что мой родной отец был практически Молина.

– Не важно, кто сказал. И тебе не нужно это отрицать. – Я подхожу на шаг ближе к маме. – Все в порядке. Ты можешь сказать мне правду.

Мама сжимает кулаки над прилавком, костяшки ее пальцев белеют.

– Я считала, что защищаю тебя, – говорит она со вздохом, наконец сдаваясь. – Сеу Ромарио всегда был манипулятором. Он спросил твоего отца, не хочет ли тот стать его крестником, прекрасно зная, что у Габриэля не осталось семьи во всем мире. Заставил его почувствовать себя так, словно его усыновили. Манипулировал, конечно, чтобы навсегда заставить Габриэля чувствовать себя морально обязанным «Сахару».

Так, значит, это правда. Я должна бы разозлиться. Но, как ни странно, я испытываю огромное облегчение, услышав правду о прошлом папы и Молина. Я понимаю, что причина – в том, что мы с мамой…

Мы разговариваем друг с другом. Наконец-то.

– Почему ты мне не сказала?

– Не хотела, чтобы ты росла, думая, что твой отец тоже был врагом!

– Папа никогда бы не стал мне врагом. У него могла быть фамилия Молина, и мне было бы все равно. Он мой отец. Я все равно его люблю.

Мама обхватывает себя руками и разражается рыда- ниями.

– Мне нужно было защитить его память, – тяжело дыша, говорит она. – Ты говоришь, что все еще любишь его, но моя родная… моя родная мать видела в нем Молину! И ты не представляешь, через сколько страданий мы с ним прошли из-за этого! Я должна была… Ларисса, я должна была убедиться, что ты свободна от тех же сомнений – любых сомнений – относительно твоего отца.

У меня сводит живот.

– Бабушка не любила папу?

От потрясения мой голос звучит так тихо, что я удивлена, что мама меня вообще слышит.

Она кивает, ее глаза блестят от слез.

– Она видела в нем одного из них. Долгое время она ненавидела Габриэля.

Это уже слишком.

– П-почему?

– Потому что Габриэль считал, что нашим пекарням лучше быть союзниками, чем врагами. Потому что какое-то время я тоже в это верила, и она винила его в этом. – Мама прикусывает нижнюю губу, чтобы сдержать боль от воспоминаний. – Однажды мы с твоим отцом решили испечь пирог «Соли» и «Сахара» в качестве символического жеста. Мы были глупы. Но мама и сеу Ромарио поймали нас. Они не понимали, что мы пытались сделать. Мама хотела, чтобы он держался от меня подальше. Молина назвал его предателем. И тогда мы покинули Олинду. Поженились без их благословения.

Меня начинает обволакивать вся правда о вражде наших семей.

Удушающая правда.

Я смотрю на потолок, и все светильники вращаются, вращаются…

– Это не та бабушка, которую я знала…

– Я знаю, тяжело слышать, что у человека, которого ты любишь больше всего, есть свои убеждения, но, честно говоря, Лари, это не значит, что она не любила тебя, и это не значит, что ты должна перестать любить ее.

Я не знаю, что причиняет больше боли. То, что бабушка ненавидела папу. Или то, что мама думает, будто я бы отвернулась от него, если бы узнала, что он – крестник сеу Ромарио. Все это превращается в один большой, уродливый комок боли, который высасывает из комнаты весь кислород.

Я неуклюже лезу через заднюю стойку, опрокидывая какую-то посуду, пока мне не удается широко распахнуть окно. Некоторое время сижу на подоконнике, вдыхая задувающий внутрь холодный ночной ветерок.

– Лари, поговори со мной.

Я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на нее.

– Что случилось, когда ты забеременела? Когда твоя мама услышала, что у тебя будет ребенок от мужчины, которого она считала Молиной? Она и меня возненавидела?

Мама выглядит озадаченной.

– Лари, нет. Бабушка тебя любила.

– Не понимаю. – Я отвожу взгляд. – Она ненавидела папу. Она, должно быть, ненавидела меня как его продолжение!

– Она сразу же тебя полюбила. Никогда не сомневайся в этом. Пожалуйста, меня убьет мысль, что ты сомневаешься в любви своей бабушки.

Я спрыгиваю с подоконника, чувствуя себя немного неуверенно. Мысленный образ сеу Ромарио, винящего себя в смерти папы, продолжает крутиться у меня в голове.

Есть что-то, что она не рассказывает мне о несчастном случае с папой. Мама и бабушка всегда отказывались ехать по проспекту Кокейраис, всегда со страхом говорили об этой улице. Но есть и что-то еще. Что-то, что я никак не могу ухватить.

– Что именно произошло в тот день, когда папа попал в аварию? – спрашиваю я.

Мама выглядит отчаявшейся.

– Кто тебя всем этим кормит?

– Что случилось? – Слезы катятся по моим щекам. – Я сыта по горло тем, что меня держат в неведении.

Она опускает голову, как будто изнемогает под тяжестью разговора.

– Твой отец, он… В тот вечер он пришел поговорить с сеу Ромарио и твоей бабушкой. Надеялся, что они заключат перемирие, когда я забеременела. Он хотел, чтобы в твоей жизни была бабушка. Надеялся, что ты сможешь вырасти в мире, где вся твоя семья будет вместе.

– А потом?.. – осторожно спрашиваю я, потому что на данный момент не совсем уверена, что хочу это знать.

– Этот ужасный человек назвал его предателем и велел уезжать и никогда не возвращаться!

– А… бабушка?

Мама прерывисто вздыхает.

– Она даже не выслушала его. Я осталась в «Соли», пытаясь заставить маму поговорить хотя бы со мной. Габриэль отправился прокатиться, чтобы проветрить голову. И тогда он… с ним произошел несчастный случай, и мы… Мы потеряли его навсегда.

Я прикрываю рот обеими руками.

Мама продолжает, словно в оцепенелом трансе, переживая все заново.

– Несколько месяцев спустя родилась ты. И твоя бабушка пыталась исправить то, что тогда сломала. Она умоляла меня дать нашей семье последний шанс. Поклялась, что никогда не втянет тебя в семейный бизнес. Чтобы уберечь от этой вражды.

Мое сердце колотится о грудную клетку. Так вот что с самого начала было моим кулинарным проклятием. Вина моей семьи – в том, что она держала меня подальше от кухни – подальше от «Соли» – из страха, что я пострадаю так же, как папа.

Тихие слезы катятся по моему подбородку.

Мама нервно смотрит, как я плачу, как будто не знает, как меня утешить.

– Не плачь, filha. Вини меня. Это все моя вина. Я должна была остановить Габриэля той ночью, но я не смогла. Я позволила ему уехать!

У меня разрывается сердце, когда я слышу, как она это произносит.

– В том, что случилось с папой, нет твоей вины.

– Это моя вина. И я оставалась здесь все эти годы, чтобы заплатить за то, что виновата в его смерти! Я боролась за «Соль». Теперь ты мне веришь? Веришь, что я сделала все, что могла, чтобы противостоять «Сделкам-Сделкам»?!

Я смотрю на нее, на то, как опухают ее глаза, а на лице появляется выражение сожаления и боли.

– Мама, – успокаиваю я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, хотя сердце, кажется, выпрыгивает из груди.

– Продавать «Соль» было последним, чего я хотела. Это заставляет меня чувствовать, что смерть твоего отца, его страдания, его попытки объединить Молина и нашу семью оказались напрасны. Как будто эта пекарня, такая непокорная, может просто исчезнуть, как пыль на ветру?! – Она хватает меня за руку. – Это моя вина, что я нарушаю данное себе обещание и продаю «Соль». Но, по крайней мере, я знаю, что ты будешь свободна следовать своим мечтам.

– Мама, в его смерти нет твоей вины, – повторяю я. – Я не хочу, чтобы тебя связывали «Соль» и чувство вины. Ты можешь следовать за своими мечтами.

– Моя мечта – это твое будущее! – восклицает мама. – Ты будешь первой…

– Нет, – перебиваю я. – О чем мечтаешь ты? Ты все еще можешь делать все, что захочешь, – говорю я, придвигая поближе один из ее блокнотов.

Я открываю его на странице, заполненной каракулями. Эскизы, которые она готовила для вечеринки дочери доньи Фернанды. Необычные дизайны, размещение столов. Но есть и платья. Обувь. Все то, что она рассеянно рисовала во время телефонных звонков.

– Смотри! Ты такая талантливая! – говорю я, но мама закрывает блокнот. – Я знаю, что ты мечтала заниматься дизайном одежды. Так вот почему бабушка сочла нужным сказать тебе, чтобы ты отказалась от «Соли»? Потому что она хотела, чтобы ты наконец стала свободной и нашла свой путь? Мама, ты можешь открыть ателье, если захочешь. Только не продавай «Соль». Я бы хотела позаботиться о здешних делах, когда закончу учебу. Позволь мне позаботиться о «Соли». Просто позволь мне…

– Ларисса, нет, – прерывает она. – От этой пекарни одни неприятности. Я не была бы хорошей матерью, если бы позволила тебе унаследовать убыточный бизнес. Кучу долгов. Я цеплялась за «Соль» столько, сколько могла, но сейчас мы можем потерять все, а я не могу оставить тебя ни с чем.

– Но я…

– Тебе нужна финансовая стабильность. Это предложение от «Сделок» – наш единственный вариант. И тогда мы начнем нашу жизнь заново. Ты будешь первой Рамирес, которая поступит в университет!

Сегодня мама излила мне свое сердце. Сейчас нет смысла скрывать правду.

– Я не хотела тебе врать, – начинаю я, – насчет консультаций. Насчет кулинарного клуба. Я не знала, как тебе сказать… Но я не хочу изучать экономику. Не хочу быть бухгалтером. Это были папины мечты. Мои – совсем другие. Я хочу поступить в Гастрономическое общество и стать пекарем. И я хочу позаботиться о «Соли». И я… я хочу, чтобы ты дала мне шанс все исправить, – умоляю я, и мой голос звучит так грубо из-за всех секретов, которые я от нее скрывала. – Я бы хотела… Я бы хотела, чтобы ты поддержала меня.

Мама выглядит такой усталой.

Я жду, что она начнет кричать, что знает, что для меня лучше. Я жду, что она разочаруется. Но вместо этого мама меня обнимает. И этот жест настолько внезапен, что я застываю как статуя.

– Я люблю тебя, – говорит она. – Я – твоя мама. Я всегда буду тебя поддерживать.

Когда у меня вырывается первое рыдание, я с трудом могу поверить, что оно принадлежит мне. Я издаю ужасный гортанный звук в ее объятиях. И вдруг окружающая меня каменная стена рушится. Мне кажется, что моя грудь вот-вот взорвется, когда я пытаюсь сдержать слезы, но они сильнее меня. Дрожа, я утыкаюсь в мамино плечо.

Она обнимает меня крепче.

Я так долго ждала этих объятий. Объятий, которых не стало несколько месяцев назад в больнице, когда сказали, что бабушка не поправится. Объятий, которых не было, пока мы наблюдали, как распространяется бабушкина болезнь. Объятий, которых не было на кладбище, когда бабушкин гроб засыпа́ли подсолнухами. Объятий, которых не было, когда мы вернулись в «Соль», только мы двое, напуганные тем, что нам нужно продолжать жить без бабушки.

– Я тоже тебя люблю, – отзываюсь я. – Я так по тебе скучала.

– Я не ожидаю, что ты поймешь мои причины, но я все это время держала тебя подальше от кухни, потому что не хотела, чтобы тебе было так же больно, как мне. Как было больно твоему отцу. Я просто не рассчитывала на то, что ты, ну… окажешься слишком похожа на внучку своей бабушки. И я думаю… Я больше не буду тебе мешать. Я не собираюсь мешать девушке с северо-востока научиться готовить хотя бы кускус.

– Что? – У меня бешено колотится сердце. – Ты меня научишь?

– Если ты серьезно относишься к кулинарной школе, как ты думаешь, они примут тебя, если ты даже не умеешь готовить кускус?

Я улыбаюсь.

– Я дочь своей матери.

Мама сквозь слезы одаривает меня улыбкой. Это похоже на начало окончательного наведения мостов. Она берет пакет с кукурузным кускусом и протягивает его мне.

– Итак, секрет приготовления рассыпчатого кускуса заключается в том, что…

Внезапно все погружается во тьму.

– Что случилось? – Меня захлестывает паника.

– Уведомление об отключении.

В темноте, которая обрушивается на «Соль», мечтам и надеждам словно не остается места.

По тому, как мама хватает спичечный коробок и дрожащими руками зажигает несколько свечей, я чувствую ее беспокойство за мое будущее. Она выглядит такой испуганной и смущенной, когда поворачивается, чтобы вывести меня из кухни.

– Я не могу позволить тебе унаследовать обанкротившуюся пекарню. Построй себе будущее в другом месте, filha. А об этом месте забудь. – Ее голос звучит сдавленно от слез. – И я тоже постараюсь забыть о нем. В пятницу я пойду на встречу в «Сделки-Сделки».

Я никогда не смогу забыть «Соль», даже если попытаюсь. Я зашла слишком далеко, чтобы сейчас сдаваться, поэтому упираюсь изо всех сил.

– Ты можешь показать мне, как готовить кускус? – спрашиваю я.

– Я продаю «Соль», Лари, – еще решительней повторяет мама. – Я не мешаю тебе ходить в кулинарную школу, но на эту пекарню больше нет надежды. Я не позволю тебе утопить свое будущее в долгах.

– Пожалуйста! – настаиваю я. – Просто научи меня готовить.

– Лари… хорошо, – сдается мама.

Дрожащими руками она ведет меня в полумраке, показывая, как готовить кускус в маленькой пароварке на газовой плите. Когда по кухне распространяется аромат кукурузы, мама притягивает меня в объятия. И я понимаю, что я не одинока. Не только потому, что я с мамой, но и потому, что бабушка и прабабушка тоже здесь.

«Соль» всегда была мечтой, о которой мы грезили все вместе.

Наша связь поможет мне пережить все, что бы ни случилось к концу недели.

42

ПОНЕДЕЛЬНИК, 20 ИЮНЯ

Когда в понедельник я захожу в кулинарный клуб, там вовсю гремит музыка.

Школа закрыта на зимние каникулы, но мы решили встретиться, чтобы завершить занятия и попрощаться. Синтия и Виктор у стойки замешивают тесто для пирога. И я с удивлением вижу стоящего рядом с ними Пэ-Эс. Это похоже на то, как все начиналось в тот первый день, когда я пришла, чтобы выполнить условие Пиментель, чтобы заработать дополнительный кредит баллов.

Я замираю в дверном проеме, когда замечаю за их спинами Педро. Он замешивает – скорее, лупит – тесто для хлеба, его рукава закатаны до плеч, обнажая бицепсы.

Горячий румянец пробегает по моей коже.

– Заклинательница смузи!

Пэ-Эс встречает меня у двери и протягивает руки, чтобы заключить в объятия. Все головы поворачиваются ко мне.

– Пэ-Эс! Ты что здесь делаешь? – спрашиваю я.

– Моей семье понадобилось решить несколько дел в городе, и я приехал, чтобы получить свои копии документов. Ты по мне сильно скучала? – отзывается он, стараясь казаться веселым, но, судя по нервным взглядам, которые Синтия и Виктор продолжают бросать за его спиной, у меня такое чувство, что они все знают, что произошло. Или, по крайней мере, что что-то произошло. – Пойдем поболтаем. – Он пытается вывести меня из кухни, но я упираюсь.

– Мне нужно извиниться перед Педро, – говорю я.

– Не знаю, что произошло между вами двумя, но он в ужасном настроении, – шепчет мне Пэ-Эс. – Когда я спросил о тебе, он чуть не прогнал меня обратно в Каруару. Поверь, сейчас неподходящее время к нему приближаться.

– Я должна это сделать, – настаиваю я и протискиваюсь мимо Пэ-Эс. – Педро, мы можем поговорить?

– Пожалуйста, не сейчас, – говорит Педро, даже не глядя мне в глаза.

В моем горле образуется болезненный комок.

– Я пришла извиниться.

– Я не хочу ничего слышать. – Педро резким движением развязывает свой фартук, бросая его на крючок в стене. – Я пошел. Когда будете уходить, уберите все на место и заприте дверь.

– Педро, я знаю, ты ненавидишь меня, но просто дай мне шанс, – умоляю я, изо всех сил стараясь, чтобы мой голос звучал ровно. – Один, последний шанс? А потом я оставлю тебя в покое. Обещаю.

Педро останавливается. Медленно поворачивается, чтобы посмотреть на меня, его плечи напряжены.

Синтия, Виктор и Пэ-Эс выходят, желая мне удачи, чтобы мы с Педро могли поговорить наедине.

Я стою, дрожа. Я знала, что это будет нелегко.

– Я не знала, что мама обсуждала что-то со «Сделками», – начинаю я. – Она хочет продать «Соль», но я клянусь, что она еще не принимала никаких предложений.

Он косится на меня.

– Как я могу сейчас тебе доверять, если ты не сказала мне даже о том, что у твоей матери просто была визитная карточка?

– Прости. Я должна была тебе сказать.

Он смеется с издевкой, и в этом смехе мне слышится боль.

– Почему так сложно было мне сказать? Мы могли бы попытаться все уладить вместе. Но ты недостаточно мне доверяла. Я сделал что-то, что заставило тебя усомниться во мне?

– Я не сказала тебе, потому что… – Я качаю головой. – Потому что я сама не хотела верить в то, что моя мама когда-нибудь решит продать «Соль». И потому что… Я думаю… Думаю, я беспокоилась, что ты расскажешь своей семье, и они пойдут и продадут «Сахар». Но это было раньше. Это было до того, как я научилась доверять тебе, клянусь!

Педро пристально смотрит на меня.

– Но ты все равно мне не сказала.

Я чувствую себя ужасно. Но с этим ничего не поделаешь.

– Педро, прости.

Он на секунду закрывает глаза, делая глубокий вдох. Когда он открывает их снова, они наполнены таким сожалением, что это разбивает мне сердце. Я не знаю, смогу ли я это исправить.

– Я не могу не думать о том, что твоя мама могла подставить мою маму, чтобы она потерпела неудачу, чтобы самой первой успеть продать «Соль».

– Ты знаешь, что это неправда.

– Моя семья обанкротится, – качает он головой. – Ты понимаешь, почему я… Лари, просто скажи мне правду. Ты… использовала меня?..

– Использовала тебя?!

Педро выглядит растерянным.

– У меня в голове сейчас полный кавардак. И я… я не понимаю. Я думал, ты и я… Ты пыталась отвлечь меня, чтобы твоя мать могла продать «Соль»?

У него хриплый голос, как будто он плакал. Я просто смотрю на него в ошеломленном молчании. Меня убивает, что он может так легко вернуться к тому, чтобы видеть во мне человека, способного сделать что угодно, лишь бы навредить его семье.

– Педро.

– Конкурс тоже был ложью? Ты ведь даже не собиралась на него, не так ли? Я бы приехал туда в четверг, а где была бы ты? Помогала матери собирать документы для встречи со «Сделками» в пятницу? Чего я не понимаю, так это зачем заходить так далеко, чтобы навредить моей семье. Зачем? Тебя к этому подтолкнула мать, или?..

– Педро!

Я не могу сдержать слез.

Его глаза блестят, и он смотрит в сторону. Я знаю, он терпеть не может показывать свою уязвимость.

– Посмотри на меня, – прошу я, и он поднимает взгляд, стиснув зубы с такой силой, будто даже зрительный контакт причиняет ему боль. – Не было никакого плана против вашей семьи. Я бы никогда не сделала ничего, что могло бы причинить тебе боль, и не солгала бы тебе подобным образом. Я этого не знала, но моя мама поддерживала связь со «Сделками», потому что хотела знать, какие у нее варианты. Она напугана. Мы все напуганы. Но она не подписывала никаких контрактов. Никаких. И я не рассказала тебе о визитке, потому что боялась, что твоя мама узнает и подумает именно то, что она сейчас думает. Ты знаешь, что твоя мама…

– Ларисса, самое худшее даже не в том, что ты солгала мне. – Он выглядит опустошенным. – Дело в том, что после всего, через что мы прошли вместе, ты все еще предвзято относишься к моей семье. Как это у вас говорится?.. – Он кашляет, чтобы прочистить горло. – Не доверяй ни сковородкам с тонким дном, ни семье Молина, верно?

Я утвердительно киваю, мое горло сжалось так, что я не могу дышать.

Он грустно усмехается.

– Был ли я когда-нибудь для тебя кем-то еще, кроме как просто еще одним ненадежным Молиной?

Прежде чем я успеваю ответить, он вылетает из кухни.

Я закрываю лицо руками, но не могу сдержать слез. Не знаю, как долго я так стою, пока не слышу перед собой шарканье. Задыхаясь, я поднимаю взгляд, надеясь, что он вернулся, но вместо этого вижу затуманенными глазами Пэ-Эс, Виктора и Синтию.

Пэ-Эс мягко приподнимает мой подбородок, чтобы я посмотрела на него.

– Признаюсь, мы немного подслушивали. Извини. Но позволь мне сказать тебе вот что. Время все исправит. Ты уже прошла долгий путь, не так ли? Дай ему время.

– Нет. – Я качаю головой. – Это не просто ссора. На этот раз я действительно все испортила. Я предала его доверие.

– Он простит тебя, – вторит Виктор.

– Время никогда ничего не залечивало между нашими семьями, – говорю я. – Оно только ухудшало ситуацию.

Синтия смотрит внимательно, изучая мое лицо.

– Ты влюбилась в него, верно? – спрашивает она.

– Я люблю его, – признаюсь я, и слова выходят естественными и правдивыми.

Они смотрят друг на друга и улыбаются.

– Тогда что ты здесь до сих пор делаешь? – Пэ-Эс толкает меня локтем в плечо, как раньше, когда подталкивал меня к плите. На этот раз он подталкивает меня к двери. – Беги за ним!

43

ПОНЕДЕЛЬНИК, 20 ИЮНЯ

Я бегу по школьным коридорам, пытаясь найти Педро, пока не понимаю, что он, возможно, уже покинул здание.

Несмотря на проливной дождь, спешу на парковку. Его велосипед все еще прикован цепью к воротам, но задняя шина спущена. Если он направляется домой, ему придется сесть на автобус.

Я разворачиваюсь и бегу к автобусной остановке.

У обочины – лужи воды, уже выплескивающиеся на тротуар с каждой проезжающей машиной. Прищурившись за стеклами очков с дождевыми разводами, я замечаю отъезжающий автобус. Педро, наверное, в нем! Я машу руками над головой, чтобы он остановился, но автобус не замедляет ход. Когда он проезжает мимо, его колеса врезаются в затопленные участки дороги, окатывая меня волной грязной воды.

Я и не знала, что могу промокнуть еще больше. По щиколотку в воде я бегу за автобусом, крича: «СТОЙТЕ! ПОЖАЛУЙСТА!»

Но он уезжает.

Глаза печет от слез, а лоб, кажется, пылает. Все вращается. Деревья. Дома. Залитая дождем дорога. Я присаживаюсь на корточки, обхватив голову руками.

Я все испортила. Не имеет значения, сколько раз я буду бегать за Педро, чтобы извиниться. Если он не хочет, чтобы я была с ним, я ничего не смогу поделать…

Я не знаю, как долго я остаюсь в таком состоянии. Но в конце концов понимаю, что дождь прекратился. Я все еще вижу, как частые капли падают на дорогу, но они не попадают на меня. Как будто я нахожусь в защитном пузыре. Как будто…

Педро стоит, держа свою куртку над моей головой, как импровизированный зонтик.

Я рывком поднимаюсь на ноги.

– Я думала, ты уехал…

– Я все еще здесь.

Тупая боль разливается в моей груди.

– Прости. Я совершила ужасную, ужасную ошибку, скрывая что-то от тебя, и, если потребуется, я проведу остаток своей жизни, прося прощение, но… пожалуйста, я не собираюсь возвращаться к вражде. Я отказываюсь это делать.

Он смотрит на меня настороженно, как будто пытается меня разгадать.

– Я не хочу терять «Сахар», – немного расслабляясь, говорит он. – Я знаю, что мой дедушка, ради его собственного здоровья, должен уйти на покой. Но я хочу доказать ему, что он может доверять мне в борьбе за «Сахар». – Я вижу выражение в глазах Педро, его боль от того, насколько он нуждается в одобрении деда. – И я не потерплю неудачу. Кулинарный конкурс – моя единственная надежда. Мы все еще собираемся соревноваться вместе?

Я борюсь со слезами, наворачивающимися на глаза.

– Если ты хочешь, – говорю я. – Это и моя единственная надежда сохранить «Соль».

– Откуда мне знать, что я могу тебе доверять и что ты будешь там в четверг? – спрашивает он.

Я смотрю ему в глаза, желая, чтобы он увидел в моих глазах правду.

– Я там буду.

Некоторое время мы молчим, слушая, как дождь барабанит по его куртке над нами.

Я чувствую, как между нами ширится старая пропасть, и я в ужасе от того, что все может вернуться на круги своя.

– Ненавижу это, – говорю я. – Что будет с нами, когда конкурс закончится? Вражда вернется, как прежде?

Педро остается бесстрастным. Я чувствую, что это прощание навсегда. Как будто у нас никогда больше не будет шанса поговорить так, чтобы другой выслушал. По-настоящему выслушал.

– В прошлый раз, когда мы разговаривали, ты упомянул своего отца, – говорю я, и Педро сразу же ощетинивается. – У меня не было возможности сказать тебе, как бы я хотела быть рядом с тобой. Чтобы сказать тебе, что ты не являешься неблагодарным из-за того, что уезжал из дома. И я не знаю, перехожу ли я здесь черту, но думаю, есть кое-что, что тебе нужно знать. Кое-что о твоем дедушке.

И я рассказываю ему о своей неожиданной встрече с сеу Ромарио на кладбище. Педро слушает меня с застывшим выражением лица.

– Я не в курсе, знал ли ты о прошлом моего отца в «Сахаре» и о том, как он погиб, – говорю я. – Но твой дедушка любил его как сына. Может быть, когда сеу Ромарио упрямится, когда он кричит на тебя, требуя, чтобы ты уважал традиции, когда он отказывается меняться, он просто пытается почтить память моего отца. Может быть, он просто хочет оставить все так, как оставил мой отец. Это все чувство вины, Педро. Он любит тебя.

Педро отводит глаза. Подъезжает очередной автобус.

– Я должна ехать, – говорю я, сдерживая слезы. Педро по-прежнему не смотрит на меня. – Дашь мне знать, когда захочешь встретиться, чтобы испечь наш пирог для конкурса?

По-прежнему ничего. У него на челюсти дергается мышца. Вот и все. Я потеряла его навсегда.

– Пока, Педро.

Я быстро сажусь в автобус, не оглядываясь, чтобы он не увидел, как я плачу. Забираюсь на заднее сиденье и прислоняю голову к окну. Стекло исполосовано дождем. Кондиционер работает на полную мощность. Я сижу, дрожа, обхватив себя руками за талию, но не только потому, что мерзну. Потому что я чувствую, что только что потеряла часть себя.

Когда Педро садится рядом со мной и осторожно кладет свою куртку мне на колени, я вздрагиваю.

– Ты так простынешь, – говорит он.

Мое сердце бьется в груди так быстро, что у меня кружится голова.

– Почему… почему ты здесь?

Я надеваю его куртку, и меня сразу же окутывает его запах.

– Я думал, что недостаточно хорош для деда, и все это время понятия не имел, что он… Он чувствовал вину за смерть твоего отца.

Мы еще немного говорим о моей встрече с его дедушкой и о долгой беседе, которая после этого состоялась у меня с мамой. Он внимательно слушает, но в его глазах читается горечь. Противоречивые чувства. Мое сердце разрывается, когда я вижу его таким.

– Ты ни в чем не виноват, – говорю я. – Твой дедушка застрял, пытаясь почтить память моего отца. Как и моя мама.

Он смотрит на меня, его глаза блестят от слез.

– Спасибо, что рассказала мне. Уверен, тебе тоже было тяжело услышать все это от деда.

– Так и было, – признаю я. – Но теперь я немного лучше его понимаю.

Педро хмурится.

– Понимаешь?

– Я поняла, что он любил моих бабушку и отца, – говорю я, и глаза Педро расширяются. – И что он любит тебя больше всего на свете. Он принимал неверные решения, но я… Я надеюсь, вы двое найдете способ все испра- вить.

Он долгую секунду смотрит на меня, его глаза изучают мое лицо, путешествуют по моим губам, и я понимаю, что он думает о нас. Оценивая, есть ли у нас шанс все исправить. Но мне не следует слишком на это надеяться. Я причинила ему боль, и он имеет право защищаться. Я могу сказать, что он оценивает, может ли мне доверять. Мое сердце замирает, когда выражение его лица становится жестким, потому что я знаю, что он все еще что-то чувствует ко мне, но борется с этим.

Может быть, Пэ-Эс, Виктор и Синтия были правы, когда советовали дать ему время. Я больше ничего не могу сделать или сказать. Теперь Педро решать, дать ли нам еще один шанс. Или не давать.

– Что, если я не хочу слышать извинений на эту тему? – произносит он. – Что, если для этого уже слишком поздно? Что, если я устал чувствовать себя так, будто я всегда недостаточно хорош?

Педро отводит взгляд, скрещивая руки на груди. Я не знаю, что ответить. Упрямые слезы скатываются по моему подбородку, и я тоже смотрю в окно, чтобы спрятать лицо.

Мы продолжаем ехать в молчании. Больно, что на мне все еще надета его куртка, его запах окутывает меня воспоминаниями о ночи на пляже, когда во всем мире существовали только он и я, такие близкие, а наши проблемы казались далекими, как звезды на небе.

Автобус внезапно сворачивает. Пассажиры кричат. Я отшатываюсь влево, врезаясь в Педро, и он обнимает меня, защищая.

Пассажиры вытягивают шеи, пытаясь увидеть, почему автобусу пришлось так резко свернуть, и мы делаем то же самое. Водитель автобуса встает, вытирая лоб полотенцем для рук.

– Наводнение на проспекте усиливается, – объявляет он. – Машины ломаются по всей дороге. Я чуть не врезался в одну из них!

Только теперь до меня доходит, что я села не на тот автобус. Это не тот маршрут, которым я обычно езжу домой. И этот автобус привез меня прямо на проспект Кокейраис. У меня кровь стынет в жилах.

– Я не должна здесь быть, – бормочу я, и меня захлестывает паника.

– Мы не можем ехать дальше? – спрашивает пассажир, и другие подхватывают его вопрос.

Водитель автобуса нервно машет руками.

– Я не рискну. Я остановлюсь здесь.

Люди протестуют, но водитель открывает дверь и выходит наружу.

– Что? – вскрикиваю я.

Я выглядываю в окно. Снаружи, насколько хватает глаз, вода. Пара машин медленно пытается пробраться через реку, в которую превратился проспект.

Женщина на маленькой машинке проезжает мимо, следуя за грузовиком. Я смотрю, как она сжимает руль, высунув голову из окна, чтобы оценить, насколько глубоко затапливает ее машину. На заднем сиденье ее машины – двое детей.

Я много раз видела, как это бывает. Небольшие автомобили следуют за грузовиками, подпадая под ложное впечатление безопасности на затопленной дороге.

– Это проспект Кокейраис, – говорю я себе под нос, паника во мне нарастает. – Место, где погиб папа.

Взгляд Педро скользит по мне с оттенком страха.

44

ПОНЕДЕЛЬНИК, 20 ИЮНЯ

Мы стоим посреди проспекта по колено в воде, которая становится все глубже по мере того, как дорога спускается в туннель. Я слышу, как несколько человек кричат позади меня, направляясь к тротуару. Мужчина передо мной поскальзывается, но женщина поднимает его на ноги. Он нервно чертыхается.

Я так ошеломлена паникой, что не сразу понимаю, что Педро пытается привлечь мое внимание. Теперь он стоит передо мной и держит меня за плечи, его лицо так близко к моему, что я чувствую его дыхание на своих губах.

– Все будет хорошо. Я обещаю. – Он застегивает надетую на мне куртку, натягивая капюшон мне на голову. – Держись поближе к другим пассажирам и начинай двигаться к тротуару, хорошо?

Я киваю, уже учащенно дыша.

Я делаю первый шаг к тротуару, когда понимаю, что Педро со мной не идет. Задыхаясь, я оборачиваюсь и вцепляюсь сзади в его рубашку.

– Куда ты? Ты не пойдешь со мной?!

Педро смотрит на машину, которую мы видели проезжающей мимо автобуса. Ту самую, с женщиной и детьми.

– Они окажутся в затруднительном положении, если будут продолжать в том же духе. Нужно им помочь.

– Нет, – я мотаю головой, дергая его за руку. – Пойдем со мной!

– Лари, иди с остальными пассажирами!

Кто-то, должно быть, услышал его, потому что я внезапно чувствую, как меня подхватывает чья-то рука. Женщина начинает уводить меня прочь. Моя хватка на его руке ослабевает.

– Педро! – от страха мой голос становится пронзи- тельным.

– Со мной все будет в порядке! Иди!

Я смотрю в спину удаляющемуся Педро. Он отважно устремляется на проспект и машет машине руками.

Мои ноги наливаются свинцом, а сердце бешено колотится. Люди помогают мне выбраться на тротуар. Но я не могу позволить, чтобы Педро делал это в одиночку. Что, если он упадет? Он же не умеет плавать! Я делаю глубокий вдох, раз, другой, отделяюсь от группы пассажиров и бросаюсь обратно на проспект вслед за ним.

Я вижу, как машина начинает разворачиваться, направляясь к обочине. Женщина наконец поняла, что не сможет добраться до затопленного туннеля впереди. Но затем маленькая машинка дает сбой. Двигатель издает несколько булькающих звуков и глохнет. Я слышу приглушенный крик женщины.

– Двигатель затопило! – кричит Педро. Он ковыляет к застрявшей семье уже по пояс в воде.

Я не новичок в наводнениях – вдоль дорог быстро образуются лужи, а сточные канавы забиваются мусором, но это… Это похоже на разливающуюся по туннелю реку, течение у моих ног становится все сильнее и сильнее, угрожая меня смыть.

– Педро! – кричу я ему вслед, но он не оборачивается.

– Помогите! Мои дети! – Крики женщины проникают сквозь шторм; ее голос полон ужаса, от которого у меня леденеет кровь.

Педро подходит к ее окну, и женщина сжимает его руки. Кажется, она слишком напугана, чтобы выйти из машины.

– Мои дети! Пожалуйста, спасите моих детей!

Она поворачивается к заднему сиденью, хватает одного из своих детей – и я ахаю. Это Амандинья.

У нее сердитое, опухшее от слез лицо, а маленькие пухлые ручки изо всех сил цепляются за мать, отчаянно сопротивляясь тому, чтобы ее передали.

– Амандинья, это я! – говорит Педро, и она поднимает глаза, узнавая его. – Я волонтер в «Голосах», – объясняет он ее матери.

Несмотря на то что Амандинья доверяет Педро, она все равно не хочет отпускать мать.

– Иди с ним, filha. Не волнуйся.

– Нет! – кричит Амандинья.

– Я иду следом, – говорит женщина. – Сначала ты иди с ним. Я обещаю, что буду прямо за тобой.

Женщина открывает дверь, и Амандинья, колеблясь, долю секунды переводит взгляд с матери на Педро. Ее хватка ослабевает. Это шанс, который ему нужен, чтобы вытащить ее одним быстрым движением. Испуганная, разлученная с матерью, Амандинья брыкается и вопит, но, по крайней мере, она уже не в машине. Затем ее мама передает Педро маленького мальчика. Он старше Амандиньи, ему лет восемь или девять. Он не дерется с Педро, и я вижу по его широко раскрытым глазам, что он понимает ситуацию, что он достаточно взрослый, чтобы точно осознавать, в какой опасности они нахо- дятся.

Амандинья сидит на одном бедре Педро, мальчишка – на другом.

– Пойдемте со мной, сеньора, – обращается он к матери Амандиньи.

На ее лице застыл ужас.

– Моя нога, – говорит она.

Педро на секунду застывает, переводя взгляд с нее на тротуар, с детьми на руках. Когда он немного отодвигается в сторону, я понимаю, в каком она затруднительном положении. Ее левая нога до колена в гипсе. Когда она тянется за своими костылями на пассажирском сиденье, в ее глазах плещется страх.

Я бросаюсь к машине.

– Лари! – кричит Амандинья в объятиях Педро, поддаваясь страху и снова разражаясь слезами.

Педро, вздрогнув, оборачивается.

– Почему ты не на тротуаре?

– Я заберу детей, – говорю я. – Помоги матери Амандиньи выйти из машины.

Педро снова оценивает ситуацию. Вода быстро поднимается.

– Поторопись, – подталкиваю я Педро. – Мы с детьми переправимся. Помоги ей.

– Тетя! – кричит маленький мальчик.

– Все будет хорошо, – пытается успокоить его Педро. – Мы справимся. Моя подруга отнесет тебя и твою сестренку. Я помогу твоей тете.

– Обещаешь? – спрашивает Амандинья.

– Разве я тебя когда-нибудь подводил? – ободряюще улыбается Педро.

Он наконец отдает мне обоих детей. Они тяжелее, чем я думала. Амандинья обвивает руками мою шею. Маленький мальчик обхватывает меня ногами за талию. Я крепко держу их, пытаясь нащупать опору. Делаю несколько неуверенных шагов назад, спокойно, осторожно…

– Мама! – кричит Амандинья, когда мы удаляемся от машины.

– Все будет хорошо, – вторит Педро маленький мальчик, протягивая руку, чтобы погладить ее по волосам. – Она прямо за нами.

– Как тебя зовут? – спрашиваю я мальчика.

– Педро, – говорит он тонким, испуганным голоском.

– Педро? Того парня сзади тоже зовут Педро.

Маленький мальчик улыбается так, как улыбаются только дети, когда они находят тезку, образуя мгновенную связь. Я делаю шаг за шагом, вода тяжело давит мне на колени. От паники у меня все еще кружится голова, но я медленно выбираюсь на тротуар. Люди видят, как я приближаюсь с детьми, и бегут на помощь, забирая их у меня, так что я могу отдышаться.

Я поворачиваюсь, надеясь увидеть неподалеку от себя мать Педро и Амандиньи.

– Мамочка все еще в машине! – кричит Амандинья.

Далеко впереди, у входа в туннель, я вижу, как ее мать пытается на костылях выбраться из машины. Педро поворачивается, чтобы взвалить ее на спину. Она цепляется за его шею, высоко поджав ноги, чтобы вода не попала на гипс. Он продвигается вперед, медленно унося ее в безопасное место, и тут внезапно спотыкается обо что-то под водой.

Дети и люди на тротуаре кричат.

Женщина и Педро с плеском уходят под воду.

Я, не раздумывая, выскакиваю обратно на затопленный проспект.

– Девочка! Подожди! – окликает меня мужской голос.

Я оглядываюсь через плечо, чтобы увидеть, как за мной бежит мужчина, и он не один.

Выстраивается длинная живая цепочка людей, взявшихся за руки.

– Возьми меня за руку! – кричит мужчина.

Мы крепко беремся за руки, и цепочка людей медленно тянется через проспект. Мои глаза прикованы к Педро и женщине. Он изо всех сил пытается подняться на ноги, она цепляется за него, струйка крови стекает с ее подбородка на шею. Педро всхлипывает от боли, пытаясь удержать их обоих, прислонившись к машине.

– Помогите! – кричит он.

Я пробираюсь вперед так быстро, как только могу, протягивая к ним руку.

И вдруг я больше не могу двинуться.

Я оглядываюсь, чтобы посмотреть, почему мы остановились, и мужчина рядом со мной тоже оглядывается. Наши руки крепко сцеплены в жестокой хватке, которая угрожает сломать мне пальцы. Мы натянули человеческую цепочку до предела.

– Хватай меня за руку! – Я протягиваю пальцы к Педро.

– Лари! Я не могу!

У него что-то не так с правой ногой. Он стоит, перенеся весь свой вес на левую сторону, обхватив женщину рукой, чтобы удержать равновесие, в то время как она цепляется за борт машины.

– Ты можешь! Иди ко мне! – кричу я, но Педро и женщина застыли на месте.

Я оглядываюсь на мужчину, держащего меня за руку.

– Я должна подойти к ним, – говорю я.

Дождь превратился в полновесный июньский ливень, льет тяжело, заглушая наши голоса ровным стуком крупных капель, падающих на ставший похожим на реку проспект.

У мужчины напряженное выражение лица. И я с удивлением осознаю, что его глаза напоминают мне папины.

Глаза, которые я никогда не видела.

Глаза, которые я знала только по фотографиям и газетным статьям, в которых описывалась его гибель. Темный, теплый оттенок карего.

На мгновение я вижу под водой мотоцикл.

– Этот проспект весь в выбоинах. Я не могу позволить тебе идти дальше. Мы вызовем пожарных! – встревоженно говорит он.

Так, вероятно, сказал бы папа в этой ситуации. Но вместо того, чтобы загнать меня в ловушку страха, это осознание придает мне смелости.

– Они больше не могут ждать! – Я дергаю рукой, чтобы высвободиться из его хватки. – Пожалуйста. Я знаю, что я делаю.

Кажется, мужчина в замешательстве. Он переводит взгляд с меня на мать Педро и Амандиньи, его глаза расширены от страха.

Где-то в конце человеческой цепи ослабевает чья-то хватка. Но только на мгновение. Они снова берутся за руки, и нас с мужчиной рывком тянет назад. Резкого движения достаточно, чтобы моя рука выскользнула на свободу. Я не оглядываюсь. Я направляюсь к Педро.

Случайный кусок мусора под водой обвивается вокруг моей лодыжки, и я теряю равновесие. Делаю небольшой выпад, чтобы не упасть, больно ударяюсь о машину. Из меня вышибает дух, миллион звезд вспыхивают перед глазами. Левое колено горит.

– Лари!

В голосе Педро слышится паника. Он все еще держит женщину.

– Я не смогу идти, – испуганно говорит она. – Моя нога.

Ее костыли потерялись под водой.

– Кажется, я сломал ногу, – говорит Педро. – Я не могу двинуться!

– Можешь! – говорю я, но он не смотрит на меня. Его глаза сосредоточены на потоке, который угрожает нас утопить. – Мы можем сделать это вместе!

Мужчина, который до этого держал меня за руку, отваживается подойти ближе, оставляя остальных. Он изо всех сил пытается удержаться на ногах, сопротивляясь течению.

– Я понесу вас, сеньора, – говорит он матери Амандиньи, замечая, что она хромает. Затем он смотрит на меня. – Сможешь помочь парню? Справишься без меня?

Я чувствую комок в горле. Но мужество в его взгляде придает мне сил.

– Да, – успокаиваю я его.

Мужчина поднимает мать Амандиньи и медленно направляется обратно к живой цепочке.

– Обопрись на меня, – говорю я Педро. Он слишком напуган, чтобы двигаться. – Все в порядке. Обопрись на меня.

Я подставляю свое плечо для поддержки. Педро все еще стоит неподвижно, страх искажает его черты. Он не слушает, поэтому я хватаю его за руку и перекидываю ее себе на плечи. Затем я обнимаю его за талию.

– Пойдем домой, – говорю я.

Взгляд Педро наконец встречается с моим. А потом он кивает. Шаг за шагом мы вместе движемся к безопасности.

45

ПОНЕДЕЛЬНИК, 20 ИЮНЯ

Стены и пол в больничном приемном покое покрывает плитка выцветшего синего цвета. Я успела это забыть, хотя не так давно каждый день проводила здесь час или два, делая домашнее задание, пока мама помогала бабушке наверху.

Это напоминает мне давний дурной сон. Педро садится рядом со мной, устроив лодыжку на соседнем стуле, вокруг нее обернут пакет со льдом. Ему было так больно, что я была уверена, что она сломана. К счастью, это просто сильный вывих. Мы приехали сюда час назад, и с тех пор он сидит молча. Время от времени выжидающе смотрит в конец коридора, и я знаю, что ему интересно, есть ли какой-нибудь способ разыскать Амандинью и ее семью. Сотрудники больницы отвели детей в отдельную палату, вероятно, чтобы дождаться других членов семьи и обследовать их мать.

Когда мать Амандиньи втащили на тротуар, она была в сознании и, похоже, сотрясения мозга у нее не было. Но когда люди увидели, что весь ее воротник запятнан кровью, вокруг нее образовалась толпа. Я помню, как ее глаза лихорадочно шарили, перебегая с лица на лицо, пока она не нашла глаза своих детей. И лишь тогда она успокоилась.

Должно быть, когда мы были на проспекте, кто-то вызвал помощь, потому что вскоре парамедики стали уговаривать нас сесть в машины «Скорой помощи». Я продолжаю вспоминать, как она твердила дочери и племяннику: «Я в порядке. Это ерунда. Не больно. Простите, что напугала вас». Совсем как говорила бабушка.

У меня щиплет глаза.

– Если бы не ты, я бы все еще стоял там, вцепившись в машину, – нарушает тишину Педро.

Я смаргиваю слезы.

– Это неправда. Я знаю, ты нашел бы способ вытащить мать Амандиньи в безопасное место. Ты выполнил данное ей обещание. И ты был первым, кто бросился к ней на помощь. Не знаю, смогла бы я поступить так же.

От мыслей о его храбрости у меня до сих пор мурашки бегают по рукам. Это было самоотверженно. Возможно, слишком самоуверенно. Он забыл о собственной безопасности. Забыл, что так и не научился плавать. Теперь это заставляет меня задуматься, не та ли это самая движущая сила, побудившая его принять на себя ответственность за будущее «Сахара». Я не хочу, чтобы ему причинили боль, как… как причинили боль маме.

– Мне жаль, – говорит он. – Твой отец. Этот проспект.

Я отгоняю плохие мысли. Нам с Педро обоим повезло, что все обошлось.

– Теперь ты знаешь, почему я всегда избегаю этой дороги, когда мы едем в «Голоса», – говорю я.

– Ты такая храбрая.

– Ну, единственным способом преодолеть это было буквально пройти насквозь. – Я устало вздыхаю. – И я не могла тебя бросить.

Педро сглатывает.

– Спасибо.

Мы смотрим друг на друга, мое сердце быстро бьется в груди. Он открывает рот, чтобы что-то сказать, но нас пугает чей-то мобильный телефон, зазвонивший в коридоре на максимальной громкости. Мы оба инстинктивно бросаем взгляд на входную дверь.

– Может, подождем наших матерей отдельно? – спрашиваю я.

– Я не против того, чтобы подождать вместе, – говорит Педро. – Если ты не возражаешь.

Знать, что обе наши матери приедут, – это как ожидать на берегу приближения цунами.

– Ты беспокоишься о том, что они скажут? Ну, знаешь, потому что мы были вместе?

– Нет, – говорит он, и убежденность в его голосе немного пугает.

Но мы так долго скрывали нашу растущую близость, что я понимаю, что на самом деле больше не хочу продолжать в том же духе. Пришло время признаться во всем.

Мы снова умолкаем, вполглаза наблюдая за теленовеллой, идущей по телевизору в приемном покое. Каждый раз, когда кто-то входит, наши взгляды мечутся к двери. Педро, должно быть, замечает, что я нервничаю, потому что берет меня за руку. Жест такой осторожный, почти благоговейный, что у меня внутри становится тепло, хотя моя одежда насквозь промокла.

Когда я смотрю на него, я надеюсь, что он видит в моих глазах, как мне жаль, что я предала его доверие.

Когда он смотрит на меня, у меня возникает ощущение, что он хочет что-то сказать. Что-то, что его пугает. Как будто боится, что я потом отстранюсь.

– Я часто наблюдал за тобой, когда мы были детьми, – говорит он наконец, – за тем, как твоя бабушка общалась с тобой. Какой счастливой ты казалась в «Соли». Как хорошо училась в школе, завоевывала все эти медали. И казалось, что у тебя было все. Трудно это говорить… – Педро хмурится с выражением сожаления на лице. – Но я думаю, что раньше я на тебя обижался.

Я слегка сжимаю его руку.

– Все нормально.

– Нет, это не нормально. Дома я чувствовал себя униженным, но это не давало мне права набрасываться на тебя. Видеть в тебе своего врага. Прости. Мне очень, очень жаль. Я просто был сбит с толку.

– Мне тоже жаль. – Я делаю глубокий вдох. – Хотела бы я, чтобы мы могли забыть прошлое.

Вместо ответа Педро, пошатываясь, поднимается на ноги и выходит из комнаты, прихрамывая из-да поврежденной лодыжки. Я в замешательстве вытягиваю шею, чтобы посмотреть, куда он пошел. Секунду спустя он возвращается.

– Привет, я Педро, – говорит он, протягивая руку для рукопожатия.

Он дает нам шанс начать все сначала. Начать все заново. Я встаю, чтобы взять его за руку.

– Я Лари, – говорю я.

Он улыбается, выражение его лица смягчается, а глаза загораются.

У меня перехватывает дыхание.

– Приятно познакомиться, – говорит он.

– Приятно… – начинаю я, но меня прерывает окрик матери.

– Ларисса Катарина Рамирес!

46

ПОНЕДЕЛЬНИК, 20 ИЮНЯ

Я не знаю, как долго там стояла мама, но, если она и видела, как мы с Педро держимся за руки, она сделала вид, что ничего не заметила. Я не знаю, хорошо это или плохо.

Она бросает взгляд на мое забинтованное колено и подбегает ко мне.

– Все… все в порядке, – заикаюсь я. – Это не больно.

– Ты промокла! – восклицает она, растирая мои руки.

– Я в порядке.

Она кивает Педро, бросая взгляд на его лодыжку. Я чувствую, что вопросы она пока держит при себе. Как вас с Педро угораздило оказаться вместе на затопленном проспекте? Почему вы с самого начала были вместе? Возможно, мама и готова принять будущее, в котором я не буду следовать ее академическим планам, но отношения с Педро? Ни за что.

– Я так волновалась, – говорит она сдавленным от паники голосом. – Когда мне позвонили и сказали, что ты здесь… Я подумала… Я подумала о твоем отце и… Я думала, что потеряла и тебя тоже!

Она снова заключает меня в объятия, как будто боится, что я исчезну.

– Прости. Я в безопасности. Всего лишь крошечный порез на коленке.

Мама оглядывается на Педро, который неловко стоит рядом со мной.

– Ты ранен, – произносит она с осторожной заботой.

Глаза Педро нервно перебегают с меня на нее. Он застенчиво улыбается:

– Я в порядке.

Я стою между ними, затаив дыхание.

Мама выглядит так, будто собирается сказать Педро что-то еще, но появление доньи Эулалии, ворвавшейся в приемную, подобно урагану, лишает ее этой возможности. Ее взгляд падает на Педро, она издает страдальческий крик и бросается к нему.

Когда она притягивает его к себе, Педро ударяется поврежденной лодыжкой о стул и морщится. Но она этого не замечает. Ее объятия такие же отчаянные, как у моей мамы.

– Сыночек! – кричит она, обхватывая лицо Педро ладонями, пока ее ухоженные ногти не оставляют на его коже маленькие отметины в форме полумесяцев. – Ты цел, невредим? Что случилось?!

– Мам, я в порядке, – немного сдавленным голосом отзывается Педро.

– Какое там «в порядке»! – Кажется, донья Эулалия начинает на него сердиться. – Только посмотри на эту лодыжку! Это перелом? Где твой врач? – Ее проницательный взгляд обращается к медсестрам за стойкой, которые в ответ выпрямляются, как сурикаты. – Где врач моего сына? Я хочу поговорить с врачом! – Она снова поворачивается к Педро и принимается плакать. – Ты принимал обезболивающее? Тебе очень больно?! Сыночек!

– Не души ты парня, – говорит сзади сеу Ромарио. И я вижу, как от лица Педро отливает кровь.

– Дедушка? – Он отодвигается от матери, пытаясь встать так, как будто лодыжка его не беспокоит. – Я имею в виду, шеф. Вам не следует здесь находиться.

– Как я мог оставаться дома, когда узнал, что мой родной внук в больнице? – Сеу Ромарио смотрит с укоризной, и Педро тут же опускает взгляд.

Его дедушка ведет себя так, будто сердится на Педро за то, что тот пострадал… В чем его вина? Это приводит в бешенство!

– Педро сегодня спас семью, – выпаливаю я сеу Ромарио. – Он герой. Вот как он повредил лодыжку.

Педро нервно смотрит на меня, как будто он предпочел бы, чтобы я не вмешивалась, но теперь уже слишком поздно. Мама смотрит на меня как-то странно. Донья Эулалия хватает Педро за руку, как будто только сейчас полностью осознает масштабы произошедшего. И сеу Ромарио поворачивается ко мне. Кивает, обдумывая мои слова, и выражение его лица смягчается, когда он снова смотрит на Педро.

– Ты в порядке, сынок? – спрашивает сеу Ромарио.

– Да, шеф, – нетерпеливо кивает Педро, но я могу сказать, что этот вопрос значит для него очень много. В том, как сеу Ромарио смотрит на ногу Педро, много невысказанного беспокойства.

Донья Эулалия портит момент, обходя их, чтобы встретиться со мной лицом к лицу.

– Как ты оказалась с моим сыном? – возмущенно спрашивает она.

Мама толкает меня себе за спину, оказываясь перед доньей Эулалией.

– Только ляпни что-нибудь моей дочери, и, клянусь, я забуду, что нахожусь в больнице!

– Я тебя не боюсь! – кричит на маму донья Эулалия. – Я хочу знать, почему мой сын был с твоей дочерью! Она подвергла его опасности! Я не доверяю этому ребенку Рамиресов!

В моей груди разливается пустота. Донья Эулалия думает, что я ужасный человек, основываясь на… чем? На истории вражды наших семей? Как она может так обвинять меня?

– Мама, никто не подвергал меня опасности. Мы ехали в школу на одном автобусе, и случилось наводнение, – пытается объяснить Педро.

Но его мать так быстро делает наихудшие выводы. Теперь я понимаю, что, должно быть, чувствовал Педро, когда я промолчала о визитной карточке юриста «Сделок». Несмотря на все свидетельства в его пользу, только потому, что его фамилия Молина. Теперь его мать считает, что я могла причинить ему боль, и все только потому, что моя фамилия Рамирес.

– Мама, пожалуйста, пойдем домой. – Педро неуверенно плетется к выходу, зовя мать следовать за ним, но донья Эулалия не сходит с места.

– Ехали в школу на автобусе? Вместе? – рявкает донья Эулалия, ее лицо краснеет. – Думаешь, я вчера родилась? Я никуда не уйду, пока точно не выясню, почему эта девчонка пытается причинить тебе боль!

– Она не…

– Она и раньше уже подставляла тебе подножку! Она снова подставила тебе подножку?!

Педро бросает на меня страдальческий взгляд, как будто не знает, что еще сделать, чтобы удержать мать от этих ужасных обвинений. И я даже не могу постоять за себя. Я просто прячусь за мамой, пытаясь казаться маленькой, хотя я на голову выше ее.

– Мы можем пойти домой? Пожалуйста! – Педро чуть не плачет. – По дороге я тебе все объясню.

– Нет! – кричит его мать, и ее сердитый взгляд останавливается на его куртке, которая все еще надета на мне. – Ты… ты дружишь с этой девчонкой? – Она произносит это слово так, словно эта мысль кажется ей еще ужасней, и начинает причитать.

– Заткнись! – выплевывает мама. И разражается хаос.

Мама с доньей Эулалией на все лады осыпают друг друга обвинениями, в то время как персонал больницы изо всех сил пытается удержать их от того, чтобы они не вцепились друг другу в глотки. Все крутится и каким-то образом снова возвращается к «Сделкам-Сделкам» и нашим матерям, каждая обещает к концу недели продать пекарню раньше другой.

Я ловлю взгляд сеу Ромарио, и он мне подмигивает. Прежде чем я успеваю его понять, он издает страдальческий вскрик, хватаясь за грудь. Вскрик кажется мне немного чересчур театральным, но это срабатывает, потому что все внимание переключается на него. Вбегают медсестры, и донья Эулалия отказывается от борьбы с мамой, чтобы помочь отцу. Мама обнимает меня за плечи и начинает выводить из помещения. Выходя, я оборачиваюсь на Педро, и он в ответ бросает на меня отчаянный взгляд, но сейчас мы ничего не можем поделать.

Когда мы добираемся до парковки, мама поворачивается ко мне. Она бледна, как будто только что увидела привидение.

– Не знаю, что ты делала с этим мальчишкой, но обещай мне, что больше его не увидишь.

– Ты ведь понимаешь, что мы ходим в одну школу, верно? – шучу я, пытаясь поднять настроение, но маму это только еще больше злит.

– Он – Молина, – наседает на меня мама. – Я не доверяю ему ни на грамм. Что бы ни происходило между вами двумя, покончи с этим сейчас же. Пока не стало слишком поздно.

ЛАРИ: Встретимся у церкви?

ПЕДРО: Мне просто нужно придумать, как с подвернутой лодыжкой спуститься из окна спальни!

Близится полночь. Я бегу по пустынной улице, дует сильный и плотный ветер с безжалостной моросью. Фейринья уже закрылась. Ни одной живой души вокруг. Я сворачиваю налево на Альто-да-Се и вхожу в боковой дворик церкви.

Океанский бриз обдувает лицо соленым воздухом. Я сажусь на стену и смотрю в темноту за ней. Сегодня вечером луна прячется за густыми дождевыми облаками грязноватого цвета.

Не знаю, как долго я жду, но когда я слышу приближающиеся быстрые шаги, вскакиваю. Во внутреннем дворике церкви появляется высокий силуэт.

– Кто там? – окликаю я.

Тень вступает в оранжевое сияние, отбрасываемое фонарным столбом, который осаждают ночные бабочки.

– Это я! – отзывается Педро.

И я таю от облегчения. Он идет прямо ко мне, немного прихрамывая из-за поврежденной лодыжки. Я подхожу и заключаю его в объятия. Он слегка вскрикивает от боли, но не отстраняется, обнимая меня еще крепче.

– Я так боялась, что ты не сможешь прийти, – говорю я.

– Я здесь, – шепчет он мне на ухо, посылая волну мурашек по моему позвоночнику. Он дрожит, несмотря на тепло, исходящее от его кожи.

– Мама хочет, чтобы я держалась от тебя подальше, – говорю я ему. – На самом деле она решила, что мы уже целую вечность встречаемся у нее за спиной.

Он тихонько посмеивается.

– Если бы.

– Педро, я… я люблю тебя. – Я чувствую, как горят мои щеки. Не слишком ли рано я заговорила о любви? – Ты не отвечай ничего. Но после всего, что произошло сегодня, я просто хотела тебе сказать, что…

Я прячу лицо у него на груди.

– Лари, я тоже люблю тебя.

Он целует меня в макушку, и меня охватывает облегчение. Мы замираем обнявшись.

– Кажется, я тебя еще не спрашивал, – говорит он. – Что в итоге изменило твое мнение обо мне? Тебя покорила моя очаровательная улыбка или моя невероятная выпечка?

Хотя он недалек от истины, я пытаюсь высвободиться из объятий, чтобы игриво шлепнуть его по руке, но он не отпускает.

– Если ты действительно хочешь знать… – говорю я, глядя ему в глаза. – Я поняла, что для тебя важно. И вдруг испугалась, что потеряю тебя. Но что изменило твое мнение обо мне?

– Момент, когда ты врезалась в меня тем вечером.

– Что?

– На самом деле… Когда я вернулся домой из Куритибы, я чувствовал себя таким усталым. Когда я уезжал, я думал о жизни, которую должен был бросить, если решу остаться с отцом. И я понял, что не хочу покидать свою семью, «Сахар», район… Но если я вернусь, я должен знать, что все кардинально изменится. Я понял, что не смогу вернуться к вражде. Меня так вымотали споры с дедушкой. А потом появилась ты, как будто из ниоткуда, когда я нес торт. Я понял, что не могу быть полностью уверен, что ты сделала это нарочно, хотя в прошлом я был бы уверен, что это именно так. Сначала это было только небольшое сомнение, но его оказалось достаточно, чтобы начать подвергать сомнению все мои представления о тебе. О нас.

Он запечатлевает на моих губах поцелуй. Поцелуй, полный сдерживаемого желания, как будто он пытается удержать этот момент.

Когда я целую его в ответ, этот поцелуй – как напоминание обо всех вещах, которые я хотела бы, чтобы мы раньше поняли друг о друге, об упущенных возможностях вырасти вместе, влюбиться и начать отношения при поддержке наших семей.

Я ненавижу это постоянное напоминание о том, что все тонет в слухах и старых обидах.

Мы упиваемся каждым поцелуем, как будто он – последний, не в силах избавиться от постоянного страха оказаться разлученными. В конце концов, наши матери до сих пор враждуют. И мама сегодня так расстроилась, подумав, что мы просто друзья. Страшно представить, что было бы, если бы она узнала, что мы встречаемся.

– Я не хочу тебя терять, – говорю я.

– Ты меня не потеряешь.

Я отстраняюсь, чтобы посмотреть ему в глаза.

– Я хочу, чтобы мы положили конец вражде. На конкурсе.

Педро хмурится, большим пальцем поглаживая мою щеку.

– Мы не можем покончить с многолетней враждой за один день.

– Не можем. Но можем начать. – Я держу его за руку. – Я не знаю, готов ли ты к этому, но давай приведем на конкурс наши семьи. Давай покажем им, что вместе мы сильнее.

Он с испуганным видом смотрит на океан. Но когда снова поворачивается ко мне, в его глазах светится новая решимость.

– Я с тобой. Несмотря ни на что, – говорит он.

И мы снова целуемся, наши губы скрепляют обещание самим себе, что мы будем храбрыми.

47

ЧЕТВЕРГ, 23 ИЮНЯ

Когда в четверг мы подъезжаем к зданию в дворцовом стиле 1800-х годов, над парадной лестницей висит огромный баннер с надписью «Кулинарный конкурс Гастрономического общества». Улица заставлена фургонами телевизионщиков, а само место битком набито конкурсантами и журналистами.

Я таращусь на парадную лестницу, большие окна и покрывающий фасад бело-голубой азулежу[82], который я видела только на картинках. Все это и горько, и сладко. Как бы я хотела, чтобы сейчас здесь была бабушка.

Пэ-Эс быстро разминает мне плечи, как будто я собираюсь выступить в бою UFC[83]. Вот он. Момент, которого мы все так долго ждали. Но когда мы подходим к главным воротам, Педро оглядывает их снизу доверху, как будто вот-вот столкнется с великаном.

– Мне кажется или это здание внезапно стало выше? – спрашивает он.

– Не бойся, шеф, – дразнит Пэ-Эс, похлопывая его по спине.

– Кто сказал, что я боюсь? – возражает Педро, но я вижу, что у него на висках уже выступили капельки пота.

Мы направляемся внутрь, бережно держа коробку с нашим творением. В центре помещения – сцена, где участники выставляют на длинный стол свои фирменные блюда. Фруктовое парфе, рагу из морепродуктов, эспетиньос, хлеб… Я отворачиваюсь, пока все это меня не захлестнуло, жестом приглашая Педро помочь мне распаковать пирог.

Мы открываем коробку и медленно достаем наш двухслойный пирог «Ромео и Джульетта». Из зала доносятся одобрительные возгласы, и, бросив взгляд со сцены, мы видим, что Пэ-Эс, Виктор и Синтия уже заняли свои места. Они показывают нам большие пальцы, и я с улыбкой машу им в ответ. Но когда я поворачиваюсь к Педро, он явно начинает зеленеть.

– Ты в порядке? – спрашиваю я.

– Конечно! – Он отходит, продолжая распаковывать пирог. Рубиновая гуава тает в сырном кукурузном пироге, словно цветок, проросший на залитой солнцем земле. Это – лучший компромисс между пекарнями наших семей. Он идеален.

Я бросаю взгляд на тарелки рядом с нашими. Команда участников – по-моему, отец и сыновья – собирает красивую экспозицию из высоких глиняных горшочков с черными бобами и свиной колбасой. Они аккуратно расставляют вокруг них множество маленьких мисочек, в каждой из которых представлены различные приправы: винный уксус, оливковое масло, пряный соус с острым красным перцем. При одном взгляде у меня текут слюнки.

– Они приготовили фейжоаду, – шепчет мне Педро, заметив, что я изучаю конкурентов. – А дальше по столу, ты видела, принесли мокеку[84]. А вон там – самая изысканная корзина с фруктами, которую я когда-либо видел!

– Кажется, сама корзинка тоже съедобная, – замечаю я. Педро нервно морщится. Странно видеть, как его обычная уверенность уступает место страху. – Что не так?

– Большинство участников – студенты Гастрономического общества, – говорит он, указывая на их куртки.

Он прав. По крайней мере, у одного человека в каждой группе на сцене сбоку на куртке – логотип Гастрономического общества: большие переплетенные серебряные буквы G и S. Есть даже целые команды, состоящие только из GS-участников, например, тройняшки в конце стола. Несмотря на то что в этом году конкурс открыт для тех, кто не состоит в GS, посторонних явно запугали.

Мы с Педро – единственная команда, в которой нет членов GS.

Педро обходит вокруг и приседает за столом. Я присаживаюсь рядом и интересуюсь:

– От кого мы прячемся?

– Здесь шеф-повар Аугусто и шеф-повар Лоренсио. Они кулинарные боги! Как Энтони Бурден[85] и Эрик Рипер![86] У них был эпизод в телешоу, которое я смотрел, когда был маленьким, а теперь, смотри, они – судьи! – шепчет он мне, и у него краснеют уши. – Я не могу участвовать. Я недостаточно хорош.

Я понимаю, что каким бы самоуверенным ни был Педро в школе, у него нет опыта участия в конкурсах. Кто бы мог подумать, что все эти математические соревнования подготовят меня к кулинарному конкурсу! Я никогда не думала, что скажу это, но я благодарна маме за то, что она приставала ко мне с просьбами принимать участие в состязаниях, и за руководство Пиментель, потому что теперь я знаю, что делать на сцене.

– Ты достаточно хорош, – говорю я.

– Неправда.

Конкурсанты по обе стороны бросают на нас любопытные взгляды.

– Я уже участвовала в крупных соревнованиях. И если я чему-то и научилась, так это тому, что ты оказываешь себе медвежью услугу, если выглядишь так, будто уже проиграл. – Я поднимаюсь на ноги, увлекая его за собой. – Покажи им, что тебе нечего бояться.

– Но мне есть чего бояться, – шепчет он мне.

– Помнишь парня, который взобрался по лестнице, чтобы попасть в класс? Зачем позволять кулинарному конкурсу докучать тебе, когда ты – такой парень?

– Этот парень вел себя скверно и пытался добиться того, чтобы его исключили. Но это… Это моя мечта. – Он смотрит на сводчатый потолок, лучи солнечного света проникают сквозь световые люки. – Здесь я те- ряюсь.

Он выглядит охваченным паникой.

– Тогда мы достанем тебе карту.

– Лари.

– Педро. Твое место здесь.

Он все еще не кажется убежденным.

– Ты – лучший пекарь в нашем районе. Ты был рожден для этого. Не позволяй никому заставить тебя усомниться в своей ценности.

Он некоторое время молчит, а потом кивает, согла- шаясь.

– Просто для протокола, ты только что сказала, что я лучше тебя.

Он все-таки не может упустить возможность подколоть меня, не так ли? Я хлопаю его по руке.

– Просто подожди, когда я тоже вступлю к Гастрономическое общество.

На его губах расплывается улыбка.

– Ты собираешься подавать заявление?

– Да. И ты тоже, – говорю я. Прежде чем Педро снова начнет протестовать, я добавляю: – Ты сам сказал, что эта школа – твоя мечта. Я не позволю тебе сдаться. Однажды мы оба сможем здесь учиться.

Я снова вижу этот огонек в его глазах.

– Шеф! – выкрикивает из зала Пэ-Эс, и около дюжины учителей смотрят на него. Он смущенно машет руками, показывая, что имеет в виду Педро. Стоящие позади него Виктор и Синтия отчаянно указывают на входную дверь.

Входят наши семьи.

У меня замирает сердце. Потому что, несмотря на то что это было запланировано, все равно это напрягает: видеть их вместе в Гастрономическом обществе за несколько мгновений до конкурса, о нашем участии в котором они не знали. Вместе. Но мы больше не могли держать это в секрете. Мы должны были сделать их частью конкурса. Потому что это уже не просто борьба со «Сделками-Сдел- ками».

Это последняя попытка объединить наши семьи.

– Теперь пути назад нет, – говорит Педро.

Несмотря на беспокойство в его голосе, он хватает меня за руку. И я знаю, что бы ни случилось сегодня, он будет рядом со мной.

И в каком-то смысле…

В каком-то смысле мы уже победили.

Вражда, по крайней мере в отношении Педро и меня, закончилась.

48

ЧЕТВЕРГ, 23 ИЮНЯ

Мы с Педро спешим спуститься со сцены, чтобы поговорить с нашими семьями.

– Пожалуйста, скажи мне, что это розыгрыш, – просит мама, когда я подхожу к ней. – Скажи мне, что все это – ужасный розыгрыш. Записка, которую ты оставила, в которой говорилось, что ты участвуешь в конкурсе с Педро Молиной. И… это! – Она смотрит на наши сплетенные руки. – Я же говорила тебе: держись подальше от этого мальчишки!

Она делает движение, как будто хочет оттащить меня от Педро, но я шагаю назад, увлекая его за собой, и мамина рука повисает в воздухе. Когда я не двигаюсь с места, ее глаза загораются.

Рука Педро в моей руке становится влажной.

– Донья Элис, я могу объяснить… – начинает он, но его мать уже стоит перед мамой, заглушая его голос.

Мы с Педро обмениваемся взглядами.

– Прости, – одними губами говорю я ему.

Синтия пробирается мимо наших матерей, чтобы подтолкнуть меня локтем в плечо.

– Ребята, вы начинаете привлекать к себе внимание. Вдруг судьи вас дисквалифицируют?

Она права. Люди начинают перешептываться, бросая на нас раздраженные взгляды.

Когда мы решили пригласить наши семьи на конкурс, мы знали, что это будет нелегко. Но мы хотели попытаться сблизить их. Если они продолжат враждовать, а нас дисквалифицируют, мы в конечном итоге добьемся прямо противоположного.

– Мама, пожалуйста, позволь мне объяснить, – говорю я. – Мы здесь, потому что хотели показать, что можем дать отпор «Сделкам». Итак, мы вместе испекли пирог, что-то, что имеет для нас значение.

– Педро, о чем толкует эта девчонка? – спрашивает донья Эулалия, свирепо глядя на меня через мамино плечо.

– Пожалуйста, просто выслушай одну секунду, – умоляет Педро. – Мы решили, что, если мы выиграем конкурс, это поможет нам сохранить пекарни. Может быть, деньги и не решат всех наших проблем, но соседи, по крайней мере, увидят, что мы вместе, и «Сделки-Сделки» тоже это увидят. И подумают дважды, прежде чем нам угрожать.

– Ты же знаешь, что твой дедушка больше не может выносить этот стресс, – шипит она. – Мы должны продать «Сахар».

– Я хочу быть в авангарде событий, – объявляет Педро. – Я присмотрю за «Сахаром».

– Что это за история о том, что ты присмотришь за моей пекарней? – гремит позади нас голос сеу Ромарио.

И мое сердце замирает. Я не была уверена, что он придет.

Мы оборачиваемся, чтобы посмотреть на него. Несмотря на то что он помог нам прекратить ссору между нашими матерями в больнице, я понимаю, что его отношения с Педро остаются напряженными. Эти двое до сих пор не поговорили.

Педро нервно переводит взгляд с меня на дедушку. Я все еще держу его за руку, поэтому постукиваю пальцем по тыльной стороне его ладони, чтобы подбодрить. Он постукивает в ответ по моей руке. Пришло время быть честным с сеу Ромарио. Сказать ему, что он чувствует, точно так же, как бабушка убеждала меня быть честной с мамой.

– Для меня было бы честью, если бы ты все еще хотел, чтобы я когда-нибудь руководил пекарней, дедушка, – говорит Педро и быстро добавляет: – Не хочу, чтобы ты чувствовал, что я делаю что-то, что тебе не нравится. Я уважаю твою кухню и благодарен за все, чему ты меня научил.

Сеу Ромарио щурится.

– Ты изменишь все мое меню?

– Я буду уважать твои границы, но если ты позволишь мне хотя бы ввести несколько новых блюд… – Педро колеблется. – Я имею в виду, если ты не хочешь, чтобы я что-то менял, это нормально.

Педро снова съеживается.

– Почему эти новые блюда так важны для тебя? – спрашивает сеу Ромарио, и впервые это – не желание защититься. Он дает Педро шанс объясниться. Как будто пытается понять внука.

Я замечаю в глазах Педро удивление.

– Я хотел, чтобы ты увидел, что я умею печь, – с энтузиазмом говорит Педро. – Я… я знаю, это звучит так, будто я просто пытаюсь изменить все, что ты сделал для «Сахара», но, знаешь, я всегда задавался вопросом… если бы у меня было то, что нужно, чтобы заставить тебя… – Педро прочищает горло, – гордиться. Мной.

Он опускает взгляд, в то время как сеу Ромарио просто смотрит на него.

– Пью, я не думала, что ты хочешь управлять «Сахаром», – с раскаянием произносит донья Эулалия.

Педро поворачивается к матери.

– Это мой дом, – говорит он. – Я никогда не собирался его оставлять.

Маме наконец удается оттащить меня в сторону.

– Я думала, между нами больше нет лжи, – шепчет она. – И все же ты не сказала мне, что участвуешь в этом конкурсе. А теперь еще – ты с этим мальчиком?

– Это все правда, – говорю я. – И я знаю, ты думаешь, что мы должны закрыть «Соль», но я хочу остаться. Позволь мне заняться этим, когда я закончу среднюю школу.

Мамины глаза наполняются болью.

– Я тебе уже говорила. Я не могу помешать тебе поступить в кулинарную школу, но я не собираюсь смотреть, как ты разрушаешь свое будущее в «Соли». «Соль» – это не просто выпечка, она также олицетворяет вражду. Я не позволю тебе больше вмешиваться. – Она качает головой. – Нет. Твоя бабушка была права. Завтра я продам «Соль». Я должна уберечь тебя от Молины.

– Продажа «Соли» не уничтожит того, что я чувствую. – Я бросаю взгляд на Педро.

Его мать и дедушка наблюдают за ним, прислушиваясь.

– Дай им шанс. У нас больше общего, чем ты думаешь. И мне тоже дай шанс, мама. Если мы с Педро выиграем этот конкурс, тебе не нужно будет идти завтра на встречу. – Я смотрю на донью Эулалию. – И вам тоже.

– Если вы выиграете? – Мама кивает на участников позади нас. – Посмотри вокруг. Вы обрекаете себя на неудачу. Я не позволю своей дочери потерпеть неудачу. – Она сжимает мою руку.

– Ты права, сегодня я могу потерпеть неудачу. И я еще тысячу раз потерплю неудачу как пекарь. Но я буду продолжать стараться изо всех сил. Потому что это то, чего я хочу. Потому что в этом – мое сердце. Позволь мне бороться за «Соль», мама. Пожалуйста. Я не могу это сделать без твоего благословения.

– Лари, что, если этот мальчишка использует тебя…

– Это твоя дочь использует моего сына! – вскидывается донья Эулалия. – Что этот ребенок знает о выпечке? Мой сын вырос на кухне, в то время как твоя дочь была слишком хороша для этого, не так ли? Я никогда не видела, чтобы она работала в «Соли»!

– Эулалия, – одергивает сеу Ромарио.

Он смотрит на Педро, который снова по привычке опускает глаза. Но на этот раз сеу Ромарио легонько похлопывает его по подбородку, призывая выше держать го- лову.

– Просто скажи мне одну вещь, сынок.

Педро сглатывает.

– Сеньор?

– Ты действительно серьезно относишься к «Сахару»? Или вся эта история с девушкой Рамирес – твой способ привлечь к себе внимание после того, как я не согласился с твоими идеями?

Педро выпрямляется.

– Дедушка, я не малыш, закатывающий истерику. Как я уже сказал, я уважаю твою кухню, но желание что-то изменить в «Сахаре», поступить в кулинарную школу или участвовать в конкурсе вместе с Лари – это не оскорбление тебя или традиций нашей семьи. Когда мы поссорились в апреле, я не хотел проявить неуважение, говоря, что не хочу застрять в «Сахаре» как в прошлом. Я просто хочу узнать больше, и, возможно, со временем ты поймешь, что я забочусь о «Сахаре» так же, как… что я забочусь так же, как Габ- риэль.

Я слышу тихий вздох, который мама пытается подавить при упоминании папы.

– Что ты сказал? – спрашивает его сеу Ромарио, делая шаг ближе, словно бросая вызов.

Педро не отступает.

– Я знаю, что ты уважал планы Габриэля в отношении «Сахара». И я понимаю, что, возможно, ты пытаешься сохранить «Сахар» таким же, каким его оставил он, чтобы почтить его память. Но я обещаю, что не перейду твои границы.

Сеу Ромарио начинает говорить, но его голос срывается, в глазах блестят слезы. Мама, кажется, опешила, и он поворачивается к ней.

– Элис, я так сожалею о той ночи, когда Габриэль пришел умолять меня выслушать его. Я должен был прислушаться. Я должен был поддержать его. Поддержать вас обоих.

Я обнимаю маму за плечи. Все ее тело дрожит, поэтому я сжимаю ее крепче.

– Все эти годы вы так ничего и не сказали, – говорит мама, ее слова вырываются как вздох. – Я все ждала и ждала, а вы так ничего и не сказали.

– Габриэль был мне как сын. Родной сын. – Он смотрит на Педро и на меня. – В наших семьях слишком много ненависти и непонимания, но эти дети – глоток свежего воздуха в старой вражде. Идите и участвуйте в конкурсе. Сегодня наши пекарни снова вместе, как и должно было быть всегда. Как и надеялся Габриэль. – Он поворачивается, чтобы посмотреть на маму и донью Эулалию. – Вы позволите это? Эулалия? Элис?

Может быть, это мое воображение, но что-то в решимости доньи Эулалии немного тает.

– Позволю, – говорит она.

Но мама все еще колеблется. Я делаю шаг ближе.

– Мама, пожалуйста. Позволь мне сделать это. Мне нужно твое благословение.

Мама кивает, но в ее глазах – противоречие. И я обнимаю ее.

– Я буду бороться, чтобы спасти наш дом, – шепчу я ей на ухо.

– Я буду болеть за тебя, – шепчет она в ответ.

Это будет нелегко. Это не похоже на то, чтобы решить уравнение, показать маме свой звездный табель успеваемости или выиграть конкурс по математике. Но именно поэтому это будет еще лучше. Потому что она наконец-то увидит, как я занимаюсь тем, что мне нравится больше всего. Она наконец-то увидит меня такой, какая я есть.

49

ЧЕТВЕРГ, 23 ИЮНЯ

Мы с Педро были так заняты, пытаясь убедить наши семьи дать нам шанс, что не заметили, как к нам приблизились несколько камер.

Это унизительно – видеть конфликт наших семей на большом экране для всех – как участников, так и судей. Мы возвращаемся на свое место за конкурсным столом, одними губами принося извинения судьям. Клянусь, я слышу, как они думают: «Зачем мы снова допустили сюда не- членов?»

В Гастрономическом обществе воцаряется неловкое молчание, и после того, что кажется вечностью, наконец начинается конкурс. К нам подходит одна из судей.

– Так, вы… – Она проверяет свой блокнот. – Ах, какая юная пара!

Я чувствую, что краснею. Педро рядом со мной тоже становится ярко-красным. Я стараюсь не смотреть на наши семьи в зале.

Женщина наклоняется, любуясь пирогом, который мы принесли.

– Это прекрасно! – говорит она, беря с тарелки образец. – Вы хотели бы что-нибудь сказать об этом блюде, прежде чем я передам его другим судьям?

Она протягивает к нам микрофон. Наши потные и перепуганные лица проецируются на большой экран, и я вижу, как становлюсь еще краснее, как гигантский помидор.

– Это кукурузный пирог с гуавой и пармезаном, – торопливо объясняет Педро, запинаясь на словах. Перед дюжиной направленных на нас телекамер его уверенность слабеет.

Наши семьи и друзья выжидающе наблюдают за нами. Сейчас нам нельзя потерпеть неудачу.

Я вмешиваюсь, призывая на помощь всю подготовку, которую Пиментель давала мне для олимпиад по математике.

– Я хотела бы сказать вам, что мы создали этот двухслойный пирог как символ связи между нашими семьями, однако…

Я смотрю на Педро. Его былая уверенность возвращается в нужное время.

– …На самом деле мы враги, – заканчивает он за меня, и по аудитории прокатывается гул удивления. – Ну, наши семьи враждуют. Они враждовали на протяжении многих поколений, начиная с наших прабабушек. Мы с Лари только недавно начали встречаться, и они буквально только что об этом узнали, так что… да.

Судья одаривает нас взволнованной улыбкой.

– Вы двое очень смелы, раз вместе участвуете в нашем конкурсе и таким образом делитесь новостями о ваших отношениях.

Мы с Педро обмениваемся взглядами. Вот оно. Наша последняя надежда привлечь внимание к проблемам в нашем районе, и хотя трудно подобрать правильные слова, когда все эти огни и камеры направлены на нас, я сосредоточиваюсь на ощущении руки Педро, держащей мою руку.

Я замечаю в зале наши семьи и друзей. И вспоминаю о бабушке, улыбающейся мне у кухонной стойки в «Соли».

Делаю глубокий вдох. И нахожу в себе силы.

– Я не знаю, смелость это или нет, но мы должны были что-то сделать, – говорю я. – По соседству с нами есть супермаркет. «Сделки-Сделки». Они представляют угрозу для всего малого бизнеса. Мы выпекаем наши изделия в семейных пекарнях, а они продают аналогичные блюда по более низкой цене. Из-за них разорились многие киоски в фейринье Олинды. Многим семейным предприятиям пришлось закрыть свои двери. А теперь они натравливают друг на друга наши семьи, потому что хотят купить одну из пекарен и заменить ее кофейней. Мы не хотим терять наши дома, поэтому мы надеялись, что, если мы вместе примем участие в этом конкурсе и победим, никому из нас не придется уезжать.

От волнения у меня пересохло в горле. Я ужасно боюсь потерпеть неудачу. Но когда я нахожу в зале маму, стоящую между сеу Ромарио и доньей Эулалией, она мне кивает, и ее глаза блестят от слез.

Я чувствую между нами невидимую связь. Сильную связь. Связь, на которую я надеялась и молилась, чтобы хоть когда-нибудь суметь с ней установить, но она была там все это время.

– Наш пирог представляет собой лучшее, что могут предложить наши семейные пекарни «Соль» и «Сахар», – говорит Педро, обращаясь к аудитории. – Два слоя. Пикантный, сытный вкус кукурузы с пармезаном и сладость пирога, посыпанного гуавой, – это переосмысление боло де роло. Два вкуса, которые хороши сами по себе, встретились, чтобы дополнить друг друга. – Он указывает на каждый слой. – Соль и сахар. Прямо как наши семейные пекарни.

Судья улыбается.

– Спасибо вам, дети. И как вы назвали свой пирог?

Я встречаюсь взглядом с Педро. Определиться с названием было несложно. Но произнесение этого вслух перед нашими семьями может привести к непредвиденному результату.

– Ромарио и Джульетта, – в унисон отвечаем мы.

Я вижу, как мама и донья Эулалия удивленно смотрят друг на друга. Сеу Ромарио разворачивается и исчезает в толпе. Донья Эулалия устремляется следом. Секунду спустя мама тоже исчезает.

Я порываюсь бежать за ними, но судья продолжает задавать вопросы.

– Ах, как Ромео и Джульетта?

– Д-да, – подтверждает Педро, бросая на меня обеспокоенный взгляд.

– Какая трогательная история, – говорит судья. – Удачи вам обоим!

Зрители аплодируют. Судья двигается вдоль стола, чтобы взять интервью у следующих конкурсантов.

– Что случилось? – спрашиваю я Педро, дождавшись момента, когда центр внимания перестает быть направлен на нас. – Ты видел, как они ушли?

– Кажется, дедушка заплакал.

Пэ-Эс, Виктор и Синтия подбегают к краю сцены, и Педро приседает, чтобы поговорить с ними. Они обмениваются несколькими фразами, и Педро поворачивается ко мне.

– Виктор видел, как они вошли в какую-то аудиторию, – говорит он. – Боюсь, они снова повздорили.

Ужасная боль отдается в моей груди.

– Не зашли ли мы слишком далеко, назвав пирог в честь наших бабушки и дедушки?

Все больше судей проходят вдоль стола на сцене, пробуя образцы и делая пометки. Мы изо всех сил стараемся улыбаться и отвечать на их вопросы о нашем пироге, в то время как мой мозг продолжает кричать мне, чтобы я пошла и разыскала маму.

– Мне нужно поговорить с мамой, – шепчу я Педро.

– Подожди, я думаю, судьи сейчас будут совещаться. Мы не должны покидать сцену.

Педро прав. Я жду, переминаясь с ноги на ногу. По-прежнему никаких признаков присутствия наших семей в зале.

Судьи собираются за сценой и после короткого приватного разговора возвращаются и подходят к микрофону.

– В этом году Гастрономическое общество гордится тем, что открыло свои двери для широкой публики. Сегодня вечером мы услышали невероятные семейные истории и попробовали удивительные блюда.

Я ищу в зале маму.

– Голосование было непростым, но мы с гордостью объявляем победителя! Пожалуйста, разразитесь бурными аплодисментами в честь…

Я вижу их! Мама, донья Эулалия и сеу Ромарио снова появляются в задней части зала как раз вовремя. Педро выдыхает с облегчением, тоже заметив их.

– …В честь семьи Агирре с «Островом фейжоады»! Поздравляю с победой в конкурсе этого года.

Зрители разражаются аплодисментами. Победил необычный горшочек с фейжоадой и гарнирами. И я чувствую, как мое сердце опускается до самых кончиков пальцев ног.

Я потерпела неудачу.

После всего… После того как я так долго лгала маме, я хотела, так хотела показать ей сегодня, что со мной все будет в порядке. Что у нас все будет хорошо. Но я потерпела неудачу. И теперь у мамы и доньи Эулалии не останется другого выбора, кроме как продать пекарни. Мы уходим со сцены, но зрители не перестают аплодировать. Овации продолжаются, и, к моему большому удивлению, я понимаю, что взгляды людей устремлены на нас.

– Что происходит? – слышу я свой вопрос, но мой голос звучит отдаленно, заглушаемый их аплодисментами.

– Лари, – Педро слегка сжимает мою руку, – они аплодируют нам.

Судья, которая первой брала у нас интервью, нажимает на микрофон.

– Я просто хочу сказать, что Гастрономическое общество полностью поддерживает борьбу этих детей и их соседей с хищнической сетью супермаркетов. Возможно, они и не выиграли сегодняшний конкурс, но они завоевали наше восхищение. Мы поддерживаем семейный бизнес.

Мои ноги немеют. Я чувствую, что могу упасть, но на мое счастье Педро держит меня за руку.

Наконец мои глаза находят маму.

И я понимаю, что она аплодирует громче всех.

50

ЧЕТВЕРГ, 23 ИЮНЯ

В суматохе попыток уйти со сцены один из судей просит разрешения поговорить с нами наедине.

Мы толпимся в аудитории, ожидая вместе со своими семьями, но теперь Педро и я столкнулись с последствиями того, что назвали наше блюдо в честь наших бабушки и дедушки. Мама и донья Эулалия снова набрасываются друг на друга, и похоже, они близки к тому, чтобы превратить стычку в физическую драку.

– Имя моего отца не должно быть связано с именем твоей матери! Это возмутительно! – кричит на маму донья Эулалия.

– Почему ты говоришь так, будто это было мое решение? – огрызается мама.

Конкурс должен был сблизить наши семьи, а не увеличить пропасть между нами!

У мамы звонит телефон, и она поворачивается спиной к донье Эулалии, чтобы ответить на звонок. Когда мама говорит: «Да, сеу Рикардо?» – называя имя юриста «Сделок», донья Эулалия немедленно выхватывает у нее телефон.

– Почему он звонит тебе? – кричит донья Эулалия. Она в отчаянии прижимает мамин телефон к уху. – Алло? АЛЛО?

Мама вырывает из рук доньи Эулалии свой телефон. Донья Эулалия снова делает выпад, ее лицо краснеет, и мама ее отталкивает. Педро и Пэ-Эс быстро протискиваются между женщинами, чтобы держать их на расстоянии, в то время как Синтия и Виктор обмахивают обезумевшего сеу Ромарио.

Это просто кошмар.

– Прекратите драться! – кричу я. – Пожалуйста… просто остановитесь!

Несмотря на наши мольбы, крики и обвинения не стихают. Но вот сеу Ромарио встает, и все замолкают. Он подходит к блюду с образцами нашего пирога и тянется за одним из ломтиков. Мы наблюдаем, как он изучает пирог и подносит его ко рту.

Откусив первый кусочек, сеу Ромарио заливается слезами.

– Отец! – вскрикивает донья Эулалия.

Она начинает суетиться вокруг него, но он машет рукой, чтобы она не мешала ему говорить.

– Это большая дань уважения старому рецепту. Я горжусь тобой, сынок, – заявляет он, и глаза Педро блестят. Я знаю, он так долго ждал, чтобы услышать это. – В твоем возрасте я однажды пек вместе с Джульеттой. Это был пирог «Соли» и «Сахара», рецепт, который создавали наши матери.

– Что?! – восклицает мама.

– Отец! Я не знала… – потрясенно произносит донья Эулалия.

– Думаешь, что вы с Габриэлем были единственными, кто пытался положить конец вражде? – спрашивает маму сеу Ромарио. – Мы с Джульеттой тоже пытались… Наши матери узнали об этом. Мы хотели сбежать вместе, но я не смог оставить родную мать. Я был ей нужен. Она сделала все, что могла, чтобы воспитать меня, и я не смог найти в себе мужества бороться за Джульетту. И Джульетта тоже вернулась, и сделала все возможное, чтобы вернуть доверие своей матери. Может быть, после смерти наших матерей мы могли бы снова быть вместе. Мы могли бы сказать, что все это кануло в Лету. Но трудно плыть против такого сильного течения. А потом появился Габриэль и увлекся тобой, Элис. Когда ты попыталась испечь с ним пирог «Соли» и «Сахара», я подумал, что это снова принесет сердечную боль.

Мамины глаза блестят от злых слез.

– Если это правда, если вы любили мою маму и пытались положить конец вражде с ней, почему вы назвали Габриэля предателем? Он любил вас как родного отца! Как я могу поверить, что вы будете уважать отношения моей дочери и вашего внука? Что вы не причините им вреда, как причинили боль Габриэлю и мне?! – кричит она.

– Я не хотел, чтобы Габриэль пострадал. Я должен был прислушаться к нему, – сдавленным голосом отвечает сеу Ромарио. – С тех пор как скончалась Джульетта, мои мысли витают в прошлом, и я продолжаю думать о Габриэле, о том, что все могло бы быть по-другому, и он был бы жив, если бы я принял вас обоих. Если бы я не отослал его тем вечером, он был бы сейчас здесь. Я так сожалею о том, что тогда так отреагировал. Я глубоко сожалею об этом, Элис. Это я оказался предателем. Не Габриэль. Я предал его доверие, когда повернулся спиной к нему и к тебе, после того как пообещал ему быть его крестным отцом. Я не смог стать его семьей.

Мама поджимает губы, и я вижу, как ее плечи немного расслабляются, а тело отчасти утрачивает защитную позу. Я думаю, все эти годы она ждала, чтобы услышать извинения сеу Ромарио за то, как он обошелся с папой.

Он смотрит на Педро и на меня.

– Но я больше не повторю ту же ошибку. Эулалия, завтра ты не будешь продавать «Сахар». Если мой внук говорит, что хочет управлять им, он получает на то мое благословение.

Педро стоит, дрожа, рядом со мной, как будто сдерживает слезы. И тут сеу Ромарио обнимает его. Это первое объятие, которое я когда-либо видела между ними, и Педро тает.

– Я не хочу тебя разочаровать, – говорит он.

– Ты никогда не сможешь меня разочаровать, ведь ты мой внук. – Сеу Ромарио хлопает его по спине, не в силах сдержать собственных слез. – Я люблю тебя.

– Я тоже тебя люблю, – говорит Педро.

На этот раз он не пытается скрыть свои слезы. Его плечи трясутся, а мать гладит его по спине, сама выглядя заплаканной.

Синтия стоит рядом со мной, и когда я смотрю на нее, она улыбается. Виктор тоже рядом, а Пэ-Эс – прямо за ним, хлюпает носом. Мое сердце, кажется, вот-вот разорвется.

– Хотела бы я, чтобы моя бабушка была здесь и видела это, – говорю я своим друзьям.

– Она здесь, – заверяет меня Пэ-Эс.

– Элис, – подходит к маме донья Эулалия. – Я не понимала, что мой отец и твоя мать… ну, ты понимаешь. Я знаю, это нелегко, но, может быть, мы… Может быть, мы могли бы, по крайней мере, перестать прислушиваться к слухам? Скажи мне правду. Ты завершила переговоры со «Сделками»?

– Нет. Я назначила встречу только на завтра, – говорит мама. Она делает глубокий вдох. – И я прошу прощения за то, что обвиняла вас в слухах о крысах… Недавно я узнала, что их распространяли «Сделки-Сделки».

Донья Эулалия выглядит озадаченной, но продолжает:

– Я никогда не забуду, что ты позволила мне одолжить твою машину, чтобы отвезти отца в больницу. Тогда я не знала, как тебя отблагодарить. Так что… спасибо тебе.

В том, как они извиняются, много неловкости. И много неловкости в том, как они стоят рядом друг с другом, как будто все еще не могут поверить, что находятся в одной комнате и обсуждают неразделенную любовь бабушки и сеу Ромарио.

Мама смотрит на меня, ожидая подтверждения.

– Это действительно то, чего ты хочешь? Хочешь однажды заняться «Солью»?

– Да, – от всего сердца говорю я.

Мама прерывисто вздыхает, ее глаза светятся решимостью. Она поворачивается к донье Эулалии.

– Хорошо, Эулалия, что будем делать, чтобы помочь нашим детям? Мы должны обеспечить их безопасность. Неужели мы объединимся еще раз и откажемся продавать?

Я чувствую в комнате важный сдвиг, как будто наконец развязываются какие-то болезненные узлы в ткани общей истории наших семей. Я смотрю на Педро, и когда его глаза расширяются в ответ, я понимаю, что он тоже это чувствует. Я вижу, как наши матери смотрят на нас, как они находят общий язык в своем желании обезопасить нас обоих, и это наполняет мое сердце надеждой на будущее.

– Можешь рассчитывать на меня, Элис! Но я не знаю, как мы сможем помешать «Сделкам-Сделкам», если откажемся продавать и позволим детям управлять пекарнями. Гастрономическое общество сказало на камеры о поддержке нашей борьбы с супермаркетом, но, в конце концов, это всего лишь слова. Их недостаточно, чтобы что-то изменить, и я, честно говоря, не думаю, что «Сделкам-Сделкам» важно мнение этой школы. – Донья Эулалия смотрит на Педро и на меня. – Мне так жаль, дети. Я не знаю, что еще можно сделать.

Как раз в этот момент открывается дверь, и в комнату входит судья, объявлявшая результаты. За ней следуют шеф-повара Аугусто и Лоренсио. При виде своих кумиров Педро еще больше краснеет и быстро вытирает глаза рукавом. Повара придерживают дверь открытой для четвертого человека: женщины, которая входит на костылях, с воротником Шанца на шее и ногой в гипсе.

– Мать Амандиньи! И на ней – куртка с логотипом GS!

Мы с Педро ошеломленно смотрим друг на друга. Шеф-повар Аугусто выдвигает стул, чтобы она села, но она отказывается, подходит к нам и обнимает.

– Когда я увидела вас на сцене, я не могла в это поверить! Это невероятно! – говорит она. – Я хотела поблагодарить вас за то, что вы спасли мою семью во время той трагедии. Я пыталась тебя найти, но ты уже выписался из больницы, – обращается она к Педро.

– Не стоит благодарности, сеньора, – немного нервничая, отвечает Педро. – Мы тоже пытались найти вас в больнице, но медсестры не позволили. Вы действительно в порядке? Я так волновался, что у вас сотрясение мозга. И Амандинья с ее двоюродным братом тоже. Они выглядели такими испуганными.

– Я в порядке! Никакого сотрясения! Моя семья в порядке благодаря вам обоим! – лучезарно улыбает- ся она.

Донья Эулалия подходит и встает рядом с Педро.

– Кто вы такая? – спрашивает она мать Амандиньи.

– Я шеф-повар Роза Луз. Преподаю здесь, в Гастрономическом обществе. Эти дети спасли мою семью, когда наша машина сломалась во время наводнения на проспекте Кокейраис!

Амандинья говорила, что ее мать устроилась на работу, но я понятия не имела, что она стала преподавателем в Гастрономическом обществе!

– Моя дочь так много рассказывала мне о вашем кулинарном клубе, Лари, – говорит она мне.

Я подзываю Синтию, Виктора и Пэ-Эс, чтобы представить их ей. Она ошеломлена тем, что мы все здесь, ее улыбка расплывается на веснушчатом лице, точь-в-точь как у Амандиньи.

– Моя малышка так восхищается вами. Только и говорит о вашем клубе. Что Синтия и Виктор обнимаются лучше всех, и Пэ-Эс такой забавный. И конечно, как Педро ее спас. – Она оглядывается на меня. – А ты, Лари… Она говорит, что у тебя волшебные руки, как у твоей бабушки. Она хочет вырасти такой же, как ты. Ты помогла ей понять, что еда – это магия. Я так благодарна за все, что вы, дети, сделали для моей дочери и для всех в «Голосах»!

Я не знаю, что сказать. Только чувствую, как в груди у меня надувается воздушный шарик.

– Тебе не следует так долго стоять на ногах, Роза, – замечает шеф-повар Лоренсио, и Педро кивает в знак согласия, выглядя немного ошеломленным.

– Я в порядке. Доктор сказал, что я в порядке, – заверяет она, кивая в сторону своих коллег. – Послушайте, все происходит по какой-то причине. Я должна была оказаться сегодня здесь, чтобы услышать послание Лари и Педро. Мне жаль, что вы не победили. Я действительно поражена тем, чего вам стоило вместе принять участие в конкурсе, – говорит она.

– Мы все поражены, – подхватывает женщина, которая брала у нас интервью. – Я – шеф-повар Жизель Лил. Это шеф-повар Аугусто и шеф-повар Лоренсио. Хотя вы и не выиграли, мы надеемся, что это не помешает вам снова принять участие в соревнованиях в следующем году.

– Мне нравится ваше шоу! – не в силах сдержаться, восклицает Педро, и они улыбаются, как будто привыкли к восторженным фанатам. Забавно видеть, что он в кои-то веки ведет себя подобным образом. Обычно у него в школе толпа поклонников, и он заносчив, беспечен и крут.

Прежде всего я за него счастлива. Он осуществил свою мечту.

– Так вот почему вы хотели с нами поговорить? Чтобы напомнить нашим детям, что они проиграли? – огрызается донья Эулалия, не утруждая себя тем, чтобы скрыть обиду.

– Я всегда знала, что такого рода конкурсам нельзя доверять, – усмехается мама.

Они кивают друг другу, и, я уверена, они начинают понимать, насколько они похожи – больше, чем хотели бы это признать.

Я знаю, что они пытаются уберечь нас от еще большей боли, но мне неловко перед судьями. Педро тоже становится ярко-красным. Я думаю, это то, что мы получаем, когда наши матери объединяются… Но знаете что? Я никогда не думала, что буду так рада тому, что наши мамы ставят нас в неловкое положение своей откровенной заботой, потому что, по крайней мере, они начинают все больше и больше становиться на сторону друг друга. Это лучший из возможных знаков!

– Я хотела поздравить ваших детей с тем, что они вместе прошли испытание, – говорит шеф-повар Роза. – Мне известно, что такой супермаркет, как «Сделки-Сделки», может сделать с семейным бизнесом. Я тоже потеряла из-за них свой ресторан, еще до того, как пришла в Гастрономическое общество.

– Эти стервятники из «Сделок» уже давно к нам цепляются, – вставляет донья Эулалия. – Что бы мы ни делали, они продолжают снижать свои цены, крадя у нас наших клиентов. Мы перепробовали все.

– Я очень тронута вашей историей, – говорит шеф-повар Роза. – Мои коллеги поставили меня здесь ответственной за управление их сетью ресторанов в Ресифи и Олинде, и мы все хотели бы предложить «Соли» и «Сахару» контракт на поставки их продукции. Ваш пирог – это мощное заявление против таких крупных акул, как «Сделки-Сделки». В единстве много силы, и я надеюсь, что это блюдо вас вдохновит. Это – дань уважения небольшому семейному бизнесу.

– Вы серьезно? – восклицаю я.

Когда они утвердительно кивают, я чувствую, что вот-вот упаду в обморок, но Педро заключает меня в объятия. Он немного морщится из-за ушибленной лодыжки, но теперь Синтия, Пэ-Эс и Виктор тоже нас обнимают.

В задней части аудитории сеу Ромарио раздает образцы нашего пирога маме и донье Эулалии, чтобы они тоже попробовали.

Они откусывают маленькие кусочки и тут же прикрывают глаза, на их лицах написаны удивление и восторг. Мое сердце переполнено счастьем. Это первый раз, когда мама пробует одно из моих творений. Пожалуй, я прошла долгий путь с того момента, как готовила свой цветочный суп.

Впервые за десятилетия Рамирес и Молина сливаются с радостными возгласами и взволнованными объятиями. Больше никаких криков, никаких драк. Просто стоящие вместе соседи.

ПЯТНИЦА, 24 ИЮНЯ

На следующий день мы с мамой стоим перед «Солью», в то время как Педро, сеу Ромарио и донья Эулалия стоят перед «Сахаром». Мы снова смотрим друг на друга с наших тротуаров, наша улица усеяна кострами в честь сегодняшнего Дня святого Иоанна. Я подмигиваю Педро. И он улыбается в ответ.

Мама и донья Эулалия молча встречаются посреди улицы. Они достают рецепты, по которым когда-то готовили легендарный пирог «Соль и Сахар», и передают их друг другу в качестве официального предложения мира.

Они помещают рецепты в стеклянную коробку, складывая их вместе. Воссоединение сердец наших пекарен. Воссоединение наших семей. То, о чем когда-то мечтали прабабушка Элиза и донья Элизабет Молина.

Мечта, которую мы сейчас лелеем вместе.

Эпилог

ШЕСТЬ МЕСЯЦЕВ СПУСТЯ…

– Эй, Лари, Педро! – окликает от «Соли» донья Эулалия. – Пора!

Она ведет толпу пекарей «Сахара» на кухню «Соли».

С тех пор как шеф-повара Роза, Жизель, Аугусто и Лоренсио предложили нам контракт, Гастрономическое общество начало масштабную рекламную кампанию, чтобы помочь местным пекарням. «Соль» и «Сахар» теперь объединяются, чтобы справляться с кейтеринговыми заказами, которые поступают со всего столичного региона.

– Мы должны идти, – бормочу я в плечо Педро.

– Еще немного, – говорит он, крепко прижимая меня к себе.

– Я что, должна вас уговаривать, модные повара? – перекрикивает шум и суету покупателей донья Эулалия.

Мы пока не являемся членами Гастрономического общества, но это не мешает донье Эулалии нас дразнить. В следующем месяце у нас запланирована сдача вступительных экзаменов.

– Педро! – гремит сзади голос сеу Ромарио, и мы поворачиваемся и заходим в «Соль» как раз в тот момент, когда Изабель выходит оттуда с тортом, чтобы доставить его клиенту.

Педро в последнюю секунду отдергивает меня назад, помогая увернуться от столкновения.

– Некоторые вещи никогда не меняются, – с улыбкой замечает он.

Пекари «Соли» и «Сахара» столпились у бабушкиного деревянного прилавка. Донья Эулалия, сеу Ромарио и донья Сельма расположились позади вместе с Пэ-Эс, Синтией и Виктором. Мы с Педро впервые проводим кулинарный мастер-класс и нуждаемся в поддержке всех наших близких. Я рада, что они пришли нас поддержать, хотя в последнее время были очень заняты.

Пэ-Эс теперь тоже шеф-повар, после того как он нашел рецепты своей бабушки и возродил ее старый хлебопекарный бизнес. Его уже пригласили в следующем году продавать выпечку на официальном стенде во время больших праздников святого Иоанна в Каруаре!

Синтия – чемпион региона по математике! Она так нервничала, когда две недели назад отправлялась на соревнования, но мы все пришли, чтобы ее поддержать. С тех пор она появлялась на обложках наших газет, а сейчас занята подготовкой к следующему государственному конкурсу.

Виктор начал вести кулинарный блог и снимает фрагменты для своего нового интернет-канала. После того как он опубликовал свои первые видео, где он посещает семейные предприятия и рассказывает о своих любимых блюдах, у него появилось немало подписчиков.

Не хватает только одного человека.

Мама торопливо входит в комнату.

– Я ходила за ноутбуком, – объясняет она, готовясь печатать заметки.

Мама по полной помогает мне заниматься выпечкой. Родитель-вертолет[87] однажды – родитель-вертолет навсегда. Она постоянно советует мне сосредоточиться на подготовке к вступительным тестам в Гастрономическое общество, а я помогаю ей с подготовкой к ее вступительным экзаменам.

В следующем году мама собирается подать заявку на курс дизайна одежды в Федеральный университет. Она будет первой Рамирес, которая поступит в университет! Она посещает занятия для взрослых, которые ведет Пиментель, и теперь моя очередь следить за тем, чтобы мама уделяла внимание занятиям. Под подбадривающими взглядами наших семей и друзей мы с Педро начинаем урок с перечисления всех ингредиентов для пирога «Ромарио и Джульетта». Это был большой успех, спрос на пирог рос, и теперь, когда мы наконец-то смогли нанять больше пекарей, мы решили, что это отличная возможность собрать всех вместе и провести мастер-класс, чтобы новые сотрудники могли научиться повторять рецепт даже во сне.

Машины «Сделок-Сделок» все еще рыскают по улицам Олинды, наблюдают, прячутся, но они знают, что на этот раз им не сожрать нас живьем. Не тогда, когда мы вместе.

Мама начинает осторожно печатать, перешептываясь с доньей Эулалией. Сеу Ромарио сидит на табурете у прилавка, его взгляд сосредоточен на ингредиентах. Наши пекари переглядываются. И я знаю… знаю, что бабушка тоже здесь, с нами.

Непохоже, что между всеми нами все гладко, как бывает после снятия проклятия в сборнике рассказов. И я знаю, что нам еще многому нужно научиться друг у друга и многое простить. Но стоять бок о бок на кухне, вместе, – это новая глава в общей истории наших семей, полная надежды.

Я открываю духовку, и дуновение теплого воздуха вырывается наружу, как вздох. «Соль» оживает.

Конец.

Или нет?..

Благодарности

Я с детства мечтала стать писательницей, и я благодарна всем, кто помогал мне на каждом шагу. «Соль и Сахар», безусловно, является результатом коллективных усилий – это мечта, о которой я грезила вместе со столькими людьми в моей жизни, – и я хотела бы воспользоваться моментом, чтобы поблагодарить всех.

Во-первых, я хочу поблагодарить Марсию Карвальо. Моя мама была лучшей подругой, о которой только могла мечтать дочь. Она окружила меня книгами и боролась за мое образование, несмотря на все невзгоды. Я писала «Соль и Сахар» в годы, последовавшие за ее кончиной, это стало для меня способом исцелиться и восстановить связь с моими детскими воспоминаниями, и я знаю, что она бы очень гордилась этим моим трудом. Я люблю тебя, мама. Saudades para sempre[88].

Хочу поблагодарить своих бабушку и дедушку, Джулиану и Арнальдо Карвальо, которые воспитали меня как собственного ребенка. Они оберегали и любили меня, предоставив мне самый безопасный дом, где я могла играть, учиться и присматриваться к первым намекам на свои мечты. Я также хочу поблагодарить своего дядю Эдуардо Карвальо, который был мне как отец и лучший рассказчик. Я бы не стала писательницей, если бы не они. Muitas saudades[89]. Покойтесь с миром.

Особая благодарность Майклу Бетанкуру. Ты – любовь всей моей жизни. Мой лучший друг. Мой муж. Мой спутник жизни. Спасибо тебе за то, что любишь меня и стоишь рядом со мной. Этой книги не было бы, если бы не твоя постоянная любовь и то, что ты мечтал о ней вместе со мной. Спасибо тебе за то, что никогда не позволял мне отступиться от цели. Я люблю тебя.

Большое спасибо моим учителям начальной школы, которые включили мой самый первый рассказ в тест по португальскому языку. Речь шла о жучке по имени Сильвия, и из-за этого у меня возникли проблемы с девочкой, которую тоже звали Сильвия, которая поклялась отомстить, потому что думала, что я назвала жучка в ее честь. Меня это немного потрясло, но также заставило понять, что я, когда вырасту, действительно хочу стать писательницей. Кстати, Сильвия, если ты это читаешь, клянусь, я не нарочно!

Спасибо всем учителям и научным руководителям в моей жизни, всем, кто верил в меня и в мою мечту и говорил моей маме, что я должна стать писательницей. Спасибо моим учителям средней школы в Военном университете Ресифи и всем, кто участвовал в Программе молодежных амбассадоров, которая открыла так много дверей и в конечном итоге навсегда изменила мою жизнь наилучшим из возможных способов.

Особая благодарность Рэйчел Рассел за то, что поддерживала меня с первых дней моих поисков. Спасибо тебе за твой вдумчивый совет относительно первого варианта «Соли и Сахара». Но прежде всего спасибо за то, что ты – моя подруга, и за ежедневные шутки, которые ты присылала мне в течение целого месяца, чтобы меня подбодрить. «Соли и Сахара» не было бы без твоей поддержки.

Тысячу раз благодарю моего невероятного агента Тао Ле за веру в меня. Я серьезно. Вы отстаивали «Соль и Сахар» и любили эту историю так же сильно, как я, и я всегда буду вам благодарна. И спасибо всем сотрудникам Литературного агентства Сандры Дейкстры и всем моим братьям и сестрам – агентам за поддержку. Меня переполняют любовь и благодарность ко всем, кто собрался на LatinxPitch[90]. Это событие стало глотком свежего воздуха в один из самых трудных моментов в моей жизни и помогло мне установить невероятные связи, которые привели к тому, что «Соль и Сахар» была издана. Вы – одна из причин, почему сбылась моя мечта.

Ребекка Кусс, спасибо вам за то, что стали моим первым редактором. Спасибо за то, что подключились к моей истории и поверили в нее. У нас не было возможности закончить это издательское путешествие вместе, но я благодарна за вашу поддержку. Ваша вовлеченность в мою историю в качестве читательницы много для меня значит.

Спасибо, спасибо, спасибо моему редактору Клэр Стетцер за то, что она направляла меня и помогла превратить «Соль и Сахар» в ту книгу, какой она является сегодня. Я так благодарна за все. Спасибо Бесс Брэсвелл и всем сотрудникам Inkyard Press и HarperCollins за то, что поверили в мою историю и воплотили мою мечту в жизнь. Большое спасибо дизайнеру обложки Джиджи Лау и иллюстратору Андрессе Мейснер. Спасибо вам за создание такой волшебной обложки. Смотрю на нее и не могу оторваться!

Простите, если я кого-то забыла, но знайте, что я очень благодарна. Когда я была ребенком, это казалось такой несбыточной мечтой… Я все еще не могу поверить, что мне удалось написать о персонажах, которые были вдохновлены моим детством, жизнью и мечтами о городах моего сердца: Ум Чейро, Олиндой и Ресифи.

И последнее, но не менее важное: я хотела бы поблагодарить вас за то, что прочли «Соль и Сахар». Это было невероятное путешествие, и я так благодарна, что у меня появилась возможность поделиться с вами этой бразильской историей.

Примечания

1

Олинда – небольшой город на побережье Атлантического океана, входит в штат Пернамбуку, Бразилия. Основан в XVI веке португальцами, считается одним из первых поселений колонизаторов Бразилии.

2

Сеу (португ. seu) – принятое в Бразилии уважительное обращение к мужчинам из среднего сословия: торговцам, владельцам семейных магазинов.

3

Фускинья – имеется в виду распространенный в Бразилии автомобиль «Фольксваген»-«жук» («Фольксваген Фуска»).

4

День святого Иоанна – Феста Жунина (Июньский фестиваль) или Феста де Сан-Жуао (праздник Святого Иоанна) – латиноамериканский аналог праздника Ивана Купалы, знаменующий наступление зимы в Бразилии. Торжества в честь Иоанна Крестителя проходят по всей стране, начиная со Дня святого Антония (13 июня) и до Дня святого Петра (29 июня).

5

Масло перобы – известная марка масла для деревянной мебели, чтобы сделать ее более блестящей и красивой.

6

Боло де фуба (португ. bolo de fubá) – один из самых известных пирогов бразильской кухни, бисквитный кукурузный пирог.

7

Киби (португ. quibe) – бразильский вариант фрикаделек.

8

Болиньос (португ. bolinhos) – жареные картофельные шарики с начинкой из мяса, рыбы или сыра, популярная бразильская закуска.

9

Форро (португ. forró) – бразильская народная танцевальная музыка, а также музыкальный жанр.

10

Коксинья (португ. coxinha) – народное бразильское блюдо из курицы: обжаренное в масле тесто на курином бульоне с начинкой из куриного фарша, иногда – с добавлением сыра.

11

Café com leite – кофе с молоком (португ.).

12

Сыр коальо (португ. queijo coalho) – разновидность твердого, но очень легкого сычужного сыра с почти «скрипучей» текстурой при надкусывании, производимая на северо-востоке Бразилии. Популярная закуска к домашним рецептам чурраско (говядины). Также этот сыр часто жарят, приправляя соусом со вкусом орегано или чеснока.

13

Casa de ferreiro, espeto de pau – В доме у кузнеца деревянный ве́ртел (португ.). Бразильский аналог русской поговорки «Сапожник без сапог».

14

Manioc farinha – мука из клубней маниоки (португ.).

15

Minha pequena – моя малышка (португ.).

16

Боло де роло (португ. bolo de rolo) – традиционный бразильский десерт из северного прибрежного штата Пернамбуку. Кондитерский рулет из очень тонкого теста с начинкой из гойябады (мармелада из гуавы).

17

Фернанду-ди-Норонья – архипелаг примерно в 350 километрах от северо-восточного побережья Бразилии, мировой курорт.

18

Виноградный сюрприз (португ. supresa de uva) – маленькие пирожные с виноградом.

19

Бригадейро (португ. brigadeiro) – традиционный бразильский десерт, созданный в 1946 году кондитером из Рио-де-Жанейро Хэлоисой Набуко де Оливейра. Бригадейро делают из сгущенного молока, какао-порошка, сливочного масла и шоколадной посыпки, покрывающей внешний слой.

20

Бем-касадос (португ. bem casados) – букв. «счастливо женаты». Печенье, которое в Бразилии принято подавать на свадьбах.

21

Эмпадинья (португ. epmadinia) – традиционная бразильская закуска, маленький пирожок из песочного теста с пикантной начинкой – курицей или креветками. Для добавления аромата и текстуры в начинке часто используются другие ингредиенты, такие как вареные яйца, сыр, помидоры и оливки.

22

Ponto final (португ.) – букв. «финальная точка». Конец разговора.

23

Болу-Соуза-Леон (португ. bolo souza leão) – старейший бразильский рецепт торта.

24

Ганаш – крем из шоколада и жидких сливок.

25

Паштейш де ната (португ. pastéis de nata) – заварные пи- рожные.

26

Квентинья (португ. quentinha) – дословно «горячее». Теплые закуски, подаваемые к обеду.

27

Катупири – бразильский мягкий сливочный сыр. В Бразилии он ассоциируется со многими блюдами, такими как пицца, лазанья, пастель (разновидность самсы) и коксинья.

28

Ресифи – город и муниципалитет в Бразилии, столица штата Пернамбуку.

29

Boteco (португ.) – бар.

30

Фрево – зажигательный уличный бразильский танец, который танцуют с маленькими яркими зонтиками.

31

Ариана Гранде (Ариана Гранде-Бутеера) – американская певица, актриса, автор песен, музыкальный продюсер, обладательница премии «Грэмми».

32

Filho – сынок (португ.).

33

По Дамерон – персонаж киносаги «Звездные войны». Появляется в седьмом, восьмом и девятом эпизодах в качестве пилота Сопротивления и коммандера эскадрилий. Его роль исполнил актр Оскар Айзек.

34

Брега-фанк – музыкальный жанр, возникший в 2011 году в Ресифи, штат Пернамбуку, Бразилия.

35

Тимоти Шаламе (Timothy Chalamet) – американский актер театра и кино, получивший известность благодаря ролям в фильмах «Интерстеллар» и «Позови меня своим именем» и сериале «Родина».

36

Misericórdia (португ.) – Пощадите.

37

«Очень странные дела» – американский научно-фантастический и драматический сериал в жанре ужасов. Стив Харрингтон – персонаж телесериала.

38

Фейринья – название уличного рынка в Бразилии.

39

Акараже – популярная острая нигерийская закуска из белой фасоли.

40

Тапиока – зернистый крахмалистый продукт, получаемый из корней тропического растения маниоки.

41

Мисто квенте (португ. misto quente) – типичная «уличная еда» в Бразилии, горячий бутерброд с начинкой из поджаренной ветчины и плавленого сыра. Между ломтями белого хлеба кладут предварительно обжаренные тонкие ломтики ветчины, переслаивая их сыром. Готовый мисто квенте зажаривают на гриле до румяной корочки.

42

Мортаделла – вареная свиная колбаса с фисташками.

43

Каруару – муниципалитет в Бразилии, входит в штат Пернамбуку.

44

Эспетиньос (португ. espetinos) – мясо или овощи на шампуре.

45

Фарофа – блюдо из поджаренной маниоки.

46

Касава – мука из маниоки.

47

Saudades (португ.) – скучаю по тебе.

48

Боло де басия (португ.) – мини-кексы на основе маниока.

49

Чу́ррос – сладкая обжаренная выпечка из заварного теста, имеющая в сечении вид многоконечной звезды.

50

Filha (португ.) – доченька.

51

Бэйжиньо (португ. beijinho) – «поцелуйчик» – популярные в Бразилии конфеты.

52

Пау де кейжу (португ. pão de queijo) – сырный хлеб.

53

Anunciação (португ.) – Благовещение.

54

Альсеу Валенса (род. 1 июля 1946 г.) – бразильский композитор, писатель, исполнитель, актер и поэт.

55

Минас (порт. Queijo de minas) – разновидность сыра из коровьего молока, кулинарный специалитет бразильского штата Минас-Жерайс и всей бразильской кухни.

56

Карранкейрос (португ.) – ремесленники, создающие карранкас – деревянные фигурки с человеческими или животным чертами, которые в прошлом помещали на лодки в качестве оберегов. Со временем карранкас стали изготавливаться из глины или дерева и продаваться как сувениры и объекты декора.

57

Квентао (португ. quentão) – разновидность глинтвейна, который в Бразилии принято пить на празднике в честь святого Иоанна.

58

Мунгунза (португ. mungunzá), или канжика (португ. canjica) – бразильская каша из кукурузы, блюдо, традиционно связанное с зимними праздниками. Название блюда отличается в зависимости от района страны.

59

Сертан – исторический термин для описания внутренних районов континентальной Бразилии, а также современные штаты и области континентальной Бразилии.

60

Броиньяс (португ. broinhas) – лимонное печенье на основе кукурузной муки.

61

Болиньос (португ. bolinhos) – печенье в виде рулета, которое после выпекания нарезается порционными ломтиками.

62

Асаи – распространенное в Бразилии дерево. Возделывается главным образом ради плодов, из которых путем перетирания готовят густой напиток.

63

Сальгадо (португ. salgado, bolo salgado) – бразильский пирог с ветчиной и овощами.

64

Фейжоа́да – традиционное для португалоязычных стран блюдо из фасоли, мясных продуктов и маниоковой муки.

65

Linguiça toscana (лингвиса тоскана) – в Бразилии и Португалии колбаски из свежего мяса (свинина, курица, индейка или говядина).

66

Капуэра – бразильское национальное боевое искусство, сочетающее в себе элементы акробатики и игры и сопровождающееся национальной бразильской музыкой.

67

Коржик – подразумевается вымышленный кукольный персонаж, принимающий участие в телешоу «Улица Сезам». Коржик известен своим ненасытным аппетитом, а также фразами, произносимыми с набитым ртом: «Я хочу печенье!», «Я ем печенье!».

68

Чай болдо – травяной чай, приготовленный из листьев южноамериканского дерева болдо. Популярное средство для лечения ряда заболеваний, включая расстройства пищеварения, запоры, головные боли.

69

Снорлакс – разновидность покемонов.

70

Форро пэ-дэ-серра (португ. forró pé-de-serra) – традиционный танец форро, который исполняется в сопровождении трех инструментов: простейшего аккордеона с восемью басами, называемого в Бразилии санфоной (sanfona), барабана (zabumba) и треугольника.

71

Пти-гато (франц. petit gâteau) – небольшие шоколадные пирожные.

72

Крем-брюле – десерт из заварного крема, запеченного в духовке.

73

«Королевский гамбит» – американская биографическая драма, чей сюжет основан на одноименном романе Уолтера Тевиса: история пятерых латинских и чернокожих подростков из гетто, которые попадают на национальный чемпионат по шахматам. Бет Хармон – персонаж романа.

74

Боа-Виажем – один из самых красивых и самый популярный пляж Ресифи.

75

Кальсада – каменная мозаика, которую можно встретить на тротуарах и площадях Португалии и Бразилии.

76

Болиньос де шарке (португ. bolinhos de charque) – фрикадельки из вяленой говядины.

77

Oração (португ.) – молитва.

78

Mais Bonita da Cidade – бразильская инди-рок-группа MPB, которая приобрела популярность в конце мая 2011 года после выпуска клипа «Oração».

79

Трекки – поклонники научно-фантастической вселенной «Звездный путь».

80

Соньос (португ. sonhos) – португальские пончики.

81

Куритиба – столица штата Парана на юге Бразилии.

82

Азуле́жу (порт. azulejo) – название португальских расписных глиняных изразцов бело-голубого цвета, которыми португальцы и бразильцы украшают дома.

83

UFC (Ultimate Fighting Championship) – спортивная организация США, проводящая по всему миру бои по смешанным единоборствам.

84

Мокека – бразильское рагу из морепродуктов.

85

Э́нтони Майкл Бурде́ н – американский шеф-повар, писатель, путешественник-документалист и телеведущий, известный по программам, исследовавшим международную культуру и кухню. Считается одним из наиболее влиятельных шеф-поваров.

86

Эрик Франк Рипер – французский шеф-повар, писатель и телеведущий, специализирующийся на современной французской кухне и известный своей работой с морепродуктами.

87

Родители-вертолеты – термин, обозначающий людей, которые окружают своих детей гиперопекой.

88

Saudades para sempre (португ.) – Вечная тебе память.

89

Muitas saudades (португ.) – Очень скучаю по вам.

90

LatinxPitch – мероприятие для создателей детской литературы, принадлежащих к латинскому сообществу.

Content

Ребекка Карвальо
Соль и сахар

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

Эпилог

Благодарности

Примечания