Мария Воронова

Прибавление семейства

© М.В. Виноградова, текст, 2023

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

* * *

Ленинград растворялся в чайном мраке ноября, а Ирина готовилась к декрету. Оставалось доработать две недели, и дальновидный председатель суда перевел ее на мелкую рутину, назидательно заметив, что руководитель обязан знать все аспекты судейской работы. Ирина не возражала, понимая, что погружаться в громкий и сложный процесс в ее положении глупо и безответственно. Мысленно она уже была дома, планировала дела, которые хорошо бы успеть сделать до родов, и на основе сугубо научных фактов пыталась угадать, кто появится на свет в этот раз, девочка или снова мальчик. Данные получались противоречивые: вроде бы красоту малыш у нее не забирал, но живот был скорее грушей, чем огурцом, так что поди узнай… Пока гарантировать можно только одно – какого пола ни окажется ребенок, он родится с густыми волосиками, потому что ее страшно мучает изжога.

Ирина встала и выпила чуть-чуть минералки. Совсем немного, чтобы не нарушать предписание врача. Отеков у нее не было, но доктор посоветовал ограничить жидкость, после чего Ирину немедленно начала мучить жажда. Так всегда, стоит что-то запретить, как сразу этого захочется, и не важно, что ты давно уже взрослый и рациональный человек.

Убрав бутылку подальше за штору, чтобы не маячила перед глазами и не соблазняла, Ирина с ненавистью взглянула на книжный шкаф. Надо вникать в тонкости гражданского законодательства, а мозгов на это уже нет. Беременность делает свое дело, в черепной коробке плещется кисель, который еще очень нескоро вернется в состояние мыслительного аппарата. А может, и вовсе не вернется. Пока роды, пока кормление…

Вернувшись в кресло, она сбросила туфли и потянулась, с удовольствием взглянув на свои по-прежнему изящные лодыжки и ступни без всяких признаков отека. Страшно об этом думать, чтобы не сглазить, но вдруг судьба в этот раз позволит ей доносить и родить без проблем? С Володей у нее была эклампсия, потом Кирилл после ликвидации Чернобыльской аварии перенес тяжелую пневмонию, так что их семья выполнила план по болезням на эту пятилетку. Только у судьбы не плановое хозяйство, а рыночная экономика, стихийная. Кому-то все, кому-то ничего…

Ирина энергично тряхнула головой, выкидывая дурные мысли. Черт возьми, она судья и мать большого семейства, у нее столько забот, что нельзя тратить силы, беспокоясь о том, что только еще может произойти. А может и не произойти.

Все, две недели на постижение рутины и человеческих склок, а потом декрет и отпуск по уходу за ребенком. Целый год, наполненный только уютными домашними хлопотами и материнскими заботами, и никаких тебе сложных и ответственных решений, господи, какая красота! Ну а если почувствует ледяное дыхание подступающей деградации, то напишет Кириллу диплом, который ему давно пора защитить, да все как-то руки не доходят.

Ирина вздохнула. Муж и раньше не ставил высшее образование первым в списке своих приоритетов, а с началом перестройки вовсе забросил учебу, посвящая все силы кооперативу, который создал на пару с мастером цеха.

Цвет юности облетел, а вместе с ним и поэтические мечты и тяга к творчеству. «Зачем я, когда есть Витя Цой» – однажды горько заметил Кирилл, и с тех пор ходил в рок-клуб только тусоваться со старыми друзьями.

Летом, когда Кирилл был еще слаб после болезни и врачи настоятельно рекомендовали ему оставить горячий цех, мелькнул хороший шанс усадить его за парту, но теперь муж поправился, окреп, к тому же очень удачно вышел закон об индивидуальной трудовой деятельности, будь он неладен, и Кирилл мгновенно забыл обо всех своих духовных исканиях.

«Знаешь, Ирочка, я столько лет вопил о необходимости перемен, что теперь, когда они наступают, остаться в стороне будет просто непорядочно», – со смехом заявил он и с головой погрузился в предпринимательскую деятельность.

Ирина пока не понимала, как к этому относиться, радоваться или тревожиться. С одной стороны, вроде хорошо, когда человек не протирает штаны в каком-нибудь бессмысленном НИИ, а делает то, что приносит пользу людям и доставляет радость ему самому. Например, ремонтирует квартиры или шьет модную одежду. В самом деле, что плохого в том, что Кирилл со своим мастером в свободное от основной работы время создают высокохудожественные заборы и могильные оградки? Люди хотят украсить свой быт, достойно чтить память близких, а мастера – получать хорошие деньги за хорошую работу. Вполне благостная картинка, если не думать о том, что все это делается на территории завода и на оборудовании завода, и хочется, конечно, верить, что не из заводского сырья, но… Нет, блюстительнице закона не стоит развивать эту тему даже мысленно. У нас, конечно, общественная собственность на средства производства, но вряд ли даже сам Маркс трактовал это в том смысле, что заходи, дорогой товарищ, на любое предприятие, и твори там, что твоей душеньке угодно.

Хотя реальность сейчас так стремительно меняется… Еще пару лет назад даже в самом жутком похмельном кошмаре не мог бы привидеться нынешний журнал «Огонек», а теперь – пожалуйста. Брала оторопь от первых номеров, но человек ко всему привыкает, в том числе и к сенсационным разоблачениям. Ирина поежилась. Ширма из красных знамен и гипсовых бюстов пошатнулась, и по всему видно, что скоро упадет. Какая пропасть откроется за нею и чем заполнится, неизвестно, ясно только одно – дети ее будут жить не в том мире, к которому она привыкла, и играть им придется по другим правилам. Сможет ли она помочь, дать хороший совет? Вопрос риторический…

Вздохнув, Ирина переложила листы бумаги копиркой, стукнула по столу, подравнивая, и заправила в пишущую машинку, бодро занесла руки над клавиатурой… И уставилась в белую пустоту страницы, начисто забыв, что собиралась печатать.

Кофе бы попить, взбодриться, но из-за беременности нельзя. По утрам она с подачи Гортензии Андреевны пьет некую бурду, которую муж называет «тень кофе», состоящую из цикория и ячменя, и чай тоже ей заказан, спасибо папе Вити Зейды, который специально для нее привез трехлитровую банку меда и по мешку шиповника и грецких орехов, сопроводив свои дары страстной речью про витамины и домашний продукт.

Речь сия проняла Кирилла до самых пяток, только почему-то сам он преспокойно пьет что хочет, благо в арсенале Витиного папы оказались и другие целебные жидкости, типа самогона, а Ирине с детьми приходится напитываться силой природы. Володе шиповник нравится, а Егор его терпеть не может, но не капризничает, видя, как мать геройски давится витаминами.

В животе медленно и сонно потянулся ребенок, и Ирина закрыла глаза, позволяя себе пережить момент абсолютного счастья. Все хорошо, и будет хорошо, а если нет, то у нее достанет сил справиться.

Всю жизнь она тревожилась о том, что не сумеет, не достигнет, не оправдает надежд. Ее представление о себе и о мире точнее всего можно было охарактеризовать поговоркой «слон в посудной лавке». Неловкая и неуклюжая Ира в тесной, хрупкой и громоздкой реальности, готовой разлететься вдребезги от любого ее неосторожного движения.

А как забеременела в этот раз, будто занозу из сердца вынули. Постоянная тревога исчезла куда-то, и самое забавное, что именно тогда, когда для нее появились весомые поводы. Пневмония Кирилла, ее беременность, в стране перемены, которые черт знает куда приведут… Прежняя Ирина уже на пену бы изошла, а нынешняя в ус не дует.

Так все-таки что она хотела печатать?

Ирина потянулась к блокноту, но тут дверь кабинета открылась.

– Не помешаю? – Павел Михайлович стоял на пороге, загадочно улыбаясь.

Она по-ученически поднялась.

– Сидите, сидите, Ирина Андреевна!

Войдя, председатель плотно затворил дверь и, несколько поправ приличия, бочком сел на край стола, будто на дамский манер вскочил на лошадь. Подумав так, Ирина невольно улыбнулась.

– Что, рады меня видеть, дорогая Ирина Андреевна? А я вам дело приготовил, ясное, как майский денек.

Ирина усмехнулась. С этой фразы в ее жизни никогда не начиналось ничего хорошего, а только одна сплошная нервотрепка.

– За это вы меня точно не упрекнете, – продолжал Павел Михайлович, правильно истолковав ее молчание, – совсем наоборот, благодаря этому процессу вы, Ирочка, поймете, что труд наш скорбный состоит не только в том, чтоб наказывать да склоки разбирать. Порой судья сподобится просто облегчить человеческое горе.

– Да?

– Да, Ирочка. Дело самое простое, я вам железно гарантирую, что голову над ним ломать не придется, но сугубо деликатное. Такое деликатное, что справитесь только вы, с вашим женским тактом.

– Боюсь подумать, какого свойства дело это может быть.

– Всего лишь надо признать умершим без вести отсутствующего. Сроки там давно выбраны, доказательства собраны… На полчаса работы.

Ирина зябко повела плечами:

– Там что, ребенок?

– Ну что вы, Ирочка! Я, конечно, человек скверный, но не до такой степени, чтобы поручать подобные дела женщине в интересном положении.

– А деликатность тогда зачем? Если сроки вышли, то горе родственников потеряло остроту, наверняка они человека уже десять раз мысленно похоронили. Кто там у них пропал, алкоголик или дементная бабушка?

– Не угадали. Вполне себе положительная женщина, супруга секретаря партийной организации нашего университета Чернова. Вы же у нас девушка молодая, наверняка застали его, будучи студенткой? И про исчезновение жены, думаю, не могли не знать.

Ирина еле нашла в себе силы произнести: «В общих чертах».

Павел Михайлович говорил, какой хороший человек Чернов, как много помогал другим хорошим людям, как мужественно переносит свалившееся на него несчастье, поэтому надо поберечь его психику на суде, а тем временем мир вокруг Ирины стремительно тускнел и терял краски.

Закрыв за председателем суда дверь, она подошла к окну, глотнула еще минералки и прижалась лбом к холодному стеклу. Господи, ну почему, как только ты почувствуешь себя счастливой и хорошей женщиной, жизнь немедленно дает тебе пощечину?

* * *

Олеся давно не хотела просыпаться по утрам, но сегодня ночью умереть во сне была особенно не против. Все что угодно, лишь бы не идти в суд.

Она и на работу ходила как на каторгу, но там унижение стало уже привычным, как в песенке «если вы утонете и ко дну прилипнете, то немножко полежите, а потом привыкнете».

А теперь ее решили выдернуть из ила, чтобы ударить о новое дно…

Самое грустное или самое смешное, как посмотреть, в том, что еще полгода назад достаточно было сказать: «Ой, нет, это для меня слишком сложно» – и никто бы ее ни в какой суд не потащил. Еще бы и прощения попросили, что потревожили, а теперь… Теперь те же люди, что прежде заискивали перед ней, отдают суровые приказы, и попробуй не подчинись.

Она пыталась отнекиваться, просила отправить в суд кого-нибудь другого, но завуч была непреклонна. «Это ваш гражданский долг, Олеся Михайловна», – отчеканила, будто с трибуны. Не надеясь уже на успех, Олеся промямлила, что ее некем заменить и дети останутся без уроков ритмики, на что завуч разразилась своим фирменным смехом, звучавшим так, будто сотню консервных банок бросили в мусорный бак. «За это не беспокойтесь, – веско произнесла она, – ритмика предмет не обязательный. Настолько не обязательный, что я без проблем уберу ее из учебного плана и сокращу вашу ставку. Надеюсь, вы меня поняли, Олеся Михайловна!»

Когда-то в прежней жизни прежняя Олеся смеялась над подобными угрозами. Один звонок, и завуч раз и навсегда уяснила бы себе ключевое место ритмики в среднем образовании. Или наоборот, Олеся принесла бы в учительскую тортик и пару бутылок шампанского, нежно простилась с любимым коллективом и наслаждалась бы всеми привилегиями человека, уволенного по сокращению.

Все изменилось в один день, как в сказке. В очень грустной и злой сказке.

За эти полгода Олеся привыкла к боли и к одиночеству. Научилась не обращать внимания на шепоток за спиной и убеждать себя, что случайно подслушанные слова «вот и наша барыня дерьма поест» сказаны не про нее и не с тонким расчетом, чтобы обязательно достичь ее ушей.

Перенесла сочувствие подруг, в котором была только радость, что это происходит не с ними, и то, что ни одна из них не сдержала пламенную клятву быть рядом и поддерживать, тоже приняла.

Даже предательство детей простила. Олеся так надеялась, что сын с дочкой объявят отцу бойкот, и угроза потерять детей заставит его остаться в семье, но не случилось.

Дети заняли не по годам мудрую позицию «мы любим и папу и маму независимо от того, вместе они или нет». Зачем только она их воспитала в такой широте взглядов…

Что ж, они оба взрослые, живут отдельно, могут себе позволить думать о своем душевном комфорте, а не о горькой доле матери.

Казалось ей, что за последние полгода все сорта дерьма она уже испробовала, но нет, жизнь, кажется, на этот счет неистощима. Припасла для нее новое блюдо.

За двадцать пять лет ей впервые придется, знакомясь с людьми, представляться не женой офицера, а разведенной учительницей. Господи, какой позор…

Жена офицера – это солидная, уважаемая роль, даже если тебе восемнадцать, а муж твой младший лейтенант. Мужчины тебе симпатизируют, что выбрала судьбу боевой подруги, женщины завидуют. Пусть у тебя за спиной только балетное училище и никаких перспектив из-за плохих природных данных, но раз ты замужем, то точно уже не пустое место. А когда муж стремительно растет в звании и должности, то ты разделяешь с ним уважение и почет, ибо, кто знает, добился бы он таких успехов без поддержки супруги.

К жене генерала прислушиваются, а к разведенке совсем другое отношение. И в суде ведь не получится обойти этот момент, нельзя будет на вопрос о семейном положении обтекаемо вздохнуть «ах, его больше нет» в надежде, что ее примут за вдову. Вдовой быть не стыдно, и вообще легче, ведь когда человек умирает, он оставляет тебе ваше общее прошлое, а когда уходит, забирает его с собой.

Только в суде на слово не верят, там придется показать паспорт с позорным штампом, и вообще карьера бывшего мужа, и так блестящая, с перестройкой рванула в небеса, как ракета, он часто мелькает по телевизору, недавно дал интервью «Огоньку». Для покойников такая прыть – большая редкость.

Ничего не поделаешь, придется сказать правду и получить в лицо ушат презрения. Кто это к нам тут явился с помойки жизни, ухмыльнутся про себя новые знакомые. Всем известно, что военные никогда не разводятся, и раз уж генерал Носов решился на такой отчаянный шаг, значит, жена у него запредельная дура, неряха и истеричка, с которой невозможно жить. Отсюда последует логичный вывод, что она недостойна заседать в суде и выносить приговоры, раз не сумела сохранить семью, в итоге ее прогонят, и вернется ритмичка Олеся Михайловна в школу с очередным клеймом неполноценной женщины и человека.

Что ж, если нельзя быть, надо хотя бы выглядеть. Олеся открыла шкаф, осторожно придерживая левую створку. Муж все обещал прикрутить расшатавшееся крепление, но вместо этого ушел к другой.

Свободной рукой перебирая плечики с одеждой, Олеся вдруг сообразила, что теперь в гардеробе стало слишком много свободного места. Решительно сдвинув вешалки на одну сторону, она закрыла проблемную створку на маленькие задвижки вверху и внизу. Очень хорошо. Половины пространства ей хватит, зато можно не бояться получить дверью по голове.

Дурацкая привычка готовить одежду с вечера, но за двадцать пять лет крепко въелась, не искоренишь. Когда хочешь, чтобы муж и дети безупречно выглядели, нельзя собирать их в утренней спешке. Ведь форма, что военная, что школьная, требует тщательного отпаривания, чтобы о стрелки брюк порезаться можно, и дочкино платье должно быть без единой складочки. Проверить, что в наличии свежие сорочки со всеми пуговицами, чистые носки без дырок, колготки без спущенных петель, капроновые ленты намочены и намотаны на бутылку из-под вина, чтобы за ночь разгладились… Воротничок и манжеты на дочкином форменном платье при необходимости свежие подшить, ну и запас чистого белья проверить на всякий случай. Минут сорок приходилось этому каждый вечер посвящать, зато было чем заняться. Другие мамаши глаза закатывали, мол, балуешь дочку, что из нее вырастет, белоручка, неумеха, мы-то своих приучили к домашней работе, наши дочки в первом классе уже сами себе трусы стирают, а твоя что?

Наверное, они были правы, но Олесе казалось чудовищно несправедливым, что она всем будет стирать, а дочке не будет. Это не мамина помощница получится, а семейный изгой какой-то. Главное, чтобы она привыкла быть чистой, ухоженной и аккуратной, чтобы это стало внутренней потребностью, каковую человек всегда находит способ удовлетворить. А дети, которых заставляют с пеленок стирать себе трусы, приучаются только к одному – ходить в застиранных трусах и вообще в затрапезном виде, потому что в семь лет ребенок еще не способен сам себя обслужить.

Олеся покосилась на фотографию на стене. Сын с дочкой маленькие, сидят обнявшись. Сын улыбается, дочка, как всегда, смотрит серьезно. Это бабушка с дедушкой водили внуков в фотоателье на Невском. В тот отпуск Олеся тоже хотела сходить, запечатлеться вместе с мужем, но как-то не собрались. И за четверть века совместной жизни осталось у нее только несколько любительских снимков да фотографии на документы, где люди сами на себя не похожи.

Нет, не сердится она на детей. Отец-генерал гораздо больше может сделать для их будущего, чем мамаша – жалкая учительница ритмики. Дети продолжают династию, сын поступил в военное училище, дочка, вся в мать, вышла замуж за курсанта и уехала с ним служить на Север, как только он выпустился. В их положении ссориться с отцом-генералом просто самоубийство. А в ее положении вообще нечего дергаться: обидится на детей – останется совсем одна. Совершенно, химически чисто одна, как на необитаемом острове.

Олеся задумчиво перебрала плечики, некстати вспомнив, что муж называл их странным кровожадным словом «распялки», а сын из училища притащил веселое название «тремпель», и они спорили, как правильно. Спорили азартно, радостно и дружно, так ей казалось, а что на самом деле, поди знай. При разводе выяснилось, что она вечно в облаках витала, за широкой спиной мужа забот не знала, жизни не нюхала. У свекрови оказался поистине неистощимый запас идиом на эту тему, а муж выражался конкретнее: «Мне надоела твоя граничащая с психопатией наивность».

– И дальше бы я этой жизни не нюхала, ибо запашок у нее так себе, – проворчала Олеся, достав серое платье с воротником-стоечкой, сдержанно-нарядное из серии «и в пир и в мир и в добрые люди». В суде вряд ли она встретит много добрых людей, но платье как раз подойдет для официальной обстановки. Из украшений она наденет только тонкие золотые серьги и часы. Никаких бус и колец, строгий деловой стиль.

Сапоги, правда, разрушают образ преуспевающей женщины. Фирменные, финские, но за три сезона стоптались. Олеся собиралась купить новые прошедшей весной, но случился развод, и на дефицитной обуви пришлось поставить крест.

С другой стороны, женщина в платье и сапогах всегда выглядит как колхозница, особенно если сверху еще пиджак напялит. Так что надо взять с собой сменную обувь, вот и все. Есть прекрасные итальянские лодочки, почти новые, она в них только в театр ходила.

Если исхитриться и собрать отросшие пряди в гладкий пучок, выйдет вполне элегантный образ, никто и не догадается, что жизнь разрушена. Может, как-то и вопрос о семейном положении получится обойти.

Выложив на диван платье и туфли, Олеся открыла ящик с бельем и оказалась лицом к лицу с ужасной правдой. У нее не было ни одной пары целых колготок. Все они, с зашитыми дырками, в пятнах лака для ногтей, которым она пыталась остановить поехавшие петли, годились только под брюки. Несколько пар на первый взгляд казались приличными, со штопкой в основном выше колена, но от старости и частых стирок истлели и готовы были лопнуть от самого незначительного движения.

На всякий случай Олеся еще раз тщательно перебрала свои запасы, но не нашла ничего, что можно было бы надеть без риска опозориться.

В соседнем доме хорошая галантерея, до закрытия которой остается еще целый час, но что толку? Даже если там вдруг есть приличные колготки, у нее в кошельке два рубля, а до получки неделя.

Последний раз полюбовавшись на изящную линию туфелек, Олеся спрятала их в коробку и вместе с платьем убрала в шкаф. Почти не глядя выхватила повседневные черные брюки и трикотажный джемпер цвета старого кирпича.

Она больше не генеральша, надо с этим смириться. Нечего пускать пыль в глаза людям, только на посмешище себя выставлять. Гораздо достойнее оставаться тихой и незаметной, чтобы людям вообще не интересно было, кто она такая.

* * *

Ирина очень надеялась, что к вечеру тоска пройдет, заглохнет и потеряется в житейских заботах, как происходит с неприятными воспоминаниями почти всегда, но сегодня внезапно разбуженная совесть никак не хотела успокаиваться.

Дети угомонились на редкость быстро, будто почувствовали настроение матери. Володя заснул на половине своего любимого «усатого-полосатого», а Егор совершенно потерялся в книге «Всадник без головы». Кирилл задерживался по каким-то загадочным индивидуально-трудовым делам, и у Ирины неожиданно выдался спокойный одинокий вечер. В другой день она обрадовалась бы, тоже схватилась за книжку, а сегодня легла в кровать, погасила свет и зарылась лицом в подушку.

Совесть ныла, как больной зуб.

Интересный парадокс, при полном отсутствии формальных поводов для самоотвода дело Чернова задело ее гораздо сильнее, чем если бы ее связывали личные отношения с кем-то из фигурантов.

В студенческие годы Ирина не утруждала себя общественной работой и о будущей карьере заботилась тоже не слишком сильно. По правде сказать, учебе она вообще отводила весьма скромное место, бросив все силы на достижение высшей цели – создание семьи. Хорошие оценки на экзаменах еще надо получать, чтобы стипендию платили да дома не ругали, но на этом все. Какие-то там кадровые перестановки, соотношение сил, влиятельные преподы, к которым надо подольститься, чтобы оставили на кафедре или хорошо распределили, господи, товарищи, о чем вы говорите! Кто будет этим заморачиваться, когда надо искать подходящего жениха?

Так бы она и доучилась в счастливом неведении о высшем руководстве универа, но на выпускном курсе комсомольские активисты поймали ее на территории и отправили украшать актовый зал к очередному юбилею революции. К тому времени она уже знала, что отказ от подобного мероприятия может быть истолкован очень широко, поэтому отвертеться даже не пыталась. Лучше пару часов позаниматься ерундой, чем потом на комсомольском собрании бить себя пяткой в грудь, доказывая, что студентка Полякова – банальная лентяйка, а не злостная антисоветчица.

Заняться в зале оказалось особенно нечем, народу согнали больше, чем нужно, но среди них не нашлось ни одного приятеля Ирины, чтобы скоротать время за болтовней.

Побродив по залу, она вдруг заметила, что выпуклые пенопластовые буквы на лозунге «Слава КПСС» покрыты густым слоем пыли. Лозунг висел в глубине сцены, за бюстом Ленина, никто в него не всматривался ни в поисках пыли, ни тем более скрытых смыслов. Славить КПСС Ирина не собиралась, но мама давным-давно отучила ее спокойно смотреть на беспорядок в любом его проявлении.

На сцене как раз стояла стремянка, и, вооружившись тряпкой, Ирина залезла на нее и принялась осторожно, чтобы не втереть пыль в шершавую пенопластовую поверхность, обрабатывать буквы.

Она так увлеклась, что не заметила, как к ней подошли.

– Осторожнее, – вдруг сказали внизу, – шатается.

– Ничего, ничего, – машинально ответила она, и, обернувшись, увидела мужчину средних лет. Почему-то он показался ей похожим на Мефистофеля, хотя Ирина не очень хорошо представляла себе, как выглядит Мефистофель.

– Я подстрахую.

– Ну что вы, – промямлила она, – наоборот, лучше отойдите, чтобы пыль на вас не летела. Испортите костюм.

– Логично, – кивнул он, – тогда, с вашего разрешения…

Быстрым жестом сняв пиджак, он бросил его на стол для заседаний, и взялся за стремянку, которая, действительно, сразу обрела устойчивость и надежность.

Отчищая серединку предпоследней С, Ирина пригляделась к своему неожиданному помощнику внимательнее. Первое впечатление не обмануло, он мог послужить живой иллюстрацией к поговорке «мужчина должен быть чуть красивее черта».

Густые брови вразлет, длинный крючковатый нос, тонкие, прихотливого рисунка губы, все атрибуты дьявольской силы были на месте, только глаза немного подвели, не горели темным адским огнем, а были серые, как у обычного человека.

Под рубашкой угадывалось сильное худощавое тело, и Ирина вдруг почувствовала странное волнение. Даже голова закружилась, поэтому, когда она, дочистив последнюю букву, стала спускаться, то пошатнулась, но незнакомец сразу подхватил ее за талию.

– Осторожнее, дорогой товарищ, – сказал он, ставя Ирину на пол.

Сердце забилось сильнее, и Ирине сделалось немножко жутко и в то же время радостно, как бывает на американских горках.

Убедившись, что она на земле и в безопасности, мужчина накинул пиджак и пробежался по залу, легко перебирая длинными и стройными ногами. Вероятно, ему понравилось увиденное, потому что он зычным и хорошо поставленным голосом поблагодарил студентов за работу и отпустил по домам.

Любопытство снедало ее, но Ирина побоялась выдать свой интерес к незнакомцу и не спросила, кто он такой.

Долго мучиться, впрочем, не пришлось, тайна разрешилась на следующее же утро, когда хмурые студенты собрались на набережной, чтобы стройной колонной прошествовать по Дворцовой площади, выражая таким образом свой восторг и солидарность.

Стояло промозглое осеннее утро, под ветром и дождем Нева зябко подергивалась мелкой рябью, безнадежно серые тучи лежали так низко и так густо, что восходящее солнце с трудом угадывалось в них.

Ребята шли по трое под одним зонтом, прижимаясь друг к другу, как пингвины, кому не хватало места, поднимали воротники, сутулились, дышали на озябшие пальцы и прятали их в рукавах. Хуже всего было то, что Дворцовая площадь не могла сразу вместить все народные массы, кои в добровольно-принудительном порядке выгнали на демонстрацию, перед нею скопился довольно серьезный затор, и приходилось двигаться медленно или вовсе стоять на месте, отчего холод и сырость пробирали до самых костей.

«Неужели надо обязательно всем трудящимся простудиться, чтобы коммунизм наконец победил, – желчно думала Ирина, с трудом шевеля онемевшими пальцами ног, – или хоть делали бы революцию летом, когда погода хорошая. Нет, надо было обязательно в ноябре…»

Тут ее мрачные размышления были прерваны появлением вчерашнего незнакомца. Он, в темной куртке с капюшоном еще больше похожий на черта, лавировал среди студентов, выкрикивая: «Ребята, не толпимся, не напираем, держим строй!»

Оказалось, что это Илья Максимович Чернов, новый секретарь парторганизации университета. Ирина изумилась, так не похож он был на типичного партийного функционера, толстомясого, величавого, с тусклым взглядом. «Сбой системы» – усмехнулась она, а Чернов, как истинный коммунист, наскучив смотреть на сизые от холода носы и унылые лица, решил поднять народный дух песней.

«Давайте, ребятки, запевай, – крикнул он и начал: – «Угрюмый лес вокруг стоит стеной…»

Голос у него оказался низкий и сильный, и студенты подхватили сначала нехотя, поневоле, но быстро воодушевились, и песня зазвучала неожиданно стройно и хорошо.

Через несколько мгновений Ирина с удивлением поняла, что вместе со всеми выводит «вперед друзья, вперед, вперед, вперед!», хотя мало что в жизни нравилось ей меньше, чем хоровое пение.

Люди из других колонн весело оглядывались на них, махали, подмигивали, какой-то дядечка, с лицом обветренным и морщинистым, как печеное яблоко, от избытка чувств протянул Ирининой подружке флажок, и она стала энергично им размахивать, отбивая такт.

Холод вдруг отступил, и вообще у Ирины возникло странное ощущение, что она сейчас делает что-то важное и полезное для людей, и от этого на сердце стало легко и спокойно. Умом Ирина понимала, что это не более чем стадный инстинкт, но чувство единства оказалось очень приятным… Так день, от которого Ирина не ждала ничего хорошего, подарил ей одно из самых светлых воспоминаний.

С песней «Маленький трубач» колонна подошла к Дворцовой, но тут их голоса были заглушены фальшивыми криками ура и лозунгами из репродуктора.

Нет, Ирина не влюбилась в Чернова в полном смысле этого слова, но иногда позволяла себе помечтать. Даже не совсем мечтать, а как будто сочинять роман с собой и с Черновым в главных ролях. Всякие там были сцены, и романтического признания, и первой ночи… Чего только девушка не вообразит себе, когда знает, что никто не заглянет в ее мысли! И надо ли уточнять, кого Ирина представляла в роли мистера Рочестера, в сотый раз перечитывая «Джейн Эйр»?

Невинные романтические мечты оставались мечтами, она не искала встреч, но сплетни и слухи о секретаре парторганизации впитывала как губка, благо недостатка в них не было. Чернов сразу сделался в универе фигурой заметной и даже слегка одиозной, о нем судачили больше, чем обо всем руководстве, вместе взятом. До назначения в университет он был первым секретарем крайкома где-то на Севере, и знающие люди утверждали, что столь существенное понижение в должности бедняга схлопотал за нелады с коммунистической моралью. Вроде бы имел роман на стороне, что является отличным поводом убрать человека, если его хотят убрать.

Другие возражали, что ничего подобного, роман, конечно, может быть, и был, кто без греха, в конце концов, но Чернов оказался в универе не поэтому. Надоело человеку задницу морозить, потянуло в цивилизацию на склоне лет, вот и согласился на нижестоящую должность.

Третьи говорили, что любовные похождения ни при чем, просто терпеть кипучий идиотизм Чернова оказалось не под силу даже чукчам.

Действительно, вступив в должность, Илья Максимович тут же принялся совать свой крючковатый нос во все сферы университетской деятельности, в том числе и те, где до сих пор прекрасно обходились без него.

Интеллигентные профессора вздрагивали при одном только упоминании Чернова, который строго следил за идеологией учебного процесса, кидаясь на любое проявление вольнодумства, как бык на красную тряпку. В университете обязаны воспитывать в первую очередь коммунистов, а специалистов далеко потом, – вот каким было кредо Ильи Максимовича. За это ему дали кличку Комиссар, и, в общем, неясным оставалось только одно – действительно он такой истовый дурак или просто притворяется лучше других. Особенно ярко Чернов проявил себя в конфликте с профессором Зиновьевым, прекрасным ученым и блестящим преподавателем. На его лекции собирались, как на спектакль, студенты со всех факультетов, сидели на подоконниках и на полу. Зиновьев умел увлекательно подать самый скучный материал и сам был человеком очень обаятельным и интересным, с богатым прошлым. Отсидел несколько лет в лагере по ложному доносу (говорить об этом вслух в те годы было не принято, но все знали), воевал, много путешествовал с археологическими экспедициями, бывая в самых отдаленных и опасных уголках мира. В общем, биография, достойная приключенческого романа. Много выпало на его долю опасностей и лишений, но на склоне лет судьба наконец дала ему то, чего он был давно достоин, – высокую должность, международное признание, известность, искреннее уважение коллег и студентов. Казалось бы, самое время наслаждаться жизнью, но не тут-то было. Профессор разработал свою теорию развития общества, которая, если Ирина правильно поняла, заключалась в том, что смена общественно-экономических формаций происходит не от производительных сил и производственных отношений, а в результате взросления человечества и его духовного развития. В рамках партийной бдительности Чернов присмотрелся к теории Зиновьева и обнаружил, что данная концепция слегка отличается от марксистско-ленинской, а значит, в корне неверна. Илья Максимович категорически потребовал, чтобы идиотский схоластический бред профессора не выходил за пределы его письменного стола. Дома, наедине с собой, ради бога, пусть изобретает любую чушь, а на службе следует придерживаться общепринятых концепций, учебного плана и пятилетнего плана работы кафедры. Нельзя в старейшем университете страны пудрить всякой ересью неокрепшие студенческие мозги, не говоря уже о соискателях и аспирантах, которые должны заниматься научной, а не антинаучной работой. Что будет, если неопытные ребята попадут под тлетворное влияние Зиновьева, и, вооружившись ложными идеологическими предпосылками, напишут диссертации, от которых поседеет ученый совет? Получится, что люди зря потеряют три года жизни, оттого, что начальство потворствовало некомпетентному специалисту?

Зиновьев за долгую и бурную жизнь видал врагов и пострашнее Ильи Максимовича, поэтому продолжал гнуть свою линию. А Чернов – свою. Взывал к завкафедрой, к парторгу, а когда это не помогло, созвал экстренное партсобрание, прошедшее так остро, что потомки долго еще будут слагать о нем саги.

Когда Илья Максимович с трибуны горячо призвал Зиновьева оставаться в рамках марксизма, тот ответил, что настоящий ученый тратит свои силы как раз на то, чтобы выходить за рамки, а не придерживаться их. Наука служит для познания мира, а не для оправдания умозрительных концепций, о чем, кстати, Маркс и Энгельс многократно упоминали в своих работах. Вот именно, парировал Чернов, сначала познайте, а потом уж выдвигайте, потому что чем меньше фактов, тем стройнее теория. С этим последним утверждением Зиновьев согласился, но заметил, что науку двигают вперед не только исследования, но и дерзкие гипотезы и честные дискуссии. Илья Максимович обидно засмеялся и сказал, что в данном случае оппоненты должны представлять свои аргументы в таблетированном виде. На это хамство можно было отреагировать только в духе «сам дурак», что и было сделано.

В общем, это собрание выгодно отличалось от обычной нудной говорильни.

Ирине было немного стыдно, что она почти влюбилась в зашоренного коммунистического долдона, но сердцу не прикажешь. Все равно оно вздрагивало, когда она встречала в универе Илью Максимовича, несущегося подавлять инакомыслие с нехарактерной для партийного функционера скоростью.

Надо было его презирать, а она млела. Больше того, в голову начинали закрадываться предательские мысли, что Чернов, естественно, не прав, но не на все сто процентов. Так ли уж необходимо морочить студентам головы теорией, которая не признана никем, кроме тебя самого и нескольких сотрудников кафедры, склонившихся не перед убедительностью научных аргументов, а перед обаянием твоей личности? Университет все-таки государственный, и твое имя пока не носит… С другой стороны, мир меняется, значит, меняется и представление о нем, строгие рамки марксизма становятся тесны. В любом случае прав тот, кто за развитие, а не тот, кто за бессмысленные запреты.

Неизвестно, чем бы кончилось противостояние упертого коммуниста и не менее упертого сторонника свободы мысли, но в День Победы Чернов пришел в медалях, и выяснилось, что в сорок третьем году он, прибавив себе два года, сбежал на фронт и прошел до самого Берлина, причем воевал примерно там же, где Зиновьев, и даже награды у них одинаковые. Мужчины обнялись, выпили, и помирились. Илья Максимович прекратил гонения, а Зиновьев вроде бы перестал продвигать свою концепцию. Хорошо это было или плохо для науки, Ирина не знала. На лекциях профессора она с увлечением слушала рассказы об исторических личностях, а теоретические выкладки пропускала мимо ушей, считая, что мир слишком сложная штука, чтобы его можно было объяснить чем-то одним.

Иногда, мечтая о Чернове, Ирина представляла, какой должна быть жена у такого интересного мужчины. В воображении рисовалась то фантастическая красавица, то, наоборот, отвратительно бесформенная субстанция, от которой пойдешь гулять даже ценой карьеры.

Оказалось, ни то ни другое. Однажды в универе распределяли билеты в театр, где, кажется, при отсутствии нормальных пьес взялись инсценировать протоколы производственных совещаний. Зрелище обещало стать невыносимым, но не пойти было нельзя, силами студентов и школьников требовалось продемонстрировать граду и миру, что подобное искусство пользуется спросом у советских граждан.

Для лучшего понимания великой пьесы прихватили с собой несколько бутылок рислинга, чтобы распить в антракте, но, увидев в фойе Чернова с женой, отказались от этого плана. Илья Максимович начал искоренять пьянство в студенческой и преподавательской среде еще задолго до генеральной линии партии, что, конечно, не добавляло ему народной любви.

Ребята сокрушались, что еще полтора часа придется смотреть этот бред на сухую, а Ирина исподтишка глазела на жену Чернова и удивлялась, насколько она не соответствует образу коммунистической супруги.

Это оказалась совершенно обычная, даже невзрачная женщина средних лет, одна из многих, на которых не остановится глаз.

Высокая, крупная, нос картошкой, жена Ильи Максимовича, наверное, в молодости не была даже хорошенькой, и с годами не приобрела того специфического лоска, по которому сразу видно номенклатурную супругу. Похоже, Чернова просто нацепила на себя первое, что под руку попало, расчесалась и пошла, даже не накрасившись. Наверное, простые черные брюки сшили лучшие портные города, а пушистый ангорский джемпер был куплен в закрытом распределителе, но на нескладной фигуре Черновой все это выглядело не лучше продукции фабрики «Большевичка». В общем, Чернова показалась Ирине живым воплощением сакраментального и риторического вопроса «и что он в ней нашел?».

Пряча за спинами сумки с вином, студенты изо всех сил старались стать невидимыми, но Черновы им кивнули, пришлось подойти и поздороваться.

– Мужайтесь, дети мои, – сказала Чернова, улыбнувшись.

Улыбка очень ей шла, но тогда Ирина предпочла этого не заметить, чтобы не разрушать в своем сознании образ недалекой и безвкусной бабы, совершенно неподходящей для роли супруги крупного руководителя.

Решив поиграть в демократию, Илья Максимович поздоровался с парнями за руку, а девушкам учтиво кивнул, и во взгляде его Ирина прочла восхищение и призыв, и по телу прокатилась теплая волна радости, что она нравится такому мужчине.

Ирина невольно поежилась от стыда, вспоминая свои тогдашние мысли.

В тот вечер она, глядя с третьего яруса не на сцену, а на седеющую макушку Черновой в партере (даже волосы не красит, какой позор), упивалась своей юностью, уверенная, что навечно останется красивой и молодой, и чувствовала себя победительницей. Пусть Илья Максимович живет с женой, но мечтает он об Ирине.

Тогда она еще не знала, как быстро летит время, неумолимо забирая и красоту, и молодость, оставляя тебе только горечь несбывшейся мечты.

Вскоре Ирина отправилась писать дипломную работу, и потихоньку забыла об Илье Максимовиче и о своих чувствах к нему. Когда он в торжественной обстановке вручал ей диплом, сердце привычно замерло, но лишь на секунду. То была прощальная улыбка беззаботной юности на пороге взрослой жизни.

Она вышла замуж, родила Егора, и, погрузившись в семейный быт, чувствовала себя счастливой. Точнее, уговаривала себя, что счастлива, раз ее мечта сбылась.

Пусть самые откровенные ласки мужа не способны были вызвать в ней и тени того трепета, что она испытала от мимолетного прикосновения Чернова, это было не важно. Ведь романтические восторги и страсти бывают только в книгах, да и то не самых лучших.

У тебя полная семья, муж и сын, значит, ты счастлива, а если нет, то сама виновата, – эта парадигма была разлита в воздухе, и оспорить ее казалось не просто невозможным, а кощунственным.

Развод стал для Ирины сокрушительным ударом. Каждый вечер, уложив Егора спать, она запиралась в ванной, и, включив воду в полную силу и прижав к лицу полотенце, не плакала, а натуральным образом выла от боли и унижения, без конца повторяя «за что? за что?». И не находила ответа.

Иногда в густом киселе отчаяния и гнева, из которого состоял тогда ее мозг, проблескивали искорки понимания, что после ухода мужа жить сделалось проще и легче. Не надо наглаживать сорочки до идеального состояния, наводить стрелки на брюках, готовить, приноравливаясь к чужим привычкам и капризам, да и грязи в доме стало на порядок меньше. После развода она сама распоряжается бюджетом, всегда точно знает, сколько у нее денег, и сама решает, куда их потратить. Может откладывать, не опасаясь в один прекрасный день найти пустой конверт, потому что, видите ли, «Санек толкал клевую джинсу, я как раз такую хотел».

У нее появилось свободное время, чтобы развиваться профессионально, но разве это компенсирует такую трагедию, как развод? Наоборот, делает только хуже, ибо настоящая женщина должна упахиваться вусмерть на ниве домашнего хозяйства, и позор ей, если она отлынивает от этой своей великой миссии.

Нельзя жить лучше и счастливее после развода, такие мысли от лени, можно сказать, дьявольское искушение. Нормальная женщина не будет радоваться, что у нее меньше хлопот по хозяйству, нет, она просто возьмет тряпку и лишний раз помоет пол!

После развода отпала необходимость готовить по будним дням. Егор обедал в садике, она в столовке, и вечером им обоим за глаза хватало яичницы или макарон с сыром. Оба были сыты и довольны, но когда об этом узнала мама, устроила Ирине такую головомойку, что страшно вспомнить. Дочь и так безответственная неряха, а теперь вообще опускается, кормит ребенка непонятно чем, и от этого он или вырастет идиотом или не вырастет вообще. С тех пор Ирина исправно варила суп, который никто не ел, кроме унитаза. Бессмысленный перевод продуктов, но альтернатива-то какая?

Клеймо разведенки жгло так, что заглушало остальные чувства и не давало мыслить здраво. Спасти от этой боли мог только новый штамп в паспорте.

В погоне за счастьем она завела роман с женатым начальником, надеясь увести его из семьи.

Надежда сменялась отчаянием, отчаяние надеждой, но вот странность, чем яснее Ирина понимала, что Валерий не женится, тем труднее было порвать эти отношения, слишком много было вложено в них душевных сил. «А вдруг я сдамся за секунду до победы? – спрашивала себя Ирина. – Вдруг остался последний рывок? Вдруг именно завтра он решится? Нет, нельзя опускать руки».

Именно в то время она узнала от однокурсников, оставшихся работать в университете, что Чернова уличили в предосудительной связи с Мариной Хмельницкой, бывшей студенткой филфака.

Пока разлучница училась в универе, жена то ли не знала, то ли терпела, надеясь, что девушка бросит престарелого любовника сразу, как получит диплом и хорошее распределение. Но просчиталась. Чернов действительно трудоустроил свою пассию по-царски, мало того что переводчицей в «Лениздат», что уже счастье, так еще специально для нее на Ленинградском телевидении сделали еженедельную обучающую программу по английскому языку, только это не помогло. Получив желаемое, роковая женщина почему-то не устремилась в сияющие дали, бросив обглоданные косточки любовника всепрощающей жене, а осталась с Черновым. Роман продолжался, и с этим надо было что-то делать. На помощь пришла нестареющая классика. Зачем изобретать велосипед, подумала жена, и накатала в партийную организацию жалобу на аморальное поведение мужа.

Беспартийная профессура ликовала, зато коммунисты оказались в сложном положении, все же им предстояло наставить на путь истинный не какого-нибудь заблудшего богемного профессора, а собственного руководителя, который в лоно семьи, конечно, вернется, но злобу на своих увещевателей явно затаит.

На всякий случай жалобу заволокитили, надеясь, что Чернов одумается сам, но не случилось. Почуяв слабину в руководящей и направляющей руке партии, Илья Максимович принялся резвиться с утроенной силой, и жена обратилась уже в горком, откуда немедленно настучали по головам и первому секретарю и всем его слабохарактерным клевретам.

…Казалось бы, университет вместе с мимолетными детскими влюбленностями давно позади, жизненные перипетии аморального секретаря парторганизации никоим образом не касаются Ирины, но, услышав эти сплетни, она едва не задохнулась от злобы, ненависти и тоски.

Однажды даже встала в субботу в семь, когда передавали повтор английского урока, чтобы посмотреть на любовницу Чернова. Имя, Марина Хмельницкая, ничего Ирине не говорило, но в лицо она узнала эту яркую девушку, обладательницу южной красоты, темной и сладкой, как кофе по-турецки.

Ослепительно улыбаясь, Марина объясняла детям тонкости применения артиклей, а Ирина по другую сторону экрана тряслась от зависти. По идее, Марину на работе тоже должны были хорошенько пропесочить за моральное разложение, может, даже и уволить, по крайней мере от эфиров отстранить, потому что программа детская, и проституткам в ней не место. Но нет, вот она, стоит, светится от радости, как ни в чем не бывало.

«Почему с ней, а не со мной? Почему он выбрал ее? Разве я хуже, – Ирина схватилась за голову, будто зуб заболел, и стала раскачиваться из стороны в сторону, – почему я решила, что мечты не сбываются? Еще как сбываются, только не у меня. И Чернов уйдет к ней и женится, а Валерий на мне – нет, как тогда жить? Почему судьба одним дает, что они только пожелают, а у меня отнимает даже то малое счастье, что я сама себе выцарапала? Сама придумала, сама себя уговорила, что люблю этого придурка-мужа, что он не хуже других, заставляла себя так думать, обслуживала его и восхищалась на полную катушку, так и то он ушел!»

Злая и жгучая боль, которую она испытывала тогда, вдруг всплыла в памяти с такой ясностью, что Ирина застонала в подушку. Господи, как же она тогда страдала… Вот уж правда, что хуже своего горя только чужое счастье.

В принципе роман студентки с престарелым начальником – штука тривиальная, немножко смешная, немножко грустная, но трагическая редко. Больший интерес вызвала не сама интрижка, а поведение жены, которая сделала то, что в номенклатурных кругах категорически не принято. Это тетя Клава может писать в партком на своего забулдыгу, ей нечего терять, а жена партийного руководителя дает врагам в руки оружие против своего супруга и против себя самой. Кляуза никуда не исчезнет, ляжет под сукно, и будет оттуда извлечена в нужный момент. Заграничная поездка? О чем вы говорите, Илья Максимович? Если вы изменяете жене дома, в здоровой атмосфере социалистического общества, что с вами станется на загнивающем Западе, где голые бабы на каждом шагу? Вы же с цепи сорветесь и опозорите гордое звание советского человека, как только ступите на вражескую землю! Нет уж, побудьте тут, под нашим надзором. Так всем будет спокойнее, и вам, и нам. Повышение в должности? Даже не знаю… Какой пример вы подадите подчиненным? Как коммунизм строить или как интрижки на рабочем месте заводить?

Нет, сор из избы выносить нельзя. Мужа в семье удержишь, но сама же останешься на бобах, без импортных шмоток и без перспектив, рядом с человеком, который тебя не просто больше не любит, а люто ненавидит за то, что ты ему карьеру поломала.

Общественное мнение простило Чернова, ибо седина в голову, бес в ребро, снисходительно отнеслось к Марине, наивной жертве старого и опытного соблазнителя, но жену заклеймило несмываемым позором, ибо если есть что-то хуже, чем строчить доносы, то это строчить доносы на собственного мужа.

Ирина тогда ненавидела всех жен, и молодых и старых. Молодых за то, что они счастливы в браке, а старых – что крепко вцепились в своих мужиков и не хотят отпускать.

Жене Валерия она вообще каждый день желала смерти, ибо та наглым образом занимала место, предназначенное Ирине самой судьбой. «Пожила и хватит, дай другим пожить, сука старая, – шипела Ирина вместо вечерней молитвы, – сдохни, тварь, раз добром отойти не хочешь».

Время не приносило облегчения, наоборот, становилось только хуже. Вокруг появлялось все больше счастливых лиц, подруги и сослуживицы выходили замуж, кто впервые, а кто и повторно, и даже с двумя детьми, рожали, уходили в декрет, словом, вскакивали в последний вагон женского счастья, и лишь Ирина сидела на заброшенном полустанке под названием «Пустые обещания» и ждала свой поезд, который по этой ветке вовсе не ходил…

Встречаясь с подружками, работавшими в университете (их общество Ирина еще могла выносить, ибо они обе были старые девы), она обязательно как бы невзначай интересовалась, как развивается любовный треугольник. Хотелось, конечно, чтобы все получили по заслугам: Марину выволокли за косы из всех ее престижных рабочих мест и отправили работать в школу на сто первый километр, Чернова тоже выперли бы со службы и вообще из партии, а жену вроде бы изгонять неоткуда и не за что, но в спутниках жизни у нее оказался бы не высокопоставленный руководитель, а сломленный алкаш, который все равно ее в итоге бросил бы.

Такого будущего для прелюбодеев хотела бы Ирина, но увы, волна, поднятая Черновой, внезапно оказалась прибита чьей-то могущественной рукой. Илья Максимович, в устной форме получив нагоняй от товарищей по партии, спокойно ходил на службу, Марина по-прежнему объясняла с экрана детишкам разницу между «а» и «the», и даже жена жалоб больше не строчила. Так бы, наверное, все и затихло, но внезапно роман главного коммуниста, бывший интересной темой лишь для узкого круга университетской интеллигенции, сделался сплетней номер один, общегородской сенсацией.

Илью Максимовича задержали по подозрению в убийстве супруги. Арест такого крупного функционера не украшает репутацию партии, поэтому дело вели с максимальной деликатностью и скрытностью, но, к счастью, секретарь суда была замужем за опером, ведущим расследование, поэтому судейские дамы оказались в курсе всех подробностей.

Аврора Витальевна, так красиво звали супругу, якобы не пришла домой после работы. Муж якобы решил, что она поехала к сыну, жившему с семьей в Копорье, забыв его предупредить. А может быть, и не забыв, просто он не слушал.

Черновы как раз приобрели новенькие «Жигули», и Аврора Витальевна, страстная автомобилистка, обкатывала покупку, разъезжая по городу и области. Завернула к сыну полюбоваться на новорожденного внука, а там решила и заночевать, ничего удивительного. Заигралась с внуками, заболталась с невесткой, может, вина выпили за ужином, какой тут уже руль.

Сделав такое заключение, Илья Максимович спокойно проспал ночь и утро воскресного дня провел в приятной неге, попивая кофеек. Лишь к полудню его осенило, что супруга могла бы уже вернуться или хотя бы позвонить. Но и тут он не забеспокоился, решив, что жене в выходной день тоже хочется покайфовать в гамачке с книжкой и внуками, а протелефонировать мужу проблематично, ибо почта в воскресенье закрыта, а у единственного на всю деревню автомата давно оторвало трубку местное хулиганье.

Так он благодушествовал еще пару часов, пока не сообразил сделать то, что надо было сделать еще накануне вечером – спустился во двор и открыл гараж.

Черновы были счастливыми обладателями не только прекрасной квартиры в самом центре города, но и хрустальной мечты всех автомобилистов – гаража прямо в доме, переделанного из бывшей конюшни. Не какая-нибудь там железная коробка, а полноценное помещение с арочным потолком, настоящий зал. Единственное неудобство, что канализации нет, а так хоть живи в нем. Оперативник Саня, сплетничая с судейскими дамами о ходе дела, так увлекся описанием этого чудо-гаража, так восторгался, что совсем забыл о сути. В общем, машина Авроры Витальевны мирно стояла в гараже, и тут Чернов впервые заволновался по-настоящему. Якобы заволновался.

Обзвонил немногочисленных подружек жены и, поскольку с пятницы о ней никто из них не слышал, сел в машину и поехал к сыну, якобы надеясь, что жена сошла с ума и отправилась к нему на перекладных. Общественным транспортом дорога занимала около шести часов, но мало ли что взбредет в голову пожилой женщине. Возможно, заподозрила какую-нибудь мелкую поломку, побоялась рулить за сто километров, а внуков повидать хотелось очень сильно. Оперативники были твердо уверены, что под этим благовидным предлогом Чернов избавился от трупа, для чего лесистая, болотистая и безлюдная местность предоставляла гору возможностей, а заодно потянул время.

Сын последний раз видел мать в предыдущие выходные, очень забеспокоился, что она не ночевала дома, хотел ехать с отцом в город на поиски, но у него две недели назад родился пятый ребенок, и оставлять еще не оправившуюся жену в деревенском доме одну с ребятишками он не решился.

Только в восьмом часу вечера, когда жена без вести отсутствовала уже вторые сутки, Илья Максимович обратился в милицию. Естественно, он не пошел в свое отделение, как простой смертный, а позвонил коллеге, секретарю парторганизации ГУВД. Тот поднял лучших оперативников, которые сработали отлично, а для Ильи Максимовича даже слишком хорошо.

В мгновение ока выяснив и про любовницу, и про доносы, и про громкие скандалы, которые соседи имели счастье слышать даже сквозь толстые стены старого дома, оперативники предположили, что Чернов убил жену то ли в пылу ссоры, то ли с заранее обдуманным намерением, избавился от тела, а теперь валяет дурака перед серьезными людьми. К этой версии их подтолкнуло и то, что слишком уж невозмутимо он себя вел для человека, у которого только что пропала любимая супруга.

На всякий случай в ходе оперативно-разыскных мероприятий обзвонили больницы, морги, транспортную милицию, обошли адреса, в которых по утверждению мужа могла бывать Аврора Витальевна, даже съездили в Копорье, но там никаких следов женщины не обнаружили.

На этом фантазия исчерпалась, и когда начальство настоятельно потребовало от оперативников результата, ребята не смогли ничего придумать кроме как задержать Илью Максимовича и добиваться от него чистосердечного признания.

Только пытать такого приличного гражданина как-то боязно, а на психологические уловки старый лис не велся, недаром имел четверть века партийной работы за плечами.

На допросах Чернов монотонно повторял одно и то же, ни разу не сбившись и не запутавшись, поэтому хоть следствие ему и не верило, но уличить во лжи не смогло.

Бедняга просидел в СИЗО неделю, пока милиционеры тщательнейшим образом шерстили все принадлежащее Черновым недвижимое имущество. С пристрастием обыскали квартиру, дачу в Петергофе, гараж и машину, но ни малейших признаков преступления не обнаружили. На всякий случай обследовали чердак и лестницу в доме, облазали ближайшие помойки – снова глухо. Перевернули вверх дном дом сына в Копорье – ничего. Или Илья Максимович был чемпионом мира по генеральной уборке, или занимался женоубийством где-то на свежем воздухе. Опрос соседей тоже ничего не дал, никто не видел Чернова выносящим из квартиры что-то хоть отдаленно напоминающее человеческое тело, и хоть супруги любили порой поскандалить, именно в эти выходные у них дома было тихо.

Работа была проделана большая и кропотливая, но в результате не нашлось даже косвенных улик, одни только предположения, а тут еще позвонили сверху и наорали, как это видного партийного деятеля посадили без санкции партийного руководства. Что это за произвол такой? Действительно, было такое правило, официально нигде не прописанное, но железное: если появлялись подозрения в отношении партийного лидера или крупного руководителя, необходимо было получить добро на его разработку в горкоме партии.

В случае Чернова ребята не озаботились сделать этот важный шаг, за что получили крупный разнос, а Илья Максимович – порцию подобострастных извинений и свободу, чтобы не создавать прецедент. Стоит один раз позволить тронуть небожителя, как охамевшие менты начнут хватать всех без разбора, поэтому убил партийный лидер жену или нет, вопрос десятый, главное, чтобы чернь зарубила на своем носу: высшую касту просто так трогать нельзя.

Какое-то время возлагали надежды на то, что найдут тело, ведь идеальных преступлений не бывает и даже такой хитрый человек, как Чернов, не в силах все предусмотреть, а когда есть убедительные улики, то круговая порука работает уже не так хорошо.

Однако время шло, а жена Чернова не находилась ни в мертвом, ни в живом виде.

Выпущенный из тюрьмы Илья Максимович спокойно вернулся к работе, а его любовницы скандал вообще будто не коснулся. Еще несколько месяцев она появлялась на экране, пока ее не сменил лощеный типчик с тонким голоском и слащавой улыбкой.

Решив, что возмездие наконец-то настигло прелюбодейку, Ирина возрадовалась, но зря. Оказывается, Марина пропала из телевизора потому, что вышла замуж за француза и уехала. Что ж, для предприимчивой девушки иностранец из капиталистического лагеря – гораздо лучшая партия, чем любой, пусть даже самый высокопоставленный аппаратчик отечественного производства, особенно если срок годности у него практически на исходе.

Оставалось только завидовать красавице.

Время шло, Чернов больше не давал поводов для сплетен, и мало-помалу история забылась всеми, в том числе и Ириной. Она познакомилась с Кириллом, вышла замуж, родила Володю, и в счастье забыла о прежних своих невзгодах и страстях.

Почти удалось убедить себя, что она всегда была такой добродетельной женой и матерью, но вот прошлое вынырнуло из забвения и больно ударило по лицу, во всех подробностях показав ей настоящую себя.

Сейчас, лежа на кровати с подушкой, стиснутой в руках, Ирина в полной мере ощущала смысл выражения «раздавлен стыдом».

Вспоминать, что она думала в то время, чего желала ее больная уязвленная душа, оказалось мучительно, почти невыносимо. Разве жалела она Аврору Витальевну, очевидно принявшую смерть от руки самого близкого человека? Нет, ни одной секунды. Тогда ее переполняла злоба на грани с бешенством, в голове крутилась только одна мысль: «Вот есть же мужики, которые делают!» Трусливо не додумывала она, что именно делают мужики, чтобы соединиться со своими молодыми и красивыми возлюбленными. Не важно. Главное, активно идут к тому, чтобы создать новую семью, устраняют старых жен, а Валерий только завтраками кормит. Интересно, а как бы поступила сама Ирина, если бы Валерий убил свою супругу ради того, чтобы жениться на ней? Надо смотреть правде в глаза, тогдашняя Ирина простила бы любовнику этот небольшой грешок.

Только Валерий все не решался ни на развод, ни на преступление, и Ирина задыхалась от ярости и злости на него и на весь мир. Именно тогда она начала попивать.

Как странно… Неужели та злая, распущенная, почти безумная женщина была она? Да, была. И те ужасные и постыдные мысли вовсе не казались дикими, она точно помнит, что не пыталась от них избавиться и не упрекала себя за жестокие мечты. А как долго она не могла осознать, что спивается…

Кто же она настоящая? Тогдашняя или теперешняя? Можно навсегда захлопнуть эти позорные страницы жизни, но стереть написанное нельзя.

Сейчас она вроде бы добрая и хорошая, но это только потому, что у нее все хорошо. Дорогого ли стоит ее доброта, когда она счастлива? А если случится что-то плохое? Снова мутный осадок зависти и ненависти поднимется со дна души?

Ирине было так плохо, что она не слышала, как Кирилл вернулся домой, очнулась, только когда он, не зажигая света, сел на край кровати и легонько погладил ее по плечу.

– Спишь, Ирочка?

– Так, дремлю.

– Плохо себя чувствуешь?

– Все в порядке.

Кирилл наклонился, поцеловал ее.

– Ты плакала?

– Нет, с чего ты взял?

– Глаза соленые.

– Ах, это… Просто слезливость, знаешь, напала.

– Точно ничего не случилось?

Ирина улыбнулась:

– Точно, точно, не переживай. Хорошо даже, ибо в текущем моменте поговорка больше поплачешь – меньше пописаешь, актуальна как никогда.

Кирилл снова поцеловал ее:

– Ладно тогда. Но ты от меня ничего не скрывай, хорошо?

Ирина кивнула.

Вроде бы и нет у нее секретов от мужа, между ними полное доверие, а все-таки он не знает, из какой ямы ее вытащил, на краю какой пропасти удержал. И дай бог, никогда не узнает.

* * *

Олеся шла в суд с таким тяжелым сердцем, что можно было спокойно топиться, не привязывая к ноге камень.

Возникла даже шальная мысль, а что, если не входить в тяжелые дубовые двери, а развернуться и, изящно перемахнув через решетку набережной, сгинуть в темных и густых водах Фонтанки? Пару минут побарахтаться, и все, конец страданиям. Только от реки невыносимо несло рыбой, а Олеся не знала, насколько здесь глубоко. Вполне может оказаться и по колено, так что не утонешь после своего прыжка, а загремишь в одно милое учреждение, где тебя добрым словом и таблетками станут убеждать, что жизнь прекрасна.

До назначенного времени оставалось еще пятнадцать минут, и Олеся осторожно подошла к мокрой чугунной решетке, посмотрела вниз. Если топиться, то перед смертью придется как следует хлебнуть этой милой вонючей водички, нет уж, спасибо.

Олеся зябко повела плечами. Темное ноябрьское утро хмурилось, тревожно мигало тусклыми огнями фонарей, огрызалось порывами ледяного ветра, и нельзя было понять, идет ли дождь, или просто тучи спустились до самой земли.

В такую промозглую погоду хорошо дома, ждать семью с горячим обедом, а вечером всем вместе собраться перед телевизором, долго пить чай и ждать прогноз погоды, в надежде, что завтра выглянет солнце и все изменится к лучшему. Не изменится. Все ее погожие деньки прошли.

Ноги озябли и слегка, кажется, промокли, но Олеся все оттягивала миг унижения, все глазела в низкое серое небо, такое темное, что казалось, солнце никогда на нем не взойдет.

Как ни хорохорься, а видно, что она никто. Не получится спрятать свою горькую долю под бравадой свободной женщины «ах, наконец-то я избавилась от этого недоразумения в виде мужа и живу на всю катушку». Сразу по ней видно, что не живет.

Сапоги старые, одежда скромная, но не это главный показатель. У свободной женщины на голове не бывает переходного периода между стрижкой и длинными волосами, и маникюр она не делает себе сама. А лицо у нее веселое и свежее от счастья и комплекса косметических процедур.

Все это у Олеси было в прежней жизни. Но после развода у парикмахерши вдруг образовалась огромная очередь, маникюршу поглотили семейные проблемы какого-то эпического размаха, а косметолог, услышав в трубке Олесин голос, немедленно собиралась на курсы повышения квалификации. Никак к ним стало не попасть.

Наивная Олеся не сразу догадалась, что, расставшись с мужем, она для этих женщин сделалась теткой с улицы, которой не место в элитном заведении для нужных людей. Салон красоты был чем-то вроде клуба, где за стрижкой, маникюром и масочками жены решали важные вопросы. Финская стенка в обмен на поступление в институт, госпитализация в престижную больницу за дефицитные шмотки, хорошее трудоустройство гарантировало продвижение в очереди на жилье или на машину, а через Олесю можно было устроить отсрочку от армии или, наоборот, место в военном училище.

Многие жены обожали крутить эти схемы, устраивая и доставая с большой выгодой для себя, а Олеся сторонилась. Однажды она, тогда еще совсем юная и неопытная генеральша, пообещала своей парикмахерше протекцию в летное училище, так муж чуть не прибил ее после этого. «Надо же понимать, кому помогать, – орал он, – сейчас наберем кухаркиных детей, а когда по-настоящему нужный человек попросит, что? Скажем, извините, места нет? Даже такая овца, как ты, должна понимать такие вещи, а ты только ставишь под удар репутацию семьи. Этому быдлу только дай палец, руку откусят. Как узнают, кому я помог, сразу со всего города водопроводчики с просьбами потянутся». Олесе этот скандал показался похожим на эпизод из «Войны и мира», где княгиня Друбецкая просит о помощи князя Василия, и она еще подумала, как странно, время идет, общественный строй меняется, а люди остаются людьми, и мотивы у них такие же, как и сто, и тысячу лет назад.

Парня муж тогда все-таки устроил, чтобы показать свое могущество и широту души, и парикмахерша в принципе могла бы это помнить. Но правду говорят, что уже оказанная услуга ничего не стоит.

Простую советскую женщину, если она не имеет доступа к дефициту или не сует трешку в карман, обслуживают настолько плохо, насколько это возможно. Постригут так, что мать родная не узнает, и не потому, что не умеют, а чтобы понимала свое место в этой жизни. Олеся понимала, и, не располагая лишней трешкой, в парикмахерскую не совалась. Некогда ультрамодная стрижка отросла настолько, что приходилось носить дочкин детский обруч. Только в последние недели стало возможным собрать волосы в очень короткий хвостик, слишком молодежный для сорокапятилетней женщины.

Прическа – это еще полбеды, особенно зимой, когда можно спрятать голову под шапку, а вот руки выдают свою хозяйку самым предательским образом.

Как она ни старается, а видно, что маникюр сделан не в салоне. Одна надежда, что с практикой придет и мастерство, а пока нет. Пока это весьма отдаленное подобие того, с чем она привыкла ходить в замужней жизни.

Про лицо вообще вспоминать не хочется. Стареет в полное свое удовольствие, а как иначе, когда крем «Томатный» Николаевской фабрики «Алые паруса» это уже роскошь.

Фигура только осталась неплохая, спасибо разводу, забравшему у Олеси весь лишний вес, но это в двадцать лет никто не посмотрит, чем обтянута твоя упругая попа, а в сорок пять с точностью до наоборот. Никому и дела нет, что скрывается под унылыми старыми шмотками.

Олеся тяжело, с подвыванием, вздохнула. Надо идти, явить новым знакомым себя саму – жалкую замухрышку без будущего. И без прошлого, что уж там.

Зачем только она вчера звонила мужу? Воспоминание отозвалось похмельной болью.

Муж уходил благородно, с одним чемоданом, оставив ей семейные накопления и обещав помогать материально. Сказал, что это будет справедливо, потому что Олеся не имела возможности развиваться профессионально, посвятив себя семье. «Правда, это был твой выбор, а не мой, – добавил он, – ну да ладно…»

Тогда у нее на секунду мелькнула надежда, что раз у него чувство вины перед женой победило природную прижимистость, то, может, он и вовсе передумает разводиться.

Не передумал, а семейных накоплений на книжке обнаружилось всего двести рублей. Олеся старалась не тратить этот НЗ, пару раз только взяла на билеты, чтобы съездить навестить сына и дочь, по которым ужасно скучала.

Их без особой волокиты развели в загсе, и, получив заветный штамп, муж исчез из жизни Олеси, будто его и не было. Даже с Новым годом не поздравил.

Только месяца через три она осмелилась позвонить ему и напомнить о деньгах. В ответ услышала, что раз обещал, то даст, когда нужно, и столько, сколько сочтет нужным, а она пусть учится рационально расходовать деньги хотя бы сейчас, раз за столько лет брака не овладела этим навыком.

Олеся послушно училась и ждала, а вчера, напуганная созерцанием собственных колготок, решила напомнить о себе снова. Трубку взяла его молодая жена.

Олеся попросила позвать Александра Андреевича.

– А кто его спрашивает?

Олеся представилась, хотя понимала, что ее прекрасно узнали по голосу.

– И что вам надо от Александра Андреевича?

– Поговорить.

– О чем?

– Вика, позови его, пожалуйста, мы сами решим.

В трубке засмеялись:

– Еще раз спрашиваю, что тебе от нас надо, попрошайка несчастная?

– Что?

– Что слышала! Хватит уже нас доставать!

– Вика, позови Александра Андреевича, мне нужно с ним поговорить, а перед тобой не собираюсь отчитываться.

– Да и не надо, я и так знаю, что деньги будешь клянчить!

Олеся бросила трубку, как раскаленную, потому что это была правда.

Щеки вспыхнули от унижения и боли. Зачем она только позвонила, знала же, что так будет. Ах, Вика, Вика, такая хорошая девочка была, тихая, вежливая… Олеся очень радовалась, что дочка, поступив в институт, выбрала в подружки ее, а не какую-нибудь отвязную курящую девицу.

Скромная Вика приходила, заглядывала в глаза «Олеся Михайловна, чем помочь, Олеся Михайловна, ой, а как это у вас так получается, Олеся Михайловна…»

Олеся таяла, ибо от родной дочери она никогда такого поклонения не видела. Чтобы Машка спрашивала у матери, как лучше приготовить обед? Зачем? Дураку же понятно, что как можно быстрее, чтобы разделаться с тягостной обязанностью и умчаться по своим делам. А что котлеты бесформенные и разного размера, так ну и что? Чай, не в ресторане.

Олеся очень надеялась, что рядом со скромной и наивной Викой ее бойкая дочка станет мягче и женственнее, приохотится к домашним делам, но куда там… Хорошо хоть, муж Машке понимающий попался, но поди знай, надолго ли хватит его терпения.

Когда Олеся узнала, что Вика приехала учиться из Лодейного Поля, в ней проснулся материнский инстинкт. Хотелось накормить, обогреть, утешить несчастного ребенка, потерявшегося в большом городе, и Вика, как ей казалось, принимала заботу с большой благодарностью. Она довольно быстро сделалась своей в семье. Подруги потом говорили «вползла как змея», а самой Олесе приходила на ум камнеломка. Маленькое безобидное растеньице, растет, цветет, а камень под ней трескается.

Узнав о разводе, подруги прилетели с утешениями, кляли разлучницу самыми черными словами, придумывали, как побольнее отомстить сопернице. Впрочем, кроме писем в деканат и комсомольскую организацию, ничего дельного они не могли предложить, а Олесе было так плохо, что сил на ненависть и месть не хватало совершенно. Какие тут злобные планы, если ты с трудом заставляешь себя дышать?

Еще подружки картинно разводили руками, удивляясь, как Олеся могла ничего не замечать. «Какие-то признаки наверняка были!» – восклицали они, жадно вытягивая шеи, наверное, хотели узнать зловещие симптомы, чтобы вовремя заметить их в собственной семье.

Может, и были, но Олеся пребывала в счастливом неведении до той самой секунды, когда муж заявил, что он все обдумал и решил. Она настолько не замечала, что творится у нее под носом, что далеко не сразу поняла, к кому именно ушел ее муж – человек, бок о бок с которым она провела двадцать пять лет. На два года больше, чем Вика жила на этом свете.

Всего за неделю до ухода мужа они на этой самой кухне лепили пельмени. Машка, как всегда, отлынивала, а Вика старалась, и выходило у нее аккуратно, ловко, просто загляденье. Олеся с удовольствием наблюдала за проворными пальчиками девушки и прикидывала ее в свои невестки, понятия не имея, что та уже вовсю спит с ее мужем и втихомолку посмеивается над поверженной и никому не нужной старухой.

И все же Олеся не могла возненавидеть Вику. Какой смысл винить любовницу в том, что жена мужу опротивела? Она сама разрушила свой брак, опростилась, обабилась, с ней стало неинтересно, вот и все. Совершила типичную ошибку женщины средних лет, решила, что муж никуда не денется, раз они столько лет вместе, и расслабилась. Набрала килограммов пять, не заботилась о том, чтобы скрывать перед мужем подступающий возраст. Вообще не интересовалась, каково ему с ней, считая, что раз накормлен, обстиран, обглажен и освобожден от всех бытовых забот, то и хорошо. Оказалось, нет, ему было невыносимо. Она тупая и ограниченная раскисшая баба, от которой его тошнит. Он столько лет терпел ее ради детей, а теперь больше не может.

Олеся сама во всем виновата, а Вика ни при чем, просто под руку подвернулась. Сама виновата, только сама, ну немножко еще перестройка. Если бы не это проклятое новое мышление, то муж терпел бы дальше, стиснул зубы, но терпел, ибо в прежние времена развод ставил на карьере жирный крест. А теперь ничего, пожалуйста, меняй жен, сколько твоей душеньке угодно.

Очень соблазнительно возненавидеть Вику, переложить на нее всю вину и ответственность, но не получается. Даже ее подловатое поведение не заставляет сердце биться быстрее от ярости. Совсем молодая девчонка с детской жаждой счастья, что с нее взять. Олесе даже жаль ее немного было. Точнее, не так. Не жаль, а материнский инстинкт прорывался сквозь обиду брошенной женщины, она хотела предостеречь Вику, объяснить, что связывать свою жизнь с мужчиной на четверть века тебя старше – не самая лучшая идея.

Но Вика, естественно, слушать не стала. Она ж не идиотка, принимать советы от соперницы и злейшего врага, в самом-то деле!

Пока шли юридические процедуры, Вика вела себя тише воды, ниже травы, Олеся Михайловна, простите-извините, ничего мне от вас не надо, кроме вашего супруга, но стоило получить заветный штамп в паспорте, изменилась на сто восемьдесят градусов.

Льстивый голосок сменился чеканным стальным тоном: «Олеся Михайловна, здесь нет вашего мужа. Здесь мой муж, которому вы никто, и чем скорее вы это поймете, тем лучше для вас же». Услышав эту отповедь, Олеся смогла только пробормотать: «Я мать его детей». На что получила: «Его дети уже выросли».

А вчера вот попрошайкой обозвала. От холодной непреклонности перешла к оскорблениям, не иначе как забеременела.

Олеся улыбнулась. Хорошо бы посмотреть на малыша, все-таки не чужой будет. Говорят, на загнивающем Западе люди после развода продолжают спокойно общаться и даже дружат, ходят в гости. Вот бы ей дали понянчить маленького, она так соскучилась по детям! Внуков когда еще дождется, и расти они, скорее всего, будут вдали от нее. А этого младенца она с удовольствием помогла бы растить лицемерке и разлучнице Вике.

Вот надо, надо ее ненавидеть, а не получается! С другой стороны, что толку? Подруги Олеси ненавидели Вику страстно, проклинали на чем свет стоит, а теперь принимают в своих домах как ни в чем не бывало, а про Олесю даже не вспоминают. Не звонят даже, будто она не развелась, а умерла.

Немножко щемит сердце оттого, что дочка не рассорилась с подружкой, но ее тоже понять можно. Машка поступила как умный и взрослый человек, и заставлять ее хлопать дверьми и ставить ультиматумы очень глупо. Так она лишится не только мужа, но и дочери.

С трудом потянув тяжелую дверь, Олеся вошла в вестибюль суда, ежась от неловкости. Она всегда очень робела перед незнакомыми людьми и старалась сделаться как можно незаметнее. Олеся стеснялась себя с тех пор, как впервые пришла в класс хореографии, зная, что другие девочки – настоящие балерины, а она – неуклюжая дура, которую взяли по блату только для того, чтобы исправить ужасную осанку.

* * *

Ирина напрасно волновалась перед встречей с прошлым. Сердце даже не шелохнулось, когда она увидела Чернова в коридоре. Грызло чувство вины, досада за прежние ошибки, за неправильно прожитую молодость, но к Илье Максимовичу это не имело отношения.

За прошедшие годы он мало изменился, разве что виски стали совсем белыми, а вообще остался в точности таким, как Ирина его помнила. Сухопарый, горбоносый, он был все еще интересным мужчиной, несмотря на годы, но Ирина, видимо, повзрослела, и темное дьявольское обаяние больше на нее не действовало.

Спокойно выдержав пристальный взгляд Ильи Максимовича, Ирина набрала воды в банку и вернулась к себе, чтобы спокойно подкрепиться перед процессом.

Заседатель Синяев, симпатичный круглолицый дядечка, умчался в столовую, а его коллега неприкаянно бродила по коридору, прямой спиной, легким шагом и вывернутыми кнаружи носочками выдавая свое балетное прошлое.

Она вообще выглядела потерянной, будто не от мира сего, и, как ни хотелось Ирине побыть одной, пришлось пригласить Олесю Михайловну разделить с ней трапезу.

– Ой, что вы, – начала та отнекиваться, а Ирина, не тратя лишних слов, взяла ее под руку и повела к себе.

– Так неудобно, я ничего и не взяла, – бормотала Олеся Михайловна, садясь на самый краешек стула.

– Это не страшно, у меня есть пряники и бутерброды с колбасой, – Ирина заглянула на полку шкафа, где у нее вместе с чаем и сахаром хранилось несколько разномастных кружек. – Какую чашку хотите, с розочками или с корабликом?

Улыбка оживила узкое усталое лицо женщины:

– С розочками, наверное, а вообще какую вам не жалко.

– Хорошо.

Не успела Ирина постелить на уголок стола салфетку, как в дверь постучали, не дожидаясь ответа, открыли, и на пороге показался Чернов.

– Не помешаю?

Ирина пожала плечами, но комиссарская привычка вламываться без доклада в любые двери не подвела Илью Максимовича и в этот раз.

– Я буквально на секундочку, – заявил он, входя.

– Илья Максимович, поскольку я рассматриваю ваше заявление, то нам с вами общаться вне зала суда не вполне этично. Заседание начнется через двадцать минут, тогда и выясним все вопросы.

– О, вы знаете мое имя? Откуда? – Чернов смотрел на Ирину холодно и испытующе. – Впрочем, мне ваше лицо тоже кажется знакомым. Нет, не вспомню…

– Я училась в университете.

– Ах да, я мог бы догадаться.

– Извините, Илья Максимович…

– Я понял. Только хотел спросить, что будет, если жена вернется?

– То есть?

– Мы признаем ее умершей, а она вернется, что тогда будет?

Ирина нахмурилась, пытаясь изобразить сочувствие:

– Илья Максимович, простите, но…

– Да знаю, знаю! Только я не верю, что ее нет в живых! – сказал Чернов деревянным голосом. – И вот я спрашиваю, что нам делать, если она найдется после того, как ее… ну вы понимаете.

– Придется доказывать, что она – это она, восстанавливать права…

– А наказание какое-нибудь предусмотрено?

– За что? – удивилась Ирина.

– За такое долгое отсутствие.

– Ну это смотря чем человек занимался. Теоретически можно предьявить нарушение паспортного режима, но на практике не думаю, что кто-то всерьез этим озаботится.

– То есть жене ничего не грозит? Просто не хотелось бы ей повредить…

Ирина подошла к двери:

– Илья Максимович, я и так нарушаю правила, разговаривая с вами. Обещаю, что рассмотрю ваше дело самым внимательным образом, и вынесу решение, только если у меня и моих коллег возникнет внутреннее убеждение, что…

Тут Ирина осеклась, не зная, как деликатно сформулировать «что ваша жена мертва».

– Спасибо, – кивнул Чернов.

– А больше мне пока нечего вам сказать.

Тут Илья Максимович наконец-то понял намек и удалился.

В банке весело булькала вода, Ирина выдернула кипятильник из розетки и взялась за полотенце.

– Давайте я, – Олеся Михайловна аккуратно взяла банку и, отогнав Ирину от стола, разлила кипяток по чашкам. – В вашем положении надо быть очень осторожной.

Ирина подвинула ей тарелочку с бутербродами:

– Угощайтесь, пожалуйста.

– Спасибо, – прошептала Олеся, но так и сидела, сложив руки в замок, пока не сообразила, что Ирина первая есть не начинает. Тогда она взяла самый черствый пряник и откусила от него маленькую крошечку.

– Будем считать, что никто сейчас сюда не приходил, – сказала Ирина, – правила нарушены, но не могла же я силой вытолкать его из кабинета.

– Такой неприятный человек! – вздохнула Олеся Михайловна. – Главное, вы ясно его попросили уйти, а он хоть бы что. Гнет свою линию, скажите то, скажите это… Мог бы просто не подавать иск, если так любит жену и верит, что она жива.

Ирина улыбнулась:

– Увы, Олеся Михайловна, жизнь есть жизнь. Когда человек умирает, то все его земные дела разрешаются, а имущество переходит по наследству, но если пропадает без вести, то образовывается пустота, которую заполнить очень трудно. С пропавшим нельзя развестись по обычной процедуре, распоряжаться его имуществом тоже невозможно, не имея на руках доверенности, в общем, ситуация весьма неопределенная. Потом, это очень тяжело морально, ожидание изматывает, и, наверное, после пяти лет метания между отчаянием и надеждой хочется поставить точку хотя бы с помощью суда. Перестать ждать хотя бы официально, и только в глубине души немножко верить, что человек вернется.

Олеся Михайловна покачала головой:

– Чернов точно знает, что жена не вернется, – сказала она тихо.

Илья Максимович не пригласил адвоката, что для человека в его положении было довольно странно. Зачем самому биться лбом о судебную бюрократию, когда можно попросить ушлого и опытного специалиста? Может быть, не хотел, чтобы этот ушлый и опытный специалист слишком пристально вгляделся в дело исчезнувшей жены?

И это беспардонное появление в кабинете… Перед тем, как подать иск, Чернов мог узнать все правовые последствия для себя и для жены в любой юридической консультации у дежурного адвоката. Почему надо было лезть к судье и впопыхах, в последний момент уточнять, не навредит ли это любимой супруге? Потому что он и так прекрасно знал, что не навредит. Мертвецам все равно.

Цель у этого спектакля была совсем другая – показать судье, что он ждет и верит, будто жена еще жива, стало быть, к ее исчезновению он не причастен. Только вот плохой Чернов актер. Не до такой степени плохой, чтобы трагически заламывать руки и закатывать глаза, но все-таки плохой. И спектакль вышел дешевым, а потому неубедительным.

Ирина вздохнула. Недавно по телевизору показали фильм «Служили два товарища», а вслед за ним диспут школьников на извечную тему «оправдать виновного или осудить невиновного». Дети надрывались, спорили, временами сбиваясь в совсем не детскую демагогию, но в итоге пришли к выводу, что казнить невиновного ни в коем случае нельзя.

Ирина была согласна с этим гуманистическим посылом, и в своей работе всегда трактовала сомнения в пользу обвиняемого, но, черт возьми, как больно смотреть на убийцу, избежавшего наказания благодаря уму и хитрости!

Сейчас они признают Чернову умершей, тем самым поставят точку в этом долгом деле, и все. Илья Максимович станет честным вдовцом, сможет распоряжаться имуществом жены и жениться в полное свое удовольствие. Марина Хмельницкая, ради которой он пошел на преступление, обманула, не дождалась, ну да ничего. Мало ли молоденьких красоток, готовых украсить бодрую старость высокопоставленного чиновника?

Ирина закрыла глаза, вспоминая тот единственный раз, когда она видела Аврору Витальевну живой. Перед глазами ясно, как наяву, возникло веселое и доброе лицо. Руки тоже вспомнились, большие, с набрякшими венами и коротко стриженными ногтями, почти мужские. То были руки много и тяжело работавшего человека, но тогда Ирина думала только о том, насколько лучше смотрятся ее собственные тоненькие ухоженные пальчики.

Поставив чашки на бортик раковины, Ирина посмотрелась в зеркало, и вдруг возникло странное, почти мистическое чувство, будто Аврора Чернова зовет ее из прошлого, но не как это делают мертвецы в страшных сказках, а совсем наоборот. Будто ободряет и прощает.

Ирина быстро умыла лицо холодной водой, прогоняя наваждение.

В глубине души Ирина надеялась, что какая-нибудь недостающая бумажка позволит ей перенести заседание, что с учетом предстоящего декрета означало передачу дела другому судье, но Илья Максимович основательно подготовился к процессу, собрав все необходимые документы. Представил справку из милиции, выписку из домовой книги, паспортного стола и из отдела кадров по месту работы Черновой, и даже справку из поликлиники о том, что за последние пять лет Аврора Витальевна не обращалась за медицинской помощью. Свидетели тоже были приглашены и даже явились в суд, так что пришлось начинать заседание.

Чернов держался с холодной вежливостью, которой хотел то ли скрыть презрение аристократа к плебсу, то ли, наоборот, подчеркнуть, но формально упрекнуть его было не за что.

Монотонно, будто ученик, отвечающий у доски материал, к которому у него нет никакого интереса, Илья Максимович рассказал, что пять лет назад жена не вернулась домой после суточного дежурства, и с тех пор никто ее не видел и не слышал, несмотря на все поиски, в которых участвовала милиция, семья, друзья, а также сослуживцы.

– Мы ищем до сих пор, – сказал он с тяжелым вздохом. – Но время идет, и надежды остается все меньше.

«Я бы тебе поверила, если бы у тебя хоть один мускул дрогнул на физиономии. Хоть бы тень промелькнула в твоих пустых глазах… А вздохи твои картинные никого не убедят. А ну-ка, проверим, надолго ли хватит твоего самообладания, – ухмыльнулась Ирина про себя, – скоро ли ты начнешь злиться или растеряешься? Это не по процедуре, конечно, но могу я хоть раз в жизни воспользоваться служебным положением в личных целях, в конце-то концов?»

– Ваша жена должна была вернуться в субботу утром, одиннадцатого апреля, верно?

– Верно.

– А в милицию вы обратились только двенадцатого вечером?

– Да.

– Почему так долго ждали?

Чернов пожал плечами:

– Я знал, что заявление о пропаже принимают только через трое суток, и не хотел, чтобы меня отфутболили, да еще и нахамили вдогонку. Реальной помощи я от них не ждал, и, к большому сожалению, время показало, что я был прав. Ну и, главным образом, я был уверен, что жена с минуты на минуту даст о себе знать.

– То есть вы считаете, что сотрудники милиции не помогали вам искать жену? – спросила Ирина.

– Нет, почему же, помогали, и довольно активно, – на лице Чернова впервые появилась улыбка. – Например, целую неделю пытались убедить меня, что это я ее убил.

– Илья Максимович, если вы утверждаете, что сотрудники милиции не искали вашу жену должным образом, то вы ставите суд в сложное положение, – отчеканила Ирина. – На каком основании суд объявит человека умершим, если выяснится, что к его розыску не были приняты надлежащие меры?

– Извините. Я не это имел в виду.

– Илья Максимович, попрошу вас в дальнейшем воздержаться от иносказаний и фигур умолчания. Вы находитесь в суде! – «А не на партсобрании», – мысленно закончила Ирина, с запозданием вспомнив, что обещала Павлу Михайловичу разбирать дело его приятеля со всей возможной мягкостью и деликатностью.

– Нет, по формальным позициям они отработали добросовестно. – Чернов снова издал фальшивый вздох. – Но жену ведь так и не нашли.

– И вы сами до обращения в милицию тоже ее не искали целые сутки? – внезапно встрял заседатель Синяев.

Илья Максимович пожал плечами:

– Жена часто задерживалась на службе. Она работала операционной сестрой в больнице «Скорой помощи», а там постоянно аврал, сами понимаете. Поэтому, когда она не вернулась вовремя, я подумал, что или очередной быстренький аппендицит оказался многочасовой непроходимостью, или привезли сложный случай, и хирурги попросили жену остаться, как самую опытную сестру.

– Но не на сутки же!

– Бывало, что и на сутки. Если сменщица заболела, куда деваться? Правда, в таких случаях Аврора обычно меня предупреждала. Или сама, или просила санитарку позвонить, если никак нельзя было отвлечься.

– А сами вы не могли ей на работу позвонить? – не унимался Синяев.

– Почему же, мог. И позвонил. Сначала трубку не брали, вот я и решил, что все заняты в операционной, и успокоился, а когда перезвонил через пару часов, мне сказали, что дежурство выпало тихое, и Аврора уехала домой вовремя. Тогда я решил, что она, раз удалось ночью отдохнуть, сразу после работы отправилась к сыну.

– А вас почему не взяла с собой? Выходной же день был!

Чернов пожал плечами. Синяев, несмотря на простодушную физиономию, оказался въедливым мужичком, но Илья Максимович пока держался.

– Больница, где работала жена, находится на выезде из города как раз по дороге в Копорье, – сказал он все так же бесстрастно. – Ей удобнее было стартовать оттуда, не делая крюк через весь город. И если это так важно, она часто ездила к сыну одна. Помогала с внуками.

– А сын ваш, кстати, почему не пришел? – сурово спросил Синяев. – Все-таки такое событие, мог бы и поддержать отца.

В лице Чернова промелькнуло что-то человеческое:

– Он у меня мальчик ранимый… Да и потом, когда у тебя пятеро детей, а ты фельдшер ФАПа, особо не вырвешься. Даже по такому печальному поводу.

«Как интересно, – невольно подумалось Ирине, – у секретаря парторганизации целого университета сын – фельдшер… Нонсенс вообще, сапожник без сапог. У такого папаши даже круглого дурака докатили бы до диплома – так что помешало? Впрочем, учитывая пятерых детей и жизнь в деревне, понятно что. Ранимый мальчик алкоголик или даже наркоман, причем неуправляемый, которого пришлось срочно спрятать от посторонних глаз, пока он своими выходками не утянул всю семью на дно. Вот и услали сыночка в Копорье, а там он нашел себе женщину и в знак протеста принялся безудержно размножаться. В принципе это объясняет, почему Чернов решил, что Аврора уехала к сыну. Наверное, он дошел до такой стадии, когда его постоянно надо было контролировать, и обремененная многочисленным потомством жена уже не справлялась в одиночку с этой миссией».

Вывести из себя Чернова так и не удалось. Все с таким же отстраненным и равнодушным видом он рассказал то, о чем Ирина в принципе и так знала из сплетен, и пришлось отпустить его со свидетельского места.

Следующей выступала старшая сестра операционного блока, где работала Аврора Витальевна. Она показала, что последний раз видела Чернову в субботу утром на пересменке и запомнила ее в хорошем настроении. Та радовалась, что впервые за много месяцев выдалась спокойная ночка, так что получилось и вздремнуть, и наделать четыре бикса материала.

– Никто не умел так аккуратно складывать салфетки, как Аврора! – воскликнула сестра, и Ирине вдруг стало грустно от этого всплеска человечности среди казенной атмосферы суда.

– А она говорила, куда собирается?

– Да вроде нет… Я же не знала, что так получится, поэтому особо не вникала.

– А вообще как у нее было настроение? – спросил Синяев, в активности которого Ирина уже предчувствовала для себя головную боль. – Она не говорила, что собирается уехать куда-нибудь или бросить семью?

– Аврора-то? – сестра улыбнулась. – Нет, конечно.

– Не жаловалась на жизнь?

– Ну что вы! Она вообще была очень замкнутая, ничем не делилась.

– Не хотела сор из избы выносить?

Сестра пожала плечами:

– Не в этом дело. Поймите, товарищи, она была хорошая женщина, но какая дружба, когда мы после смены давимся в автобусе и стоим в очереди за продуктами, а она рулит на своей машине в закрытый распределитель? Понимаете?

– Честно говоря, не очень, – фыркнул Синяев.

– Ну как же… У кого щи пустые, а у кого жемчуг мелкий, – засмеялась медсестра. – Завидовали мы ей, что уж тут скрывать, и Аврора прекрасно понимала, что мы это мы, а она это она, и живем мы в разных мирах и по разным правилам.

– То есть Чернова была грубая и высокомерная?

– Нет-нет, совсем наоборот. Знаете, есть такие люди. Со всеми хорошо, по-доброму, а будто с другой планеты прилетели. Вот смотрите, товарищи судьи, был у меня печальный опыт с дочкой одного товарища. Девица только хвостом перед врачами крутила, ничего делать не хотела, а слова поперек ей не скажи, папа рассердится. Намучилась я с ней, еле-еле выдала замуж за хирурга и сплавила в декрет, только дух перевела, и тут пожалуйста! Получите теперь жену! Как я расстроилась, думаю, господи, это опять между двух стульев мне сидеть! Не будешь потакать капризам блатной тетки, от начальства получай, а будешь, так остальной коллектив не удержишь. А что вы хотите, товарищи, жизнь есть жизнь… Я мысленно уже с должностью простилась, но Аврора оказалась, пожалуй, лучшей сестрой из тех, кого я знала, и трудовая дисциплина у нее была на высоте. Любую черную работу выполняла, придраться буквально было не к чему.

– Так это же хорошо, – сказал Синяев.

– Даже слишком. Некоторые бы хотели, чтобы она хуже работала.

– Зачем? – удивилась Ирина.

– Ну как же. Трудно о чем-то просить человека, если ты ничем не сможешь его отблагодарить. Ну раз, ну два, а на третий ты или сам застесняешься, или тебя пошлют подальше. А вот если ты за этого человека прогенералил…

– Что сделал? – перебил Синяев, а Ирине остро захотелось дать подзатыльник не в меру активному заседателю. Но придется терпеть, она сама разрешила ему задавать любые вопросы.

– Генеральную уборку, – терпеливо пояснила сестра. – Или если ты прикрыл его опоздание, то уже имеешь полное моральное право требовать ответной услуги. Аврора же таких поводов не давала, но всегда шла навстречу, если что-то серьезное. Лекарство там достать или устроить ребенка в хорошую школу. В трудную минуту на нее можно было положиться, но душу она не выворачивала ни себе, ни другим. Мы не знали, как она живет, и она у нас не спрашивала. Знаете, утешители на твою беду всегда найдутся. Все у тебя выспросят, душу вынут, посмакуют твое горе, потом объяснят, почему они ничем не могут помочь, и исчезнут. А Аврора была не такая. Что, почему, страдания твои, ей это вообще неинтересно было. Хочешь – плачь, хочешь – смейся, твое личное дело, только завтра поезжай в такую-то аптеку, там тебя ждет нужное лекарство. И не благодари.

– И вы не благодарили, – вдруг прошелестела со своего места Олеся Михайловна.

Сестра хмыкнула:

– Да как сказать! Вообще это ей было с нами скучно. Мы люди простые, а у нее в голове сплошное искусство. Идет на работу, обязательно толстый журнал под мышкой – или «Новый мир», или «Юность». Как сядем чай пить, начинается: «читали то, читали это», а нам сказать нечего. Мы не то что не читали, даже не слышали. Правда, была у нас одна девчонка, которая хотела в институт поступать, она да, спрашивала насчет школьной программы по литературе, так Аврора прямо преображалась вся. Как заведет про Наташу Ростову, глаза горят, аж смотреть страшно.

– Возможно, с этой девушкой у Черновой возникли близкие и доверительные отношения?

– Ой, что вы! Там вообще не в коня корм! – медсестра засмеялась. – Все эти Аврорины лекции были жутко умные, но это как ведро выливать в наперсток. Аврора три часа распиналась про тонкости разные, а Аньке лишь бы выучить от сих до сих. Онегин – лишний человек, Базаров – нигилист, и всё, и спасибо. Больше не надо. Чернова вообще больше с врачами общалась, правда, те хоть и с высшим образованием, но времени еле-еле хватает книги по специальности читать, до возвышенного искусства им дела тоже особо нет.

– Так, может, она с кем-то из докторов дружила? – продолжал допытываться Синяев, а Ирина прикидывала, как его угомонить, не подрывая авторитета народного суда.

Теперь, через пять лет, какая разница, с кем дружила Чернова, с кем делилась секретами и сокровенными мыслями, и даже какой она была, тоже не важно. Это в уголовном процессе важна характеристика личности потерпевшего и подсудимого, а тут – зачем? Только бередить душу Чернову…

Медсестра немного подумала и решительно сказала:

– Нет! Врачи перед ней заискивали, конечно не без этого, но чтобы с кем-то она откровенничала, так нет. У нас еще так сложилось, что зав хирургией и зав реанимацией страшные женоненавистники, брали на работу только мужиков, а тут сами понимаете… Если мужчина и женщина на работе начинают тесно общаться, то никто никогда не поверит, что они вместе просто книжки читают.

После этой назидательной сентенции свидетельница наконец сообщила то, ради чего и была вызвана в суд. После одиннадцатого апреля Аврора Витальевна на работе не появлялась, о причинах своего отсутствия не сообщала, за зарплатой не приходила и за эти пять лет ни разу не дала о себе знать. Трудовая книжка ее так и лежит в отделе кадров.

Ирина объявила перерыв пятнадцать минут, надеясь размять затекшую от долгого сидения спину, а заодно приструнить ретивого Синяева. Но прежде пришлось сбегать в туалет, потому что, хоть она на исходе беременности в целом чувствовала себя неплохо, мочевой пузырь с трудом выдерживал долгие судебные разбирательства.

Когда она вернулась к себе, активный Синяев скакал по кабинету и первый накинулся на Ирину, прежде чем она успела вымолвить хоть слово:

– Нет, вы подумайте, товарищ судья! Это же уму непостижимо!

– Что именно? – оглядевшись, Ирина заметила Олесю Михайловну, робко съежившуюся на стуле в самом дальнем углу кабинета, парадоксальным образом не теряя при этом балетной осанки.

«Выгоню этого буйного к чертям собачьим в комнату нарзасов», – решила Ирина, с трудом пролезая за свой письменный стол, понимая, что сдержать это обещание у нее духу не хватит.

Сейчас бы на диванчике полежать оставшиеся семь минут в тишине и одиночестве, но нет. Жажду истины и справедливости не заткнешь.

– Как это, жена домой не пришла, а он в ус не дует! – возмущался Синяев, прыгая по тесному кабинету.

– Мне кажется, Чернов объяснил ход своих мыслей вполне удовлетворительно, – процедила Ирина.

– Ничего себе удовлетворительно! Лично я не знаю, что бы сделал, не приди моя половина ночевать домой! Весь город бы обегал, а нашел, где она прячется.

Ирина пожала плечами.

– Вот я вижу, товарищ судья, вы женщина замужняя, положительная, так я вам скажу, если жена дома не ночевала, то веры ей нет!

– Разные бывают обстоятельства.

– Да что вы? А муж ваш не придет, что вы тогда запоете?

Ирина нахмурилась. А и правда, что? Кирилл себе такого никогда не позволял. Пару раз зависал со своим закадычным дружком Зейдой, но всегда предупреждал заранее и звонил ей перед сном даже из алкогольной комы.

Когда-то давно, в прошлой жизни, о которой не хочется вспоминать, случалось с ней такое. Первый муж где-то пропадал до утра, потом Ирина, всю ночь промаявшаяся без сна, выслушивала небрежно придуманные байки о срочной работе и из последних сил заставляла себя верить. Тогда она готова была вообразить себе что угодно, лишь бы только не смотреть правде в глаза: она вышла замуж за недостойного человека, и брак ее мертв.

Что ж, когда ради великой цели быть замужем ты идешь на любые жертвы, то закроешь глаза на ночные отлучки супруга, но если у вас нормальные отношения двух нормальных людей, которым нравится быть вместе, то подобные фортели ты, мягко говоря, не поймешь.

А мужчины вообще воспринимают измену острее. Во всяком случае агрессивнее, и прощают труднее. Если не придет ночевать она сама, то ничто, никакие доказательства, вплоть до документальной кинохроники и показаний тысячи свидетелей не заставят Кирилла поверить, что измены не было. Червячок сомнения все равно останется и будет точить. У них с Кириллом хорошие отношения, тьфу-тьфу, не сглазить, они доверяют друг другу, но в любом случае она костьми бы легла, а нашла способ предупредить мужа о внезапной отлучке, а потом еще обязательно позаботилась и о том, чтобы муж мог легко проверить, что она действительно была там, где была, а не у любовника. Он бы, конечно, не стал, но на всякий случай… В самой безнадежной ситуации извернулась бы, придумала хитрую и многоступенчатую схему, лишь бы только предупредить мужа, между тем как Авроре, если она действительно куда-то собиралась, хватило бы одного телефонного звонка. Почему Чернов не удивился, что она его не сделала? Поссорились накануне и не разговаривали друг с другом? Тем более. Сто из ста женщин в такой ситуации позвонят и зловещим шепотом произнесут: «Я сегодня ночую у сына». Может, еще добавят что-нибудь, но это уже дело вкуса.

Нет, чтобы жена гуляла по ночам где хотела, это в семье должен быть воистину запредельный уровень доверия. Фантастическая идиллия. Чего очень трудно добиться, когда муж изменяет практически в открытую, а жена строчит на него доносы.

Тут Ирина сообразила, что заседатели, скорее всего, не в курсе этих милых особенностей семейной жизни Черновых. До Синяева, наладчика с Кировского завода, сплетни из жизни ленинградской интеллигенции, скорее всего, вообще не долетали, а Олеся Михайловна если что и слышала краем уха, то за пять лет давно забыла. Но, что интересно, даже не зная ни про любовницу, ни про жалобы жены, оба они не верят Илье Максимовичу. Только сейчас это не важно.

– Товарищи, прошу вас учитывать, что мы с вами поставлены решить только одну задачу. Понять, имеются ли веские основания считать, что Авроры Витальевны Черновой больше нет в живых. Все, на этом наши полномочия исчерпываются, – отчеканила Ирина. – Расследовать обстоятельства ее смерти нас никто не просит, этим в течение пяти лет занимались соответствующие органы, и если у них ничего не вышло за столь долгий срок, то с нашей стороны будет весьма самонадеянно думать, что мы разрешим эту загадку в ходе одного судебного заседания.

– Так это что ж получается? – подскочил Синяев. – Это сейчас он получит наследство?

– В принципе да.

– А как же закон, что убийца не может наследовать за убитым?

Ирина только руками развела, гадая, в каком детективном романе Синяев почерпнул этот постулат.

– Степан Васильевич, все эти годы Чернову активно искала милиция, и раз они не сумели доказать причастность Ильи Максимовича к ее исчезновению, нам придется это принять.

– Все равно он вел себя очень подозрительно!

– Очень, – прошелестела Олеся Михайловна из своего угла.

– Но к делу это не относится.

Ирина решительно, насколько позволял живот, поднялась из-за стола и отправилась в зал.

После перерыва им предстояло заслушать двух свидетелей, которые бы подтвердили, что за последние пять лет ни разу не видели Чернову по месту жительства.

Первая из них, бодрая пенсионерка с пронзительно-рыжими волосами, отрапортовала, что, являясь соседкой Черновых по площадке, не видела мать семейства очень давно. Дату не помнит, но с тех пор, как к ней приходила милиция по поводу исчезновения Авроры Витальевны, точно ни разу.

Синяев не успокоился, продолжал свои бестактные расспросы, и благодаря им удалось выяснить, что данная соседка периодически подрабатывала у Черновых уборщицей.

– Не каждый день, конечно, но барыня у нас сама полы не мыла, – заявила свидетельница не без яда. – Белоручка была, Царствие ей Небесное. Ну а хозяин, видно, не таков, сам справляется. После пропажи хозяйки ни разу меня не нанимал.

«Интересно почему? – эта деталь заставила Ирину насторожиться. – Медсестры получают копейки, так что он явно не обеднел после исчезновения жены. С какой стати отказался от проверенной домработницы?»

Тут Синяев совсем распоясался и поинтересовался, какие отношения были в семье Черновых.

Покосившись на бесстрастного Илью Максимовича, свидетельница сказала:

– Откуда же я знаю? Чужая душа потемки… – но состроила при этом такую гримасу, что у суда не осталось никаких сомнений на этот счет.

Второй выступала молодая симпатичная женщина в умопомрачительно прекрасном ангорском свитерке со стоечкой и небольшими рюшечками на груди. Именно о таком Ирина страстно мечтала, поэтому, заглядевшись на свитерок, чуть не прослушала показания свидетельницы, но одна фраза заставила ее отвлечься от важных мыслей о том, как бы эта необыкновенная вещица смотрелась с джинсами.

– Последний раз я видела Аврору одиннадцатого апреля, – уверенно заявила свидетельница.

– Одиннадцатого?

– Да.

– В день исчезновения? Вы ничего не путаете?

Свидетельница усмехнулась:

– Нет, конечно. Я это точно помню. Да вы мои показания милиционерам почитайте. Я, как обычно, гуляла с дочкой во дворе, а тут Аврора идет из гаража.

– И что дальше?

– Как обычно. Перекинулись парой слов, она немножко дочку потискала, она вообще детей обожала, ну и всё. Она домой, мы на качельки.

– Вы видели, как она вошла в дом? – сразу отреагировал Синяев. Похоже, заседатель был большим любителем детективного жанра, и сейчас наслаждался, что из читателя превратился в действующее лицо увлекательного сюжета.

– Да я вообще-то не следила, куда она пошла, мне за ребенком надо было смотреть. Откуда же я могла знать, что дальше будет?

Неугомонный Синяев спросил, дружила ли свидетельница с Черновой, на что та весело засмеялась:

– Ну что вы, какая дружба! Кто они и кто мы! Я ж говорю, Аврора просто детей любила. Очень жалела, что не может жить вместе с сыном и нянчить внуков. Прямо это у нее мечта такая была.

– А почему не может-то? Вроде жилищные условия позволяли?

Ирина пнула Синяева, но промахнулась.

– Свидетель, на этот вопрос можете не отвечать, – сказала она. – Это не имеет отношения к делу.

Но свидетельница ответила:

– Вроде у невестки какая-то болезнь легких или что-то в этом духе, и она не может в городе жить. Черновы собирались к детям переехать, когда на пенсию выйдут, и Аврора очень переживала, что к тому времени внуки уже вырастут и самое интересное она пропустит.

Ирина покосилась на Илью Максимовича. Тот сидел, уставившись в герб, висящий позади Ирины, но, кажется, на его лице промелькнула тень досады.

– Ладно, раз вы не видели, как она заходила в дом, может, заметили, как она снова вышла? – задал Синяев вполне логичный вопрос, поэтому Ирина не стала его одергивать.

– Нет, больше я ничего не видела.

– То есть вы хотите сказать, что Чернова, по сути, приехала домой и бесследно исчезла где-то на пути в квартиру?

Тут Чернов наконец не выдержал и поднял руку:

– Разрешите?

– Слушаю вас, Илья Максимович.

– Естественно, жена приехала домой, иначе как машина оказалась бы в гараже?

«И то правда», – подумала Ирина.

– В свое время милиционеры выяснили все эти обстоятельства, – продолжал Чернов. – И я, честно говоря, не совсем понимаю, почему вы из гражданского процесса пытаетесь устроить кружок юных следопытов.

Ирина почувствовала, что краснеет. Замечание было, конечно, хамским, но не сказать, чтоб совсем уж неуместным.

– Илья Максимович, попрошу вас в этом зале воздержаться от оценочных суждений, – процедила она.

– Извините. Только это для меня до сих пор больная тема… Все эти годы думать, что Аврора не дошла до дома всего несколько метров…

Чернов потупился, прижал к груди стиснутые ладони, тяжело вздохнул, а после уставился в окно. Вышло технично, но неубедительно, Станиславский нашел бы, что сказать этому старательному, но бездарному актеру.

Пришло время удалиться для принятия решения.

– Нет, товарищи, говорите что хотите, но что он ее грохнул, ясно как день! – вскричал Синяев, едва переступив порог совещательной комнаты.

– Ясно или не ясно, а об этом никто нас не спрашивает. – После процесса Ирина тоже была в этом твердо убеждена, но ей хотелось поскорее домой, обиходить семью и лечь в кроватку, а не сливаться с заседателем в дедуктивном экстазе, который все равно ни к чему не приведет.

– Слушайте, ну вы же видели эту рожу!

– Что поделать, таким уж создала его природа.

– При чем тут природа? – фыркнул Синяев. – Он же, по сути, любимую супругу сейчас хоронил, а ни один мускул не дрогнул! Сидел как на партсобрании!

Ирина нехотя кивнула:

– Ну да… Но вы учтите, люди разные есть, и свои чувства выражают тоже по-разному.

– И сын не пришел, – тихо заметила Олеся Михайловна. – Хотя событие такое…

– Многие не выносят бюрократической суеты, – вздохнула Ирина. – Существуют даже такие граждане, которые исполняют откровенно неправомочные решения, лишь бы только не судиться и не спорить.

– Ну сейчас случай особый, все же признать мать умершей – это тебе не лишний счет за электричество оплатить, – вздохнула Олеся Михайловна. – Хороший сын мог бы и переступить свои фобии, чтобы отца поддержать.

– Да этот отец никуда вроде и не падал, – хмыкнул Синяев, – наоборот, выглядел очень даже бодрячком.

Кашлянув, Ирина притянула к себе стопку бумаги:

– Главное, все требования закона соблюдены, а дальше не наше дело, – сказала она веско.

– И тут сплошной формализм! Чернов ее грохнул, это как божий день ясно! Тетка зашла домой и испарилась, или вы хотите сказать, что инопланетяне ее похитили? Чудес не бывает, вообще-то говоря!

– Еще раз прошу оставаться в рамках наших полномочий!

Синяев насупился:

– Товарищ судья, а вы можете вынести такой приговор, чтобы наша доблестная милиция лучше работала?

Ирина засмеялась и ничего не ответила.

– Нет, правда! А то они вообще уже расслабились, не делают ни черта! У меня у дочки сумку срезали в метро, так они даже заявление не взяли. А тут вообще разгадка на поверхности лежит, а они даже не почесались.

– Почему же, почесались, – процедила Ирина, догадываясь, что быстро она домой сегодня не попадет, – но суд, к сожалению, принимает к производству не разгадки, пусть даже очевидные, а убедительно доказанные дела.

Синяев горестно покачал головой, как бабка на завалинке:

– Это правило, видно, только для аппаратчиков работает, а Васю-слесаря давно бы упекли. Жена из дома пропала? Из дома! Кому-то нужна она была, кроме тебя? Нет! Ну и все! Ты ее и грохнул, так что собирай манатки и езжай на зону!

– Поезжай, – еле слышно заметила Олеся Михайловна.

– Что?

– Нет-нет, ничего, простите.

– Я еще понимаю, будь она большой начальницей или типа того, но операционная сестра кому мешает? – горячился Синяев. – Жива она или мертва, кому какая разница? Ну да, девки ей завидовали, но не до такой же степени, в самом-то деле!

– То есть вы твердо убеждены, что Чернову убил муж? – перебила Ирина. Это было грубо, но ее мочевой пузырь мог не выдержать длительной дискуссии.

– Так ясное дело!

– Стало быть, Аврора Витальевна мертва?

– Мертвее мертвого!

– Тогда нам ничего другого не остается, кроме как признать ее умершей, если, конечно, Олеся Михайловна не придерживается другого мнения, и таким образом выполнить поставленную перед нами задачу. Поймите, товарищи, своим решением мы никоим образом не ставим точку в расследовании дела об исчезновении Черновой.

– Ну да, конечно! – фыркнул неукротимый Синяев.

– Конечно. Да, сейчас оперативно-разыскные мероприятия не ведутся так же активно, как в первые дни после пропажи женщины, ведь, как ни цинично это звучит, силы милиции не безграничны, и тратить их надо в первую очередь на поиски тех, кого еще есть шанс обнаружить живыми. Но следствие возобновится, как только появятся новые данные. Наше сегодняшнее решение никоим образом не является индульгенцией для убийцы, кем бы он ни оказался. Мы с вами всего лишь подтверждаем, что если приличная женщина, добродетельная мать семейства и честная труженица в течение пяти лет не дала о себе знать ни на работе, ни дома, то в живых ее больше нет.

– А вдруг муж ее где-нибудь запер? – неожиданно подала голос Олеся Михайловна.

Синяев расхохотался:

– Где? В монастыре, что ли?

Ирина улыбнулась. Что ж, идея свежая, и, в общем, не на сто процентов фантастическая. Свидетелей спрашивали про особенности поведения Черновой, и никто из них не сообщил, что Аврора Витальевна увлекалась православием, но чужая душа потемки. В Советском Союзе официально свобода религии, но все же афишировать свою веру не очень разумно, если только ты не хочешь за нее пострадать. А если ты жена партийного деятеля, то публично отправлять религиозные ритуалы не только глупо, но и подло по отношению к супругу. Достаточно пару раз сходить в платочке на церковную службу, и готово дело. С доносами на мужа можно больше не заморачиваться, сотрудники соответствующих органов все сделают сами.

Черт, а вернее в данном случае – бог его знает, вдруг Аврора Витальевна и впрямь была тайной убежденной христианкой, и, не вынеся унижений от измен мужа, скрылась в монастыре? Зачем нагнала такой таинственности? Очень просто, из мести. Так все обставила, чтобы было похоже, будто муж ее убил. В идеале его посадят за убийство жены, будет знать, как изменять! Хотя месть вроде бы несильно христианское поведение, нельзя так делать, если хочешь найти утешение в вере. С другой стороны, до пострига не считается.

Нет, глупости, слишком шутка затянулась. Разве будет адекватная женщина, коей Аврора Витальевна несомненно являлась, отказываться от общения с сыном и обожаемыми внуками в течение пяти лет только ради того, чтобы доставить мужу неприятности? Или монахиням следует оставить позади все мирское и целиком посвятить себя Богу?

Ирина поморщилась. Допустим, дерзкая гипотеза Синяева верна, но делать-то что? Церковь отделена от государства, так что на запросы из суда в монастырях чихать хотели. Посылать оперативника в каждый скит нашей необъятной родины? Это никаких людских ресурсов не хватит. Нет, если Чернова поступила в монастырь, проще принять, что в правовом смысле это все равно что умерла. Не давала о себе знать в течение пяти лет, пусть пеняет на себя.

Вдруг Синяев решительно хлопнул ладонью по столу:

– Глупости это всё! Ни в каком она не монастыре, а мертвее мертвого!

«Ну наконец-то, сдвинулись с мертвой точки!» – с облегчением выдохнув, Ирина повернулась к Олесе Михайловне:

– А вы как считаете? Согласны?

Та поспешно кивнула:

– Да-да, конечно!

* * *

Первый день в суде прошел не так ужасно, как Олеся себе представляла. Никто над ней не смеялся и не унижал, да и вообще не интересовался ее семейным положением.

У судьи скоро родится малыш, заседатель с упоением играет в детектива, им обоим не до нее, скучной и невзрачной женщины средних лет. Права дочка, когда говорит «мама, люди не против тебя, они за себя». Никто не желает тебе зла, пока ты ему не мешаешь. В школе ее травят за развод только потому, что раньше завидовали, компенсируют былую фальшивую любовь и подхалимство. Такова уж природа человека, наверняка, если бы этот Чернов не убил свою жену, а бросил, над ней тоже стали бы издеваться на работе.

Бедная женщина…

Вздохнув, Олеся протянула руку к туалетному столику, где лежала программа телепередач, но тут в тишине квартиры раздался резкий звук. Олеся не сразу даже сообразила, что его издает телефонный аппарат, так давно ей никто не звонил.

Сердце сжалось от дурного предчувствия, и она немного помедлила, прежде чем взяла трубку.

– Олеся? – услышала она голос мужа.

– Да. Что-то случилось?

– И у тебя еще хватает нахальства спрашивать?

– Прости, не понимаю…

– Как это удобно, терроризировать и не понимать! Замечательная жизненная позиция, браво!

Олеся промолчала.

– Итак, Олеся, я настоятельно прошу тебя оставить нас в покое, – отчеканил муж.

– Я вас не трогаю.

– Да неужели? Или ты не помнишь, как вчера угрожала моей жене?

– Я не угрожала.

– Да что ты!

– Не угрожала, – повторила она тихо.

В трубке вздохнули и, кажется, поцокали языком:

– Олеся, дорогая, прошу тебя, возьмись за ум! Сходи к врачу, пусть он тебе пропишет таблетки, если память тебя настолько подводит, что ты уже забыла, что делала вчера.

– Нет, я помню, что звонила, но что не угрожала, тоже помню, – сказала Олеся, сама не понимая, зачем ввязывается в спор.

Муж был, в сущности, добрым человеком. Во всяком случае, любезным и ласковым. Он легко прощал домочадцам промахи и ошибки, не придирался по пустякам, но изредка впадал в настоящую ярость. Срывался в основном на жене, на детях почти никогда, и со временем Олеся научилась видеть признаки приближающейся вспышки, распознавать их даже по телефону. Сейчас ледяные нотки в голосе в сочетании с ласковым «дорогая» отчетливо сигнализировали об опасности, и в прежней жизни она, услышав в голосе металл, сразу стушевывалась, уступала. Собиралась сделать это и сейчас, но вдруг вспомнила, что самое страшное уже произошло. Бояться нечего.

– Ладно, оставим этот бессмысленный спор, – сказал муж холодно, – лучше скажи, какого черта тебе вообще от нас надо?

– Я только хотела напомнить, что ты обещал мне помогать деньгами.

В трубке раздался смех, слишком раскатистый, чтобы быть искренним:

– Кто? Я? Да ты, родная, совсем свихнулась!

– Я твердо помню, что у нас был такой уговор…

– Не выдумывай!

– Был.

Муж снова засмеялся:

– Это с какой это, интересно, стати я должен повесить себе на шею постороннюю бабу? Нет, Олеся, такое маразматическое предложение я бы точно не забыл.

– Саша, я четверть века была твоей женой.

– Ну да, раз я тебя двадцать пять лет содержал, что ты горя не знала и ни хрена не делала, значит, надо и дальше? Что за логика ущербная?

– Просто ты обещал.

– Разве что в твоих фантазиях.

Олеся нахмурилась, припоминая. Черт знает, вдруг она действительно напутала? Ведь и раньше частенько случалось, что ей «просто показалось» или она «не так поняла». Чего только не вообразишь себе на пике душевного волнения, а, надо признать, она была очень далека от точки равновесия, когда разводилась. Да, похоже, она, как всегда, все напутала.

– Я, конечно, понимаю, чтоб муж ушел с одним чемоданом и еще алименты потом платил, это хрустальная мечта любой бездельницы, – муж засмеялся, и Олеся поняла, что грозы не будет. – Но позволь тебя спросить, я похож на полного идиота? На князя Мышкина или кого там еще? По справедливости это ты должна мне алименты, хотя бы молоко за вредность, что я столько лет тебя терпел, ну да ладно уж, что с тебя взять!

– Саша, но ты сам хотел, чтобы я занималась домом и детьми, – сказала Олеся.

Ответом ей был очередной раскат смеха:

– Нет, милая моя, это ты себе придумала такое алиби, потому что ни на что другое не годилась. И не надо мне сейчас тут песни петь о своих великих загубленных талантах. Просто оставь нас в покое раз и навсегда. Уясни наконец, что мы больше не женаты и я тебе ничего не должен. Если не можешь работать из-за своей шизофрении, встань на учет в психушке, оформи инвалидность и получай пенсию, а в нашу семью больше не лезь, поняла?

– Поняла.

– Ну вот и молодец!

– Лучше бы ты меня убил, – буркнула Олеся.

– Ты что несешь, дура? За всю жизнь я пальцем тебя не тронул! – вдруг взвился муж.

– Я помню, Саша.

– Зачем тогда оскорбляешь?

– Прости. Я имела в виду, что лучше бы я умерла, чем развод.

– Ах вон что? Снова-здорово виноватить меня? Хватит, надоело! Черт подери, я же собирался расстаться мирно, как цивилизованные люди, до последнего хотел сохранить хорошие отношения, а ты сцены устраиваешь, лепишь из меня какого-то злодея несусветного! Знаешь, вела бы ты себя нормально, может, я и правда тебе бы помогал, но сейчас – извини! Не можешь себя контролировать – пошла вон, нам и без сумасшедших проблем хватает.

В трубке полетели короткие гудки прежде, чем Олеся нашла что возразить.

А вдруг муж прав и у нее действительно душевное расстройство? Самой ей так не кажется, но плох тот псих, который не считает себя нормальным. Муж часто говорил ей, что она сумасшедшая, неадекватная, не в себе. Вдруг он был прав и стоило к нему прислушаться? Сейчас-то уже смысла нет, но вдруг, если бы она сразу пошла к врачу, он прописал бы лечение, и удалось сохранить брак? Вдруг муж ушел не «к», а «от»? Не молодость его привлекла, а оттолкнула сварливая неадекватная женщина, сделавшая его жизнь невыносимой? С психами живется реально очень тяжело… Да, надо было не считать упреки мужа в ненормальности обычными колкостями, брошенными в пылу ссоры, а принимать меры.

На душе стало так горько, что Олеся решила накапать себе валерьянки. Когда затрясла флакончик над стаканом, отсчитывая капли, по кухне поплыл противный старушечий дух, от которого Олесю аж передернуло. Она бросила пузырек в мусорное ведро, а стакан в раковину так поспешно, будто те были горячие, и открыла форточку, откуда сразу пахнуло мокрым снегом.

«Все кончено, – строго сказала себе Олеся, – семьи не вернешь, а это всего лишь фантомная боль. Хватит уже, наверное, перебирать жизнь по лоскуткам, выискивая ТОТ САМЫЙ МОМЕНТ, великую секунду, когда можно было повернуть все назад. Ах, если бы я тогда то, а он это… Если бы мы в тот-то день поговорили… Если бы я заметила… А правда в том, что того самого момента не существует. Нет его, хоть ты тресни».

Чтобы немного отвлечься, Олеся включила телевизор, но по всем трем каналам передавали политические новости, которые ее совершенно не интересовали, ибо они не для женского ума. Мужа, кстати, умиляла ее неосведомленность в этих вопросах, а Олеся была и рада стараться. Глазами только хлопала, когда ее спрашивали, например, кто такая Маргарет Тэтчер. Плохой политик, раз из капиталистического лагеря, и плохая жена и мать, раз политик, а большего про нее нечего и знать.

Внезапно ей пришло в голову, что ласковое «глупышка» в сущности намекает на твою ненормальность не меньше, чем злобное «неадекватная». А муж постоянно ее так называл. «Глупышка моя», «ты у меня такая маленькая и глупенькая» Олеся слышала с первых дней брака, и зачастую без явного повода со своей стороны. Муж заводил эту шарманку внезапно, просто на ровном месте, а она радовалась, потому что произносилось это ласковым тоном и сопровождалось сладкой улыбкой. А заканчивалось обычно сексом.

В самой потаенной глубине души Олеся не считала себя дурой, но очень гордилась, что ей удается скрывать свой ум от посторонних. Глупышка – это же комплимент, триумф твоей женской мудрости, потому что всем известно, что только полная дура будет выставлять свою ученость напоказ. Ну а что через двадцать лет ты из глупышки превратишься в неадекватную идиотку, так это когда еще будет…

Нет, определенно, Чернов, убив жену, поступил в чем-то честнее и милосерднее, чем Саша, который всего лишь травоядно с ней развелся.

Бедная Аврора всего-навсего лежит в могиле, то есть не в могиле, а где-то в лесу между Ленинградом и Копорьем, но не в этом суть. Главное, она мертва и, может быть, даже не узнала, что приняла смерть от руки собственного мужа. Не изведала оскорблений и унижений и не поняла, что вся ее счастливая жизнь была ложью и декорацией.

Нет, правда, лучше бы Саша ее убил… Она бы не обиделась, честное слово. В конце концов, Олеся сама страстно желала его смерти, пока ждала развода. Каждый день молилась, чтобы он или вернулся к ней или сдох, лишь бы только не идти в загс и не ставить в паспорт позорный штамп, перечеркнувший не только будущее, но и прошлое.

Когда ты овдовеешь, то тебе надо только набраться сил и двигаться дальше, а с разводом так не получается. Развод – это будто тебя вдруг вернули на станцию отправления, а у тебя уже нет денег на билет. Ты теряешь не только человека, но и воспоминания о нем, и счастливые моменты навсегда отравлены горьким сознанием, что счастлива в них была только ты. Когда муж умирает, он остается твоим мужем навсегда, пусть мертвый, но он все равно рядом, а после развода тебе приходится понять, что самый близкий человек на свете, тот, кого ты двадцать пять лет считала частью себя, теперь чужой. И был чужим, когда обнимал тебя и ложился с тобой спать, и снилась ему другая женщина.

В назначенный день она ехала в загс как на эшафот и страстно надеялась, чтобы что-то случилось по дороге либо с мужем, либо с ней самой, но правду говорят, что пути Господни неисповедимы. В это утро умерли другие люди, может быть, счастливые, полные планов и надежд, а они с Сашей благополучно добрались до загса, где женщина с намертво залакированной прической одним махом вырвала из жизни Олеси четверть века, как, наверное, хирург удаляет из тела запущенную опухоль, а у тела уже нет сил жить дальше.

Олеся закуталась в шаль. Ей всегда становилось зябко от волнения, а тут еще и форточка открыта.

Нет, Чернов, конечно, молодец, но, с другой стороны, не все женщины такие, как она. Вдруг Аврора Витальевна не считала развод вселенской трагедией и концом всего? Олеся нахмурилась, припоминая судебное заседание. Ну да, по словам соседей и коллег, Чернова была человеком совсем другого склада, чем Олеся. Активная, увлеченная работой и культурной жизнью, не фанатка домашнего хозяйства, мечтала переехать поближе к сыну и внукам. Страшно подумать, но, может, муж не был осью, вокруг которой крутился ее мир? Вдруг она готова была дать ему свободу или – вообще крамольная мысль – он так надоел Авроре Витальевне, что она сама захотела развод? Почему Чернов не согласился? Пять лет назад не было еще той вольницы, что теперь, развод ставил большой и жирный крест на партийной карьере, ну и про имущество тоже не стоит забывать, которое лучше наследовать, чем делить, не правда ли? Чернов рискнул и не прогадал. Вышел сухим из воды, должность сохранил, теперь спокойно унаследует имущество и женится на какой-нибудь Вике, а косточки бедной жены так и останутся лежать неизвестно где и сыну некуда будет даже принести цветочки…

Тут ее грустные мысли прервал телефонный звонок. Решив, что это муж приготовил ей очередное унижение, Олеся, схватив трубку, выпалила:

– Что тебе еще надо?

– Да ничего, собственно, – ответил после паузы веселый незнакомый голос. – Что-то случилось, Олеся Михайловна?

– Нет, просто я думала, что это бывший муж, – зачем-то призналась она неизвестно кому.

– Я понял.

– А «я», простите, это кто?

– Да, «я» бывают разные, – в трубке засмеялись радостно и тепло. – Вихров на проводе.

Олеся поежилась от нехорошего предчувствия. Очень сомнительно, что профорг хочет вручить ей путевку в санаторий или почетную грамоту. Нет, скорее всего, будет расписывать преимущества увольнения по собственному и что нужно пользоваться, пока есть такая возможность. А то выпрут по статье, и никакой профсоюз не поможет.

– Простите, что побеспокоил, – продолжал Вихров, когда молчание слишком затянулось. – Я только хотел узнать, все ли у вас в порядке.

– Да, – кивнула Олеся, решив, что это будет не ложь, а вежливость.

– Справляетесь с новыми обязанностями?

– Да, спасибо, Артем Степанович.

– Помощь не нужна?

– Нет, спасибо.

– Помните, Олеся Михайловна, вы сейчас на переднем крае закона, – торжественно произнес Вихров. – Коллектив оказал вам высокое доверие для выполнения сложных и ответственных задач, и вы вправе требовать от него поддержки.

– Я помню, Артем Степанович.

– Уверен, что вы не подведете! Но если нужна помощь, немедленно обращайтесь.

Заверив, что непременно так и поступит, Олеся повесила трубку, пока Вихров не исторг из себя еще десяточек затертых лозунгов и штампов.

Помощь предлагает, надо же… Олеся вдруг с удивлением поняла, что улыбается. Сколько она не слыхала этих волшебных слов? Кажется, последний раз ей сказали «давай помогу» еще в училище… Да, точно. Во взрослой жизни было только «ты должна».

* * *

Ирина вернулась домой с неприятным чувством, что, сделав все, что могла, она в то же время чего-то не доделала.

Почти целый рабочий день провела в обществе убийцы, которому не вынесла приговор, а, наоборот, сделала его жизнь проще и комфортнее, освободив от последних обязательств перед женой. Противно, но придется смириться, ибо безнаказанные преступники – неизбежная цена, которую общество платит за гуманный и справедливый суд.

От детей ей удалось скрыть подавленное настроение, но Гортензия Андреевна, приехавшая обновлять приданое малышу, сразу поняла, что Ирина не в своей тарелке.

Весь вечер старушка бросала на нее встревоженные взгляды, а после ужина, когда Егор ушел к себе читать, а Ирина устроилась в кресле с полусонным Володей на руках, Гортензия Андреевна отложила вязанье, взяла ее за руку и внимательно посмотрела в глаза:

– Что-то случилось, Ирочка?

Ирина покачала головой:

– Все в порядке, не волнуйтесь, Гортензия Андреевна. Процесс противный, только и всего.

– Пора в декрет, Ира, и не спорьте! Пора, пора, рога трубят! – пропела старушка, снова заработав спицами с нечеловеческой скоростью. – Сейчас надо вам отдыхать, гулять, смотреть на все красивое, а не горы трупов разгребать, как вы это любите.

– Не люблю.

Володя мирно посапывал со строгим и сосредоточенным выражением на личике, как обычно спят маленькие дети, и Ирина осторожно отнесла его в кроватку. Сын был тяжеленький, но она была уверена, что своя ноша не тянет и беременности никак не повредит.

– Да сегодня вообще и не было никаких трупов, – сказала она, вернувшись. – Чистая бюрократия.

– Вы не уверены в своем решении?

Ирина пожала плечами:

– Трудно сказать. По букве я права, а по сути не знаю. Вы, случайно, не слышали о пропавшей жене главного партийца университета?

Гортензия Андреевна так резко отбросила работу, что спицы звякнули, как скрещенные шпаги:

– Чернова, что ли?

– Господи, откуда…

– Ирочка, или вы забыли, где я работаю? В школе, цитадели знаний, между прочим.

– Но все же Чернов – фигура не слишком заметная в общегородском масштабе.

Гортензия Андреевна усмехнулась:

– Ах, Ирочка, у нас половина педагогов – выпускники университета, и все они с нетерпением ждали того прекрасного момента, когда награда наконец-то найдет своего героя и Чернова посадят за убийство жены.

– То есть общественное мнение было не на его стороне?

Гортензия Андреевна вздохнула:

– Не то слово, Ирочка. Молодежь рассказывала о нем не очень красивые истории, но я старалась в этих увлекательных разговорах участия не принимать.

– Почему?

– Согласитесь, объявляя секретаря партийной организации женоубийцей, довольно трудно удержаться от соблазна пнуть систему в целом, а мне подобная позиция претит. Но из тех обрывков, что до меня все же долетели, я поняла, что в бытность студентами ребята Чернова сильно недолюбливали, считали его коммунистическим ханжой, который в своем стремлении выглядеть образцовым большевиком сильно осложнял жизнь как обучающимся, так и профессорско-преподавательскому составу. Поэтому их злорадство, что пламенного борца за ленинские идеалы наконец выведут на чистую воду, вполне понятно.

Ирина кивнула:

– Значит, не только на юрфаке сложилось о нем такое мнение…

– Так, Ирочка, и что? – Гортензия Андреевна азартно подалась вперед. – Прижучили наконец этого святошу?

– Увы… Совсем наоборот.

– То есть как это?

Ирина рассказала.

Гортензия Андреевна покачала головой и вновь взялась за свое вязание. Спицы постукивали сухо и сурово.

По хорошему, Ирине тоже следовало бы заняться рукоделием, хотя бы пришить пуговицы к рубашкам Егора и Кирилла, но она страстно ненавидела это занятие, а просто сидеть сложа руки рядом с трудящейся старушкой было стыдно, так что она поднялась заварить чайку, а по пути зашла в детскую, подоткнула спящему Володе одеяльце и наказала Егору допоздна не читать, зная, что это распоряжение, скорее всего, исполнено не будет. Что поделаешь, сын страстный книгочей, но дни его плотно заняты учебой, музыкальной школой и шахматной секцией, а надо успевать еще с друзьями поиграть, и спортом позаниматься, и домашку сделать. Если все сложить, получится, что бедняга на полторы ставки работает. И это еще повезло ему, что он не девочка, а то бы картошку чистил и полы мыл в дополнение к своему напряженному графику, иначе фу-фу-фу. Ирина погладила себя по животу, клятвенно пообещав малышу, что на него не будет взвалена вся домашняя работа только на том основании, что он дочка.

Чайник закипел, и она позвала Гортензию Андреевну.

– Да, давайте быстренько попьем, да я поеду, пока Кирилл не пришел.

– А что такое? – встревожилась Ирина. – Вы поссорились?

– Ну что вы, Ирочка, я не представляю себе, как такое возможно. Просто не хочу злоупотреблять его рыцарскими чувствами, которые заставят его провожать меня домой. Между тем время еще детское, для грабителей я бедна, для насильников стара, так что прекрасно доберусь самостоятельно.

Ирина улыбнулась:

– Не торопитесь, Гортензия Андреевна, я думаю, Кирилл еще не скоро придет. После того, как разрешили индивидуальную трудовую деятельность, он как с цепи сорвался, дома почти не бывает.

– А что вы хотите, Ирочка? Разбудили в мужчине хозяина, а это древний и сильный инстинкт.

«Настолько древний, что удалось только слегка его придушить за семьдесят лет советской власти», – Ирина не решилась произнести это вслух и только покачала головой.

– Но вы не должны на него сердиться, Ирочка, он старается ради семьи.

– Я знаю.

– Ваш муж не только очень умный и трудолюбивый человек, он еще и реалист, и прекрасно понимает, что невозможно и невинность соблюсти и капитал приобрести.

– В каком смысле?

– Не бывает так, что с одной стороны частная собственность, а с другой – общественные фонды потребления, а сейчас, к сожалению, все идет к тому, что какой кусок урвал, тем со своей семьей и делись. Бесплатная медицина, образование, путевки в санаторий – забудь.

– Ну уж прямо…

– Прямо-прямо. Вектор – это отрезок прямой, – усмехнулась старушка, – знаете, всю свою жизнь я только и слышу, поворот туда, поворот сюда, и наблюдаю, как поворачивают так резко, что ломают шеи. Не хочу вас пугать, но может статься, что работа Кирилла станет для вашей семьи вопросом выживания.

– Для нашей семьи, – мягко поправила Ирина, – но я уверена, что не дойдет до такой крайности. Сейчас проведут давно назревшие реформы, и заживем как люди.

– Мои родители тоже так думали, – сухо заметила Гортензия Андреевна, – тоже встречали революцию, по образному выражению писателя Лавренева, как невесту.

– И?

– И ужаснулись, Ирочка.

– Но как же тогда вы стали коммунисткой?

Гортензия Андреевна невесело засмеялась:

– О, это горький парадокс! Прекрасные цели и страшные пути. Боль, кровь, смерть, роковые ошибки, умаляют ли они великую идею социальной справедливости? Если честно, Ирочка, я не знаю. Человек есть человек, всегда находятся проходимцы, сволочи и психопаты, и они умеют оседлать волну перемен быстрее прочих. Но разве при капитализме их меньше?

Ирина пожала плечами.

– Знаете, Ира, я всегда считала ошибкой политику замалчивания – со вздохом продолжала старушка. – Немножко пошумели на Двадцатом съезде, и снова тишь да гладь, будто ни Красного террора, ни массовых репрессий в сталинские годы не было. Хотели сакрализировать советскую власть, забыв, что человек способен верить только в то, в чем убедиться воочию никак не возможно. Бог – дело такое, никак ты не докажешь, есть он или нет его, на этой тайне религия и держится, но в коммунизме нет ничего потустороннего, его оружие – правда и сугубый реализм, и очень большая ошибка была убеждать людей, что они живут в другой действительности, чем та, что они видят у себя за окном. Больше того, если бы люди знали, какой кровавой и страшной ценой заплачено за справедливый социалистический уклад нашего общества, они бы больше его ценили.

– Ну вот сейчас открывают правду.

– Да поздно уже. Коммунистические идеалы давно превратились из личного выстраданного выбора в пустой ритуал.

Ирина пододвинула к Гортензии Андреевне вазочку с зефиром.

– Я и не знала, что вы такая пессимистка.

– Просто давно живу. Я верю в наши идеалы, Ира, и твердо убеждена, что рано или поздно коммунизм на земле наступит, но будет это нескоро, а прямо сейчас нас ждет страшное время перемен. И, увы, не от худших к лучшему, а наоборот.

– Посмотрим.

– Конечно, Ирочка, конечно, и впадать в пессимизм ни в коем случае не надо. Помните, что человечество идет вперед неровной поступью, но каждый человек в этом строю проживает собственную жизнь, сложную и непредсказуемую.

Ирине вдруг вспомнилась та демонстрация, когда она шла и пела, себя не помня. Под влиянием влюбленности и музыки приняла кратковременное помрачение сознания за высокое чувство единства, что ж, бывает. Слава богу, то было официальное мероприятие, а не реальная стачка, иначе она понеслась бы на баррикады как последняя дура. Зато померла бы в хорошем настроении, с уверенностью, что остается жить в сердцах своих товарищей, или как там в песнях поется.

Интересно, а что чувствовал тогда пламенный коммунист Чернов? Сливался в революционном экстазе со студентами или просто знал, что хорошая песня вызывает такой психологический эффект? Скорее, второе, в Высшей партийной школе хорошо учат, как управлять массами. Да, пока Ирина воодушевлялась, он спокойненько себе думал, как половчее закрутить с симпатичной студенточкой, чтобы жена не узнала, и не исключено, что уже прикидывал, где лучше захоронить ее труп.

– Кажется, все правильно сделала, все – по закону, а такое чувство, будто в грязь наступила, – сказала Ирина.

– Вы все о Чернове переживаете? – Гортензия Андреевна отодвинула чашку и посмотрела на часы. – О, Ирочка, пора, если я не хочу отнять у вашего мужа редкие минуты отдыха.

Ирина поднялась:

– Давайте я вас хоть до метро провожу.

– Нет, нет, ни в коем случае! В вашем положении это совершенно исключено.

– Но я прекрасно себя чувствую.

– Ира, никто на меня не нападет, а вот инфаркт от волнения, как вы добрались домой, вполне может случиться.

– Но…

– И вам придется как минимум дважды наклоняться к своим сапожкам! – быстро перебила Гортензия Андреевна.

Ирина засмеялась:

– Да, это, пожалуй, аргумент. Но я так хотела еще поговорить о Чернове.

Старушка фыркнула:

– А что о нем говорить! Типичный проходимец, мудопис!

– Кто!? – Ирина пошатнулась от изумления. Она никак не ожидала от чопорной учительницы, что та употребит матерное ругательство, да еще и исказит его столь затейливым образом.

Гортензия Андреевна хихикнула:

– Это не то, что вы подумали, Ира. Мудопис означает всего лишь муж дочери писателя. А сама Чернова, стало быть, писдочка, писательская дочка.

Ирина со смехом покачала головой:

– Вы шутите.

– Ничуть. Отцом пропавшей супруги Чернова был не кто иной, как Виталий Горбатенко.

– А кто это?

– Ах, Ирочка, тут мне следует закатить глаза и прошептать «так проходит слава мирская», желательно по латыни, но я, пожалуй, воздержусь от театральщины. В мое время Виталий Горбатенко был весьма крупная фигура, настоящий мастер пресловутого конфликта хорошего с лучшим. Такой, знаете, парень от сохи, бедняцкая косточка, коммунист, фронтовик, ни на волос не отклонялся от генеральной линии партии, регулярно выдавал на-гора тонны шлака, как доменная печь, но не думаю, что у кого-то хватало сил перелистывать его чугунные страницы.

– Я о нем даже не слышала никогда.

Ирина постаралась вызвать в памяти стеллажи в дачной библиотеке, где она была частой гостьей. Так хорошо было после солнца зайти в прохладный и сумрачный зал с чуть уловимым ароматом затхлости от старых книг, провести ладонью по потрепанным коленкоровым корешкам… Тяжелые, богато изданные кирпичи многотомных эпопей, на которые были щедры авторы сталинской эпохи, стояли на полках тесными рядами, и, кажется, за годы, что их никто не брал, подверглись диффузии и образовали монолит. Ирине порой становилось их жалко, как одиноких стариков, но читать эту писанину было невозможно. Кажется, фамилия Горбатенко не попадалась ей на глаза, или она просто не запомнила?

– Когда-то он имел большой вес, был даже депутатом Верховного Совета, – сказала Гортензия Андреевна, поправляя шарфик перед зеркалом, – но время безжалостно к халтурщикам и проходимцам. Я сама его запомнила только потому, что он давным-давно приходил в нашу школу на встречу с учениками. И как ни странно, произвел на меня очень хорошее впечатление.

– Почему странно?

Гортензия Андреевна засмеялась:

– Ознакомившись с тем словесным клейстером, что выходил из-под его пера, я представляла себе невыносимо скучного бюрократа, напыщенного и тупого, а пришел симпатичный человек и интересный рассказчик. Ребята слушали открыв рты, да что говорить, я сама чуть не прослезилась, когда он поведал историю, как крестьянские дети прятались в лесу несколько дней, и единственным источником тепла была их корова. Можно сказать, что тогда я на практике убедилась, что личность творца и его произведения далеко не одно и то же. Ну все, Ирочка, побежала, а то, не дай бог, столкнусь с Кириллом.

«А интересно, от кого это прятались в лесу крестьянские дети? От ужасов царизма или от большевиков?» – подумала Ирина, закрыв за старушкой дверь.

Нет, не знает ответа Гортензия Андреевна, ибо на встрече с пионерами и школьниками писатель точно обошел этот вопрос. Наверное, перо у него потому и было тяжелое и клейкое, что слишком о многом приходилось молчать. Слишком многие факты нельзя было перенести на бумагу, а пустоты приходилось заполнять лозунгами и демагогией.

«Ладно, не будем лезть в душу продажному творцу, – улыбнулась Ирина, с наслаждением вытягиваясь на постели, – проблема эта вечная, как настроить свою лиру – под тихий камертон человеческой души или по указке тех, кто тебе платит. Горбатенко свой выбор сделал и набряцал неплохой капиталец, как политический, так и материальный. Автор роскошно изданных многотомных «опупей», даже если их никто не читает, – фигура мощная, народ прислушивается к его великому мнению по всем вопросам, от ядерной физики до медицины. А тут еще депутат Верховного Совета. Глыба, матерый человечище. В качестве потенциального тестя вариант просто идеальный, особенно если ты голодранец без роду и племени. Браки по расчету пока еще никто не отменял».

Подумав так, Ирина загрустила. Была в ее жизни история, когда однокурсник, который ей очень нравился, скоропостижно женился на толстой Элле только потому, что та была дочкой проректора. Ирина тогда целую ночь проплакала от обиды, что парень оказался таким меркантильным дураком и слабым человеком. Были на курсе и другие ребята, про которых знали, что женились они ради ленинградской прописки и возможностей родителей супруги. В студенческой среде таких альфонсов немножко презирали, чуть-чуть завидовали, часто такие молодые мужья, прорвавшись на новый уровень, теряли старых друзей, но разве утрата детской дружбы не разумная цена за успех во взрослой жизни? В конце концов, человечество всю свою историю смотрело на брак как на выгодную сделку, и ничего, не вымерло, а совсем наоборот. Если сделка честная и обе стороны добросовестно исполняют договор, то, скорее всего, они даже будут счастливы. Романтика романтикой, а надо смотреть правде в глаза – брак по расчету может оказаться крепче брака по любви.

Но когда договор грубо нарушается убийством партнера, это совсем другое дело.

Крепко зажмурившись, Ирина вызвала в памяти лицо Черновой. Прошло много лет с их единственной встречи, детали забылись, исказились, но даже сквозь дымку прошлого ясно, что бедная Аврора Витальевна красавицей никогда не была. Это совершенно точно, даже если сделать поправку на тогдашнюю детскую ревность Ирины. С таким носом не была она никогда хорошенькой, даже в юности. Про фигуру и говорить нечего. Если снабдила тебя природа широким тазом, остается только терпеть. Ни одна диета не поможет, просто будешь живой иллюстрацией пословицы, что худая корова еще не газель. Короче говоря, Аврора явно даже в пору своего цветения не была девушкой, способной влюбить в себя такого избалованного женским вниманием самца, как Чернов.

Зато ее папа со своими практически неограниченными возможностями придворного писателя представлял в глазах Ильи Максимовича весьма лакомый кусочек.

«Вот сволочь, – от злости Ирина вскочила с кровати. – Вскружил девке голову, женился, высосал из тестя все возможные преференции, изменял направо и налево, а когда тесть помер, а состарившаяся и надоевшая жена попыталась качать права, хладнокровно убил ее так, что комар носа не подточит. А я сегодня вот этими самыми руками дала ему право собственности на все Аврорины богатства. Квартира в самом центре, дача, гараж, явно это папино наследство. Ильи Максимовича там ни копейки нету. Ну да, точно, я же помню, как в универе сплетничали, что он только формально по собственному желанию перевелся, а на самом деле его с треском выперли из первых секретарей. Что-то он там такое намутил, что даже суровые жители Крайнего Севера не вытерпели, дали пинка под зад. Там квартира была служебная, машина служебная, дача, если представить, что в тундре бывает дача, тоже принадлежала государству. Так что бедный Илья Максимович вылетел из кресла в чем был. А тут жена, наверное, тонко намекнула, что, дорогой мой, если что, то квартиру я, так и быть, разменяю, раз ты в ней прописан, и получишь ты свою законную комнату десять квадратов в коммуналке, ибо площадь делится на всех, а помимо нас тут еще прописаны сын и внуки, но самое вкусное, то есть дача, гараж, драгоценности и вклад в сберкассе получены мною в наследство от отца, стало быть, при разводе не делятся. Вот и думай, любимый. Что ж, Илья Максимович подумал, принял верное решение, и время показало, что, в общем, не прогадал. За одним маленьким исключением. Он был твердо уверен, что любая женщина с удовольствием потратит лучшие годы на ожидание такого великолепнейшего самца, как он, но увы… На горизонте возлюбленной появился более достойный претендент, счастья с которым не нужно было ждать целых пять лет. Облом, конечно, удар по самолюбию, ну да ничего, в универе много красивых девушек, и с сегодняшнего дня Чернов может завлекать их в свои сети совершенно официально. Благодаря моему решению. Но что я могла сделать, с другой стороны? Составить какой-нибудь бессмысленный запрос и заволокитить дело?»

Внутренний голос тут же ехидно ответил, что как минимум могла бы потребовать личного присутствия сына Черновой, а что он невменяемый наркоман, так это, простите, не проблема суда. Тут Ирину посетила одна мыслишка, глупая, неважная, но она заставила ее сесть у телефона и набрать номер Гортензии Андреевны, как только истекли сорок минут за которые старушка обычно добиралась до дома.

– Ира? Что случилось? Плохо себя чувствуете? – вскричала Гортензия Андреевна.

– Все в порядке, все в порядке! Просто не могу понять один момент…

– Фу, слава богу! Вы уж не пугайте так, Ирочка.

– Простите. Но скажите, пожалуйста, жена Чернова точно была дочерью Горбатенко?

– Точно.

– Точно-преточно?

– Ира, я, конечно, выживаю потихоньку из ума, но в полный маразм еще не впала. Это я знаю от нашей учительницы литературы, у которой к Чернову были личные счеты. Какие-то она позволила себе вольности в дипломной работе, у научного руководителя претензий не было, а Чернов вызвал ее к себе и потребовал переделать.

– И что?

– Естественно, переделала. Но главное, что тогда он, увещевая ее, поставил ей в пример своего тестя и Маяковского, которые писали не что сердце требует, а что партия скажет, и прекрасно себя чувствовали.

– Так-таки и прекрасно.

– Да-да. Наступали на горло собственной песне, не без этого, конечно, но зато чувство исполненного гражданского долга было им наградой. К сожалению, коллега не прониклась этой замечательной идеей, напротив, частенько жаловалась в учительской, что тот разговор с Черновым поселил в ее сердце чувство бессилия и собственной ничтожности перед государственной машиной.

– Понимаю…

– А самое печальное, что на научной карьере все равно был поставлен крест.

Ирина удивилась:

– Почему, если она все исправила?

– В том и закавыка. Научный руководитель надеялся, что она проявит принципиальность, будет отстаивать свою точку зрения, а она спасовала, и вдруг оказалось, что приспособленцы и трусы ему на кафедре не нужны. Пусть лучше отправляются в школы и воспитывают подрастающее поколение себе под стать. Хотя, по мне, сам он проявил принципиальность как раз там, где не надо.

– Вот уж да. Попала бедная девочка.

– Как вы понимаете, моя коллега не питала теплых чувств ни к научному руководителю, ни к Чернову, ни к его тестю и при каждом удобном случае костерила их всех троих.

Не понимая, на чьей стороне Гортензия Андреевна, Ирина на всякий случай произнесла «ах, вот как» с максимально неопределенной интонацией. Чернов, конечно, скотина, запутал девчонку ради того, чтобы вышестоящие инстанции оценили его безупречное партийное сознание и бдительность, но научрук тоже хорош гусь. Сам-то наверняка несильно отстаивал свои убеждения, раз трудится на филфаке университета, а не в сельской школе.

А может, Чернов просто подкатил к симпатичной дипломнице, а когда она не ответила взаимностью, посоветовал научному руководителю не брать ее в аспирантуру. Ну а тот обставился красиво. Скорее всего, дело было именно так, ибо секретарь парторганизации слишком большая шишка, чтобы читать дипломные работы. Их научные руководители-то дай бог если по диагонали просматривают, хотя им за это деньги платят, а изучать студенческую писанину по доброй воле не станет ни один разумный человек. А вот если хочешь принудить девушку к сожительству, то в этом деле тебе очень поможет компромат, который настоящий коммунист найдет в любом печатном слове. Например, когда-то мамин младший брат не получил золотую медаль в школе, потому что в выпускном сочинении написал, что Олег Кошевой был вождем «Молодой гвардии». Это посчитали за ошибку, потому что вождем можно называть только товарища Сталина и никого другого. Так что антисоветчина дело такое, кто ее ищет, тот всегда найдет. И скажет: «Какой ужас вы написали, моя дорогая, льете воду на мельницу наших врагов, ай-ай-ай, надо бы вас отчислить… Но я вам помогу, если вы мне тоже кое в чем подсобите». А девочка – умница, сделала вид, что не поняла. А может, и реально не поняла, и Чернов решил, что таким несообразительным людям нечего делать в науке.

– Так, минуточку, – спохватилась она, – а почему я тогда не слышала про его тестя? Когда в универе появился Чернов, я еще училась и что-то не помню, чтобы кто-то говорил про его великого родственника, хотя сплетничали о нем много.

– Ну, Ирочка, к тому времени имя Горбатенко было уже давно забыто. Человек женат на дочке какого-то замшелого сталинского писаки, о котором никто не помнит – разве это повод для сенсации? И моя коллега бы не знала, если бы Чернов, убеждая ее, не описал творческую кухню своего тестя во всех подробностях.

– И то правда. Извините, Гортензия Андреевна, что сомневалась в ваших словах, только меня вот что насторожило. – Ирина покаянно вздохнула: – У Авроры Витальевны не было высшего образования.

– И?

– Ну как же так? Влиятельный папа обеспечил зятю головокружительную карьеру, а родную кровиночку не хватило возможностей даже в институт устроить? Не странно ли это?

Гортензия Андреевна вздохнула:

– Так, какой это у нас примерно год получается? Родилась она в…

– Двадцать восьмом.

– Стало быть, семилетку должна была окончить в сорок втором, десятилетку в сорок пятом. Война была, Ирочка…

– Да, это я понимаю, но потом?

– А потом, моя дорогая, в те годы мы еще не знали такого понятия, как блат при поступлении в вуз, – отчеканила Гортензия Андреевна. – Много можно говорить про те времена, но образование было на высоком уровне и требования к ученикам предъявлялись весьма серьезные. К окончанию школы человек понимал, что такое наука и способен ли он дальше грызть ее гранит. У кого оставалось еще свободное место в голове, те поступали в институты, а остальные шли в техникумы и училища, получали после их окончания приличные деньги и свысока поглядывали на голодранцев-интеллектуалов.

– Но все-таки… Я понимаю, что взяточничество в приемных комиссиях не процветало, как сейчас, но кумовство-то было.

– Не знаю, Ира. А вы не можете допустить, что Горбатенко был ужасным писателем, но порядочным и честным товарищем, и принцип порадеть родному человечку был ему органически чужд? – резко спросила Гортензия Андреевна. – Насколько я помню, он не запачкался ни в одном громком литературном скандале вроде травли Зощенко и Ахматовой.

По строгому тону Ирина поняла, что пора сворачивать разговор:

– Извините, Гортензия Андреевна, что побеспокоила.

Голос старушки потеплел:

– Ну что вы, Ирочка! Я прекрасно понимаю ваши чувства. Сознавать свое бессилие перед злом очень тяжело, а в вашем положении это особенно вредно. Давайте мы с вами вот как поступим. За годы работы у меня образовалась мощнейшая агентурная сеть из детей и их родителей. Я поспрашиваю кого надо, выясню подробности про Чернова и его жену, а потом мы с вами подумаем, что тут можно сделать.

– Да ничего, наверное, раз милиция за столько лет ничего не накопала, то мы тем более…

Старушка засмеялась:

– Не попробуешь – не узнаешь. Возможно, Чернов действительно совершил идеальное преступление, но я все-таки подергаю этого тигра за усы. И за бороду. За синюю бороду.

* * *

После суда, где к Олесе относились с уважением и даже по-дружески, ни разу не ткнув носом в ее развод, душная атмосфера учительской ощущалась особенно остро. Казалось бы, и там и там произносились одни и те же слова, в свободные минуты обсуждались одни и те же темы, в учительской никто ее не оскорблял, не бил, но рядом с судьей Ириной Андреевной и заседателем Синяевым было тепло и весело, а в учительской – невыносимо. До развода она, придя на работу, немедленно начинала чувствовать себя какой-то воровкой и захватчицей, укравшей у достойных людей достойную жизнь, она стыдилась своего достатка, статуса, полной семьи, и, когда развелась, то надеялась, что в коллективе ее пожалеют и примут наконец за свою. Но не вышло. Шпильки просто стали менее утонченными, и больше никто не трудился заворачивать их в сахарную конфетку лести. Из-за этого ноги не несли ее на службу, по утрам приходилось буквально толкать в спину самое себя, а между тем она любила детей, любила учить их тому, что сама знала. Олесе нравилось наблюдать, как неуклюжие девочки подтягиваются, начинают держать спину ровно, походка их становится изящнее, а фигурки – стройнее. Очень приятно было заронить в мальчишеские головы мысль, что танцы – это не позор, а занятие вполне достойное мужчины. И что безобразное дрыгание на дискотеках никто у ребят не отнимает, а в том, чтобы освоить вальс и фокстрот, вреда точно не будет. Лучше уметь и не пользоваться, чем наоборот.

Естественно, ребята постарше считали вальс глубокой древностью, которая не пригодится им ни при каких обстоятельствах, как счеты в век калькуляторов и ЭВМ, ленились, но к современным танцам проявляли живой интерес. Как раз прогремели картины «Зимний вечер в Гаграх» и «Курьер», возродив моду на степ и явив миру такое чудо, как брейк-данс. Хотя молодежь наверняка увлекалась ими задолго до этих фильмов.

С теми ребятами, кто хотел научиться, Олеся оставалась после уроков, показывала степ, насколько это было возможно без специальной обуви, танго и немножко классический рок-н-ролл, который тоже потихоньку входил в моду. Для последнего танца она просила девочек переодеваться в спортивную форму, потому что если исполнять его от души, то юбка обязательно задерется выше головы, неоднократно на себе проверено.

Брейк Олеся не знала, но в глубине души мечтала научиться этому странному танцу, плоду изнасилования Терпсихоры атлетами на Олимпийских играх. Останавливало только то, что бабуля, исполняющая странные движения под странную музыку, – первый кандидат в психушку, а муж и так утверждает, что она неадекватная. То есть, тьфу-тьфу, бывший муж, конечно. Пора запомнить. Подумав так, Олеся невольно покосилась на безымянный палец правой руки, на котором кольцо, не снимавшееся четверть века, оставило заметный след. Зато привычная мозоль от него на ладони истончилась, и скоро, может быть, совсем исчезнет.

Помимо прочих, развод отнял у нее еще одно важное преимущество – уходить домой, когда пожелает, если занятий нет. В бытность ее генеральской женой уроки ей ставили очень удобно, так что в полдень она обычно была уже свободна, шла домой, спокойно готовила обед, а к четырем возвращалась в школу, чтобы провести дополнительные занятия с теми, кто хотел. Теперь эта синекура накрылась медным тазом. Расписание у нее стало дырявое, как швейцарский сыр, а завуч вдруг сделалась рьяной поборницей трудовой дисциплины и тщательно следила, чтобы Олеся не покидала школу ни на секунду раньше официального окончания рабочего дня. Впрочем, готовить обед все равно теперь некому, так что не страшно. Олеся уходила даже чуть позже остальных, чтобы не сталкиваться с коллегами в учительском гардеробе.

Сегодня он, слава богу, оказался пуст, так что можно спокойно переодеться перед зеркалом. После развода Олеся не носила в школу шубу, отчасти потому, что несколько раз находила ее сброшенной на пол, как бы случайно, но главное, норка – это для солидной жены и матери семейства, а она больше ею не являлась. Надевая шубу, Олеся сразу начинала чувствовать себя бесстыжей самозванкой, а в этом году стоптанные сапоги окончательно поставили на шубе крест. Она так и осталась висеть в специальном бумажном пакете, пересыпанная нафталином и лавандой в ожидании… Да черт знает в ожидании чего. К счастью, у нее с лучших времен остался финский пуховик, специально купленный для будущей дачи. А теперь осталось в нем только на работу ходить.

От этой мысли Олеся замерла, буквально как громом пораженная. Рука застыла у воротника, так и не застегнув верхней кнопочки. Благородный муж ушел с одним чемоданом… Маленькая поправочка, не ушел, а уехал на серебристой «Волге», купленной за год до развода, и в чемодане унес не только трусы, бритву и зубную щетку, а еще здоровенный участок на Карельском перешейке, на котором стройбатовцы вовсю рыли яму под фундамент.

Тогда Олеся, пребывая, с одной стороны, в горе, а с другой – в восхищении, что муж не стал разменивать квартиру (кстати, доставшуюся ей от родителей), что не подумала об этих нюансах. Водит в семье только он, значит, и машина его, участок получил тоже он от Министерства обороны, и стройкой она, слабая и бедная женщина, ясное дело, не будет заниматься. Значит, она на это никакого права не имеет, а дети все равно наследники.

Саша уже принес гигантскую жертву, что выписался из квартиры, думала она, пока сын ей не объяснил, что так папе было выгодно. Оставшись на улице, он тут же, как молодой генерал, получил новое жилье, соответствующее своему статусу, а если бы стал бороться с бывшей женой за квадратные метры, то при разделе мог рассчитывать максимум на неплохую комнату в коммуналке.

Черт возьми, получается, Саша обвел ее вокруг пальца. Серьезно так, тысяч на пять минимум. Ну ладно, на четыре, если включить в делимое имущество еще пресловутую шубу и драгоценности, которые он ей дарил, но все равно много. Примерно полторы тысячи пар колготок…

Олеся усмехнулась. Если она не ошиблась в расчетах, то около пяти лет могла бы ходить шикарной советской женщиной, которая, как известно, отличается тем, что носит под брюками целые чулки.

Да в принципе, черт с ними, с колготками и деньгами. Только обидно, что объегоривший ее муж изображает из себя бессребреника, романтика и благодетеля, а товарищи ему охотно верят.

Брошенный в зеркало взгляд поймал женщину с таким странным выражением лица, что Олеся засмеялась. «И ведь в лоб не влетит этим бывшим друзьям и подружкам, когда они приедут на дачное новоселье, что отдыхают они на куске того самого «всего», что Саша якобы оставил постылой старой супруге», – подумала она неожиданно весело.

– Олеся Михайловна?

Внезапно появившийся в гардеробе Артем Степанович протянул руку за болоньевой курткой невыносимо скучного синего цвета, что выдавало в ней бесспорно отечественное происхождение. Вообще, при взгляде на продукцию советской легкой промышленности создавалось полное впечатление, что специалисты, занятые в ней, изучают всего три специальности: уныние, отвращение и халтура. Еще немножко ненависть к человечеству, но она в принципе приходит сама.

«А ведь придется скоро и мне опуститься до такого, – вздохнула Олеся, наблюдая, как Вихров меняет кеды на тяжелые черные ботинки, страшные, но начищенные до зеркального блеска. – На импортные шмотки нет больше ни связей, ни денег. Аккуратно надо носить. Сапоги если как следует намазать кремом, как вот у него, то они сойдут еще за приличные».

– Что смеетесь, Олеся Михайловна? – спросил Артем Степанович, улыбаясь, отчего резкие морщины будто перечеркнули его обветренную физиономию.

– Да так, ничего, своим мыслям.

– Это здорово, – сказал он по-детски и распахнул перед нею дверь. – Вы к метро?

Чтобы попасть домой, Олесе надо было только двор пересечь, но почему-то она сказала, что да, к метро.

Вышли на улицу. Медленно спускающиеся на город сумерки прихватило ветром и морозом. Мела поземка, сухой снежной крупой рисуя на асфальте причудливые узоры. Они замирали на мгновение, чтобы тут же исчезнуть под новым порывом ветра. От этого казалось, будто они идут не по асфальту, а по бурной реке, и Олесе вдруг сделалось страшно и весело, как в детстве.

– А вы умеете танцевать брейк? – внезапно выпалила она.

– Я? Нет. – Вихров снова засмеялся и галантно предложил ей руку.

– Жалко.

– Да, действительно.

– Правда, Артем Степанович! Ребята хотят научиться, а я не знаю как.

– Льете воду на мельницу империализма? – спросил он весело.

– Я?

– Да-да. Социально чуждую западную культуру хотите насадить?

– Да ну что вы, в мыслях не было, – испугалась Олеся. – Просто детям нравится, а полонез танцевать они все равно не будут.

Артем Степанович опечалился:

– Сегодня брейк в школе, завтра карате разрешим, куда только катится мир?

Олеся пожала плечами. Она этого не знала.

– Насколько мне известно, мир не катится, а крутится.

Вихров рассмеялся:

– Да, это, пожалуй, верно. – Он будто невзначай прижал ее руку к своему жилистому боку, и Олеся не могла понять, приятно ей это или нет. – Всегда это «ах, если бы молодость знала, ах, если бы старость могла»… Ну на то мы и учителя, чтобы уничтожить этот горький парадокс, только у нас основной педагогический прием – бить детей по рукам, когда они тянутся к чему-то новому.

Олеся промолчала. Трудно разговаривать с человеком, у которого на каждый случай жизни припасена парочка банальностей.

Когда миновали бесконечно длинный серый дом с гастрономом на первом этаже, стало видно приземистое здание метро с гранитной лестницей и тяжелой колоннадой. Олеся спохватилась, что если простится с Вихровым у входа, то будет выглядеть очень глупо. Надо куда-то поехать, а это сложно, когда у тебя нет никаких дел и никто нигде тебя не ждет.

– Сам-то я уже не осилю, но на вас бы с удовольствием посмотрел, – вдруг засмеялся Вихров.

– Простите?

– Как вы крутанете нижний брейк. Представляю, как у детей челюсти отвалятся.

– Да. И у санитаров из психушки тоже.

– Ну они и не такое видали. Нет, правда, было бы здорово. Показали бы детишкам, что взрослые это не сплошь бесполезная плесень, а есть такие, что еще ого-го.

– Какое там ого-го, Артем Степанович. И вообще мне кажется, что это стереотип.

Нащупав в кармане пятачок, Олеся с некоторым сожалением бросила его в прорезь турникета. Интересно, есть ли в кошельке еще мелочь на обратную дорогу или только рубль, который придется разменять, после чего он сразу перестанет быть солидной денежной единицей. Господи, насколько же она одинока, что потащилась вслед за человеком, который просто поговорил с ней не сквозь зубы…

– В каком смысле стереотип? – Артем Степанович помог ей ступить на ленту эскалатора, очень старомодно придержав за локоток.

– Что дети не уважают взрослых. Мои дети, например, прекрасно понимали, что родители и учителя если не сильно умнее, то точно опытнее и хотят им только добра.

– С этим последним пунктом как раз и проблема, – фыркнул Вихров, галантно становясь на эскалаторе ступенькой ниже и повернувшись к Олесе лицом. – Взрослый-то не вдруг поверит, что ему хотят добра, если его постоянно унижать и запрещать все подряд, а ребенок и подавно. У Искандера я где-то читал, что дети обладают более развитым здравым смыслом, чем взрослые, и, знаете, не могу с ним не согласиться в этом вопросе.

Со стороны они, наверное, выглядели, как супружеская пара, и только Шерлок Холмс, сравнив ее финский пуховик с жуткой курточкой Вихрова, сделал бы дедуктивное заключение, что никакие они не муж и жена, а коллеги или случайные любовники. От этой странной мысли Олеся поежилась. Она никогда не воспринимала Артема Степановича как мужчину, а себя – как женщину, для которой возможен секс на стороне. Правда, теперь она в разводе, и это было бы уже не на стороне, но все равно. Эта часть жизни для нее закончена. Нет, нечего и думать. В ее жизни был только один мужчина, и точка. Да, в общем, и стараться особо не придется, чтобы сохранить добродетель, ведь если она противна собственному мужу, то чужой мужчина явно ни за что ею не увлечется.

– Я как раз еду в дом книги, – зачем-то сказала она в ответ на Искандера, которого не читала.

– О, так я с вами!

Олеся, планировавшая выйти на следующей станции после Вихрова и сесть в обратный поезд, с трудом удержала на лице улыбку.

– А вам разве не нужно домой?

– Нет, Олеся Михайловна, меня никто не ждет. Я в разводе.

– Простите, не знала.

– Ну что вы, не извиняйтесь. В принципе это моя вина, как профорга, что вы так и не влились в коллектив.

Она улыбнулась и тихо уточнила:

– В женский коллектив.

Артем Степанович весело и со вкусом рассмеялся.

– Что есть, то есть. Я сам чуть не сдох, пока освоился в этом кобрятнике. Только ничего не поделать, Олеся Михайловна, надо, надо. И общественную нагрузочку вам бы помощнее на себя взять.

Олеся насупилась. Она две недели сидела в суде и в буквальном смысле вершила человеческие судьбы, куда уж мощнее? С другой стороны, за кобрятник можно простить Артему Степановичу буквально все.

– Вам ведь не надо каждый день проверять по сто тетрадей, – продолжал Вихров, когда они вошли в вагон.

Час пик еще не наступил, и они довольно комфортно устроились возле двери. Половина букв надписи «Не прислоняться» была стерта, видно, кто-то хотел переделать ее во что-то остроумное, но не успел. Поэтому Вихров прислонился и продолжал:

– Со стороны ваша танцевальная доля выглядит почти такой же приятной и необременительной, как моя физруковская. В ладоши похлопал, раз-два посчитал, побегал, попрыгал и, как пришел на работу с пустой головой, так и ушел. Не жизнь, а сказка, в отличие от настоящих учителей.

– Но разве я в этом виновата?

– А кого это когда волновало?

– И то правда.

Артем Степанович замолчал, и от близости чужого мужчины Олесе вдруг сделалось неловко. Почему-то стало страшно, что он сейчас ее поцелует, хотя Олеся точно знала, что у него в мыслях нет ничего подобного. «Зато ему может показаться, что этого хочешь ты» – от этой мысли ее окатило ужасом. Пришлось срочно отступать к схеме линий метро.

– Да, смотрите-ка, сколько новых станций скоро у нас откроется, – заметил Артем Степанович.

Олеся кивнула. Да нет, глупости, она его старше лет на пять. Обратная разница может быть и в четыре раза больше, как с успехом продемонстрировал ее дорогой муж, но женщину старше себя мужчины как объект увлечения не воспринимают. Значит, и от женщины не ловят сигналы интереса, хоть настоящие, хоть мнимые. Бояться нечего.

– Нам выходить, – сказал Вихров.

– Что?

– Невский проспект, наша станция.

– Ах да…

В Доме книги было пустовато и пахло свежими газетами. Почему-то от этого аромата Олесе всегда хотелось мороженого, и, поднимаясь на второй этаж по лестнице с затейливыми перилами, она решила, что на обратном пути купит эскимо. В зале художественной литературы на массивных и высоких до потолка дубовых стеллажах были выставлены легкомысленные сборники поэзии с колосками и домиками на обложках, напротив стояли книги посолиднее, в переплетах из кожзаменителя сдержанных тонов. То были в основном военные романы и книги зарубежных писателей-коммунистов. Тут типографией уже не пахло, и мороженого Олесе расхотелось.

Пробежавшись по залу, Вихров покачал головой:

– Да, выбор, конечно, так себе. Сейчас, Олеся Михайловна, вся литература в журналах. Вы вот если любите читать, то зря не участвовали в розыгрыше подписок.

Олеся замялась. Стыдно признаться, но из всех одиноких развлечений она предпочитала самое старомодное – радио. На книги не хватало времени, телевизор они, кочевая офицерская семья, очень долго не могли себе позволить, а радио сопровождало Олесю почти во всех ее делах. Обед она готовила под концерт по заявкам, прибиралась под театр у микрофона и так далее. Поэтому не хотелось тратить деньги на журнал, который она даже не откроет. А если уж быть совсем честной перед самой собой, то она просто испугалась, что если протянет руку к шапке с бумажками, то коллеги ее оттолкнут и оскорбят.

– У меня рука несчастливая, – сказала она.

– У меня тоже. В этом году вообще ничего не вытянул.

Олеся поняла, что, если хочет сойти за интеллигентную женщину, надо сказать что-то умное.

– Как жаль, – она покачала головой. – Сейчас перестройка, новое мышление, в журналах появляется столько интересных новинок.

Артем Степанович засмеялся:

– Увы, мышление новое, а привычки старые.

– Цензура уже не такая жесткая, появляется больше творческой свободы, – ввернула она фразу из какой-то радиопередачи.

Вихров кивнул.

Рассеянно описав круг по залу, они остановились возле окна. Декабрьская тьма наползала медленно и густо, будто Бог разлил кофе, и сквозь свое отражение Олеся не видела, что происходит за стеклом.

– Кто привык плясать под чужую дудочку, будет это делать под любую мелодию, – буркнул Артем Степанович. – Следуя генеральной линии партии, творцы выдадут такую свободную свободу и такую гласную гласность, что останется только за голову хвататься.

Олеся промолчала.

– А что вы хотели купить? – вдруг спохватился Вихров. – За чем-то конкретным ехали?

– Нет, так просто, наудачу.

– Мне она тут почти ни разу не улыбнулась. Раньше хорошие книги из загранки привозил, а теперь остались только макулатурные издания. Хотя одинокому человеку не так просто собрать двадцать кэгэ старых газет, – вздохнул Вихров. – Если бы вы знали, Олеся Михайловна, как мне порой хочется подрезать пачечку-другую у наших пионеров… Соблазн велик, но пока я ни разу ему не поддался.

– А вы часто ездили за границу? – выпалила она.

– Приходилось. Я ведь двухкратный чемпион СССР по лыжным гонкам.

– Правда? Не знала…

Вихров расхохотался:

– Действительно, откуда вам было это знать, если моя фотография висит на стенде «Наши чемпионы» буквально на вашем рабочем месте.

– Где?

– В актовом зале.

– Правда? А я как-то не обращала внимания…

– Ну, Олеся Михайловна, справедливости ради надо заметить, что вы вообще мало интересуетесь жизнью коллектива. Пришли-ушли, никогда с нами не остаетесь на праздничные чаепития… Я с вас даже на дни рождения не собираю.

Олеся нахмурилась:

– Да? Но я ведь не знала, что так принято.

– Принято.

– Артем Степанович, я большую часть жизни была домохозяйкой, – зачем-то начала она оправдываться. – Вышла на работу, только когда дети разъехались, чтобы дома от скуки с ума не сойти. Так что мне неведомы многие нюансы.

– Да, это я сплоховал, не ввел вас должным образом в коллектив. Но еще не поздно исправить. Кстати, скоро Новый год, мы с вами можем подготовить праздничную программу…

– Поздно, – вздохнула Олеся, – слишком далеко все зашло.

– А Гёте бы вам ответил, что ничто не потеряно, пока не потеряно все, – сказал Вихров с нажимом.

– Да-да, и надо оттолкнуться от дна, – Олеся вдруг разозлилась. – Никогда не понимала смысла этой фразы.

– Значит, вы еще не бывали на дне, – засмеялся Вихров. – Смысл, конечно, не в том, чтобы в поисках точки опоры опускаться все ниже и ниже. Дно ровно там, где вы поняли, что вы на дне, пора оттуда выбираться – раз, и никто не сделает этого за вас – два.

– А как же сила коллектива? – фыркнула она.

– Она работает только для достижения цели, ради которой этот коллектив создан. И так оно и должно быть.

Олеся поморщилась. Вихров всего лишь учитель физкультуры, то есть тупой и ограниченный человек по определению, нечего его слушать, но, с другой стороны, она, отставная генеральша и немножко ритмичка, тоже не светоч разума. А вдруг он прав и ее отчуждение происходит не только от зависти коллег, а еще и потому, что она не сумела наладить нормальные трудовые отношения после многих лет безделья, когда кроме семьи общалась только с друзьями мужа и их женами – своими условными подругами. В детстве была дочкой и ученицей, а в девятнадцать лет резко стала женой и мамой, а коллегой не пришлось.

– Все наладится, Олеся Михайловна. – Артем Степанович взял ее под локоть и повел к выходу.

И она вдруг поверила, что так оно и будет.

* * *

Ирина планировала в декрете заняться хозяйством, но в первый же день, отведя Володю в сад и вернувшись домой, обнаружила, что квартира готова к появлению нового жильца. Везде чисто, антресоли разобраны, в комоде два ящика заняты пеленками и детским бельишком, так что, в общем-то, и руку не к чему приложить.

Она сварила обед, протерла пол и зеркало в ванной, и на этом дела закончились.

В одиннадцать утра она завалилась на диван с книжкой, вазочкой винограда и абсолютно чистой совестью, которая до часу дня позволяла ей бродить по вересковым пустошам «Грозового перевала», а после начала немилосердно припекать.

«Сибаритствовать, пока вся страна трудится, куда это годится? – шипела совесть. – Ты же беременная, а не больная, так что валяешься!»

Ирина захлопнула книгу, даже не пытаясь спорить. Прошлась по квартире, подровняла разбросанную в коридоре обувь, подумала, не пойти ли прогуляться, как советуют в консультации, но решила, что гололед и сильный ветер будут достаточным оправданием для беременной женщины, чтобы остаться дома.

Собралась было печь пирог, но тут взгляд упал на книги Кирилла, которые уже много дней лежали на его столе в одном и том же положении и покрылись бы толстым слоем пыли, если бы она каждый день не протирала их тряпочкой.

«А интересно, смогу ли я написать за него диплом? – пришла вдруг озорная мысль. – Самое сложное он сделал, литературу собрал, дело за малым – выдать полсотни страниц идеологически выверенной чуши. Справлюсь как-нибудь, хоть я и не филолог, потому что от Кирилла мы неизвестно когда еще дождемся. Совсем он, бедняга, погряз в своих с недавних пор законных делишках, не до науки ему. А тут я, как Царевна Лебедь, махнула рукавом, и раз – диплом! Он будет рад помощи, только нехорошо, если я сяду за его стол и начну по-хозяйски распоряжаться. Лучше подожду, пока он домой придет, и спрошу разрешения. Вроде бы у нас тайн нет, но мало ли что у него там. Может, новые стихи или даже роман, который он нам пока не хочет показывать. Нет, подожду. Лучше испеку любимый пирог Егора».

Но только она достала из морозилки палочку дрожжей, как в дверь позвонила Гортензия Андреевна.

– Простите, Ирочка, что я без звонка, – сказала она, снимая пальто, – но хотелось немедленно с вами поделиться.

– Конечно, конечно, мы рады вам в любое время!

– Так вот! Этот Чернов оказался еще даже больший жук, чем я о нем думала!

– Да? – спросила Ирина без особого энтузиазма.

За приготовлениями к материнству Чернов стал забываться, а вместе с ним и жгучий стыд и яд сожалений о прошлом, и, видит Бог, ей совсем не хотелось возвращаться к этой теме.

– Итак, Ирочка, я разработала легенду, будто хочу в школе сделать стенд памяти писателя Горбатенко.

– И вам поверили?

– А почему нет? – Гортензия Андреевна промаршировала на кухню. – Он ленинградец, ветеран войны, лауреат Сталинской премии, вполне достоин куска ватмана в школе, раз уж место в вечности завоевать не удалось. Хорошее прикрытие, уж поверьте. В общем, кинула клич по всем своим ученикам и их родителям, чтобы связались со мной, если о нем что-то знают, а пока жду ответа, решила аккуратно внедриться в окружение Чернова. Вы готовите, Ира?

– Пирог хотела.

– Так делайте, не обращайте на меня внимания. Я на таком подъеме, что даже чаю пить пока не буду.

Ирина кивнула и поставила нагреваться кастрюльку с молоком.

– Сегодня я сразу после уроков поехала к его дому, чтобы провести рекогносцировку и пообщаться с местными бабульками, если повезет. В первую очередь, Ирочка, должна сказать, что архитектура там суровая. Ленинградские дворы в лучшем своем изводе. Парадная Черновых выходит в замкнутый со всех сторон узкий колодец, куда ведет только одна арка из довольно приличного по питерским меркам двора, настолько большого, что там даже есть детская площадка. Единственный путь, никакой альтернативы, я проверила. Так что если свидетельница видела, как Чернова зашла в свой двор, то больше ей некуда было деться. Проскользнуть на соседнюю улицу и исчезнуть в толпе, как в шпионских фильмах, у нее бы не получилось.

– Ясно.

– Но это только присказка. Знаете, с кем мне удалось войти в контакт? С вашей свидетельницей Анисимовой!

– Ого! – Ирина опустила палец в молоко, проверяя температуру.

– Не волнуйтесь, я снова действовала под прикрытием, представилась сотрудницей РОНО, якобы мы проводим выборочный опрос среди родителей младших школьников. Очень удачно вышло, она как раз вела дочку из школы, и ей было что сказать представителю народного образования.

– А как вы ее узнали?

Гортензия Андреевна засмеялась:

– Да никак! Увидела, что она идет к парадной Чернова, и подошла наудачу, которая оказалась на нашей стороне. Анисимова пригласила меня в гости, и мы очень мило побеседовали, и я узнала настоящую сенсацию. Но прежде чем передать вам суть разговора, я подожду, пока вы снимете с огня эту прекрасную кастрюльку, а то есть большой риск, что молоко убежит.

Распираемая любопытством, Ирина немедленно выключила газ и уселась напротив старушки. Что же такое утаила милая и искренняя свидетельница?

– Не буду пересказывать вам весь разговор, большая часть которого была посвящена упадку начального образования, – усмехнулась старушка, – и сбить мадам с этой животрепещущей темы мне удалось далеко не сразу, но в итоге мы все же вырулили сначала на соседей в целом, а после и на Чернова в частности. Вы, кстати, Ирочка, произвели на нее сильное впечатление, она хотела бы, как вы, совмещать семью и интересную работу, но, увы, не получается. Девочка там, как я поняла, с особенностями, очень нервная, слабенькая, а педагог учитывать этого не хочет, отчего ребенок постоянно в стрессе, часто заболевает, сидит дома, что не способствует формированию социальных навыков. Такой вот замкнутый круг. А девочка очень хорошая, умненькая, воспитанная, хоть действительно маленько не от мира сего. Таким трудно жить, но ничего. Я договорилась с одной своей коллегой, завтра она их ждет на беседу и заберет ребенка к себе в класс, если все пройдет нормально. Так что будем надеяться, что Чернов сегодня одно доброе дело сделал, хоть и очень косвенным образом.

Ирина нетерпеливо хмыкнула.

– Ладно уж, не буду вас томить. После того, как я похлопотала о переводе в хороший класс, Анисимова стала со мной откровенной и призналась, что в тот злополучный день видела не только Аврору Витальевну, но и даму сердца Чернова.

– Ни черта себе! – вырвалось у Ирины.

– Совершенно верно, дорогая, точнее и не скажешь.

– Так нет, погодите-ка, она что, была знакома с Мариной?

– Нет. Оперативники показали ей фотографию девушки, и она вспомнила, что иногда встречала ее во дворе в течение примерно года, а последний раз видела выходящей из парадной Чернова примерно за десять минут до появления законной супруги. И, предвосхищая ваш следующий вопрос, она хорошо запомнила девушку не просто так, а потому, что та была очень похожа на ведущую уроков английского по телевизору.

Ирина встала и заглянула в кастрюльку. Дрожжи разошлись и дали пышную пену. Можно всыпать муку и замешивать, пока тесто не перестанет прилипать к рукам, что оно в этом рецепте делает далеко не сразу. Обычно Ирина ждала до выходных и поручала Кириллу месить, что даже в его сильных руках кузнеца занимало минут десять.

– Дайте-ка я, – не выдержав ее шумного пыхтения, старушка повязала фартук и решительно оттеснила Ирину от стола.

«Ну и дела, – размышляла Ирина, отмывая руки от теста, – вот я шляпа, конечно, не разговорила свидетельницу. Хотя кто знал, что Чернов окажется таким идиотом, водить бабу к себе домой, пока жена на работе. Глупее этого вообще трудно себе что-то придумать. Разве что ему было все равно или даже он кайфовал от этой нездоровой ситуации. Смотри, дорогая, я тебе изменяю прямо у тебя на глазах, а ты утираешься. В партком настрочила, не сработало, а что ты еще можешь? Вот именно, ничего, так что терпи».

Старушка работала как заправский пекарь, Ирина загляделась на размеренные и точные движения ее рук.

Переводя дух, Гортензия Андреевна сказала, что Анисимова сильно переживала, когда Чернова арестовали буквально через несколько часов после того, как она опознала девушку на фото. Вроде бы она сказала правду, но порядочному человеку всегда трудно принять, что именно он вбил последний гвоздь. Умом она понимала, что Чернов убил жену, но этот факт было очень трудно совместить с приятным и отзывчивым соседом, от которого она видела только добро. Поэтому, когда Илью Максимовича выпустили, у нее камень с души свалился. За все последующие годы соседства Чернов ни разу не припомнил ей, что, по сути, ее милостями целую неделю парился на нарах, всегда был вежлив, учтив, справлялся о здоровье дочки, а узнав, что она не вылезает из простуд, устроил путевку в санаторий. Поэтому Анисимова на суде решила не то чтобы врать, но говорить только то, о чем спрашивают. Зачем, в самом деле, эти нездоровые сенсации? Сколько ни вытаскивай на свет божий грязное белье, Аврора Витальевна не оживет.

– Так Чернов специально не просил ее молчать? – уточнила Ирина.

– Говорит, что нет, а там кто знает…

– Слушайте, Гортензия Андреевна, а милиции она прямо точно рассказала? Потому что опера сплетничали о Чернове как безумные, но именно об этой сочной подробности почему-то умолчали. Хотя это сильно меняет картину преступления.

– Н-да, – старушка закрутила тесто в жгут, несколько раз яростно стукнула им об стол, снова скатала в шар, убрала в миску и накрыла полотенцем, – готово.

Теперь следовало поставить его в теплое место, чтобы поднялось, но Ирине стало не до пирогов.

– Смотрите, у Черновых кризис семейной жизни, – фантазировала она, – жена хочет к внукам в деревню, а муж к девкам в городе. С приобретением машины достигнут утлый компромисс, когда жена ездит в Копорье при первой возможности, а муж делает вид, что не водит в дом женщин, когда ее нет.

– Точнее жена делает вид, что верит, будто он их не водит, ну да не суть.

– Нет, думаю, она все-таки надеялась, что муж не перешел хотя бы этот последний рубеж порядочности. Она и так унижена мужем, плюс к тому еще унизилась сама, когда писала на него жалобы, но изо всех сил надеется сохранить брак и провести вместе спокойную старость. И тут вдруг по дороге домой встречает Марину, беззаботно выходящую из ее парадной.

– Или не встречает, а узнает от моей сегодняшней собеседницы. Что, кстати, лучше объясняет ее молчание по этому вопросу на суде.

Ирина кивнула:

– Ну да. Тут почти подстрекательство получается. Как бы там ни было, Аврора в гневе и не собирается терпеть оскорбление. Разгорается ссора…

– Но соседи ничего не слышали, – перебила Гортензия Андреевна.

– Тихие ссоры самые страшные.

– Это верно.

– В общем, Чернов или выходит из себя и убивает жену в приступе ярости, или, наоборот, хладнокровно. В пользу последнего говорит то, что в доме не нашли никаких улик. Он все продумал.

– Или же убил ее где-то в другом месте, – Гортензия Андреевна поставила тазик с тестом на табуретку возле батареи, – и в другое, кстати, время. Например, они выясняли отношения всю субботу, а вечером Чернов повел свою супругу на пленэр, типа вспомнить молодость и помириться, где и расправился с ней в укромном уголке, а тело сбросил в воду.

– И звезды так удачно сошлись, что никто ничего не заметил.

– Ира, неужели вас, судью с большим стажем, это до сих пор удивляет?

– Нет, конечно, люди часто не видят того, что творится у них под самым носом, но соседи почему не заметили, как Черновы выходили из дома?

– Повезло.

– Но Чернов не мог быть уверен, что ему так повезет.

Гортензия Андреевна посмотрела на нее с жалостью, как на старательную, но туповатую ученицу:

– Так он и не был, Ирочка. Просто прежде, чем обращаться в милицию, он обежал всех соседей, якобы беспокоясь, где его жена, и спрашивал, когда они ее видели в последний раз. Если бы хоть один из них сказал «да вы же вчера вечером куда-то уходили», Чернов с легкостью изменил бы свою легенду для милиции. Проблемы нет. Партийный функционер, он, знаете ли, соврет – недорого возьмет.

Ирина засмеялась:

– Как можно говорить такое о руководящей и направляющей?

– В Средние века, полагаю, тоже можно было быть истово верующим христианином и не одобрять методов работы инквизиции, но давайте не будем углубляться в философские вопросы.

– Ну хорошо, хорошо, согласна, Чернов тот еще жук, с изворотливостью у него все в порядке, но давайте оценим чисто физические кондиции.

– Давайте. Вы с чем пирог хотели, как сказала бы Коробочка, загнуть?

– А? Что?

– Пирог, Ира! – Гортензия Андреевна показала на батарею, где зрело тесто, о существовании которого Ирина успела уже забыть.

– Так, а с чем? – задумалась она. – Ну пусть будет с капустой.

– Дайте сюда, я нашинкую.

Старушка решительно выхватила из стаканчика самый большой кухонный нож. Покачав головой, Ирина достала из буфета сечку и деревянную миску, контур которой идеально повторял изгиб лезвия. Это древнее приспособление было обнаружено во время археологических раскопок на антресолях и оказалось невероятно удобным.

– О, какая прелесть! – Гортензия Андреевна с нежностью погладила деревянную рукоятку, до блеска отшлифованную ладонями женщин нескольких поколений. – У нас дома тоже такая была, но потерялась во время войны. Дайте же скорее капусту, не терпится опробовать!

– Я сама все сделаю, сидите.

Старушка решительно притянула миску к себе:

– Ни в коем случае! Вам в вашем положении вообще вредно держать в руках острые предметы.

– Н-да?

– Да, есть такая примета.

– Ну, это суеверия.

– Которыми не стоит пренебрегать. Знаете, как в том анекдоте, что если бога нет, то и фигу показывать некому, а если есть, то зачем обострять? – Гортензия Андреевна мерно застучала сечкой, – так что сидите, Ирочка, спокойно, и тратьте вашу бесценную энергию на мозговую деятельность.

– Легко сказать, – фыркнула Ирина, – осталась там дай бог если парочка нейронов, да и те на последнем издыхании.

– А вы, Ирочка, не кокетничайте, а лучше напрягите то, что есть. – Гортензия Андреевна пошевелила капусту в миске, подумала, и нанесла ей еще несколько резких и стремительных ударов. – Вы начали о физических кондициях, я вас перебила.

– Ах да! Я к тому, что Чернов, конечно, дядька сильный, но Аврора Витальевна тоже была, мягко говоря, не Дюймовочка. Мощная женщина одного с ним роста, должна была сопротивляться, кричать…

– Ира, это был ее муж, которого она считала самым близким человеком, несмотря на все его измены. Вряд ли она думала о чем-то плохом, отправляясь с ним на романтическую прогулку в лесную глушь или куда там еще. Кроме того, он мог банально ее напоить, а то и подмешать какую-нибудь интересную таблетку.

– Сейчас можно строить любые предположения, тела-то у нас нет.

– Вот именно. – Гортензия Андреевна разожгла огонь под сковородкой.

Ирина недавно открыла, что капусту прекрасно можно класть в пирог и сырой, но на всякий случай промолчала. Старушка, конечно, ругать ее не станет, но маме, с которой в последнее время сделалась очень близка, обязательно доложит, что дочь совсем от рук отбилась, то яблоки для шарлотки не обжарит, то капусту не потушит, то гречку не переберет. Из-за таких вот лентяек и теряются вековые традиции…

– Женоубийство – это не только убийство, а еще и предательство, – Гортензия Андреевна сурово сдвинула брови, – уничтожить человека, который тебе доверял, большую часть жизни был тебе опорой и утешением… Гнусность, настоящая гнусность, других слов для этого деяния не нахожу.

Кивнув, Ирина принесла веник и быстро подмела капустные обрезки. У Гортензии Андреевны слишком идеалистическое представление о браке, а меж тем так заканчивается множество союзов, только уничтожение не физическое, а моральное. Об этом еще Оскар Уайльд писал в «Балладе Редингской тюрьмы».

– Пока тело не найдено, мы можем только гадать о том, как он это технически провернул, – вздохнула Ирина, – меня больше интересует, почему с Мариной так мягко обошлись? Почему не отработали на причастность при таких убедительных свидетельских показаниях? А главное, непонятно, как столь пикантную и жирную сплетню не разнесли по всему городу? Молодая красивая любовница – это же всегда интересно, а если ее еще и в телевизоре показывают, так вообще сенсация года.

Помешав томящуюся на маленьком огне капусту, Гортензия Андреевна сказала:

– А это я вам, наверное, могу объяснить, но лучше подожду, пока вы сами догадаетесь.

Ирина насупилась, изображая интенсивную мыслительную работу.

– Ну как же, Ирочка? Кого интеллигенция винит во всех бедах? Кто, перефразируя замечательную детскую песенку, к нам без стука входит в дом? Кто с детства каждому знаком?

– КГБ, что ли?

– Именно. Просто сопоставьте факты: училась на филфаке ЛГУ, кузнице кадров для этой достойной организации, после окончания попала на работу в «Лениздат» и на Ленинградское телевидение, то есть учреждения, формирующие мировоззрение советского человека и где очаги диссидентов особенно опасны, ну и в конце концов без особых препон вышла замуж за иностранца из капиталистического лагеря. Все одно к одному.

– Ну в принципе да, – теперь Ирина удивлялась, как ей самой не пришла в голову эта лежащая на поверхности догадка.

– Может, за карьеру стучала, а может, служила из идейных соображений, такое тоже бывает, поэтому не будем ее судить. Главное, что органы быстро вывели своего секретного сотрудника из-под удара, решив: пусть лучше убийство останется нераскрытым, чем ценный кадр окажется скомпрометирован.

– А если девушка ни при чем, просто партийная верхушка вступилась за своего собрата?

– Ира, его арестовали! Неделю держали в КПЗ, выбивали показания, и ваша партийная верхушка даже не почесалась. А когда всплывает эта Марина, то есть вырисовывается как минимум убедительный мотив, следователи вместо того, чтобы развести прелюбодеев по разным кабинетам и начать игру «кто кого быстрее сдаст», почему-то с извинениями выпускают Чернова на свободу. Вы меня простите, но другого объяснения этому идиотизму придумать не могу.

– А мы с вами, кстати, можем это точно выяснить. – Ирина принесла в кухню телефонный аппарат и записную книжку. – И даже убьем как минимум двух зайцев. А то и трех.

С секретарем суда Леной, чей муж вел дело об исчезновении Черновой, у Ирины сохранились теплые отношения после перехода на новую работу. Они не дружили, но иногда перезванивались, поздравляли друг друга с праздниками, обменивались детскими вещами. Девяносто процентов заслуг в этом принадлежали Лене, которая считала Ирину своей наставницей, хотя она только уговорила девушку поступить на заочное отделение юрфака.

Учеба, прерванная двумя академками по уходу за детьми, продолжалась до сих пор, а Ирина как раз думала, что делать с обнаруженными на антресолях конспектами и кое-какими книжками по специальности. Выбрасывать жалко, а хранить тоже смысла особого нет. Пару тетрадей оставить на память, а остальное вроде бы и не нужно для работы, и сентиментальных воспоминаний тоже не навевает, но отнести в мусорный бак как-то рука не поднимается.

Сейчас нашелся почти идеальный выход.

Лена получит хорошее подспорье для занятий, а Ирина – свободное место в квартире и ценную информацию, которую выпытает у Лениного мужа Сани, когда тот прикатит за книжками и конспектами.

– Крючок с наживкой заброшен, теперь остается только ждать, – сказала Ирина, повесив трубку.

– Надо бы еще со второй свидетельницей пообщаться, – Гортензия Андреевна аккуратно приподняла уголок полотенца на миске с тестом: – Ну, пусть еще подойдет.

– Пусть подойдет.

Ирина поставила чайник и быстро протерла стол.

– У меня завтра четыре урока, так что успеем обернуться, пока Володя в садике. Легенду предлагаю стандартную – вы пишете диссертацию, посвященную свидетельским показаниям, и вам надо кое-что уточнить.

– А вы?

– А я ваша бабушка, которая вас конвоирует на случай, если вы вдруг начнете рожать.

– А если нас засечет Чернов? Мало ли, на больничном или отгул взял?

Гортензия Андреевна пожала плечами:

– Мы и ему про диссертацию прогоним.

– И он, конечно же, поверит.

– А и не поверит, что сделает? Вы в декрете и можете заниматься чем угодно. А потом, Ирочка, вероятность провала стремится к нулю. Анисимова сказала, что после исчезновения жены он дома практически не бывает. Так, наведывается пару раз в месяц, да и все.

– Интересно, а где же он живет?

– Где-где? У женщины, наверное.

Ирина вздохнула:

– Наверное… Что ж, теперь моими стараниями ему больше не надо прятать свою любовь, и он свободно приведет новую хозяйку в родной дом.

– Ну, будем надеяться, что он не завтра это сделает. А нам с вами обязательно надо поговорить с соседкой. Если она убирала у Черновых, то ей точно есть что рассказать.

* * *

Олеся искренне хотела влиться в коллектив, как советовал Артем Степанович, но пока не видела пути реализации этой амбициозной задачи. Принесла в учительскую банку бразильского кофе, последнее напоминание о былой роскоши, та так и стояла нетронутая, коллеги будто не слышали ее робкого «угощайтесь, пожалуйста».

Когда обсуждали концерт Раймонда Паулса, показанный накануне по телевизору, Олеся вмешалась в беседу с замечанием, что Вайкуле нравится ей больше Пугачевой, а коллеги ничего не ответили и тут же перевели разговор на другую тему.

Решив не сдаваться, Олеся испекла свое фирменное шоколадное печенье, и, аккуратно сложив в нарядную коробку из-под ленинградского зефира, принесла на работу.

Коллектив отреагировал неоднозначно. Молодая англичанка хихикнула:

– Что, опять «Самую обаятельную и привлекательную» по телику показывали? И кто мишень, Олеся Михайловна?

Не успела Олеся придумать достойный ответ (впрочем, она бы все равно не успела), как завуч нарочито случайным движением бедра смахнула со стола коробку. Печенье разлетелось по всей учительской.

– Ой, как жаль, – вздохнула завуч, – но я уверена, что ваша выпечка была просто изумительная.

– Ничего страшного, – пробормотала Олеся.

– А что ж вы сидите? Собирайте.

– Я?

Завуч улыбнулась:

– Так это же ваше печенье.

Наверное, стоило послушаться, но внезапно Олеся осознала, что еще одно унижение она вынести не в состоянии. Просто чисто физически. Ползать на корточках на глазах всего педсостава она не станет.

– Вы уронили, Зоя Семеновна, вам и убирать, – сказала она.

В учительской повисла тревожная тишина. Некоторое время завуч испепеляла ее взглядом, но, видя, что строптивая ритмичка не сдается, продолжала:

– Это вы поставили вашу коробку так, что не пройти.

Сказать «простите, что не учла ваших габаритов» хотелось так сильно, что пришлось прикусить губу и уставиться в окно.

Выдержав еще одну паузу, завуч выглянула в коридор и позвала дежурных по этажу, чтоб явились в учительскую с метлой и совком.

Пришли две семиклассницы, круглощекие, с бантиками, и Олесе стало их жальче, чем себя.

– Давайте, девочки, – она взяла швабру, – спасибо, можете идти, уборка учительской в ваши обязанности не входит.

Подметать – это не ползать на коленках, совсем другое дело.

Печенье отправилось в мусорную корзину, и вообще не похоже, чтобы она сильно продвинулась навстречу коллективу. Зря только послушалась Артема Степановича, хотела как лучше, а добилась только одного, из изгоя превратилась в настоящего врага.

За три дня обратились к ней только один раз, да так, что лучше бы и не обращались. В соседнем обувном выбросили импортные финские сапоги, все рванули занимать очередь. Учитывая серьезность ситуации, даже у нее спросили, идет ли она. Сапоги были нужны как воздух, но покупательская способность Олеси равнялась нулю, поэтому она, стиснув зубы, отказалась. И тут же услышала от завуча: «Ну что вы спрашиваете, разве будет наша Олеся Михайловна носить такой ширпотреб, смешно, ей-богу».

Хвост очереди вывалился далеко за пределы магазина, и Олеся в окно наблюдала, как завуч о чем-то яростно спорит с позади стоящими, жестикулируя так, будто делает энергичную зарядку.

– Да, умеет Зоя Семеновна постоять за себя и за коллектив, – улыбнулась старенькая учительница музыки.

– А точнее сцепиться с посторонними людьми на ровном месте, – буркнула Олеся.

– Нисколько не на ровном. Перемена кончается через пять минут, почти у всех урок, и вопрос в том, пустят ли их потом обратно в очередь или будет классическое «вас здесь не стояло».

Олеся досадливо поморщилась. Очереди для нее до сих пор были терра инкогнита. В молодости она служила с мужем в глухомани, где не жило столько людей, чтобы образовать мало-мальски приличную очередь, а потом, когда Саша пошел в гору, быстро привыкла к военторгам и распределителям. Пять человек на кассе в булочной уже навевали на нее тоску, а становиться в бесконечные, как Уроборос, крикливые хвосты со всеми их «по штуке в одни руки» и «вас здесь не стояло» казалось ей страшно унизительным.

Однажды она пристроилась за меховым капором и простояла минут двадцать на душной, хоть и широкой лестнице в Кировском универмаге, предаваясь радостным мечтам, как отправит прекрасную шапку дочери и как та классно будет в ней смотреться, когда серебристый песец оттенит ее серые глаза, как они засияют… Но очень быстро выяснилось, что, замечтавшись, она встала куда-то не туда, никто ее не признал в качестве впереди стоящего и две толстые бабы выкинули ее из очереди так сноровисто, что Олеся сама не заметила, как оказалась на крыльце универмага. Страстно хотелось вернуться и сообщить энергичным женщинам, что, когда у тебя голова, как пивной котел, меховую шапку лучше не носить, но Олеся обуздала в себе злобу. Наверняка они хорошие люди, просто в борьбе за дефицит все средства хороши.

Шапка еще ладно, не досталось меховой, можно связать и выглядеть очень стильно, а сапоги в домашних условиях не стачаешь, как ни старайся. И если сейчас упустить шанс, то неизвестно, когда фортуна улыбнется тебе в следующий раз. Можно целый год рыскать по магазинам, и безрезультатно, только окончательно сносишь те последние сапоги, замену которым ищешь. Поэтому ничего удивительного, что у людей в очереди лица как перед атакой.

Оставив караулить очередь долговязую химичку, коллеги помчались на рабочие места, причем завуч взошла на школьное крыльцо одновременно со звонком на урок.

Помешкав немного, Олеся спустилась вниз, оделась и вышла на улицу, сама не зная зачем. Химичка терпеть ее не могла, пожалуй, больше, чем другие, хотя и непонятно почему. Олеся ничего плохого ей не делала, наоборот. Ей нравилась эта энергичная и веселая женщина, именно с ней она хотела подружиться, когда устроилась на работу, но не вышло.

– Олеся Михайловна, не получится уже, – закричала химичка, как только она подошла, – договорились на пять человек, вы лишняя. Так что становитесь в конец очереди.

– Нет-нет, я не буду покупать. Просто решила подкрепить наши фланги для массовости. Подержу место, пока у меня окно.

– Н-да?

– Конечно. Дело-то серьезное.

– Это да. А у меня еще размер не ходовой… Вот стою и гадаю, разберут его до меня или нет?

– Ну если не ходовой, так и не разберут.

– Или вообще не завезут, – химичка шмыгнула носом. – Так я пойду тогда, раз вы постоите?

Олеся испугалась:

– Ой, нет, пожалуйста! Я одна не справлюсь.

– А зачем же пришли?

– Говорю ж, так, для массовости. – Покосившись на стоящую за ними даму с мощным подбородком, утопающем в енотовом воротнике, Олеся понизила голос. – Одну меня выпрут из очереди, глазом моргнуть не успею. Только паж или живой щит.

Химичка захохотала:

– Ну, если что начнется, то в живых вы пробудете недолго. Но спасибо.

Сделав полшага из очереди, она закурила, а Олеся задумалась о смерти. Заседательство в процессе Чернова сильно повлияло на ее мировоззрение. Вдруг выяснилось, что женоубийство существует не только в сказках и детективах, нет, его осуществляют реальные люди в реальном мире. И осуществляют вполне успешно, не только избегая уголовной ответственности, но и не получая сильного ущерба для карьеры.

Надо смотреть правде в глаза, если бы Саша решил от нее избавиться, то получилось бы у него ничуть не хуже. Во-первых, он рангом повыше Чернова, не какой-то там унылый партработник, которого, замени на другого – никто не заметит, а молодой блестящий генерал с уникальными знаниями. Он так важен для обороноспособности страны, что ему и десять жен простят в случае чего.

Чисто физически Саша раза в три ее сильнее, вывезти пятьдесят кило мертвечины в лес и закопать для него вообще никакая не проблема, ну и главное, она абсолютно никому не нужна. Ни одна живая душа бы не хватилась. На работе только, но если бы муж велел уволиться, Олеся немедленно бы написала заявление. Робко попросила бы разрешения остаться, проблеяла, как ей нравится преподавать, но, увидев нахмуренную бровь, сразу согласилась бы.

Муж был добрый и ласковый, только пока все шло так, как ему хочется. Тогда Олеся была и солнышко, и ласточка, и заинька, и всякое такое, а когда срывался на крики и оскорбления, это считалось, что она его «довела». Господи, если вспомнить, сколько часов она провела в слезах и терзании, что не так сказала, не то сделала, нанесла мужу страшное оскорбление и поставила под угрозу весь их идеальный его стараниями брак… Сколько унижалась, вымаливая прощение, и действительно чувствуя себя в тот момент последней тварью, а ведь вся ее вина состояла только в том, что она пыталась настоять на своем. Нет, даже не на своем, а просто достигнуть компромисса. Так было, когда она хотела подать документы на заочное отделение в институт культуры, уговаривала мужа, что для него это не создаст проблем, что два раза в год всего на сессию летать придется, и детей, пока маленькие, она будет брать с собой, но ничего не вышло. Сначала все было весело, хи-хи, ха-ха, глупышка моя, да зачем тебе высшее образование, да и какое в принципе образование в институте культуры, только время зря потратишь, я ж тебя так люблю, занимайся спокойно домом, потом строгое «нет, я запрещаю тебе поступать», ну а на третий раз уже грянула буря, где ее назвали и шалавой и похуже, и предложили, если она хочет спать со всякой швалью направо и налево, пусть катится на все четыре стороны. Долго ей потом еще пришлось, обливаясь слезами, доказывать, что измена и распутство вовсе не входили в ее планы.

Так что Саша заставил бы ее уволиться, если бы захотел, тут нет сомнений. А дальше кто бы о ней вспомнил? Аврору Витальевну в понедельник на работе бы хватились, а ее? Дети? А что такого, если мама спит, когда они звонят, или вышла за хлебом? Папа же ей привет передает… Год бы прошел, прежде чем они насторожились, а то и больше. Соседи? Смешно. Когда она сама в последний раз видела соседа, например, с третьего этажа? Может, три дня назад, а может, пять лет, поди знай. Не остаются в памяти такие вещи.

Так что никаких проблем у Саши не возникло бы, но он все же пожалел постылую жену и выбрал цивилизованный путь, хоть тот и сулил ему побольше неприятностей. Что ж, спасибо ему за то, что она сейчас мерзнет в километровой очереди за сапогами, а не гниет в каком-нибудь болоте. И пальцы ног ноют от холода, а так бы не болели.

Олеся вдруг так остро почувствовала себя живой, что засмеялась.

– Бросай курить, вставай на лыжи, – раздался над ухом знакомый голос, – тогда избавишься от грыжи! А если грыжи нет пока, избавишься наверняка!

– Артем Степанович, какими судьбами, – химичка выпустила дым прямо физруку в лицо, – тоже хотите сапожками прибарахлиться? Не выйдет!

– Это почему это?

– Я держу пять человек, вы лишний. Идите в конец очереди.

Вихров поправил шапку с жаккардовыми звездочками и улыбнулся Олесе:

– Да я вообще-то домой шел, но, хотите, с вами постою за компанию?

– Какой у вас дружный коллектив, – процедила тетка из своего енотового воротника.

– Что есть, то есть, – ухмыльнулся Вихров, – работа в этом направлении ведется и дает свои плоды.

– Ну постойте, а я пойду в школу погреюсь, – химичка бросила окурок в урну. Крошечный огонек на секунду разрезал серую хмарь.

Олеся и Вихров остались наедине, если не считать суровых соседей по очереди. Переступив с ноги на ногу, Олеся посмотрела на часы.

– Минимум полчаса еще стоять, пока нас сменят.

– А нас вот никто не сменит, так что не нойте, – отрезал енотовый воротник.

– Да, извините, пожалуйста, – Олеся заискивающе улыбнулась, и сама не поняла, зачем это сделала.

– Ну хотите, сходите в универсам погрейтесь, а мы скажем, что вы за нами, – предложил Вихров.

Тетка нахмурилась, раздумывая, но потом все же осталась стоять. И правда, место в очереди за сапогами нельзя доверять чужим людям.

– Чтобы не замерзнуть, давайте маршировать на месте, – сказал Артем Степанович, – как будто мы с вами гуляем.

– Вам-то, лыжнику, мороз нипочем.

– А вот и не угадали, Олеся Михайловна! В глубине души я страшный мерзляк, поэтому и старался всегда бежать как можно быстрее. Как говорится, сим победиша.

Она все-таки решилась спросить о том, что не давало ей покоя с их последнего разговора:

– Артем Степанович, а почему вы в школе работаете?

Он пожал плечами:

– А почему нет?

– Ну все же такие заслуги… Чемпионы СССР обычно в спортивных комитетах или где повыше.

– Ах это, – Вихров снял перчатки и протянул ей, – будете?

Олеся отрицательно покачала головой и показала ему свои рукавички.

– Ну, как знаете. Не волнуйтесь, никакого инакомыслия или валютных спекуляций. Пошлейшим образом поломался и восстановлению уже не подлежал.

– Простите.

– Все нормально. Я прожил в большом спорте хорошую жизнь. Конечно, сразу после травмы был шок, растерянность. Как это так, одно неосторожное движение, и все потерял – спорт, семью, будущее. И не вернешь, не поправишь…

– Знакомо, – прошептала Олеся.

– У вас тоже балетная карьера из-за травмы оборвалась? – спросил Вихров с участием.

– В некотором роде. И как вы справились?

Он засмеялся.

Очередь зашевелилась, сделала несколько шагов вперед, значит, в магазин запустили новую партию покупателей. Олеся с Вихровым остановились возле водосточной трубы, вместо нижней части которой торчала огромная ледовая борода. Олесе вдруг нестерпимо захотелось садануть по трубе, чтобы лед со страшным грохотом из нее выпал.

– Теперь, оглядываясь назад, я могу точно сказать, что травма – лучшее, что со мной случилось в жизни.

Набравшись храбрости, Олеся внимательно посмотрела Вихрову в глаза, надеясь так лучше понять, что он имеет в виду.

Вихров подмигнул:

– Что, думаете, я как та лиса? Зелен виноград? А вот и ничуточки. Да, я остался один на один со своей бедой, жизнь моя была кончена, будущее, каким я его себе представлял, разлетелось вдребезги, все так. Пришлось, собирать себя из осколков, как мозаику, в прямом и переносном смысле. Но зато я брал те осколки, которые мне нравились, и складывал их так, как я хочу. Впервые в жизни я решал сам, и это оказалось очень приятное чувство. Я ведь как в пять лет встал на лыжи, так с тех пор себе и не принадлежал. Вся жизнь была работой на результат и оправданием надежд. Ну да что я вам рассказываю, у вас в балете то же самое.

Олеся покачала головой:

– Вообще да, а конкретно у меня нет. На меня никто надежд не возлагал, наоборот, всегда твердили, что ничего путного у меня не получится, я балласт. Только в выпускном классе у нас появился новый педагог, и она мне сказала, что я будто сама себе запрещаю танцевать.

– Хороший, видно, педагог.

– Не то слово! Чудесная!

– И как? Раскрыла она ваш потенциал?

– Немножко, – вздохнула Олеся, – что-то я поймала, но прочувствовать не успела. Вышла замуж, уехала на Север, а там какой балет…

– Да, жизнь… Не жалеете?

Олеся пожала плечами:

– Не знаю.

И сейчас, стоя с чужим человеком в чужой очереди, она действительно этого не знала.

– А я вот ни секунды. Конечно, со стороны может показаться, что я неудачник, да что там со стороны. Так и есть, незачем лукавить.

– Ну что вы.

– Действительно, если взять моих товарищей, то кто Олимпийский чемпион, кто чиновник, один даже замминистра, и я среди них один такой лох в трениках. Вроде бы есть от чего впасть в отчаяние, но если отбросить общественное мнение, то я сейчас чувствую себя гораздо более счастливым человеком, чем когда был великим спортсменом. Я люблю свою работу, как ни пафосно это звучит. И вижу, что вы тоже.

Олеся поспешила перевести тему, пока ее не начали хвалить, и снова взглянула на часы:

– Еще пятнадцать минут нам мерзнуть.

– Как минимум. А в реальности, думаю, они еще один урок пропустят, очередь-то еле шевелится.

– Нет, они так с нами не поступят.

Вихров фыркнул:

– Олеся Михайловна, если мы бросим сегодня очередь, то завтра нам не жить, и они знают, что мы это знаем.

– Ну прямо-таки.

– Вы, конечно, смотрите сами, но если мы сейчас покинем наш ответственный пост, то лично я лучше нырну в бассейн с пираньями, чем войду в учительскую.

– И то правда. – Олеся стала быстрее переступать с ноги на ногу.

– Если вы сильно задубели, то я могу и один остаться.

– Нет-нет, вдвоем спокойнее. Но вообще мы им не прислуга.

– Да нет, конечно. Но взаимовыручку никто еще не отменял.

Олеся уже почти не чувствовала пальцев ног, поэтому внезапно для самой себя расхрабрилась:

– Взаимовыручка! – хмыкнула она. – А вам сильно она помогла после травмы?

Вихров пожал плечами:

– Примерно на троечку, но большего я и не ждал и претензий ни к кому не имею. Видите ли, Олеся Михайловна, трудовой коллектив это не собрание лучших друзей. Даже, я вам хочу сказать, чем меньше люди на работе близки между собой, тем сплоченнее команда. В хорошем коллективе человек ценен как функция, и когда он по каким-то причинам перестает ее выполнять, он выбывает. Вот и вся механика. Команда должна побеждать, брать медали, а не ухаживать за своим поломанным собратом.

– Какие-то волчьи законы, просто ужас, – Олеся зябко повела плечами.

– Ну да, не слишком гуманно, зато реалистично. Вообще легче жить, когда не ждешь ничего от людей. Свободнее дышится.

– Это уж точно, – подтвердил енотовый воротник.

– И где же тут взаимовыручка?

– А взаимовыручка, Олеся Михайловна, это для ответственных и трудоспособных людей. Когда в коллективе друг другу помогают, то и работа спорится.

Чувствуя, как губы разъезжаются в ухмылке, Олеся поскорее спрятала лицо в шарф. Работа у него спорится, идеалист! Будто не знает, что в женском коллективе работа – это всего лишь ширма для интриг и чаепитий.

Взглянув на школьное крыльцо, Олеся увидела, как хлопнула дверь, выпуская на улицу завуча. Зоя Семеновна поспешила к пешеходному переходу.

– Вот видите. Взаимовыручка, – сказал Вихров, – не дали нам замерзнуть.

– Или она просто нам не доверяет, – буркнула Олеся.

– Не исключено.

Быстро сдав пост завучу, они с облегчением покинули очередь. На всякий случай Олеся вежливо попрощалась с енотовым воротником.

– Вы куда? – спросил Вихров, когда она повернула к переходу.

– В школу. У меня еще урок.

– Ясно… Жаль. Я надеялся, вместе поедем.

Она пожала плечами, мол, простите, не судьба, и быстро зашагала в школу.

* * *

Затею со свидетельницей Ирина считала глупой и этически сомнительной, но разве возразишь Гортензии Андреевне? Нет, можно отказаться, тогда старушка поедет одна, а она пропустит все самое интересное.

В итоге любопытство победило профессиональную осторожность.

К счастью, свидетельница оказалась дома и довольно радушно пригласила их войти. Чувствуя себя полной дурой, Ирина озвучила легенду про научную работу. По зрелом размышлении они все-таки решили представить Гортензию Андреевну не гинекологическим конвоем, а коллегой.

Свидетельница неодобрительно покачала головой:

– В вашем положении надо о ребенке думать, а то, сами знаете, за двумя зайцами погонишься, ни одного не поймаешь.

Гортензия Андреевна немедленно сказала тьфу-тьфу-тьфу и толкнула ее в спину. Ирина сразу посмотрела на ногти левой руки – безотказный способ отразить сглаз и вообще негативные пожелания.

Верна пословица «сапожник без сапог», у женщины, подрабатывающей уборкой, дома оказалось довольно грязно. Захватанные дверные ручки, засаленные обои, в общем, неуютно. Поэтому Ирина не отказалась от чая, радушно предложенного хозяйкой, но пить не стала. Для конспирации задала несколько отвлеченных вопросов, трудно ли было решиться выступить в суде, не чувствовала ли Нина Ивановна неловкости, давая показания в присутствии соседа, не хотелось ли о чем-то умолчать, щадя его чувства.

– Это настоящая проблема, когда свидетель утаивает информацию из самых лучших побуждений. Не хочет ранить близкого человека, портить отношения, поэтому предпочитает умолчать о чем-то, что, как ему кажется, не имеет к делу прямого касательства, – сказала Ирина, сделав строгое и грустное лицо, – а между тем именно эта деталь может кардинально изменить ход процесса.

– Вот именно, – Гортензия Андреевна демонстративно щелкнула шариковой ручкой и занесла ее над блокнотом.

– Так а что я? Сказала все, о чем спрашивали.

– Насколько я помню, Нина Ивановна, про отношения в семье Черновых вы предпочли не распространяться.

– Сказала, что знала.

Хозяйка насупилась и скрестила руки на груди, а Ирина сообразила, что человеку, пережившему сталинскую эпоху, бесполезно рассказывать про психологические нюансы.

– Нина Ивановна, вас никто не обвиняет в даче ложных показаний, – поспешила она исправиться, – вы честно исполнили свой гражданский долг, у закона к вам нет абсолютно никаких претензий. Наш визит носит сугубо неофициальный характер.

«И если бы ты знала, насколько неофициальный, то немедленно вышвырнула бы нас за порог», – мысленно докончила Ирина.

– Правда?

– Ну конечно! Мы ведь не ведем никаких протоколов.

– Пока не ведем, – веско заметила Гортензия Андреевна и провела в блокноте жирную черту.

«А ведь и правда проблема интересная, – пришло вдруг в голову Ирине, – то, что легко выговаривается в кабинете у следователя, почти невозможно бывает озвучить в зале суда, публично, в присутствии людей, с которыми тебе придется жить дальше. Вот в чем гениальность сталинских троек, там доносчикам не приходилось нести никакой ответственности за свои поклепы. А в период демократии зато честным гражданам несладко. Допустим, ты знаешь, что муж жил с женой как кошка с собакой, это правда, и следователю ты честно об этом говоришь, а на суде в присутствии этого самого мужа у тебя язык прилипнет к горлу, потому что тебе с ним дальше существовать в одном доме, встречаться у почтовых ящиков, одалживать соль…»

– Понятно, что чисто психологически о близких людях плохо говорить не хочется, – осторожно начала Ирина, но хозяйка немедленно перебила ее.

– Никого я не выгораживала, вы мне это не пришьете! Можете хоть старые протоколы почитать, когда милиция приходила, я сразу им сказала, что отношения в семье были плохие. Буду я еще этих выскочек покрывать, ага, сейчас!

– То есть вы с ними не состояли в приятельских отношениях? – уточнила Ирина.

Хозяйка отмахнулась:

– Какой там… Чернов этот сам себе на уме, и жена его, прости господи, неприятная женщина была.

– Да? Зачем же вы тогда у них работали? – спросила Гортензия Андреевна.

– Когда копейки получаешь, так уж не выбираешь, кто хороший, кто плохой.

Гортензия Андреевна сочувственно кивнула:

– Да, нужда заставляет многое терпеть. Так что ж, они прямо при вас скандалили?

– Чего не было, того не было. Аврора, как и я, работала сутки через трое, и всегда говорила днем приходить, пока муж на работе. Но через стенку-то слышно, как они орали.

– И о чем?

Ирина кашлянула, намекая Гортензии Андреевне, что она слишком уж явно перешла от темы научного исследования к семейным дрязгам Черновых, но старушка украдкой подмигнула ей, мол, все нормально. И действительно, Нина Ивановна с удовольствием пустилась описывать подробности.

– Слов-то я не разбирала, но кричали громко и подолгу. А наутро приду, Аврора сидит как ни в чем не бывало, только приказы раздает, уберите то, протрите это. Никак отучиться не могла, что больше она не царица края и прислуга ей по рангу больше не положена. Может, Чернова за это и погнали взашей с высокого поста.

– За что за это?

– За Авроркины барские замашки. Не те времена сейчас, чтобы принцессу из себя разыгрывать. Положена тебе прислуга, так обращайся уважительно, а дали пинка под зад, так тряпку в зубы и вперед. Здоровая баба, помоешь пол, не переломишься.

На лице Гортензии Андреевны появилась знакомая Ирине сладкая улыбочка, не предвещавшая собеседнику ничего хорошего:

– Но вы-то на ее лени неплохо зарабатывали…

– Какое там неплохо, копейки жалкие, – пригорюнилась Нина Ивановна, – а вообще я вам скажу, что хорошая жена так себя вести не будет.

Ирине стало любопытно:

– А как будет?

– А так, что не станет семейные деньги транжирить, – отрезала хозяйка, – что, скажете, она сама прибраться не могла? Да она здоровая была, как лошадь! И времени свободного вагон! Но нет, Нина Ивановна, приходите, пожалуйста, надо окна помыть. А дальше ах, может, вы и белье погладите, я доплачу. И сидит, тюкает на своей машинке, будто так и надо, возвышенная вся. Ей просто нравилось барыню из себя корчить. Нормальный человек за работу поблагодарит, а эта пройдет, проверит и обязательно придерется, тут, видите ли, я грязь оставила, там не домыла. А у меня чисто все, просто ей покуражиться хотелось, показать, что она тут хозяйка, а я прислуга безродная.

– Зачем же вы к ней ходили, если она так безобразно себя вела?

Нина Ивановна вздохнула:

– Так она наоборот, такая была вежливая, что не придерешься. Все через спасибо и пожалуйста, но суть-то не меняется. Стучит на своей машинке, как заведенная, а что пожилой человек у нее под ногами с тряпкой ползает, так и горя мало.

– Аврора Витальевна шила? – поинтересовалась Гортензия Андреевна.

Нина Ивановна удивилась:

– Почему вы так решили?

– Вы упомянули машинку…

– Так печатную. Постоянно она на ней наяривала. Заказы, может, брала, я не знаю. Так вот сидит, вся в бумагах, и не шелохнется, только командует, в том углу, пожалуйста, протрите, под комодом не забудьте. Нормальная баба бы увидела, что пожилой человек перед ней уродуется, так встала бы, помогла, а эта нет.

– Но Аврора Витальевна вам платила, – сказала старушка, решительно захлопнув блокнот и поднимаясь, – и имела право за свои деньги получить качественно выполненную работу. А учитывая, какую грязищу я наблюдаю у вас дома, то ничего удивительного, что ей приходилось делать вам замечания. Пойдемте, Ирина Андреевна! Думаю, мы выяснили все, что хотели, для нашей научной статьи.

Высказавшись, Гортензия Андреевна так стремительно направилась к выходу, что Ирина едва успела поблагодарить хозяйку и попрощаться.

– Да уж, как строить коммунизм в стране, где люди не хотят работать даже за деньги, – вздохнула старушка, когда они вышли во двор.

– Зачем вы так?

– Да ну, взбесила! Вот вам, пожалуйста, Ирочка, народное понимание классовой борьбы. Нет, не получается добиваться великой цели через самые низменные инстинкты. Не выходит, увы, – Гортензия Андреевна покачала головой, – зависть оказалась плохим фундаментом социалистического общества, вот сейчас все и летит к чертям.

– Не будьте такой пессимисткой.

– Летит-летит, Ирочка! И через ту же самую зависть, между прочим. Диалектика там какая-то, принципы устройства общества, мера свободы, гуманизм, господи, да кому это интересно! Вот что у номенклатуры дачи и закрытые распределители, это да! Вот где корень бед, что одна полы моет, а другая барыню строит из себя. Впрочем, Ира, я действительно погорячилась, за что прошу прощения, но, с другой стороны, вы теперь эту Нину Ивановну можете брать голыми руками, если захотите. Скажете ей, что я старая идиотка, которая вам вздохнуть свободно не дает, и она вам с удовольствием выложит все до донышка. Хотя на мой взгляд, тут ловить больше нечего, Черновы явно не откровенничали с этой дурой.

Ирина кивнула. Наверное, она плохая физиономистка, но та Аврора Витальевна, которую она однажды видела в театре, никак не вязалась с образом заносчивой и высокомерной барыни, нарисованным Ниной Ивановной.

С другой стороны, хорошие люди не пишут доносы на собственных мужей, чтобы с помощью партийной организации их приструнить и призвать к ответу. Что это, как не высокомерие? А с третьей стороны, ей ли судить бедную Чернову, ибо сегодня она тоже, по сути, наябедничала в вышестоящие органы, то есть попросила Гортензию Андреевну провести с Кириллом воспитательную беседу о необходимости высшего образования.

Муж не обрадовался ее предложению написать за него диплом, сказав, что не видит в этом смысла. Сейчас, видите ли, другие времена, и заветные корочки теперь никому не нужны, тем более что он собирается дальше работать в области, где из филологии присутствуют одни только матерные слова. Ирина, как положено хорошей жене, склонила голову перед супругом и повелителем, но не сдалась, так что, когда Кирилл вернулся домой, его во всеоружии ждала Гортензия Андреевна со своим фирменным борщом и не менее фирменным суровым взглядом.

– Кирилл, вам необходимо закончить образование хотя бы из тех соображений, что нельзя бросать дело на полпути, – начала старушка, как только бедняга сел за стол.

– А у тебя уже не на пол-, а на девяносто процентов, – пропищала Ирина.

– Подумайте, какой пример вы подадите своим детям, когда придет их время получать высшее образование. Ведь все ваши доводы разобьются об их неоспоримый аргумент «а ты, папа, и без диплома прекрасно живешь».

– Борщ просто божественный, Гортензия Андреевна, – улыбнулся Кирилл, – а детям я найду, что ответить.

– Например, что?

– Ну, например, то, что выбрал специальность, находясь во власти юношеских иллюзий, но при этом не просто просиживал в универе штаны, напитываясь сто лет ненужными мне знаниями, а работал на заводе, так что никто меня во время учебы не кормил и никому я соответственно не был должен.

– Кроме себя самого.

– Гортензия Андреевна, ну что делать, если мне реально не нужен этот дурацкий диплом? Как говорится, женщина-филолог не филолог, мужчина-филолог не мужчина. Ну что я пойду куда-то на кафедру за девяносто рублей плесенью покрываться или в школу детей учить, когда сейчас я пятьсот поднимаю влегкую, а скоро, Бог даст, буду в три раза больше?

– Не все измеряется деньгами, – отчеканила Гортензия Андреевна.

– Не спорю, – Кирилл со вздохом удовлетворения отодвинул пустую тарелку. Ирина быстренько подсунула ему новую, с котлетами и пюрешкой.

– Есть такая штука, как призвание.

– Только я его в себе не чувствую, Гортензия Андреевна. Да, в юности болел поэзией в тяжелой форме, вот и занесло на филфак, но время прошло, я повзрослел, даже постарел немножко, и хворь отступила. Ну что, я брошу все свои важные дела и пойду в школу детям психику калечить? Они приходят маленькие, в голове еще куклы, машинки, котятки, а тут я раз тебе – Муму! Смотрите, детишки, жизнь не школа гуманизма, а совсем наоборот. Сначала утопи собачку, потом все остальное. Это же им травма на всю жизнь. Но только они отойдут немножко, как пожалуйста, – Раскольников с топором! Собачку утопили, теперь убьем старушку. Растем над собой.

– А кстати да, – засмеялась Ирина, – это классическое развитие маньяка, они все переходят к убийствам людей от убийств животных.

– Ну так именно. Детям радоваться надо, а не рассуждать над идиотским софизмом «если Бога нет, то все дозволено».

Гортензия Андреевна нахмурилась:

– Почему же идиотским?

– Да потому что он не имеет смысла. Если Бог есть и дал нам свой Божеский Закон, то все в порядке, а если его нет, значит, люди сами придумали заповеди – не убий, не укради и так далее. Больше неоткуда было им взяться. Значит, это стремление к добру, к свету, оно нам присуще от природы, и если у Достоевского были с этим проблемы, то это его личная беда, а не всего человечества. Короче говоря, клиника, а не литература. Там парня надо госпитализировать и таблетки прописать, а я должен детям втирать про загадочную русскую душу, про которую никто точно не знает, что это такое, но на всякий случай нужно быть глубоко несчастным, ни черта не делать и пить как не в себя! Да ну на фиг!

– А вдруг вы сделаете блестящую карьеру и измените школьную программу на более оптимистичную? – улыбнулась Гортензия Андреевна.

Кирилл покачал головой:

– Нет, не вариант. Где я в русской литературе оптимизм-то найду?

– И то правда. Но, дорогой мой, вас же никто после диплома силой в школу не загонит! Вы учились заочно, трудоустроены, стало быть, отрабатывать по распределению не должны. Сделайте вы этот последний рывок, получите диплом и живите дальше, как жили, но с высшим образованием. Запас, знаете ли, кармана не протрет.

– Тем более уже столько сил вложено, – поддакнула Ирина.

– Меньше, чем ты думаешь.

– Все равно. Мало ли как жизнь повернется. Диплом дело такое, лучше когда есть и не нужен, чем наоборот.

Кирилл нахмурился и с великой сосредоточенностью доел котлеты, а у Ирины уже и компот был тут как тут.

– Я так понял, что отвертеться мне не удастся? – мрачно спросил он.

Ирина с Гортензией Андреевной синхронно помотали головами.

– Даже если я скажу, что у меня новый научный руководитель и это молодая симпатичная девушка?

– При чем тут?

– Ну я надеялся, что вдруг ты из ревности запретишь мне учиться? – Кирилл поднялся из-за стола и со смехом притянул ее к себе. Ирина собиралась ответить ему в таком же духе, но осеклась.

– Я тебе верю, – сказала она тихо.

Кирилл тоже посерьезнел:

– Я знаю, Ирочка, но раз уж зашел такой разговор, то новая научница хочет с тобой встретиться. Ей неловко, что придется проводить много времени наедине со взрослым семейным мужиком, и она считает, что лучше будет с тобой заранее обо всем договориться.

– Ну пусть. А может она к нам в гости прийти? А то если мне ехать в универ, то будет такое чувство, будто я твоя мама и меня в школу вызывают.

Гортензия Андреевна фыркнула:

– А так она будет как учительница сталинских времен, которая ходит по домам вразумлять безответственных родителей двоечников.

– Ладно, сделаем как ей удобнее, – сдалась Ирина.

Просьба научной руководительницы не слишком удивила. Если она молодая, то ей спихивают заочников, которые как раз по большей части женатые люди, и, возможно, был прецедент. Не исключено, что и в вышестоящие инстанции жалоба полетела, не одна жена Чернова такая умная. В общем, обжегшись на молоке, бедная преподавательница дует на воду.

Ну и хорошо, будет новое знакомство, а то в последнее время к ним в гости почти никто не ходит. Зейда крутится как белка в колесе на трех работах, Горьковы не бывают, потому что Лида боится принести детям с работы туберкулезную палочку. А может, это только предлог, потому что у нее пока не получается забеременеть и тяжело смотреть на чужих деток… В общем, приятно будет познакомиться с умной и деликатной девушкой.

* * *

Разговор с Вихровым сильно взбудоражил Олесю, особенно в той части, где он признался, что жизнь школьного физрука нравится ему гораздо больше, чем прежнее чемпионское бытие, несмотря на то, что быть великим спортсменом почетно, а учителем… Теоретически тоже, а в действительности не очень.

Как это, интересно, когда тебе нравится жить? Просто жить, а не быть тем, кого общество считает достойным? Когда ты радуешься не тому, что тебя одобряют или завидуют, а каждому своему вдоху, потому что он приятен тебе самому?

Выпадет ли ей когда-нибудь шанс испытать это чувство?

Артем Степанович сказал, что после травмы делал только то, что хотел из того, что было ему доступно.

Прекрасный рецепт для счастливой жизни, только вот загвоздка – Олеся никак не могла понять, что она хочет. Всегда было «ты должна». Когда-то, наверное в самом глубоком детстве, она испытывала какие-то желания, и даже, возможно, имела наглость высказывать их вслух, но в ответ получала только «нос не дорос», «не достойна», «не заслужила», «не имеешь права». Годам к восьми она уже точно знала, что нельзя свои желания высказывать вслух, а лучше всего о них даже и не думать, а просто быть хорошей девочкой. Прилежно учиться, заниматься у станка не для того, чтобы достичь успеха, у такой неуклюжей девочки успехов быть не может, а просто потому, что так нужно. Так положено. Главная обязанность – не огорчать родителей, они лучше знают и дают тебе все необходимое, и хотеть чего-то еще – махровый эгоизм и жадность.

Она привыкла давить в себе свои желания, послушно носила то, что нравилось маме, не ходила на французские фильмы, которые считались в семье слишком фривольными, и замуж согласилась выйти, потому что родители одобрили жениха. При первом знакомстве Саша ей не очень понравился, но, раз папа с мамой желали этого брака, Олеся быстро заставила себя в него влюбиться. Ей тогда тайно нравился другой парень, танцор из училища, но он был солист и на кордебалет не обращал внимания.

Родители очень боялись, что если быстро не выдать дочь замуж за положительного юношу, то она свяжется невесть с кем, потеряет невинность, а вместе с ней и все надежды на хорошую партию, поэтому сильно нажимали, а Олеся, боясь их огорчить и не оправдать надежд, шла к алтарю как овца на веревочке, и даже не пыталась понять, влюблен в нее Саша по-настоящему или женится на девочке из влиятельной семьи. Честно говоря, она до сих пор этого не знала.

Какие-то были у нее всплески в душе, тянуло, например, не беременеть в девятнадцать лет и не мчаться сломя голову за любимым мужем в ледяную пустыню, а сначала окончить так манивший ее Институт культуры, а потом уж с чистой совестью взвалить на себя суровый быт лейтенантской жены. Так многие делали, и ничего. Никто не умер оттого, что жена получила образование.

Только Олеся, зная, что все ее желания эгоистичны и недостойны, так и не набралась смелости высказать их вслух, а безропотно поехала с мужем к месту службы, уже нося под сердцем сына. Попросилась учиться она много позже, когда выполнила долг по деторождению, но муж не пустил, и убедить себя в том, что он прав, оказалось не слишком трудно.

А потом уже и отпали всякие дурные мысли. Она сделалась сначала молодой полковницей, потом генеральшей, женой прекрасного мужа и матерью двоих прекрасных детей. Жизнь удалась, и она чувствовала себя счастливой. Точнее не так. Она знала, что счастлива, через призму чужих глаз. А свои собственные крепко зажмуривала.

Теперь пришло время их открыть, вглядеться в себя и увидеть, что ей нравится работать учительницей ритмики. Нравится общаться с детьми и чувствовать, что они ей доверяют. И как ни ужасно это признать, но, черт возьми, до чего же приятно приходить в пустую квартиру и знать, что никто не потребует с тебя ужина и сияющей чистоты.

Если она вдруг захочет завести кошку, то пойдет на рынок и купит котенка, который понравится, и просить разрешения ни у кого не придется. Она, конечно, этого не сделает, но как здорово сознавать, что может.

Она сама себе хозяйка, жаль только, что время ее прошло. Смешная штука это время, то оно еще не пришло, а моргнул, и уже вся жизнь позади. Как у Ленина прямо, сегодня рано, завтра поздно.

Вся жизнь пролетела под знаками «нельзя» и «не получится». Стать солисткой не получится – данных нет, учиться на хореографа нельзя – ты жена и мать, дружить с людьми не получается – характер плохой… Светской дамы из нее не вышло, потому что дура, а в коллектив не влилась, ибо неприспособленная к жизни.

Что остается? Тупо ходить на работу и ждать смерти перед телевизором.

Снова вспомнилось дело Чернова. У его жены хоть работа была интересная, ее начальница сказала, что Авроре Витальевне нравилось трудиться операционной сестрой. Реально нравилось или уважаемый партработник в свое время тоже запретил ей учиться в институте?

Олеся чувствовала странную, почти мистическую связь с этой женщиной, которая тоже опостылела мужу и тоже не сумела влиться в трудовой коллектив. Тоже ей, наверное, создавали тяжелую обстановку, притом что формально обижаться было абсолютно не на что. Чужая, белая ворона, какой одинокой она, должно быть, себя чувствовала, пока муж ее не убил… Хоть бы у него совести хватило сделать так, чтобы бедняга не поняла, от чьей руки принимает смерть…

Глупые это были мысли, тягостные, но Олеся никак не могла от них избавиться. Появилось странное чувство, будто по ее вине убийца гуляет на свободе. Она ведь не хотела подписывать протокол и признавать Чернову умершей, но Ирина Андреевна приказала и Олеся послушалась, хоть ей и объясняли, что она обладает равными правами с судьей.

Вечно она всех слушается, пора бы прекращать на старости лет.

После великого стояния за сапогами, которые кончились задолго до того, как подошла их очередь, химичка стала гораздо любезнее, однажды угостила пакетиком импортного чая «Пиквик» с фруктовой отдушкой, и Олеся спросила, можно ли в ее возрасте поступать в институт.

– На дневное только до тридцати пяти, а на вечернее и заочное – пожалуйста. А вы собираетесь?

– Не знаю. С одной стороны, хочется, а с другой – поезд ушел. Ну куда такая старушка…

– Не выдумывайте, Олеся Михайловна, – вдруг включилась завуч, – хорошее дело никогда не поздно! Только если хотите поступать этой осенью, готовиться надо начинать уже сейчас. После уроков ко мне подойдите, я вам дам список учебников.

– Спасибо, но я еще ничего не решила…

– Когда решите, поздно будет! Если что-то хотите в своей жизни наверстать, надо действовать! Поднажать, а не сидеть рассусоливать, понятно?

Олеся сказала, что ей понятно, а после уроков получила список учебников и строгий приказ немедленно проследовать в библиотеку.

«Ну будет теперь хоть чем занять пустые вечера», – пробормотала она, получив внушительную стопку книг.

Завуч права, чтобы вскочить в последний вагон уходящего поезда, следует сломя голову бежать за ним, а не ждать, пока он сам к тебе подъедет. Заниматься надо, вспоминать школьную программу. Выпускники вот сдают, дети, а она, взрослая ответственная женщина, не сможет? Звезд с неба, конечно, не хватает, но не совсем же у нее кисель вместо мозгов.

Так Олеся себя взбадривала по дороге домой, но, испив чайку и разложив учебники на кухонном столе, вместо того чтобы углубиться в них, открыла сумочку и после долгих поисков выудила оттуда клочок бумаги, где записала телефон судьи, который та дала ей в последний день, разрешив обращаться, если вдруг возникнут какие-нибудь юридические проблемы. «Ну и вообще поболтать», – добавила Ирина Андреевна.

Олеся задумалась, подходят ли ее сомнения насчет Черновой в категорию «вообще поболтать» или их лучше отнести в юридические проблемы. Впрочем, без разницы, судья ждет ребенка, ей сейчас совершенно точно не до рабочих дел, тем более таких грустных. Готовясь подарить миру новую жизнь, женщина должна думать только о приятном, смотреть на красивое и быть радостной и довольной, а тут Олеся к ней полезет с убийством… Нет, нехорошо.

Следовало выбросить номер и забыть, но Олеся на всякий случай переписала его в записную книжку. Просто так, чтобы думать, что у нее появилась новая приятельница.

Совершив этот приятный ритуал, она сделала себе кофе с молоком в любимой кружке мужа, которую он почему-то не забрал в новую семью. А кружка между тем отличная, вместительная и очень удобной бочкообразной формы, что позволяет напитку долго не остывать. Олеся нахмурилась, вспоминая, откуда взялась в семье эта посудина. Кажется, она была у них еще на Новой Земле… Или нет? Все забывается, и хорошее и плохое, а то, что не вытравишь из памяти, все равно теряет остроту, время не только притупляет радость, но и приглушает боль, надо это ценить и ждать, ведь и новокаин действует не сразу. Сейчас у нее как раз такой период в жизни, будто она сидит в коридорчике после укола и ждет, когда ее позовут удалять больной зуб.

Потом будет еще немного боли, когда заморозка отойдет, и все, она поправится. Будет жить дальше. Не так, как собиралась, но так, как захочет сама.

Поступит в институт, и пусть все ржут над престарелой студенткой! Олеся решительно открыла программу вступительных экзаменов, чтобы понять, есть ли там хоть одно знакомое ей понятие, но тут раздался телефонный звонок, редкий звук в ее пустой квартире.

Олеся взяла трубку в радостном предвкушении, что это кто-то с работы, но на проводе оказалась рыдающая Вика. Сквозь всхлипы и сморкания Олесе едва удалось разобрать, что Саше стало плохо, и «Скорая» увезла его в реанимацию.

– Ты где? – спросила она без раздумий. – Я сейчас подъеду.

Сашу госпитализировали в Военно-медицинскую академию. От дома Олеси туда ходил трамвай, который, вот удивительное дело, сразу подошел к остановке, когда она выбежала на улицу с колотящимся где-то в районе шеи сердцем. В кармане пуховика, слава богу, нашлось три копейки на билет, а вагон оказался почти пустым, Олеся села у окна, покрытого причудливым морозным узором, в котором кто-то продышал дырочку, уставилась в эту дырочку, и, пока трамвай ехал, мерно покачиваясь и звеня на поворотах, думала, что делать дальше. Сообщать ли детям, что их отец в тяжелом состоянии? Вызывать ли сюда? Искать лучших врачей, или те, к которым Саша попал сейчас, окажутся достаточно хороши? И как это понять? А если он умрет, что тогда? Вопросов много, а ответов у нее нет. Как-то не задумываешься о таких вещах, пока все идет благополучно.

Через несколько остановок первый шок прошел, сменившись ехидным недоумением, а что это, собственно, она так разволновалась? Саша больше не ее муж, и вообще она желала ему смерти. А вдруг накликала? Нет, если она дальше хочет считать себя хорошим человеком, необходимо скорбеть и волноваться.

Вика ждала ее в холле, сидела на банкетке возле киоска «Союзпечати» и казалась той, кем и была – растерянной и напуганной девочкой. Усевшись рядом, Олеся похлопала ее по коленке:

– Ничего, все образуется.

Вика всхлипнула. В дрожащих руках она комкала носовой платок, который был Олесе очень хорошо знаком. Много-много раз она его стирала и гладила, а Саша с его помощью утирал детям носы, и завязывал узелки на кончиках, чтобы не забывать важные вещи.

Немного успокоившись, Вика сказала, что подозревают инсульт, и состояние настолько тяжелое, что реаниматолог попросил не уходить домой, а подождать, пока наступит какая-то ясность.

Они посидели молча, а через полчаса двинулись в путь. Вика вела ее по длинным коридорам. Мимо грохотали каталки с больными, тяжело хлопали двери лифта, пахло йодом и скисшими щами, и Олесю вдруг охватила такая тоска, такой страх смерти, что она почти забыла, зачем сюда пришла.

Наконец они оказались у широкой двустворчатой двери с длинным окошком над самым потолком. На стекле тревожным красным цветом было написано «Вход строго запрещен».

Вика с Олесей остались ждать, пока кто-нибудь выйдет.

– Все образуется, – повторила Олеся, но Вика ничего не ответила, только снова заплакала. Бедная девочка находилась еще в том благословенном возрасте, когда кажется, что болезнь и смерть могут случиться с кем угодно, но только не с тобой и не с теми, кого ты любишь, и, представив, каково ей сейчас переживать крушение своего радостного и безопасного мирка, Олеся мгновенно забыла обо всех обидах. Она украдкой покосилась на Викин живот – совсем плоский, но это ни о чем не говорит. Если Вика все-таки окажется беременной, а Саша умрет, она поможет растить этого ребенка, будет считать его за внука.

Тут дверь распахнулась, и в коридор вышел врач, нетерпеливо разминая в пальцах сигарету. Олеся с Викой бросились к нему.

– Стабилизировали, – сказал врач, закуривая, – состояние остается крайне тяжелым, но непосредственную угрозу жизни мы устранили, так что идите домой.

– А что с ним, доктор? – спросила Олеся.

Врач жадно затянулся:

– Обширный инсульт. Сразу говорю, прогнозы пока делать рано, но в любом случае вы должны понимать, что ситуация серьезная.

– Мы понимаем, доктор, – поспешно кивнула Олеся, – что-то нужно? Лекарства какие-то? И из еды что можно принести?

Врач сказал, что все необходимые препараты пациент получает в полном объеме, с этим проблем нет, а что касается питания, то можно протертый супчик на курином бульоне без костей и компот из сухофруктов. Саша пока на ИВЛ, его будут кормить через зонд, поэтому пища должна быть жидкой и гомогенной.

Олесе стало не то чтобы жаль усталого доктора, но показалось, что она своими дурацкими расспросами ворует его внимание у Саши. Заверив, что все поняла, она поспешила увести заплаканную Вику.

– Ты домой доберешься? Или, хочешь, ко мне поедем?

Вика покачала головой:

– Нет, спасибо, мне тут недалеко. Дойду.

– Ну давай, детка. Накапай себе валерьянки и выспись хорошенько, не думай о плохом. Доктор же сказал, что непосредственной угрозы нет. – Олеся заставила себя улыбнуться, хоть понимала, что за этой красивой фразой скрывается всего лишь то, что Саша не умрет сегодня.

– Спасибо, Олеся Михайловна, – всхлипнула Вика и протянула номерок гардеробщице. Та подала ей невесомую норковую шубку, гораздо лучше той, что висела у Олеси в шкафу. Ну да можно ли обижаться на Сашу за то, что он баловал молодую жену, а сейчас его болезнь и вовсе их уравняла, и никакого значения не имеет, кто в норке, а кто в старом пуховике.

– Или выпей рюмочку, коньяк-то у вас дома наверняка есть?

– Есть…

– Вот и выпей, только немного. И поспи, а утром встанешь, уже и полегче тебе будет. А я завтра в окно сбегаю на рынок, куплю курочку домашнюю, морковочку, а после работы сварю супчик и привезу. И компотик тоже сделаю, такой, как он любит.

Вика пошла к метро, а Олеся на трамвайную остановку. В этот раз не повезло, трамвай пришел только через двадцать минут, когда она уже успела основательно замерзнуть, и внутри почти пустого вагона было холодно и уныло, только в углу сидела мама и ребенок лет пяти в негнущейся цигейковой шубке. На ногах у него были новые валеночки с красными мишками, и ребенок страшно ими гордился, с гордым видом выставлял ножки в проход, поворачивал, чтобы видеть мишек, и радостно смеялся. Олеся тоже засмеялась и сказала, что валенки у него самые лучшие, какие есть на свете. Мама улыбнулась, показав ямочки на щеках, и Олеся чуть не забыла о том, какое ее постигло несчастье.

Почему-то в голову лезла не скорбь, а самая низкая и прагматичная ерунда. Например о том, что надо предупредить Вику, что по закону похороны полностью берет на себя военкомат и памятник тоже устанавливается за его счет. Но не успела Олеся прогнать эту злую циничную мысль, как ее место заняла следующая, ничуть не лучше, о том, что она, пожалуй, погорячилась, обещав Вике купить курицу на рынке. Там дороговато будет для ее кошелька, а магазинная синяя птица не такая питательная, да ее не вдруг и найдешь.

Вот сухофрукты для компота есть, полный набор, курага, изюм и чернослив, именно так, как любил Саша. Она их покупала незадолго до развода, с запасом, в полной уверенности, что будет варить ему обеды еще много-много лет. Но муж ушел, а сухофрукты остались, лежали мертвым грузом и горьким напоминанием о прежней жизни, а теперь их час настал.

Придется завтра перед рынком топать в сберкассу, снимать часть тех несметных богатств, которые Саша оставил ей при разводе. Рублей двадцать, а лучше пятьдесят. Если выкарабкается, то ему понадобится хорошее питание. Всякие деликатесы типа черной икры пусть молодая жена носит, но настоящая сила в домашней еде, легко усваиваемой и полезной для слизистой желудка.

Детям все-таки следует сообщить о болезни отца, и как-то исхитриться, чтобы не слишком их напугать. Сын служил в таком медвежьем углу, где телефон был только на КПП, и пользоваться им разрешалось только в служебных целях или для очень коротких и важных разговоров, поэтому пришлось вспомнить древний способ общения – переписку. У дочери в ПГТ была целая почта с междугородними телефонными автоматами и с довольно приличной связью, во всяком случае, не приходилось сворачивать уши трубочкой, чтобы понять, что говорит собеседник, но связь эта была односторонняя. Машка могла звонить матери домой, а мать на почту – нет. Похоже, единственный выход – это телеграмма, традиционная вестница несчастья. Но вопрос, когда ее доставят, сколько времени пройдет, прежде чем дети сумеют дозвониться до матери? Сколько чего они передумают в эти часы неизвестности?

Ладно, до завтра это точно может подождать. А то и до послезавтра. А если дети сами позвонят отцу, а Вика им скажет, что он в больнице? Это же будет смертельная обида, как это, мама не сказала, что с папой беда…

Олеся поморщилась, прогоняя недостойное чувство досады на Вику. Могла бы и не сообщать ничего бывшей жене, которая, по ее собственным словам, Саше теперь никто. Вот и считала бы ее никем и дальше, и сама разбиралась и с врачами, и с детьми своего дорогого мужа.

Нет, нельзя так думать. Вика поступила правильно, молодец.

И она тоже все сделает как надо. Завтра снимет деньги, приготовит еду, отвезет в больницу, узнает о состоянии Саши, а ближе к вечеру даст детям нейтральные телеграммы с просьбой позвонить домой. Нет, неизвестность, пожалуй, только хуже их встревожит. Лучше сразу написать, что папа заболел.

Ребенок с мамой направился к выходу, нарочно топая ножками в новых валеночках, и Олеся невольно засмеялась, глядя на него. Ох, недаром родители называли ее холодной и бесчувственной эгоисткой! При смерти самый близкий человек, а на душе у нее спокойно. Вместо отчаяния и тревоги только досада, что придется ухаживать за Сашей, если он выживет, а если нет – заниматься похоронами. Вика еще совсем дитя, сама не справится ни с тем ни с другим.

* * *

Недавно Егору доверили ответственную миссию забирать брата из садика, и он блестяще с ней справлялся, но сегодня несчастному ребенку задали столько уроков, что Ирина решила сходить за Володей сама.

На обратном пути они немножко покатались с горки, потом зашли в игрушечный магазин посмотреть на рыбок в аквариуме, а там уж заодно купили роскошную саблю, кривую и с золотой рукояткой, как у настоящего пирата. Егор был уже человек серьезный, солидный, игрушками не увлекался, ему в канцелярском отделе была приобретена модная шариковая ручка и блокнот с лошадкой.

Бравому воину с саблей наперевес необходимо похвастаться новейшим вооружением, иначе какой смысл. Понимая это, Ирина повела Володю обратно на детскую площадку, где сабля вызвала не меньшее восхищение, чем в Вашингтоне новая модель крылатой ракеты.

Так легко и радостно было стоять на краю площадки с другими мамочками, смотреть, как дети играют в свете уличных фонарей, как посверкивает снег и иней на качелях, как сияет высоко в темном небе узкий серп молодого месяца и россыпь звезд своим ярким светом обещает завтра морозный день…

И ничего, что Кирилл придет с минуты на минуту, а ужин еще не готов. Он не станет ругать ее за это и виноватить. Ирина вдруг вздрогнула, как громом пораженная. Она относила свое спокойствие на беременность, но дело не в этом. Просто она живет с человеком, который позволяет ей быть самой собой. Кирилл не подлаживается под нее, но и ее принимает со всеми достоинствами и недостатками, не ломает под свой комфорт, и если происходит что-то плохое, не обвиняет, а помогает выбраться. Ей никогда не приходится угождать и оправдываться, то есть заниматься тем, что составляло основную ее деятельность первой половины жизни. Вот почему она стала спокойная и радостная.

Как будто с рождения она пила вино вместо воды, а когда чувствовала, что это неправильно, ей говорили: «Не выдумывай, мы даем тебе самую чистую воду» – и она ходила пьяная, даже не зная, что можно по-другому.

Да, та Ирина была плохим человеком. Злая, жестокая, почти спившаяся баба, готовая переступить через что угодно, лишь бы добиться заветной цели – заполучить мужика в безраздельное пользование. Она ведь тогда понятия не имела, что такое настоящая семья. Кирилл позволил ей это узнать, и хочется верить, что она изменилась, стала лучше, и не возненавидит весь мир, если судьба будет к ней неласкова.

После развода она осталась наедине со своей бедой. Никто не протянул руку помощи, не сказал самую банальную вещь, что плохие вещи случаются и с хорошими людьми. Сестра злорадствовала, потому что в семье Ирина считалась порядочной девушкой, а сестра гулящей и развратной, а тут такой приятный поворот. Святоша стала разведенкой, а у нее самой удачный брак. Мама была поглощена обидой, что дочь заставила ее огорчаться и переживать такой позор, и на сочувствие сил уже не хватало. Зато на обвинение их было в избытке. Первый год после развода Ирина только и слышала «вот если бы ты то, вот если бы ты это» в разных вариациях. Давлению, с которым мама внушала ей чувство вины, сопротивляться было невозможно. Оно проникало в самое сердце и жгло, как кислота.

История, конечно, не знает сослагательного наклонения, но если бы тогда хоть кто-нибудь, пусть не мама, не сестра, а посторонний человек объяснил бы, что дело не в ней, не она упустила свое счастье, а просто от нее ушел человек, который по каким-то своим собственным причинам не справился с ролью мужа и отца, то она не возненавидела бы весь мир, и, скорее всего, убереглась бы от романа с женатым мужчиной и пить бы не начала.

Да, недаром слова «вина» и «вино» похожи. Хочешь, чтобы человек запил, сделай его виноватым в том, на что он в принципе не в силах повлиять. В принципе если грамотно повести дело, то он и без водки будет как будто пьяный, чувство вины искажает сознание само по себе.

Володя наконец наигрался, и Ирина поспешила домой, готовить ужин. Виноватить ее никто не будет, но надо и самой совесть иметь.

Как только она открыла дверь, из кухни вышла Гортензия Андреевна в фартуке:

– Ирочка, где вы ходите! У меня такие новости!

– Да вот с Володей загулялись…

Усевшись прямо на галошницу, потому что наклоняться ей было уже тяжело, Ирина сняла с сына комбинезон и ботиночки. Тот, не выпуская из рук оружие, побежал к Гортензии Андреевне, которую очень любил.

– Ах, какая у тебя сабля! – восхитилась старушка, поднимая Володю на руки. – С таким защитником нам ничто не страшно. Ну все, дорогой мой, беги, братику покажи.

Володя с диким топотом унесся, а Ирина тем временем расстегнула молнию на сапоге.

– Ира, вы себе не можете представить, что я узнала! – продолжала Гортензия Андреевна драматическим шепотом. – Новость настолько сенсационная, что я поехала к вам прямо без звонка, надеюсь вы мне простите эту вольность.

– Ну что вы, наш дом – ваш дом!

– По дороге я заглянула в универсам и в жесткой борьбе урвала сосиски, так что вопрос ужина снимается с повестки дня.

– Ой, это вот прямо радостная новость, – отдышавшись, Ирина расстегнула молнию на втором сапоге.

– Я думала застать вас дома, но Егор сказал, что вы гуляете, и я взяла на себя смелость почистить картошку.

– А это радость в квадрате.

Ирина попыталась встать, но не смогла с первой попытки. Гортензия Андреевна протянула ей руку.

– Давайте, Ирочка, раз-два! Так вот, если вы против того, чтобы я хозяйничала у вас на кухне, смело мне об этом скажите. Я совершенно без обид.

– Что вы, мне очень приятно. Только вы меня балуете.

– Так, а что еще прикажете с вами делать? – засмеялась старушка. – И давайте тут поставим точку в обмене пустыми любезностями, а перейдем к делу. Я действительно такое узнала, что вы ахнете.

Сгорая от любопытства, Ирина проследовала за Гортензией Андреевной на кухню, где уютно булькала на плите кастрюля с картошкой, а на доске лежал недорезанный бледный тепличный помидор.

– Так вот, Ирочка, – взявшись за нож, старушка выдержала длинную паузу, – моя разветвленная агентурная сеть вывела меня не на кого иного, как на родную сестру Горбатенко. Я съездила к ней сегодня после уроков, и знаете, что она мне поведала? Аврора Витальевна на самом деле вовсе не Аврора Витальевна!

– А кто? Немецкая шпионка?

– Практически.

– Начинается… Я не Негоро, я капитан Себастьян Перейра! – хмыкнула Ирина. – Бабка, наверное, просто выжила из ума.

– Не спешите с выводами, Ирочка! Хотя постойте, какую бабку вы имеете в виду?

– Сестру Горбатенкину, кого еще, – заторопилась Ирина, чтобы сгладить бестактность. – Чернов в свое время работал первым секретарем крайкома, его вместе с женой ваши любимые органы под микроскопом проверяли, так что Аврора Витальевна могла быть только самой собой и никем другим.

Гортензия Андреевна покачала головой, ссыпала нарезанный помидор в салатницу и взяла длинный изумрудный огурец с легкомысленным желтым цветочком:

– Чем заправлять будем, сметаной или растительным маслом?

– Как вам больше нравится, – отмахнулась Ирина, которой хотелось поскорее узнать подробности.

Старушка тщательно нарезала огурец, отмерила ровно две столовые ложки постного масла, неторопливо перемешала и только после этого продолжила рассказ.

Во время Первой мировой войны солдат Виталий Горбатенко был тяжело ранен и попал в петроградский госпиталь, где с ним, помимо выздоровления, произошли два события, самым кардинальным образом повлиявшие на его дальнейшую судьбу. Во-первых, товарищи по палате оказались убежденными большевиками. Простой крестьянский паренек впитывал их идеи как губка и через две недели агитации был готов спасать человечество, разбивая цепи капитала, которыми тот опутал мировой пролетариат. А второе, и не менее важное, заключалось в том, что безнадежного солдата пожалела Ксения Бахметьева. Девушка была в родстве с царской семьей, пусть по побочной линии от побочной линии, но тем не менее работала в госпитале сестрой милосердия вместе с императрицей и ее дочерьми.

На выздоровление Горбатенко мало кто надеялся, даже он сам не верил, что поправится, но Ксения ухаживала за ним, тщательно выполняла все указания врачей, подкармливала питательными продуктами, подбадривала, и в итоге Виталий пошел на поправку. Между молодыми людьми возникло теплое чувство, точнее Ксения считала парня кем-то вроде младшего братика, а он влюбился в нее без памяти.

Как ему удавалось сочетать в своей голове любовь к аристократке и большевистские идеи, один бог ведает, но, вернувшись на фронт, Горбатенко стал писать Ксении, а она исправно отвечала ему. Именно Ксения заметила, что у Виталия хороший слог, и посоветовала развивать в себе литературное дарование.

Виталий не признавался в любви, а Ксении, благодаря происхождению и воспитанию, в голову никогда бы не пришло, что какой-то крестьянский сын всерьез притязает на ее руку и сердце. Низшие сословия могут только почтительно обожать и восхищаться.

Она продолжала трудиться сестрой милосердия, а Виталий служил в армии и развивался как большевик.

Незадолго до революции Ксения вышла замуж за блестящего флотского офицера фон Таубе. Он был старше ее на двадцать лет, но Ксения никогда не жаловалась, что ее выдали насильно. Напротив, фон Таубе производили впечатление дружной и любящей пары.

Для Виталия известие о замужестве возлюбленной оказалось тяжелым ударом, но он перенес его достойно. Как раз грянула революция, а вслед за ней Гражданская война, и большевик Горбатенко из рядового стремительно вознесся до должности полкового комиссара Красной армии. Фон Таубе, естественно, не был коммунистом, но принял новую власть как меньшее из зол. Успешно прослужил Гражданскую на Балтийском флоте, а потом читал лекции в Военно-Морской академии. По своему социальному происхождению они вместе с женой должны были бы возглавлять расстрельные списки, но молодая советская власть отчаянно нуждалась в квалифицированных специалистах, поэтому фон Таубе не трогали, хотя сильно шиковать не позволяли.

– Ах, Ирочка, – вздохнула Гортензия Андреевна в этом месте своего рассказа, – дам вам только один совет. Когда вы с Кириллом разбогатеете и построите себе дворец, ни в коем случае не делайте анфилады. Как бы ни хотелось.

– Почему?

– Понимаете, когда коммунисты снова придут к власти, все национализируют и уплотнят, жить в проходной комнате будет крайне неудобно.

– Возьму на заметку, – хмыкнула Ирина.

Гортензия Андреевна покачала головой:

– Вот вы думаете, что с вами ничего такого никогда не случится, а зря. Жизнь штука непредсказуемая. Впрочем, слушайте дальше.

Чете фон Таубе оставили именно такую одну проходную комнату от всей их квартиры, реквизировали драгоценности, без конца таскали в ЧК на проверки, но супруги держали удар.

В двадцать первом году Ксения, будучи беременной, заразилась сыпным тифом в госпитале, где так и продолжала работать сестрой. Ребенка сохранить не удалось, и сама женщина чудом осталась в живых.

Горбатенко тем временем, отличившись на фронтах Гражданской войны, перешел на партийную работу, и куролесил по всей стране, насаждая и направляя молодую советскую власть, на каковом поприще проявил себя человеком умным и решительным, поэтому его постоянно перебрасывали с одного горячего участка на другой.

Все эти годы они с Ксенией переписывались. Иногда письма терялись, иногда шли до адресата несколько месяцев, но тонкая нить, связывающая этих двоих людей, никогда не прерывалась совсем.

Была это любовь, или душевное родство, или бегство от одиночества, или что-то еще, теперь уже никто не скажет.

После бурных революционных лет жизнь стала потихоньку возвращаться в свои берега. Фон Таубе из контры недобитой и подозрительного военспеца превратился в уважаемого профессора, Ксения стала старшей сестрой терапевтического отделения, в проходной комнате появилась крепкая перегородка, надежно защищающая семью от вторжения соседей, словом, наступило спокойное и размеренное существование.

Горбатенко осел в Омске, где сделался крупной шишкой в горкоме партии, а заодно начал пописывать рассказики о Гражданской войне и подпольной работе. Неизвестно, сыграло роль качество текста или высокая должность автора, но произведения Виталия охотно печатали в местных газетах, а потом и в центральных. Вскоре вышел сборничек, тоненький, чахленький, но публикация книги позволила Горбатенко официально именовать себя писателем.

В двадцать седьмом году в семье фон Таубе наконец родилась долгожданная дочка, Ксения-младшая.

Горбатенко вскоре женился на работнице горкома, такой же убежденной большевичке, как он сам.

Обе пары жили дружно и счастливо, но странным образом переписка между Виталием и Ксенией не прервалась. Примерно в это время сестра Горбатенко решила перебраться в город. Омск был слишком далеко, и она отправилась в Ленинград наподобие Д’Артаньяна, только пешком и с рекомендательным письмом не к капитану мушкетеров, а к медицинской сестре Ксении Таубе. Та приняла ее очень тепло, помогла поступить в медучилище, устроила в общежитие и на санитарскую подработку к себе в госпиталь, часто приглашала в гости, что было большим подспорьем для вечно голодной и одинокой девушки.

Так прошло еще несколько лет.

Люди жили, любили друг друга, занимались любимым делом, стараясь не замечать, какие вокруг сгущаются тучи. Казалось, самое страшное позади, ведь во время революции и Гражданской войны было пролито столько крови, что хватит на двести лет вперед. Очень хотелось верить, что жизнь вокруг именно такая, как говорят по радио и показывают в фильмах: люди дружно, плечом к плечу, идут к справедливому мироустройству.

В тридцать четвертом году после убийства Кирова Горбатенко, как проверенного кадра, перевели в Ленинградский обком.

Виталий с Ксенией теперь жили в одном городе, но решили не встречаться, понимая, что личным общением сделают больно своим половинкам, и продолжали переписываться.

Тем временем обстановка становилась все более грозной. Ездили по ночам «черные воронки», некоторые уже держали наготове чемоданчик с теплыми вещами, и, ложась спать, ждали, что сейчас за ними придут, но большинство заставляло себя думать, что все нормально. Массовые аресты – это клеветнические слухи, распространяемые врагами социалистического строя. Просто наш доблестный НКВД стоит на страже родины и успешно разоблачает реально существующие заговоры и террористические организации. Весь мир желает поражения молодой советской власти, и внутри страны много еще несознательных элементов, мечтающих о возвращении прежних порядков. Естественно, что они ведут подрывную деятельность, так что, если человека взяли, значит, есть за что. Значит, виноват, действительно враг народа, продался вражеским разведкам. Дыма без огня не бывает. Берут плохих, а я хороший, честный человек, служу своей стране верой и правдой, со мной ничего такого не может произойти. Ну а если вдруг арестовывали твоего знакомого, друга, про которого ты точно знал, что он такой же, как и ты, честный труженик и верный коммунист, значит, произошла чудовищная ошибка. Очень редкая промашка справедливого правосудия, буквально одна на миллион, и органы обязательно разберутся, пусть и не сразу. Так люди уговаривали себя, потому что правда представлялась настолько страшной, что на нее предпочитали закрывать глаза, видя только отмену частной собственности, всеобщее образование, бесплатную медицину и красивых белозубых физкультурниц на Красной площади.

Фон Таубе до последнего был уверен, что за ним не придут. Он верой и правдой служил своему отечеству, до революции был не только слуга царю, но и отец солдатам, а после сознательно отказался эмигрировать, не желая оставлять родину в трудную годину. Он исповедовал принцип суверен – ничто, отечество – всё, и именно поэтому перешел на сторону красных, а вовсе не затем, чтобы спасти свою шкуру. Советская власть устояла в том числе и благодаря его стратегическим талантам, а в мирное время он сделал многое для развития Красного флота, воспитал целую плеяду отличных командиров. При этом он забыл о честолюбии, склонил голову перед тем, что руководящие посты распределяют не столько по способностям, сколько по социальному происхождению, не рвался к карьерным высотам, никого не подсиживал, не интриговал, наоборот, жил очень скромно и даже не ходатайствовал об отдельной квартире.

Разве могут в чем-то заподозрить человека, который выполняет свой долг с безукоризненной честностью? Ну разумеется, нет, решил фон Таубе – и ошибся.

По злосчастному совпадению за ним пришли в ту же ночь, когда у жены Горбатенко начались тяжелые роды. Следующие трое суток Виталий метался между приемной роддома и своим кабинетом, вызванивая лучших докторов и доставая необходимые лекарства.

Дома он все это время не был и не знал, что Ксения прибегала к нему просить о помощи.

Несмотря на все усилия, мать и ребенка спасти не удалось. Горбатенко осиротел.

Следующие две недели он жил на работе, будучи не в силах войти в разоренное смертью семейное гнездо. Потом вернулся, с трудом и болью привыкал к одиночеству, как вдруг на пороге его дома появилась десятилетняя Ксения-младшая. Она сказала, что за мамой пришли ночью. У Ксении хватило присутствия духа успокоить девочку, пообещать, что она скоро вернется, а пока дочке надо пойти к Виталию Ивановичу по такому-то адресу, он поможет ей продержаться до возвращения родителей.

Горбатенко оставил ребенка у себя, а сам принялся осторожно наводить справки. Он примерно уже представлял себе, что происходит, хотя отчаянно не хотел в это верить, но действительность оказалась страшнее самых мрачных его ожиданий.

Фон Таубе держался очень стойко, не давал признания даже под пытками, тогда доблестные чекисты, которым, чтобы разоблачить могучий троцкистский блок в Красной армии, его показания были нужны как воздух, решили ударить в самое уязвимое место и арестовали его жену, надеясь, что угроза ее жизни сделает врага народа более разговорчивым.

Вероятно, так бы и случилось, но Ксения в то время ждала ребенка, а избиение и тесная душная камера спровоцировали выкидыш, от которого она скончалась.

Дальше Горбатенко спрашивать не стал, судьба фон Таубе была ему ясна и так. Расстрел или лагерь, ибо чекисты точно не выпустят на свободу человека, чью беременную жену они только что убили самым жестоким и циничным образом.

Он всюду опоздал, осталось только спасти ребенка. Виталий понимал, что Ксению-младшую ждет незавидная судьба. Дочь врагов народа не сможет получить хорошего образования, получить интересную работу, а когда повзрослеет, то с очень большой долей вероятности сама попадет под каток репрессий, ибо ты можешь сто раз понимать, что советская власть самая лучшая и справедливая, но вряд ли искренне ее полюбишь, когда она сделала тебя круглой сиротой.

Но эти страхи можно отложить до совершеннолетия, а что делать с ребенком сейчас? Детский дом это лотерея, можно попасть в хороший, а можно оказаться в условиях хуже тюрьмы. Если же Виталий оставит девочку у себя, то это навлечет на него ненужные подозрения, компетентные органы задумаются, с какой целью он пригрел дитя врагов народа.

Горбатенко покумекал да и рванул в родное село, откуда через неделю вернулся с дочкой Авророй, которая, оказывается, родилась у него от короткого романа с односельчанкой, когда он приезжал навестить родню. Метрику нарисовала другая сестра Виталия, очень кстати работавшая делопроизводителем в местном загсе.

Так Ксюша фон Таубе стала Авророй Горбатенко.

Сослуживцы не особенно удивились появлению у Виталия дочери. Кто без греха, в конце концов, и молодец товарищ Горбатенко, что забрал девочку к себе после смерти матери, все ей лучше будет с родным отцом, чем в чужих людях. И ему после смерти жены легче, а то совсем он сник.

Недовольна осталась только сестра Виталия, которая единственная в Ленинграде знала правду. Она боялась, что афера вскроется, и тогда крупные неприятности начнутся не только у брата, но и у всей его родни. Между тем ее собственная судьба складывалась как нельзя лучше. Окончив училище, она, имея нужное крестьянско-бедняцкое происхождение, поступила в медицинский институт, вышла замуж за молодого врача с такими же безупречными корнями, родила сына и смотрела в будущее с большим оптимизмом. Брат-политзаключенный был ей совершенно ни к чему, поэтому она порвала с ним всякие отношения. Горбатенко расстроился, но был благодарен уже за то, что она на него не донесла.

Как они с Ксенией-Авророй жили дальше, сестра не знала. Брат вновь возник на ее пороге только в начале войны. К тому времени Горбатенко, прикрывшись болезнями и нервным срывом от потери жены и новорожденного сына, ушел с партийной работы, сосредоточившись на литературе, где добился если не читательской любви, то прочного положения в Союзе писателей. Вместе с другими членами этого объединения он сразу отправился на фронт военным корреспондентом, и, уходя, просил сестру присмотреть за дочерью.

Она нехотя обещала, но потом враг подошел к Ленинграду вплотную, началась паника, эвакуация, и она уехала с ребенком, начисто забыв про фальшивую племянницу, которая осталась в городе совсем одна.

Этого Горбатенко не простил. Лишь через много лет, незадолго до смерти Виталия, они формально помирились, но прежних родственных чувств вернуть так и не удалось.

С самой Ксенией-Авророй сестра Горбатенко виделась, только когда навещала фон Таубе до их ареста, а после практически не встречалась. Когда она возобновила отношения с братом, Аврора с Ильей уже перебрались на Крайний Север, и встреча родственников по документам, но не по крови состоялась только лишь после смерти Виталия.

В то время у сестры зародилась мысль, что раз Аврора не настоящая дочка, то и прав на наследство у нее, по сути, нет. Надо только доказать, что она всю жизнь прожила под псевдонимом, и богатства, нажитые упорным писательским трудом брата, отойдут его сестре.

А там было за что побороться. Но не успела сестра выступить с этой инициативой, как Аврора самым хамским образом ткнула ей под нос завещание. Видимо, Горбатенко ждал от своей сестры какой-нибудь эскапады в таком духе, поэтому оставил все имущество любимому зятю, который как родился Ильей Черновым, так и жил, и никаких подводных камней тут не просматривалось.

– Ну тогда я вообще ничего не понимаю! – воскликнула Ирина. – Какой смысл Чернову убивать жену, если все имущество и так его?

– Да бог его знает, Ирочка. Я, честно говоря, думаю о другом.

– Ну да, тут вообще много есть о чем поразмыслить.

В воздухе вдруг потянуло горелым. Ирина вскочила. Так и есть, пока Гортензия Андреевна рассказывала эту удивительную историю, из картошки выкипела вся вода.

– Ничего, с дымком будет, – поспешно выложив картошку в миску, стараясь, чтобы пригоревшие кусочки остались на дне кастрюли, Ирина подлила молока, бросила кусок масла и принялась давить пюре.

– Бедная Аврора, она ведь уже была достаточно взрослая, когда ей поменяли имя, – вздохнула Гортензия Андреевна. – Да если бы только имя, ей ведь пришлось жить в родной стране как шпионке. Все время оглядываться, скрываться от знакомых… Рассказывать в новой школе о себе небылицы, как она росла в деревне, когда всю жизнь провела на соседней улице. Не всякий взрослый выдерживает такое давление. Интересно, а мужу и сыну она рассказала правду или унесла тайну своего происхождения в могилу? Ну, муж-то ладно, а сын так и не узнает, что он потомок не прочно забытого советского писателя, хотя, похоже, и очень достойного человека, а обрусевшего немецкого аристократа?

– Чернов, наверное, был в шоке, когда открылось завещание, – усмехнулась Ирина, – не часто родители жены делают такие царские подарки.

– Не думаю, Ирочка, что он сильно удивился. Сестра сказала, что Виталий буквально обожал зятя. Чуть ли не больше дочери любил, потому что видел в нем себя. Чернов тоже парень от сохи, тоже воевал, тоже выдвинулся по партийной линии. Одно лишь отличие – Горбатенко просто отдалился от семьи, а у Чернова всю родню вырезали немцы. Горбатенко часто говорил, что Илья заменил ему умершего при рождении сына, а он, как мог, старался заменить ему отца. Он очень гордился Авророй и ее мужем, и все повторял «наши дети лучше, чем мы», мудрое выражение, которое, увы, редко услышишь от стариков.

Дурацкие настенные часы в виде лягушки, которые нельзя было затолкать подальше на антресоли, ибо подарок мамы на день рождения, и вообще красота неимоверная, показали половину восьмого.

Пора кормить Егора с Володей, не дожидаясь супруга и повелителя.

Ирина быстро закинула сосиски вариться, накрыла на стол и позвала детей мыть руки.

Володя любил есть сам, орудуя ложкой неторопливо, но аккуратно, и Ирина, глядя, как серьезно сын расправляется с пюрешкой, представляла, как из него вырастет, может быть, немножко тугодум, чуть-чуть медлительный, но ответственный и внимательный товарищ. Как он сейчас сидит в своем детском стульчике, хмуря бровки, так пожалуйста, готовый бюрократ, только подавай бумаги на подпись. А Егор – другой, сообразительный, но нервный и рассеянный мальчик. В серьезных делах на него можно положиться, но он любит помечтать, унестись на крыльях фантазии в какие-то выдуманные миры. Недаром даже сейчас у него книжка на коленках, и сам он, кажется, пробует писать. Ходит в музыкальную школу и на шахматы, а вдруг настоящий талант у него к сочинительству?

Ладно, кем бы ни выросли дети, лишь бы были счастливы. Двадцатый век с его героическими и сломленными людскими судьбами близится к концу, и прав был забытый сталинский писака, наши дети лучше, чем мы, и построят новый мир лучше нашего.

Внезапно в голове забрезжило смутное воспоминание. Вот она сидит на старой квартире под клетчатым пледом, плачет и перебирает потрепанные листы с бледной машинописью… Откуда это вдруг всплыло?

Ирина нажала на виски кончиками пальцев.

– Что с вами, Ирочка? Голова болит? – встрепенулась Гортензия Андреевна.

– Нет-нет, все в порядке.

– Точно?

– Абсолютно! Кое-что проясняется просто в голове. Сейчас, подождите секунду…

Ирина закрыла глаза, еще до конца не понимая, почему так необходимо вызвать к жизни это одновременно и назойливое и строптивое воспоминание.

Плачет она под клетчатым пледом, стало быть, это еще первый брак, ибо это красивое шерстяное одеяло муж унес с собой в новую жизнь. И к самиздату она после развода не притрагивалась. Отчасти потому, что муж доставал его по своим каналам, но главное, она повзрослела и стала понимать, что в один прекрасный день на скамье подсудимых может оказаться человек, чья вина будет состоять только в том, что он читает те же самые запрещенные тексты, что и она. Вероятность этого далеко не равно нулю, поэтому ей, чтобы сохранить беспристрастность, главное качество судьи, следует отказаться от нелегальной литературы.

Плакала она, наверное, потому, что брак трещал по швам, а она не хотела этого знать. Это ясно, но почему память упорно подсовывает ей страницы самиздата? И почему именно сейчас…

Володя доел, торжественно сказал «спасибо» и так сложил ладошки, что Гортензия Андреевна умилилась и взяла его на руки.

Егор рассеянно поблагодарил, встал и пошел к себе, как бы пряча книгу, а старушка с Ириной как бы этого не замечали.

– Есть! Вспомнила! – закричала она, убрав тарелки в раковину. – Гортензия Андреевна, я ведь знаю эту историю!

– Какую?

– Вот всю вот эту, что вы мне только что рассказали. Простой парень в госпитале полюбил сестру милосердия благородного происхождения, но они не могли быть вместе из-за сословных предрассудков, и потому что он был рьяный коммунист, а она совсем наоборот. Потом она думала, что он сгинул в мясорубке войны и вышла за царского офицера средних лет, а когда парень вернулся, то отказалась ради него рвать святые узы брака. В результате они всю жизнь любили друг друга на расстоянии, а когда чекисты расстреляли ее вместе с мужем, парень забрал к себе их дочку и воспитал как свою. Ну что? – приосанилась Ирина. – Найдите, как говорится, пять отличий! Не исключено, что сестра Горбатенко просто подшутила над вами, пересказав содержание самиздатовского романа.

– Да? И как он назывался? Кто автор?

Ирина нахмурилась:

– Автора я точно не помню. Какое-то простое имя, то ли Николай Петров, то ли Петр Иванов. В любом случае не настоящее, сами понимаете. А назывался… А! Вспомнила! «Есть в мире сердце, где живу я»! Такое вот заглавие. Там сюжет был почти в точности такой, как вы рассказали, только романтики побольше. Когда я читала, мне показалось, что это в какой-то степени вольное продолжение «Дубровского». Только у Пушкина князь Верейский сластолюбивый старый бездельник, а в том романе герой был благородный человек.

– Тогда уж скорее «Евгения Онегина».

– Ну да, точно. Слушайте, так увлекательно было написано…

– Могу себе представить.

Володя завозился на руках у Гортензии Андреевны, устраиваясь поудобнее. Иногда Ирина немножко ревновала его к старушке.

– Я прямо плакала, а первый муж надо мной потешался. Видите ли, я такая тупая, что не в силах одолеть великий «Архипелаг Гулаг», зато ручьем проливаю слезы над сопливым бульварным романом, где сталинские репрессии показаны недостоверно и только для антуража.

Гортензия Андреевна поджала губы:

– При всем уважении, Ира, «Архипелаг» тоже не эталон исторической точности.

– Так именно! Но речь не об этом. Я к тому, что ходил по рукам такой роман, а может, и сейчас ходит, книга-то дико интересная. Возможно, она когда-то попала к сестре Горбатенко…

– И что, Ирочка?

– И бабульке захотелось покрасоваться перед вами, рассказывая вымышленную историю, хоть на секунду поверить, что такие интересные вещи действительно имели место в ее жизни.

– Н-да? И представить себя в нехорошем свете? Уж поверьте мне, дорогая, если бы моя собеседница фантазировала, то она первая вырвала бы девочку из рук чека и уж точно спасла бы ее от голода в блокадном Ленинграде. Я думаю, все гораздо проще: вы читали книгу, написанную непосредственным участником событий, то есть Виталием Горбатенко.

Ирина засмеялась:

– У него твердое алиби. Фирменный чугунный стиль.

– Ира, это совершенно разные вещи, если хотите, два разных ремесла, – писать для публикации и писать в стол. Я думаю, Горбатенко был талантливый человек, но слишком много творческой энергии уходило у него на то, чтобы обходить острые углы и вообще не замечать огромный пласт реальности, находящийся прямо у него под носом. Невероятно трудно описывать не жизнь, а представление о жизни, причем не свое собственное, а чье-то чужое, спущенное сверху. А когда работаешь искренне, для себя, это совсем другое дело.

– Да-да, особенно когда пишешь одновременно клевету на советский строй и чистосердечное признание в подделке документов. Прямо изо всех сил стараешься осветить свое преступление во всех деталях. Нет, Гортензия Андреевна, с большими оговорками я могу еще поверить, что писатель Горбатенко создал это произведение, но что старый большевик Горбатенко позволил рукописи покинуть пределы своего письменного стола… Нет, нет, и еще раз нет.

– Что ж, логично, – нехотя согласилась старушка, – когда ты всю жизнь прожил в обществе, где тебя за неосторожно сказанное слово сажают в лагерь или психушку, не станешь раскидывать по всему городу клеветнические произведения, порочащие советский строй. Ведь тот роман порочил?

– Не то слово! В плане антисоветчины эта штука была сильнее, чем «Фауст» Гёте, – усмехнулась Ирина. – Если «Архипелаг» просто пугал как сборник страшилок и взятой с потолка статистики, то там читатель погружался в текст с головой и буквально переживал вместе с героями весь ужас репрессий. Горбатенко вроде умер в начале семидесятых?

Старушка кивнула.

– Насколько я помню, время было душное, оттепель кончилась, а гласность еще не изобрели. Только-только прошел процесс Даниэля и Синявского, а Виталий был не просто дядя с улицы, а достойный член Союза писателей, и прекрасно знал всю их грязную кухню. Он не мог не понимать, что если вскроется его авторство, то серьезные проблемы возникнут не только у него самого, но и у горячо любимого зятя и у приемной дочери.

– Ах, Ира, – Гортензия Андреевна грустно улыбнулась, – потребность рассказать правду у человека очень сильна, особенно на закате его дней.

* * *

Прошла неделя, а Сашино состояние почти не изменилось. Олеся ездила к нему каждый день к восьми утра. В это время у медиков начинался рабочий день, и ей не приходилось подолгу ждать под дверьми реанимации, чтобы отдать свежую порцию протертого супа и компот. Она немножко познакомилась с персоналом, знала, кто добрый, кто суровый, какой врач подробно расскажет о состоянии пациента и подбодрит, а какой хмуро бросит «без перемен» и пойдет себе дальше.

Самое трудное испытание – сообщить детям о болезни отца – было пройдено. Олеся сказала им, что приезжать пока не нужно, состояние стабильное, а в реанимацию все равно не пускают, но втайне надеялась, что дочь ослушается и все-таки примчится поддержать мать. Сына на службе не отпустят, а дочь могла бы приехать без особых проблем. А может, и нет, может, у нее ситуация такая, что не вырваться, она взрослая, и докладывает матери далеко не обо всем.

А если уж быть совсем честной самой с собой, то надо признать, что поддержка ей не нужна. Она знает, что делать, и справляется сама.

Теперь Олеся снова вставала в половину шестого, как раньше, когда нужно было покормить завтраком и собрать в школу и на службу всю семью.

Протирая суп через сито, она вспоминала те времена, когда готовила не для умирающего в реанимации человека, а для здорового мужчины и двух счастливых детей. Как варила манную кашу в двух разных кастрюльках, в одну из которых добавляла какао, а потом выкладывала на тарелки попеременно то из одной то из другой, чтобы получались концентрические круги. Дети обожали эту кашу и называли зеброй.

Олеся улыбалась, потому что этих воспоминаний у нее никто отнять не мог.

После работы она шла домой и садилась за учебники. Наука давалась нелегко, но, пролистав программу, Олеся поняла, что штурмовать вершины знаний придется не от самого подножья. Она, конечно, не помнила сам предмет, но помнила, что когда-то его учила, а это уже кое-что.

Занятия так увлекали, что она забывала о том, что муж лежит в реанимации и борется со смертью. Правда, ее быстро возвращала к реальности Вика, которая звонила каждый день и так напористо плакала, что Саше не становится лучше, будто Олеся была в этом виновата.

Приехав в субботу утром, она сразу поймала возле дверей уже знакомую нянечку. Женщина показалась ей доброй и отзывчивой, поэтому Олеся спросила, нельзя ли хоть на секундочку повидать мужа.

– Да он все равно в коме, – отмахнулась нянечка, – но если хотите, пойдемте, поможете перестелить.

Олеся кивнула, и ее провели в узкий тесный коридорчик, где дали накинуть белый халат с завязками вместо пуговиц и желтыми пятнами по подолу, о происхождении которых она старалась не думать.

Войдя в палату, Олеся огляделась и не узнала мужа среди неподвижно лежащих людей с трубками во рту.

– Перестилайте давайте, и я уже капать буду, – сказала медсестра, с грохотом провозя мимо тележку с пузатыми аптечными бутылками.

– Ну давай, – нянечка точным движением стянула с койки одеяло, и Олеся увидела тело своего мужа, единственного мужчины, с которым была близка.

– Да, сейчас, – сказала она хрипло, – что делать?

– Сил в тебе, конечно, что в воробье, – засмеялась санитарка, – ну держи хоть, пока я простыню подберу.

Олеся послушно взяла мужа за плечо и бедро. Тело было не то чтоб неживое, а какое-то резиновое.

Неужели это тот юноша, с которым она, замирая от страха и любви, легла в постель первый раз, и ложилась двадцать пять лет, не замечая, как тело его тяжелеет, грудь зарастает жесткой шерстью, руки покрываются сетью вен… И все эти годы она думала, что в темноте спальни для него тоже остается юной девушкой, испуганной, но решительно доверившей ему себя.

Она понимала, что время безжалостно, знала, что оба они стареют, но почему-то ей казалось, что те юноша с девушкой и любовь, соединившая их, не исчезли бесследно, не растворились в прошлом, а продолжают жить внутри их объятий и останутся вместе с ними, пока они живы.

Объятия разомкнулись, и все исчезло. Погас свет юной любви, и осталось только тело, тяжелое и беспомощное, не способное даже самостоятельно дышать, и не чувствующее ее прикосновений.

– Теперь на другой бок перекати, – сказала нянечка.

Олеся послушалась, и рука Саши, оказавшаяся сверху, упала, как плеть.

– Аккуратнее!

– Да-да, извините.

– Ну всё. Пододеяльник-то сумеешь заправить?

Заверив, что постарается, Олеся суетливо стала засовывать в сероватый ситцевый мешок с такими же подозрительными пятнами, как у нее на халате, холодное байковое одеяло.

Подошел врач, высокий бородатый мужчина лет сорока.

– Не пугайтесь, – сказал он мягко, – через пару деньков экстубируем вашего мужа и побреем. Есть такая верная примета, что когда мужчина чисто выбрит, то он быстрее начинает поправляться.

– Да? – Олеся только сейчас заметила, что щеки Саши покрыты неопрятной щетиной с сильной проседью, – вы думаете, он поправится?

Врач пожал плечами:

– Сложный вопрос. Выживет – да, а насчет всего остального не могу ручаться.

– Понимаю…

– Вижу, вы женщина сильная, – врач повел ее к выходу, аккуратно взяв за локоть, – поэтому не стану морочить вам голову напрасными надеждами, а скажу прямо. Точных прогнозов мы никогда не даем, и чудеса в нашей работе случаются, но вы готовьтесь к тому, что ваш муж останется глубоким инвалидом.

В глубине души Олеся и так это знала, но все же, впервые произнесенные вслух, слова врача так потрясли ее, что она забыла снять халат, так и прошла в нем до самого гардероба.

Хорошо, что гардеробщица оказалась любезной бабулей, обещала передать казенное имущество, потому что до начала первого урока оставалось всего сорок минут, и возвращаться было уже нельзя.

По дороге Олеся, мысленно подгоняя будто назло еле плетущийся трамвай, недоумевала, с каких это пор она сделалась сильной женщиной. Всегда была в лучшем случае глупышкой не от мира сего, и вдруг такое. Ничто не предвещало… Или каждая женщина становится сильной, когда в ее душе умирает любовь?

Она неслась от остановки, несмотря на гололед, и успела за три минуты до звонка, но завуч, бросив неодобрительный взгляд на ее раскрасневшееся лицо и выбившиеся из гладкой прически пряди, приказала ей зайти на большой перемене.

«Была б спина, будет и вина» – Олеся не сказала этого вслух, но очень громко подумала, и побежала в актовый зал учить третьеклассников основам кадрили.

Она полагала, что распекать за попытку опоздания ее будут в учительской, при всем честном народе, но завуч неожиданно пригласила ее в свой крохотный кабинетик, в котором сама бывала от случая к случаю.

– Олеся Михайловна, – начала она торжественным тоном, – как вы смотрите на то, чтобы взять на себя новую педнагрузку?

– Положительно, в принципе, – спокойно ответила Олеся, и сама удивилась звучанию своего голоса. – А вы в старших классах хотите ритмику ввести?

– Да господи, как вам такое только в голову пришло! – завуч расхохоталась. – Еще танцам обучать этих коней, благодарю покорно.

– Тогда на продленке открыть секцию хореографии?

– Идея хорошая, но нет. Я предлагаю вам принципиально новое поле деятельности. ЭПСЖ.

– Что, простите? – Олеся напряглась, пытаясь осмыслить незнакомую аббревиатуру.

– ЭПСЖ. Этика и психология семейной жизни. Новый предмет в старших классах.

– Но я не знаю…

– Никто не знает, – отрезала Зоя Семеновна, – однако требуют. А вы, Олеся Михайловна, на мой взгляд, идеальный кандидат. Вы ладите с детьми, они вам доверяют, значит, говорить на разные деликатные темы вам будет легче, чем многим другим.

– Вы мне льстите, – поспешно вставила Олеся.

– Констатирую факт. А самое важное, что у вас самая низкая педнагрузка во всем коллективе, а это плохо. На вас косо смотрят, завидуют, ну и вообще ваше привилегированное положение оказывает разлагающее воздействие на некоторых несознательных коллег.

Напоминать, что она отрабатывает все часы, отведенные в расписании на ритмику, а выше головы не прыгнешь, было бесполезно, и на всякий случай Олеся покаянно вздохнула.

– Ну и, положительный момент, – завуч улыбнулась, – часы будут дополнительно оплачены, а вам, насколько я понимаю, в вашем положении сейчас не помешают дополнительные деньги, пусть и небольшие.

Тут следовало осадить наглую бабу, сказать, что денег достаточно и вообще не ваше дело, но вместо этого Олеся призналась:

– Да, вы правы, сейчас у меня каждая копейка на счету. Меня другое смущает…

– Если вы о поступлении в институт, – завуч строго посмотрела на нее, – то у нас многие учителя получали диплом без отрыва, так сказать, от производства, и ничего. Все успевали. Не бойтесь, Олеся Михайловна, мы вам поможем в этом вопросе, потому что сами заинтересованы в кадрах с высшим образованием.

– Но…

Завуч остановила ее своим фирменным движением ладони:

– Подумайте, Олеся Михайловна. Время еще есть. Только я вас попрошу учесть, что я ни к чему вас не принуждаю. Вы сможете отказаться совершенно добровольно. Вовсе не обязательно беспокоить ГорОНО по столь ничтожному вопросу. Просто скажите «нет».

Олеся нахмурилась, не понимая, о чем речь.

– Да я там никого и не знаю, – пробормотала она.

– О, неужели?

– Ну да.

– А кого же вы тогда просили поставить меня на место?

– Что?

Завуч встала, взяла со стола свою любимую указку и несколько раз хлопнула ею по собственной ладони, будто проверяя, сподручно ли будет этим инструментом перетянуть Олесю по спине:

– Не стройте из себя девочку-припевочку.

– В мыслях не было, – заверила Олеся, все еще не понимая.

– Когда вы пришли к нам работать, то сами вызвались сопровождать детей на спортивные соревнования, помните?

Олеся кивнула.

– Подчеркиваю, сами.

– Да, конечно, – она улыбнулась, такой это был хороший день. Тогда они с Вихровым повезли команду малышей в соседнюю школу на «Веселые старты». Олеся чуть не сорвала тогда голос и не сломала каблук, так болела за свою команду. Дети выступали хорошо, слаженно и с удовольствием, и жюри попалось мудрое, немножко подсуживало, но распределяло так, чтобы каждая команда оказалась первой в каком-то состязании, и в результате никто не проиграл. Прекрасный выдался денек, и она пришла домой взбудораженная от радости, взахлеб рассказывала Саше, как здорово чувствовать себя нужной и полезной, и не могла дождаться, когда снова поведет ребят на какое-нибудь мероприятие. Но больше ее никогда не звали.

– Тогда тоже не обязательно было жаловаться на меня в ГорОНО.

– Я не жаловалась, – проблеяла Олеся, чувствуя себя полной дурой.

– Да? А почему же мне тогда позвонили и угрожали увольнением, если я еще хоть раз посмею вас о чем-то попросить? Очень доходчиво, знаете ли, объяснили, кто такая я и кто такая вы.

Олеся потупилась. Что тут ответишь? «Это не я, это муж»? Детский сад какой-то.

Саше не нравилось, что она вышла на работу, он сразу стал жаловаться, что дом заброшен, беспокоился, якобы «училки» плохо на нее влияют, будучи в основной своей массе старыми девами и разведенками, пропагандируют мужененавистничество, они тупые, ограниченные и скучные, и она оглянуться не успеет, как в этой кислой среде сама заржавеет.

Потом, правда, фонтан претензий иссяк, Олеся решила, что он смирился с ее работой, обрадовалась, и невдомек-то ей было, дуре, что Саша просто нашел новую женщину.

Но ей в голову не могло прийти, что муж выдавливает ее из коллектива и с другой стороны тоже, всеми правдами и неправдами настраивая сослуживцев против нее.

– Итак, Олеся Михайловна, я надеюсь, что мы решим вопрос между собой, не привлекая руководство. Нет значит нет, буду искать кого-нибудь со стороны.

– Зоя Семеновна, можете мне не верить, но я правда не жаловалась в ГорОНО, – прошептала Олеся, чувствуя себя старшеклассницей, застигнутой за курением в туалете, – наоборот, я переживала, что вы мне больше не поручаете никуда детей сопровождать.

Завуч пожала плечами:

– Что ж не спросили?

«Что-что… Муж говорил, вы все злобные старые курицы, которые до обморока мне завидуют, вот что». Ответить так, конечно, был не вариант, и Олеся только покаянно вздохнула.

– В общем, думайте, Олеся Михайловна.

– Я бы с радостью, правда, но только имею ли я право учить детей, если сама не справилась?

Кинув на нее хмурый взгляд, завуч снова похлопала указкой по ладони и поплотнее закрыла дверь.

– Вы о своем разводе?

Олеся кивнула.

– Что ж… – задумчиво продолжала Зоя Семеновна, – но общий стаж семейной жизни у вас очень приличный. Наверняка за эти двадцать пять лет вы научились чему-то полезному, да и отрицательный опыт – тоже опыт. Если у вас не вышло, но вы поняли, как не надо, и передали это по эстафете следующему поколению, то вы не потерпели поражения.

– Спасибо на добром слове.

– И вообще не исключено, что вы как раз все делали правильно. Бывает так, что мужья уходят от хороших женщин, и это, наверное, самое главное, чему надо учить девочек на этих уроках. Мужчина какой-никакой, а человек, обладает свободой воли, значит, как ни старайся, а ты не можешь его полностью контролировать. А раз не существует стопроцентного контроля, то стопроцентной вины тоже быть не может, – завуч усмехнулась, – знаете, как говорят – «в ссоре всегда оба виноваты»? Так в нынешнее время для мужчин она должна звучать «виноват и ты тоже», а для женщин «виновата не только ты». И если вы на уроках ЭПСЖ донесете детям эту простую мысль, это уже будет большой шаг вперед.

* * *

История Ксении-Авроры, наслоившись на яркие воспоминания о самиздатовском тексте, не отпускала Ирину. Снова и снова она думала о том, какие суровые испытания выпали на долю этой женщины, и все же они не смогли стереть с ее лица добрую улыбку. Что бы ни было на душе у Ксении-Авроры, ясно одно – она не ожесточилась. Злые люди не смотрят так ласково и весело на студентов, неумело прячущих за спинами винные бутылки.

Вот судьба, пережить тридцать седьмой год, потом блокаду, и погибнуть от руки собственного мужа… Или нет? Если учесть, что по завещанию Горбатенко владельцем всего становился Чернов, а наследство не считается совместно нажитым имуществом и не делится при разводе, то мотив преступления становится куда менее очевидным. Или Чернов такая тонкая натура, что ему проще убить жену, чем кинуть? С другой стороны, в жизни гораздо чаще происходят спонтанные преступления, чем тщательно продуманные. Ксения-Аврора погибла случайно, в пылу ссоры, а Чернову просто повезло удачно спрятать труп, вот и все.

Если учесть, что люди они были уже немолодые, то у Черновой от волнения, вызванного случайной встречей с любовницей и ссорой с мужем, мог случиться, например, инфаркт, а Илья Максимович решил, что это он ее так неудачно толкнул, запаниковал и поспешил избавиться от тела. Гадать можно бесконечно, точно так же как строить предположения, какой черт дернул Виталия Горбатенко пустить свой крамольный роман гулять по тайным тропкам самиздата, которые ведут когда к славе, а когда на зону или в психбольницу.

По-человечески понятно, когда ты к концу жизни сознаешь, что оставляешь человечеству сто томов нечитаемой словесной массы, хочется закрепиться в памяти потомков чем-нибудь по-настоящему интересным, чтобы единственное живое дитя твоего таланта жило в людских сердцах, а не задохнулось в наглухо запертом ящике письменного стола. Но это понятно и извинительно сейчас, в эпоху гласности и неотвратимо наступающей свободы слова, а пятнадцать лет назад ставки были слишком высоки. Пусть Горбатенко сам готов был сесть в тюрьму, лишь бы его книга увидела свет, но платить жизнями дочери и зятя ради шаткой славы в узких кругах диссидентов… Нет, слишком высокая цена. В те годы Илью Максимовича совершенно точно выкинули бы с партийной работы, а Авроре вымотали бы всю душу за жизнь по поддельным документам. Заодно и деревенскую сестру бы зацепили, будь она еще жива.

Нет, Виталий не с Луны свалился, и не прилетел из какой-нибудь Швейцарии, он всю жизнь провел в Советском Союзе и прекрасно понимал, что при Сталине любой случайно выбранный абзац его книги тянул на расстрел, а при Брежневе – на психушку. И он был не такой дурак, чтобы хрущевская «оттепель» усыпила его бдительность.

Разве что он тщательно замел следы, анонимно подбросил рукопись, например, в районную библиотеку. Нет, тоже бред. Подставлять библиотекарш ради того, чтобы никогда не узнать о судьбе своего произведения, нерезонно. Игра не стоит свеч.

Наконец после нескольких дней бесплодных размышлений и ничем не подкрепленных гипотез Ирина сообразила, что повторное знакомство с текстом книги могло бы немного прояснить ситуацию. Вдруг, если прочесть роман уже не как роман, а как правдивые мемуары, там найдется ключик к исчезновению Ксении-Авроры?

Только где взять текст, большой вопрос. Кирилл со своими индивидуально-трудовыми заморочками окончательно отдалился от верных товарищей-неформалов, да и романы в их тусовке особой популярностью не пользовались. Там в ходу была музыка, пластинки, магнитофонные записи, в крайнем случае, стихи, а проза – это для слабаков.

Бывший муж вертелся в диссидентских кругах, имел доступ к самиздатовским материалам, но Ирина не обратилась бы к нему даже ради спасения жизни.

А больше у нее нет знакомых, у которых можно попросить запрещенную литературку, не навлекая на себя подозрений в стукачестве.

Что ж, за неимением гербовой пишут на простой. Другими словами, если невозможно достать запрещенную книгу Виталия Горбатенко, обратимся к разрешенной.

Приняв это решение, Ирина самодовольно улыбнулась. Втайне она гордилась своей начитанностью, умением чувствовать текст, и полагала, что сумеет, сравнив несколько страниц Горбатенко со своими воспоминаниями от самиздатовского романа, определить, мог Виталий быть его автором или нет.

Кроме того, о чем бы ни писал автор, какие бы идеи ни воспевал, его личный опыт все равно прорывается на страницы книг. Горбатенко обязательно, пусть косвенным образом, пусть не желая того сам, где-то должен был проговориться в тексте.

Отведя Володю в садик, она заглянула в районную библиотеку. Молодая сотрудница с пышным начесом и в блузке с могучими плечиками явно слышала фамилию Горбатенко впервые в жизни, а призванная на помощь коллега постарше долго морщила лоб и наконец сказала, что да, вроде был такой автор. Можно поискать в книгохранилище или, на худой конец, заказать в обменном фонде, но это потребует времени. Провожая Ирину, они переглянулись, видно, сочли ее желание почитать Горбатенко странной причудой беременной женщины, вроде поедания селедки с вареньем или штукатурки.

Ирина собралась было домой, но, уже повернув во двор, внезапно вспомнила, что на работе ее ждет премия, начисленная уже после выхода в декрет. Возможно, не премия в полном смысле этого прекрасного слова, а бухгалтерия просто произвела перерасчет, но в сейфе общественного кассира лежат ее кровные тридцать пять рублей, о чем она в размышлениях над делом Черновой совсем забыла.

Она решительно двинулась к метро, благо, за то время, что она провела в библиотеке, час пик уже миновал. Сесть в вагоне, конечно, не получится, граждане очень редко уступают места по собственной инициативе, а поднимать их у Ирины нахальства не хватает, но и давиться в людской каше не придется.

Спускаясь по эскалатору, Ирина задумалась, как по этим несчастным тридцати пяти рублям хорошо видно, насколько изменилась ее жизнь. Кто бы ей, матери-одиночке без алиментов, пять лет назад сказал, что наступит время, и она о такой гигантской сумме просто-напросто забудет, Ирина бы пальцем покрутила у виска.

По инерции тех тощих лет она все еще старается жить экономно, но объективно у них очень состоятельная семья. Сейчас бюджет немножко просядет из-за декрета, но все равно благодаря Кириллу они живут немногим хуже, чем, например, те же Черновы. А если у мужа все получится, то они станут по-настоящему богаты. Интересно, каково это, когда у тебя денег больше, чем ты можешь потратить, ни в чем себе не отказывая? На каком этапе наступает пресловутое пресыщение, о котором так долго говорили большевики? Что чувствуешь, когда живешь качественно иначе, чем твои менее удачливые родственники и друзья? Раньше все было понятно: есть каста номенклатуры, а есть простые люди, народные массы. Последние живут примерно одинаково, выделяются, конечно, как изюминки в булке, особо трудолюбивые и положительные рабочие, и, наоборот, отпетые алкаши, выносящие из дома последнюю тряпку с целью опохмелиться, но уравниловка делает свое дело, разница в благосостоянии между первыми и вторыми приличная, но не принципиальная. Первый своим упорным трудом не заработает несметных богатств, но и алкаш никогда не сдохнет с голоду под забором, и дети его не пропадут.

У номенклатурщиков система устроена немного посложнее, там четкая сетка: если ты первый секретарь, тебе положена такая дача, а если второй – этакая. Директор завода ходит в закрытый распределитель на второй этаж, а его зам – на третий. Ну и так далее.

Касты эти почти не перемешиваются, редко кому из народа удается попасть в закрытое сообщество его слуг, разве что благодаря удачной женитьбе, исключительному таланту или исключительной же беспринципности. А надежнее всего, когда сочетаются все три фактора.

В целом же люди понимают, что всяк сверчок знай свой шесток, и привыкли к сословному устройству общества, от которого, в сущности, не успели толком отвыкнуть после семнадцатого года. В конце концов, лучше быть холопом и спать спокойно, чем свободным человеком, каждую ночь ожидающим черного воронка.

Свободный рынок все это изменит, появятся люди, богатые благодаря собственным трудам и удаче, а не потому, что они родились в семье, чьи предки лучше других славили Ленина. Готово ли общество к такому расслоению?

Ладно общество, а она сама? Как примет успех Кирилла или его разорение, ибо такое явление тоже частенько случается в капиталистическом мире?

Ирина размечталась, представляя себе будущую роскошную жизнь, когда Кирилл сделается магнатом решеток и оград. Воображение рисовало картины из фильма «Война и мир», мраморные лестницы, лепнина с золотыми завитушками, амурчики по стенам и лакеи в белых чулках, склоняющиеся в полупоклоне. У детей строгая гувернантка, по дому снуют горничные, а сама она возлежит в изящной позе на козетке (если, конечно, именно так называется странный неудобный диванчик, часто изображаемый на портретах светских дам) и, обмахиваясь веером, дает повару распоряжения относительно обеда, наблюдая в окно, как Кирилл гарцует на породистом арабском скакуне.

Тут она расхохоталась, кажется, напугав соседей по вагону. Черт возьми, у нее даже нет собственной мечты, которую можно купить за деньги, одни только чужие картинки!

Своя яхта? Ходить под парусом в солнечный день, дышать соленым ветром? Хорошо, приятно, наверное, но тоже подсмотрено в каком-то заграничном фильме.

От денег ей нужно только самое основное: чтобы вся семья хорошо питалась, жила в просторном помещении, добротно и красиво одевалась, ну и чтобы всегда было что положить в конвертик для поступления детей в хороший институт и доктору, чтобы в случае необходимости лечил не по социалистическим нормам, а просто хорошо. Плюс на мелочи всякие, чтобы если хочет сын велосипед, то купить велосипед, а не объяснять, что велосипед ему хотеть нельзя.

Это нужно, а все, что сверху, не сделает ее счастливее. Не потому, что зелен виноград, а на практике проверено. Кирилл в последнее время балует ее, например, после одного крупного заказа подарил бриллиантовый браслет, о котором она мечтала. Ну как мечтала… Просто заметила, какой красивый браслет лежит на витрине в ювелирном магазине, и подумала, как было бы хорошо и даже крайне необходимо заполучить его себе. Казалось, что Ирина без браслета и Ирина с браслетом – это две совершенно разные ипостаси. Цена на драгоценную безделушку была установлена совершенно конская, а оставаться Ириной без браслета казалось невыносимым, и она решила стать Ириной с несбыточной мечтой о браслете.

А потом Кирилл взял и подарил, просто так, без повода. Хотел доставить ей радость, а она поняла, что в жизни не изменилось абсолютно ничего. Искреннего восторга хватило секунд на десять, а на следующий день она просто забыла, что мечта сбылась и теперь она Ирина с браслетом.

Так, может быть, социалистическая система по-настоящему справедлива и прогрессивна? Ведь лучше, когда все люди гарантированно счастливы, то есть довольны в материальном плане, чем единицы ценой разорения людей потребляют все больше и больше роскоши, даже не получая от этого большого удовольствия?

Этот животрепещущий вопрос она осмыслить не успела, потому что увидела перед собой массивную дубовую дверь и поняла, что крылья мечты принесли ее на родную работу.

Коллеги ей обрадовались, но Ирина знала, что у них по горло своих дел и тратить драгоценное время на праздношатающуюся беременную женщину никому не хочется, поэтому она быстро забрала свои кровные денежки, расписалась в ведомости, и собралась на выход, но тут появился Павел Михайлович, нежно взял под локоток и потащил к себе в кабинет, как паук из стихотворения «Муха-цокотуха».

– Как вы, Ирочка? Как здоровье?

– Тьфу-тьфу, жаловаться не на что.

Павел Михайлович усадил ее на диванчик в углу кабинета:

– Как вам отдыхается в декретике?

Ирина насторожилась:

– А вы хотите меня снова вызвать в судик? И посадить в очередной легенький процессик?

Председатель засмеялся:

– Что вы, что вы, боже упаси! Просто волнуюсь за вас и надеюсь, что разлука наша продлится ровно столько, сколько положено по закону, и ни секундой больше.

Ирина заверила, что тоже так планирует.

Павел Михайлович взглянул на нее с умилением.

– Надеюсь, вы при первом удобном случае навестите нас и познакомите меня с маленьким бандитом, по милости которого я на целый год лишаюсь лучшего своего сотрудника.

– Или с бандиткой.

Он покачал головой:

– Не-а. Мальчик будет.

– Откуда вы знаете?

– Да уж глаз наметан за долгую жизнь. Кстати, о возрасте, из-за старческого маразма забыл вам сказать, что мне звонил Чернов и не просил передать вам благодарности, потому что, согласитесь, в его ситуации это звучало бы несколько двусмысленно, но выражал огромное восхищение. Назвал вас железной рукой в бархатной перчатке, и сказал, что на партийной работе крайне необходимы такие кадры, как вы. Особенно в нынешнее непростое время.

Ирина поморщилась:

– Спасибо, ему, конечно…

Председатель вдруг посерьезнел и внимательно посмотрел ей в глаза:

– Я знаю, что вы думаете, Ира. Так вот оставьте эти мысли.

Она пожала плечами:

– Павел Михайлович, я вынесла нужное решение, какие еще ко мне вопросы?

– Никаких, Ирочка, просто мне грустно оттого, что вы считаете убийцей хорошего человека. Вы же такая внимательная, всегда доискиваетесь до сути дела, пусть даже в ущерб себе, а тут вдруг заняли самую обывательскую позицию. Разрешите напомнить вам известную пословицу, как сто кроликов не образуют лошадь, так и сто подозрений не превращаются в одно доказательство.

Не стоит спорить с непосредственным начальником, даже если ты в декрете, но Ирина вдруг вскинулась неожиданно для себя самой:

– Все это очень мило, Павел Михайлович, только если бы на месте Чернова оказался слесарь дядя Вася, то, чтобы отправить его в колонию, никакая лошадь не потребовалась бы. На паре кроликов прекрасно туда поехал бы, и никто слова против не сказал.

Председатель грустно улыбнулся:

– Что ж, это не очень комплиментарная оценка нашему правосудию и системе в целом, когда довлеет стереотип, что если высокопоставленного человека отпустили за недоказанностью, то он стопроцентно виноват. Что скрывать, телефонное право сильнее права обычного, но конкретно за Чернова я готов поручиться.

Ирине было уже море по колено:

– Вы меня простите, пожалуйста, но ваш хороший друг – это не алиби.

– А он мне и не друг. Если честно, Ирочка, я с Черновым знаком в основном через его сына.

Она выпрямилась, недоумевая, что может связывать сельского алкаша и уважаемого юриста.

– Ах, Ирочка, когда вы в деревне пасете толпу буйных внуков, то поневоле познакомитесь с местным фельдшером и по совместительству многодетным отцом. У нас дом в Копорье.

– Ах вот как. И что же сын?

– О, Леха прекрасный парень.

Ирина нахмурилась:

– Леха? Насколько я помню материалы дела, у него инициалы И.И.

– Все правильно. Илиодор Ильич, он же Леха, он же Лелик, – Павел Михайлович вздохнул, – не повезло, конечно, парню с именем, видимо, с сильного похмелья отец его в загс регистрировать ходил.

Что ж, еще один довод в пользу того, что Аврора Чернова действительно Ксения фон Таубе. Просто так на ровном месте столь архаичных имен детям не дают. Явно она хотела единственным доступным ей образом увековечить память своего настоящего отца. И, кстати, очень косвенный, но все же довод, что Чернов знал правду о жене, иначе как она продавила такое жуткое имечко для сына и наследника. Нереально. Вот родит она дочку, а Кирилл скажет: «Будет у нас Секлетинья Кирилловна. Почему? А просто я так хочу. Имя благозвучное». Допустит она такое? Нет, конечно. Но если вдруг выяснится, что так звали обожаемую бабушку… Ирина содрогнулась. Нет, будем надеяться, что не придется выбирать между памятью о предках и издевательством сверстников.

– В общем, Лешка это прелесть, – продолжал Павел Михайлович, – вы же самого Илью Максимовича видели? Очень интересный мужчина, не правда ли?

Она кивнула.

– Ну вот, а теперь представьте его молодую копию, только в два раза моложе и в пять раз красивее. Ален Делон там рядом не стоял.

– И как же такого молодца в Копорье занесло? Если, как вы говорите, все при нем плюс папа первый секретарь крайкома. Это, знаете ли, надо сильно постараться, чтобы при таких вводных приземлиться фельдшером в Богом забытой дыре.

– Ну да, есть один нюансик. Представьте себе, как-то умудрился в семье коммуниста вырасти истово верующим человеком, даже в монастырь одно время собирался, но вот затянула мирская суета.

– Так что, Чернов сына проклял, что ли? Изгнал из отчего дома в село Копорье, чтобы себе карьеру не портить?

– А вот и не угадали, – Павел Михайлович засмеялся, – все было с точностью до наоборот. Родители сообщили юному Лелику, что вопрос веры – это его свободный выбор, на который он имеет полное право, и если у отца будут от этого неприятности, то это проблемы системы, в которой они живут, но никак не сына. Предупредили ребенка, что даже их широких возможностей не хватит протащить его в институт, если он по идейным соображениям не вступит в комсомол, а дальше пусть сам как знает. Райком ВЛКСМ налево, церковь – направо. Вообще у них семья интересная была. Муж – правоверный коммунист, жена – лютая диссидентка, православный сын и невестка-еврейка. Идеологические враги, с какой стороны ни посмотри, но прекрасно жили.

Ирина пожала плечами:

– Так уж и прекрасно.

– А вот представьте себе. Сам я с Черновыми-старшими встречался раза три, не больше, на детских днях рождения, но мне этого хватило понять, что они по-настоящему любят друг друга.

– Да?

– Представьте себе. К старости начинаешь чувствовать такие вещи, где у людей настоящая близость, а где так, взаимная каторга. Нет, может, Илья Максимович и не был ангелом по части женского пола, но жену он бы точно никогда не бросил и руку на нее не поднял.

– Павел Михайлович, при всем уважении, то что вы говорите, это тоже кролик, а не лошадь.

– И это, Ирочка, хуже всего. Порой я как представлю, в каком аду они живут эти пять лет, так ужас охватывает. Особенно Леше тяжело приходится, ведь как ни верь родному человеку, а сомнение нет-нет да и закрадется.

– И как он это переносит?

– Честно говоря, понятия не имею, – председатель достал из кармана пиджака пачку сигарет, взглянул на Ирину и с досадой засунул обратно, – вскоре после исчезновения матери он уволился и уехал вместе с семьей.

– Как это? Куда?

– На какой-то другой ФАП. Подальше от города, зато вроде бы там большое озеро и работающая церковь. Все Копорье пребывало в шоке, потому что специалист он высочайшего класса, людей буквально с того света вытаскивал. Ходили слухи, что он уволился, потому что местные власти отказались выделить ему участок под строительство дома, но я думаю, дело в другом, просто порой под гнетом неотвратимости судьбы человек начинает хаотично действовать, лишь бы только что-то делать. «Им овладело беспокойство, охота к перемене мест», сами знаете.

– И вы все эти годы с ним не общались?

– Нет. Мы ведь были просто приятели, а не близкие друзья. Честно признаться, когда мне позвонил Илья Максимович, я не сразу вспомнил, кто это такой. Ну а там уж по старой памяти обещал, что со всей возможной деликатностью и так далее.

– Надеюсь, что в этом отношении я вас не подвела, – сказала Ирина, поднимаясь с дивана.

Председатель поспешил ей помочь:

– Я рад, Ирочка, что у нас с вами состоялся этот разговор. Не знаю, удалось ли мне вас переубедить, поэтому просто хочу напомнить, что в этом процессе вы честно исполнили свой долг и можете с абсолютно чистой совестью отдаться радостям материнства.

Подойдя к двери, Ирина обернулась:

– Точно мальчик будет? Точно-преточно?

Павел Михайлович ничего не ответил, только загадочно улыбнулся.

* * *

Пустые тоскливые и бесконечно длинные дни внезапно закончились. Олеся крутилась как белка в колесе, жалея только о том, что время, как деньги, нельзя отложить на черный день. Как бы теперь пригодились те тягучие часы, когда она не знала, чем себя занять, чтобы хоть немного унять пожирающее душу отчаяние, и просто смотрела в одну точку, понимая, что жизнь кончена…

На третий день, помогая перестелить Сашу в реанимации, Олеся услышала от медсестер слово «овощ» и как-то сразу поняла его безнадежный смысл.

Поэтому она несильно удивилась, когда на следующее утро ей сказали, что мужа перевели в отделение. Это логично, места в реанимации нужны тем, кого еще можно спасти и поставить на ноги.

Как полагалось, Сашу положили в генеральскую палату, но осуществлять генеральский уход за «овощем» явно никто не собирался.

Санитарок остро не хватает, медсестры не обязаны перестилать и кормить, и не заставишь их это делать никакими скандалами и угрозами. Разрешают брать больничное белье, и на том спасибо.

Они с Викой договорились, что Олеся будет приезжать утром и в обед, а Вика вечером.

У Олеси, правда, вертелся на языке вопрос, почему бы Вике из генеральской зарплаты мужа, которая ему все еще исправно начисляется, не выделять нянечке рубль в день, и Саша будет лежать чистенький и накормленный без помощи бывшей жены, которой сто раз дали понять, что она тут никто и звать никак, но она его не задала. Нехорошо считать чужие деньги.

Она поднималась в пять утра, готовила легкую пищу, стараясь, чтобы было похоже на то, что Саша любил раньше, к восьми ехала в больницу, где перестилала и кормила бывшего мужа, потом неслась в школу, потом забегала домой за обедом, и снова ехала кормить и обихаживать.

Врачи говорили, то, что он с таким поражением мозга сам дышит и сам глотает, уже большое достижение, что ж, Олеся гордилась им. Кормила с ложечки, как ребенка, пытаясь уловить в пустом тусклом взгляде хоть искорку узнавания, но тщетно.

Где-то на третий раз она приноровилась менять постельное белье без помощников, перекатывая Сашу с одного бока на другой, и с ужасом поняла, что в такие моменты это не любимый муж, не отец ее детей, а просто тяжелый предмет, с которым надо произвести определенную работу. От этого делалось стыдно, она гладила его по руке, здоровой, и той, повисшей, как плеть, целовала в безвольно поникший уголок рта, и ничего не чувствовала. Ни горя, ни жалости, а только желание поскорее убежать домой из гнетущей атмосферы больницы.

Придя домой, она с порога вскакивала под душ, смыть с себя запах нечистот и хлорки, который теперь мерещился везде, быстро ела остатки Сашиного лечебного питания, или просто чай с хлебом, если утреннее производство оказывалось безотходным, и садилась за учебники готовиться к вступительным экзаменам, ну и про таинственную ЭПСЖ надо было понять какие-то фундаментальные основы.

Вдруг оказалось, что это лучшая и самая интересная часть дня. Учеба – не каторга, а увлекательный процесс, и вписывать пропущенные буквы, расставлять запятые и выделять подлежащее одной чертой, а сказуемое двумя – очень интересное занятие.

Увлекаясь, Олеся забывала, что надо оплакивать свою разрушенную жизнь, а теперь, когда бывший муж стал инвалидом, следует оплакивать и его.

Вместо этого она в мечтах уносилась на полгода вперед, представляя себя студенткой вечернего отделения института культуры. Слегка престарелой, ну и пусть, зато старательной, целеустремленной и с практическим опытом.

А если не получится, то все равно со следующего учебного года она станет настоящей учительницей, в настоящем классе у доски будет рассказывать важные вещи, а не только в актовом зале командовать «шаг вперед – два назад».

Надо приналечь на книги, чтобы соответствовать новому статусу.

Да и вообще интересно и приятно расти над собой. Вчера ты вообще не знала, чем деепричастный оборот отличается от причастного, а сегодня уверенно выделяешь один штрих-пунктиром, а другой волнистой линией.

Зоя Семеновна сказала, что правила правилами, но для грамотности нужно много читать, развивать зрительную память, тогда ошибок на письме станет в разы меньше.

Дома шкаф был набит разными дефицитными книгами, приобретаемыми, потому что модно и доступно только узкому кругу избранных. Книги ставились на полку и никогда не открывались. Скользнув взглядом по корешкам с полузапрещенными и иностранными фамилиями, Олеся решила все-таки начать духовный рост с классики и взяла темно-зеленый томик подписного издания Диккенса. У детей была грампластинка «Сверчок за очагом», которую они заслушали до дыр, значит, писатель интересный.

Вытянутый наугад, томик оказался «Посмертными записками Пиквикского клуба». Олеся с трудом преодолела первую главу, а потом оглянуться не успела, как перенеслась в мир чудаковатых джентльменов, чопорных леди, обаятельных прохиндеев и смекалистых слуг.

В этом волшебном мире она забывала о собственных неурядицах, но, захлопнув книгу, тут же начинала корить себя за эту передышку. Наверное, она действительно не вполне нормальная, раз больше переживает за судьбу мистера Пиквика, чем за здоровье собственного мужа, пусть и бывшего. Нельзя смеяться и радоваться, когда в семье такое несчастье.

Так она себя распекала, но книгу теперь брала с собой и при каждом удобном случае хваталась за нее. Однажды так зачиталась в трамвае, что едва не проехала свою остановку.

Зоя Семеновна, может быть, и не поверила, что Олеся не причастна к звонку из ГорОНО, но смотрела поласковее, и вскоре предложила вместе с ней везти детей на олимпиаду по литературе.

Олеся согласилась, упускать такой шанс вернуть доверие коллектива было нельзя, да и вообще интересно побывать в другой школе, пообщаться с тамошними педагогами и поболеть за своих учеников.

Ну и себя показать, что уж там. НЗ колготок, слава богу, создан, так что смело можно надевать платье, а к нему не грех и бигуди накрутить, прийти с кудрями вместо привычной гладкой кички. Правда, зима на дворе, ветер, мокрый снег и шапка сведут на нет все усилия, ну да ничего, закрепим лаком посильнее, а на голову наденем капюшон и затянем шнурочки, как у ребенка, чтобы только лицо торчало.

Так рассуждала Олеся, с удовольствием наглаживая платье, пока не сообразила, что не успеет в больницу накормить мужа обедом. Нет, никак не получится вырваться. Старт сразу после уроков, и во время олимпиады надо постоянно находиться вместе с учениками. Мало ли, кому-то плохо станет или банально ручка кончится.

Она набрала номер Вики:

– Ой, Олеся Михайловна, что случилось? – раздался в трубке встревоженный голосок.

– Ничего, все нормально.

– Слава богу, а я испугалась, что с Сашей плохо.

– Викуля, я завтра не смогу в обед приехать.

– А почему?

Олеся зачем-то начала пространно оправдываться.

– Ну я не знаю, – перебила Вика, – я-то думала, Олеся Михайловна, раз у нас такое несчастье, то мы вместе будем как-то держаться.

– Так и будем, просто завтра мне очень надо пропустить. Пожалуйста, постарайся завтра вырваться к Саше в обед. Только один раз, в виде исключения.

В трубке помолчали.

– Мне правда никак, Вика, – пробормотала Олеся.

– Ну объясните на работе, что вы не можете задерживаться, неужели там люди не поймут?

Олеся растерялась. Поймут-то поймут, но отказ в последнюю минуту снова отбросит ее на положение изгоя, и теперь уже навсегда. И, кстати, справедливо, потому что кому-то из педагогов придется срочно менять свои планы, а завучу переписывать бумаги по мероприятию, в которых она числится исполнителем. Ах, черт возьми, она никогда не умела отказывать, а сейчас впервые в жизни попала в пресловутое «между Сциллой и Харибдой». Кому-то сказать «нет» все равно придется.

– Что ж у вас за коллектив такой? – возмущение в голосе Вики показалось Олесе фальшивым, и это придало сил.

– Прости, дорогая, никак невозможно. Если откажусь, я подведу людей…

– А я не человек, что ли? – перебила Вика. – Между прочим, у меня тоже дела, которые я не могу бросить!

– Хорошо, я утром дам нянечке рубль, чтобы в обед покормила.

– Ну хоть так, – бросила Вика и отсоединилась.

Вернувшись в комнату, Олеся аккуратно убрала в шкаф наглаженное платье. Такое чувство противное, будто мыла наелась… Нет, не надо ей никаких платьев и бигудей, точнее бигуди по нормам русского языка. Она подвела Вику и Сашу, увильнула от своего долга, значит, недостойна выглядеть празднично и нарядно. Да и потом, утром все равно в больницу, а там на платье можно посадить пятно, а распущенные локоны пропитаются запахами нечистот и антибиотиков. И, черт возьми, рубля для санитарки жалко. Нельзя, позорно для Саши денег жалеть, а все равно жаль.

Такая тоска и презрение к себе накрыли, что пришлось срочно спасаться в идиллической вселенной мистера Пиквика.

Олеся запоем прочитала две главы, а после, погасив свет и натянув на голову одеяло, вдруг подумала, что Вика, когда она ей звонила, по времени еще могла бы находиться в больнице, у изголовья любимого мужа, а не блаженствовать дома.

* * *

Визит научной руководительницы Кирилла предполагался в сугубо деловом формате, но Ирина все-таки решила накрыть стол. Просто на всякий случай.

И небольшую генеральную уборочку тоже не преминула сделать.

Пусть гостья увидит, что эта крепость неприступна.

Самой было смешно от всплеска пещерных и не слишком достойных эмоций, но Ирина хихикала-хихикала, а ванильные сухари для пирожного «картошка» в мясорубке крутила. Она верит Кириллу без всяких оговорок и спокойно отнесется к тому, что ему много времени придется проводить наедине с молодой девушкой, но практика показывает, что у мужчин и женщин разные представления о мире. Для женщины интрижка – это первый шаг на пути к серьезным отношениям, а для мужчины – просто интрижка.

Павел Михайлович, может, и не ошибся, считая Черновых любящими супругами, но искренние чувства к жене совершенно не помешали Илье Максимовичу завести роман с Мариной. Жена одно, любовница – другое. Только вот супруга не разделяла эту точку зрения и развернула полномасштабную борьбу за женское счастье. И проиграла.

Или председатель, как всякий нормальный человек, видел не то, что есть, а то, что хотел видеть. Сработала психологическая защита, немного исказила воспоминания, чтобы не признавать неприятный факт: обаятельный мужик, с которым он жарил шашлыки и пил водку, оказался хладнокровным женоубийцей. Вот мозг и постарался, изобразил благостную картинку и выдал ее за реальные воспоминания, как коммунист, диссидентка и православный фанатик сливаются в экстазе. Да-да, охотно верится в такую идиллию.

Теперь, кстати, проясняется загадка, почему Чернов из кресла первого секретаря крайкома загремел в Ленинградский университет. Религиозного сына ему не простили. Да, конечно, у нас свобода вероисповедания, но, Илья Максимович, если вы свое родное дитя воспитали мракобесом, то куда заведете вверенные вам народные массы? Вопрос риторический, но в какой-то мере справедливый.

И что, надо поверить, будто Чернов не обиделся на сына, что лишился карьеры через его незрелые убеждения? Ведь ничего сверхъестественного от Лелика не требовали, всего-то надо было вместе со всеми вступить в комсомол. Получить маленькую книжечку цвета запекшейся крови, раз в месяц сдавать две копейки членских взносов и жить в свое удовольствие. Простая формальность, ничего не значащая, по божественным меркам, наверное, даже и не грех. Неужели Илья Максимович не злился, понимая, что все потерял благодаря ослиному упрямству своего отпрыска?

Хорошо было бы пообщаться с самим Леликом, узнать историю из первых уст. Действительно ли отец проявил такую поразительную стойкость и веротерпимость, достойную просветленного буддиста или йога десятого уровня?

У Ирины подобное поведение просто не укладывалось в голове. Попробовали бы они с сестрой сделать что-то против маминой воли! Да их бы наизнанку вывернули, да и все, и разбираться не стали, кто прав, кто виноват. А тут человек готов все потерять, лишь бы только сыночку не идти против совести, фантастика какая-то.

Нет, правда, надо встретиться с Илиодором Ильичом, зафиксировать этот вопиющий случай, а заодно взглянуть на молодую копию Чернова. Просто так, из чистого любопытства.

Впрочем, правда это или фантазии Павла Михайловича, но ясности к исчезновению Ксении-Авроры ничего не прибавляет, равно как и факт, что она бо́льшую часть жизни прожила под чужим именем.

Узнав о любовнице, бедная женщина решила бросить все и нелегально перешла границу, чтобы открыть свою настоящую личность и получить наследство фон Таубе? И бросила детей и обожаемых внуков? А, кстати, где они? На суд сын не явился, как ранимый мальчик, но если вспомнить, что вскоре после исчезновения матери он уехал из Копорья в неизвестном направлении, то есть повод насторожиться. Со старой работы уволился, и если отец не заявлял, то кто его искать-то будет? Родственники жены забьют тревогу? А если их нет? Друзья? Но когда ты переезжаешь в глухое село и рожаешь, как из пулемета, то старые связи рвутся.

Да нет, бред какой-то! Ирина тряхнула головой, отгоняя идиотские мысли, открутила мясорубку и аккуратно высыпала из нее в миску остатки сухарей. Теперь следовало растопить сливочное масло.

Она зажгла под кастрюлькой самый маленький огонь и принялась наблюдать, как медленно тает по краям желтый брусочек. Повозила его по дну вилкой для более равномерного распределения тепла.

Нет, глупости. Относительно сына не будем строить пустых предположений, подождем, когда появится точная информация, где он вместе с семьей, а насчет матери можно прикинуть. Допустим, она перешла границу. Финскую, допустим, в резиновых сапогах и с корзинкой. Хотя был апрель, не время собирать дары природы.

Ладно, варианты есть. На лодке местные жители перевезли или в трюме парохода спрятали, не будем мелочиться. Главное, что все удалось: Чернова за границей, причем в капстране, из соцлагеря ее быстренько вернули бы обратно. Дальше-то что? Ну скажет она, я не Негоро, то есть я не Аврора Чернова, а Ксения фон Таубе, в ответ услышит: «Документы покажи». А если там действительно наследство, то проклятые капиталисты станут под микроскопом проверять каждую бумажку, чтобы установить личность. Пойдут запросы в загсы и архивы, из которых очень быстро станет ясно, где находится пропавшая жена Ильи Максимовича.

Разве что она реально была завербована западной разведкой в десятилетнем возрасте, а через полвека выполнила свою миссию и испарилась… Решив в качестве вишенки на торте напоследок подставить любимого, но неверного супруга.

Господи, какая чушь! Сняв растаявшее масло с огня, Ирина вылила его в сухари и рассмеялась. Меньше нужно Богомила Райнова читать, и шпионские бредни мерещиться не будут!

Нет, как ни крути, а другой версии не вырисовывается. Ксения-Аврора не пила, не играла в карты, и вообще, человек, которому пришлось пережить много несчастий, ценит каждый день благополучия и покоя и не ввязывается в сомнительные авантюры.

Как говорил Шерлок Холмс, исключите невозможное. Что ж, если последовать совету великого сыщика, то Чернов совершенно точно приложил руку к исчезновению жены. Может быть, Леша вовсе не так уж истово верит в невиновность отца, как хочет представить Павел Михайлович, поэтому и сменил место работы, чтобы никогда больше не видеться со своим родителем.

К пирожным Ирина сделала еще салат оливье и мясо по-французски, а когда закончила уборку, то без сил упала в кресло, пообещав себе больше никогда никому ничего не доказывать.

Но время поджимало, пришлось бежать за Володей в садик и быстренько приводить в порядок себя самое.

Что ж, научная руководительница не зря опасалась кривотолков, более красивой девушки Ирина, пожалуй что и не встречала. Чудо с огромными жемчужно-серыми глазами, белокурыми волосами, образующими что-то вроде нимба и очаровательной улыбкой так поразило ее, что она стала внимательно смотреть на гостью, надеясь, что есть доля правды в старых поверьях и если у нее девочка, то часть красоты перейдет ей.

Руководительницу и звали красиво – Анастасия Александровна.

– А Кирилла Вениаминовича еще нет? – спросила она, протягивая Ирине вафельный тортик «Балтийский».

– Он теперь поздно приходит. Проходите, пожалуйста.

Ирина посторонилась, пропуская гостью, и тут в коридор выбежал Володя.

– Ой, а ребятишкам-то я ничего не принесла… – растерялась Анастасия Александровна.

Володя же, сохраняя полное присутствие духа, подошел, сказал «добдень» и шаркнул ножкой, как его учила Гортензия Андреевна.

– Здравствуй, – гостья улыбнулась.

Отступив, Володя прижался к матери и из этого укрытия взирал на девушку с немым восхищением. Ирина вспомнила, как сама в детстве влюблялась в красивых людей, засмеялась и последние остатки ревности покинули ее.

Когда любовь надо заслужить, завоевать мужа как приз в соревновании, то каждая женщина тебе соперница, того и гляди обойдет на повороте. Покажет лучший результат, и всё, твой рекорд побит, отправляйся на свалку истории. Но по-настоящему близким и родным людям соревноваться ни с кем не надо. Лучше или хуже, это не просто не имеет значения, а вообще запрещено знать смертному человеку.

Так что, если Кирилл полюбуется красотой девушки или даже чуть-чуть с ней пофлиртует, это не страшно. А самое главное, она знает, что муж любит ее и бережет, и не опустится до измены.

Володя явно не хотел отрываться от созерцания сказочной феи, каковой ему представлялась Анастасия Александровна, поэтому Ирина, проведя гостью в кухню, посадила его в детский стул и дала яблочко.

Для полного унижения потенциальной соперницы следовало подать настоящий кофе, свежепомолотый и сваренный в турке, но у Ирины был только растворимый. Анастасия Александровна с удовольствием съела пирожное, чем еще больше расположила к себе Ирину, и сказала, что, с одной стороны, хочет избежать малейшей двусмысленности, а с другой – надеется, что Ирина будет заставлять безалаберного дипломника заниматься.

– Но я ведь ему не мама, – вздохнула Ирина, – он взрослый человек, сам решает.

– А у меня отчетность… Да и жалко, Ирина Андреевна, если бы вы только знали, какие дураки защищаются, просто невозможно без слез читать их труды, а ваш муж элементарно ленится закончить интересную и талантливую работу.

– Я бы не сказала, что он прямо-таки ленится, – окрысилась Ирина, – вкалывает с утра до ночи.

– Да-да, извините, не так выразилась.

Заверив, что не страшно, Ирина приготовила гостье еще кофе и с наслаждением вдохнула жестяной аромат любимого напитка. Самой ей пришлось довольствоваться шиповником.

Володя завозился в стульчике, и она отвела его поиграть к Егору, с досадой заметив, что бедняга потихоньку превращается в няньку для брата, а дальше, когда появится на свет малыш, будет еще хуже. Надо как-то почаще вспоминать, что Егор – свободный человек, и привлекать его только в самых крайних случаях.

– Не в этом году, так в следующем, – сказала она весело, усаживаясь за стол, – не переживайте, Анастасия Александровна.

– А потом в послеследующем, и послеследующем, пока ой кто же в сорок лет дипломы получает.

– Логично. Но заставить я тоже не могу.

Девушка осторожно посмотрела ей в глаза и спросила:

– А вы сами как относитесь, что у мужа нет высшего образования?

– В каком плане? – не поняла Ирина.

– Вы занимаете такую высокую должность, уважаемый в городе человек, а муж у вас… – Анастасия Александровна развела руками.

«Это я-то? – изумилась про себя Ирина, – Ничего себе! Как же я ухитрилась из желторотой пигалицы превратиться в уважаемого в городе человека и не заметить сей метаморфозы? Но объективно она права, я опытная, мне поручают сложные процессы, готовят в кадровый резерв, а я все считаю себя школьницей, которую любой дурак может поставить в угол… Нет, зазнаваться, конечно, тоже плохо, это страшный грех, любую детскую книжку почитай, но, реально, если ты уже превратилась из гусеницы в бабочку, пора летать, а не ползать».

– Извините, если мой вопрос показался вам бестактным, – продолжала гостья, неверно истолковав ее молчание.

Ирина спохватилась:

– Что вы, нисколько! Просто я его люблю таким, какой он есть.

– То есть с палкой над ним стоять не будете?

– Не-а.

– Да, ситуация, – пригорюнилась Анастасия Александровна, – прямо хоть сама пиши.

– Зачем? – пожала плечами Ирина. – Взрослый дядька, не хочет учиться, пусть так и ходит необразованный. Главное, наша совесть чиста, мы сделали все, что в наших силах, чтобы наставить его на путь знаний.

Гостья вздохнула:

– Как бы еще это моему завкафедрой донести. Что там студент хочет, никого не интересует, шишки все равно на преподавателя сыплются, особенно если это первый дипломник.

– Тогда это совсем другое дело! Взялся за гуж… Не волнуйтесь, Анастасия Александровна, я проведу среди него разъяснительную работу.

– Правда?

– Конечно. В духе коллективизма и чувства локтя. Сам погибай, а товарища выручай, это должно сработать.

– Ой, я буду вам так благодарна…

С этими словами Анастасия Александровна засобиралась уходить. Завистливо наблюдая, с какой легкостью стройная гостья надевает сапоги, Ирина вдруг решилась:

– Слушайте, а вы Чернова, случайно, не знаете?

Гостья выпрямилась:

– Илью Максимовича? Конечно, знаю.

– И как он вам? – осторожно поинтересовалась Ирина.

Анастасия Александровна резко застегнула молнию и выпрямилась:

– А что? Почему вы спрашиваете?

Ирина замялась. Правду говорить она не хотела, а что соврать, не придумала. Вот что значит плохая подготовка к агентурной работе, Гортензия Андреевна никогда бы себе такого не позволила! К счастью, память на ассоциации со старушкой услужливо выдала ей историю про обиженную Черновым учительницу, что она и озвучила.

Гостья строго сдвинула брови:

– Это какой-то навет, Илья Максимович всегда горой стоит за студентов.

– За что купила…

– Не знаю, лично меня он просто-напросто спас от отчисления.

– Серьезно? Расскажите.

Ирина поудобнее прислонилась к косяку, предвкушая традиционный долгий разговор в дверях. Так часто бывает, подходит к концу скучный визит с пустой беседой, гости, как только позволяют приличия, радостно устремляются к дверям, надевают пальто и, прощаясь, пожимают хозяевам руки, и тут вдруг находится животрепещущая тема, и такой начинается увлекательный разговор, что становится не расстаться.

Анастасия Александровна поведала страшную историю, как ее, отличницу и хорошую девочку, едва не отчислили с третьего курса университета. Кто-то донес в комитет комсомола, что Настя открыто посещает церковь.

Волна поднялась нешуточная. Сама по себе религиозность не преступление, ибо в стране свобода воли, но Настю решили судить за двурушничество. Она же комсомолка, значит, должна не только исповедовать атеизм, но и пропагандировать его.

Всем было ясно, что проблема раздута из ничего, и внезапный интерес к спасению души студентки является не более чем мелкой женской местью, ибо буквально накануне первый красавец курса в довольно жесткой форме отверг приставания девушки-комсорга и положил свое сердце к Настиным ногам. Конечно, после этого не обязательно по причине этого, но слишком уж удачно совпало. Ясно-то ясно, но остановить разрастающийся снежный ком никто не торопился. Да, повод ничтожный, но тем более обидно из-за такой ерунды рисковать репутацией, а может быть, и должностью. Лучше пусть идет как идет, сверху виднее.

Градус демагогии возрастал в геометрической прогрессии. Травоядное и сравнительно логичное «когда вступала в комсомол, ты же устав читала, значит, или живи по нашим правилам, или проходи мимо» – быстро развилось в «если человек солгал в одном, значит, лжет во всем. Раз ты в Бога веруешь, может, ты и против строительства коммунизма? А что товарищей своих при случае предашь, так в этом мы даже не сомневаемся».

Комсомольские активисты словно соревновались в бдительности, и перед Настей замаячила вполне реальная перспектива исключения из комсомола, за которым неминуемо последует отчисление из университета. После чего смело можно идти в ближайшую рюмочную спиваться, будущего все равно нет.

К сожалению, у Насти не было ни одного влиятельного родственника, который бы позвонил куда надо, чтобы девушку оставили в покое, поэтому комсомольцы утроили свой революционный пыл, ведь так приятно бороться со злом, когда точно знаешь, что сдачи тебе не дадут и победа гарантирована.

Когда Насте сказали, что на заседании комитета ВЛКСМ будет присутствовать лично Чернов, она впала в отчаяние. Понятно, что главный коммунист решил приобщиться, чтобы потом с чистой совестью доложить наверх, что комсомольцы проводят чистку рядов от подрывного элемента не просто так, а под его чутким руководством, и только благодаря направляющей роли партии вражеская гадина разоблачена и сурово наказана. В конце концов, Фадеев не просто так переписал свой роман «Молодая гвардия», без коммунистов у нас в стране не обходится ни одно стоящее дело.

Она решила вовсе не ходить на это судилище, пусть исключают заочно, все равно жизнь кончена, но тут парень сделал ей предложение и Настя повеселела. Он и так нравился ей, а тут еще и не бросил в трудный час, доказал, что ему можно верить. Девушка ответила согласием, и отправилась на заседание рука об руку с женихом. Пусть комсорг напоследок взбесится.

Чернов пришел в последний момент, уселся в углу под самым бюстом Ленина, минут десять хмуро слушал риторику про двурушничество и предательство, а потом произнес знаменитую фразу одного революционного матроса:

– Караул устал.

– Что, простите, Илья Максимович? – засуетился председатель.

– Я говорю хватит. У комитета ВЛКСМ старейшего университета страны должны быть задачи посерьезнее, чем третировать комсомолку за то, что она свою несознательную немощную бабушку пару раз отвела в церковь помолиться. Семейные узы мы пока еще не отрицаем, так что если девушка прилежная студентка и надежный товарищ, то я предлагаю немедленно перейти к следующему вопросу, а этот даже не вносить в протокол, чтобы не позориться.

От изумления Настя даже не сразу поняла, что опасность миновала.

Комсорг, правда, без боя не сдавалась, и предложила Насте, если уж она хочет остаться комсомолкой, публично отречься от своих религиозных заблуждений. Настя растерялась. Она воспитывалась в глубоко православной семье, но в то же время училась в советской школе, где не только получила хорошее образование, но и прошла все этапы идеологической обработки от октябренка до комсомолки. Православие было для нее больше семейной традицией, чем истинным убеждением, но заявить, что Бога нет, казалось ей все-таки кощунством, предательством родителей и самой себя.

Что ж, Чернов выручил ее и тут, напомнив собранию, что они коммунисты, а не сатанисты, поэтому совершенно не обязательно плевать на крест, чтобы вступить в их стройные ряды. Кроме того, атеизм является наукой, поэтому не применяет такие передовые религиозные методики, как сожжение еретиков и человеческие жертвоприношения.

– Работать нужно с отстающими товарищами, убеждать их в верности наших идей, а не устраивать инквизицию на пустом месте, – отрезал Илья Максимович и был таков.

Больше к Насте не цеплялись, она спокойно окончила вуз, осталась в аспирантуре, а потом на кафедре. Однажды ей удалось на минуту завладеть вниманием Чернова, она стала благодарить его за свое спасение, но он недоуменно взглянул на нее, не понял, о чем речь, и дальше помчался по своим делам.

– Он меня просто не запомнил, – вздохнула Анастасия Александровна.

«Да-да, конечно, на такую красавицу первый бабник универа вообще даже не взглянул», – усмехнулась Ирина, закрыв за гостьей дверь.

В последние дни Ирина засыпала, как только голова касалась подушки, но сегодня мысли о странностях Чернова не давали ей покоя.

История с Настей произошла лет шесть-семь назад, когда коммунист мог серьезно пострадать за один только взгляд в сторону церкви. И в случае Ильи Максимовича действительно пострадал. Бедный Чернов на собственном опыте познал, каково это – поощрять поповские штучки. Однако вступился за девушку, и даже не потребовал той благодарности, какую каждая женщина может дать мужчине. Или, черт его знает, потребовал и получил, о таких вещах не говорят вслух. С другой стороны, в универе полно красивых студенток, с которыми можно переспать с меньшим риском для своей карьеры.

«Ах, Ира, Ира, – вздохнула она, поворачиваясь на бок и натягивая одеяло на лицо, – какая же ты испорченная, сразу думаешь о людях плохо. То ли гнилая твоя натура тебя довела, то ли профессиональная деформация, а вернее, чуть того, чуть этого. Логику включи, стала бы Настя тебе расхваливать Илью Максимовича, если бы он заставил ее с собой переспать?»

По всему выходит, что Чернов поступил благородно, особенно если вспомнить историю с его сыном. Юный Илиодор Ильич сделал честный выбор, заплатил за свободу совести перспективой высшего образования и интересной работы и навсегда похоронил себя в глухомани ради возможности спокойно и открыто верить в Бога и осуществлять все религиозные обряды, которых требовала душа. Настя же, как ни крути, действительно совершила то, в чем ее обвиняли комсомольцы, решила и невинность соблюсти и капитал приобрести. По идее, Чернов должен был обрушиться на нее с удвоенной силой, и как коммунист, и как разъяренный отец. Почему это тебе можно лицемерить и двурушничать, а моему сыну нельзя?

Или он считал, что раз не смог воспитать собственного ребенка коммунистом, то обязан проявлять веротерпимость во всех аспектах жизни?

Если хорошо подумать, то за расправу над бедной коллегой Гортензии Андреевны его тоже нельзя винить, пока не прочтешь, что она там такого понаписала в своем дипломе.

Научный руководитель за приспособленчество отправил ее в школу, но неизвестно, чем бы кончилось, выйди она на защиту со своими смелыми идеями. Тоже отправилась бы в школу, но только не учительницей, а уборщицей.

А главное, что все эти умствования вокруг Чернова ни на шаг не приближают к разгадке исчезновения его жены.

Слегка высунувшись из-под одеяла, Ирина взглянула на Кирилла. При свете ночника он решал кроссворд в «Науке и жизни». Она мысленно пожелала ему удачи, кроссворды в этом журнале были адски сложными, им с Гортензией Андреевной удавалось разгадать не больше пяти слов.

– Слушай, Кирюш, – спросила она, – а если бы мы с тобой были совсем разными, как бы мы жили?

– Не понял, – нахмурился он.

– Ну все разное было бы у нас, воспитание, убеждения… Разные книги мы бы любили, смотрели разные фильмы.

– Мы и так разное любим. Мне вот Шварценеггер нравится, а ты плюешься.

Ирина засмеялась:

– Кирюш, представь, ты был бы такой, как сейчас, а я коммунистка.

– Ты и так коммунистка.

– Нет, не просто член КПСС, потому что иначе председателем суда не станешь, а такая, знаешь, оголтелая коммунистка, в красной косынке и кожанке.

Кирилл отложил журнал и притянул ее к себе:

– Давай мы с тобой через пару месяцев вернемся к этому вопросу…

– Почему через пару?

– Ты восстановишься от родов, повяжешь красную косынку и мы всесторонне все обсудим.

– Да ну тебя! Я серьезно спрашиваю. Смогли бы мы быть вместе? – Она прижалась к мужу. Господи, ну разве можно из-за каких-то убеждений отказаться от тепла любящих рук?

– Я бы смог, – протянул Кирилл, – хотя это умозрительный вопрос. Люди меняются, а когда они вместе, то и меняются вместе.

– Да, ты уже не тот бунтарь, что раньше, – вздохнула Ирина, – и я стала другой. Но нам просто повезло, что мы многие вещи понимаем одинаково.

– Кроме Арни, – улыбнулся Кирилл.

– Прости, но видик покупать мы не будем, пока я не выйду из декрета.

– Согласен. Да он и ни к чему. Я на работе целыми днями, тебе тоже некогда, а Егору незачем приучаться. Пусть книги читает.

– Ох, взрослеем мы с тобой…

– Не говори…

– А если вернуться в твою молодость, – не унималась Ирина, – вообрази, ты рокер до мозга костей и костей мозга, смысл твоей жизни – это музыка и протест, а я мало того, что верю в коммунистические идеалы, так еще и ребята из твоей тусовки подсадили на наркотики моего любимого младшего братика или каким-то другим образом пустили под откос жизнь моего семейства.

– Господи, какие ужасы.

– И тем не менее представь. Выдержала бы наша любовь такие испытания?

– Ну если бы мы разглядели родственную душу сквозь шелуху ненавистных нам образов, то да, – он задумчиво уставился в потолок, – и в конце концов, кто из нас может знать, что именно он является носителем истины в последней инстанции? Помнишь притчу про слепых и слона?

Ирина только фыркнула, мол, естественно, чай, высшее образование имеем, в отличие от некоторых.

– Один потрогал хвост, второй ногу, третий бивень, а дальше что? Можно драться до кровавых соплей, выдирать друг другу последние волосы, и там уж кто победит, такой и слон будет, то ли веревочка с кисточкой, то ли толстая теплая колонна, то ли кусок кости. А можно мирно пообщаться, сравнить свои впечатления, и тогда оказывается, ничего себе! Так слон это не только зуб! Там еще и нога, и может, и не одна! А вы говорите, у него и хвост есть! Вот это да! Ну и чудеса! А давайте еще у кого-нибудь спросим, вдруг голова найдется или другое кое-что интересное? Так вот потихонечку и выплывает истина, а вообще даже не важно, познаешь ты слона или нет, главное, понимать, что рядом с тобой такой же слепец, как и ты.

– Ты такой мудрый, Кирюша, – Ирина провела ладонью по его груди.

– Ну а то!

– Поэтому завтра садись писать диплом. Порадуй человечество.

* * *

После поездки на олимпиаду Олеся ни разу не пропустила вахту у Саши, но по утрам, перестелив и накормив бывшего мужа, она с огромным трудом удерживалась от порыва снова дать нянечке рубль и больше в этот день не возвращаться в больницу.

Рубль – это серьезная трата в ее нынешнем бюджете, и так подорванном диетическими продуктами для мужа, но останавливала ее не жадность, а чувство вины.

Как это, отдать родного человека в чужие руки? Нет, нельзя, невозможно, хоть ехидный внутренний голосок напоминал, что она уже сделала это, когда развелась.

Хуже всего было то, что она больше ничего не чувствовала к этому сломленному человеку, кроме обычной жалости. Даже нежности, и той не могла найти в своей душе.

Врачи советовали разговаривать с Сашей, чтобы сознание поскорее к нему вернулось. Олеся пыталась, но не могла выдавить из себя ни одного искреннего слова. Гладила его по голове, но рука была холодная и чужая, почти как Сашина, повисшая после инсульта бессильной мертвой плетью.

Она заметно похудела, любимые черные брючки из облегающих превратились в настоящие матросские клеши, а руки стали жилистыми, с набухшими венами. Ухаживая за Сашей, она соблюдала правила медицинского персонала, касающиеся внешнего вида: стригла ногти под корень, волосы собирала в тугой гладкий пучок, не пользовалась духами (которые и так подходили к концу, а новые взять было негде), и от косметики тоже практически отказалась. Заодно отпала необходимость подолгу смотреться в зеркало, умыться и причесаться можно было и не глядя, но порой, на бегу встречаясь взглядом со своим отражением, Олеся отшатывалась в удивлении, так не похожа она теперешняя на ту холеную гладкощекую генеральшу, какой была всего лишь полтора года назад.

«Это называется опустилась», – строго говорила она себе, поправляла шарфик, и бежала в больницу. Потери красоты почему-то было совсем не жаль. Олеся давно, еще до развода, приняла тот печальный, но неизбежный факт, что молодость прошла, а вместе с нею и женская привлекательность. Примерной жене и матери безразлично, кому она нравится и кто ее хочет, так что невелика потеря. Главное – оставаться витриной семьи, быть хорошо одетой, ухоженной и приветливой, чтобы все видели, что дома царит благополучие и счастье.

Все это прошло, миновало, и теперь она просто пожилая учительница, которой достаточно выглядеть опрятно и аккуратно. Никому не надо ничего доказывать и пускать пыль в глаза, и, господи, как же это приятно, когда можешь позволить себе быть той, кто ты есть! Как здорово, когда дети тебя слушают, и ничего, что ритмика совершенно неважный предмет. Пусть танцы не нужны в современной жизни, но, как знать, вдруг через двадцать лет кто-то из ее учеников сносно исполнит вальс на собственной, например, свадьбе и вспомнит ритмичку добрым словом… А если она еще добросовестно подойдет к преподаванию ЭПСЖ, то свадьба эта не закончится разводом.

Чувствуя ответственность за счастье будущих поколений, Олеся серьезно взялась за книги по психологии и поняла, что ее тянет изучать эту науку. Настолько тянет, что хочется рискнуть и вместо института культуры подать документы в университет на психологический факультет. Олеся заставляла себя быть реалисткой, но дерзкая идея не отпускала. Пусть тебе сто лет и никакого блата, но ты попробуй, – пищал внутренний голос, – посмотри, как легко тебе дается учеба, в конце концов, не зря ты трижды прошла школьную программу, в училище, с сыном и с дочерью.

Однажды ей позвонил Артем Степанович и пригласил в кино.

– Культпоход? – спросила она.

В трубке засмеялись:

– В каком-то смысле да. Но только для нас с вами.

Олеся подумала-подумала да и согласилась.

Предложение было как бы неожиданное, и в то же время она не слишком удивилась. Олеся давно чувствовала, что Вихров смотрит на нее немножко по-особенному, но заставляла себя думать, что ошибается, принимая обычную дружелюбную манеру за любовный интерес.

Накануне свидания она волновалась, суетилась, каждые три секунды напоминала себе, что она лет на пять старше, значит, во всем этом кроется какой-то подвох, но потом они очень мило провели время, посмотрели невероятно скучный французский фильм, прогулялись по Невскому, и, как подростки, на прощание неловко поцеловались возле ее парадной.

Возвращаться в юность было странно, весело и немножко ненормально.

На работе они украдкой переглядывались, и у Олеси сердце замирало то ли от этой детской конспирации, то ли потому, что Артем ей нравился.

Когда она начала встречаться с Сашей, то пребывала в диком напряжении и постоянной тревоге. Все время боялась отпугнуть неосторожным жестом, неправильным поступком, отказом близости до брака. Она тогда была будто рыбак, на удочку которого клюнула крупная рыбина, и требуется филигранная точность, чтобы ее вытащить. А если сорвется, то все, рыбак умрет с голоду.

Затащить молодого перспективного офицера под венец требовалось любой ценой, и анализировать собственные чувства в той острой ситуации казалось как-то глупо. Лучше кадра, чем Саша, она точно не найдет, так что победа или смерть и никакой рефлексии.

А сейчас все иначе. Артем очень нравится ей, но она позволит жизни происходить, а себе – быть самой собой.

Вернувшись в субботу из больницы, Олеся взялась за генеральную уборку, потому что собиралась завтра после свидания пригласить Вихрова на чашечку кофе, ту самую, которая не является чашечкой кофе в полном смысле этого слова. Стыдно признаться, но ей хотелось близости с Артемом без всяких объяснений и далеко-идущих планов. Просто если взрослые люди встречаются, то это должно произойти, так почему бы и не сейчас?

Натирая створки полированного шкафа так, чтобы можно было в них смотреться, Олеся вспоминала губы Артема, сухие, обветренные, шершавые, но такие теплые и осторожные, и жмурилась от сладкого стыда.

Нет, не годится ей, пожилой женщине, впадать в такую чувственность, как говорится, не жили богато, нечего и начинать. Но увещеваний хватало ненадолго.

Вдруг раздался звонок в дверь. Олеся решила, что это Артем захотел сделать ей сюрприз, но на пороге стояла Вика.

У Олеси коленки подогнулись от нехорошего предчувствия.

– Надо поговорить, Олеся Михайловна.

Нет, о смерти таким тоном не сообщают. Пригласив девушку на кухню, Олеся поставила чайник и села напротив:

– Да, Викуля, слушаю тебя.

– Олеся Михайловна, я говорила с врачами, – Вика скорбно покачала головой, – они хотят выписать Сашу через пару недель.

– Уже? Не слишком ли рано?

– Поверьте, я задала им тот же вопрос. Но они говорят, что лечение он уже все получил, которое мог, а просто так лежать, понимаете ли, нельзя.

– А санаторий? Обычно после болезни нам всегда выписывали путевку в санаторий.

Вика поморщилась:

– Олеся Михайловна, ну вы же сами все видите! Какой ему санаторий?

– И то верно. Ну что ж, видно, делать нечего.

Чайник засвистел. Олеся выключила газ, взяла жестяную банку с заваркой, но Вика остановила ее досадливым жестом:

– Не надо, не хлопочите. Давайте лучше спокойно обсудим ситуацию.

– Давайте, – Олеся послушно опустилась на табуретку.

– Я думаю, будет лучше, Олеся Михайловна, если вы заберете Сашу к себе.

– В смысле?

– Поверьте, так всем будет лучше. Здесь его родной дом, настоящая семья, ему гораздо легче будет приспособиться к своему новому состоянию.

Олеся уставилась в темное окно. Что ж, Вика, пожалуй, права. Мозг Саши отмер не полностью, а только наполовину, и оставшейся половиной ему будет легче сознавать, что он находится в родном доме с родной женой, а не с девкой, которая спешит от него избавиться, как только что-то пошло не так.

– Маша тоже считает, что лучше забрать его сюда, – мягко продолжала Вика.

– А ты с ней это обсуждала?

– Конечно. Мы созваниваемся почти каждый день.

– Что ж, приятно слышать, – Олеся поджала губы. Ей самой дочь звонила раз или два в неделю.

– Мне кажется, это очевидный выход, Олеся Михайловна, – Вика взяла ее за руку и улыбнулась так тепло и ласково, что Олесю чуть не стошнило, – который устроит абсолютно всех.

– Вика, хочу тебе напомнить, что его жена ты, а не я.

Девушка выпустила ее руку:

– Ну если это для вас так важно, – процедила она, – то этот вопрос мы легко решим. У меня есть знакомые в загсе.

«Нет, дорогая, это у меня есть знакомые в загсе, – хмыкнула про себя Олеся, – которых ты отобрала у меня вместе с мужем».

– Так вот, заявление на развод оформим задним числом, а чтобы пожениться, вам вообще ничего не придется нарушать. Когда у жениха серьезная болезнь, то брак регистрируют в день подачи заявления.

– Это я знаю, спасибо.

– Ну вот. Если грамотно подсуетиться, то из больницы вы уже законного мужа заберете.

– Подожди, мне надо подумать.

– Олеся Михайловна, ну правда… Я одна с ним не справлюсь.

– А ты не беременна?

Вика энергично поплевала через левое плечо и постучала по столешнице:

– Тьфу-тьфу, слава богу, нет! Этого только не хватало. Ну так что? Вы же хотели его вернуть?

– Хотела.

– Ну так и вот! А врачи сказали, что при надлежащем уходе он восстановится.

– Неужели?

– Ну не полностью, конечно, – щебетала Вика, – но кое-что вернется.

– Ладно, Вика, иди домой, я подумаю, – Олеся поднялась, зная, что согласится, просто не хотелось сдаваться слишком быстро.

Они прожили вместе двадцать пять лет, половину жизни. Вместе становились родителями, вместе взрослели, вместе начали стареть, значит, надо вместе болеть и вместе умирать. Вика, в сущности, посторонний человек, она увела Сашу из семьи, но не успела с ним сродниться по-настоящему.

Вряд ли она сумеет обеспечить Саше должный уход, в ее руках он быстро помрет от пневмонии или от пролежней.

И самое важное, дети будут спокойны, что больной отец дома, под присмотром матери, а не у чужой девки.

Все правильно, все хорошо, семья воссоединится. Только на душе такая тоска…

* * *

По дороге из садика Ирина заметила, что в витрине киоска «Союзпечати» появились новогодние открытки. От пучеглазой белочки, деда Мороза с длинной развевающейся бородой и Снегурочки в кокошнике веяло праздником и радостью, так что Ирина купила целую пачку открыток, и, управившись с хозяйственными делами, села писать новогодние поздравления, воображая себя светской дамой девятнадцатого века.

Двигаясь по записной книжке по алфавиту, Ирина добралась наконец до Надежды Георгиевны. Они познакомились на процессе Кирилла, где та была заседательницей, и с тех пор поддерживали необременительные дружеские отношения. Наверное, если бы Надежда осталась в Ленинграде, то общались бы теснее, но, разведясь с мужем, она уехала поднимать народное образование на Север. И, между прочим, не куда-нибудь, а в тот самый край, где когда-то царствовал Чернов. Совпадение или перст судьбы? Соблазн оказался слишком велик, и Ирина рванулась к телефону.

В далеком северном краю уже наступил вечер, и Надежда Георгиевна оказалась дома.

– Ой, Ирочка, как я рада вас слышать! – воскликнула она радостно, а Ирина почувствовала себя последней свиньей, что долго не звонила.

Надежда рассказала, что дочь Аня заканчивает журфак Московского университета, а сын – клиническую ординатуру по хирургии, и собирается распределиться поближе к матери, чему она очень рада. Ирина призналась, что ждет ребенка, и эта новость затмила все остальные, и так хорошо и уютно они поболтали, что Чернов совершенно вылетел у нее из головы.

Пришлось снова набирать номер.

– Чернов? Ну конечно, знаю! – воскликнула Надежда Георгиевна. – Сама я его не застала, его уже убрали, когда я приехала, но старожилы на него буквально молятся.

– Серьезно?

– Да, дня не проходит, чтобы не вспомнили, как тут при нем было хорошо. Край процветал. А вы почему спрашиваете?

– Да по службе хотела уточнить один нюансик.

– Ох, Ирочка, какая у вас все-таки работа… – сочувственно протянула Надежда Георгиевна. – Я часто вспоминаю наши с вами лихие деньки, порой с восторгом, иногда с ужасом, но одно знаю точно – ни за что в жизни не согласилась бы это повторить.

– Вы были бы превосходная судья.

– Трудно сказать. Жаль, что я ничем не могу вам помочь, хотя погодите-ка… У меня соседка – коренная жительница, давайте я ее позову, мы через три минуты вам перезвоним, и она все расскажет.

– Да она, может, и не знает ничего.

– Ира, это Север, большая коммунальная квартира. Все про всех в курсе. Так что ждите.

– Давайте лучше я вам позвоню. Мне надо, мне и звонок оплачивать.

– Ни в коем случае. Сейчас мы за ваш счет болтали, теперь моя очередь.

Надежда Георгиевна перезвонила очень быстро, Ирина не успела дописать открытку. Взяв трубку, соседка неожиданно рассыпалась в похвалах Авроре Витальевне, которая на Севере тоже трудилась операционной медсестрой:

– Такая женщина была, весь край на санавиации облетала! По положению своему вообще могла бы не работать, а она в самые опасные рейсы вызывалась, в самые глухие углы, туда, где посадка с подбором площадки. Везде побывала, а как работу свою сделает, так обязательно народ спросит, как живут, чего не хватает, есть ли жалобы какие. Ну и если что не то, муж вылетает порядок наводить. И так, знаете, не просто наорать, унизить и домой, а Илья Максимович действительно вникал, решал вопрос.

– А сын его что?

– А что сын? – не поняла соседка.

– Как себя вел?

– Как все. Лыжник был хороший, тренера думали его в большой спорт отдать, но что-то не задалось.

– А убеждения? – осторожно спросила Ирина.

– Ой да какие там у пацана убеждения? Погулять да за девками побегать.

– А почему Илья Максимович ушел с должности, если был такой хороший руководитель, как вы говорите?

В трубке энергично фыркнули:

– Пфффф! Ушел, скажете тоже! Его ушли! Народ пытался заступиться, но без толку!

– А что случилось, вы не знаете?

– Почему ж не знаю? Все знают! Больницу не поделили.

– В каком смысле? – не поняла Ирина.

– У нас строили новую краевую больницу, а, сами понимаете, как это бывает, то то, то это, плюс еще у нас вечная мерзлота, такой для строителей неожиданный сюрприз. Вдруг за полярным кругом – и вечная мерзлота, ну кто бы мог подумать, в самом деле. Короче, стройка затянулась, причем Илья Максимович ужом вертелся, лишь бы только работали по плану, но нет. Куда спешить? И тут вдруг раз – как гром среди ясного неба внезапный Всесоюзный съезд КПСС. Эти съезды, они же каждые пять лет бывают, ну откуда было знать? Короче, наверху решили, что сдачу больницы надо обязательно приурочить к открытию съезда. Как обычно, отрапортуем, а потом доделаем, но Чернова и главврача жизнь уже научила, что никто никогда ничего не доделывает после того, как отчитался, – соседка перевела дух. – Бились они бились, а в итоге отказались принимать объект. Илью Максимовича быстренько перевели в Ленинград с понижением, а главврача уволили. Нашли на его место молодую беспринципную хабалку, которая и ледяную хижину с удовольствием бы за краевую больницу приняла, на этом все и кончилось. Кто-то медальку получил, а у нас до сих пор в палатах кислорода нет, а трупы в морг мы через приемный покой возим. Пришел человек лечиться, а ему желтой пяткой в нос – на! Оставь надежду, как говорится… Сам не сдохнешь, так тебе кусок потолка на голову свалится. Шансов нет.

Словоохотливая соседка долго еще распространялась о прекрасных годах благоденствия во времена Чернова – как он открыл музыкальную школу и детский театр и любой житель края знал, что в трудную минуту иди в крайком, там помогут, – но наконец спохватилась, что денежки за междугородний звонок капают, и отключилась.

Повесив трубку, Ирина осталась в некотором недоумении. Душитель свобод и женоубийца вдруг предстал в совершенно другом свете. И кому теперь верить? Собственным глазам или отзывам соседки Надежды Георгиевны? Классическая притча о слепых и слоне, если хочешь составить верное мнение, мало дернуть слона за хвост…

Когда веришь, что все вокруг прогнило, а партия это не руководящая и направляющая сила, а злокачественный паразит, высасывающий из общества последние соки, то очень легко принять соседкины слова за истину. В погоне за красивой отчетностью паразит сожрал последнюю свою здоровую клетку и не поперхнулся. Все логично. Но при более внимательном изучении вопроса может оказаться, что женщина с такой симпатией относится к Чернову, потому что он оказал какую-то важную услугу лично ей, а не всему краю, и сняли его не за принципиальность, а за то, что банально не справился с крупным проектом и завалил сроки строительства. Как любит повторять Гортензия Андреевна, не спешите с выводами.

Одно ясно, Ксения-Аврора – молодец! Первая леди края, могла бы сидеть дома и шпынять прислугу, а она работала операционной медсестрой, и не просто в больнице, а летала с выездной бригадой, между тем санавиация – это вам не комфортные рейсы «Аэрофлота» с конфеткой «Взлетная» за щекой. Дикие земли, тяжелейшие погодные условия, опасность без шуток подстерегает на каждом шагу, но Аврора не уклонялась от своего долга, больше того, наряду со своими прямыми обязанностями возложила на себя еще функцию корреспондента.

Понятно, почему в крае ее любили.

И опять к вопросу о слонах. Для домработницы Нины Ивановны Аврора была всего лишь неприятной высокомерной бабой, состоящей в неудачном и скандальном браке. Если Нине Ивановне рассказать, как Чернова летала в самые глухие уголки края, каждый раз не уверенная, получится ли у пилота посадить самолет, а если да, то удастся ли вылететь обратно, то Нина Ивановна, скорее всего, пропустит это мимо ушей. Мало ли кто чем занимается, мое какое дело.

Вот так и проходит слава мирская… Живешь, борешься, совершаешь настоящие подвиги, а потом пропадаешь бесследно, и тебя характеризуют как белоручку и лентяйку. Потому что, видите ли, ты целыми днями стучишь на машинке, а не ползаешь пятой точкой кверху, намывая полы, как обязана поступать настоящая советская женщина.

Так, стоп! Ирина замерла как громом пораженная. Какого, собственно, черта операционная сестра целыми днями печатала на машинке? Ладно, хорошо, донос на мужа решила оформить по всем правилам штабной культуры, а остальное время? Ирина нахмурилась, припоминая. Нет, Нина Ивановна совершенно точно произнесла «целыми днями».

Брала заказы? Зачем? Илья Максимович прекрасно зарабатывал, и у самой Авроры с учетом северного стажа и высшей категории должно было выходить вполне прилично, и зачем обеспеченной женщине посвящать дни пустому и монотонному труду? От скуки и праздности? Только режим «сутки через трое» не наделяет человека кучей свободного времени, как может показаться несведущему страдальцу на пятидневке. После суток необходимо восстановиться, и порой успеваешь прийти в себя только к следующей смене. Это в идеале, а на практике график постоянно нарушается, необходимо подменять заболевших и отпускников, бывает, медики в условиях кадрового голода годами трудятся в авральном режиме «сутки через сутки». Брать заказы в таких условиях просто опасно. Только соберешься печатать чью-то великую диссертацию, как тебя дергают на смену, после которой ты сутки ходишь как в тумане, и только он немножко рассеется, как тебе снова на работу пора. Так что подработка машинисткой – версия сомнительная, а вот если предположить, что Чернова не перепечатывала чужие опусы, а сочиняла свои, один из которых Ирина когда-то имела удовольствие прочесть, то все сходится.

Пожалуй, эта версия куда логичнее, чем удивительная многогранность таланта Виталия Горбатенко, когда он одной рукой ваял кирпичи соцреализма, а другой пописывал дамские романы, от которых захочешь, а не оторвешься. Нет, такой художественный прием, как наступание на горло собственной песне во имя торжества режима еще никто не отменял, но, с другой стороны, мастерство тоже не пропьешь. Имей Виталий столь легкое перо, он бы несомненно использовал его для прославления Коммунистической партии, подвига советского народа и доменных печей, и книги его сейчас не пылились бы в запасниках библиотек.

Похоже, это Ксения-Аврора решила рассказать о судьбе своих родителей. Иносказательно, заменив имена, кое-что приукрасив, захотела напомнить о тех, о ком запрещалось помнить. Кого при Сталине ошельмовали, а во время «оттепели» отменили, как будто если они не были злодеями, то были никем.

Так, она читала рукопись, когда Аврора была еще жива и, по свидетельству домработницы, постоянно печатала на машинке. Значит, не оставила сочинительства, не ограничилась одной книгой?

Сжав ладонями виски, Ирина погрузилась в воспоминания. Кажется, сначала она вовсе не собиралась читать тот текст, потому что он был очень бледно напечатан на зеленой бумаге, так что некоторые слова приходилось угадывать, а кое-где добросовестные прежние читатели подрисовали стершиеся буквы карандашом. Несмотря на самодельный картонный переплет, листы были истрепаны, стало быть, роман долго ходил по рукам, прежде чем попал к Ирине. Да и вообще неизвестно, был ли это первый писательский опыт Ксении-Авроры? Хотя, скорее всего, да, если учесть, что в тексте отражена история ее семьи.

Ладно, суть не в этом, главное, Чернова могла написать много романов, и если все они вышли такие же безумно интересные и люто антисоветские, то у работников идеологического фронта появлялся серьезный повод для беспокойства.

Солженицын – фигура могучая, кто спорит, но чтение его «Архипелага» вопрос статуса, а не литературного интереса. Если ты пропустил через себя это великое произведение, то ты молодец, прогрессивный интеллигент, принадлежишь к избранным кругам элиты, по-настоящему радеющей о судьбах родины, а не какое-то там покорное коммунистическое быдло. Все эти драматические рассказы о том, как я «ночь не спал, глотал страницу за страницей, ужасался и прозревал», казались Ирине художественным преувеличением, чуть более художественным, чем непосредственно рукопись «Архипелага». В глубине души она была уверена, что девяносто девять процентов ее друзей поступили точно так же, как и она, то есть прочли первые пять страниц, действительно пришли в ужас от масштабов репрессий, но не смогли продраться сквозь невыносимо тяжелый слог, спокойно проспали ночь, а утром, возвращая книгу, в восторге закатили глаза.

Совсем другое дело роман Ксении-Авроры, или кто там его написал. Под флагом любовного романа антисоветская идеология со свистом залетает тебе в мозг, и ты уже не можешь не понимать, что система не просто жестока, а бесчеловечна и в принципе абсурдна.

Ведь в чем Сталин был прав, так это в том, что смерть тысяч – статистика, а смерть одного – трагедия. Солженицын упирал на цифры, на количество заключенных, процент ложных доносов, но, с другой стороны, какая разница, сколько человек пострадали от несправедливых обвинений, сто тысяч или один. Главное, что система, в мирное время вводящая вместо судов особые совещания, которые имеют полномочия приговорить тебя к расстрелу в твое отсутствие, преступна по своей сути. И книга Ксении-Авроры прекрасно это показывала.

В общем, если в КГБ люди не зря ели свой хлеб, то сразу поняли, что нужно срочно заткнуть этот фонтан антисоветчины.

Но как это сделать? Выслать из страны, как Солженицына? Дорого и глупо. Посадить в психушку? Отличный вариант, но женщина – уважаемый медработник, а цеховая солидарность – великая штука. В самый неожиданный момент упадет тяжелой гирей на весы совести, и психиатры откажутся признать ее больной. В тюрьму запихнуть? Можно, но за что? За клевету на советский строй? Справедливо, но в долгосрочной перспективе приведет только к тому, что роман, который сейчас читают в узких кругах ленинградской интеллигенции, разлетится по всей стране тысячами ротапринтных копий, потому что станет книгой не абы кого, а признанной жертвы режима.

Сильно затрудняет дело и путающийся под ногами муж – крупный партийный функционер. Как он отреагирует? В какие колокола начнет звонить, когда супруга отправится в психушку или СИЗО? Вроде бы он в опале, слетел с высокой должности, но приземлился в культурную столицу, на достойную работу по своему профилю, а не в пункт приема стеклотары. Значит, есть где-то знакомства, страхующая рука. Как бы тут себе не навредить…

Но если присмотреться внимательнее к этому мужу, то можно заметить шаткость моральных устоев и произнести бессмертную фразу из «Кавказской пленницы»: «Кто нам мешает, тот нам поможет». Муж-изменник идеально подходит на роль убийцы жены, это азбука расследования преступлений. А для гарантии следует надежно спрятать тело, чтобы надежную комбинацию не испортил какой-нибудь чокнутый судмедэксперт или следователь-алкаш.

Да, такая версия, пожалуй, дает больше ответов на загадку исчезновения Черновой. Илья Максимович, несомненно, человек с высоким интеллектом, а такие идут на преступление только в случае самой крайней необходимости, когда даже в теории не просматривается вариант решить проблему как-то иначе, а чтобы довести партийного работника до состояния аффекта, это надо сильно постараться. Прямо очень сильно.

Случайно прибил во время скандала? Мозгов бы хватило вызвать милицию и клясться, что жена упала сама. И хрен бы кто что доказал, во-первых, у большинства работников правоохранительных органов есть дети, мечтающие поступить в университет, а во-вторых, дифференцировать убийство и несчастный случай и так трудно.

Чернов, будучи крупным руководителем, умел взвешивать риски и принимать решения, здравый смысл не должен был подвести его и в этот раз, даже учитывая шок от произошедшего.

Риск, что менты докажут причинение смерти по неосторожности гораздо меньше, чем спалиться при попытке спрятать тело. Тут ты уже не отвертишься, а между тем нужно поистине фантастическое стечение обстоятельств, чтобы все прошло гладко.

Это какой-нибудь алкаш, у которого в голове осталась одна извилина, отвечающая за цены на водку, потащит тело своей убиенной сожительницы в пруд, и ему даже может повезти, но только благодаря прихоти судьбы, а не потому, что он такой умный, дальновидный и расчетливый.

Илья Максимович же наверняка смотрел великий фильм «Место встречи изменить нельзя» и помнил наставления Жеглова, что всегда найдется человек, который что-нибудь видел, что-то слышал, что-то знает.

Где гарантия, что та же Нина Ивановна не захочет вынести мусорное ведро именно в тот момент, когда он будет спускать тело жены по лестнице? Или условный дядя Вася с первого этажа, маясь от бессонницы, выйдет во двор покурить и выгулять собачку?

И почему бы бдительному гаишнику не остановить машину Чернова? Кто ему запретит?

А если эти этапы женоубийца минует благополучно, то судьба, которая, как известно, играет человеком, заставит его выбрать для сокрытия тела именно тот пруд, где в кустах затаилась влюбленная парочка.

Вероятность каждого из этих событий невелика, но в сумме они составляют серьезный риск, на который благоразумный Чернов вряд ли бы пошел. А вот команда профессиональных ликвидаторов – другое дело.

Чтобы навлечь на Илью Максимовича максимум подозрений, они поджидали его жену в парадной. Вряд ли заставили соседку лгать, у них ведь не было цели непременно посадить Чернова, а посвящать посторонних людей – значит ставить операцию под угрозу срыва. Просто удача оказалась на их стороне.

Когда Чернова зашла в парадную, они предъявили ей корочки и приказали следовать за ними. Та повиновалась, понимая, что сопротивление ни к чему не приведет, ну а дальше ее завезли в какой-нибудь глухой угол, возможно даже в соседнюю область, убили и избавились от тела. Не исключено, что подкинули фальшивые документы, по которым и похоронили бедную женщину, по злой иронии судьбы дважды поменявшую свою личность.

Решив, что за такой прорыв в расследовании можно вознаградить себя небольшим отдыхом, Ирина легла на диван, подложив под ноги подушку.

– А ведь Гортензии Андреевне эта версия не понравится, – сообщила она Володиному Буратино, хитро поглядывавшему на нее нарисованным глазом, – очернить ее любимый КГБ, ага, сейчас, прямо так она и позволит, держи карман шире. Скажет: «Ирочка!» Нет, даже «ИРОЧКА! Вы в своем уме? Советские органы государственной безопасности не практикуют тайное устранение граждан». И ведь действительно, зачем, когда можно совершенно явно бросить их в тюрьму и расстрелять.

Буратино ничего не ответил.

Версия и правда отдавала опереттой, но объясняла ситуацию наиболее логично.

Естественно, Ирина не собиралась в одиночку раскрывать заговор спецслужб, это с ее стороны было бы как минимум самонадеянно, а вообще – прямой билет в психушку. Но на всякий случай, чисто чтобы убедиться в том, что фантазия у нее в пределах нормы, неплохо бы повидаться с Ильей Максимовичем и осторожненько расспросить его, не замечал ли он чего-то странного незадолго до исчезновения жены, не появлялись ли непонятно откуда новые знакомства… Прошло пять лет, серьезный срок, воспоминания искажаются, что-то забывается, что-то наоборот преувеличивается, застилает реальную картину, но все-таки какие-то крупицы истины можно будет получить. Может, Чернову вызывали в КГБ и требовали прекратить антисоветчину, но Илья Максимович благоразумно умолчал об этом на допросах, а в частной беседе скажет. Или бумаги пропали. Тут-то коммунист Чернов точно не стал в милиции орать: «Помогите, спасите, украли черновики романа, порочащего советский строй».

– Много я не прошу, – призналась она Буратино, – получить бы хоть малюсенькое, самое косвенное подтверждение моей гениальной догадке, и можно рожать спокойно.

* * *

Врачи предупредили, что хотят выписать Сашу перед Новым годом, пора готовить квартиру к его возвращению.

– У всех будут елки, а у меня овощ, – сказала Олеся и содрогнулась от собственного цинизма.

Она не хотела забирать бывшего мужа к себе. Правда, немножко формальностей, частично законных, частично не очень, – и он снова сделается нынешним, а к ней вернется статус генеральши, пусть и отставной.

Ничего страшного, главное, она перестанет быть разведенкой, а о Вике вообще можно будет забыть как о страшном сне. Будто никогда ее и не было, а жила себе поживала крепкая семья, но пришла беда – любимый муж тяжело заболел и любящей жене ничего другого не остается, как посвятить остаток жизни уходу за ним. Да, полнокровная жизнь, которую она себе распланировала, с учебой, работой и, страшно сказать, служебным романом, усохнет, как купированный хвостик, и превратится в остаток.

Она снова наденет обручальное кольцо, подружки вернутся, чтобы поздравлять с Новым годом и днем рождения, и, собственно, на этом все. Не слишком ли скромные плюсы за роль полувдовы при полуживом муже?

Олеся выдержала тяжелый разговор с Артемом. Было сильное искушение не говорить ему сразу о предстоящих переменах, а немножко еще побыть вместе, познать близость мужчины с нежными и теплыми губами, вообще понять, что это за штука такая – внебрачный секс. Очень хотелось потянуть до последнего, но Олеся понимала, что, если они переспят, обратной дороги уже точно не будет, они не смогут притворяться просто коллегами, и возникнет такое напряжение, что кому-то придется уволиться, а она теперь даже этого себе позволить не могла. Если она в принципе хочет работать, то нужно оставаться в этой школе, потому что она рядом с домом, можно в случае необходимости сбегать перестелить и накормить.

– У нас бы все равно ничего не получилось, – сказала она, объяснив Артему все обстоятельства, – я ведь тебя старше.

– Ну и что? – вздохнул Артем.

Они сидели у нее на кухне за столом, накрытым клетчатой скатертью, мягкий свет зеленой лампы с бахромой отражался в темном окне и в начищенном стальном боку чайника. Олеся вдруг поняла, что за год после развода из кухни улетучилась тоска, а генеральной уборкой накануне она смела последние крошки уныния и горя по утраченному. Теперь это было радостное место, предназначенное для встреч, а не для расставаний. И однако ж они расстаются.

– Ты мне давно нравишься, – Артем взял ее за руку, – давно и по-серьезному.

– Ты мне тоже, но видишь как…

– Вижу.

– Артем, для тебя это даже лучше, – Олеся убрала руку, – тебе надо полноценную семью, детей, а я, будем реалистами, родить уже вряд ли смогу.

Он поморщился:

– У меня есть сын. Его воспитывает другой мужчина, и мне кажется, что если я заведу еще ребенка, то я его как бы предам.

– Но ты же не виноват, что так сложилось.

– Может быть, но есть такое чувство. Олесь, я бы очень хотел не расставаться, но понимаю, что если ты вернешь бывшего, то наши отношения со стороны будут выглядеть странно, если не сказать дико, а тайными свиданками оскорблять тебя не хочу. Выхода, похоже, нет.

– Нет.

Артем поднялся:

– Да, интересная штука судьба, – протянул он, – жена бросила меня, когда я поломался, испугалась жизни с инвалидом, а теперь я не могу быть с любимой женщиной, потому что она не может бросить инвалида. Такая вот траектория.

– Хороший человек всегда оказывается на обратной стороне медали, – буркнула Олеся.

Уже надев куртку, Артем вдруг резко обернулся к ней и взял за плечи:

– Олеся, подумай хорошо!

– Да что тут думать, когда выхода нет?

– Я понимаю, что не имею никакого права тебе советовать, но все-таки скажу, что у тебя перед ним нет обязательств. Ты ничего не должна.

Молча высвободившись из его рук, Олеся отступила вглубь коридора.

– Если ты откажешься забирать его к себе, это не будет предательством, Олеся. Это я тебе говорю прямо точно и безотносительно всего. Нельзя предать того, кто первый тебя предал.

С этими словами Артем ушел.

Олеся снова осталась одна.

Пора готовиться к Сашиной выписке, оборудовать ему место в бывшей супружеской кровати, а самой переселяться в гостиную на диван. Возвращать учебники в библиотеку, а на опустевшем столе раскладывать лекарства мужа и медицинские бумаги. В квартирах тяжелобольных всегда есть такое подобие алтаря. Где-то надо исхитриться и раздобыть аппарат для измерения давления, резиновый круг под крестец, массажер и обязательно клизму, ибо у лежачих больных всегда проблемы со стулом.

Наверное, это еще не полный список необходимых вещей.

Олеся остановилась в дверях спальни, прикидывая, как все это будет. Вечно лежащий человек, вечно разобранная постель… Стойкий запах нечистот и камфарного спирта… Кухня вся в парусах сохнущих простыней…

– Господи, как же я этого не хочу! – воскликнула она в полный голос, и сразу прикусила язык.

Нет слова «хочу», есть слово «надо»! Под этим лозунгом Олеся прожила все детство, да и потом мало что изменилось. Только отвратительные эгоисты делают, что им хочется, а хорошие девочки в первую очередь думают о папе с мамой, во вторую о человечестве в целом, и только после этого… А после этого ничего и не остается.

Кому какое дело, что она наконец пережила трагедию развода и захотела жить? Разве имеет значение ее желание учиться, и без больных мужей нелепое и противоестественное в сорок пять лет? Главное, Саша нуждается в ее помощи, значит, отказаться нельзя.

Вечером позвонила дочка:

– Ну что, мам, правильно, что ты папу забираешь, – сразу приступила она к сути. – Так будет лучше для всех, и нам спокойнее, что он дома, а не непонятно где.

– У законной жены, – зачем-то возразила Олеся.

– Да, я тебе как раз об этом хотела сказать, Вика хочет через загс задним числом разводиться, так вот не вздумай!

– Машуня, но развод это их дело, я в данной ситуации посторонний человек.

– Задним числом она себе все имущество заграбастает. Дачу уже на себя записала, а квартиру ты хрен разменяешь, потому что дом ведомственный. А мне, мам, кажется, что такой кусок слишком жирно ей будет за год жизни с нашим папой.

– Пожалуй, ты права.

– Так вот делай все по суду! – воскликнула Маша энергично. – Пусть как закон скажет, так и будет. Дача у нас появилась еще до его женитьбы на этой суке, а что она ее на себя переписала, потому что так удобнее, видите ли, заниматься стройкой, – это легко оспаривается в суде. С квартирой ничего не поделаешь, половину придется отдать, но вторую мы отстоять просто обязаны. Там легко разменивается на две однушки, между прочим.

– Маша, твой отец еще жив, и она будет разводиться с ним, а не с нами.

– Надо признать его недееспособным, оформить опекунство и заниматься всеми этими вопросами.

– Ты забываешь, что я ему теперь никто. Опекунство оформят на Вику, как на законную жену.

После небольшой паузы Маша обещала выяснить и разъединилась.

– Вот так, – сказала Олеся трубке, из которой неслись короткие гудки, – когда Вика у родной матери мужа увела, все равно осталась лучшая подруженька, а как дачу отобрала, сразу стала сука последняя.

И все же самый тяжелый разговор состоялся у нее с завучем. Заикаясь от смущения, как двоечница, не приготовившая домашнего задания, Олеся объяснила ситуацию, и сказала, что очень хочет вести ЭПСЖ и вообще выполнить все взятые на себя обязательства, но придется просить поблажки в составлении расписания и учитывать частые больничные по уходу.

– Да… – протянула Зоя Семеновна, – но вы же в разводе, насколько мне известно.

Олеся пробормотала, что скоро вновь свяжет себя узами брака.

– Даже не знаю, поздравлять мне вас в данной ситуации или нет, – усмехнулась завуч, – а о ваших планах поступать в институт, полагаю, и спрашивать не стоит?

Олеся отмахнулась:

– Какое там…

Завуч подошла к окну, распахнула форточку, достала сигареты, и, когда Олеся отказалась от угощения, с удовольствием закурила.

– Верно говорят, бабы – дуры не потому что дуры, а потому что бабы, – медленно произнесла она, – случай, Олеся Михайловна, у вас, конечно, непростой, и решать только вам, но я позволю себе задать вам всего один вопрос: а что, если бы он вас убил?

– Кто? – испугалась Олеся.

– Ваш муж.

– Но не убил же…

– Ну а если бы? Прикончил, чтобы жениться на молоденькой, а тут бац и такой горький катаклизм. И вы бы что, воскресли и из могилы выкопались ради светлой цели ухаживать за ним?

Олеся засмеялась, представив себе эту картину.

– Вот именно. Есть в жизни вещи необратимые, и это не только смерть, – завуч мечтательно выдохнула дым в форточку. – Развод тоже к ним относится.

– Зоя Семеновна, мы прожили вместе двадцать пять лет, в нашем случае развод это формальность.

Завуч помолчала, задумчиво сдвинув брови:

– Да, общее прошлое крепко вяжет людей… Но, может быть, это ему следовало подумать об этом тогда, а не вам сейчас? Вы просили его остаться?

– И даже больше раз, чем мне хочется вспоминать.

– Он ушел против вашей воли?

Олеся кивнула.

– Так смело считайте, что он вас убил, – фыркнула завуч. – Между вами все равно что крышка гроба, непреодолимая преграда. Я еще могу понять, когда люди за много лет устают друг от друга. Вырастили детей и внезапно обнаружили, что нет общих интересов, надоело делить одну кровать, в общем, обоюдно решили, что по отдельности им будет лучше, чем вместе. Потом соскучились, поняли, что нет, все-таки родные люди, опять соединились. В таком варианте да, можно считать развод пустой формальностью, но вас-то по живому резали. Вас убивали, Олеся Михайловна. А сейчас вернутся и добьют. Так сказать, контрольный выстрел.

На прощание завуч посоветовала ей хорошенько подумать, чем Олеся и занялась, придя домой.

Не надо себя обманывать, повторять про двадцать пять совместных лет, сделавших из них «плоть едину». Не сделавших. Мужчина, которому она только что меняла белье и которого кормила с ложечки, смотрел на нее пустыми глазами и был чужим.

С теми же самыми чувствами она помогла нянечке перестелить пациента из соседней палаты, такого же тяжелого инсультника. Немножко противно, чуть-чуть страшно, что подобное может произойти и с тобой, и жаль человека, впавшего в ничтожество.

Олеся попыталась Сашу хотя бы возненавидеть, раз не получается любить, и, пока кормила супом, специально во всех подробностях вспоминала их развод. Как она, рыдая, целовала ему руки, умоляя одуматься и остаться, как держалась за дверные косяки, преграждая ему путь, когда он покидал дом с чемоданом… Как суетливо кивала, когда он говорил, что это она разрушила семью, соглашалась с тем, что она невыносимая, страшная и отвратительная, и обещала исправиться, лишь бы он только не уходил. Много она тогда совершила унизительных поступков, что уж там. Казалось бы, нет ничего проще, чем ненавидеть человека, который растоптал твою жизнь и заставлял унижаться, но вот поди ж ты… Сердце глухо молчит. А мозг отчаянно не хочет взваливать на себя тяжкую обузу.

«Мало ли что ты хочешь! – прикрикнула на себя Олеся. – Это никому не интересно».

Сашу придется забирать, это понятно, осталось разобраться с юридической стороной вопроса. Будь ее воля, она бы лучше сделала как Вика говорит, судебные дрязги – штука противная, и вообще непонятно, как это на практике осуществить. Процесс может затянуться на миллион лет, и кто все это время будет получать генеральскую пенсию? Лучше как-то мирно договориться, чтобы Вика не наглела, а честно поделила имущество. Действительно ведь будет обидно, если она все заберет себе.

У кого бы узнать, как правильно? Тут Олеся вспомнила про судью Ирину Андреевну и обрадовалась, что занесла ее телефон в записную книжку. Нет, неудобно беспокоить женщину, которая только родила, а если нет, то разрешится со дня на день, явно ей не до юридических консультаций малознакомым людям.

* * *

Ирина угадала лишь наполовину. Гортензия Андреевна действительно не поверила ее параноидальным измышлениям, но и возмущаться не стала, лишь процедила «из пушки по воробьям не стреляют».

Однако теорию авторства Ксении-Авроры приняла охотно.

В остальном расследование, как говорится, зашло в тупик.

Гортензия Андреевна готовилась к окончанию второй четверти и новогодним каникулам с их чередой елок. Ирина смотрела в будущее с уверенностью и спокойствием, ибо в ее холодильнике стояли наготове три банки майонеза, две жестянки зеленого горошка, палочка копченой колбасы и бутылка шампанского. Коробка елочных игрушек была уже снята с антресолей, Егор на уроке труда вырезал из фольги пышную гирлянду, Кирилл обещал достать пушистую елку и настоящие свечи. Закадычный друг Кирилла Витя Зейда приятельствовал с парнем, родители которого жили в Таллине, где продавались очень красивые разноцветные свечки специально для елок. Длинная цепочка, но все сколько-нибудь стоящие вещи достаются сложными путями.

Для полного счастья осталось только уговорить малыша родиться или за пару дней до Нового года или уж подождать конца каникул. Во-первых, в новогоднюю ночь медперсоналу будет не до Ирины, а главное, что всю школу ребенок не сможет отмечать свой день рождения с помпой, потому что на каникулы многие дети разъезжаются по путевкам.

На фонарях уже развесили гирлянды, окна детского садика украсились вырезанными из бумаги разноцветными снежинками, в школе Егора над входом развернули огромный плакат «с Новым годом!», а внутри все пестрело от елочных игрушек, которые ребята сделали своими руками.

Ирина улыбалась, глядя на всю эту приятную мишуру. Кажется, впервые в жизни она собиралась встречать новый год без досады и сожалений, что еще один год прожит не так, как надо. Странно, ведь она давно замужем и счастлива, но инерция – великая вещь. Годы отчаяния и тоски оставили в сердце тяжелый грязный шлейф, который особенно явно чувствовался почему-то именно в новогодние праздники. Но теперь, кажется, все позади. Прошлое прошло.

Отведя Володю в сад, она ездила по магазинам в поисках подарков. Основные были уже куплены и надежно спрятаны в ящике с нижним бельем, но вдруг магазины, выполняя план, в конце месяца выкинут что-то дефицитное? Гортензии Андреевне она еще в ноябре достала оренбургский платок-паутинку, но ей бы очень не помешала новая сумочка, а то на ее раритетный черный ридикюль с замочком-поцелуйчиком, при каждом открытии издающем зловещее клацание, без священного ужаса уже смотреть нельзя.

Егору куплен новый спортивный костюм редкой красоты, черный, с умопомрачительной фиолетовой полосой, но истинную радость ребенок получает только от новых книг.

Володе тоже непросто угодить, хоть он и маленький. Никогда не знаешь, что тронет его сердце. Он может с полнейшим равнодушием обойти весь магазин «Золотой ключик» и бровью не повести, а на улице схватить и нежно прижать к сердцу какую-нибудь ржавую гайку. Была бы его воля, так он играл бы только странными плоскими железками в форме буквы Ш, которые в изобилии разбросаны по дворам. Впрочем, Егор тоже в свое время всем игрушкам предпочитал пластмассовые синие циферки из сыра. А еще был такой очень вкусный сырок, там обертку надо было определенным образом сложить, вырезать по контуру, и получался ряд держащихся за руки фигурок. Очень весело было этим заниматься, но сейчас такие сырки почему-то больше не продают…

Ирина гуляла по Гостиному Двору среди толпы, уже заряженной предпраздничной суетой, рассеянно разглядывала прилавки, наслаждалась спокойствием и безмятежностью, состоянием, которое познала только сейчас, на самом излете молодости.

Однажды она проходила мимо длинной очереди за мохеровыми мужскими шарфами редкой красоты. Постояла в сторонке, восхищенно глядя на витрину, но прикинула, что такой хвост ей, пожалуй, не отстоять, и пошла дальше, как вдруг ее окликнули:

– Женщина! Идите, мы вас пропустим.

– Вы мне? – не поверила она.

– Вам, вам, идите!

Пожилая супружеская пара перед самой кассой приглашала ее встать перед собой.

Ирина с опаской взглянула на людей в очереди, ожидая услышать крики протеста и проклятия в свой адрес, но, о чудо, ее окружали радостные и улыбающиеся лица.

– Как-то неудобно, – поежилась она.

– В вашем положении все неудобно, – засмеялась женщина, – подходите без разговоров.

– Только если никто не возражает, – покорилась Ирина и купила Кириллу ярко-красный мохеровый шарф в изумрудную и белую клетку.

Рисунок, скажем честно, не молодежный, но и муж, как говорится, не мальчик.

В принципе шарф был не особо нужен, но доброжелательность стоящих в очереди очень сильно подняла и без того прекрасное настроение Ирины.

Нельзя забывать, что люди хорошие, а если в ком-то ничего доброго не осталось, значит, его убило что-то очень страшное. Поэтому никогда нельзя мазать ближних черной краской и не верить в доброе начало. Взять хоть Чернова. На сто процентов Ирина была уверена, что он грохнул жену, но, похоже, ошиблась. Непонятно пока, каким образом, но явно все гораздо сложнее, чем представлялось сначала.

Впрочем, в предпраздничных заботах она почти не думала про Илью Максимовича. Голова была занята составлением меню на новогодний стол, гусем, которого непременно хотела подать Гортензия Андреевна и которого невозможно было достать, размышлениями, кому в этом году переодеваться Дедом Морозом, и прочими интересными вещами.

Поэтому, когда однажды вечером в дом постучался Саня, Ирина долго не могла сообразить, что ему надо и кто это вообще такой.

– Наконец я к тебе доехал, – заявил он с порога, – давай, чего там у тебя.

Ирина нахмурилась, вспоминая, чего там у нее.

– Чаю попьешь? – спросила она.

– Не.

– А с бутербродиком?

– А с бутербродиком давай, – засмеялся он и снял куртку.

Тут взгляд Ирины наконец упал на стопку конспектов и учебников, заботливо перетянутую веревочкой и в ожидании гонца засунутую под телефонный столик.

– Знаешь, Ир, а сделай мне лучше с собой без чая даже, – вздохнул Саня, – домой я, кажется, еще не скоро попаду.

Понимая, что бедняге предстоит еще полночи сидеть в какой-нибудь засаде, Ирина решила собрать ему побольше еды, и Саня, стоя в дверях, с удовольствием наблюдал, как наполняется объемистый полиэтиленовый пакет с такой стертой картинкой, что уже и не понять, что там было.

– Сань, а ты расследовал исчезновение Авроры Черновой? – спросила Ирина, когда он, по ее расчетам, достаточно подобрел.

Он кивнул.

– Я тут недавно признала ее умершей…

– И правда, сроки подошли.

– Но в ходе разбирательства обнаружились свидетели, которые видели, как в день исчезновения Аврора буквально столкнулась во дворе с любовницей своего мужа, – Ирина откашлялась, хотя чего стесняться, это не полная правда, но ведь, с другой стороны, и не ложь…

Саня однако отреагировал совершенно спокойно:

– А, да, было такое дело. Мы ухватились за эту версию, попытались раскрутить, но там по нулям.

– Что, доказательств не хватило?

– Ир, помидоры не ложи, – перебил он, – еще заляпаемся. Попитательнее что-нибудь.

– Давай яйцо сварю.

– Лучше два.

Она поставила на огонь маленькую кастрюльку, решив, что четырех с половиной минут, за которые варится яйцо, ей вполне хватит для допроса.

– Так что там? – переспросила она.

– Где?

– С доказательствами? Не нашлись?

Он улыбнулся:

– Нашлись, и даже много, только не вины, а невиновности. Девушка пришла к Чернову только утром, забрать книгу, и от него проследовала прямиком на вокзал, где села в поезд и укатила в Москву, что подтвердили многочисленные и незаинтересованные свидетели. А самое главное, она никогда в жизни не была его любовницей.

– Ой да неужели, – фыркнула Ирина.

– Слушай, мы тоже не совсем дураки и не шавки лизоблюдские, – нахмурился Саня.

– Извини, пожалуйста.

– Да ничего. Многие нам тогда выкатывали, что мы побоялись на партработника хвост поднимать. Не верили, что мы бы его дожали, будь он реально виновен.

– А нет?

Саня пожал плечами.

– Сама понимаешь, пока тело не нашли, определенно ничего нельзя сказать, но, по моему убеждению, скорее нет, чем да.

Вода в кастрюльке закипела. Ирине надо было поторопиться, если она хотела что-то узнать.

– Сань, но Марина Хмельницкая определенно была его любовницей.

– Откуда ты знаешь?

– Ну как…

Ирина только руками развела. А действительно, откуда? Похоже, в своем стремлении разоблачить Чернова она забыла, что «все знают» – это не аргумент.

– Так вот докладываю тебе, что Марина была дочкой однополчанина Чернова. Он вообще не очень поощрял блат, но для боевого товарища сделал исключение. Помог девушке из Владимирской области поступить в Ленинградский университет и взял над ней шефство чисто по-отцовски.

Ирина недоверчиво скосила глаза.

– Нет, Ир, тут просто поверь. Ты никогда не будешь жарить дочку своего друга, с которым под смертью ходил, если ты не конченый, а Чернов таким не был.

– А жена что ж тогда на него заявление писала?

Саня засмеялся:

– Тут мы тоже как дураки влипли. Оказывается, не писала она ничего.

– Откуда ж тогда…

– От верблюда. Чернов с женой опекали Марину, особенно жена. То булочки ребенку передаст, то какую-нибудь вкусность из закрытого распределителя, то книгами они менялись, и все через Чернова. В универе заметили, что она к нему шастает, стали сплетничать, а проректорша как-то подпустила ему шпильку, что он якшается со студенткой. Ну Чернов, не будь дурак, и ответил, что не волнуйтесь, дорогой товарищ, моя жена уже сигнализировала куда надо. Типа проявил остроумие. Ну и, как ты понимаешь, информация пошла.

– Так это все не более чем сплетня?

– Именно. Мы проверили, Чернова и правда ничего такого не писала.

– Кстати, а вы же квартиру обыскивали?

– Естественно. За кого ты нас принимаешь вообще?

– Ничего там подозрительного не нашли?

– Типа кружевных трусов и зацелованных мужских сорочек?

– Да нет, другого плана, – Ирина поставила кастрюльку с яйцами под холодную воду, – необычные бумаги, например.

– Да-да, старинную карту, клад отмечен крестиком.

– Сань, я серьезно спрашиваю. Не попадались вам машинописные тексты в большом количестве или запрещенка?

Он задумался:

– Да вроде не было ничего похожего. Но, сама понимаешь, до обыска у Чернова была куча времени избавиться от любого компромата.

– Если только он знал о его существовании.

Саня помолчал немного, а потом решительно покачал головой:

– Нет, Ир, вообще ничего необычного. Нормальное такое жилье потомственных номенклатурщиков, шик пятидесятых. Какие-то сувениры с Севера присутствовали типа резного моржового хрена, да, пожалуй, книг действительно много было, побольше, чем в других домах, но это пока еще не преступление.

Аккуратно завернув яйца в салфетку, чтобы не разбились, Ирина положила их в пакет, присовокупив соли, которую насыпала в пустой спичечный коробок.

– Спасибо, Ир, ты человечище, – воскликнул Саня, – буду есть яйца и воображать, будто я в поезде и еду в отпуск.

– А сам-то ты как думаешь?

– О чем?

– Что случилось с Авророй Витальевной.

Он пожал плечами:

– Да пес его знает. Наверное, приехала с работы, поставила машину, пошла домой, и на полпути вспомнила, что молока забыла купить. Побежала в магазин, а там встретила кого-нибудь. Мы, Ир, недавно взяли группу, так они людей фальшивыми корочками завлекали. Подходят к тебе на улице, здравствуйте, лейтенант такой-то, нужна ваша помощь, и ты, как честная гражданка, соглашаешься, он ведет тебя в темный подъезд, а там уж как повезет, в лучшем случае ограбит. С Черновой что-то наподобие вполне могло произойти, если у преступника было не только липовое удостоверение, но еще и машина. Заманил, завез, изнасиловал, а труп выкинул.

– Да, по отзывам свидетелей она была отзывчивая женщина, всегда готовая прийти на помощь.

– Ну и вот.

– То есть ты исключаешь, что муж виновен?

Саня поморщился:

– Не то чтобы прямо исключаю… Вообще, знаешь, такое двойственное впечатление. Сначала меня сильно насторожило его спокойствие. Думаю, мужик, у тебя жена пропала, а ты ведешь себя будто она за хлебом вышла. Ни руки у тебя не трясутся, ни за сердце ты не хватаешься, ничего такого близко не видно. Наверное, думаю, ты знаешь, где она закопана. Надавил в этом направлении, а он сидит как на партсобрании, разве что не засыпает. Тут я понял, что это у него такое самообладание просто железное. А потом по-человечески разговорились, и стало видно, как он ее любит.

– Каким это образом?

– Всегда заметно, когда человек говорит о том, кого любит. Может, в словах и не проявляется, но по голосу и мимике понятно.

– Ну, это лирика и вкусовщина.

– Согласен. Только мы как ни рыли, а мотива не нашли. Соседка жаловалась, что они якобы скандалили, а Хмельницкая показала, что это у них просто политические диспуты так бурно проходили. Чернов верил в победу коммунизма, а жена его не очень, но за это сейчас вроде бы не убивают. Вообще она сказала, что семья была дружная, даже «старосветскими помещиками» называла.

– Да уж, представить, что Афанасий Иванович прикончил Пульхерию Ивановну, и правда нелегко.

– Во-во.

– То есть ты зуб даешь, что Марина не была его любовницей?

– Даже два.

– Откуда такая уверенность?

– Или я не опер? – хмыкнул Саня. – Ладно, пусть Чернов конченая мразь, подкатил к дочке друга, но Марине-то этот дед на кой сдался? Она, между прочим, встречалась с мужиком из капстраны, и все у них на мази было. Сама подумай, станет нормальная девчонка рисковать перспективой такого брака ради шашней с какой-то древней мумией, да еще и женатой?

– И то правда, – усмехнулась Ирина.

– Не волнуйся, мы ее со всех сторон проверили, просто к делу подверстывать не стали, чтобы девке жизнь не ломать. Сама знаешь, то ли он украл, то ли у него украли…

– Да, могли бы за рубеж не выпустить.

Саня отмахнулся:

– За это не переживай. Я так понял, что там жених не просто иностранец, а какая-то шишка с коммунистическим уклоном. Решил бы вопрос, но мог бы и не захотеть хлопотать за какую-то сомнительную дамочку.

– Ну вы неплохо, кстати, поработали на защите ее репутации.

– На том стоим. – Саня тяжело вздохнул: – Хорошо бы, конечно, если б тело нашли, чтобы этот кошмар для семьи уже закончился. Сын-то ладно, он детей строгает как заведенный, некогда горевать, а муж в депрессии.

С этими словами Саня забрал пакет и ушел, забыв, ради чего приходил. Пришлось кричать на всю лестницу «Саня, вернись», чтобы отдать книги.

Пока мама беседовала с Саней, Володя был занят очень важным делом – разрисовывал обои в детской комнате, и сильно возмутился, когда она попыталась оторвать от этого процесса.

– Лавры Микеланджело не дают тебе покоя, – улыбнулась Ирина, садясь в кресло.

Пусть творит, не жалко, главное, чтобы следующему рисовальщику осталось немножко свободного места.

В сложных переплетениях линий можно было при желании уловить намек на собачку, а под другим углом казалось, что это бабочка, а может, репка. Притом что Володя рисовал наверняка машинку или автопортрет с гаечным ключом. Все зависит от точки зрения, предыдущего опыта и того, что ты хочешь увидеть.

Так и в ее работе, и, похоже, в любой другой профессии. Со стороны случай представляется простым и ясным, а подойди поближе, вглядись поглубже, отбрось мутные очки собственных предрассудков – и откроется совершенно иная картина.

Сластолюбивый муж убил старую надоевшую жену, чтобы жить с молоденькой и не делить наследство, – просто и понятно. Настолько логично, что иначе не может быть. А начинаешь выяснять подробности, и история разворачивается на сто восемьдесят градусов, и ты видишь горе человека, потерявшего спутницу жизни. Склочная жена, пытающаяся всеми средствами удержать при себе мужа, оказывается доброй и отважной женщиной, а может быть, даже талантливым писателем. «Ну эта хоть загадка разъяснилась, – пробормотала Ирина тихонько, – никак у меня не соединялись образ Ксении-Авроры и этот донос дурацкий. Вот не могла она его накатать, и точка!»

С другой стороны, потому что, черт возьми, всегда есть другая сторона, Чернов ведь съехал жить к какой-то бабе. Ну да, если он много лет дома не живет, куда еще мог он деться? Хорошо бы выяснить его нынешнее местонахождение и нагрянуть под благовидным предлогом. Посмотреть, чем живет, чем дышит, а заодно спросить про рукописи. Которые при обыске, кстати, не нашли.

Или не заметили? Нет, исключено. Обыск был предпринят, чтобы найти пропавшую женщину, оперативники каждую бумажку должны были перетрясти. Письма, дневники, блокнотик с кулинарными рецептами, все просмотреть до последней буковки. Вдруг обнаружится послание от любовника с призывом бросить все и ехать к нему по такому-то адресу или предсмертная записка.

Рукописи Авроры совершенно точно не остались бы без внимания, а прочитать их и забыть физически невозможно, даже если ты не ценитель печатного слова, запомнишь хотя бы парадокс, что под самым носом у яростного коммуниста создается не менее яростная антисоветчина.

Итак, рукописей в доме реально не было. Но если, согласно Саниной версии, Аврора случайно наткнулась на преступника, грабителя или маньяка, то зачем она спрятала свои труды? Она ведь собиралась спокойно вернуться домой и работать дальше. Получается, Илья Максимович убрал весь компромат, вероятно за этим и ездил в Копорье, чтобы спрятать тексты, прежде, чем приглашать милицию в дом. Интересно, понимает ли он, что потерял драгоценное время?

Хотя… Ирина вспомнила собственные научные изыскания, когда писала диплом. Если бы ее убили на пике процесса, то родители ни за что не справились бы с задачей чистильщиков. Черновики были заныканы везде – в ящиках письменного стола, под ящиками, под оргстеклом на столешнице, в книгах, в сумочке, в другой сумочке, в кармане пальто и бог знает где еще. И это только жалкий диплом, а у Авроры целые романы, да еще текст, насколько помнится, очень высокого качества, там вся квартира должна в черновиках быть. Этим, кстати, объясняются жалобы Нины Ивановны, что хозяйка все время следила за ее работой. Аврора не качество проверяла, а смотрела, чтобы женщина не сунула нос, куда не надо.

Короче говоря, очень сомнительно, что Илья Максимович сумел вынести из дома все до последней бумажки. Так же, впрочем, как и гипотеза, что это сделали кагэбэшники, причем так, что хозяин ничего не заметил.

Получается, или Аврора обладала гениальной памятью и шпарила тексты сразу на чистовик, который без проблем удалось уничтожить, или… Или что? Подготовилась к собственному убийству?

Бред какой-то! Ирина тряхнула головой. Вот, пожалуйста, тлетворное влияние абстрактного искусства в действии! Посмотришь на «Утро в сосновом лесу» или на картину Левитана, умилишься и ни о чем не думаешь, а стоит чуть-чуть посозерцать Володины картины на обоях, мозг разгоняется до каких-то совершенно диких предположений.

Загадка буквально грызла Ирину, она еле дождалась утра, чтобы позвонить Сане и спросить, не знает ли он, где нынче обитает безутешный вдовец, благо была суббота и он нежился дома после насыщенного трудового вечера.

Саня сообщил, что Чернов действительно не смог жить в доме, где каждую секунду ждал звонка или поворота ключа в замке. Это было слишком мучительно, поэтому он совершил джентльменский обмен с пожилым профессором, которого, несмотря на дикое сопротивление, перевели работать в университетский городок в Мартышкино, а квартиру там, как водится, не дали. Жена профессора, наоборот, выйдя на пенсию, страстно стремилась к жизни на природе, и дача Черновых, точнее Горбатенко, оказалась идеальным решением этого сложного уравнения.

Чернов поселился в квартире профессора на Васильевском острове, а профессорская чета обосновалась у него на даче, откуда до университетского городка было пять минут на велосипеде, а на участке земли столько, что цветы сажать – не пересажать. Официально ничего не оформляли, всех и так все устраивало, и Саня о перемене места жительства Чернова узнал совершенно случайно, когда заехал к нему месяца через три после исчезновения Авроры Витальевны, чтобы положить в дело очередную бумажку и с чистой совестью отрапортовать начальству, что все нормально, расследование идет полным ходом. К своему удивлению, по адресу он встретил только пожилую соседку, сообщившую, что Илья Максимович давно съехал, а ей на всякий случай оставил ключи приглядывать за квартирой.

Это насторожило Саню, и на следующее утро он явился к Чернову на работу за объяснениями, каковые тот не замедлил дать. По-человечески Саня его понимал, кроме того, у них с Ильей Максимовичем возникла взаимная симпатия, как часто случается между хорошими людьми, даже если они находятся по разные стороны баррикад. В общем, Саня решил не афишировать тонкий момент, что Чернов живет не по месту прописки. Ситуацию с Авророй Витальевной этот факт никак не прояснит, а тратить людские ресурсы на проверку добропорядочной профессорской четы ради галочки в отчете, когда надо ловить настоящих преступников, крайне неразумно.

– Адрес дашь? – спросила она в лоб.

– А тебе зачем? – насторожился Саня, но у Ирины ответ был уже готов.

– У тебя дети и у меня дети, – отрезала она, – и я для своих тоже хочу высшее образование.

– Но…

– Не волнуйся, тебя не выдам, сделаю вид, что случайно встретились.

Саня засмеялся:

– Суровая комбинация! Я и не думал, что ты такая авантюристка.

«С кем поведешься», – весело подумала Ирина, имея в виду Гортензию Андреевну, а вслух сказала:

– Лучше сейчас подсуетиться, чем потом бегать, высунув язык, не зная, кому сунуть.

– И то правда. Ладно, погоди, у меня записано. На Васильевском где-то он обитает.

Получив заветный адрес, Ирина пробежалась по квартире. Ее распирало от нетерпения и смутного предчувствия, что она в одном шаге от разгадки исчезновения Авроры. И шаг этот необходимо сделать срочно, ибо ребенок появится на свет даже не со дня на день, а с часу на час, а после родов все расследования будут брошены и забыты. Высвистать Гортензию Андреевну? Но она, как назло, повезла учеников на «Веселые старты» в Псков и вернется только завтра вечером. Придется ждать, но есть ли у нее эти сутки? Кроме того, неумолимая старушка вычитала где-то про стремительные роды и всего теперь боится. Дураку понятно, что Гортензия Андреевна ни на какой Васильевский ее не возьмет. Опять все сделает сама, а Ирине останутся только устные рассказы. Разве это справедливо?

Поехать сейчас самой? Очень хочется, но одной страшно. Действительно, начнет рожать посреди дороги, и что тогда? Взять с собой Кирилла? Не вариант. Если она поедет, то муж должен сидеть с Володей, садик-то сегодня не работает. Кроме того, Ирине инстинктивно не хотелось посвящать его в эту историю. Все-таки в юности она была влюблена в Илью Максимовича, с ним связаны самые тягостные воспоминания в ее жизни. Пусть это лучше останется при ней одной.

Добропорядочная жена и мать обязана немедленно выбросить из головы все эти глупости и сосредоточиться на приготовлении обеда, пока не начала рожать, но, черт возьми, как же хочется застать Чернова врасплох! И пусть она не узнает, кто убил Ксению-Аврору, но точно выяснит авторство так понравившегося ей когда-то романа.

Что же делать, что же делать?

Тут раздался телефонный звонок. Ирина стремительно бросилась к трубке. По выходным Кирилл любил выспаться после напряженной трудовой недели, и ей не хотелось его будить.

На другом конце провода внезапно оказалась заседательница с процесса Чернова. Вот это совпадение! Или судьба?

– Олеся Михайловна! Как я рада вас слышать! – завопила Ирина театральным шепотом.

– Правда?

– Очень, очень рада!

– Я бы хотела, если можно, спросить у вас совета… – сбивчиво заговорила женщина, – если это вас не затруднит…

– Конечно нет, я с радостью помогу, чем смогу.

– А можно, я подъеду к вашему дому? Мне буквально на пятнадцать минуточек, просто дело деликатное.

Ирина задумалась. Заседательница произвела на нее впечатление робкой и излишне скромной женщины, но в суде рассуждала здраво и в принципиальных моментах проявляла твердость, отчасти компенсируя кипучую энергию второго заседателя Синяева. В целом Ирине показалось, что она не настолько безвольная и слабая, как о себе думает сама.

– Слушайте, Олеся Михайловна, а вы не хотите съездить со мной к нашему подопечному Чернову? Появилась новая информация, которую надо прояснить, – неожиданно для себя самой спросила она, – по дороге как раз ваш вопрос обсудим.

Кирилл отпустил ее без вопросов, и Ирина со всей доступной ей скоростью помчалась к метро «Василеостровская», где ее ждала Олеся Михайловна. Немножко пощипывало чувство вины перед Гортензией Андреевной, но она успокаивалась тем, что было бы очень трудно объяснить Чернову присутствие старушки. Они с Олесей – представители правосудия, желающие добросовестно исполнять свой долг, а Гортензия Андреевна кто? Так что все правильно, все к лучшему, и вообще к сестре Горбатенко старушка одна ездила, ее даже не предупредила. Один-один.

Новое жилище Чернова располагалось в трех минутах от метро. За это время Ирина успела только пунктиром, самыми широкими мазками ввести Олесю в курс дела, поэтому когда они прошли низкую и длинную подворотню, то нерешительно остановились перед входной дверью, не зная, как действовать дальше.

– А если он нас не пустит? – Олеся подпрыгивала от холода, и Ирина с завистью наблюдала за ее изящными пируэтами, – скажет, как в анекдоте, вас двое, вот и поговорите.

Ирина засмеялась. Идея вломиться в дом Ильи Максимовича и вызвать его на откровенность уже не казалась ей такой гениальной. А на улице ждать, так, может, он целый день сегодня не выйдет.

Ладно, ни один план не выдерживает встречи с противником, поэтому лучшая тактика – честно сказать, чего они хотят, а дальше будь что будет.

– Первую фразу надо продумать, – сказала Олеся, клацая зубами.

– Да, пожалуй, – рассеянно взяв с жестяного козырька над подвальной дверью горстку снега, Ирина слепила колобок, бросила в урну, стоящую метрах в пяти, и на удивление попала. Ей было не холодно, за годы прогулок с детьми привыкла одеваться как следует, не пренебрегая в том числе и штанами с начесом.

– В ходе расследования появились новые данные, так?

Ирина покачала головой:

– Нет, сотрудники суда не ведут расследований, и Чернов это знает. Лучше скажем: случайно выяснилось.

Олеся хихикнула:

– А он ответит: за случайно бьют отчаянно. Топайте отсюда, дамочки, пока я милицию не вызвал.

– Может, – вынуждена была согласиться Ирина.

Тут во двор вошла высокая женщина, и, помахивая хозяйственной сумкой, из которой высовывалось горлышко бутылки молока, подошла к двери, возле которой маялись незадачливые сыщицы.

Посмотрев внимательнее, Ирина не поверила своим глазам. Моргнула. Нет, ошибки быть не может.

– Аврора Витальевна? – шагнула она к женщине.

Та вздрогнула, но не растерялась.

– А вы, простите, кто? – спросила она холодно.

– А мы те самые люди, которые постановили считать вас мертвой, – отчеканила Ирина.

– Ах вот как? В таком случае я понятия не имею, о чем вы говорите. Извините, но вы приняли меня за кого-то другого.

Ирина знала за собой этот грешок, чужая наглость и хладнокровие всегда поднимали ее на борьбу.

– Например, за Ксению Илиодоровну фон Таубе? – выпалила она.

Чернова и тут не потеряла самообладания, только сглотнула и переложила авоську в другую руку.

– Неожиданно, – усмехнулась она.

– Аврора Витальевна, – вступила Олеся, похоже, самая шокированная из всех троих, – мы очень рады, что вы живы, и не хотим заявлять…

– Да, да, в первую очередь мы хотим выяснить правду, – кивнула Ирина.

Чернова задумчиво улыбнулась:

– Что ж… Вечно это все равно продолжаться не могло, – она открыла дверь парадной, – ну что, рискнете, девочки? Зайдете или на улице будем мерзнуть?

Переглянувшись, Ирина с Олесей ступили в темный подъезд.

– Я как знала, что с утра надо к детям ехать, – говорила Аврора, усаживая их в просторной кухне и зажигая газ под чайником, – но Илюше загорелось в шахматы играть. Видно, судьба, сколь веревочка ни вейся… Сырники будете?

Ирина с Олесей синхронно отказались.

– Зря, вкусные. Тогда колбаски порежу. А вы, дорогая, может, огурчиков хотите? – улыбнулась она Ирине.

– Нет, эти пристрастия у меня давно прошли.

– Ну тогда печенье кушайте. И вот еще, – Аврора достала из буфета плитку шоколада в незнакомой Ирине обертке сдержанных тонов, явно импортную. – Сейчас он вам ни к чему, а в роддом с собой возьмите. При схватках незаменимая вещь.

Она так посмотрела на Ирину, что та покорно сунула шоколадку в сумочку.

Огляделась по сторонам. Кухня создавала ощущение одновременно старины, чистоты и уюта. С высокого украшенного лепниной потолка свисала старинная люстра в медных завитушках, в то же время шкафчики были самые простые, белые с алюминиевой полоской по нижнему краю. Дверцы были испещрены переводными картинками, видно, старались многочисленные внуки. В углу пыхтел старый, в форме обмылка, холодильник «Юрюзань» с почти стершейся эмалью и массивной ручкой-замком. На подоконнике буйно росли цветы, названия которых Ирина, к стыду своему, не знала, а в уголке сиротливо жались майонезные банки с проросшими луковицами.

В кухне не было хирургического порядка, но Ирина с удовольствием села за накрытый чистой скатертью стол, взяла чашку без следов налета и вообще почувствовала себя уютно и в полной безопасности.

Наполнив чашки и удостоверившись, что гости обеспечены едой, Аврора села и начала рассказ.

Детство запомнилось Ксении бесконечным счастьем. Она была слишком мала, чтобы понимать надвигающуюся угрозу, и родители не спешили развеять ее безмятежность. Все рухнуло в один миг, когда забрали отца. Могущественный добрый богатырь, каким он представлялся дочери, вдруг оказался сломлен злой силой, воплощенной в том самом человеке, которому они в школе отдавали салют и благодарили за счастливое детство. Мать Ксении не успокаивала себя тем, что это ошибка, разберутся и выпустят. Вообще называла вещи своими именами, и террор для нее был террором, а не перегибами на местах. Ксения с матерью в полной мере познали все прелести положения членов семьи изменника родины, очереди в тюремное окошко, голод, но самым страшным для Ксении оказался ультиматум, который ей выдвинули в школе. Она должна была публично отречься от отца на пионерской линейке, иначе следовало исключение из этой достойной организации и, по сути, гражданская смерть. Мама советовала ей поддаться, ведь, в сущности, эти слова ничего не значат, папа все равно останется ее папой, а низкие люди не в счет. Им можно говорить все что угодно. Но Ксения заартачилась. Пока педагоги и вожатые решали, что делать со строптивой пионеркой, взяли мать Ксении. Предвидя свой арест, она дала девочке адрес Виталия Горбатенко.

Ксения побежала к нему и сделалась Авророй. Она специально попросила вписать в метрику какое-нибудь вычурное и несерьезное имя, так было легче считать, что происходящее – это не взаправду. Девочка не хотела соглашаться на перемену личности, но школьная травля решила дело. Ксения Таубе, дочь врага народа, везде будет изгоем, если не отречется от родителей, и ей показалось правильнее отречься от самой себя.

Виталий оказался очень хорошим человеком, так что Аврора начала называть его папой без сильного внутреннего сопротивления.

Он был сломлен сначала потерей жены и новорожденного сына, а потом совсем сдал, когда у него открылись глаза на творящийся вокруг ужас. Старому большевику невероятно больно было понять, что дело, которому он преданно служил всю свою жизнь, в котором видел спасение человечества, вдруг обернулось такой чудовищной стороной. Вместо мирного строительства коммунизма идет какая-то беспощадная классовая борьба, хотя всех эксплуататоров давно свергли, уж он-то знает, ибо принимал в этом процессе самое непосредственное участие.

Партийная работа перестала его устраивать, он больше не видел настоящего и полезного дела, а только пустословие и подковерные интриги, приводящие лишь к новым волнам арестов и расстрелов.

Он бы застрелился сам, не дожидаясь, пока за ним придут, но у него теперь была маленькая дочка, за которую он отвечал. Поэтому Виталий просто ушел от реальности в литературное творчество. Он был талантливым и остроумным рассказчиком, но у него был тот сорт таланта, которому для развития требуется живая жизнь со всеми ее перипетиями. Оторвавшись от этого источника, талант усох, скукожился, но Виталий упорно кропал эпопеи, где описывал дивный социалистический мир, каким он представлялся в его мечтах.

Поскольку Горбатенко успел стать членом Союза писателей, книги его прославляли коммунизм, а главное, так как он не лез ни в какие интриги, ни у кого не выхватывал кусок хлеба прямо из-под носа, то довольно быстро перешел в ранг маститых авторов с соответствующим уровнем жизни.

Только благосостояние не успело сильно испортить их маленькую семью.

Началась война. Виталий был человек уже не первой молодости и не самого крепкого здоровья, но в первые же дни отправился на фронт военным корреспондентом, поручив сестре заботу о дочери.

Та пообещала, но вскоре уехала с детьми в Ташкент, еще до того, как стало ясно, что городу угрожает опасность.

Аврора осталась одна. Вместе с подружкой они пошли на курсы РОКК, получили профессию медсестер, но на фронт их из-за малолетства не взяли.

С началом блокады Аврора пошла работать сестрой в госпиталь, где и прослужила следующие двадцать лет, пока не уехала с мужем на Север.

Бывает, человек долго не находит дела себе по душе, но у Авроры не было никаких сомнений. Как только она впервые оказалась в операционной, сразу поняла: это мое.

Как многие другие медики, Аврора почти не ходила домой, перемещаться по городу под обстрелами было опасно, а вскоре из-за голода сделалось физически тяжело.

Письма почти не доходили, и долгое время девушка не имела никаких известий от приемного отца, даже не знала, жив ли он.

Чтобы выжить, люди меняли на еду золото и произведения искусства, но у Авроры ничего этого не было. Она вспоминала рассказы мамы о фамильных драгоценностях, реквизированных после революции, и понимала, что все эти бриллианты и изумруды сейчас могли бы спасти ей жизнь. А так она умрет.

Но организм оказался крепким, Аврора жила и даже оставалась на ногах в самое голодное время.

Кроме работы в операционной, ей приходилось ухаживать за ранеными. Там она, почти повторив историю своей матери, подружилась с пожилым солдатом, ленинградцем, у которого голод унес всю семью. Он относился к ней как к дочери, подкармливал, чем мог, а когда выписывался, Аврора подарила ему свою фотокарточку.

Когда почтовое сообщение немного наладилось, они стали писать друг другу. Появилась связь и с Виталием, от которого Аврора получила сразу пачку писем.

Она дожила до снятия блокады едва живой, но полной надежд.

В сорок пятом году ее товарищ по переписке был убит. Карточка Авроры попала к его однополчанину Илье Чернову, парню, которому некуда было писать письма. Вся его семья была уничтожена во время оккупации.

Он написал Авроре. Она ответила. Бывает любовь с первого взгляда, а им еще до первой встречи стало ясно, что они созданы друг для друга. Должны быть вместе, хотят они этого или нет.

После демобилизации Илья приехал в Ленинград. Авроре как раз исполнилось восемнадцать, Виталий, тоже вернувшийся с войны, ничуть не возражал против такого зятя, поэтому свадьба состоялась очень быстро. Накануне Аврора рассказала жениху правду про то, что она живет по подложным документам, но Илью это не испугало.

Правда, он, такой же убежденный коммунист, как тесть на заре своей жизни, не поверил, что настоящих родителей Ксении-Авроры расстреляли без вины. В Советском Союзе такое невозможно.

Бедный Илья Максимович оказался между двух огней. Он был истово предан идеям партии большевиков, искренне считал, что путь к победе коммунизма – единственное спасение для человечества, но в то же время любил свою жену, у которой эти самые коммунисты, ведущие людей к светлому будущему, уничтожили родителей и чуть не убили ее саму.

Две эти установки не могли существовать в одной и той же картине мира, нужно было признать, что либо власть большевиков не настолько безупречна, либо жена твоя врет. Но Чернову как-то удалось балансировать, сохраняя веру и в партию и в жену.

Илья поступил на истфак Ленинградского университета, а Аврора не стала дальше учиться. Она испугалась, что при проверке студентов каким-то образом выплывет, что она живет по подложным документам, а это создаст всей семье крупные проблемы. Кроме того, работа операционной сестры ей очень нравилась, и она не стремилась к большему.

Счастье омрачалось только тем, что она никак не могла забеременеть. Врачи говорили, что всему виной последствия тяжелейшей дистрофии и потребуется много лет, чтобы организм восстановился, но не факт, что это вообще произойдет. Аврора очень переживала, что не сбывается ее мечта о многодетной семье, даже предложила Илье развестись, раз она бесплодная, но он воспринял медицинский вердикт спокойно. «Подождем, а если не получится, то усыновим, когда на ноги встанем», – решил он.

Вскоре Аврора ощутила в своей жизни некую непонятную пустоту, не связанную с отсутствием детей. Не сразу она сообразила, что грустит, как ни странно, оттого, что все родные люди теперь рядом и некому писать письма. А ведь это занятие она, пожалуй, любила ничуть не меньше, чем работать в операционной.

Аврора стала вести дневник, но это оказалось не то.

Неужели у нее литературный зуд? Но кто она, а кто настоящие писатели, смешно даже.

Но все-таки ее тянуло к бумаге, выразить смутные прекрасные образы, роящиеся в воображении. Исполнение оказывалось настолько бледнее замысла, что Аврора рвала листы, выбрасывала с торжественным обещанием, что больше никогда, а назавтра все начиналось снова.

Она боролась со своим писательством, как с алкоголизмом, но писательство побеждало. Как это, впрочем, в большинстве случаев делает и алкоголизм.

Наконец она решилась поделиться с отцом. Виталий был плохим автором, но наставником оказался отличным. Он не высмеял пробу пера Авроры, как это сделал бы настоящий педагог, не посоветовал ей выкинуть дурь из головы и заняться домашними делами, а, напротив, приободрил, признался, что еще в ее письмах видел талантливую руку, и все у нее получится, если будет слушать свое сердце и не лениться, ибо мастерство приходит с опытом и Лев Толстой написал «Войну и мир» тоже не с разбегу.

Виталий торжественно вручил Авроре для изучения брошюру Виктора Шкловского «Техника писательского ремесла» и самоучитель машинописи, сказав, что этих книг ей должно хватить на первый случай. А вообще, чтобы стать хорошим писателем, нужно много читать.

С последним у Авроры проблем не было, она с младенчества предпочитала книги всем прочим занятиям, а остальное дело техники. Она научилась печатать на машинке, создавала какие-то отрывки, но замысел романа, который ей хотелось бы написать, никак не выкристаллизовывался. Что-то такое виделось, как сквозь закопченное стекло, манило смутными очертаниями, но разглядеть его пока было нельзя.

Через десять лет брака на свет появился долгожданный сын, и тут Аврора забыла обо всем на свете, полностью погрузившись в материнство.

Илья тем временем уверенно двигался по партийной линии, немножко поработал освобожденным секретарем комитета комсомола университета, откуда его сразу взяли инструктором в обком, быстро сделали завсектором, а потом резко повысили до первого секретаря крайкома. Аврора боялась ехать в столь суровые места с маленьким сыном, но педиатр вынес вердикт, что ребенок «здоров как лось» и вообще, суровый северный климат предпочтительнее гнилого ленинградского.

Когда сын пошел в школу, Аврора устроилась работать по специальности, даже не столько потому, что скучала дома, а из-за страшнейшего дефицита медицинских кадров.

Ребенок рос, не доставляя родителям проблем, в бытовом плане благодаря высокой должности мужа напрягаться тоже не приходилось, и Аврора вернулась к своему хобби. Начала писать рассказы о Севере, и выходило вроде бы неплохо, но скучно, будто по линеечке.

Однажды она с операционной бригадой вылетела в становище, и там произошла очень жесткая посадка. Кончилось все благополучно, но несколько минут гибель представлялась самой реальной перспективой, и в эти мгновения Аврору вдруг охватило жгучее сожаление о том, что замыслы, клубящиеся в ее голове, исчезнут вместе с нею и никогда не увидят свет.

После этого случая пелена будто исчезла, и образы оформились в сознании совершенно ясно. Аврора выпросила в бухгалтерии списанную печатную машинку и отдалась на волю своей фантазии. Выходило не совсем так, как она хотела, слишком явно в тексте сказывалось влияние творчества Лидии Чарской, книги которой мама ей читала в детстве, градус антисоветчины зашкаливал, но Аврора не хотела ничего менять. Она наконец поймала свою волну, и осознание, что этот роман никогда, ни при каких условиях не будет напечатан, не останавливало ее творческого полета.

В конце концов, даже у идеологически выверенного произведения шансов увидеть свет очень мало, если его автор не вхож в нужные круги. Да, отец с удовольствием замолвил бы за нее словечко, и публикации рассказов жены первого секретаря крайкома тоже дали бы зеленый свет, но такая слава Авроре претила.

Она понимала, интуитивно и на примере отца, что если утратит искренность, то утратит дар, и никакие образы больше не будут ей являться.

В семье было принято открыто выражать свои позиции, которые у супругов оказались диаметрально противоположными, но обычно находились более интересные дела, чем обсуждение основных постулатов марксизма-ленинизма.

Мировоззрение ребенка было отдано на откуп школе, которая, как полагали оба родителя – отец с надеждой, мать с безнадежным смирением – из него сделает образцового коммуниста. Но что-то пошло не так. В детстве Лелик проникся пионерской героикой, но чем старше становился, тем сильнее чувствовал фальшь этого кумачово-гипсового мирка. Враги, которых с риском для жизни разоблачали пионеры из его любимых книг, оказывались бывшими ссыльнопоселенцами, оставшимися на Севере, потому что им некуда было уехать.

Такими были бабушка его лучшего друга, учительница английского языка, доктор в маминой больнице, словом, прекрасные люди, от которых Лелик видел только добро.

То ли нервный склад натуры, то ли парень не сумел навести мостики над пропастью между тем, что есть, и тем, что надо видеть, то ли что-то еще, непонятно, но в восьмом классе Лелик обратился в православие. Он не кликушествовал, не делал свою веру инструментом юношеского протеста, напротив, вел себя очень скромно. Только отказался вступать в комсомол. Аврора боялась, что этого Илья уже не стерпит, но он сказал: «Есть ли Бог или нет, точно мы этого знать не можем, а что лицемерить нельзя – это человечеству доподлинно известно», – и благословил строптивого сына на тернистый путь. Больше страдала Аврора, оттого, что ребенку теперь закрыт путь в высшее учебное заведение, из-за того, что он не хочет немножко покривить душой. Такая в семье получилась «Смерть пионерки», только наоборот.

Выучившись на фельдшера, сын ушел в армию, а вернувшись, загремел на ФАП в село Копорье. Месяцок погоревал, а потом заявил, что городская жизнь ему претит, от урбанизации все зло и истинно счастлив человек может быть только на природе.

«Ну-ну», – сказали родители, представляя, как через полгодика будут вызволять осатаневшее чадо из природной гармонии.

Только Лелик продержался год, замутил с соседом лесопилку, развел кур и был счастлив.

Аврора была уверена, что сын женится на поповне, во всяком случае на такой же верующей девушке, как он сам, скромной, с косой и в платочке, но Лелик и тут удивил. В центральной районной больнице, куда он время от времени возил своих подопечных, он познакомился со студенткой мединститута, отбывавшей там практику. Верочка была умопомрачительно красивая, энергичная, чуть-чуть излишне самоуверенная, и происходила из ортодоксальной еврейской семьи. «Как в комсомол вступать, так нельзя, а тут, значит, пожалуйста», – заметил Илья Максимович, и больше к этому вопросу не возвращался.

Молодые обосновались в деревне, и, кажется, вошли во вкус, потому что дети стали у них появляться один за другим. Вера рожала, кормила и мечтала, что, может быть, когда-нибудь окончит институт, но, скорее всего, нет.

Тем временем Илью сняли с должности. Он давно уже был у партийного руководства как кость в горле, слишком независимый, слишком активный, но его терпели, потому что край процветал, только с больницей он уже сильно перегнул, подставил по-настоящему важных людей, и дальше сносить выходки этого неуправляемого и непредсказуемого психа было себе дороже.

За годы руководящей работы Илья нажил не только врагов, но и друзей, и в университете еще остались люди, сохранившие о нем добрую память, поэтому ему позволили вернуться туда, откуда он начинал.

Аврора, по своему обыкновению, пошла работать туда, где ее навыки и умения требовались особенно остро. В городской больнице был дефицит кадров, и она надеялась, что опытную операционную медсестру кадровики не станут проверять с лупой и не обнаружат, что она, в сущности, не та, за кого себя выдает. Так и случилось.

Она была счастлива, что у сына сбылась ее мечта о многодетной семье, и, будь ее воля, все время проводила бы с внуками, но понимала, что семья эта Лелика и Веры, а не ее. Чтобы саму Аврору продолжали любить и радоваться ее появлению, надо держать дистанцию.

Родители Веры эмигрировали, а она отказалась уехать вместе с ними, и за это Аврора была ей по гроб жизни благодарна.

Приемный отец к тому времени уже умер. Аврора очень скучала по нему, и эта скорбь подтолкнула ее к созданию романа о нем и о своей матери. Имена будут вымышленные из уважения к их памяти, но сама история должна увидеть свет.

Она чувствовала, что эта книга получается серьезнее, глубже, чем предыдущие тексты, и с наслаждением работала над ней, погружаясь в детские воспоминания, становившиеся все ярче и ярче.

Поставив последнюю точку, Аврора убрала рукопись в ящик стола, как поступала и с другими своими текстами. Но этот не давал покоя, просился наружу, к людям. Казалось, слово обретет плоть только в глазах читателя, пока текст никто не видел, кроме нее самой, он остается незавершенным. Призраком, тенью романа.

Что же делать? Естественно, Аврора была не так глупа, чтобы рассылать рукопись по издательствам. Ответ редактора ей бы сообщили через сотрудников КГБ.

После серьезной внутренней борьбы Аврора решила довериться Марине Хмельницкой, с которой очень сблизилась в последнее время. Марина училась на филфаке, там, куда Аврора сама хотела бы поступить, если бы не боялась, что при проверке обнаружится ее тайна, поэтому ей было очень интересно, как там и что. Они с упоением обсуждали разные литературоведческие вопросы, Аврора брала у девушки почитать книги и конспекты лекций, немножко подкармливала, немножко одевала в дефицит, в общем, относилась к Марине как ко взрослой дочери.

Итак, один экземпляр она дала Марине, а второй – пожилой докторше с работы. Докторша была не просто пожилая, а прямо старая, она сама еще помнила, как было до революции, и за долгую жизнь хлебнула репрессий. Аврора сблизилась с ней на почве общей нелюбви к советской власти и благодаря пресловутой «старой школе», которой Аврора обладала, а ее более молодые коллеги – нет. Докторша, оперирующий ЛОР, требовала, чтобы ей подавала инструменты именно Аврора.

Дальнейшее можно трактовать по-разному. Просто как фатальное стечение обстоятельств или как наглядную иллюстрацию булгаковского лозунга «Рукописи не горят» и подтверждение того, что талантливый текст всегда найдет дорогу к людям.

Сначала подвела докторша. Она так впечатлилась романом, что дала его почитать внуку-диссиденту, который тоже пришел в восторг. К сожалению, он, увлеченный борьбой с режимом, подзабыл о простой человеческой порядочности, и ничтоже сумняшеся скинул текст романа на ротапринт, чтобы как можно больше людей под впечатлением от книги прониклись бесчеловечностью существующего строя и осознали необходимость его свержения. Хорошо еще, что Аврора взяла себе мужской псевдоним Михаил Заботин. Сделала она это не из соображений конспирации, а в память о том пожилом солдате, с которым переписывалась во время войны и благодаря которому познакомилась с мужем. Получилось, что через много лет после своей смерти он спас ей жизнь…

Марина тоже подвела ее, сама того не желая. Роман так понравился девушке, что она от руки переписала его в две толстые тетради по девяносто шесть листов. На всякий случай, понимая, что с четырьмя машинописными копиями все что угодно может произойти, а так небольшая гарантия, что роман не пропадет.

В это время она уже встречалась с французом, изучавшим русский язык и русскую культуру. Марина разрешала ему в образовательных целях просматривать свои лекции, среди которых юноша обнаружил тетрадки с романом. Увлекся. А когда спросил, кто автор, Марина сказала, что она. Не из тщеславия, а на всякий случай, для безопасности Авроры Витальевны.

Жених настолько впечатлился, что решил сделать своей невесте сюрприз. Пока длилась его стажировка в университете, он потихоньку перевел роман на родной язык, и, вернувшись домой, отнес в издательство, настроившись на долгое ожидание, но вскоре оттуда позвонили и предложили весьма выгодные условия. Если бы Марина и ее французский жених имели более гибкую совесть и не побрезговали плагиатом, на том бы все и кончилось. Текст Авроры вышел бы за авторством гражданина Франции, и КГБ ничего не смогла бы с ним сделать. Но, увы, тут простая человеческая порядочность оказалась во вред.

Марина пришла к Авроре и призналась, что в результате цепи не зависящих от ее воли обстоятельств переведенный на французский язык текст лежит во французском издательстве и только и ждет, чтобы его опубликовали. Аврора предложила считать автором жениха или саму Марину, но те на это не пошли. Что было делать? Возвращать роман обратно в стол? Но так хотелось, чтобы он обрел читателя… Все-таки Аврора хотела отказаться, но Илья неожиданно принял сторону Марины, рассудив, что раз роман интересный и искренний, то он заслуживает быть напечатанным, а что в родной стране он не проходит цензуру, то это проблема родной страны, а не автора.

В результате была разработана сложнейшая схема типа «утка в сундуке, сундук на дереве, а ключ в яйце». Книга выходила под абстрактным французским псевдонимом, договор подписывал жених Марины, а имя истинного автора хранилось у нотариуса.

Аврора решила, что так всевидящее око КГБ до нее не достанет.

Но, увы, верна поговорка, советующая нам бояться исполнения своих желаний. Роман имел такой бешеный успех, что было решено издать его в подлиннике, на русском языке, охватить аудиторию русских эмигрантов, которым тема произведения особенно близка.

Что и было сделано, к ужасу Авроры. В это время до нее как раз стали долетать слухи о невероятно интересном самиздатовском романе некоего Михаила Заботина.

В памяти еще был свеж дикий процесс над Даниэлем и Синявским, книги которых содержали в сто раз меньше антисоветчины, карательная психиатрия исправно работала, да и, в конце концов, если с родителями Авроры власть расправилась просто ни за что, то что она сделает с нею самой, совершившей настоящее преступление?

В принципе Аврора была готова ответить, но понимала, что в случае ареста потянет за собой всех. Мужа выгонят из партии, сына… Нет, с сыном, фельдшером ФАПа, пожалуй, трудно будет что-то сделать, чтобы ухудшить его положение, но будущее обожаемых внуков сильно осложнится. Когда человек поступает на хорошую должность, проверяют всю его подноготную, и бабка – политическая заключенная – станет серьезным аргументом, чтобы взять другого претендента.

Илья Максимович тоже не хотел видеться с женой через тюремную решетку или в часы посещений психиатрической больницы, но разоблачение казалось ему неминуемым.

Если бы что-то одно – или публикация на Западе, или хождение в самиздате, тогда оставался шанс сохранить анонимность, но тут остается недолго ждать, когда КГБ догадается сравнить два крамольных текста, а дальше дело техники.

В это время Лелика переманили на другой ФАП, подальше от города, зато там продавался роскошный дом, самое то, что необходимо большому семейству.

Илья с Авророй отдали свои накопления, помогли родители Веры, и покупка состоялась, но переезд откладывался, потому что Лелик согласился доработать на старом ФАПе, пока ему не найдут преемника. Однажды Илья вдруг сказал: «Хорошо бы тебя спрятать в новом доме под видом Вериной матери, пока с тобой никто не знаком. В этой глуши тебя ни за что бы не нашли».

В каждой шутке, как известно, есть доля правды. Аврора задумалась, тем более что менять личность было ей не впервой. Она и так чувствовала себя немного ненастоящей, так какая разница – Аврора Витальевна или Марфа Акакиевна, если на самом деле она Ксения Илиодоровна?

Натренированное писательское воображение развернуло перед ней упоительные картины, как они с Ильей живут вместе с детьми и внуками. Идиллия, рай… Только Илья Максимович был еще полон сил и хотел работать.

Между тем популярность романа Авроры за рубежом била все рекорды, издатели требовали от жениха Марины новых текстов, а до чуткого уха Ильи Максимовича долетали циркулирующие в высших партийных кругах слухи об «анонимном вредоносном пасквиле, порочащем советский строй». Требовалось срочно найти автора, потому что если наказать человека, который говорит правду, то правда сразу перестанет таковою быть. Это азы партийной работы.

Тучи сгущались. Аврору надо было как-то выводить из-под удара, но как?

Илья Максимович всю голову сломал, но не знал, как защитить жену, которая написала столько гадостей про советскую власть, что никакой блат не спасет, никакая самая волосатая рука в самом высоком кабинете, даже если она есть. А ее не было.

Уехать за границу? Он предлагал этот вариант, но жена наотрез отказалась эмигрировать, да и сам он не хотел покидать страну, за которую проливал кровь и которой верой и правдой служил всю свою жизнь, а разлучаться супругам было немыслимо.

Озарение молнией ударило Чернова, когда он в буфете столкнулся с дамой, в свое время запустившей сплетню про доносы Авроры в парторганизацию на аморальное поведение мужа. Если Аврора вдруг исчезнет, все подумают, что ее убил муж, а это и нужно! В нашей стране претензий нет только к мертвому человеку, значит…

Значит, надо обставить так, чтобы всем, в том числе компетентным органам, было очевидно, что Аврору убил муж, тем более что благодаря его дурацкой шутке полдела, считай, сделано.

План разработали за неделю. Аврора заранее вывезла свои рукописи и необходимые вещи в новый дом сына. Лелик с Верой были предупреждены о готовящейся операции, считали ее безумной, но все же менее опасной, чем гулять на свободе и ждать ареста.

В назначенный день Аврора вернулась с работы, убедившись, что никто ее не видит, спокойно вошла в квартиру и прилегла отдохнуть. Марина действительно забегала утром, чтобы передать очередную просьбу французских издателей о новом тексте, но не дождалась Авроры, потому что торопилась на поезд. Илья Максимович решил, что это лишний штрих в картине, а значит, сигнал свыше, что они на верном пути. Супруги провели день в обычных заботах, поспали до четырех утра. Аврора выскользнула из дома, села на первую электричку, доехала до пустующего нового жилья сына и, представляясь матерью Веры, провела прекрасные пару месяцев на лоне природы. А Илья Максимович стал вживаться в роль хитроумного женоубийцы, которую с успехом и разыгрывал следующие пять лет.

Аврора подготовила дом к переезду детей, а заодно написала новый роман, на удивление лояльный к советской власти. Она сама удивилась, как это у нее вышло, но сопротивляться силе, управляющей ее пером, не могла.

Супруги договорились, что если ситуация станет слишком опасной для Ильи и перед ним замаячит реальная перспектива «за убийство» пойти по этапу, то он «вспомнит» про новый дом сына, где оперативники обнаружат живую и невредимую Аврору Витальевну, которая сообщит, что уехала в деревню, потому что обиделась на мужа из-за измен.

Однако Чернов выдержал испытание, не сломался, и пришлось отпустить его за недостатком улик.

Супруги планировали, что Аврора поживет у сына, а сам он будет приезжать на выходные, но, проведя почти два месяца в разлуке, супруги поняли, что такой график их не устраивает. Они соскучились друг по другу и хотели быть вместе.

Примерно в это же время профессора Самойлова перевели на работу в университетский городок. Перспектива каждый день гонять с Васильевского острова в Мартышкино и обратно ужасала старенького ученого, так что в своем протесте он дошел до самых серьезных кабинетов, в том числе и до обители Ильи Максимовича.

Чернов вник в ситуацию, вспомнил о своей даче аккурат напротив университетского городка и крепко задумался.

Смекалка не подвела опытного управленца, и на следующий день план был готов.

Профессор с женой едут к ним на дачу, а они с Авророй заселяются в профессорскую квартиру. С материальной точки зрения обмен более выгодный для профессора, потому что дача не какой-то там курятник на шести сотках, а прекрасный коттедж знаменитого советского писателя. Там и отопление, и теплый туалет, и ванная, и все что хочешь.

Официально оформлять сделку для Чернова было крайне нежелательно, а по закону и вовсе невозможно. Квартиры не являются личной собственностью, чтобы куда-то прописаться, надо откуда-то выписаться, и, меняя дачу на квартиру, обе стороны слишком многое теряли, поэтому заключили простое джентльменское соглашение. На бумаге все при своих, но я живу на вашей территории, а вы на моей.

Илья Максимович поставил только одно условие – не являться друг к другу без предварительной договоренности. Профессорскую чету это не насторожило, они исправно звонили, если хотели что-нибудь забрать.

В результате все остались довольны. Профессор катался на работу на велосипеде, жена его с упоением возделывала грядки и клумбы на заброшенном дачном участке, Чернов спокойно ходил на работу, окутанный интересным ореолом подозреваемого в преступлении, а его жена сидела за пишущей машинкой.

По выходным они навещали детей, и в целом жизнь мало изменилась, только Аврора больше не ходила на работу, но в принципе ей и так становилось уже тяжело выстаивать у операционного стола. Возраст брал свое.

Марина тем временем вышла замуж за своего француза, но продолжала общаться с Авророй, которая мало-помалу передала ей все свои тексты для публикации. Ведь раз она убита, то бояться нечего. Наоборот, алиби, ведь покойницы книг не пишут. Несмотря на то что Марина с мужем забирали себе приличный процент, на авторском счету Авроры скопилась изрядная сумма, и гонорары продолжали поступать. Легально перевести их в Советский Союз было невозможно, а нелегально – слишком опасно. Аврора не слишком горевала, она, во-первых, и так не нуждалась, а во-вторых, пройдя блокаду, знала, что самые драгоценные бриллианты порой стоят не дороже куска хлеба.

Иногда приятно было думать, что она богатая женщина, но сильных страданий на тему «близок локоть, а не укусишь» Аврора не испытывала.

Время шло, началась гласность, за нею перестройка, правила жизни сделались не такими строгими, и Аврора начала задумываться, не воскреснуть ли ей. С другой стороны, жизнь вне системы ее не тяготила, напротив, она чувствовала себя свободно и легко.

Потом, гласность гласностью, а не будет ли у них с Ильей проблем, что столько лет морочили голову правоохранительным органам? Аврора колебалась, а Илья меж тем становился все мрачнее. Чернов считал, что страна ступила на гибельный путь и подбирается к пропасти, в которую скоро полетит, а когда произошла Чернобыльская катастрофа, он категорически заявил, что детям надо уезжать. Авроре очень не хотелось расставаться с внуками, но она видела, что для них так будет лучше. Там состояние, которое позволит им вести безбедную жизнь, а если останутся здесь, то обречены выживать многодетной семьей на зарплату фельдшера и скудные детские пособия. Когда Авроры с Ильей не станет, то внуки превратятся в обычных деревенских ребят без перспектив, и бог знает что с ними будет дальше.

Но как сыну получить ее деньги? Самое простое – это вступить в наследство, потому что ее саму после исчезновения за границу не выпустят, и доверенность может быть сочтена сомнительной. А так покажет свидетельство о смерти, и документы, подтверждающие, что он родной сын, и все нормально. Опять же, новые рукописи не вызовут вопросов, человек просто нашел мамин архив.

Вера давно хотела воссоединиться с родителями, вместе с которыми когда-то отказалась ехать только из-за мужа, а Лелик заартачился. Он был патриот, любил свою страну и своих родителей, не хотел с ними расставаться, и вообще идея заживо хоронить мать казалась ему кощунственной. Тогда отец провел с ним мужскую беседу, в ходе которой объяснил, что принципы – это, конечно, хорошо, но, когда у тебя пятеро детей, свои высокодуховные убеждения следует поместить в одно известное всем место, где уже много чего находится. Система, которой Илья Максимович служил всю свою жизнь, скоро рухнет, и кто выберется из-под ее обломков – очень большой вопрос, но явно не верующие фельдшера-бессребреники. Сам Лелик может жить как хочет, но своим детям он обязан дать все самое лучшее, на что способен. Поэтому вперед.

Пока сын колебался, Илья Максимович обратился в суд о признании жены умершей. Что и было сделано руками Ирины и двух народных заседателей.

– А дальше что? – хмуро спросила Ирина, когда женщина закончила свою исповедь.

– Поедут к Вериным родителям, вступят в наследство… Бог даст, смогут нас навещать, вон, Марина несколько раз в году приезжает.

– А вы сами?

– А что я? – пожала плечами Аврора.

– Будете восстанавливать документы? Сейчас такое время, что вас точно не привлекут за антисоветские романы.

– Зачем? Будете смеяться, но за все эти годы паспорт мне так и не понадобился. Меня даже гаишники ни разу не остановили, хотя за рулем я езжу по своим правам.

Ирина нахмурилась:

– Но все равно… Вы живете как тень.

Аврора со смехом прервала ее:

– Ой, дорогая моя, мне не привыкать! Я так живу с тех пор, как взяли мать, а я прибежала к папе Виталию. Это чувство, что я лишняя, чужая, тайный враг, которого каждую секунду могут изобличить, оно, знаете ли, въелось под кожу, и останется со мной навсегда как татуировка. Нет, девочки, сколько жизни той осталось… Не хочу ее омрачать лишними хлопотами. Ну если вы, конечно, не пойдете куда следует.

Переглянувшись, Ирина с Олесей энергично покачали головами.

– Нет, мы никому не скажем, – обещала Олеся, – только, если у вас не будет документов, вы точно не сможете уехать.

– А мы и не собираемся, – Аврора встала, давая понять, что разговор окончен. – Илюша знает, что страна катится в пропасть, но он останется здесь, пытаясь сделать все, что возможно, и я не оставлю его одного.

Ирина еще раз обещала хранить молчание, записала свой номер телефона, чтобы Аврора связалась с ней, если надумает вернуться в мир живых, на том и распрощались.

К метро шли молча, потрясенные неожиданной разгадкой такого очевидного на первый взгляд дела. Ирина прикидывала, какие статьи в теории можно повесить на супругов, столько лет обманывавших органы правопорядка, а Олеся так глубоко погрузилась в свои мысли, что чуть не пропустила поворот.

– Вы о чем-то спросить хотели? – спохватилась Ирина возле самых турникетов. – Какая-то юридическая проблема?

– Я? – женщина выглядела удивленной. – Ах да, точно… Спасибо, но больше уже не надо. Я все поняла.

Ирина настаивать не стала.

* * *

Дети заскользили в вальсе по паркету актового зала. Получалось у них в целом хорошо, дружно и слаженно, и сердце Олеси преисполнилось гордостью от того, что это она их научила.

Только для последнего дня года у ребят слишком серьезные лица. Порывшись в ящике с кассетами, Олеся поставила остромодный сборник, записанный для дискотек.

– Потанцуйте для души, – сказала она и отошла к окну.

В школьном дворе шел урок физкультуры, Артем объяснял детям лыжный ход так энергично, что слабое эхо его голоса проникало сквозь двойные рамы окон. Понимая, что Артем ее не видит, Олеся все-таки помахала ему рукой. Сегодня он придет к ней встречать Новый год, и, может быть, между ними что-то случится. Или нет. Она ко всему готова.

Рассказ Авроры перевернул все ее мировоззрение. Не важно, что они с мужем провернули идиотскую и, в сущности, никому не нужную аферу, главное другое – эти люди принимали друг друга такими, как есть, и в трудную минуту поддерживали, защищали, находили выход, а не уничтожали того члена семьи, который посмел доставить беспокойство и расшатать красивый фасад. Сама Олеся жила совсем иначе. Каждое утро, едва открыв глаза, она начинала доказывать, что достойна, что заслужила высокую честь быть женой и матерью. На каждый вздох требовалось разрешение, и она почему-то считала это нормальным. Чтобы стать самой собой, ей тоже пришлось бы умереть, только не юридически, а по-настоящему.

Вернувшись домой, она долго пила пустой чай в пустой кухне, а потом все же позвонила Вике.

– Прости, дорогая, но я не смогу забрать Сашу к себе, – сказала она как могла твердо.

– Но как это? Вы же обещали, Олеся Михайловна!

– Нет, Вика, я сказала, что подумаю.

– Но, Олеся Михайловна!

– Вика, это твой муж, о чем ты мне напоминала неоднократно, – отчеканила она, – он твой муж, а я ему никто, поэтому будь добра, забирай своего мужа к себе домой, а меня попрошу больше не беспокоить с этим вопросом.

– Да, Олеся Михайловна, вы что, смеетесь, что ли! Вы с ним всю жизнь прожили!

– Было дело.

– Нет, ну я просто не знаю, как быть! Это безумие какое-то! Я его просто привезу к вам, и все.

– А я вызову милицию, и они водворят его по месту прописки. Нет, Вика, в самый трудный момент я вам по старой памяти помогла, а дальше поступай как знаешь. Хочешь, оформляй в дом инвалидов, хочешь, нанимай сиделку на его генеральскую пенсию, хочешь – сама ухаживай, мне это больше не интересно.

С этими словами Олеся положила трубку.

«Ставлю на дом инвалидов, – усмехнулась она, – и может быть, когда-нибудь я действительно заберу его оттуда. Возможно, да, возможно, нет, но не раньше, чем пойму, что это действительно мне нужно. А пока буду собирать свою разрушенную жизнь, как советовал Артем – только те осколки, которые мне нравятся, и располагать их так, как хочется».

Вечером позвонила дочка в гневе, и сразу набросилась на Олесю: как она смеет не забирать папу домой.

– Это же наш отец! – кричала она.

– Да, Машуня, это твой отец, а ты взрослая женщина, поэтому, если хочешь, забирай его к себе, – сказала Олеся.

– Что за глупости, мама, ты прекрасно знаешь, что у нас тут нет условий!

– Хорошо, пожалуйста, приезжай сюда. Забирай и ухаживай, заодно судись со своей подружкой, я слова против не скажу. Делай, что считаешь нужным, только меня не впутывай.

– Вот уж не ожидала я от тебя такой жестокости!

Олеся усмехнулась:

– Как говорится, Маш, учителя хорошие были.

Еще раз махнув Артему, она обернулась к детям, которые отплясывали во всю мощь.

«Как дикари», – презрительно процедила бы ее мама, увидев это.

А потом добавила бы: как не стыдно, косы растрепались, рубашки из штанов торчат, боже мой, на кого вы похожи, позор, чумички, а не дети.

И радость на детских личиках тут же погасла бы.

Олеся засмеялась и скопировала движения парнишки, исполняющего что-то вроде танца маленьких утят, но для больших утят. Ах, если бы объяснить этим детям, что стыдиться себя нужно не всегда, а только в самых крайних случаях, когда ты действительно совершил что-то очень нехорошее, украл или предал. Несоответствие чужим ожиданиям – это не повод себя ненавидеть. Если бы она только знала, как научить детей радоваться жизни, даже если она идет не так, как ты планировал, и любить людей, в том числе самих себя, когда они не такие, как ты хочешь, то, наверное, была бы абсолютно счастлива…

* * *

Ирина подала Егору Вифлеемскую звезду, чтобы водрузить на верхушку елки. Он стоял на табуретке, но все равно дотянулся слишком легко, и Ирина сообразила, что ее малыш скоро догонит мать по росту. Как быстро летит время! Вот и Володя, кажется, еще вчера лежал туго запеленутый, и вдруг на тебе, уже украшает новогоднюю елку. Пока ему доверяют только дождик и морковки из пенопласта, но все впереди.

Она положила руку на живот и прислушалась. Нет, все тихо, малыш сонно ворочается и собирается появиться на свет уже в следующем году.

Каким будет наступающий год? Для нее наполненным счастливыми хлопотами о детях, а для всех остальных, наверное, тоже хорошим.

Все наладится. Пережили страшную Чернобыльскую катастрофу, переживем и все остальное, что бы там ни каркал старый аферист Илья Максимович. Жизнь меняется, но на то она и жизнь. Главное – вокруг хорошие сильные люди, а значит, все будет хорошо.

Content

Мария Воронова
Прибавление семейства