Николай Алексеевич Некрасов

Стихотворения

© Макеев М. С., предисловие, 2021

© Оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2021

* * *

Предисловие

Казалось бы, стать большим поэтом Некрасов был не должен. Для этого не было никаких предпосылок. Родился он (28 декабря 1821 года) в семье заурядного помещика средней руки Алексея Сергеевича Некрасова, чьи культурные интересы ограничивались преимущественно своеобразной поэзией охоты и любовью к духовым оркестрам (вынесенной, видимо, с военной службы, в которой он больших чинов не достиг) и его чуть более культурной жены Елены Андреевны, в девичестве Закревской (чью развитость поэт в посвященных ей стихах будет преувеличивать). Детство Некрасов провел в Ярославской губернии в родовом имении Грешнево. По тогдашним меркам ничего особенно поэтического его не окружало: крестьянские дети, с которыми он любил играть, простая природа средней полосы России, неподалеку Волга с ее водами и преимущественно торговыми кораблями (расшивами, барками, баржами), которые приходилось тащить по трудным местам бурлакам. Никто тогда и представить себе не мог, что именно все это может стать предметами самой высокой лирики.

Поэзия же в это время увлекалась экзотическими странами и пейзажами, описывала бурные страсти романтических героев. Поэты переводили и переиначивали Шиллера и Гейне, Байрона и Гете, погружались в сложные туманные рассуждения Канта, Шеллинга и Фихте. И к этому богатству Некрасову приобщиться не удалось в те годы, когда такие запасы у человека складываются: учился в Ярославской гимназии он плохо, оставался на второй и даже третий год, и в результате отец забрал его домой до окончания курса. До конца жизни Некрасов не проявлял интереса к отвлеченным философским построениям, не знал иностранных языков (даже французского, который знали, кажется, все). К поэзии, которой увлекся в гимназии, он таким образом был совершенно непригоден. Это показала судьба его ранних стихотворений, которые он писал, подражая тем, что печатались в журналах, имевшихся в гимназической библиотеке. Изданные в виде сборника, названного «Мечты и звуки», в 1840 году, они совершенно провалились у публики и не вызвали восторга критики, поскольку были не только похожи на все, что тогда печаталось, но и были скорее хуже среднего уровня тогдашней поэтической продукции. Да и сама романтическая поэзия уже начинала сходить с литературной сцены, переставала интересовать читателей. Между тем именно с надеждой на успех книги и в предвкушении той славы и богатства, которые она принесет (а не для того, чтобы поступить в кадетский корпус, как надеялся снабдивший его небольшой суммой денег отец), наивный недоучившийся гимназист прибыл в 1838 году в Петербург.

Совсем непоэтично реагировал Некрасов на свою неудачу и крушение надежд на обретение денег и славы гениального поэта — оставшись без денег и без поддержки отца (отказавшегося финансировать непонятно чем занимавшегося в столице сына), он не сошел с ума, не умер с голоду, не спился и не вернулся с позором в отчий дом. Непоэтическая часть его личности — цепкость, рано проявившаяся практическая склонность, предпринимательский талант — не дала ему пойти ни по одному из этих путей (хотя через короткий период нешуточных бедствий в мрачном осеннем Петербурге ему пройти пришлось). Некрасов занялся мелким литературным предпринимательством (издавал юмористические сборнички, не брезговал даже рекламными афишками в стихах), устроился в средней руки литературно-театральный журнал, начал писать фельетоны в стихах и прозе, обзоры литературы, рецензии на театральные представления, затем начал сочинять и ставить на петербургской сцене водевили собственного сочинения, а также переделки французских комедий и мелодрам (под псевдонимом А. Перепельский) и даже приобрел на этом поприще относительно популярное имя. Словом стал литератором, пусть и не таким, о котором мечтал. Многое из того, что он тогда (1840–1843 годах) писал, сохранилось (что-то утеряно из-за анонимности такого рода журнальной продукции): в этой продукции встречаются удачные шутки, затейливые рифмы, иногда острые каламбуры, нравившиеся непритязательной публике. Но, конечно, ничего из того, что он тогда написал, не выдержало бы испытания временем — подавляющее большинство написанного Некрасовым тогда интересно нам сейчас только потому, что оно написано этим, совсем другим поэтом.

Решающим событием стало произошедшее в 1843 году знакомство с В. Г. Белинским и связанным с ним кругом либеральных западников, состоявшим из по-настоящему передовых литераторов, публицистов, критиков и ученых (А. И. Герценым, Н. П. Огаревым, Т. Н. Грановским, И. С. Тургеневым), чьи убеждения поэт принял и отстаивал всю жизнь. Благодаря их поддержке Некрасов стал печататься в серьезных — лучших — журналах, смог проявить себя как издатель серьезных литературных сборников («Физиология Петербурга» и «Петербургский сборник»), а затем стал редактором и владельцем крупного литературного журнала «Современник» (1847–1866), на смену которому пришли «Отечественные записки» (Некрасов был их соредактором в 1868–1877 годах). Превратился в крупного влиятельного издателя (впрочем, постоянно подвергавшегося неизбежному для такого рода профессии подозрению в финансовой нечистоплотности, в эксплуатации сотрудников). В свои издания он будет постоянно привлекать в качестве ведущих сотрудников властителей дум передовой молодежи: сначала Белинского, затем Н. Г. Чернышевского, Н. А. Добролюбова, затем М. Е. Салтыкова-Щедрина и Н. К. Михайловского. Все это радикально, революционно мыслившие публицисты, из которых некоторые отправились на каторгу и даже на виселицу. Приносило сотрудничество с ними Некрасову не только популярность и уважение общественности, но и постоянное недовольство и гонения правительства, ставившие его самого в трудные минуты едва ли не на грань ареста, при этом его журналы получали строгие предупреждения, приостанавливались, закрывались.

Эти же издания приносили ему вполне материальную прибыль. Некрасов достаточно быстро превратился в состоятельного, а затем и прямо богатого человека. Он вел почти роскошный образ жизни — занимал прекрасную квартиру на Литейном проспекте, фешенебельной части Петербурга, крупно играл в карты и состоял в весьма аристократическом Английском клубе. Унаследовав от отца страсть к охоте, покупал дорогие заграничные ружья, держал отличных охотничьих собак, в начале 1860-х годов приобрел весьма дорогое имение Карабиху, как своего рода «дачу», на которой планировал проводить летние месяцы (и вскоре практически подарил ее младшему брату). Все это приобреталось на заработанные деньги, однако молодая максималистски настроенная публика видела в этом противоречие с его собственными стихами. Недоверия к некрасовской искренности прибавляли спорные поступки, которые показывали поэта человеком как минимум слабым, неспособным жертвовать ради убеждений не только своей свободой, но и просто благополучием и комфортом (чего стоила ставшая скандально известной «муравьевская история»: суть ее в том, что Некрасов, пытаясь предотвратить закрытие «Современника», а возможно, и собственный арест, произнес в Английском клубе хвалебную оду в честь одного из самых жестоких царских бюрократов, графа М. М. Муравьева-Виленского).

Сплетни и подозрения вызывала и самая серьезная страсть в жизни Некрасова, предметом которой стала жена приятеля и впоследствии соиздателя «Современника», популярного беллетриста и критика И. И. Панаева, признанную красавицу и предмет увлечения немалого количества поклонников, Авдотью Яковлевну. Некрасов, можно сказать, «отбил» ее у друга летом 1846 года, но после этого все трое жили в общей квартире, а поэт сохранял приятельские и деловые связи до самой его смерти в 1862 году. Трудные отношения Некрасова и Панаевой, наполненные ссорами и примирениями, попытками расстаться и воссоединениями, продолжались 18 лет и закончились наконец разрывом. Другие женщины — вдова Ярославского мещанина Прасковья Мейшен, французская актриса Селина Лефрена, наконец единственная женщина, на которой Некрасов все-таки формально женился в последний год жизни, Фекла Анисимовна Викторова (он «перекрестил» ее в более благозвучную в Зинаиду Николаевну, Зиночку) — не смогли по-настоящему заменить Панаеву, не вызывали такого же сильного, по-настоящему рокового чувства.

И все-таки, когда 27 декабря 1877 года Некрасов скончался после долгой и мучительной болезни, огромная толпа, собравшаяся на его похороны (молодые люди несли на руках гроб от Литейного проспекта до петербургского Новодевичьего кладбища) и выражавшая непритворную скорбь, оплакивала не редактора, издателя и богача, прожившего яркую и противоречивую жизнь. Она скорбела о Некрасове-поэте, таком, каким он стал также с помощью Белинского, открывшего ему глаза на то, что было подлинно поэтического в его жизни — всего того, что когда-то не было поэзией. Оказалось, что поистине всенародной любви к нему не могли помешать никакие его «проступки» и «противоречия». Когда выступавший над открытой могилой поэта Достоевский сравнил его с Пушкиным, из толпы послышались недовольные возгласы: «Он был выше!» И огромное большинство читателей так искренне думали.

Популярность Некрасова при жизни была поистине огромна. Уже первый «настоящий» сборник 1856 года, выпущенный через десять лет после того, как фактически заново начался его поэтический путь (стихотворениями 1844–1846 годов «Родина» и «В дороге», вызвавшими восторг Белинского, словами «вы поэт и поэт истинный» выдавшего молодому литератору пропуск в мир большой литературы) был раскуплен за три недели — успех, как подчеркивали современники, неслыханный со времен Пушкина. Тогда Некрасов в одночасье превратился не просто в лучшего современного поэта, но поэта «единственного». И последующие издания его произведений пользовались неизменным успехом. За его творчеством напряженно следили, выхода новых стихотворений напряженно ожидали и читали жадно. Публика покупала портреты поэта и узнавала на улице, заучивала его стихи наизусть, говорила и даже думала его стихами. В 50–70-е годы для прогрессивного человека с прогрессивными убеждениями не любить Некрасова было невозможно. В чем причина этой любви и сохранила ли его поэзия свою притягательность для современного читателя?

Критики и читатели, враждебные самому «направлению» (модное слово той эпохи), самому духу некрасовской поэзии, связывали ее популярность с готовностью автора угождать «вкусам» толпы: иначе говоря, посвящать свои стихотворения злободневным вопросам и проблемам, волновавшим читателей. И действительно, Некрасов — поэт актуальный, задевавший современного читателя, отразивший в своем творчестве все то, что волновало мыслящего русского человека. Перед Россией во второй половине 19-го века стояло много проблем — сначала крепостное право, не исчезнувшая с его отменой проблема социального неравенства — бедность и бесправие огромной части населения страны, прежде всего крестьянства, кормящего государство и не получающего за это достойной компенсации, отторгнутого от образования, просвещения. Прогрессивные умы волновал «женский вопрос»: все они были озабоченны тем, что женщина в современном обществе была отстранена от общественной, политической жизни, науки и культуры. Актуальны были и проблемы господствующей, но устаревшей патриархальной морали, отсутствия свободы печати, невозможность какого-либо участия общества (в том числе передовых, образованных его слоев) в определении судеб государства, остававшегося в руках все более и более деградирующего сословия дворян-землевладельцев и выражавшей их интересы самодержавно правящей династии.

Все эти вопросы кажутся слишком приземленными для поэзии, которой, как представляется (и представлялось тогда), свойственно воспарять в область красоты и духа, не копаться в житейском мусоре, на растравлять раны, а отвлекать от них, приглашая читателя удалиться от грешной земли в область «возвышенного» и прекрасного. Так и пытались делать в это время другие поэты — Ф. И. Тютчев, А. А. Майков, А. А. Фет, Я. П. Полонский, писавшие о любви, природе, красоте, загадках мироздания. И оторвавшись от земли, «оторвались» надолго от читателя, от публики, для которой как раз земное заслонило в то время все небесное. Некрасов имел смелость и склонность спустить поэзию на землю, заинтересовать ее проблемами «толпы». Он провозгласил право и долг поэта входить в тюрьмы и больницы, «к месту казни», глядеть в бездны насилия и зла, царящих в современном мире. И пришел поэт в этот мир земных страданий не как хладнокровный наблюдатель, но с любящим и страдающим сердцем, способностью ненавидеть жестокость и несправедливость и жалеть их жертв. Жалеть тех, чья жизнь искалечена, погибла.

Этими чувствами порождена столь узнаваемая галерея некрасовских персонажей. Ставшая от голода и гордости проституткой женщина, которую презирает общество, вызывает бесконечное сострадание у поэта («Еду ли ночью по улице темной…»). Крестьяне, пришедшие просить власть о каком-то своем горе и не допущенные даже на порог, потому что дурно одеты («Размышления у парадного подъезда»). Вынесшие страшные испытания строители железной дороги, не получившие даже законно полагающегося заработка («Железная дорога»). Молодые парни, отрываемые от семьи рекрутчиной и отправляющиеся на 25-летнюю военную службу, в ад на земле, юноши, по которым родные плачут как по покойнике («Проводы», «Балет»). Крестьянская девушка, воспитанная вместе с господской дочкой и выброшенная как надоевшая игрушка новым хозяином («В дороге»). Крестьянские дети, вынужденные трудиться, как взрослые, с самого раннего детства нести тяготы крестьянской жизни (современный читатель часто воспринимает фрагмент о маленьком мужичке из стихотворения «Крестьянские дети» как юмористический, в то время как он был написан, чтобы показать трудность жизни крестьянского ребенка).

Свою позицию, свой призыв поэт может выражать прямо («Вороти их! в тебе их спасение!..», «Благослови же работу народную / И научись мужика уважать…», «Что ты, подлец, меня гнетущий, / Сам лижешь руки подлецу…»), а может косвенно, через сложную, мастерски построенную систему художественных средств. Один из самых его излюбленных видов текста — сценка, где автор выступает только как созерцатель, наблюдатель, случайно на нее наткнувшийся. Так в стихотворении «Вор» из цикла «На улице», проезжая по улице в экипаже, автор видит сцену поимки вора, укравшего калач и уже успевшего от него откусить. Само описание происшествия и его участников говорит лучше всяких нравоучений. Владелец лавки назван «торгашом», он поднимает из-за одной, очевидно из многих, булки «вой и плач». Вор бос и одет в «дырявый сертук», по его лицу видно, что он недавно сильно болел, оно выражает целую гамму чувств, каждое из которых вызывает сострадание: «стыд, отчаянье, моленье и испуг». В квартал его «торжественно» ведут после «отменно строгого» допроса, а автор кричит кучеру погонять, поспешив поблагодарить бога, за то что у него «наследственное есть». Ничего не сказано «прямым текстом», но стихотворение просто вопиет к читателю: не бросайте камень в того, кто голоден, и бос, и болен, не спешите выступать со своим осуждением порока. Поставьте себя на его место и, может быть, ваше осуждение сменится жалостью к вору и гневом на тему условий жизни, которые толкают человека на преступление.

Такое содержание делает его поэзию совсем не легкой для чтения. Некрасов — мрачный поэт. Жесткий и даже жестокий. Он далеко не всегда щадит читателя и не стремится к этому. Наверное, больше ни у кого в русской поэзии 19-го века нет столь натуралистических, физически отталкивающих описаний внешности. Чего стоит знаменитый «высокорослый больной белорус» из «Железной дороги»:

Губы бескровные, веки упавшие,

Язвы на тощих руках,

Вечно в воде по колено стоявшие

Ноги опухли; колтун в волосах;

Ямою грудь…

(Иногда кажется, что вид смерти, умирания, разложения плоти притягивал его, отвечая каким-то глубинным свойствам его личности. На такие мысли наводит, например, описание издыхающей лошади в позднем стихотворении «Уныние»:

Я подошел: алела бугорками

По всей спине, усыпанной шмелями,

Густая кровь… струилась из ноздрей…

Я наблюдал жестокий пир шмелей,

А конь дышал все реже, все слабей.

Как вкопанный стоял он час — и боле,

И вдруг упал. Лежит недвижим в поле…

Над трупом солнца раскаленный шар,

Да степь кругом. Вот с вышины спустился

Степной орел; над жертвой покружился

И царственно уселся на стожар.

В досаде я послал ему удар,

Спугнул его, но он вернется к ночи

И выклюет ей острым клювом очи…)

Зачем было показывать такие мрачные картины? Достойно ли все это поэзии? Некрасов, сам заглядывавший в бездны «насилия и зла», требовал от читателя не отворачиваться от таких картин, вытряхнуть себя из своего душевного покоя, поразиться тому, что привычно происходит рядом и, может быть, что-то сделать, чтобы в этом мире зла стало меньше.

Актуально ли это сейчас? Многие проблемы, волновавшие современников поэта, ушли в прошлое, изменилась жизнь, вопросы, с ней связанные, либо исчезли, либо приобрели совсем другой вид и отвечать на них принято другим языком, мыслить в других координатах. Что-то в стихах Некрасова кажется устаревшим, что-то — чрезмерно, до комичности дидактичным (а современники, наоборот, очень любили такие стихотворения, как «Школьник» или «Песня Еремушке»). Вряд ли, однако, исчезло чувство справедливости и несправедливости, утрачена способность жалеть обездоленных, увидеть в проститутке «падшую душу», в мелком воришке — несчастную жертву общества, а в грязном вонючем нищем — своего брата. Людям с «честным сердцем» Некрасов и сейчас говорит много, найдет у них отклик. Однако интерес его поэзия может вызывать не только содержащейся в ней гуманностью и силой сострадания.

Некрасов внес в поэзию «прозу» и в другом, более житейском смысле, не только в смысле реальных страданий реальных меньших «братьев», но и в значении повседневности, быта, ежедневного, рутинного бытия обычного человека, не становившегося предметом поэзии. И тем самым невзначай открыл для нее совсем неизведанные пространства. Едва ли не лучше всего это видно в едва ли не самой древней и самой «консервативной» лирической теме — любовной. До Некрасова такая лирика занимала очень ограниченный диапазон эмоций и событий: момент встречи и начало любовного чувства, кульминация — ее «согласие», ее смерть или ее измена, затем воспоминание об изменившей или умершей возлюбленной. Все это, так сказать, «вершинные» моменты взаимоотношений партнеров, промежутки, в которые чувства достигают наивысшего напряжения и силы. Все это было хорошо освоено лирической поэзией. Но то, что происходит между этими моментами, любовная лирика игнорировала. Но разве любовь проявляется только в этом? Разве не живет она и в то время, когда любящие совместно обедают или ходят в магазин? Можно ответить, что это всего лишь совместный быт. Но у Некрасова этот совместный быт становится тоже выражением любви, тоже пронизан любовью. Таким «бытом» наполнено стихотворение «Слезы и нервы». Оно как будто задумано как своего рода сатира на оставившую (или оставленную) возлюбленную, но перечисление бытовых эпизодов, сцен, призванных унизить любовь («кто ей теперь флакон подносит», «кто молча достает рубли» и т. д.), становится описанием любви и признанием в ней. Теперь в любовную поэзию попадают такие события, которые раньше были бы просто забыты: она неудачно пошутила («Так это шутка? Милая моя…»), она рассердилась на какую-то неудачно сказанную поэтом фразу («Если, мучимый страстью мятежной…»), между влюбленными вспыхнула мимолетная ссора («Мы с тобой бестолковые люди…»). Но эти «мелочи» — тоже часть любви. Ее совершенно заново открывает Некрасов. Сами стихи приобретают качество особенной непосредственности, выглядят написанными «по горячим следам», когда мимолетная обида или разочарование, или подозрение еще не рассеялись, не «остыли». Кажется, что, если бы поэт немного подождал, то уже через день ему и в голову не пришло бы вспоминать подобную незначительную неприятность. Изменяется и сам язык любовной поэзии. До Некрасова обращаться к возлюбленной можно было «мой ангел», «гений чистой красоты», «чистейшей прелести чистейший образец». Теперь — «мы с тобой бестолковые люди». Любовь говорит и на языке высокой поэзии (редко), и на языке житейской прозы (намного чаще), и Некрасов — тот поэт, который и современному читателю об этом напоминает.

То же внимание к прозе жизни и готовность видеть в ней подлинную поэзию сделали из Некрасова замечательного «пейзажиста», великого певца русской природы, предстающей перед ним в милом, «домашнем» обличье. В романтической поэзии читатель чувствует себя на экскурсии, в пейзажах Некрасова — дома. Недаром один из лучших пейзажей некрасовских (в поэме «Тишина») увиден глазами лирического героя, возвращающегося из Италии:

…Ямщик свистит

И выезжает на приволье

Лугов… родной, любимый вид!

Там зелень ярче изумруда,

Нежнее шелковых ковров,

И, как серебряные блюда,

На ровной скатерти лугов

Стоят озера… Ночью темной

Мы миновали луг поемный,

И вот уж едем целый день

Между зелеными стенами

Густых берез. Люблю их тень

И путь, усыпанный листами!

Секрет Некрасова в способности увидеть пейзаж как одновременно реальный, до боли узнаваемый, и одновременно сказочный, как будто пронизанный поэзией и чудом. Так в финальной главке поэмы «Мороз, Красный нос»:

Ни звука! И видишь ты синий

Свод неба, да солнце, да лес,

В серебряно-матовый иней

Наряженный, полный чудес,

Влекущий неведомой тайной,

Глубоко-бесстрастный… Но вот

Послышался шорох случайной

Вершинами белка идет.

Не хуже Некрасову удавались и городские картины. Он, как никто, уловил ритм и сумятицу, хаос и гармонию городской жизни:

В нашей улице жизнь трудовая:

Начинают ни свет ни заря

Свой ужасный концерт, припевая,

Токари, резчики, слесаря,

А в ответ им гремит мостовая!

Это Петербург с его страшной энергией, вечным шумом и вечным движением, но и здесь через эту прозу проступает поэзия, совершается чудо красоты:

Серебром отливают колонны,

Орнаменты ворот и мостов;

В серебре лошадиные гривы,

Шапки, бороды, брови людей,

И, как бабочек крылья, красивы

Ореолы вокруг фонарей!

Так же и с провинциальным городком. Вот он сонный и скучный и как будто взятый из обличительной повести середины века:

…город не широк,

Не длинен — лай судейской шавки

В нем слышен вдоль и поперек.

Домишки малы, пусты лавки,

Собор, четыре кабака,

Тюрьма, шлагбаум полосатый,

Дом судный, госпиталь дощатый

И площадь… площадь велика…

— но стоит присмотреться, выбрать другой угол зрения — просто выбрать другую дорогу для ленивой прогулки — и увидишь новую, невиданную красоту:

Но уж запели соловьи,

Иди гулять — до сна недолго!

Гляди, как тихо катит Волга

Свои спокойные струи,

Уснув в песчаной колыбели…

Некрасов — поэт «улицы», поэт толпы, обычного человека, его рутинной жизни и его проблем. Но он не только сам говорит о таком человеке. Поэт дает такому человеку (крестьянину, крупному и мелкому городскому чиновнику, генералу, мещанину, мастеровому, скромному труженику) возможность самому рассказать о своей жизни и своих заботах. Некрасов дает такому человеку слово. Уже в первых же его «настоящих» стихах «В дороге», «Огороднике» говорит крестьянин, а лирический герой ограничивается короткими репликами (как в первом случае) или вовсе отказывается от собственных реплик (как во втором). Позднее в стихах могут говорить сразу несколько персонажей. Традиционно лирика монологична — говорит один человек, автор, или его «лирический герой». А например, в «Железной дороге» высказывается не только автор, но и мертвые строители, генерал и его сын Ваня, несколько слов произносит купец, воспроизведен и внутренний голос рабочих, с которыми он производит расчет. Все это люди различные не только по происхождению, уровню образованию и взгляду на мир, но, в первую очередь, по языку. Каждый приносит в стихотворение свою лексику, свои речевые обороты, по большей степени совсем не типические для высокой поэзии, к которой привыкла публика, — разговорные, «вульгарные», диалектные. Возникает то, что называют многоголосием, являющимся одной из самых ярких и значимых новаторских черт поэзии Некрасова.

Конечно, современному читателю трудно увидеть и оценить ту революцию поэтического языка, которую этим осуществил Некрасов, сделавший возможной ее огромное стилистическое разнообразие, давший возможность каждому поэту самостоятельно (а не руководствуясь какими-то общими нормами) в каждом конкретном случае решать, какое слово поэтическое, а какое — нет. Так же естественной и привычной кажется та свобода, которой достиг Некрасов (эту работу начали поздний Пушкин и Лермонтов), окончательно разрушив границы, перегородки между поэтическими родами и жанрами. Любое стихотворение у него может включать любой набор тем и эмоций и свободно переходить от одной к другой. Оно может начинаться как сценка, картина, переходить в сатиру и заканчиваться одической патетикой (как, например, «Размышления у парадного подъезда»). Приходя на балет, поэт и созерцает происходящее на сцене, и внимательно осматривает публику, и обсуждает свирепствующий в стране экономический кризис, вызвавший лавину банкротств и разорений, и размышляет о трагической судьбе крестьянства (как в сатире «Балет»). Границы между поэмой и лирическим стихотворением размываются. Надо ли считать «Крестьянских детей» или «Железную дорогу» поэмами (и помещать в соответствующий раздел собрания сочинений) или они все-таки лирические стихотворения? Такого рода вопросы приводят в тупик ученых, исследователей, но совершенно справедливо и законно оставляют равнодушным современного читателя. Он привык, что поэзия не создается на «заданную тему» или в заданном жанре. Поэт начинает говорить, чтобы сказать что-то, поделиться, выразить эмоции, сделать что-то прекрасное, а не для того, чтобы написать элегию или сатиру. Он ориентируется на свое чувство красоты и свои цели, а не на жанровые каноны и правила. Такой русская поэзия во многом стала благодаря Некрасову.

Современники ставили высоко Некрасова за выраженную в его поэзии любовь к народу, изображение его горя и страдания и одновременно прекрасных качеств крестьянского характера. И поэт действительно стремился по-настоящему понять и устройство народного мира, и законы народной жизни, его нравственные принципы, народные мечты и стремления. Важнейшим источником размышлений был для Некрасова фольклор, народное творчество. Поэт и изучал сборники народных песен, и сам их собирал и записывал (преимущественно во время своих охотничьих похождений, в которых проводниками и помощниками выступали мужики-охотники). Великим памятником этой работы стала поэма «Кому на Руси жить хорошо», оставшаяся незавершенной (не хватило времени), но без которой невозможно представить себе его поэзию. Поэма пронизана фольклорными элементами, представляя собой целую энциклопедию народного творчества, нет буквально ни одного жанра народного творчества, который не был бы использован в поэме: сказка, баллада, легенда, песня, былина, пословица, поговорка, загадка. Дело, однако, не только в искусной имитации языка и стиля народной поэзии. Некрасов смог настолько проникнуться духом фольклора, что, не подражая, не перекладывая подлинные песни, сам создал целый ряд абсолютно оригинальных произведений, ставших любимыми народными песнями («Похороны», первая часть «Коробейников», «О двух великих грешниках» из «Кому на Руси жить хорошо») и тем самым вошел в русскую культуру так, как не всякому удавалось — не только через книжки, но и через устную традицию, передающуюся «неформально», живущую своей — не казенной, не официально-школьной, но естественной жизнью.

Входит в нашу жизнь и наше сознание Некрасов, конечно, и традиционным путем. Еще при его жизни установилось расхожее заблуждение, разделявшееся как его поклонниками, так и врагами его направления — что он поэт «содержания», «тенденции», что его стихи безыскусны и малохудожественны. И хотя и Некрасов сам провозглашал не раз что-то подобное («Нет в тебе поэзии свободной, / Мой суровый, неуклюжий стих…»), он является не только одним из самых значительных реформаторов русской поэзии в ее истории (как мы уже пытались показать), но и просто, в буквальном смысле большим мастером стихотворной формы, искуснейшим версификатором, раскрывшим в русском стихе еще не исчерпанный потенциал. Его новаторство в этой области в первую очередь выражается в широком употреблении трехсложных размеров (которые до Некрасова обычно использовались в произведениях повествовательного характера — поэмах и балладах — и крайне редко встречались в интимной лирике): дактиля, амфибрахия, анапеста. Эти размеры справедливо считаются менее ритмически богатыми и гибкими, чем двусложные. Дело в том, что в трехсложных размерах крайне редко можно использовать пропуски ударений (пиррихии), за счет которых один и тот же четырехстопный ямб может звучать в одном стихотворении легко и непринужденно, а в другом — медленно и торжественно. Трехсложные размеры более монотонны, первая строка написанного четырехстопным дактилем стихотворения «Еду ли ночью по улице темной…» задает ритм, не меняющийся до самого конца. Некрасов открывает в трехсложных размерах новые возможности. Они не только становятся замечательным инструментом для ведения повествования, изображения сценки, но обнаруживают невиданную гибкость, способность выразить и фирменное некрасовское «уныние», и высокую патетику, гневный сарказм, страстный призыв (как это делает анапест в «Размышлениях у парадного подъезда»). Монотонное звучание некрасовских трехсложных размеров не менее сильно врезается в сознание читателя, чем ямбы и хореи Пушкина или Тютчева. Амфибрахий «Крестьянских детей» и «Мороза, Красного носа» знает с детства наизусть едва ли не любой человек, учившийся в русской школе.

Михаил Макеев

«Я близ нее! О рай, о наслажденье!..»

«Да, наша жизнь текла мятежно…»

Да, наша жизнь текла мятежно,

Полна тревог, полна утрат,

Расстаться было неизбежно —

И за тебя теперь я рад!

Но с той поры как все кругом меня пустынно!

Отдаться не могу с любовью ничему,

И жизнь скучна, и время длинно,

И холоден я к делу своему.

Не знал бы я, зачем встаю с постели,

Когда б не мысль: авось и прилетели

Сегодня наконец заветные листы,

В которых мне расскажешь ты:

Здорова ли? что думаешь? легко ли

Под дальним небом дышится тебе,

Грустишь ли ты, жалея прежней доли,

Охотно ль повинуешься судьбе?

Желал бы я, чтоб сонное забвенье

На долгий срок мне на душу сошло,

Когда б мое воображенье

Блуждать в прошедшем не могло…

Прошедшее! его волшебной власти

Покорствуя, переживаю вновь

И первое движенье страсти,

Так бурно взволновавшей кровь,

И долгую борьбу самим с собою,

И не убитую борьбою,

Но с каждым днем сильней кипевшую любовь.

Как долго ты была сурова,

Как ты хотела верить мне,

И как ты верила, и колебалась снова,

И как поверила вполне!

(Счастливый день! Его я отличаю

В семье обычных дней;

С него я жизнь мою считаю,

Я праздную его в душе моей!)

Я вспомнил все… одним воспоминаньем,

Одним прошедшим я живу —

И то, что в нем казалось нам страданьем, —

И то теперь я счастием зову…

А ты?.. ты так же ли печали предана?..

И так же ли в одни воспоминанья

Средь добровольного изгнанья

Твоя душа погружена?

Иль новая роскошная природа,

И жизнь кипящая, и полная свобода

Тебя невольно увлекли,

И позабыла ты вдали

Все, чем мучительно и сладко так порою

Мы были счастливы с тобою?

Скажи! я должен знать… Как странно я люблю!

Я счастия тебе желаю и молю,

Но мысль, что и тебя гнетет тоска разлуки,

Души моей смягчает муки…

апрель — сентябрь 1850

«Давно — отвергнутый тобою…»

Давно — отвергнутый тобою,

Я шел по этим берегам

И, полон думой роковою,

Мгновенно кинулся к волнам.

Они приветливо яснели.

На край обрыва я ступил —

Вдруг волны грозно потемнели,

И страх меня остановил!

Поздней — любви и счастья полны,

Ходили часто мы сюда,

И ты благословляла волны,

Меня отвергшие тогда.

Теперь — один, забыт тобою,

Чрез много роковых годов,

Брожу с убитою душою

Опять у этих берегов.

И та же мысль приходит снова —

И на обрыве я стою,

Но волны не грозят сурово,

А манят в глубину свою…

1855

«Тяжелый крест достался ей на долю…»

Тяжелый крест достался ей на долю:

Страдай, молчи, притворствуй и не плачь;

Кому и страсть, и молодость, и волю —

Все отдала, — тот стал ее палач!

Давно ни с кем она не знает встречи;

Угнетена, пуглива и грустна,

Безумные, язвительные речи

Безропотно выслушивать должна:

«Не говори, что молодость сгубила

Ты, ревностью истерзана моей;

Не говори!.. близка моя могила,

А ты цветка весеннего свежей!

Тот день, когда меня ты полюбила

И от меня услышала: люблю —

Не проклинай! близка моя могила:

Поправлю все, все смертью искуплю!

Не говори, что дни твои унылы,

Тюремщиком больного не зови:

Передо мной — холодный мрак могилы,

Перед тобой — объятия любви!

Я знаю: ты другого полюбила,

Щадить и ждать наскучило тебе…

О, погоди! близка моя могила —

Начатое и кончить дай судьбе!..»

Ужасные, убийственные звуки!..

Как статуя прекрасна и бледна,

Она молчит, свои ломая руки…

И что сказать могла б ему она?..

1855

Прости

Прости! Не помни дней паденья,

Тоски, унынья, озлобленья, —

Не помни бурь, не помни слез,

Не помни ревности угроз!

Но дни, когда любви светило

Над нами ласково всходило

И бодро мы свершали путь, —

Благослови и не забудь!

1856

«Мы с тобой бестолковые люди…»

Мы с тобой бестолковые люди:

Что минута, то вспышка готова!

Облегченье взволнованной груди,

Неразумное, резкое слово.

Говори же, когда ты сердита,

Все, что душу волнует и мучит!

Будем, друг мой, сердиться открыто:

Легче мир — и скорее наскучит.

Если проза в любви неизбежна,

Так возьмем и с нее долю счастья:

После ссоры так полно, так нежно

Возвращенье любви и участья…

1851

Прощание

Мы разошлись на полпути,

Мы разлучились до разлуки

И думали: не будет муки

В последнем роковом «прости».

Но даже плакать нету силы.

Пиши — прошу я одного…

Мне эти письма будут милы

И святы, как цветы с могилы —

С могилы сердца моего!

1856

«Так это шутка? Милая моя…»

Так это шутка? Милая моя,

Как боязлив, как недогадлив я!

Я плакал над твоим рассчитано суровым,

Коротким и сухим письмом;

Ни лаской дружеской, ни откровенным словом

Ты сердца не порадовала в нем.

Я спрашивал: не демон ли раздора

Твоей рукой насмешливо водил?

Я говорил: «Когда б нас разлучила ссора —

Но так тяжел, так горек, так уныл,

Так нежен был последний час разлуки…

Еще твой друг забыть его не мог,

И вновь ему ты посылаешь муки

Сомнения, догадок и тревог, —

Скажи, зачем?.. Не ложью ли пустою,

Рассеянной досужей клеветою,

Возмущена душа твоя была?

И, мучима томительным недугом,

Ты над своим отсутствующим другом

Без оправданья суд произнесла?

Или то был один каприз случайный,

Иль давний гнев?..» Неразрешимой тайной

Я мучился: я плакал и страдал,

В догадках ум испуганный блуждал,

Я жалок был в отчаянье суровом…

Всему конец! Своим единым словом

Душе моей ты возвратила вновь

И прежний мир, и прежнюю любовь;

И сердце шлет тебе благословенья,

Как вестнице нежданного спасенья…

Так няня в лес ребенка заведет

И спрячется сама за куст высокой;

Встревоженный, он ищет и зовет,

И мечется в тоске жестокой,

И падает, бессильный, на траву…

А няня вдруг: ау! ау!

В нем радостью внезапной сердце бьется,

Он все забыл: он плачет и смеется,

И прыгает, и весело бежит,

И падает — и няню не бранит,

Но к сердцу жмет виновницу испуга,

Как от беды избавившего друга…

апрель — сентябрь 1850

«Ты всегда хороша несравненно…»

Ты всегда хороша несравненно,

Но когда я уныл и угрюм,

Оживляется так вдохновенно

Твой веселый, насмешливый ум;

Ты хохочешь так бойко и мило,

Так врагов моих глупых бранишь,

То, понурив головку уныло,

Так лукаво меня ты смешишь;

Так добра ты, скупая на ласки,

Поцелуй твой так полон огня,

И твои ненаглядные глазки

Так голубят и гладят меня, —

Что с тобой настоящее горе

Я разумно и кротко сношу

И вперед — в это темное море —

Без обычного страха гляжу…

1847

«Когда горит в твоей крови…»

Когда горит в твоей крови

Огонь действительной любви,

Когда ты сознаешь глубоко

Свои законные права, —

Верь: не убьет тебя молва

Своею клеветой жестокой!

Постыдных, ненавистных уз

Отринь насильственное бремя

И заключи — пока есть время —

Свободный, по́ сердцу союз.

Но если страсть твоя слаба

И убежденье не глубоко,

Будь мужу вечная раба,

Не то — раскаешься жестоко!..

1848

«Я не люблю иронии твоей…»

Я не люблю иронии твоей.

Оставь ее отжившим и не жившим,

А нам с тобой, так горячо любившим,

Еще остаток чувства сохранившим, —

Нам рано предаваться ей!

Пока еще застенчиво и нежно

Свидание продлить желаешь ты,

Пока еще кипят во мне мятежно

Ревнивые тревоги и мечты —

Не торопи развязки неизбежной!

И без того она не далека:

Кипим сильней, последней жаждой полны,

Но в сердце тайный холод и тоска…

Так осенью бурливее река,

Но холодней бушующие волны…

1850

«Когда из мрака заблужденья…»

Когда из мрака заблужденья

Горячим словом убежденья

Я душу падшую извлек,

И, вся полна глубокой муки,

Ты прокляла, ломая руки,

Тебя опутавший порок;

Когда, забывчивую совесть

Воспоминанием казня,

Ты мне передавала повесть

Всего, что было до меня;

И вдруг, закрыв лицо руками,

Стыдом и ужасом полна,

Ты разрешилася слезами,

Возмущена, потрясена, —

Верь: я внимал не без участья,

Я жадно каждый звук ловил…

Я понял все, дитя несчастья!

Я все простил и все забыл.

Зачем же тайному сомненью

Ты ежечасно предана?

Толпы бессмысленному мненью

Ужель и ты покорена?

Не верь толпе — пустой и лживой,

Забудь сомнения свои,

В душе болезненно-пугливой

Гнетущей мысли не таи!

Грустя напрасно и бесплодно,

Не пригревай змеи в груди

И в дом мой смело и свободно

Хозяйкой полною войди!

1845

«Тяжелый год — сломил меня недуг…»

Тяжелый год — сломил меня недуг,

Беда настигла, счастье изменило,

И не щадит меня ни враг, ни друг,

И даже ты не пощадила!

Истерзана, озлоблена борьбой,

С своими кровными врагами!

Страдалица! стоишь ты предо мной

Прекрасным призраком с безумными глазами!

Упали волосы до плеч,

Уста горят, румянцем рдеют щеки,

И необузданная речь

Сливается в ужасные упреки,

Жестокие, неправые. Постой!

Не я обрек твои младые годы

На жизнь без счастья и свободы,

Я друг, я не губитель твой!

Но ты не слушаешь. . . .

. . . . . . . . .

1856

«Поражена потерей невозвратной…»

Поражена потерей невозвратной,

Душа моя уныла и слаба:

Ни гордости, ни веры благодатной —

Постыдное бессилие раба!

Ей все равно — холодный сумрак гроба,

Позор ли, слава, ненависть, любовь, —

Погасла и спасительная злоба,

Что долго так разогревала кровь.

Я жду… но ночь не близится к рассвету,

И мертвый мрак кругом… и та,

Которая воззвать могла бы к свету, —

Как будто смерть сковала ей уста!

Лицо без мысли, полное смятенья,

Сухие, напряженные глаза —

И, кажется, зарею обновленья

В них никогда не заблестит слеза.

1848

«О письма женщины, нам милой!..»

О письма женщины, нам милой!

От вас восторгам нет числа,

Но в будущем душе унылой

Готовите вы больше зла.

Когда погаснет пламя страсти

Или послушаетесь вы

Благоразумья строгой власти

И чувству скажите: увы! —

Отдайте ей ее посланья

Иль не читайте их потом,

А то нет хуже наказанья,

Как задним горевать числом.

Начнешь с усмешкою ленивой,

Как бред невинный и пустой,

А кончишь злобою ревнивой

Или мучительной тоской…

О ты, чьих писем много, много

В моем портфеле берегу!

Подчас на них гляжу я строго,

Но бросить в печку не могу.

Пускай мне время доказало,

Что правды в них и проку мало,

Как в праздном лепете детей,

Но и теперь они мне милы —

Поблекшие цветы с могилы

Погибшей юности моей!

1852

Обыкновенная история

(Из записок борзописца)

О, не верьте этому Невскому проспекту!..

Боже вас сохрани заглядывать дамам под шляпки. Как ни развевайся вдали плащ красавицы, я ни за что не пойду за нею любопытствовать. Далее, ради бога далее от фонаря! и скорее, сколько можно скорее, проходите мимо. Это счастие еще, если отделаетесь тем, что он зальет щегольской сюртук ваш вонючим своим маслом. Но и кроме фонаря все дышит обманом. Он лжет во всякое время, этот Невский проспект, но более всего тогда, когда ночь сгущенной массою наляжет на него и отделит белые и палевые стены домов, когда весь город превратится в гром и блеск, мириады карет валятся с мостов, форейторы кричат и прыгают на лошадях и когда сам демон зажигает лампы для того только, чтобы показать все не в настоящем виде.

Н. В. Гоголь

Я на Невском проспекте гулял

И такую красавицу встретил,

Что, как время прошло, не видал,

И как нос мой отмерз, не заметил.

Лишь один Бенедиктов бы мог

Описать надлежащим размером

Эту легкость воздушную ног,

Как, назло господам кавалерам,

Избегала их взоров она,

Наклоняя лукаво головку

И скользя, как по небу луна…

Но нагнал я, счастливец! плутовку,

Деликатно вперед забежал

(А кругом ее публики пропасть)

И «Куда вы идете?» — сказал,

Победив(ши) врожденную робость.

Ничего не сказала в ответ,

Лишь надула презрительно губки,

Но уж мне не четырнадцать лет:

Понимаем мы эти поступки.

Я опять: «Отчего ж вы со мной

Не хотите сказать ни словечка?

Я влюблен и иду как шальной,

И горит мое сердце, как свечка!»

Посмотрела надменно и зло

И сердито сказала: «Отстаньте!»

Слышу хохот за мной (дело шло

При каком-то разряженном франте).

Я озлился… и как устоять?

На своем захотелось поставить…

«Неужель безнадежно страдать

Век меня вы хотите заставить?» —

Я сказал… и была не была!

Руку взял… Размахнулася грозно

И такую злодейка дала

Оплеуху, что… вспомнить курьезно!

Как, и сам разрешить не могу,

Очутился я вмиг в Караванной.

Все судил и рядил на бегу

Об истории этой престранной,

Дал досаде и страсти простор,

Разгонял ерофеичем скуку

И все щеку горячую тер

И потом целовал свою руку —

Милый след все ловил на руке

И весь вечер был тем озабочен…

Ах!.. давно уж на бледной щеке

Не бывало приятней пощечин!

1845

Застенчивость

Ах ты, страсть роковая, бесплодная,

Отвяжись, не тумань головы!

Осмеет нас красавица модная,

Вкруг нее увиваются львы:

Поступь гордая, голос уверенный,

Что ни скажут — их речь хороша,

А вот я-то войду как потерянный —

И ударится в пятки душа!

На ногах словно гири железные,

Как свинцом налита голова,

Странно руки торчат бесполезные,

На губах замирают слова.

Улыбнусь — непроворная, жесткая,

Не в улыбку улыбка моя,

Пошутить захочу — шутка плоская:

Покраснею мучительно я!

Помещусь, молчаливо досадуя,

В дальний угол… уныло смотрю

И сижу неподвижен, как статуя,

И судьбу потихоньку корю:

«Для чего-де меня, горемычного,

Дураком ты на свет создала?

Ни умишка, ни виду приличного,

Ни довольства собой не дала?..»

Ах! судьба ль меня, полно, обидела?

Отчего ж, как домой ворочусь

(Удивилась бы, если б увидела),

И умен и пригож становлюсь?

Все припомню, что было ей сказано,

Вижу: сам бы сказал не глупей…

Нет! мне в божьих дарах не отказано,

И лицом я не хуже людей!

Малодушье пустое и детское,

Не хочу тебя знать с этих пор!

Я пойду в ее общество светское,

Я там буду умен и остер!

Пусть поймет, что свободно и молодо

В этом сердце волнуется кровь,

Что под маской наружного холода

Бесконечная скрыта любовь…

Полно роль-то играть сумасшедшего,

В сердце искру надежды беречь!

Не стряхнуть рокового прошедшего

Мне с моих невыносливых плеч!

Придавила меня бедность грозная,

Запугал меня с детства отец,

Бесталанная долюшка слезная

Извела, доконала вконец!

Знаю я: сожаленье постыдное,

Что как червь копошится в груди,

Да сознанье бессилья обидное

Мне осталось одно впереди…

1852

Буря

Долго не сдавалась Любушка-соседка,

Наконец шепнула: «Есть в саду беседка,

Как темнее станет — понимаешь ты?..»

Ждал я, исстрадался, ночки-темноты!

Кровь-то молодая: закипит — не шутка!

Да взглянул на небо — и поверить жутко!

Небо обложилось тучами кругом…

Полил дождь ручьями — прокатился гром!

Брови я нахмурил и пошел угрюмый —

«Свидеться сегодня лучше и не думай!

Люба белоручка, Любушка пуглива,

В бурю за ворота выбежать ей в диво.

Правда, не была бы буря ей страшна,

Если б… да настолько любит ли она?..»

Без надежды, скучен прихожу в беседку,

Прихожу и вижу — Любушку-соседку!

Промочила ножки и хоть выжми шубку…

Было мне заботы обсушить голубку!

Да зато с той ночи я бровей не хмурю,

Только усмехаюсь, как заслышу бурю…

1850, 1853

Сердцу

Она так нежно, так заботно

В тот час взглянула мне в лицо,

Она, казалось, неохотно

Взяла венчальное кольцо, —

Ужель не сон? ужели точно

Она невинна и верна

И не мечтой была порочной,

А тайной грустью стеснена?

Ах! искра той надежды сладкой

Могла бы грудь одушевить,

Веселый стих внушить украдкой,

Мечту и Музу пробудить.

Я вновь главой поник бы ныне

Перед царицей красоты,

Неся к ногам моей богини

Любовь, покорность и мечты.

Но нет, самолюбивой думой

Напрасно сердце не живи!

Мне суждено молчать угрюмо

Под гнетом рока и любви.

Уймись же, сердце! не надейся,

Вздох затаи в грудной глуби,

Волненьем суетным рассейся

И, если сможешь, разлюби

И для красот ее ослепни;

Иль страсть смирением окуй

И словно камень в нем окрепни,

Или по-прежнему целуй

Шаг каждый ног ее прелестных —

Все, все, лишь только не дерзни

Толпой укоров бесполезных

Напомнить ей былые дни!

Оставь ее! она ребенок,

Она и любит — только час.

Пускай же будет дик и звонок

Твоей тоски унылый глас.

Страдай! — страданьям нет неволи.

Мне суждено, постигнул я,

Одни трагические роли

Играть на сцене бытия.

1839

Признание

Я пленен, я очарован,

Ненаглядная, тобой,

Я навек к тебе прикован

Цепью страсти роковой.

Я твой раб, моя царица!

Все несу к твоим ногам,

Без тебя мне мир темница.

О, внемли моим словам:

Несурово, хоть ошибкой

На страдальца посмотри

И приветливой улыбкой

Хоть однажды подари!

Я люблю; ужель погубишь

Ты меня, не полюбя?

Полюби! — когда полюбишь,

Буду жить лишь для тебя!

Лишь твои живые очи,

Ручку, ножку, локон, стан

Вспоминать и дни и ночи

Буду, страстный, как вулкан;

И покуда будет биться

Жизнь в пылающей крови,

Лишь к тебе, моя царица,

Буду полн огнем любви.

О, скажи, краса младая,

Мне хоть слово; но молю:

Полюби, не отвергая

Так, как я тебя люблю!

1839

Смуглянке

Черны, черны тени ночи,

Но черней твоя коса

И твои живые очи,

Ненаглядная краса.

Если вестниками бури,

Кроя свет дневных лучей,

Ходят тучи по лазури, —

Это тень твоих очей!

Если вспыхнут метеоры

Над поверхностью земли —

Их твои, о дева, взоры

Огнеметные зажгли!

Если молнья ярким блеском

На мгновенье вспыхнет там

И промчится с гордым треском

Гром по мрачным высотам,

Эта молнья — жар дыханья

Томных уст твоих, краса;

Гул отзвучный их лобзанья —

Разъяренная гроза.

Вся ты — искры бурной Этны

Да чудесный черный цвет;

Нет ни бледности бесцветной,

Ни румянца в тебе нет.

Лишь меняет буря гнева

Да любовь твои черты.

Черноогненная дева,

Счастлив, кем пленилась ты!

Как люблю я, как пылаю!

Но как часто за тобой

Взор ревнивый устремляю.

Ах, ужель?.. нет, боже мой!

Страшно мыслить!.. прочь сомненье!

Ты верна. Но, о судьба!

Если вдруг души влеченье…

Страсть… безумие… борьба?

Ах! молю — когда измену

Ты замыслишь, приходи,

Вольной страсти перемену

Расскажи мне на груди;

Обниму тебя, тоскуя,

Загорюсь от поцелуя

И, страдания тая,

Перед смертию скажу я:

«За Ленору умер я!»

1839

К ней!!!!!

Гляжу с тоской на розы я и тернии

И думой мчусь на край миров:

Моя душа в Саратовской губернии,

У светлых волжских берегов.

Я близ нее! О рай, о наслажденье!

Как на мечтах я скоро прискакал!

Бывало, я имел туда хождение

И словно конь почтовый уставал.

Страдал тогда кровавыми мозолями…

Теперь ношусь крылатою мечтой —

В эфире — там — близ ней — над антресолями, —

И вот тайком влетел в ее покой!

Вот, вот она, души моей пиитика!

Сидит печальна и бледна.

В ее словах, в движениях политика,

А на челе — тоска по мне видна.

В ее руках цепочка с закорючками,

Она от скуки ей шалит;

Любуюсь я торжественными ручками,

Приятен мне их белоснежный вид.

Но вот она, пленительная узница,

Слезу отерла рукавом…

О, что со мной? Душа моя, как кузница,

Горит мучительным огнем!

«Не надо мне ни графов, ни полковников, —

Так говорит, — останусь век вдовой,

Когда не ты, божественный Грибовников!

Супруг мой будешь роковой!»

Запрыгал я тогда от умиления,

И в пятки вдруг душа моя ушла,

И перед ней повергся на колени я,

И речь из уст, как млеко, потекла!..

«Ты ль это, — ты ль?.. Ивана ли Иваныча

Зрю пред собой!.. Какой ты путь свершил?» —

Так изрекла. «От Дона и от Маныча,

С концов миров к тебе б я поспешил,

Не устрашась ни верстами, ни милями!

Я для тебя всем жертвовать готов!

Но я не шел пешком, меж простофилями,

Я прилетел», — сказал я в кратце слов…

Тут обнялись мы сладостно и пламенно;

Ее чело стократ я лобызал!

О, в этот час растаял бы и каменный:

Стихами ей экспромтец я сказал!

Она меня попотчевала дулями,

Я стал жевать… Но ах!.. Я пробужден!..

Где я?.. один!.. лишь мечт моих ходулями

Был к ней я занесен!..

1840

Слеза разлуки

Тих и мрачен в час печали,

Я в лицо тебе гляжу

И на памяти скрижали

Образ твой перевожу.

Изучаю голос речи,

Мысль очей хочу понять,

Чтоб, грустя, до новой встречи

Их в душе не затерять.

Посмотри, мой друг, серьезно,

Взор улыбкой засвети,

Повернися грациозно,

Статной лебедью пройди;

Распусти власы по шейке,

Резвой ножки не скрывай,

Белой груди, чародейке,

Волноваться волю дай!

Спой мне нежно про разлуку,

Легкой нимфой протанцуй,

Дай мне беленькую руку,

Сладко, жарко поцелуй!..

Урони теперь в волненьи

Две жемчужные слезы —

Будет полно впечатленье

На меня твоей красы…

Может быть, не сохраню я

В бедной памяти моей

Ни очей, ни поцелуя,

Ни движений, ни речей;

Но слеза — любви свидетель!

Ту невольною слезу,

Как младенец — добродетель,

Я в могилу унесу!

1840

«Пускай мечтатели осмеяны давно…»

Пускай мечтатели осмеяны давно,

Пускай в них многое действительно смешно,

Но все же я скажу, что мне в часы разлуки

Отраднее всего, среди душевной муки,

Воспоминать о ней: усилием мечты

Из мрака вызывать знакомые черты,

В минуты горького раздумья и печали

Бродить по тем местам, где вместе мы гуляли, —

И даже иногда вечернею порой,

Любуясь бледною и грустною луной,

Припоминать тот сад, ту темную аллею,

Откуда мы луной пленялись вместе с нею,

Но, больше нашею любовию полны,

Чем тихим вечером и прелестью луны,

Влюбленные глаза друг к другу обращали

И в долгий поцелуй уста свои сливали…

1845

Старушке

Когда еще твой локон длинный

Вился над розовой щекой

И я был юноша невинный,

Чистосердечный и простой, —

Ты помнишь: кой о чем мечтали

С тобою мы по вечерам,

И — не забыла ты — давали

Свободу полную глазам,

И много высказалось взором

Желаний тайных, тайных дум;

Но победил каким-то вздором

В нас сердце хладнокровный ум.

И разошлись мы полюбовно,

И страсть рассеялась как дым.

И чрез полжизни хладнокровно

Опять сошлись мы — и молчим…

А мог бы быть и не таким

Час этой поздней, грустной встречи,

Не так бы сжала нас печаль,

Иной тоской звучали б речи,

Иначе было б жизни жаль…

1845

«Где твое личико смуглое…»

Где твое личико смуглое

Нынче смеется, кому?

Эх, одиночество круглое!

Не посулю никому!

А ведь, бывало, охотно

Шла ты ко мне вечерком;

Как мы с тобой беззаботно

Веселы были вдвоем!

Как выражала ты живо

Милые чувства свои!

Помнишь, тебе особливо

Нравились зубы мои;

Как любовалась ты ими,

Как целовала любя!

Но и зубами моими

Не удержал я тебя…

1855

«Как ты кротка, как ты послушна…»

Как ты кротка, как ты послушна,

Ты рада быть его рабой,

Но он внимает равнодушно,

Уныл и холоден душой.

А прежде… помнишь? Молода,

Горда, надменна и прекрасна,

Ты им играла самовластно,

Но он любил, любил тогда!

Так солнце осени — без туч

Стоит, не грея, на лазури,

А летом и сквозь сумрак бури

Бросает животворный луч…

1856

Моя судьба

Мне плакать хочется, а плакать в мире стыдно,

Увидят люди — осмеют

И с едкой клеветой, с улыбкою обидной

Притворством слезы назовут.

О, горько жить, о, трудно пережить измену

Того, чем сладко было жить!..

Из чаши радостей я пил одну лишь пену,

Она мешала нектар пить…

Так прочь, прочь, чаша всех надежд и упований!

Не принесла мне счастья ты;

Меня сгубила ты; ты в чары ожиданий

Втравила тщетные мечты…

Я небу покорюсь… возьму другую чашу,

С ней съединю судьбу свою;

Не суетных надежд ее венком украшу —

Могильным плющем обовью.

И если слезы даст, по милости великой,

Бог в утешение мое,

Презря и суд глупца, и хохот черни дикой,

Наполню ими я ее.

И в день, когда совсем преполненная чаша

Ни капли боле не вместит,

Скажу «прощай» мятежной жизни нашей,

И дух мой в небо воспарит.

Там стану с ней, чужд черной ризы праха,

Все раны сердца обнажу

И у царя Судеб, как должного, без страха,

За них награды попрошу.

1839

В альбом

Не пошлость старого обычая поэтов

Стихами воспевать красавицу свою

Причиною тому, что никаких куплетов,

Красавица моя, тебе я не пою,

Но чувство сладкого и гордого сознанья,

Что выше ты похвал, как выше описанья

Мадонна — полная нетленной красоты,

Чистейшей прелести и чудной простоты,

Перед которою чем глубже впечатленье,

Тем молчаливей восхищенье…

конец 1830-х или начало 1840-х годов

Встреча душ

1

Все туманится и тмится,

Мрак густеет впереди.

Струйкой света что-то мчится

По воздушному пути,

В полуогненную ризу

Из лучей облечено.

Только час оттуда снизу,

А уж с небом сближено;

Без порывов, без усилья,

Словно волны ветерка,

Златом облитые крылья

Вольно режут облака.

Нет ни горести, ни страха

На блистательном челе.

То душа со смертью праха

Отчужденная земле.

То, от бедствий жизни бурной,

Беспорочная душа

Юной девы в край лазурный

Мчится, волею дыша.

Век страдалицей высокой

На земле она была,

Лишь любовию глубокой

Да молитвою жила.

Но любви блаженством ясным

Мир ее не подарил.

Там с избранником прекрасным

Жребий деву разлучил.

Року преданная слепо,

Страсть она перемогла

И нетронутый на небо

Огнь невинности несла.

И блистателен и пышен

Был венец ее двойной,

Лет торжественный, чуть слышен,

Сыпал искры за собой,

На недвижный и безмолвный

Неба божьего предел

Взор, уверенности полный,

Как на родину смотрел.

Только темное сомненье,

Мнилось, было на челе:

Суждено ль соединенье,

Там ли он иль на земле?

2

Слышно тихое жужжанье

От размаха легких крыл,

Пламень нового сиянья

Тучи грудь пробороздил.

Видит светлая другую,

Восходящую с земли,

Душу, в ризу золотую

Облеченную, вдали.

Ближе, ближе… вот сравнялись,

Вот сошлись на взмах крыла,

Быстро взором поменялись,

И приветно начала

Говорить одна: «Из мира

Многогрешного парю

В область светлого эфира,

В слуги горнему царю.

Грея грудь питомца горя,

Я там счастья не нашла;

Там, с людьми и роком споря,

Бед игрушкой я была.

Только раз лишь — помню живо

День и час — блаженства луч

Так роскошно, так игриво

Проблеснул мне из-за туч.

Деву с черными очами

В мире дольнем я нашла

И, пленясь ее красами,

Все ей в жертву принесла.

Но под солнцем несчастлива

Бескорыстная любовь!

Вверг разлукой прихотливый

Рок меня в страданье вновь.

На свиданье с ней надеждой

С той поры живу одной,

И теперь, когда одеждой

Я не связана земной,

Радость всю меня обильно

Наполняет и живит:

Верю, мне творец всесильный

Амариллу возвратит…»

— «Амариллу? голос друга

Я узнала… я твоя!

Сладким именем супруга

Назову любимца я…

Нет здесь бедственной разлуки,

Вечен брак наш… Нет преград!

Наградил нас бог за муки.

Как он щедр, велик и свят!»

3

И в блаженстве беззаветном

Души родственно слились

И в сияньи огнецветном

Выше, выше понеслись.

Понеслись под божье знамя

Так торжественно, легко.

От одежд их свет и пламя

Расстилались далеко;

Счастья чистого лучами

Пышно рдело их лицо;

А венцы их над главами

Вдруг сплелись в одно кольцо —

Словно в знаменье обета

Всемогущего творца,

Что для них свиданье это

Не найдет себе конца.

1839

К N.N

Мой бедненький цветок в красе благоуханной,

На радостной заре твоих весенних дней

Тебя, красавица, пришелец нежеланный

Сорвал по прихоти своей.

Расчетам суеты покорно уступая,

Ты грустно отреклась мечтаний молодых —

И вот тебя скует развалина живая

В своих объятьях ледяных.

Но ведь придет пора сердечного томленья,

Желанья закипят в взволнованной крови,

И жадно грудь твоя запросит наслажденья

В горячке огненной любви.

Мечта коварная твой жаркий бред обманет,

И к ложу твоему полночною порой

Прекрасный юноша невидимо предстанет

В разгаре силы молодой.

И вся отдашься ты могучему влеченью,

И обовьешь рукой созданье грез живых,

Но призрак сладостный исчезнет в то мгновенье…

И кто ж в объятиях твоих? —

Старик… холодный труп!.. Тебе упреком грянут:

«Зачем смущаешь ты бесчувственный покой?»

И как мучительно, убийственно обманут

Восторг души твоей больной.

1841

«Я посетил твое кладби́ще…»

Я посетил твое кладби́ще,

Подруга трудных, трудных дней!

И образ твой светлей и чище

Рисуется душе моей.

Бывало, натерпевшись муки,

Устав и телом и душой,

Под игом молчаливой скуки

Встречался грустно я с тобой.

Ни смех, ни говор твой веселый

Не прогоняли темных дум:

Они бесили мой тяжелый,

Больной и раздраженный ум.

Я думал: нет в душе беспечной

Сочувствия душе моей,

И горе в глубине сердечной

Держалось дольше и сильней…

Увы, то время невозвратно!

В ошибках юность не вольна:

Без слез ей горе непонятно,

Без смеху радость не видна…

Ты умерла… Смирились грозы.

Другую женщину я знал,

Я поминутно видел слезы

И часто смех твой вспоминал.

Теперь мне дороги и милы

Те грустно прожитые дни, —

Как много нежности и силы

Душевной вызвали они!

Твержу с упреком и тоскою:

«Зачем я не ценил тогда?»

Забудусь, ты передо мною

Стоишь — жива и молода:

Глаза блистают, локон вьется,

Ты говоришь: «Будь веселей!»

И звонкий смех твой отдается

Больнее слез в душе моей…

1856

Песня Замы

Силен и строен мой милый, нет равного

В мире красавца ему,

В поле средь брани, средь игрища славного

Мало двоих одному.

Метко бросает он стрелы летучие,

Храбро владеет мечом,

Гордо глядят его взоры кипучие,

Ловко он правит конем.

Бровь соболиная, волосы черные,

Небо и пламень — глаза,

Речь сладкозвучная — волны подгорные,

Весь обольщенье, краса!

Светел, как отблески ярко-пурпурные

Солнца в прозрачной глуби.

Сладко смотреть ему в очи лазурные,

Дивные шепчут: люби!

Сладко внимать его слову певучему,

Тихо дыханье тая;

Счастье быть братом иль другом могучему,

Счастливей доля моя!

Тигр безбоязненный — в гения кротости

Он пред моей красотой

Вмиг превращается; и не без гордости

Я на груди молодой

Грею гранитную грудь победителя,

Если домой хоть на миг

Он прилетит — и, от ран исцелителей,

Ищет лобзаний моих.

Что же сравняется с долей прекрасною,

С долей завидной моей?

Лучше ль быть на небе звездочкой ясною,

Птичкой летать средь полей?

Нет, мне ненадобны крылья раздольные,

Блеска ненадобно мне!

Если мы вместе — и так мы не дольные,

Если обнимемся — так мы в огне.

Нам не ужасна судьбина коварная,

Рай наш всегдашний в любви.

О ты, как в сердце моем, жизнодарная,

Век в его сердце живи!

1839

Влюбленному

Как вести о дороге трудной,

Когда-то пройденной самим,

Внимаю речи безрассудной,

Надеждам розовым твоим.

Любви безумными мечтами

И я по-твоему кипел,

Но я делить их не хотел

С моими праздными друзьями.

За счастье сердца моего

Томим боязнию ревнивой,

Не допускал я никого

В тайник души моей стыдливой.

Зато теперь, когда угас

В груди тот пламень благодатный,

О прошлом счастии рассказ

Твержу с отрадой непонятной.

Так проникаем мы легко

И в недоступное жилище,

Когда хозяин далеко

Или почиет на кладбище.

1856

Из повести «В Сардинии»

«Если жизнь ослепит блеском счастья глаза…»

Если жизнь ослепит блеском счастья глаза,

Даст на счастье обет,

Да изменит… солжет… и наступит гроза, —

Есть терпенье для бед,

Есть для горя — слеза!

Если тот, с кем делить ты все тайны привык,

Чью ты руку сжимал,

Вдруг обидит тебя иль предаст хоть на миг, —

Есть для мести — кинжал,

Для проклятья — язык.

И на все и за все оживляющий вновь

В чем-нибудь есть ответ…

Лишь ничем не зальешь страстью полную кровь…

Гамм ответных нет

Без любви на любовь!

Под балконом тебя столько черных ночей

Я стерег от измен.

Сколько взоров кидал я тебе из очей,

Сколько сплел кантилен! —

Нет ответных речей!

Подожду … и уйду, как земле возвратят

Светлый день небеса…

Но уж завтра сюда не вернусь я назад…

Есть для горя — слеза,

Для отчаянья — яд!

1842

Горящие письма

Они горят!.. Их не напишешь вновь,

Хоть написать, смеясь, ты обещала…

Уж не горит ли с ними и любовь,

Которая их сердцу диктовала?

Их ложью жизнь еще не назвала,

Ни правды их еще не доказала…

Но та рука со злобой их сожгла,

Которая с любовью их писала!

Свободно ты решала выбор свой,

И не как раб упал я на колени;

Но ты идешь по лестнице крутой

И дерзко жжешь пройденные ступени!..

Безумный шаг!.. быть может, роковой…

. . . . . . . . . .

1877

«Цвети, цвети, дитя мое! Ты создана недаром!..»

Княгиня

Дом — дворец роскошный, длинный, двухэтажный.

С садом и с решеткой; муж — сановник важный.

Красота, богатство, знатность и свобода —

Все ей даровали случай и природа.

Только показалась — и над светским миром

Солнцем засияла, вознеслась кумиром!

Воин, царедворец, дипломат, посланник —

Красоты волшебной раболепный данник;

Свет ей рукоплещет, свет ей подражает.

Властвует княгиня, цепи налагает,

Но цепей не носит; прихоти послушна,

Ни за что полюбит, бросит равнодушно:

Ей чужое счастье ничего не стоит —

Если и погибнет, торжество удвоит!

Сердце ли в ней билось чересчур спокойно,

Иль кругом все было страсти недостойно,

Только ни однажды в молодые лета

Грудь ее любовью не была согрета.

Годы пролетали. В вихре жизни бальной

До поры осенней — пышной и печальной —

Дожила княгиня… Тут супруг скончался…

Труден был ей траур, — доктор догадался

И нашел, что воды были б ей полезны

(Доктора в столицах вообще любезны).

Если только русский едет за границу,

Посылай в Палермо, в Пизу или в Ниццу,

Быть ему в Париже — так судьбам угодно!

Год в столице моды шумно и свободно

Прожила княгиня; на второй влюбилась

В доктора-француза — и сама дивилась!

Не был он красавец, но ей было ново

Страстно и свободно льющееся слово,

Смелое, живое… Свергнуть иго страсти

Нет и помышленья… да уж нет и власти!

Решено! В Россию тотчас написали;

Немец-управитель без большой печали

Продал за бесценок, в силу повеленья,

Английские парки, русские селенья,

Земли, лес и воды, дачу и усадьбу…

Получили деньги — и сыграли свадьбу…

Тут пришла развязка. Круто изменился

Доктор-спекулятор: деспотом явился!

Деньги, бриллианты — все пустил в аферы,

А жену тиранил, ревновал без меры,

И когда бедняжка с горя захворала,

Свез ее в больницу… Навещал сначала,

А потом уехал — словно канул в воду!

Скорбная, больная, гасла больше году

В нищете княгиня… и тот год тяжелый

Был ей долгим годом думы невеселой!

Смерть ее в Париже не была заметна:

Бедно нарядили, схоронили бедно…

А в отчизне дальной словно были рады:

Целый год судили — резко, без пощады,

Наконец устали… И одна осталась

Память: что с отличным вкусом одевалась!

Да еще остался дом с ее гербами,

Доверху набитый бедными жильцами,

Да в строфах небрежных русского поэта

Вдохновенных ею чудных два куплета,

Да голяк-потомок отрасли старинной,

Светом позабытый — и ни в чем невинный.

1856

Маша

Белый день занялся над столицей,

Сладко спит молодая жена,

Только труженик муж бледнолицый

Не ложится — ему не до сна!

Завтра Маше подруга покажет

Дорогой и красивый наряд…

Ничего ему Маша не скажет,

Только взглянет… убийственный взгляд!

В ней одной его жизни отрада,

Так пускай в нем не видит врага:

Два таких он ей купит наряда,

А столичная жизнь дорога!

Есть, конечно, прекрасное средство:

Под рукою казенный сундук;

Но испорчен он был с малолетства

Изученьем опасных наук.

Человек он был новой породы:

Исключительно честь понимал

И безгрешные даже доходы

Называл воровством, либерал!

Лучше жить бы хотел он попроще,

Не франтить, не тянуться бы в свет, —

Да обидно покажется теще,

Да осудит богатый сосед!

Все бы вздор… только с Машей не сладишь,

Не втолкуешь — глупа, молода!

Скажет: «Так за любовь мою платишь!».

Нет! упреки тошнее труда!

И кипит-поспевает работа,

И болит-надрывается грудь…

Наконец наступила суббота:

Вот и праздник — пора отдохнуть!

Он лелеет красавицу Машу,

Выпив полную чашу труда,

Наслаждения полную чашу

Жадно пьет… и он счастлив тогда!

Если дни его полны печали,

То минуты порой хороши,

Но и самая радость едва ли

Не вредна для усталой души.

Скоро в гроб его Маша уложит,

Проклянет свой сиротский удел

И, бедняжка! ума не приложит,

Отчего он так скоро сгорел?

1855

В дороге

— Скучно? скучно!.. Ямщик удалой,

Разгони чем-нибудь мою скуку!

Песню, что ли, приятель, запой

Про рекрутский набор и разлуку;

Небылицей какой посмеши

Или, что ты видал, расскажи, —

Буду, братец, за все благодарен.

«Самому мне невесело, барин:

Сокрушила злодейка жена!..

Слышь ты, смолоду, сударь, она

В барском доме была учена

Вместе с барышней разным наукам,

Понимаешь-ста, шить и вязать,

На варгане играть и читать —

Всем дворянским манерам и штукам.

Одевалась не то, что у нас

На селе сарафанницы наши,

А, примерно представить, в атлас;

Ела вдоволь и меду и каши.

Вид вальяжный имела такой,

Хоть бы барыне, слышь ты, природной,

И не то что наш брат крепостной,

Тоись, сватался к ней благородный

(Слышь, учитель-ста врезамшись был,

Баит кучер, Иваныч Торопка), —

Да, знать, счастья ей бог не судил:

Не нужна-ста в дворянстве холопка!

Вышла замуж господская дочь,

Да и в Питер… А справивши свадьбу,

Сам-ат, слышь ты, вернулся в усадьбу,

Захворал и на Троицу в ночь

Отдал богу господскую душу,

Сиротинкой оставивши Грушу…

Через месяц приехал зятек —

Перебрал по ревизии души

И с запашки ссадил на оброк,

А потом добрался и до Груши.

Знать, она согрубила ему

В чем-нибудь али напросто тесно

Вместе жить показалось в дому,

Понимаешь-ста, нам неизвестно, —

Воротил он ее на село —

Знай-де место свое ты, мужичка!

Взвыла девка — крутенько пришло:

Белоручка, вишь ты, белоличка!

Как на грех, девятнадцатый год

Мне в ту пору случись… посадили

На тягло — да на ней и женили…

Тоись, сколько я нажил хлопот!

Вид такой, понимаешь, суровый…

Ни косить, ни ходить за коровой!..

Грех сказать, чтоб ленива была,

Да, вишь, дело в руках не спорилось!

Как дрова или воду несла,

Как на барщину шла — становилось

Инда жалко подчас… да куды! —

Не утешишь ее и обновкой:

То натерли ей ногу коты,

То, слышь, ей в сарафане неловко.

При чужих и туда и сюда,

А украдкой ревет, как шальная…

Погубили ее господа,

А была бы бабенка лихая!

На какой-то патрет все глядит

Да читает какую-то книжку…

Инда страх меня, слышь ты, щемит,

Что погубит она и сынишку:

Учит грамоте, моет, стрижет,

Словно барченка, каждый день чешет,

Бить не бьет — бить и мне не дает…

Да недолго пострела потешит!

Слышь, как щепка худа и бледна,

Ходит, тоись, совсем через силу,

В день двух ложек не съест толокна —

Чай, свалим через месяц в могилу…

А с чего?.. Видит бог, не томил

Я ее безустанной работой…

Одевал и кормил, без пути не бранил,

Уважал, тоись, вот как, с охотой…

А, слышь, бить — так почти не бивал,

Разве только под пьяную руку…»

— Ну, довольно, ямщик! Разогнал

Ты мою неотвязную скуку!..

1845

«Еду ли ночью по улице темной…»

Еду ли ночью по улице темной,

Бури заслушаюсь в пасмурный день —

Друг беззащитный, больной и бездомный,

Вдруг предо мной промелькнет твоя тень!

Сердце сожмется мучительной думой.

С детства судьба невзлюбила тебя:

Беден и зол был отец твой угрюмый,

Замуж пошла ты — другого любя.

Муж тебе выпал недобрый на долю:

С бешеным нравом, с тяжелой рукой;

Не покорилась — ушла ты на волю,

Да не на радость сошлась и со мной…

Помнишь ли день, как, больной и голодный,

Я унывал, выбивался из сил?

В комнате нашей, пустой и холодной,

Пар от дыханья волнами ходил.

Помнишь ли труб заунывные звуки,

Брызги дождя, полусвет, полутьму?

Плакал твой сын, и холодные руки,

Ты согревала дыханьем ему.

Он не смолкал — и пронзительно звонок

Был его крик… Становилось темней;

Вдоволь поплакал и умер ребенок…

Бедная, слез безрассудных не лей!

С горя да с голоду завтра мы оба

Так же глубоко и сладко заснем;

Купит хозяин, с проклятьем, три гроба —

Вместе свезут и положат рядком…

В разных углах мы сидели угрюмо.

Помню, была ты бледна и слаба,

Зрела в тебе сокровенная дума,

В сердце твоем совершалась борьба.

Я задремал. Ты ушла молчаливо,

Принарядившись, как будто к венцу,

И через час принесла торопливо

Гробик ребенку и ужин отцу.

Голод мучительный мы утолили,

В комнате темной зажгли огонек,

Сына одели и в гроб положили…

Случай нас выручил? Бог ли помог?

Ты не спешила печальным признаньем,

Я ничего не спросил,

Только мы оба глядели с рыданьем,

Только угрюм и озлоблен я был…

Где ты теперь? С нищетой горемычной

Злая тебя сокрушила борьба?

Или пошла ты дорогой обычной

И роковая свершится судьба?

Кто ж защитит тебя? Все без изъятья

Именем страшным тебе назовут,

Только во мне шевельнутся проклятья —

И бесполезно замрут!..

1847

Свадьба

В сумерки в церковь вхожу. Малолюдно,

Светят лампады печально и скудно,

Темны просторного храма углы;

Длинные окна, то полные мглы,

То озаренные беглым мерцаньем,

Тихо колеблются с робким бряцаньем.

В куполе темень такая висит,

Что поглядеть туда — дрожь пробежит!

С каменных плит и со стен полутемных

Сыростью веет: на петлях огромных

Словно заплакана тяжкая дверь…

Нет богомольцев, не служба теперь —

Свадьба. Венчаются люди простые.

Вот у налоя[1] стоят молодые:

Парень-ремесленник фертом глядит,

Красен с лица и с затылка подбрит —

Видно: разгульного сорта детина!

Рядом невеста: такая кручина

В бледном лице, что глядеть тяжело…

Бедная женщина! Что вас свело?

Вижу я, стан твой немного полнее,

Чем бы… Я понял! Стыдливо краснея

И нагибаясь, свой длинный платок

Ты на него потянула… Увлек,

Видно, гуляка подарком да лаской,

Песней, гитарой, да честною маской?

Ты ему сердце свое отдала…

Сколько ночей ты потом не спала!

Сколько ты плакала!.. Он не оставил,

Волей ли, нет ли, он дело поправил —

Бог не без милости — ты спасена…

Что же ты так безнадежно грустна?

Ждет тебя много попреков жестоких,

Дней трудовых, вечеров одиноких:

Будешь ребенка больного качать,

Буйного мужа домой поджидать,

Плакать, работать — да думать уныло,

Что тебе жизнь молодая сулила,

Чем подарила, что даст впереди…

Бедная! лучше вперед не гляди!

29 марта, 23 апреля 1855

Н. П. Александровой

В твоем сердце, в минуты свободные,

Что в нем скрыто, хотел я прочесть.

Несомненно черты благородные

Русских женщин в душе твоей есть.

Юной прелестью ты так богата,

Чувства долга так много в тебе,

Что спокойно любимого брата

Я его представляю судьбе.

1871

Ты не забыта

«Я была вчера еще полезна

Ближнему — теперь уж не могу!

Смерть одна желанна и любезна —

Пулю я недаром берегу…»

Вот и все, что ты нам завещала,

Да еще узнали мы потом,

Что давно ты бедным отдавала,

Что добыть умела ты трудом.

Поп труслив — боится, не хоронит;

Убедить его мы не могли.

Мы в овраг, где горько ветер стонет,

На руках покойницу снесли.

Схоронив, мы камень обтесали,

Утвердили прямо на гробу

И на камне четко написали

Жизнь и смерть и всю твою судьбу.

И твои останки людям милы,

И укор, и поученье в них…

Нужны нам великие могилы,

Если нет величия в живых…

1877

Прекрасная партия

1

У хладных невских берегов,

В туманном Петрограде,

Жил некто господин Долгов

С женой и дочкой Надей.

Простой и добрый семьянин,

Чиновник непродажный,

Он нажил только дом один —

Но дом пятиэтажный.

Учась на медные гроши,

Не ведал по-французски,

Был добр по слабости души,

Но как-то не по-русски:

Есть русских множество семей,

Они как будто добры,

Но им у крепостных людей

Считать не стыдно ребры.

Не отличался наш Долгов

Такой рукою бойкой

И только колотить тузов

Любил козырной двойкой.

Зато господь его взыскал

Своею благодатью:

Он город за женою взял

И породнился с знатью.

Итак, жена его была

Наклонна к этикету

И дом как следует вела, —

Под стать большому свету:

Сама не сходит на базар

И в кухню ни ногою;

У дома их стоял швейцар

С огромной булавою;

Лакеи чинною толпой

Теснилися в прихожей,

И между ними ни одной

Кривой и пьяной рожи.

Всегда сервирован обед

И чай весьма прилично,

В парадных комнатах паркет

Так вылощен отлично.

Они давали вечера

И даже в год два бала:

Играли старцы до утра,

А молодежь плясала;

Гремела музыка всю ночь,

По требованью глядя.

Царицей тут была их дочь —

Красивенькая Надя.

2

Ни преждевременным умом,

Ни красотой нимало

В невинном возрасте своем

Она не поражала.

Была ленивой в десять лет

И милою резвушкой:

Цветущ и ясен, божий свет

Казался ей игрушкой.

В семнадцать — сверстниц и сестриц

Всех красотой затмила,

Но наших чопорных девиц

Собой не повторила:

В глазах природный ум играл,

Румянец в коже смуглой,

Она любила шумный бал

И не была там куклой.

В веселом обществе гостей

Жеманно не молчала

И строгой маменьки своей

Глазами не искала.

Любила музыку она

Не потому, что в моде;

Не исключительно луна

Ей нравилась в природе.

Читать любила иногда

И с книгой не скучала,

Напротив, и гостей тогда

И танцы забывала;

Но также синего чулка

В ней не было приметы:

Не трактовала свысока

Ученые предметы,

Разбору строгому еще

Не предавала чувство

И не трещала горячо

О святости искусства.

Ну, словом, глядя на нее,

Поэт сказал бы с жаром:

«Цвети, цвети, дитя мое!

Ты создана недаром!..»

Уж ей врала про женихов

Услужливая няня.

Немало ей писал стихов

Кузен какой-то Ваня.

Мамаша повторяла ей:

«Уж ты давно невеста».

Но в сердце береглось у ней

Незанятое место.

Девичий сон еще был тих

И крепок благотворно.

А между тем давно жених

К ней сватался упорно…

3

То был гвардейский офицер,

Воитель черноокий.

Блистал он светскостью манер

И лоб имел высокий;

Был очень тонкого ума,

Воспитан превосходно,

Читал Фудраса и Дюма

И мыслил благородно;

Хоть книги редко покупал,

Но чтил литературу

И даже анекдоты знал

Про русскую цензуру.

В Шекспире признавал талант

За личность Дездемоны

И строго осуждал Жорж Санд,

Что носит панталоны.

Был от Рубини без ума,

Пел басом «Caro mio»[2]

И к другу при конце письма

Приписывал: «addio»[3].

Его любимый идеал

Был Александр Марлинский,

Но он всему предпочитал

Театр Александринский.

Здесь пищи он искал уму,

Отхлопывал ладони,

И были по сердцу ему

И Кукольник и Кони.

Когда главою помавал,

Как некий древний магик,

И диким зверем завывал

Широкоплечий трагик

И вдруг влетала, как зефир,

Воздушная Сюзета —

Тогда он забывал весь мир,

Вникая в смысл куплета.

Следил за нею чуть дыша,

Не отрывая взора,

Казалось, вылетит душа

С его возгласом: фора!

В нем бурно поднимала кровь

Все силы молодые.

Счастливый юноша! Любовь

Он познавал впервые!

Отрада юношеских лет,

Подруга идеалам,

О сцена, сцена! не поэт,

Кто не был театралом,

Кто не сдавался в милый плен,

Не рвался за кулисы

И не платил громадных цен

За кресла в бенефисы,

Кто по часам не поджидал

Зеленую карету

И водевилей не писал

На бенефис «предмету»!

Блажен, кто успокоил кровь

Обычной чередою:

Успехом увенчал любовь

И завелся семьею;

Но тот, кому не удались

Исканья, — не в накладе:

Прелестны грации кулис —

Покуда на эстраде,

Там вся поэзия души,

Там места нет для прозы.

А дома сплетни, барыши,

Упреки, зависть, слезы.

Так отдает внаймы другим

Свой дом владелец жадный,

А сам, нечист и нелюдим,

Живет в конуре смрадной.

Но ты, к кому души моей

Летят воспоминанья, —

Я бескорыстней и светлей

Не видывал созданья!

Блестящ и краток был твой путь…

Но я на эту тему

Вам напишу когда-нибудь

Особую поэму…

В младые годы наш герой

К театру был прикован,

Но ныне он отцвел душой —

Устал, разочарован!

Когда при тысяче огней

В великолепной зале,

Кумир девиц, гроза мужей,

Он танцевал на бале,

Когда являлся в маскарад

Во всей парадной форме,

Когда садился в первый ряд

И дико хлопал «Норме»,

Когда по Невскому скакал

С усмешкой губ румяных

И кучер бешено кричал

На пару шведок рьяных —

Никто б, конечно, не узнал

В нем нового Манфреда…

Но, ах! он жизнию скучал —

Пока лишь до обеда.

Являл он Байрона черты

В характере усталом:

Не верил в книги и мечты,

Не увлекался балом.

Он знал: фортуны колесо

Пленяет только младость;

Он в ресторации Дюсо

Давно утратил радость!

Не верил истине в друзьях,

Им верят лишь невежды, —

С кием и с картами в руках

Познал тщету надежды!

Он буйно молодость убил,

Взяв образец в Ловласе,

И рано сердце остудил

У Кессених в танцклассе!

Расстроил тысячу крестьян,

Чтоб как-нибудь забыться…

Пуста душа и пуст карман —

Пора, пора жениться!

4

Недолго в деве молодой

Таилося раздумье…

«Прекрасной партией такой

Пренебрегать — безумье», —

Сказала плачущая мать,

Дочь по головке гладя,

И не могла ей отказать

Растроганная Надя.

Их сговорили чередой

И обвенчали вскоре.

Как думаешь, читатель мой,

На радость или горе?..

1852

Памяти Асенковой

В тоске по юности моей

И в муках разрушенья

Прошедших невозвратных дней

Припомнив впечатленья.

Одно из них я полюбил

Будить в душе суровой,

Одну из множества могил

Оплакал скорбью новой…

Я помню: занавесь взвилась,

Толпа угомонилась —

И ты на сцену в первый раз,

Как светлый день, явилась.

Театр гремел: и дилетант,

И скептик хладнокровный

Твое искусство, твой талант

Почтили данью ровной.

И точно, мало я видал

Красивее головок;

Твой голос ласково звучал,

Твой каждый шаг был ловок;

Дышали милые черты

Счастливым детским смехом…

Но лучше б воротилась ты

Со сцены с неуспехом!

Увы, наивна ты была,

Вступая за кулисы, —

Ты благородно поняла

Призвание актрисы:

Исканья старых богачей

И молодых нахалов

Куплеты бледных рифмачей

И вздохи театралов —

Ты все отвергла… Заперлась

Ты феей недоступной —

И вся искусству предалась

Душою неподкупной.

И что ж? обижены тобой,

Лишенные надежды,

Отмстить решились клеветой

Бездушные невежды!

Переходя из уст в уста,

Коварна и бесчестна,

Крылатым змеем клевета

Носилась повсеместно —

И все заговорило вдруг…

Посыпались упреки,

Стихи и письма, и подруг

Нетонкие намеки…

Душа твоя была нежна,

Прекрасна, как и тело,

Клевет не вынесла она,

Врагов не одолела!

Их говор лишь тогда затих,

Как смерть тебя сразила…

Ты до последних дней своих

Со сцены не сходила.

В сознаньи светлой красоты

И творческого чувства

Восторг толпы любила ты,

Любила ты искусство,

Любила славу… Твой закат

Был странен и прекрасен:

Горел огнем глубокий взгляд,

Пронзителен и ясен;

Пылали щеки; голос стал

Богаче страстью нежной…

Увы! Театр рукоплескал

С тоскою безнадежной!

Сама ты знала свой удел,

Но до конца, как прежде

Твой голос, погасая, пел

О счастье и надежде.

Не так ли звездочка в ночи,

Срываясь, упадает

И на лету свои лучи

Последние роняет?..

ноябрь 1854, апрель 1855

Убогая и нарядная

1

Беспокойная ласковость взгляда,

И поддельная краска ланит,

И убогая роскошь наряда —

Все не в пользу ее говорит.

Но не лучше ли, прежде чем бросим

Мы в нее приговор роковой,

Подзовем-ка ее да расспросим:

«Как дошла ты до жизни такой?»

Не длинен и не нов рассказ:

Отец ее, подьячий бедный,

Таскался писарем в Приказ,

Имел порок дурной и вредный —

Запоем пил — и был буян,

Когда домой являлся пьян.

Предвидя роковую схватку,

Жена малютку уведет,

Уложит наскоро в кроватку

И двери поплотней припрет.

Но бедной девочке не спится!

Ей чудится: отец бранится,

Мать плачет. Саша на кровать,

Рукою подпершись, садится,

Стучит в ней сердце… где тут спать?

Раздвинув завесы цветные,

Глядит на двери запертые,

Откуда слышится содом,

Не шевелится и не дремлет.

Так птичка в бурю под кустом

Сидит — и чутко буре внемлет.

Но как ни буен был отец,

Угомонился наконец,

И стало без него им хуже.

Мать умерла в тоске по муже,

А девочку взяла «мадам»

И в магазине поселила.

Не очень много шили там,

И не в шитье была там сила…

. . . . . . . .

. . . . . . . .

2

«Впрочем, что ж мы? нас могут заметить, —

Рядом с ней?!..» И отхлынули прочь…

Нет! тебе состраданья не встретить,

Нищеты и несчастия дочь!

Свет тебя предает поруганью

И охотно прощает другой,

Что торгует собой по призванью,

Без нужды, без борьбы роковой;

Что, поднявшись с позорного ложа,

Разоденется, щеки притрет

И летит, соблазнительно лежа

В щегольском экипаже, в народ —

В эту улицу роскоши, моды,

Офицеров, лореток и бар,

Где с полугосударства доходы

Поглощает заморский товар.

Говорят, в этой улице милой

Все, что модного выдумал свет,

Совместилось волшебною силой,

Ничего только русского нет —

Разве Ванька проедет унылый.

Днем и ночью на ней маскарад,

Ей недаром гордится столица.

На французский, на английский лад

Исковеркав нерусские лица,

Там гуляют они, пустоты вековой

И наследственной праздности дети,

Разодетой, довольной толпой…

Ну, кому же расставишь ты сети?

Вышла ты из коляски своей

И на ленте ведешь собачонку;

Стая модных и глупых людей

Провожает тебя вперегонку.

У прекрасного пола тоска,

Чувство злобы и зависти тайной.

В самом деле, жена бедняка,

Позавидуй! эффект чрезвычайный!

Бриллианты, цветы, кружева,

Доводящие ум до восторга,

И на лбу роковые слова:

«Продается с публичного торга!»

Что, красавица, нагло глядишь?

Чем гордишься? Вот вся твоя повесть:

Ты ребенком попала в Париж,

Потеряла невинность и совесть,

Научилась белиться и лгать

И явилась в наивное царство:

Ты слыхала, легко обирать

Наше будто богатое барство.

Да, нетрудно! Но должно входить

В этот избранный мир с аттестатом.

Красотой нас нельзя победить,

Удивить невозможно развратом.

Нам известность, нам мода нужна.

Ты красивей была и моложе,

Но, увы! неизвестна, бедна

И нуждалась сначала… О боже!

Твой рассказ о купце разрывал

Нам сердца: по натуре бурлацкой,

Он то ноги твои целовал,

То хлестал тебя плетью казацкой.

Но, по счастию, этот дикарь,

Слабоватый умом и сердечком,

Принялся за французский букварь,

Чтоб с тобой обменяться словечком,

Этим временем ты завела

Рысаков, экипажи, наряды

И прославилась — в моду вошла!

Мы знакомству скандальному рады.

Что за дело, что вся дочиста

Предалась ты постыдной продаже,

Что поддельна твоя красота,

Как гербы на твоем экипаже,

Что глупа ты, жадна и пуста —

Ничего! Знатоки вашей нации

Порешили разумным судом,

Что цинизм твой доходит до грации,

Что геройство в бесстыдстве твоем!

Ты у Бога детей не просила,

Но ты женщина тоже была,

Ты со скрежетом сына носила

И с проклятьем его родила;

Он подрос — ты его нарядила

И на Невский с собой повезла.

Ничего! Появленье малютки

Не смутило души никому,

Только вызвало милые шутки,

Дав богатую пищу уму.

Удивлялась вся гвардия наша

(Да и было чему, не шутя),

Что ко всякому с словом «папаша»

Обращалось наивно дитя…

И не кинул никто, негодуя,

Комом грязи в бесстыдную мать!

Чувством матери нагло торгуя,

Пуще стала она обирать.

Бледны, полны тупых сожалений

Потерявшие шик молодцы, —

Вон по Невскому бродят как тени

Разоренные ею глупцы!

И пример никому не наука,

Разорит она сотни других:

Тупоумие, праздность и скука

За нее… Но умолкни, мой стих!

И погромче нас были витии,

Да не сделали пользы пером…

Дураков не убавим в России,

А на умных тоску наведем.

1859

Тройка

Что ты жадно глядишь на дорогу

В стороне от веселых подруг?

Знать, забило сердечко тревогу —

Все лицо твое вспыхнуло вдруг.

И зачем ты бежишь торопливо

За промчавшейся тройкой вослед?..

На тебя, подбоченясь красиво,

Загляделся проезжий корнет.

На тебя заглядеться не диво,

Полюбить тебя всякий не прочь:

Вьется алая лента игриво

В волосах твоих, черных как ночь;

Сквозь румянец щеки твоей смуглой

Пробивается легкий пушок,

Из-под брови твоей полукруглой

Смотрит бойко лукавый глазок.

Взгляд один чернобровой дикарки,

Полный чар, зажигающих кровь,

Старика разорит на подарки,

В сердце юноши кинет любовь.

Поживешь и попразднуешь вволю,

Будет жизнь и полна и легка…

Да не то тебе пало на долю:

За неряху пойдешь мужика.

Завязавши под мышки передник,

Перетянешь уродливо грудь,

Будет бить тебя муж-привередник

И свекровь в три погибели гнуть.

От работы и черной и трудной

Отцветешь, не успевши расцвесть,

Погрузишься ты в сон непробудный,

Будешь няньчить, работать и есть.

И в лице твоем, полном движенья,

Полном жизни — появится вдруг

Выраженье тупого терпенья

И бессмысленный, вечный испуг.

И схоронят в сырую могилу,

Как пройдешь ты тяжелый свой путь,

Бесполезно угасшую силу

И ничем не согретую грудь.

Не гляди же с тоской на дорогу

И за тройкой вослед не спеши,

И тоскливую в сердце тревогу

Поскорей навсегда заглуши!

Не нагнать тебе бешеной тройки:

Кони крепки, и сыты, и бойки, —

И ямщик под хмельком, и к другой

Мчится вихрем корнет молодой…

1846

Слезы и нервы

О слезы женские, с придачей

Нервических, тяжелых драм!

Вы долго были мне задачей,

Я долго слепо верил вам

И много вынес мук мятежных.

Теперь я знаю наконец:

Не слабости созданий нежных, —

Вы их могущества венец.

Вернее закаленной стали

Вы поражаете сердца.

Не знаю, сколько в вас печали,

Но деспотизму нет конца!

Когда, бывало, предо мною

Зальется милая моя,

Наружно ласковость удвою,

Но внутренно озлоблен я.

Пока она дрожит и стонет,

Лукавлю праздною душой:

Язык лисит, а глаз шпионит

И открывает… Боже мой!

Зачем не мог я прежде видеть?

Ее не стоило любить,

Ее не стоит ненавидеть…

О ней не стоит говорить…

Скажи «спасибо» близорукой,

Всеукрашающей любви

И с головы с ревнивой мукой

Волос седеющих не рви!

Чем ты был пьян — вином поддельным

Иль настоящим — все равно;

Жалей о том, что сном смертельным

Не усыпляет нас оно!

________

Кто ей теперь флакон подносит,

Застигнут сценой роковой?

Кто у нее прощенья просит,

Вины не зная за собой?

Кто сам трясется в лихорадке,

Когда она к окну бежит

В преувеличенном припадке

И «ты свободен!» говорит?

Кто боязливо наблюдает,

Сосредоточен и сердит,

Как буйство нервное стихает

И переходит в аппетит?

Кто ночи трудные проводит,

Один, ревнивый и больной,

А утром с ней по лавкам бродит,

Наряд торгуя дорогой?

Кто говорит «Прекрасны оба» —

На нежный спрос: «Который взять?»

Меж тем как закипает злоба

И к черту хочется послать

Француженку с нахальным носом,

С ее коварным: «C’est joli»,[4]

И даже милую с вопросом…

Кто молча достает рубли,

Спеша скорей покончить муку,

И, увидав себя в трюмо,

В лице твоем читает скуку

И рабства темное клеймо?…

1861

Мое разочарование

Говорят, что счастье наше скользко, —

Сам, увы! я то же испытал!

На границе Юрьевец-Повольска

В собственном селе я проживал.

Недостаток внешнего движенья

Заменив работой головы,

Приминал я в лето, без сомненья,

Десятин до двадцати травы;

Я лежал с утра до поздней ночи

При волшебном плеске ручейка

И мечтал, поднявши к небу очи,

Созерцая гордо облака.

Вереницей чудной и беспечной

Предо мной толпился ряд идей,

И витал я в сфере бесконечной,

Презирая мелкий труд людей.

Я лежал, гнушаясь их тревогой,

Не нуждаясь, к счастию, ни в чем,

Но зато широкою дорогой

В сфере мысли шел богатырем;

Гордый дух мой рос и расширялся,

Много тайн я совмещал в груди

И поведать миру собирался;

Но любовь сказала: погоди!

Я давно в созданье идеала

Погружен был страстною душой:

Я желал, чтоб женщина предстала

В виде мудрой Клии предо мной,

Чтоб и свет, и танцы, и наряды,

И балы не нужны были ей;

Чтоб она на все бросала взгляды,

Добытые мыслию своей;

Чтоб она не плакала напрасно,

Не смеялась втуне никогда,

Говоря восторженно и страстно,

Вдохновенно действуя всегда;

Чтоб она не в рюмки и подносы,

Не в дела презренной суеты —

Чтоб она в великие вопросы

Погружала мысли и мечты…

И нашел, казалось, я такую.

Молода она еще была

И свою натуру молодую

Радостно развитью предала.

Я читал ей Гегеля, Жан-Поля,

Демосфена, Галича, Руссо,

Глинку, Ричардсона, Декандоля,

Волтера, Шекспира, Шамиссо,

Байрона, Мильтона, Соутэя,

Шеллинга, Клопштока, Дидеро…

В ком жила великая идея,

Кто любил науку и добро;

Всех она, казалось, понимала,

Слушала без скуки и тоски,

И сама уж на ночь начинала

Тацита читать, одев очки.

Правда, легче два десятка кегель

Разом сбить ей было, чем понять,

Как велик и плодотворен Гегель;

Но умел я вразумлять и ждать!

Видел я: не пропадет терпенье —

Даже мать красавицы моей,

Бросивши варенье и соленье,

Философских набралась идей.

Так мы шли в развитьи нашем дружно,

О высоком вечно говоря…

Но не то ей в жизни было нужно!

Раз, увы! в начале сентября

Прискакал я поутру к невесте.

Нет ее ни в зале, ни в саду.

Где ж она? «Они на кухне вместе

С маменькой» — и я туда иду.

Тут предстала страшная картина…

Разом столько горя и тоски!

Растерзав на клочья Ламартина,

На бумагу клала пирожки

И сажала в печь моя невеста!!

Я смотреть без ужаса не мог,

Как она рукой месила тесто,

Как потом отведала пирог.

Я не верил зрению и слуху,

Думал я, не перестать ли жить?

А у ней еще достало духу

Мне пирог проклятый предложить.

Вот они — великие идеи!

Вот они — развития плоды!

Где же вы, поэзии затеи?

Что из вас, усилья и плоды?

Я рыдал. Сконфузилися обе,

Видимо, перепугались вдруг;

Я ушел в невыразимой злобе,

Объявив, что больше им не друг.

С той поры я верю: счастье скользко,

Я без слез не проживаю дня;

От Москвы до Юрьевец-Повольска

Нет лица несчастнее меня!

1851

Зеленый Шум

Идет-гудет Зеленый Шум[5],

Зеленый Шум, весенний шум!

Играючи, расходится

Вдруг ветер верховой:

Качнет кусты ольховые,

Подымет пыль цветочную,

Как облако, — все зелено:

И воздух, и вода!

Идет-гудет Зеленый Шум,

Зеленый Шум, весенний шум!

Скромна моя хозяюшка

Наталья Патрикеевна,

Водой не замутит!

Да с ней беда случилася,

Как лето жил я в Питере…

Сама сказала, глупая,

Типун ей на язык!

В избе сам друг с обманщицей

Зима нас заперла,

В мои глаза суровые

Глядит — молчит жена.

Молчу… а дума лютая

Покоя не дает:

Убить… так жаль сердечную!

Стерпеть — так силы нет!

А тут зима косматая

Ревет и день и ночь:

«Убей, убей изменницу!

Злодея изведи!

Не то весь век промаешься,

Ни днем, ни долгой ноченькой

Покоя не найдешь.

В глаза твои бесстыжие

Соседи наплюют!..»

Под песню-вьюгу зимнюю

Окрепла дума лютая —

Припас я вострый нож…

Да вдруг весна подкралася…

Идет-гудет Зеленый Шум,

Зеленый Шум, весенний шум!

Как молоком облитые,

Стоят сады вишневые,

Тихохонько шумят;

Пригреты теплым солнышком,

Шумят повеселелые

Сосновые леса;

А рядом новой зеленью

Лепечут песню новую

И липа бледнолистая,

И белая березонька

С зеленою косой!

Шумит тростинка малая,

Шумит высокий клен…

Шумят они по-новому,

По-новому, весеннему…

Идет-гудет Зеленый Шум,

Зеленый Шум, весенний шум!

Слабеет дума лютая,

Нож валится из рук,

И все мне песня слышится

Одна — в лесу, в лугу:

«Люби, покуда любится,

Терпи, покуда терпится,

Прощай, пока прощается,

И — бог тебе судья!»

1863

«Там бьется, бушует и скачет волна…»

Баллады

Водяной

«Меня из-под солнца сманил Водяной

В подводные царства Дуная,

Оковано сердце броней ледяной,

И стала совсем я иная:

Ни черные очи огнем не горят,

Ни щеки румянцем не рдеют,

Ни бури желаний души не томят,

Ни страсти земные не греют;

И вся, как Дуная седого волна,

Теперь я бесстрастна, мертва, холодна.

Что мне, что могу я там вольною быть,

Сквозь волны смотреть на природу

Иль, ставши волной, прихотливо браздить

Крылом задремавшую воду;

Что отдал мне мой непостижный супруг

Во власть все подводное царство —

Земное к земному влечет юный дух;

Но тщетно, кляня за коварство,

Прошусь я домой — он к родной стороне

Дорогу забыть приказал давно мне…»

— «О где твоя родина, дева, открой!» —

Сидящей на бреге девице

Сказал юный ратник, бесстрашный герой.

Блистала слеза на реснице;

Участия полный, он деву спасти

Клялся и мечом и свободой.

«Беги, витязь юный, скорее! прости,

Иль сгибнешь, постигнут невзгодой!

Меня стережет мой супруг Водяной,

Найдет он везде, мы пропали с тобой!»

Но он не внимает. «О радость души!

В награду любви моей страстной

Спасителем быть мне твоим прикажи!

Твое опасенье напрасно.

Куда пролегает таинственный путь,

Скажи мне!» — так он умоляет.

Вдруг дева упала к счастливцу на грудь

И юношу страстно лобзает:

Земная природа проснулася в ней,

На волю из груди бьет пламя страстей.

В восторге души, он недвижим и нем,

Она вся любовь, восхищенье,

Забыли земное; готово меж тем

Ужасной грозы приближенье.

Бегут, но уж поздно. Раздался в тот миг

Прерывистый хохот; о горе!

Все шире и шире Дунай — и настиг,

Разлившись как бурное море.

И где за миг с другом стояла она,

Там бьется, бушует и скачет волна.

1839

Рыцарь

Не жалобной чайки могильные крики,

Не сонного филина грустный напев,

Не говор унылый с волной повилики,

Не песни тоской сокрушаемых дев,

Не звуки поэта задумчивой лиры

В ночи прерывают природы покой —

То воин могучий над гробом Заиры

Рыдает, на меч опершись боевой.

Глухие стенанья несутся далеко;

Бесстрашного в брани смирила печаль —

Отчаянья полн, он вздыхает глубоко,

И брызжут горячие слезы на сталь.

«Заира, Заира! твою ли могилу

Я вижу? погибла надежда моя!

Молчите, дубравы и ветер унылый,

Затихни, полночная песнь соловья, —

Быть может, услышу хоть голос знакомый,

На миг хоть увижу любезной лицо.

Напрасно! нет вести из вечного дома,

Все тихо! но ты, дорогое кольцо,

Поможешь мне вызвать из гроба Заиру.

Волнуйтеся, реки, дубравы, поля, —

Не дайте услышать уснувшему миру,

Как с грохотом треснет сырая земля.

Кольцом не простым я владею, — вручая

Его, мне сказала она: „Талисман

В нем дивный таится, из горнего края

Оно вызывает, врачуя от ран“.

Свершайся ж, надежда! свидание с милой,

Уснувшую радость во мне пробуди,

Прах, жизнью согретый, вставай из могилы,

Заира к Роланду на грудь упади!..»

Не вихрь завывает, не море бушует,

Не громы грохочут в седых облаках —

Роланд, обнимая, Заиру целует,

У рыцаря радость блистает в очах,

Он счастлив… он шепчет: «Со мною, Заира,

Пойдем, я покину и лавры и меч,

Не буду грозою подлунного мира!»

— «Нет, милый, нет, в землю холодную лечь

Пора мне, простимся! мой друг, не дается

Нам прав уходить из подземных утроб,

Денница прекрасная скоро зажжется,

Прощай, до свиданья! ты в битву, я в гроб!..»

Исчезла… «Не можешь со мной ты остаться, —

Так я не могу ли с тобою?.. Прости,

Мой меч троегранный, с которым тягаться

Боялось полмира, мне в бой не идти!..»

День на небе. С громом сигнала сзывного

Помчалися в битву бесстрашных полки,

Но не было с ними Роланда младого.

Где ж он? На кладби́ще, у быстрой реки

Есть ветхая келья. Оттуда порою

Выходит отшельник, угрюм, сановит;

Он молится днем над могилой одною,

А ночью все с кем-то на ней говорит.

1839

«Неразделимые и муза, и любовь…»

Два мгновения

Печальный свет лампады озаряет

Чело певца; задумчивый поэт

К себе гостей заветных ожидает,

Зовет, манит; напрасно все, их нет!

Нейдут к нему чудесные виденья,

И пусто все, как меткою стрелой

Подстреленный орел, без крыл воображенье,

На дне души томительный покой.

Как бременем подавленная, страждет

Его огнем горящая глава,

Он на листы то бремя сбросить жаждет,

Но силы нет, не вяжутся слова!

Для пылких чувств, для мысли благородной

Он не находит их; грудь скукою сперта,

Бессилен взрыв фантазии свободной,

И сердце жмет, как камень, пустота.

Он рвется, ждет; напрасно все: ни звука!

Бессилен ум! И в этот долгий час

Его души невыразима мука;

Страдает он, — и жалок он для нас,

Как бедный труженик… Но вот от небосклона

Святая благодать спускается к нему;

Горит чело любимца Аполлона

Огнем поэзии; восторгу своему

Не ведая границ, в порыве вдохновенья,

В созвучья стройные переливает он

Восторг души, святые помышленья

И все, чем ум высокий поражен.

Связь с бренною землей расторгнув без усилья,

Свободен, как орел, могуществен как царь,

Широко распахнув развесистые крылья,

Над миром он парит. Везде ему алтарь!

Легко душе, воображенью воля,

Раскрыты перед ним земля и небосклон —

И в этот миг его завидна доля,

И безгранично счастлив он.

1839

Привет русскому патриоту

Умолкни в мире глас наветов,

Склони главу, подлунный свет,

И громко грянь творцу приветов

Нелицемерный свой привет!

Сей дивный муж твореньем новым

Днесь всю Европу огласил

И в нем весь мир приветным словом

Без исключенья подарил!

Когда, сознав в душе отвагу,

Свою он книгу издавал,

То даже серую бумагу

Приветом братским обласкал.

И пусть жестокие зоилы

Все скажут: в книге толку нет!

Лишь были б перья да чернилы —

И им напишет он привет.

Проснется правда, зла каратель,

Потомство взглянет и найдет,

Что рифм приветственный слагатель

Был гений, «русский патриот».

И если в гору, полный жару,

Его не вывезет Пегас, —

Оно прогоны даст на пару

Для отправленья на Парнас!

1842

«Праздник жизни — молодости годы…»

Праздник жизни — молодости годы —

Я убил под тяжестью труда

И поэтом, баловнем свободы,

Другом лени — не был никогда.

Если долго сдержанные муки,

Накипев, под сердце подойдут,

Я пишу: рифмованные звуки

Нарушают мой обычный труд.

Все ж они не хуже плоской прозы

И волнуют мягкие сердца,

Как внезапно хлынувшие слезы

С огорченного лица.

Но не льщусь, чтоб в памяти народной

Уцелело что-нибудь из них…

Нет в тебе поэзии свободной,

Мой суровый, неуклюжий стих!

Нет в тебе творящего искусства…

Но кипит в тебе живая кровь,

Торжествует мстительное чувство,

Догорая, теплится любовь, —

Та любовь, что добрых прославляет,

Что клеймит злодея и глупца

И венком терновым наделяет

Беззащитного певца…

1855

«Вчерашний день, часу в шестом…»

Вчерашний день, часу в шестом,

Зашел я на Сенную;

Там били женщину кнутом,

Крестьянку молодую.

Ни звука из ее груди,

Лишь бич свистел, играя…

И Музе я сказал: «Гляди!

Сестра твоя родная!»

1848

«Блажен незлобивый поэт…»

Блажен незлобивый поэт,

В ком мало желчи, много чувства:

Ему так искренен привет

Друзей спокойного искусства;

Ему сочувствие в толпе,

Как ропот волн, ласкает ухо;

Он чужд сомнения в себе —

Сей пытки творческого духа;

Любя беспечность и покой,

Гнушаясь дерзкою сатирой,

Он прочно властвует толпой

С своей миролюбивой лирой.

Дивясь великому уму,

Его не гонят, не злословят,

И современники ему

При жизни памятник готовят…

Но нет пощады у судьбы

Тому, чей благородный гений

Стал обличителем толпы,

Ее страстей и заблуждений.

Питая ненавистью грудь,

Уста вооружив сатирой,

Проходит он тернистый путь

С своей карающею лирой.

Его преследуют хулы:

Он ловит звуки одобренья

Не в сладком ропоте хвалы,

А в диких криках озлобленья.

И веря и не веря вновь

Мечте высокого призванья,

Он проповедует любовь

Враждебным словом отрицанья, —

И каждый звук его речей

Плодит ему врагов суровых,

И умных и пустых людей,

Равно клеймить его готовых.

Со всех сторон его клянут

И, только труп его увидя,

Как много сделал он, поймут,

И как любил он — ненавидя!

1852

Муза

Нет, Музы ласково поющей и прекрасной

Не помню над собой я песни сладкогласной!

В небесной красоте, неслышимо, как дух,

Слетая с высоты, младенческий мой слух

Она гармонии волшебной не учила,

В пеленках у меня свирели не забыла,

Среди забав моих и отроческих дум

Мечтой неясною не волновала ум

И не явилась вдруг восторженному взору

Подругой любящей в блаженную ту пору,

Когда томительно волнуют нашу кровь

Неразделимые и Муза и Любовь…

Но рано надо мной отяготели узы

Другой, неласковой и нелюбимой Музы,

Печальной спутницы печальных бедняков,

Рожденных для труда, страданья и оков, —

Той Музы, плачущей, скорбящей и болящей,

Всечасно жаждущей, униженно просящей,

Которой золото — единственный кумир…

В усладу нового пришельца в божий мир,

В убогой хижине, пред дымною лучиной,

Согбенная трудом, убитая кручиной,

Она певала мне — и полон был тоской

И вечной жалобой напев ее простой.

Случалось, не стерпев томительного горя,

Вдруг плакала она, моим рыданьям вторя,

Или тревожила младенческий мой сон

Разгульной песнею… Но тот же скорбный стон

Еще пронзительней звучал в разгуле шумном.

Все слышалося в нем в смешении безумном:

Расчеты мелочной и грязной суеты,

И юношеских лет прекрасные мечты,

Погибшая любовь, подавленные слезы,

Проклятья, жалобы, бессильные угрозы.

В порыве радости, с неправдою людской

Безумная клялась начать упорный бой.

Предавшись дикому и мрачному веселью,

Играла бешено моею колыбелью,

Кричала: «Мщение!» — и буйным языком

В сообщники звала господень гром!

В душе озлобленной, но любящей и нежной

Непрочен был порыв жестокости мятежной.

Слабея медленно, томительный недуг

Смирялся, утихал… и выкупалось вдруг

Все буйство дикое страстей и скорби лютой

Одной божественно-прекрасною минутой,

Когда страдалица, поникнув головой,

«Прощай врагам своим!» шептала надо мной…

Так вечно плачущей и непонятной девы

Лелеяли мой слух суровые напевы,

Покуда наконец обычной чередой

Я с нею не вступил в ожесточенный бой.

Но с детства прочного и кровного союза

Со мною разорвать не торопилась Муза:

Чрез бездны темные Насилия и Зла,

Труда и Голода она меня вела —

Почувствовать свои страданья научила

И свету возвестить о них благословила…

1852

«Зачем насмешливо ревнуешь…»

Зачем насмешливо ревнуешь,

Зачем, быть может, негодуешь,

Что Музу темную мою

Я прославляю и пою?

Не знаю я тесней союза,

Сходней желаний и страстей —

С тобой, моя вторая Муза,

У Музы юности моей!

Ты ей родная с колыбели…

Не так же ль в юные лета

И над тобою тяготели

Забота, скорбь и нищета?

Ты под своим родимым кровом

Врагов озлобленных нашла

И в отчуждении суровом

Печально детство провела.

Ты в жизнь невесело вступила…

Ценой страданья и борьбы,

Ценой кровавых слез купила

Ты каждый шаг свой у судьбы.

Ты много вынесла гонений,

Суровых бурь, враждебных встреч,

Чтобы святыню убеждений,

Свободу сердца уберечь.

Но, устояв душою твердой,

Несокрушимая в борьбе,

Нашла ты в ненависти гордой

Опору прочную себе.

Ты так встречаешь испытанья,

Так презираешь ты людей,

Как будто люди и страданья

Слабее гордости твоей.

И говорят: ценою чувства,

Ценой душевной теплоты

Презренья страшное искусство

И гордый смех купила ты.

Нет, грудь твоя полна участья!..

Когда порой снимаешь ты

Личину гордого бесстрастья,

Неумолимой красоты,

Когда скорбишь, когда рыдаешь

В величьи слабости твоей —

Я знаю, как ты проклинаешь,

Как презираешь ты людей!

В груди, трепещущей любовью,

Вражда бесплодно говорит,

И сердце, обливаясь кровью,

Чужою скорбию болит.

Не дикий гнев, не жажда мщенья

В душе скорбящей разлита —

Святое слово всепрощенья

Лепечут слабые уста.

Так, помню, истощив напрасно

Все буйство скорби и страстей,

Смирялась кротко и прекрасно

Вдруг Муза юности моей:

Слезой увлажнены ланиты,

Глаза поникнуты к земле.

И свежим тернием увитый

Венец страданья на челе…

1855

«Безвестен я. Я вами не стяжал…»

Безвестен я. Я вами не стяжал

Ни почестей, ни денег, ни похвал,

Стихи мои — плод жизни несчастливой,

У отдыха похищенных часов,

Сокрытых слез и думы боязливой;

Но вами я не восхвалял глупцов,

Но с подлостью не заключал союза,

Нет! свой венец терновый приняла,

Не дрогнув, обесславленная Муза

И под кнутом без звука умерла.

1855

«Чуть-чуть не говоря…»

Чуть-чуть не говоря: «Ты сущая ничтожность!»,

Стихов моих печатный судия

Советует большую осторожность

В употребленьи буквы «я».

Винюсь: ты прав, усердный мой ценитель

И общих мест присяжный расточитель, —

Против твоей я публики грешу,

Но только я не для нее пишу.

Увы! писать для публики, для света —

Удел не русского поэта…

Друзья мои по тяжкому труду,

По Музе гордой и несчастной,

Кипящей злобою безгласной!

Мою тоску, мою беду

Пою для вас… Не правда ли, отрадно

Несчастному несчастие в другом?

Кто болен сам, тот весело и жадно

Внимает вести о больном…

1855

«Замолкни, Муза мести и печали!..»

Замолкни, Муза мести и печали!

Я сон чужой тревожить не хочу,

Довольно мы с тобою проклинали.

Один я умираю — и молчу.

К чему хандрить, оплакивать потери?

Когда б хоть легче было от того!

Мне самому, как скрип тюремной двери,

Противны стоны сердца моего.

Всему конец. Ненастьем и грозою

Мой темный путь недаром омрача,

Не просветлеет небо надо мною,

Не бросит в душу теплого луча…

Волшебный луч любви и возрожденья!

Я звал тебя — во сне и наяву,

В труде, в борьбе, на рубеже паденья

Я звал тебя, — теперь уж не зову!

Той бездны сам я не хотел бы видеть,

Которую ты можешь осветить…

То сердце не научится любить,

Которое устало ненавидеть.

1855

«Угомонись, моя Муза задорная…»

Угомонись, моя Муза задорная,

Сил нет работать тебе.

Родина милая, Русь святая, просторная

Вновь заплатила судьбе…

Похорони меня с честью, разбитого

Недугом тяжким и злым.

Моего века, тревожно прожитого,

Словом не вспомни лихим.

Верь, что во мне необъятно-безмерная

Крылась к народу любовь

И что застынет во мне теперь верная,

Чистая, русская кровь.

Много, я знаю, найдется радетелей,

Все обо мне прокричат,

Жаль только, мало таких благодетелей,

Что погрустят да смолчат.

Много истратят задора горячего

Все над могилой моей.

Родина милая, сына лежачего

Благослови, а не бей!..

. . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . .

Как человека забудь меня — частного,

Но как поэта — суди…

И не боюсь я суда того строгого

Чист пред тобою я, мать.

В том лишь виновен, что многого, многого

Здесь мне не дали сказать…

1876

Поэту

«Любовь и труд — под грудами развалин!..»

Любовь и труд — под грудами развалин!

Куда ни глянь — предательство, вражда,

А ты стоишь — бездействен и печален

И медленно сгораешь от стыда.

И небу шлешь укор за дар счастливый:

Зачем тебя венчало им оно,

Когда душе мечтательно-пугливой

Решимости бороться не дано?..

1877

«О Муза! я у двери гроба!..»

О Муза! я у двери гроба!

Пускай я много виноват,

Пусть увеличит во сто крат

Мои вины людская злоба —

Не плачь! завиден жребий наш,

Не наругаются над нами:

Меж мной и честными сердцами

Порваться долго ты не дашь

Живому, кровному союзу!

Не русский — взглянет без любви

На эту бледную, в крови,

Кнутом иссеченную Музу…

1877

Зине

«Ты еще на жизнь имеешь право…»

Ты еще на жизнь имеешь право,

Быстро я иду к закату дней.

Я умру — моя померкнет слава,

Не дивись — и не тужи о ней!

Знай, дитя: ей долгим, ярким светом

Не гореть на имени моем, —

Мне борьба мешала быть поэтом,

Песни мне мешали быть бойцом.

Кто, служа великим целям века,

Жизнь свою всецело отдает

На борьбу за брата-человека,

Только тот себя переживет…

1876

Зине

«Пододвинь перо, бумагу, книги!..»

Пододвинь перо, бумагу, книги!

Милый друг! Легенду я слыхал:

Пали с плеч подвижника вериги,

И подвижник мертвый пал!

Помогай же мне трудиться, Зина!

Труд всегда меня животворил.

Вот еще красивая картина —

Запиши, пока я не забыл!

Да не плачь украдкой! Верь надежде,

Смейся, пой, как пела ты весной,

Повторяй друзьям моим, как прежде,

Каждый стих, записанный тобой.

Говори, что ты довольна другом:

В торжестве одержанных побед

Над своим мучителем недугом

Позабыл о смерти твой поэт!

13 февраля 1877

«Поэтом можешь ты не быть, но гражданином быть обязан…»

Поэт и гражданин

ГРАЖДАНИН

(входит)

Опять один, опять суров,

Лежит — и ничего не пишет.

ПОЭТ

Прибавь: хандрит и еле дышит —

И будет мой портрет готов.

ГРАЖДАНИН

Хорош портрет! Ни благородства,

Ни красоты в нем нет, поверь,

А просто пошлое юродство.

Лежать умеет дикий зверь…

ПОЭТ

Так что же?

ГРАЖДАНИН

Да глядеть обидно.

ПОЭТ

Ну, так уйди.

ГРАЖДАНИН

Послушай: стыдно!

Пора вставать! Ты знаешь сам,

Какое время наступило;

В ком чувство долга не остыло,

Кто сердцем неподкупно прям,

В ком дарованье, сила, меткость,

Тому теперь не должно спать…

ПОЭТ

Положим, я такая редкость,

Но нужно прежде дело дать.

ГРАЖДАНИН

Вот новость! Ты имеешь дело,

Ты только временно уснул,

Проснись: громи пороки смело…

ПОЭТ

А! знаю: «Вишь, куда метнул!»

Но я обстрелянная птица.

Жаль, нет охоты говорить.

(берет книгу)

Спаситель Пушкин! — Вот страница:

Прочти и перестань корить!

ГРАЖДАНИН

(читает)

«Не для житейского волненья,

Не для корысти, не для битв,

Мы рождены для вдохновенья,

Для звуков сладких и молитв».

ПОЭТ

(с восторгом)

Неподражаемые звуки!..

Когда бы с Музою моей

Я был немного поумней,

Клянусь, пера бы не взял в руки!

ГРАЖДАНИН

Да, звуки чудные… ура!

Так поразительна их сила,

Что даже сонная хандра

С души поэта соскочила.

Душевно радуюсь — пора!

И я восторг твой разделяю,

Но, признаюсь, твои стихи

Живее к сердцу принимаю.

ПОЭТ

Не говори же чепухи!

Ты рьяный чтец, но критик дикий.

Так я, по-твоему, — великий,

Повыше Пушкина поэт?

Скажи пожалуйста?!.

ГРАЖДАНИН

Ну, нет!

Твои поэмы бестолковы,

Твои элегии не новы,

Сатиры чужды красоты,

Неблагородны и обидны,

Твой стих тягуч. Заметен ты,

Но так без солнца звезды видны.

В ночи, которую теперь

Мы доживаем боязливо,

Когда свободно рыщет зверь,

А человек бредет пугливо, —

Ты твердо светоч свой держал,

Но небу было неугодно,

Чтоб он под бурей запылал,

Путь освещая всенародно;

Дрожащей искрою впотьмах

Он чуть горел, мигал, метался.

Моли, чтоб солнца он дождался

И потонул в его лучах!

Нет, ты не Пушкин. Но покуда,

Не видно солнца ниоткуда,

С твоим талантом стыдно спать;

Еще стыдней в годину горя

Красу долин, небес и моря

И ласку милой воспевать…

Гроза молчит, с волной бездонной

В сияньи спорят небеса,

И ветер ласковый и сонный

Едва колеблет паруса, —

Корабль бежит красиво, стройно,

И сердце путников спокойно,

Как будто вместо корабля

Под ними твердая земля.

Но гром ударил: буря стонет,

И снасти рвет, и мачту клонит, —

Не время в шахматы играть,

Не время песни распевать!

Вот пес — и тот опасность знает

И бешено на ветер лает:

Ему другого дела нет…

А ты что делал бы, поэт?

Ужель в каюте отдаленной

Ты стал бы лирой вдохновленной

Ленивцев уши услаждать

И бури грохот заглушать?

Пускай ты верен назначенью,

Но легче ль родине твоей,

Где каждый предан поклоненью

Единой личности своей?

Наперечет сердца благие,

Которым родина свята.

Бог помочь им!.. а остальные?

Их цель мелка, их жизнь пуста.

Одни — стяжатели и воры,

Другие — сладкие певцы,

А третьи… третьи — мудрецы:

Их назначенье — разговоры.

Свою особу оградя,

Они бездействуют, твердя:

«Неисправимо наше племя,

Мы даром гибнуть не хотим,

Мы ждем: авось поможет время,

И горды тем, что не вредим!»

Хитро скрывает ум надменный

Себялюбивые мечты,

Но… брат мой! кто бы ни был ты,

Не верь сей логике презренной!

Страшись их участь разделить,

Богатых словом, делом бедных,

И не иди во стан безвредных,

Когда полезным можешь быть!

Не может сын глядеть спокойно

На горе матери родной,

Не будет гражданин достойный

К отчизне холоден душой,

Ему нет горше укоризны…

Иди в огонь за честь отчизны,

За убежденье, за любовь…

Иди, и гибни безупречно.

Умрешь не даром, дело прочно,

Когда под ним струится кровь…

А ты, поэт! избранник неба,

Глашатай истин вековых,

Не верь, что не имущий хлеба

Не стоит вещих струн твоих!

Не верь, чтоб вовсе пали люди;

Не умер бог в душе людей,

И вопль из верующей груди

Всегда доступен будет ей!

Будь гражданин! служа искусству,

Для блага ближнего живи,

Свой гений подчиняя чувству

Всеобнимающей Любви;

И если ты богат дарами,

Их выставлять не хлопочи:

В твоем труде заблещут сами

Их животворные лучи.

Взгляни: в осколки твердый камень

Убогий труженик дробит

А из-под молота летит

И брызжет сам собою пламень!

ПОЭТ

Ты кончил?.. чуть я не уснул.

Куда нам до таких воззрений!

Ты слишком далеко шагнул.

Учить других — потребен гений,

Потребна сильная душа,

А мы с своей душой ленивой,

Самолюбивой и пугливой,

Не стоим медного гроша.

Спеша известности добиться,

Боимся мы с дороги сбиться

И тропкой торною идем,

А если в сторону свернем —

Пропали, хоть беги со света!

Куда жалка ты, роль поэта!

Блажен безмолвный гражданин:

Он, музам чуждый с колыбели,

Своих поступков господин,

Ведет их к благородной цели,

И труд его успешен, спор…

ГРАЖДАНИН

Не очень лестный приговор.

Но твой ли он? тобой ли сказан?

Ты мог бы правильней судить:

Поэтом можешь ты не быть,

Но гражданином быть обязан.

А что такое гражданин?

Отечества достойный сын.

Ах! будет с нас купцов, кадетов,

Мещан, чиновников, дворян,

Довольно даже нам поэтов,

Но нужно, нужно нам граждан!

Но где ж они? Кто не сенатор,

Не сочинитель, не герой,

Не предводитель, не плантатор,

Кто гражданин страны родной?

Где ты, откликнись? Нет ответа.

И даже чужд душе поэта

Его могучий идеал!

Но если есть он между нами,

Какими плачет он слезами!!.

Ему тяжелый жребий пал,

Но доли лучшей он не просит:

Он, как свои, на теле носит

Все язвы родины своей.

. . . . . . . . .

. . . . . . . . .

Гроза шумит и к бездне гонит

Свободы шаткую ладью,

Поэт клянет или хоть стонет,

А гражданин молчит и клонит

Под иго голову свою.

Когда же… Но молчу. Хоть мало,

И среди нас судьба являла

Достойных граждан… Знаешь ты

Их участь?.. Преклони колени!..

Лентяй! смешны твои мечты

И легкомысленные пени!

В твоем сравненье смыслу нет.

Вот слово правды беспристрастной:

Блажен болтающий поэт,

И жалок гражданин безгласный!

ПОЭТ

Не мудрено того добить,

Кого уж добивать не надо.

Ты прав: поэту легче жить —

В свободном слове есть отрада.

Но был ли я причастен ей?

Ах, в годы юности моей,

Печальной, бескорыстной, трудной,

Короче — очень безрассудной, —

Куда ретив был мой Пегас!

Не розы — я вплетал крапиву

В его размашистую гриву

И гордо покидал Парнас.

Без отвращенья, без боязни

Я шел в тюрьму и к месту казни,

В суды, в больницы я входил.

Не повторю, что там я видел…

Клянусь, я честно ненавидел!

Клянусь, я искренно любил!

И что ж?.. мои послышав звуки,

Сочли их черной клеветой;

Пришлось сложить смиренно руки

Иль поплатиться головой…

Что было делать? Безрассудно

Винить людей, винить судьбу.

Когда б я видел хоть борьбу,

Бороться стал бы, как ни трудно,

Но… гибнуть, гибнуть… и когда?

Мне было двадцать лет тогда!

Лукаво жизнь вперед манила,

Как моря вольные струи,

И ласково любовь сулила

Мне блага лучшие свои —

Душа пугливо отступила…

Но сколько б не было причин,

Я горькой правды не скрываю

И робко голову склоняю

При слове: честный гражданин.

Тот роковой, напрасный пламень

Доныне сожигает грудь,

И рад я, если кто-нибудь

В меня с презреньем бросит камень.

Бедняк! и из чего попрал

Ты долг священный человека?

Какую подать с жизни взял

Ты — сын больной больного века?..

Когда бы знали жизнь мою,

Мою любовь, мои волненья…

Угрюм и полон озлобленья,

У двери гроба я стою…

Ах! песнею моей прощальной

Та песня первая была!

Склонила Муза лик печальный

И, тихо зарыдав, ушла.

С тех пор не часты были встречи:

Украдкой, бледная, придет

И шепчет пламенные речи,

И песни гордые поет.

Зовет то в города, то в степи,

Заветным умыслом полна,

Но загремят внезапно цепи —

И мигом скроется она.

Не вовсе я ее чуждался,

Но как боялся! как боялся!

Когда мой ближний утопал

В волнах существенного горя —

То гром небес, то ярость моря

Я добродушно воспевал.

Бичуя маленьких воришек

Для удовольствия больших,

Дивил я дерзостью мальчишек

И похвалой гордился их.

Под игом лет душа погнулась,

Остыла ко всему она,

И Муза вовсе отвернулась,

Презренья горького полна.

Теперь напрасно к ней взываю —

Увы! сокрылась навсегда.

Как свет, я сам ее не знаю

И не узнаю никогда.

О Муза, гостьею случайной

Являлась ты душе моей?

Иль песен дар необычайный

Судьба предназначала ей?

Увы! кто знает? рок суровый

Все скрыл в глубокой темноте.

Но шел один венок терновый

К твоей угрюмой красоте…

1855 — июнь 1856

Молодые лошади

Лошади бойко по рельсам катили

Полный громадный вагон.

С рельсов сошел неожиданно он…

Лошади рьяны и молоды были —

Дружно рванулись… опять и опять —

Не поддается вагон ни на пядь,

С час они силы свои напрягали,

Надорвались — и упали…

«Бедные!» — кто-то сказал из окна.

«Глупые!» — кто-то заметил с балкона…

О, поскорее на рельсы!.. Страшна

Тяжесть сошедшего с рельсов вагона.

Приметы

Видно, вновь в какой нелепости

Молодежь уличена, —

На квартиры возле крепости

Поднимается цена.

Каждый день старушки бледные

Наезжают в гости к нам

И берут лачужки бедные

По неслыханным ценам.

Оживает наша тихая

Палестина, — к Рождеству

Разоденусь, как купчиха, я

И копейку наживу.

Железная дорога

Ваня (в кучерском армячке).

Папаша! кто строил эту дорогу?

Папаша (в пальто на красной подкладке).

Граф Петр Андреевич Клейнмихель, душенька!

Разговор в вагоне

I

Славная осень! Здоровый, ядреный

Воздух усталые силы бодрит;

Лед неокрепший на речке студеной

Словно как тающий сахар лежит;

Около леса, как в мягкой постели,

Выспаться можно — покой и простор!

Листья поблекнуть еще не успели,

Желты и свежи лежат, как ковер.

Славная осень! Морозные ночи,

Ясные, тихие дни…

Нет безобразья в природе! И кочи,

И моховые болота, и пни —

Все хорошо под сиянием лунным,

Всюду родимую Русь узнаю…

Быстро лечу я по рельсам чугунным,

Думаю думу свою…

II

«Добрый папаша! К чему в обаянии

Умного Ваню держать?

Вы мне позвольте при лунном сиянии

Правду ему показать.

Труд этот, Ваня, был страшно громаден, —

Не по плечу одному!

В мире есть царь: этот царь беспощаден,

Голод названье ему.

Водит он армии; в море судами

Правит; в артели сгоняет людей,

Ходит за плугом, стоит за плечами

Каменотесцев, ткачей.

Он-то согнал сюда массы народные.

Многие — в страшной борьбе,

К жизни воззвав эти дебри бесплодные,

Гроб обрели здесь себе.

Прямо дороженька: насыпи узкие,

Столбики, рельсы, мосты.

А по бокам-то все косточки русские…

Сколько их! Ванечка, знаешь ли ты?

Чу! восклицанья послышались грозные!

Топот и скрежет зубов;

Тень набежала на стекла морозные…

Что там? Толпа мертвецов!

То обгоняют дорогу чугунную,

То сторонами бегут.

Слышишь ты пение?.. „В ночь эту лунную

Любо нам видеть свой труд!

Мы надрывались под зноем, под холодом,

С вечно согнутой спиной,

Жили в землянках, боролися с голодом,

Мерзли и мокли, болели цингой.

Грабили нас грамотеи-десятники,

Секло начальство, давила нужда…

Все претерпели мы, божие ратники,

Мирные дети труда!

Братья! Вы наши плоды пожинаете!

Нам же в земле истлевать суждено…

Все ли нас, бедных, добром поминаете

Или забыли давно?..“

Не ужасайся их пения дикого!

С Волхова, с матушки Волги, с Оки,

С разных концов государства великого —

Это все братья твои — мужики!

Стыдно робеть, закрываться перчаткою.

Ты уж не маленький!.. Волосом рус,

Видишь, стоит, изможден лихорадкою,

Высокорослый, больной белорус:

Губы бескровные, веки упавшие,

Язвы на тощих руках,

Вечно в воде по колено стоявшие

Ноги опухли; колтун в волосах;

Ямою грудь, что на заступ старательно

Изо дня в день налегала весь век…

Ты приглядись к нему, Ваня, внимательно:

Трудно свой хлеб добывал человек!

Не разогнул свою спину горбатую

Он и теперь еще: тупо молчит

И механически ржавой лопатою

Мерзлую землю долбит!

Эту привычку к труду благородную

Нам бы не худо с тобой перенять…

Благослови же работу народную

И научись мужика уважать.

Да не робей за отчизну любезную…

Вынес достаточно русский народ,

Вынес и эту дорогу железную —

Вынесет все, что господь ни пошлет!

Вынесет все — и широкую, ясную

Грудью дорогу проложит себе.

Жаль только — жить в эту пору прекрасную

Уж не придется — ни мне, ни тебе».

III

В эту минуту свисток оглушительный

Взвизгнул — исчезла толпа мертвецов!

«Видел, папаша, я сон удивительный, —

Ваня сказал, — тысяч пять мужиков,

Русских племен и пород представители

Вдруг появились — и он мне сказал:

„Вот они — нашей дороги строители!..“»

Захохотал генерал!

— Был я недавно в стенах Ватикана,

По Колизею две ночи бродил,

Видел я в Вене святого Стефана,

Что же… все это народ сотворил?

Вы извините мне смех этот дерзкий,

Логика ваша немножко дика.

Или для вас Аполлон Бельведерский

Хуже печного горшка?

Вот ваш народ — эти термы и бани,

Чудо искусства — он все растаскал! —

«Я говорю не для вас, а для Вани…»

Но генерал возражать не давал:

— Ваш славянин, англосакс и германец

Не создавать — разрушать мастера,

Варвары! дикое скопище пьяниц!..

Впрочем, Ванюшей заняться пора;

Знаете, зрелищем смерти, печали

Детское сердце грешно возмущать.

Вы бы ребенку теперь показали

Светлую сторону… —

IV

«Рад показать!

Слушай, мой милый: труды роковые

Кончены — немец уж рельсы кладет.

Мертвые в землю зарыты; больные

Скрыты в землянках; рабочий народ

Тесной гурьбой у конторы собрался…

Крепко затылки чесали они:

Каждый подрядчику должен остался,

Стали в копейку прогульные дни!

Все заносили десятники в книжку —

Брал ли на баню, лежал ли больной:

„Может, и есть тут теперича лишку,

Да вот поди ты!..“ Махнули рукой…

В синем кафтане — почтенный лабазник,

Толстый, присадистый, красный, как медь,

Едет подрядчик по линии в праздник,

Едет работы свои посмотреть.

Праздный народ расступается чинно…

Пот отирает купчина с лица

И говорит, подбоченясь картинно:

„Ладно… нешто́… молодца́!.. молодца́!..

С богом, теперь по домам, — проздравляю!

(Шапки долой — коли я говорю!)

Бочку рабочим вина выставляю

И — недоимку дарю!..“

Кто-то „ура“ закричал. Подхватили

Громче, дружнее, протяжнее… Глядь:

С песней десятники бочку катили…

Тут и ленивый не мог устоять!

Выпряг народ лошадей — и купчину

С криком „ура!“ по дороге помчал…

Кажется, трудно отрадней картину

Нарисовать, генерал?..»

1864

Плач детей

Равнодушно слушая проклятья

В битве с жизнью гибнущих людей,

Из-за них вы слышите ли, братья,

Тихий плач и жалобы детей?

«В золотую пору малолетства

Все живое — счастливо живет,

Не трудясь, с ликующего детства

Дань забав и радости берет.

Только нам гулять не довелося

По полям, по нивам золотым:

Целый день на фабриках колеса

Мы вертим — вертим — вертим!

Колесо чугунное вертится,

И гудит, и ветром обдает,

Голова пылает и кружится,

Сердце бьется, все кругом идет:

Красный нос безжалостной старухи,

Что за нами смотрит сквозь очки,

По стенам гуляющие мухи,

Стены, окна, двери, потолки, —

Все и все! Впадая в исступленье,

Начинаем громко мы кричать:

„Погоди, ужасное круженье!

Дай нам память слабую собрать!“

Бесполезно плакать и молиться —

Колесо не слышит, не щадит:

Хоть умри — проклятое вертится,

Хоть умри — гудит — гудит — гудит!

Где уж нам, измученным в неволе,

Ликовать, резвиться и скакать!

Если б нас теперь пустили в поле,

Мы в траву попадали бы — спать.

Нам домой скорей бы воротиться, —

Но зачем идем мы и туда?..

Сладко нам и дома не забыться:

Встретит нас забота и нужда!

Там, припав усталой головою

К груди бледной матери своей,

Зарыдав над ней и над собою,

Разорвем на части сердце ей…»

1860

«Самодовольных болтунов…»

Самодовольных болтунов,

Охотников до споров модных,

Где много благородных слов,

А дел не видно благородных,

Ты откровенно презирал;

Ты не однажды предсказал

Конец велеречивой сшибки

И слово «русский либерал»

Произносил не без улыбки.

Ты силу собственной души

Бессильем их надменно мерил

И добродушно ей ты верил.

И точно, были хороши

Твои начальные порывы:

Озолотил бы бедняка!

Но дед и бабка были живы,

И сам ты не имел куска.

И долго спали сном позорным

Благие помыслы твои,

Как дремлют подо льдом упорным

Речные вольные струи.

Ты их лелеял на соломе

И только применять их мог

Ко псу, который в жалком доме

Пожитки жалкие стерег.

И правда: пес был сыт и жирен,

И спал все, дворнику назло.

Теперь… теперь твой круг обширен!

Взгляни: богатое село

Лежит, обставлено скирдами,

Спускаясь по горе к ручью,

А избы полны мужиками…

Въезжая в отчину свою,

Такими мыслями случайно

Был Решетилов осажден.

И побледнел необычайно,

И долго, долго думал он…

Потом — вступил он во владенье,

Вопрос отложен и забыт.

Увы! не наше поколенье

Его по совести решит!

1856

«Литература с трескучими фразами…»

Литература с трескучими фразами,

Полная духа античеловечного,

Администрация наша с указами

О забирании всякого встречного, —

Дайте вздохнуть!..

Я простился с столицами,

Мирно живу средь полей,

Но и крестьяне с унылыми лицами

Не услаждают очей;

Их нищета, их терпенье безмерное

Только досаду родит…

Что же ты любишь, дитя маловерное,

Где же твой идол стоит?..

1862

Журналист-руководитель

Ну… небесам благодаренье!

Свершен великий, трудный шаг!

Теперь общественное мненье

Сожму я крепко в мой кулак,

За мной пойдут, со мной сольются…

Ни слова о врагах моих!

Ни слова! Сами попадутся!

Ретивость их — погубит их!

1865

Журналист-рутинер

Созрела мысль, проект составлен,

И вот он вышел, — я погиб!

Я разорен, я обесславлен!

Дух века и меня подшиб!

Условья прессы подцензурной

Поняв практическим умом,

Плохой товар литературный

Умел я продавать лицом;

Провидя смелые затеи,

Читатель упивался всласть,

И дерзновенные идеи

Во мне подозревала власть.

Как я умел казаться новым,

Являясь тот же каждый день,

Твердя с унынием суровым

Одну и ту же дребедень!

Как я почтенных либералов,

Моих подписчиков пленял,

Каких высоких идеалов

Я перспективы им казал!

Я, впрочем, говорил не много,

Я только говорил: «Друзья!

Всегда останусь верен строго…»

Чему? Тут точки ставил я…

О точки! тонкие намеки!

О недомолвки и тире!

Умней казались с вами строки!

Как не жалеть о той поре?..

Прилично сдержан, строго важен,

Как бы невольно молчалив,

Я был бездействуя отважен,

Безмолвствуя — красноречив!

Являлся я живой картиной —

Гляди, любуйся, изучай!

Реке, запруженной плотиной,

Готовой хлынуть через край,

Готовой бешеным потоком

Сорвать мосты, разбить суда,

В моем бездействии жестоком

Я был подобен, господа!

Теперь — как быть?.. «Толковой строчки

В твоем изданьи, — скажут, — нет!»

В ответ бы им поставить точки,

Но точки — будут ли ответ?

Заговорят: «Давай идею!»

Но что ж могу ответить им?

Одну идею я имею,

Что все идеи эти — дым!

Что в свете деньги только важны,

Что надо их копить, копить…

Что те лишь люди не продажны,

Которых некому купить!

Созрела мысль, проект составлен,

И вот он вышел, — я погиб!

Я разорен, я обесславлен…

Дух века и меня подшиб!

Еще не может быть исчислен

Убыток, но грозит беда,

Я больше не глубокомыслен,

Не радикал я, господа!

Не корифей литературы,

Теперь я жалкий паразит,

С уничтожением цензуры

Мгновенно рухнет мой кредит.

1865

«Что ты, сердце мое, расходилося?…»

Что ты, сердце мое, расходилося?..

Постыдись! Уж про нас не впервой

Снежным комом прошла-прокатилася

Клевета по Руси по родной.

Не тужи! пусть растет, прибавляется,

Не тужи! как умрем,

Кто-нибудь и об нас проболтается

Добрым словцом.

1860

«Отрадно видеть, что находит…»

Отрадно видеть, что находит

Порой хандра и на глупца,

Что иногда в морщины сводит

Черты и пошлого лица

Бес благородный скуки тайной,

И на искривленных губах

Какой-то думы чрезвычайной

Печать ложится; что в сердцах

И тех, чьих дел позорных повесть

Пройдет лишь в поздних племенах,

Не все же спит мертвецки совесть

И, чуждый нас, не дремлет страх.

Что всем одно в дали грядущей —

Идем к безвестному концу, —

Что ты, подлец, меня гнетущий,

Сам лижешь руки подлецу.

Что лопнуть можешь ты, обжора!

Что ты, великий человек,

Чьего презрительного взора

Не выносил никто вовек,

Ты, лоб, как говорится, медный,

К кому все завистью полны, —

Дрожишь, как лист на ветке бедной,

Под башмаком своей жены.

1845

Послание к другу

(Из-за границы)

Так мы готовимся, о други!

На достохвальные заслуги

Великой родине своей…

Н. Языков

Друг, товарищ доброхотный!

Помня, чествуя, любя,

Кубок первый и почетный

Пью в чужбине за тебя.

Мил мне ты!.. Недаром смлада

Я говаривал шутя:

«Матерь! вот твоя отрада!

Пестуй бережно дитя.

Будет Руси сын почтенный,

Будет дока и герой,

Будет наш — и непременно

Будет пьяница лихой!»

Не ошибся я в дитяти:

Вырос ты удал и рьян

И летишь навстречу братий

Горд, и радостен, и пьян!

Горячо и, право, славно

Сердце русское твое,

Полюбил ты достославно

Нас развившее питье.

Весь ты в нас!.. Бурлит прекрасно

В жилах девственника кровь,

В них восторженно и ясно

К милой родине любовь

Пышет. Бойко и почтенно

За нее ты прям стоишь…

С ног от штофа влаги пенной,

Влаги русской — не слетишь!

Враг народов иностранных,

Воеватель удалой,

Ты из уст благоуханных

Дышишь родине хвалой,

Доли жаждешь ей могучей…

Беспредельно предана

Ей души твоей кипучей

Ширина и глубина!..

И за то, что Русь ты нашу

Любишь — речь к тебе держу,

И стихом тебя уважу,

И приязнью награжу.

Будь же вечно тем, что ныне:

Своебытно горд и прям,

Не кади чужой святыне,

Не мирволь своим врагам;

Не лукавствуя и пылко

Уважай родимый край;

Гордо мужествуй с бутылкой —

Ни на пядь не уступай,

Будь как был!.. За все за это,

Да за родину мою,

Да за многи, многи лета

Нашей дружбы — днесь я пью…

Пью… величественно-живо

В торжествующий стакан

Одуряющее диво

Ущедренных небом стран

Льется. Лакомствуя мирно,

Наслаждаюсь не спеша…

Но восторженностью пирной

Не бурлит моя душа.

Хладных стран заходный житель,

Здесь почетно-грустен я:

Не отцов моих обитель

Здесь — не родина моя!

То ли дело, как, бывало,

Други, в нянином дому

Бесподобно, разудало

Заварим мы кутерьму!..

Чаши весело звенели,

Гром и треск, все кверху дном!

Уж мы пили! уж мы пели!..

В удовольствии хмельном

Вам стихи мои читал я…

Сотый чествуя бокал,

Им читанье запивал я

И, запивши, вновь читал.

Благосклонно вы внимали…

Было чудное житье:

Други мне рукоплескали,

Пили здравие мое!

Здесь не то… Но торжествую

Я и здесь порой, друзья.

Счастье! фляжку — и большую —

У матросов добыл я

Влаги русской… Как Моэта

Мне наскучит легкий хмель,

Пью и потчую соседа…

Объяденье! богатель!

Ровно пьем; цветущ и весел,

Горделиво я сижу…

Он… глядишь — и нос повесил!

Взором радостным слежу,

Как с подскоком жидконогой

Немец мой — сутул, поджар —

Выйдет храбро, а дорогой

Бац да бац на тротуар…

Драгоценная картина

Сердцу русскому! Она

Возвышает славянина

Силу скромную… Вина!

На здоровье Руси нашей!

Но, увы мне, о друзья!

Не состукиваюсь чашей

Дружелюбно с вами я —

И не пьется… Дух убитый

Достохвальной грустью сжат,

И, как конь звучнокопытый,

Все мечты туда летят,

Где родимый дым струится,

Где в виду своих сынов

Волга царственно катится

Средь почтенных берегов…

Что ж? туда!.. Я скор на дело!

Под родные небеса

Вольно, радостно и смело

Я направлю паруса —

Мигом к вам явлюсь на сходку!

Припасайте ж старику

Переславльскую селедку

И полштофа травнику!..

январь 1845

Из рассказа «Как опасно предаваться честолюбивым снам»

«Месяц бледный сквозь щели глядит…»

1

Месяц бледный сквозь щели глядит

Не притворенных плотно ставней…

Петр Иваныч свирепо храпит

Подле верной супруги своей.

На его оглушительный храп

Женин нос деликатно свистит.

Снится ей черномазый арап,

И она от испуга кричит.

Но, не слыша, блаженствует муж,

И улыбкой сияет чело:

Он помещиком тысячи душ

В необъятное въехал село.

Шапки снявши, народ перед ним,

Словно в бурю валы на реке…

И подходят один за другим

К благосклонной боярской руке.

Произносит он краткую речь,

За добро обещает добром,

И виновных грозит пересечь,

И уходит в хрустальный свой дом.

Там шинель на бобровом меху

Он небрежно скидает с плеча…

«Заварить на шампанском уху

И зажарить в сметане леща!

Да живей!.. Я шутить не люблю!»

(И ногою значительно топ.)

. . . . . . . . . .

Всех величьем своим устрашив,

На минуту вздремнуть захотел

И у зеркала (был он плешив)

Снял парик и…. как смерть побледнел!

Где была лунолицая плешь,

Там густые побеги волос,

Взгляд убийственно нежен и свеж

И короче значительно нос…

Постоял, постоял — и бежать

Прочь от зеркала, с бледным лицом…

Вот зажмурясь подкрался опять…

Посмотрел… и запел петухом!

Ухвативши себя за бока,

Чуть касаясь ногами земли,

Принялся отдирать трепака…

«Ай-лю-ли! ай-лю-ли! ай-лю-ли!

Ну узнай-ка теперича нас!

Каково? каково? каково?»

. . . . . . . . .

И грозя проходившей чрез двор

Чернобровке, лукаво мигнул

И подумал: «У! тонкий ты вор,

Петр Иваныч! Куда ты метнул!..»

Растворилася дверь, и вошла

Чернобровка, свежа и плотна,

И на стол накрывать начала,

Безотчетного страха полна…

Вот уж подан и лакомый лещ,

Но не ест он, не ест, трепеща…

Лещ, конечно, прекрасная вещь,

Но есть вещи и лучше леща…

«Как зовут тебя, милая?.. ась?»

— «Палагеей». — «Зачем же, мой свет,

Босиком ты шатаешься в грязь?»

— «Башмаков у меня, сударь, нет».

— «Завтра ж будут тебе башмаки…

Сядь… поешь-ка со мною леща…

Дай-ка муху сгоню со щеки!..

Как рука у тебя горяча!

Вот на днях я поеду в Москву

И гостинец тебе дорогой

Привезу…»

1846

2

Клянусь звездою полуночной

И генеральскою звездой,

Клянуся пряжкой беспорочной

И не безгрешною душой!

Клянусь изрядным капитальцем,

Который в службе я скопил,

И рук усталых каждым пальцем,

Клянуся бочкою чернил!

Клянуся счастьем скоротечным,

Несчастьем в деньгах и чинах,

Клянусь ремизом бесконечным,

Клянуся десятью в червях, —

Отрекся я соблазнов света,

Отрекся я от дев и жен,

И в целом мире нет предмета,

Которым был бы я пленен!..

Давно душа моя спокойна

От страстных бурь, от бурных снов;

Лишь ты любви моей достойна —

И век любить тебя готов!..

Клянусь, любовию порочной

Давно, давно я не пылал

И на свиданье в час полночный

В дезабилье не выбегал…

Кого еще с тобой мне надо?..

Тобой одной доволен я, —

Моя любовь! моя отрада!

Федосья Карповна моя!..

1846

3

Они молчали оба… Грустно, грустно

Она смотрела. Взор ее глубокий

Был полон думы. Он моргал бровями

И что-то говорить хотел, казалось;

Она же покачала головой

И палец наложила в знак молчанья

На синие, трепещущие губы…

Потом пошли домой все так же молча,

И было в их молчаньи больше муки

И страшного значенья, чем в рыданьях,

С которыми бросаем горсть земли

На гроб того, кто был нам дорог в жизни,

Кто нас любил, быть может. У ворот

Они кухарку встретили. Кухарка

Смутилась. В ней, быть может, сжалось сердце.

И долго изумленными глазами

Она на них смотрела, но ни слова

Они ей не сказали. Да! ни слова…

И молча продолжали путь… и скрылись.

1846

4

Что чиновники то же, что воинство

Для отчизны в гражданском кругу,

Посягать на их честь и достоинство

Позволительно разве врагу,

Что у них все занятья важнейшие —

И торги, и финансы, и суд,

И что служат все люди умнейшие

И себя благородно ведут.

Что без них бы невинные плакали,

Наслаждался б свободой злодей,

Что подчас от единой каракули

Участь сотни зависит людей,

Что чиновник плохой без амбиции,

Что чиновник — не шут, не паяц

И не след ему без амуниции

Выбегать на какой-нибудь плац.

А уж если есть точно желание

Не служить, а плясать качучу,

Есть на то и приличное звание —

Я удерживать вас не хочу!

1846

5

Корабль, обуреваемый

Волнами, — жизнь моя!

Судьбою угнетаемый,

В отставку подал я,

Немало тут утрачено —

Убыток — и большой!

А впрочем, предназначено

Уж, видно, так судьбой.

И есть о чем печалиться,

Нашел чего жалеть!

Смерть ни над кем не сжалится —

Всем должно умереть!

Почетные регалии,

Доходные места,

Награды и так далее —

Все прах и суета!

Мы все корпим, стараемся,

Вдаемся в плутовство,

Хлопочем, унижаемся,

А все ведь из чего?

Умрем, так все останется!

На срок пришли мы в свет…

Чем дольше служба тянется,

Тем более сует.

Успел уж я умаяться

В житейском мятеже,

Подумать приближается

Пора и о душе!

Уж лучше здесь быть пешкою,

Чем душу погубить…

А впрочем, что ж я мешкаю?

Уж десять хочет бить!

Есть случай к покровительству!

Тотчас же полечу

К его превосходительству

Ивану Кузьмичу —

Поздравлю с именинами…

Решится, может быть,

Под разными причинами

Блохова удалить

И мне с приличным жительством

Его местечко дать…

Не нужно покровительством

В наш век пренебрегать!..

1846

Школьник

— Ну, пошел же, ради бога!

Небо, ельник и песок —

Невеселая дорога…

Эй! садись ко мне, дружок!

Ноги босы, грязно тело,

И едва прикрыта грудь…

Не стыдися! что за дело?

Это многих славный путь.

Вижу я в котомке книжку.

Так учиться ты идешь…

Знаю: батька на сынишку

Издержал последний грош.

Знаю: старая дьячиха

Отдала четвертачок,

Что проезжая купчиха

Подарила на чаек.

Или, может, ты дворовый

Из отпущенных?.. Ну, что ж!

Случай тоже уж не новый —

Не робей, не пропадешь!

Скоро сам узнаешь в школе,

Как архангельский мужик

По своей и божьей воле

Стал разумен и велик.

Не без добрых душ на свете —

Кто-нибудь свезет в Москву,

Будешь в университете —

Сон свершится наяву!

Там уж поприще широко:

Знай работай да не трусь…

Вот за что тебя глубоко

Я люблю, родная Русь!

Не бездарна та природа,

Не погиб еще тот край,

Что выводит из народа

Столько славных то и знай, —

Столько добрых, благородных,

Сильных любящей душой,

Посреди тупых, холодных

И напыщенных собой!

1856

Мысли журналиста при чтении программы, обещающей не щадить литературных авторитетов

Что ты задумал, несчастный?

Что ты дерзнул обещать?..

Помысел самый опасный —

Авторитеты карать!

В доброе старое время,

Время эклог и баллад,

Пишущей братии племя

Было скромнее стократ.

С неостывающим жаром

С детства до старости лет

На альманачника даром

Пишет, бывало, поэт;

Скромен, как майская роза,

Он не гнался за грошом.

Самая лучшая проза

Тоже была нипочем.

Руки дыханием грея,

Труженик пел соловьем,

А журналист, богатея,

Строил — то дачу, то дом.

Нынче — ужасное время,

Нет и в поэтах души!

Пишущей братии племя

Стало сбирать барыши.

Всякий живет сибаритом…

Майков, Полонский и Фет —

Подступу к этим пиитам,

Что называется, нет!

Дорог ужасно Тургенев —

Публики первый герой —

Эта Елена, Берсенев,

Этот Инсаров… ой-ой!

Выгрузишь разом карманы

И поправляйся потом!

На Гончарова романы

Можно бы выстроить дом.

Даже ученый историк

Деньги лопатой гребет:

Корень учения горек,

Так подавай ему плод!

Русский обычай издревле

«Брать — так уж брать» говорит…

Вот Молинари дешевле,

Но чересчур плодовит!

Мало что денег: почету

Требовать стали теперь;

Если поправишь работу,

Рассвирепеет, как зверь!

«Я журналисту полезен —

Так сознаваться не смей!»

Будь осторожен, любезен,

Льсти, унижайся, немей.

Я ли, — о боже мой, боже! —

Им угождать не устал?

А как повел себя строже,

Так совершено пропал:

Гордость их так нестерпима,

Что ни строки не дают

И, как татары из Крыма,

Вон из журнала бегут…

1860

Финансовые соображения

Голос из провинции

Денег нет — перед деньгами.

Народная пословица

Между тем как в глуши

В преферанс на гроши

Мы палим, беззаботно ремизясь,

Из столиц каждый час

Весть доходит до нас

Про какой-то финансовый кризис.

Эх! вольно ж, господа,

Вам туда и сюда

Необдуманно деньги транжирить.

Надо жить поскромней,

Коли нет ни рублей,

Ни уменья доходы расширить.

А то роскошь у вас,

Говорят, завелась,

Непонятная даже рассудку.

Не играйте, молю,

В ералаш по рублю,

Это первое: вредно желудку.

Во-вторых, но — увы!..

Рассердились уж вы:

«Ты советовать нам начинаешь?»

Что ж? я буду молчать.

Но ведь так продолжать —

Так, пожалуй, своих не узнаешь!

Каждый графом живет:

Дай квартиру в пятьсот,

Дай камин и от Тура кушетку.

Одевает жену

Так, что только — ну, ну!

И публично содержит лоретку!

Сам же чуть не банкрут…

Что ж мудреного тут,

Если вы и совсем разоритесь?

Вам Прутков говорит:

«Мудрый в корень глядит»,

Так смотрите на нас — и учитесь!

Ведь у нас в городах,

Ведь у нас в деревнях

Деньги были всегда не обильны.

А о кризисе дум

Не вспадало на ум —

Сохранял, сохраняет всесильный!

Целый год наш уезд

Все готовое ест:

Натащат, навезут мужичонки.

На наряды жене

Да на выпивку мне

Только вот бы и нужны деньжонки.

Что ж? добуду кой-как…

А что беден бедняк,

Так ведь был не богаче и прежде.

Что поднимет мужик

Среди улицы крик,

Непростительный даже в невежде:

«Я-де сено привез

Да и отдал весь воз

За размен трехрублевой бумажки!

Лишь бы соли достать,

А то стал я хворать

И цинга появилась у Глашки», —

Так за эту бы речь

Мужичонку посечь

Да с такой бы еще прибауткой:

«Было что разменять,

А ты смел рассуждать —

Важный барин, с своею Глашуткой!»

Ну и дело с концом…

Больше, меньше рублем —

Велика ли потеря на лаже?

А для тех, у кого

Вовсе нет ничего,

Так совсем нечувствительно даже…

1861

Наш век

Свет похож на торг, где вечно,

Надувать других любя,

Человек бесчеловечно

Надувает сам себя.

Все помешаны формально.

Помешался сей на том,

Что, потея, лист журнальный

Растянуть не мог на том;

Тот за устрицу с лимоном

Рад отдать и жизнь и честь;

Бредит тот Наполеоном

И успел всем надоесть.

Тот под пресс кладет картофель,

Тот закладывает дом,

Тот, как новый Мефистофель,

Щеголяет злым пером.

Тот надут боярской спесью,

Тот надут своей женой;

Тот чинам, тот рифмобесью

Предан телом и душой.

У того карман толстеет

Оттого, что тонок сам,

Что журнал его худеет

Не по дням, а по часам.

Тот у всей литературы

Снял на откуп задний двор,

С журналистом шуры-муры

Свел — и ну печатать вздор.

Тот мудрец, тот тонет в грезах,

Тот состряпал экипаж

И со славой на колесах

Трехсаженных марш, марш, марш!

От паров весь свет в угаре,

Все пошло от них вверх дном;

Нынче всякому на паре

Ездить стало нипочем.

Ум по всем концам Европы

К изобретеньям прилип,

Телеграфы, микроскопы,

Газ, асфальт, дагерротип,[6]

Светописные эстампы,

Переносный сжатый газ,

Гальванические лампы,

Каучуковый атлас,

Паровозы, пароходы,

Переносные дома,

Летоходы, весоходы,

Страховых компаний тьма!

Пневматические трубы,

Стеарин и спермацет,

Металлические зубы

Сбили с толку белый свет.

Доктора свои находки

Сыплют щедрою рукой,

Лечат солью от чахотки

И водой от водяной;

В бога здравья тянут воду,

Воду всем тянуть велят

И, того гляди, природу

От сухотки уморят;

Водяная медицина

Наводнила целый свет,

Пациентам же от сплина

В кошельке — лекарства нет…

С быстротою паровоза

Совершенствуется век;

Ни пожара, ни мороза

Не боится человек.

Что для нас потоп, засухи?!

Есть такие лихачи,

Из воды — выходят сухи,

Из огня — не горячи.

В деле разные языки,

Руки, ноги, голова;

Все мы мудры, все велики,

Все нам стало трын-трава.

Нет для нас уж тайны в море:

Были на его мы дне;

Кто же знает? Может, вскоре

Побываем на луне.

А потом, как знать! с терпеньем

Где не будет человек?..

Малый с толком, с просвещеньем

Далеко пойдет наш век!..

1840

Колыбельная песня

(Подражание Лермонтову)

Спи, пострел, пока безвредный!

Баюшки-баю.

Тускло смотрит месяц медный

В колыбель твою,

Стану сказывать не сказки —

Правду пропою;

Ты ж дремли, закрывши глазки,

Баюшки-баю.

По губернии раздался

Всем отрадный клик:

Твой отец под суд попался —

Явных тьма улик.

Но отец твой — плут известный —

Знает роль свою.

Спи, пострел, покуда честный!

Баюшки-баю.

Подрастешь — и мир крещеный

Скоро сам поймешь,

Купишь фрак темно-зеленый

И перо возьмешь.

Скажешь: «Я благонамерен,

За добро стою!»

Спи — твой путь грядущий верен!

Баюшки-баю.

Будешь ты чиновник с виду

И подлец душой,

Провожать тебя я выду —

И махну рукой!

В день привыкнешь ты картинно

Спину гнуть свою…

Спи, пострел, пока невинный!

Баюшки-баю.

Тих и кроток, как овечка,

И крепонек лбом,

До хорошего местечка

Доползешь ужом —

И охулки не положишь

На руку свою.

Спи, покуда красть не можешь!

Баюшки-баю.

Купишь дом многоэтажный,

Схватишь крупный чин

И вдруг станешь барин важный,

Русский дворянин.

Заживешь — и мирно, ясно

Кончишь жизнь свою…

Спи, чиновник мой прекрасный!

Баюшки-баю.

1845

В больнице

Вот и больница. Светя, показал

В угол нам сонный смотритель.

Трудно и медленно там угасал

Честный бедняк сочинитель.

Мы попрекнули невольно его,

Что, зануждавшись в столице,

Не известил он друзей никого,

А приютился в больнице…

«Что за беда, — он шутя отвечал, —

Мне и в больнице покойно.

Я все соседей моих наблюдал:

Многое, право, достойно

Гоголя кисти. Вот этот субъект,

Что меж кроватями бродит, —

Есть у него превосходный проект,

Только — беда! не находит

Денег… а то бы давно превращал

Он в бриллианты крапиву.

Он покровительство мне обещал

И миллион на разживу!

Вот старикашка актер: на людей

И на судьбу негодует;

Перевирая, из старых ролей

Всюду двустишия сует;

Он добродушен, задорен и мил,

Жалко — уснул (или умер?) —

А то бы верно он вас посмешил…

Смолк и семнадцатый нумер!

А как он бредил деревней своей,

Как, о семействе тоскуя,

Ласки последней просил у детей,

А у жены поцелуя!

Не просыпайся же, бедный больной!

Так в забытьи и умри ты…

Очи твои не любимой рукой —

Сторожем будут закрыты!

Завтра дежурные нас обойдут,

Саваном мертвых накроют,

Счетом в мертвецкий покой отнесут,

Счетом в могилу зароют.

И уж тогда не являйся жена,

Чуткая сердцем, в больницу —

Бедного мужа не сыщет она,

Хоть раскопай всю столицу!

Случай недавно ужасный тут был:

Пастор какой-то немецкой

К сыну приехал — и долго ходил…

„Вы поищите в мертвецкой“, —

Сторож ему равнодушно сказал;

Бедный старик пошатнулся,

В страшном испуге туда побежал,

Да, говорят, и рехнулся!

Слезы ручьями текут по лицу,

Он между трупами бродит:

Молча заглянет в лицо мертвецу,

Молча к другому подходит…

Впрочем, не вечно чужою рукой

Здесь закрываются очи.

Помню: с прошибленной в кровь головой

К нам привели среди ночи

Старого вора — в остроге его

Буйный товарищ изранил.

Он не хотел исполнять ничего,

Только грозил и буянил.

Наша сиделка к нему подошла,

Вздрогнула вдруг — и ни слова…

В странном молчанье минута прошла!

Смотрят один на другого!

Кончилось тем, что угрюмый злодей,

Пьяный, обрызганный кровью,

Вдруг зарыдал — перед первой своей,

Светлой и честной любовью.

(Смолоду знали друг друга они…)

Круто старик изменился:

Плачет да молится целые дни,

Перед врачами смирился.

Не было средства, однако, помочь…

Час его смерти был странен

(Помню я эту печальную ночь):

Он уже был бездыханен,

А всепрощающий голос любви,

Полный мольбы бесконечной,

Тихо над ним раздавался: „Живи,

Милой, желанной, сердечной!“

Все, что имела она, продала —

С честью его схоронила.

Бедная! как она мало жила!

Как она много любила!

А что любовь ей дала, кроме бед,

Кроме печали и муки?

Смолоду — стыд, а на старости лет —

Ужас последней разлуки!..

Есть и писатели здесь, господа.

Вот посмотрите: украдкой,

Бледен и робок, подходит сюда

Юноша с толстой тетрадкой.

С юга пешком привела его страсть

В дальнюю нашу столицу —

Думал бедняга в храм славы попасть —

Рад, что попал и в больницу!

Всем он читал свой ребяческий бред —

Было тут смеху и шуму!

Я лишь один не смеялся… о нет!

Думал я горькую думу.

Братья-писатели! в нашей судьбе

Что-то лежит роковое:

Если бы все мы, не веря себе,

Выбрали дело другое —

Не было б точно, согласен и я,

Жалких писак и педантов —

Только бы не было также, друзья,

Скоттов, Шекспиров и Дантов!

Чтоб одного возвеличить, борьба

Тысячи слабых уносит —

Даром ничто не дается: судьба

Жертв искупительных просит».

Тут наш приятель глубоко вздохнул,

Начал метаться тревожно;

Мы посидели, пока он уснул, —

И разошлись осторожно…

1855

Песня Еремушке

«Стой, ямщик! жара несносная,

Дальше ехать не могу!»

Вишь, пора-то сенокосная —

Вся деревня на лугу.

У двора у постоялого

Только нянюшка сидит,

Закачав ребенка малого,

И сама почти что спит;

Через силу тянет песенку

Да, зевая, крестит рот.

Сел я рядом с ней на лесенку,

Няня дремлет и поет:

«Ниже тоненькой былиночки

Надо голову клонить,

Чтоб на свете сиротиночке

Беспечально век прожить.

Сила ломит и соломушку —

Поклонись пониже ей,

Чтобы старшие Еремушку

В люди вывели скорей.

В люди выдешь, все с вельможами

Будешь дружество водить,

С молодицами пригожими

Шутки вольные шутить.

И привольная, и праздная

Жизнь покатится шутя…»

Эка песня безобразная!

— Няня! Дай-ка мне дитя!

«На, родной! да ты откудова?»

— Я проезжий, городской.

«Покачай; а я покудова

Подремлю… да песню спой!»

— Как не спеть! спою, родимая,

Только, знаешь, не твою.

У меня своя, любимая…

«Баю-баюшки-баю!

В пошлой лени усыпляющий

Пошлых жизни мудрецов,

Будь он проклят, растлевающий

Пошлый опыт — ум глупцов!

В нас под кровлею отеческой

Не запало ни одно

Жизни чистой, человеческой

Плодотворное зерно.

Будь счастливей! Силу новую

Благородных юных дней

В форму старую, готовую

Необдуманно не лей!

Жизни вольным впечатлениям

Душу вольную отдай,

Человеческим стремлениям

В ней проснуться не мешай.

С ними ты рожден природою —

Возлелей их, сохрани!

Братством, Равенством, Свободою

Называются они.

Возлюби их! на служение

Им отдайся до конца!

Нет прекрасней назначения,

Лучезарней нет венца.

Будешь редкое явление,

Чудо родины своей;

Не холопское терпение

Принесешь ты в жертву ей:

Необузданную, дикую

К угнетателям вражду

И доверенность великую

К бескорыстному труду.

С этой ненавистью правою,

С этой верою святой

Над неправдою лукавою

Грянешь божьею грозой…

И тогда-то…» Вдруг проснулося

И заплакало дитя.

Няня быстро встрепенулася

И взяла его, крестя.

«Покормись, родимый, грудкою!

Сыт?.. Ну, баюшки-баю!» —

И запела над малюткою

Снова песенку свою…

1859

Мой жребий

Давно от участья, от ласковой речи

Меня отучило коварство людей.

Слова их — отрава, лобзанья — картечи,

Объятья — тяжелые груды цепей.

Кто вырвал надежду из девственной груди?

Кто день моей жизни во мрак погрузил?

Все братья родные! все люди да люди!

Но видит всевышний, что я им не мстил.

Я все перенес! Мне ничто не обидно!

Давайте мне больше тяжелых работ.

Я труженик мира! я раб беззащитный! —

Пусть ломятся кости! пусть льется мой пот!

Я хитростных козней вражды не разрушу,

Тяжелого бремя не сброшу с плечей:

Пусть хлад отчужденья терзает мне душу,

Пусть я забавляю моих палачей.

Пускай все отнимут — наперсники злости!

Мне в голову камень — не сетую я!

Мне в пищу обломок обглоданной кости,

Покров погребальный — одежда моя!

Не с острым кинжалом в карательной длани,

Не с грозным укором на бледном челе, —

С надеждой веселой под тучей страданий

Я твердой стопою пройду по земле.

Роптанья не вырвет мирская забота:

Томиться я буду с улыбкой в устах,

Чтоб каждая капля кровавого пота

Блаженства зерном мне взошла в небесах!..

1847

Современная ода

Украшают тебя добродетели,

До которых другим далеко,

И — беру небеса во свидетели —

Уважаю тебя глубоко…

Не обидишь ты даром и гадины,

Ты помочь и злодею готов,

И червонцы твои не украдены

У сирот беззащитных и вдов.

В дружбу к сильному влезть не желаешь ты,

Чтоб успеху делишек помочь,

И без умыслу с ним оставляешь ты

С глазу на глаз красавицу дочь.

Не гнушаешься темной породою:

«Братья нам по Христу мужички!»

И родню свою длиннобородую

Не гоняешь с порога в толчки.

Не спрошу я, откуда явилося

Что теперь в сундуках твоих есть;

Знаю: с неба тебе все свалилося

За твою добродетель и честь!..

Украшают тебя добродетели,

До которых другим далеко,

И — беру небеса во свидетели —

Уважаю тебя глубоко…

1845

«Он у нас осьмое чудо…»

Он у нас осьмое чудо —

У него завидный нрав.

Неподкупен — как Иуда,

Храбр и честен — как Фальстаф.

С бескорыстностью жидовской,

Как хавронья, мил и чист,

Даровит — как Тредьяковской,

Столько ж важен и речист.

Не страшитесь с ним союза,

Не разладитесь никак:

Он с французом — за француза,

С поляком — он сам поляк,

Он с татарином — татарин,

Он с евреем — сам еврей,

Он с лакеем — важный барин,

С важным барином — лакей.

Кто же он? (Фаддей Булгарин,

Знаменитый наш Фаддей.)

1845

«Еще скончался честный человек…»

Еще скончался честный человек,

А отчего? Бог ведает единый!

В наш роковой и благодушный век

Для смерти более одной причиной.

Не от одних завалов и простуд

И на Руси теперь уж люди мрут…

Понятна нам трагическая повесть

Свершившего злодейство, — если он

Умрет, недугом тайным поражен,

Мы говорим: его убила совесть.

Но нас не поражает человек,

На дело благородное рожденный

И грустно проводящий темный век

В бездействии, в работе принужденной

Или в разгуле жалком; кто желал

Служить Добру, для ближнего трудиться

И в жажде дела сам себя ломал,

Готовый на немногом помириться,

Но присмирел и руки опустил

В сознании своих напрасных сил —

Успев, как говорят, перебеситься!

Не понимаем мы глубоких мук,

Которыми болит душа иная,

Внимая в жизни вечно ложный звук

И в праздности невольной изнывая.

Нам юноша, стремящийся к Добру,

Смешон — восторженностью странной,

А зрелый муж, поверженный в хандру,

Смешон — тоскою постоянной.

Покорствуя решению судьбы,

Не ищет он обидных сожалений,

И мы не видим внутренней борьбы,

Ни слез его, ни тайных угрызений,

И ежели сразит его судьба,

Нам смерть его покажется случайной,

И никому не интересной тайной

Останется сокрытая борьба,

Убившая страдальца…

1855

Е. О. Лихачевой

Уезжая в страну равноправную,

Где живут без чиновной амбиции

И почти без надзора полиции, —

Там найдете природу вы славную.

Там подругу вы по сердцу встретите

И, как время пройдет, не заметите.

А поживши там время недолгое,

Вы вернетесь в отчизну прекрасную,

Где имеют правительство строгое

И природу несчастную.

Там Швейцарию, верно, вспомяните

И, как солнышко ярко засветится,

Собираться опять туда станете.

Дай бог всем нам там весело встретиться.

Пусть не кажется в этих стихах

Слабоумие вам удивительно,

Так как при здешних водах

Напряженье ума непользительно.

1873

Над чем мы смеемся

Раз сказал я за пирушкой:

«До свидания, друзья!

Вечер с матушкой-старушкой

Проведу сегодня я:

Нездорова — ей не спится,

Надо бедную занять…»

С той поры, когда случится

Мне с друзьями пировать,

Как запас вестей иссякнет

И настанет тишина,

Кто-нибудь наверно брякнет:

«Человек! давай вина!

Выпьем мы еще по чаше

И — туда… живей, холоп!

Ну… а ты — иди к мамаше!

Ха! ха! ха!..» Хоть пулю в лоб!..

Водовоз воды бочонок

В гололедицу тащил;

Стар и слаб, как щепка тонок,

Бедный выбился из сил.

Я усталому салазки

На бугор помог ввезти.

На беду, в своей коляске

Мчался Митя по пути —

Как всегда, румян и светел,

Он рукою мне послал

Поцелуй — он все заметил

И друзьям пересказал.

С той поры мне нет проходу:

Филантроп да филантроп!

«Что, возил сегодня воду?..

Ха! ха! ха!..» Хоть пулю в лоб!..

1874

Родина

И вот они опять, знакомые места,

Где жизнь отцов моих, бесплодна и пуста,

Текла среди пиров, бессмысленного чванства,

Разврата грязного и мелкого тиранства;

Где рой подавленных и трепетных рабов

Завидовал житью последних барских псов,

Где было суждено мне божий свет увидеть,

Где научился я терпеть и ненавидеть,

Но, ненависть в душе постыдно притая,

Где иногда бывал помещиком и я;

Где от души моей, довременно растленной,

Так рано отлетел покой благословленный,

И неребяческих желаний и тревог

Огонь томительный до срока сердце жег…

Воспоминания дней юности — известных

Под громким именем роскошных и чудесных, —

Наполнив грудь мою и злобой и хандрой,

Во всей своей красе проходят предо мной…

Вот темный, темный сад… Чей лик в аллее дальной

Мелькает меж ветвей, болезненно-печальный?

Я знаю, отчего ты плачешь, мать моя!

Кто жизнь твою сгубил… о! знаю, знаю я!..

Навеки отдана угрюмому невежде,

Не предавалась ты несбыточной надежде —

Тебя пугала мысль восстать против судьбы,

Ты жребий свой несла в молчании рабы…

Но знаю: не была душа твоя бесстрастна;

Она была горда, упорна и прекрасна,

И все, что вынести в тебе достало сил,

Предсмертный шепот твой губителю простил!..

И ты, делившая с страдалицей безгласной

И горе и позор ее судьбы ужасной,

Тебя уж также нет, сестра души моей!

Из дома крепостных любовниц и царей

Гонимая стыдом, ты жребий свой вручила

Тому, которого не знала, не любила…

Но, матери своей печальную судьбу

На свете повторив, лежала ты в гробу

С такой холодною и строгою улыбкой,

Что дрогнул сам палач, заплакавший ошибкой.

Вот серый, старый дом… Теперь он пуст и глух:

Ни женщин, ни собак, ни гаеров, ни слуг, —

А встарь?. Но помню я: здесь что-то всех давило,

Здесь в малом и большом тоскливо сердце ныло.

Я к няне убегал… Ах, няня! сколько раз

Я слезы лил о ней в тяжелый сердцу час;

При имени ее впадая в умиленье,

Давно ли чувствовал я к ней благоговенье?..

Ее бессмысленной и вредной доброты

На память мне пришли немногие черты,

И грудь моя полна враждой и злостью новой…

Нет! в юности моей, мятежной и суровой,

Отрадного душе воспоминанья нет;

Но все, что, жизнь мою опутав с детских лет,

Проклятьем на меня легло неотразимым, —

Всему начало здесь, в краю моем родимом!..

И с отвращением кругом кидая взор,

С отрадой вижу я, что срублен темный бор —

В томящий летний зной защита и прохлада, —

И нива выжжена, и праздно дремлет стадо,

Понурив голову над высохшим ручьем,

И набок валится пустой и мрачный дом,

Где вторил звону чаш и гласу ликований

Глухой и вечный гул подавленных страданий,

И только тот один, кто всех собой давил,

Свободно и дышал, и действовал, и жил…

1846

За городом

«Смешно! нас веселит ручей, вдали журчащий,

И этот темный дуб, таинственно шумящий;

Нас тешит песнею задумчивой своей,

Как праздных юношей, вечерний соловей;

Далекий свод небес, усеянный звездами,

Нам кажется, простерт с любовию над нами;

Любуюсь месяцем, оглядывая даль,

Мы чувствуем в душе ту тихую печаль,

Что слаще радости… Откуда чувства эти?

Чем так довольны мы?.. Ведь мы уже не дети!

Ужель поденный труд наклонности к мечтам

Еще в нас не убил?.. И нам ли, беднякам,

На отвлеченные природой наслажденья

Свободы краткие истрачивать мгновенья?»

— Э! полно рассуждать! искать всему причин!

Деревня согнала с души давнишний сплин.

Забыта тяжкая, гнетущая работа,

Докучной бедности бессменная забота, —

И сердцу весело… И лучше поскорей

Судьбе воздать хвалу, что в нищете своей,

Лишенные даров довольства и свободы,

Мы живо чувствуем сокровища природы,

Которых сильные и сытые земли

Отнять у бедняков голодных не могли…

1852

«Так, служба! сам ты в той войне…»

— Так, служба! сам ты в той войне

Дрался — тебе и книги в руки,

Да дай сказать словцо и мне:

Мы сами делывали штуки.

Как затесался к нам француз

Да увидал, что проку мало,

Пришел он, помнишь ты, в конфуз

И на попятный тотчас драло.

Поймали мы одну семью,

Отца да мать с тремя щенками.

Тотчас ухлопали мусью,

Не из фузеи — кулаками!

Жена давай вопить, стонать,

Рвет волоса, — глядим да тужим!

Жаль стало: топорищем хвать —

И протянулась рядом с мужем!

Глядь: дети! Нет на них лица:

Ломают руки, воют, скачут,

Лепечут — не поймешь словца —

И в голос, бедненькие, плачут.

Слеза прошибла нас, ей-ей!

Как быть? Мы долго толковали,

Пришибли бедных поскорей

Да вместе всех и закопали…

Так вот что, служба! верь же мне:

Мы не сидели сложа руки,

И хоть не бились на войне,

А сами делывали штуки!

1846

Нравственный человек

1

Живя согласно с строгою моралью,

Я никому не сделал в жизни зла.

Жена моя, закрыв лицо вуалью,

Под вечерок к любовнику пошла.

Я в дом к нему с полицией прокрался

И уличил… Он вызвал — я не дрался!

Она слегла в постель и умерла,

Истерзана позором и печалью…

Живя согласно с строгою моралью,

Я никому не сделал в жизни зла.

2

Приятель в срок мне долга не представил.

Я, намекнув по-дружески ему,

Закону рассудить нас предоставил;

Закон приговорил его в тюрьму.

В ней умер он, не заплатив алтына,

Но я не злюсь, хоть злиться есть причина!

Я долг ему простил того ж числа,

Почтив его слезами и печалью…

Живя согласно с строгою моралью,

Я никому не сделал в жизни зла.

3

Крестьянина я отдал в повара,

Он удался; хороший повар — счастье!

Но часто отлучался со двора

И званью неприличное пристрастье

Имел: любил читать и рассуждать.

Я, утомясь грозить и распекать,

Отечески посек его, каналью;

Он взял да утопился, дурь нашла!

Живя согласно с строгою моралью,

Я никому не сделал в жизни зла.

4

Имел я дочь; в учителя влюбилась

И с ним бежать хотела сгоряча.

Я погрозил проклятьем ей: смирилась

И вышла за седого богача.

И дом блестящ и полон был как чаша;

Но стала вдруг бледнеть и гаснуть Маша

И через год в чахотке умерла,

Сразив весь дом глубокою печалью…

Живя согласно с строгою моралью,

Я никому не сделал в жизни зла…

1847

«Ликует враг, молчит в недоуменье…»

Ликует враг, молчит в недоуменье

Вчерашний друг, качая головой,

И вы, и вы отпрянули в смущенье,

Стоявшие бессменно предо мной

Великие, страдальческие тени,

О чьей судьбе так горько я рыдал,

На чьих гробах я преклонял колени

И клятвы мести грозно повторял…

Зато кричат безличные: «Ликуем!»,

Спеша в объятья к новому рабу

И пригвождая жирным поцелуем

Несчастного к позорному столбу.

1868

Дома — лучше!

В Европе удобно, но родины ласки

Ни с чем не сравнимы. Вернувшись домой,

В телегу спешу пересесть из коляски

И марш на охоту! Денек не дурной,

Под солнцем осенним родная картина

Отвыкшему глазу нова…

О матушка Русь! ты приветствуешь сына

Так нежно, что кругом идет голова!

Твои мужики на меня выгоняли

Зверей из лесов целый день,

А ночью возвратный мой путь освещали

Пожары твоих деревень.

1868

Г-ну

Человек лишь в одиночку

Зол — ошибки не простит,

Мир — «не всяко лыко в строчку»

Спокон веку говорит.

Не умрет в тебе отвага

С ложью, злобой бой вести…

Лишь умышленного шага

По неправому пути

Бойся!.. Гордо поднятая

Вдруг поникнет голова,

Станет речь твоя прямая

Боязлива и мертва.

Сгибнут смелость и решительность,

Овладеет сердцем мнительность

И покинет, наконец,

Даже вера в снисходительность

Человеческих сердец!..

1876

Праздному юноше

Что сидишь ты сложа руки?

Ты окончил курс науки,

Любишь русский край,

Остроумно, интересно

Говоришь ты, мыслишь честно…

Что же? Начинай!

Иль тебе все мелко, низко?

Или ждешь труда — без риска?

Времена не те!

В наши дни одним шпионам

Безопасно, как воронам

В городской черте.

1876

«Скоро стану добычею тленья…»

Скоро стану добычею тленья.

Тяжело умирать, хорошо умереть;

Ничьего не прошу сожаленья,

Да и некому будет жалеть.

Я дворянскому нашему роду

Блеска лирой своей не стяжал;

Я настолько же чуждым народу

Умираю, как жить начинал.

Узы дружбы, союзов сердечных —

Все порвалось: мне с детства судьба

Посылала врагов долговечных,

А друзей уносила борьба.

Песни вещие их недопеты,

Пали жертвою злобы, измен

В цвете лет; на меня их портреты

Укоризненно смотрят со стен.

1876

На улице

Вор

Спеша на званый пир по улице прегрязной,

Вчера был поражен я сценой безобразной:

Торгаш, у коего украден был калач,

Вздрогнув и побледнев, вдруг поднял вой и плач

И, бросясь от лотка, кричал: «Держите вора!»,

И вор был окружен и остановлен скоро.

Закушенный калач дрожал в его руке;

Он был без сапогов, в дырявом сертуке;

Лицо являло след недавнего недуга,

Стыда, отчаянья, моленья и испуга…

Пришел городовой, подчаска подозвал,

По пунктам отобрал допрос отменно строгой,

И вора повели торжественно в квартал.

Я крикнул кучеру: «Пошел своей дорогой!» —

И богу поспешил молебствие принесть

За то, что у меня наследственное есть…

1850

Проводы

Мать касатиком сына зовет,

Сын любовно глядит на старуху,

Молодая бабенка ревет

И все просит остаться Ванюху,

А старик непреклонно молчит:

Напряженная строгость во взоре,

Словно сам на себя он сердит

За свое бесполезное горе.

Сивка дернул дровнишки слегка —

Чуть с дровней не свалилась старуха.

Ну! нагрел же он сивке бока,

Да помог старику и Ванюха…

1850

Гробок

Вот идет солдат. Под мышкою

Детский гроб несет, детинушка.

На глаза его суровые

Слезы выжала кручинушка.

А как было живо дитятко,

То и дело говорилося:

«Чтоб ты лопнуло, проклятое!

Да зачем ты и родилося?»

1850

Ванька

Смешная сцена! Ванька-дуралей,

Чтоб седока промыслить побогаче,

Украдкой чистит бляхи на своей

Ободранной и заморенной кляче.

Не так ли ты, продажная краса,

Себе придать желая блеск фальшивый,

Старательно взбиваешь волоса

На голове, давно полуплешивой?

Но оба вы — извозчик-дуралей

И ты, смешно причесанная дама, —

Вы пробуждаете не смех в душе моей —

Мерещится мне всюду драма.

1850

Отрывки из путевых записок графа Гаранского

Я путешествовал недурно: русский край

Оригинальности имеет отпечаток;

Не то чтоб в деревнях трактиры были — рай,

Не то чтоб в городах писцы не брали взяток —

Природа нравится громадностью своей.

Такой громадности не встретите нигде вы:

Пространства широко раскинутых степей

Лугами здесь зовут; начнутся ли посевы —

Не ждите им конца! подобно островам,

Зеленые леса и серые селенья

Пестрят равнину их, и любо видеть вам

Картину сельского обычного движенья…

Подобно муравью, трудолюбив мужик:

Ни грубости их рук, ни лицам загорелым

Я больше не дивлюсь: я видеть их привык

В работах полевых чуть не по суткам целым.

Не только мужики здесь преданы труду,

Но даже дети их, беременные бабы —

Все терпят общую, по их словам, «страду»,

И грустно видеть, как иные бледны, слабы!

Я думаю земель избыток и лесов

Способствует к труду всегдашней их охоте,

Но должно б вразумлять корыстных мужиков,

Что изнурительно излишество в работе.

Не такова ли цель — в немецких сертуках

Особенных фигур, бродящих между ними?

Нагайки у иных заметил я в руках…

Как быть! не вразумишь их средствами другими:

Натуры грубые!..

Какие реки здесь!

Какие здесь леса! Пейзаж природы русской

Со временем собьет, я вам ручаюсь, спесь

С природы реинской, но только не с французской!

Во Франции провел я молодость свою;

Пред ней, как говорят в стихах, все клонит выю,

Но все ж, по совести и громко признаю,

Что я не ожидал найти такой Россию!

Природа недурна: в том отдаю ей честь, —

Я славно ел и спал, подьячим не дал штрафа…

Да, средство странствовать и по России есть —

С французской кухнею и с русским титлом графа!..

Но только худо то, что каждый здесь мужик

Дворянский гонор мой, спокойствие и совесть

Безбожно возмущал; одну и ту же повесть

Бормочет каждому негодный их язык:

Помещик — лиходей! а если управитель,

То, верно, — живодер, отъявленный грабитель!

Спрошу ли ямщика: «Чей, братец, виден дом?»

— «Помещика…» — «Что, добр?» — «Нешто́, хороший барин,

Да только…» — «Что, мой друг?» — «С тяжелым кулаком,

Как хватит — год хворай». — «Неужто? вот татарин!»

— «Э, нету, ничего! маненечко ретив,

А добрая душа, не тяготит оброком,

Почасту с мужиком и ласков и правдив,

А то скулу свернет, вестимо ненароком!

Куда б еще не шло за барином таким,

А то и хуже есть. Вот памятное место:

Тут славно мужички расправились с одним…»

— «А что?» — «Да сделали из барина-то тесто».

— «Как тесто?» — «Да в куски живого изрубил

Его один мужик… попал такому в лапы…»

— «За что же?» — «Да за то, что барин лаком был

На свой, примерно, гвоздь чужие вешать шляпы».

— «Как так?» — «Да так, сударь: как женится мужик,

Веди к нему жену; проспит с ней перву ночку,

А там и к мужу в дом… да наш народец дик

Сначала потерпел — не всяко лыко в строчку, —

А после и того… А вот, примерно, тут,

Извольте посмотреть — домок на косогоре,

Четыре барышни-сестрицы в нем живут,

Так мужикам от них уж просто смех и горе:

Именья — семь дворов; так бедно, что с трудом

Дай бог своих детей прохарчить мужичонку,

А тут еще беда: что год, то в каждый дом

Сестрицы-барышни подкинут по ребенку».

— «Как, что ты говоришь?» — «А то, что в восемь лет

Так тридцать три души прибавилось в именье.

Убытку барышням, известно дело, нет,

Да, сударь, мужичкам какое разоренье!»

Ну, словом, все одно: тот с дворней выезжал

Разбойничать, тот затравил мальчишку, —

Таких рассказов здесь так много я слыхал,

Что скучно, наконец, записывать их в книжку.

Ужель помещики в России таковы?

Я к многим заезжал; иные, точно, грубы —

Муж «ты» своей жене, жена супругу «вы»,

Сивуха, грязь, и вонь, овчинные тулупы.

Но есть премилые: прилично убран дом,

У дочерей рояль, а чаще фортeпьяно,

Хозяин с Францией и с Англией знаком,

Хозяйка не заснет без модного романа,

Ну, все, как водится у развитых людей,

Которые глядят прилично на предметы

И вряд ли мужиков трактуют, как свиней…

Я также наблюдал — в окно моей кареты —

И быт крестьянина: он нищеты далек!

По собственным моим владеньям проезжая,

Созвал я мужиков: составили кружок

И гаркнули: «Ура!..» С балкона наблюдая,

Спросил: довольны ли?.. Кричат: «Довольны всем!»

— «И управляющим?» — «Довольны»… О работах

Я с ними говорил, поил их — и затем,

Бекаса подстрелив в наследственных болотах,

Поехал далее… Я мало с ними был,

Но видел, что мужик свободно ел и пил,

Плясал и песни пел; а немец-управитель

Казался между них отец и покровитель…

Чего же им еще?.. А если точно есть

Любители кнута, поборники тиранства,

Которые, забыв гуманность, долг и честь,

Пятнают родину и русское дворянство —

Чего же медлишь ты, сатиры грозный бич?..

Я книги русские перебирал все лето:

Пустейшая мораль, напыщенная дичь —

И лучшие темны, как стертая монета!

Жаль, дремлет русский ум. А то чего б верней?

Правительство казнит открытого злодея,

Сатира действует и шире и смелей,

Как пуля находить виновного умея.

Сатире уж не раз обязана была

Европа (кажется, отчасти и Россия)

Услугой важною. . . . . . . .

1853

Филантроп

Частию по глупой честности,

Частию по простоте,

Пропадаю в неизвестности,

Пресмыкаюсь в нищете.

Место я имел доходное,

А доходу не имел:

Бескорыстье благородное!

Да и брать-то не умел.

В провиантскую комиссию

Поступивши, например,

Покупал свою провизию —

Вот какой миллионер!

Не взыщите! честность ярая

Одолела до ногтей;

Даже стыдно вспомнить старое —

Ведь имел уж и детей!

Сожалели по Житомиру:

«Ты-де нищим кончишь век

И семейство пустишь по миру,

Беспокойный человек!»

Я не слушал. Сожаления

В недовольство перешли,

Оказались упущения,

Подвели — и упекли!

Совершилося пророчество

Благомыслящих людей:

Холод, голод, одиночество,

Переменчивость друзей —

Все мы, бедные, изведали,

Чашу выпили до дна:

Плачут дети — не обедали, —

Убивается жена,

Проклинает поведение,

Гордость глупую мою;

Я брожу как привидение,

Но — свидетель бог — не пью!

Каждый день встаю ранехонько,

Достаю насущный хлеб…

Так мы десять лет, ровнехонько

Бились, волею судеб.

Вдруг — известье незабвенное! —

Получаю письмецо,

Что в столице есть отменное,

Благородное лицо;

Муж, которому подобного,

Может быть, не знали вы,

Сердца ангельски незлобного

И умнейшей головы.

Славен не короной графскою,

Не приездом ко двору,

Не звездою станиславскою,

А любовию к добру, —

О народном просвещении

Соревнуя, генерал

В популярном изложении

Восемь томов написал.

Продавал в большом количестве

Их дешевле пятака,

Вразумить об электричестве

В них стараясь мужика.

Словно с равными беседуя,

Он и с нищими учтив,

Нам терпенье проповедуя,

Как Сократ красноречив.

Он мое же поведение

Мне как будто объяснил,

И ко взяткам отвращение

Я тогда благословил;

Перестал стыдиться бедности:

Да! лохмотья нищеты

Не свидетельство зловредности,

А скорее правоты!

Снова благородной гордости

(Человек самолюбив),

Упования и твердости

Я почувствовал прилив.

«Нам господь послал спасителя, —

Говорю тогда жене, —

Нашим крошкам покровителя!»

И бедняжка верит мне.

Горе мы забвенью предали,

Сколотили сто рублей,

Все как следует разведали

И в столицу поскорей.

Прикатили прямо к сроднику,

Не пустил — я в нумера…

Вся семья моя угоднику

В ночь молилась. Со двора

Вышел я чем свет. Дорогою,

Чтоб участие привлечь,

Я всю жизнь свою убогую

Совместил в такую речь:

«Оттого-де ныне с голоду

Умираю словно тварь,

Что был глуп и честен смолоду,

Знал, что значит бог и царь.

Не скажу: по справедливости

(Невелик я генерал),

По ребяческой стыдливости

Даже с правого не брал —

И погиб… Я горе мыкаю,

Я работаю за двух,

Но не чаркой — вашей книгою

Подкрепляю старый дух,

Защитите!..»

Не заставили

Ждать минуты ни одной.

Вот в приемную поставили,

Доложили чередой.

Вот идут — остановилися,

Я сробел, чуть жив стою;

Замер дух, виски забилися,

И забыл я речь свою!

Тер и лоб и переносицу,

В потолок косил глаза,

Бормотал лишь околесицу,

А о деле — ни аза!

Изумились, брови сдвинули:

«Что вам нужно?» — говорят.

«Нужно мне…» Тут слезы хлынули

Совершенно невпопад.

Просто вещь непостижимая

Приключилася со мой:

Грусть, печаль неудержимая

Овладела всей душой.

Все, чем жизнь богата с младости

Даже в нищенском быту —

Той поры счастливой радости,

Попросту сказать: мечту —

Все, что кануло и сгинуло

В треволненьях жизни сей,

Все я вспомнил, все прихлынуло

К сердцу… Жалкий дуралей!

Под влиянием прошедшего,

В грудь ударив кулаком,

Взвыл я вроде сумасшедшего

Пред сиятельным лицом!..

Все такие обстоятельства

И в мундиришке изъян

Привели его сиятельство

К заключенью, что я пьян.

Экзекутора, холопа ли

Попрекнули, что пустил,

И ногами так затопали…

Я лишился чувств и сил!

Жаль, одним не осчастливили —

Сами не дали пинка…

Пьяницу с почетом вывели

Два огромных гайдука.

Словно кипятком ошпаренный,

Я бежал, не слыша ног,

Мимо лавки пивоваренной,

Мимо погребальных дрог,

Мимо магазина швейного,

Мимо бань, церквей и школ,

Вплоть до здания питейного —

И уж дальше не пошел!

Дальше нечего рассказывать!

Минет сорок лет зимой,

Как я щеку стал подвязывать,

Отморозивши хмельной.

Чувства словно как заржа́вели,

Одолела страсть к вину;

Дети пьяницу оставили,

Схоронил давно жену.

При отшествии к родителям,

Хоть кротка была весь век,

Попрекнула покровителем.

Точно: странный человек!

Верст на тысячу в окружности

Повестят свой добрый нрав,

А осудят по наружности:

Неказист — так и неправ!

Пишут как бы свет весь заново

К общей пользе изменить,

А голодного от пьяного

Не умеют отличить…

1853

«Великих зрелищ, мировых судеб…»

Великих зрелищ, мировых судеб

Поставлены мы зрителями ныне:

Исконные, кровавые враги,

Соединясь, идут против России;

Пожар войны полмира обхватил,

И заревом зловещим осветились

Деяния держав миролюбивых…

Обращены в позорище вражды

Моря и суша… Медленно и глухо

К нам двинулись громады кораблей,

Хвастливо предрекая нашу гибель,

И наконец приблизились — стоят

Пред укрепленной русскою твердыней…

И ныне в урне роковой лежат

Два жребия… и наступает время,

Когда решитель мира и войны

Исторгнет их всесильною рукой

И свету потрясенному покажет.

14 июня 1854

Размышления у парадного подъезда

Вот парадный подъезд. По торжественным дням,

Одержимый холопским недугом,

Целый город с каким-то испугом

Подъезжает к заветным дверям;

Записав свое имя и званье,

Разъезжаются гости домой,

Так глубоко довольны собой,

Что подумаешь — в том их призванье!

А в обычные дни этот пышный подъезд

Осаждают убогие лица:

Прожектеры, искатели мест,

И преклонный старик, и вдовица.

От него и к нему то и знай по утрам

Все курьеры с бумагами скачут.

Возвращаясь, иной напевает «трам-трам»,

А иные просители плачут.

Раз я видел, сюда мужики подошли,

Деревенские русские люди,

Помолились на церковь и стали вдали,

Свесив русые головы к груди;

Показался швейцар. «Допусти», — говорят

С выраженьем надежды и муки.

Он гостей оглядел: некрасивы на взгляд!

Загорелые лица и руки,

Армячишка худой на плечах,

По котомке на спинах согнутых,

Крест на шее и кровь на ногах,

В самодельные лапти обутых

(Знать, брели-то долгонько они

Из каких-нибудь дальних губерний).

Кто-то крикнул швейцару: «Гони!

Наш не любит оборванной черни!»

И захлопнулась дверь. Постояв,

Развязали кошли пилигримы,

Но швейцар не пустил, скудной лепты не взяв,

И пошли они, солнцем палимы,

Повторяя: «Суди его бог!»,

Разводя безнадежно руками,

И, покуда я видеть их мог,

С непокрытыми шли головами…

А владелец роскошных палат

Еще сном был глубоким объят…

Ты, считающий жизнью завидною

Упоение лестью бесстыдною,

Волокитство, обжорство, игру,

Пробудись! Есть еще наслаждение:

Вороти их! в тебе их спасение!

Но счастливые глухи к добру…

Не страшат тебя громы небесные,

А земные ты держишь в руках,

И несут эти люди безвестные

Неисходное горе в сердцах.

Что тебе эта скорбь вопиющая,

Что тебе этот бедный народ?

Вечным праздником быстро бегущая

Жизнь очнуться тебе не дает.

И к чему? Щелкоперов забавою

Ты народное благо зовешь;

Без него проживешь ты со славою

И со славой умрешь!

Безмятежней аркадской идиллии

Закатятся преклонные дни:

Под пленительным небом Сицилии,

В благовонной древесной тени,

Созерцая, как солнце пурпурное

Погружается в море лазурное,

Полосами его золотя, —

Убаюканный ласковым пением

Средиземной волны, — как дитя

Ты уснешь, окружен попечением

Дорогой и любимой семьи

(Ждущей смерти твоей с нетерпением);

Привезут к нам останки твои,

Чтоб почтить похоронною тризною,

И сойдешь ты в могилу… герой,

Втихомолку проклятый отчизною,

Возвеличенный громкой хвалой!..

Впрочем, что ж мы такую особу

Беспокоим для мелких людей?

Не на них ли нам выместить злобу? —

Безопасней… Еще веселей

В чем-нибудь приискать утешенье…

Не беда, что потерпит мужик;

Так ведущее нас провиденье

Указало… да он же привык!

За заставой, в харчевне убогой

Все пропьют бедняки до рубля

И пойдут, побираясь дорогой,

И застонут… Родная земля!

Назови мне такую обитель,

Я такого угла не видал,

Где бы сеятель твой и хранитель,

Где бы русский мужик не стонал?

Стонет он по полям, по дорогам,

Стонет он по тюрьмам, по острогам,

В рудниках, на железной цепи;

Стонет он под овином, под стогом,

Под телегой, ночуя в степи;

Стонет в собственном бедном домишке,

Свету божьего солнца не рад;

Стонет в каждом глухом городишке,

У подъезда судов и палат.

Выдь на Волгу: чей стон раздается

Над великою русской рекой?

Этот стон у нас песней зовется —

То бурлаки идут бечевой!..

Волга! Волга!.. Весной многоводной

Ты не так заливаешь поля,

Как великою скорбью народной

Переполнилась наша земля, —

Где народ, там и стон… Эх, сердечный!

Что же значит твой стон бесконечный?

Ты проснешься ль, исполненный сил,

Иль, судеб повинуясь закону,

Все, что мог, ты уже совершил, —

Создал песню, подобную стону,

И духовно навеки почил?..

1858

«Всевышней волею Зевеса…»

Всевышней волею Зевеса,

Вдруг пробудившись ото сна,

Как быстро по пути прогресса

Шагает русская страна!

В печати уж давно не странность

Слова «прогресс» и «либерал»,

И слово дикое — «гуманность»

Уж повторяет генерал.

То мало: вышел из-под пресса

Уж третий томик Щедрина…

Как быстро по пути прогресса

Шагает русская страна!

На грамотность не без искусства

Накинулся почтенный Даль —

И обнаружил много чувства,

И благородство, и мораль.

По благородству, не из видов

Статейку тиснул в пол-листа

Какой-то господин Давыдов

О пользе плети и кнута…

Убавленный процентик банка,

Весьма пониженный тариф,

Статейка господина Бланка —

Все это были, а не миф.

1857–1858

«Пробил час!.. Не скажу, чтоб с охотой…»

Пробил час!.. Не скажу, чтоб с охотой

В мир вступал я моею чредою…

Что голов, убеленных заботой!

Сколько лиц, омраченных тоскою!

Благородным проникнуты гневом,

Пусть бы старцы глядели серьезно…

Но пристало ли юношам, девам

Сокрушаться и хмуриться грозно?..

Слышу всюду один я вопрос:

«Новый год! что ты миру принес?..»

Всколыхнется ли бурей полсвета,

Тишина ль процветет над землею —

Все поглотит бездонная Лета,

Все законной пройдет чередою.

Настоящее станет прошедшим,

Но сойду ли я в темное царство,

Как предшественник мой — сумасшедшим,

Окровавленным, полным коварства,

Или буду умней и светлей —

Эта тайна в деснице моей!

Все на свете старо, как могила,

Все уж было и будет всегда:

Ум и глупость, бессилье и сила,

Зависть, гнев, клевета и вражда;

Но навек благородно и ново,

Никому надоесть не успело —

Вдохновенное, светлое слово

И великое, честное дело…

Слов таких, а особенно дел

Я побольше бы видеть хотел!..

1854

«Внимая ужасам войны…»

Внимая ужасам войны,

При каждой новой жертве боя

Мне жаль не друга, не жены,

Мне жаль не самого героя…

Увы! утешится жена,

И друга лучший друг забудет;

Но где-то есть душа одна —

Она до гроба помнить будет!

Средь лицемерных наших дел

И всякой пошлости и прозы

Одни я в мире подсмотрел

Святые, искренние слезы —

То слезы бедных матерей!

Им не забыть своих детей,

Погибших на кровавой ниве,

Как не поднять плакучей иве

Своих поникнувших ветвей…

1855

Утро

Ты грустна, ты страдаешь душою:

Верю — здесь не страдать мудрено.

С окружающей нас нищетою

Здесь природа сама заодно.

Бесконечно унылы и жалки

Эти пастбища, нивы, луга,

Эти мокрые, сонные галки,

Что сидят на вершине стога;

Эта кляча с крестьянином пьяным,

Через силу бегущая вскачь

В даль, сокрытую синим туманом,

Это мутное небо… Хоть плачь!

Но не краше и город богатый:

Те же тучи по небу бегут;

Жутко нервам — железной лопатой

Там теперь мостовую скребут.

Начинается всюду работа;

Возвестили пожар с каланчи;

На позорную площадь кого-то

Повезли — там уж ждут палачи.

Проститутка домой на рассвете

Поспешает, покинув постель;

Офицеры в наемной карете

Скачут за город: будет дуэль.

Торгаши просыпаются дружно

И спешат за прилавки засесть:

Целый день им обмеривать нужно,

Чтобы вечером сытно поесть.

Чу! из крепости грянули пушки!

Наводненье столице грозит…

Кто-то умер: на красной подушке

Первой степени Анна лежит.

Дворник вора колотит — попался!

Гонят стадо гусей на убой;

Где-то в верхнем этаже раздался

Выстрел — кто-то покончил собой…

1873

Балет

Дианы грудь, ланиты Флоры

Прелестны, милые друзья,

Но, каюсь, ножка Терпсихоры

Прелестней чем-то для меня;

Она, пророчествуя взгляду

Неоцененную награду,

Влечет условною красой

Желаний своевольный рой…

А. С. Пушкин

Свирепеет мороз ненавистный.

Нет, на улице трудно дышать.

Муза! нынче спектакль бенефисный,

Нам в театре пора побывать.

Мы вошли среди криков и плеска.

Сядем здесь. Я боюсь первых мест,

Что за радость ослепнуть от блеска

Генеральских, сенаторских звезд.

Лучезарней румяного Феба

Эти звезды: заметно тотчас,

Что они не нахватаны с неба —

Звезды неба не ярки у нас.

Если б смелым, бестрепетным взглядом

Мы решились окинуть тот ряд,

Что зовут «бриллиантовым рядом»,

Может быть, изощренный наш взгляд

И открыл бы предмет для сатиры

(В самом солнце есть пятнышки). Но —

Немы струны карающей лиры,

Вихорь жизни порвал их давно!

Знайте, люди хорошего тона,

Что я сам обожаю балет.

«Пораженным стрелой Купидона»

Не насмешка — сердечный привет!

Понапрасну не бейте тревогу!

Не коснусь ни военных чинов,

Ни на службе крылатому богу

Севших на ноги статских тузов.

Накрахмаленный денди и щеголь

(То есть купчик — кутила и мот)

И мышиный жеребчик (так Гоголь

Молодящихся старцев зовет),

Записной поставщик фельетонов,

Офицеры гвардейских полков

И безличная сволочь салонов —

Всех молчаньем прейти я готов!

До балета особенно страстны

Армянин, персиянин и грек,

Посмотрите, как лица их красны

(Не в балете ли весь человек?).

Но и их я оставлю в покое,

Никого не желая сердить.

Замышляю я нечто другое —

Я загадку хочу предложить.

В маскарадной и в оперной зале,

За игрой у зеленых столов,

В клубе, в думе, в манеже, на бале,

Словом: в обществе всяких родов,

В наслажденьи, в труде и в покое,

В блудном сыне, в почтенном отце, —

Есть одно — угадайте, какое? —

Выраженье на русском лице?..

Впрочем, может быть, вам недосужно.

Муза! дай — если можешь — ответ!

Спору нет: мы различны наружно,

Тот чиновник, а этот корнет,

Тот помешан на тонком приличьи,

Тот играет, тот любит поесть,

Но вглядись: при наружном различьи

В нас единство глубокое есть:

Нас безденежье всех уравняло —

И великих и малых людей —

И на каждом челе начертало

Надпись: «Где бы занять поскорей?»

Что, не так ли?..

История та же,

Та же дума на каждом лице,

Я на днях прочитал ее даже

На почтенном одном мертвеце.

Если старец игрив чрезвычайно,

Если юноша вешает нос —

Оба, верьте мне, думают тайно:

Где бы денег занять? вот вопрос!

Вот вопрос! Напряженно, тревожно

Каждый жаждет его разрешить,

Но занять, говорят, невозможно,

Невозможнее долг получить.

Говорят, никаких договоров

Должники исполнять не хотят;

Генерал-губернатор Суворов

Держит сторону их, говорят…

Осуждают юристы героя,

Но ты прав, охранитель покоя

И порядка столицы родной!

Может быть, в долговом отделенье

Насиделось бы все населенье,

Если б был губернатор другой!

Разорило чиновников чванство,

Прожилась за границею знать;

Отчего оголело дворянство,

Неприятно и речь затевать!

На цветы, на подарки актрисам,

Правда, деньги еще достаем,

Но зато пред иным бенефисом

Рубль на рубль за неделю даем.

Как же быть? Не дешевая школа

Поощрение граций и муз…

Вянет юность обоего пола,

Терпит даже семейный союз:

Тщетно юноши рыщут по балам,

Тщетно барышни рядятся в пух —

Вовсе нет стариков с капиталом,

Вовсе нет с капиталом старух!

Сокрушаются Никольс и Плинке,

Без почину товар их лежит,

Сбыта нет самой модной новинке

(Догадайтесь — откройте кредит!),

Не развозят картонок нарядных

Изомбар, Андрие и Мошра,

А звонят у подъездов парадных

С неоплаченным счетом с утра.

Что модистки! Злосчастные прачки

Ходят месяц за каждым рублем!

Опустели рысистые скачки,

Жизни нет за зеленым столом.

Кто, бывало, дурея с азарту,

Кряду игрывал по сту ночей,

Пообедав, поставит на карту

Злополучных пятнадцать рублей

И уходит походкой печальной

В думу, в земство и даже в семью

Отводить болтовней либеральной

Удрученную душу свою.

С богом, друг мой! В любом комитете

Побеседовать можешь теперь

О кредите, о звонкой монете,

Об «итогах» дворянских потерь,

И о «брате» в нагольном тулупе,

И о том, за какие грехи

Нас журналы ругают и в клубе

Не дают нам стерляжьей ухи!

Там докажут тебе очевидно,

Что карьера твоя решена!

Да! трудненько и даже обидно

Жить, — такие пришли времена!

Купишь что-нибудь — дерзкий приказчик

Ассигнацию щупать начнет

И потом, опустив ее в ящик,

Долгим взором тебя обведет, —

Так и треснул бы!..

Впрочем, довольно!

Продолжать бы, конечно, я мог,

Факты есть, но касаться их больно!

И притом, сохрани меня бог,

Чтоб я стих мой подделкою серий

И кредитных бумаг замарал, —

«Будто нет благородней материй?» —

Мне отечески «некто» сказал.

С этим мненьем вполне я согласен,

Мир идей и сюжетов велик:

Например, как волшебно прекрасен

Бельэтаж — настоящий цветник!

Есть в России еще миллионы,

Стоит только на ложи взглянуть,

Где уселись банкирские жены, —

Сотня тысяч рублей, что ни грудь!

В жемчуге лебединые шеи,

Бриллиант по ореху в ушах!

В этих ложах — мужчины евреи,

Или греки, да немцы в крестах.

Нет купечества русского (стужа

Напугала их, что ли?). Одна

Откупщица, втянувшая мужа

В модный свет, в бельэтаже видна.

Весела ты, но в этом веселье

Можно тот же вопрос прочитать.

И на шее твоей ожерелье —

Погодила б ты им щеголять!

Пусть оно красоты идеальной,

Пусть ты в нем восхитительна, но —

Не затих еще шепот скандальный,

Будто было в закладе оно:

Говорят, чтобы в нем показаться

На каком-то парадном балу,

Перед гнусным менялой валяться

Ты решилась на грязном полу,

И когда возвращалась ты с бала,

Ростовщик тебя встретил — и снял

Эти перлы… Не так ли достала

Ты опять их?.. Кредит твой упал,

С горя запил супруг сокрушенный,

Бог бы с ним! Расставаться тошней

С этой чопорной жизнью салонной

И с разгулом интимных ночей;

С этим золотом, бархатом, шелком,

С этим счастьем послов принимать.

Ты готова бы с бешеным волком

Покумиться, чтоб снова блистать,

Но свершились пути провиденья,

Все погибло — и деньги, и честь!

Нисходи же ты в область забвенья

И супругу дай дух перевесть!

Слаще пить ему водку с дворецким,

«Не белы-то снеги» распевать,

Чем возиться с посольством турецким

И в ответ ему глупо мычать…

Тешить жен — богачам не забота,

Им простительна всякая блажь.

Но прискорбно душе патриота,

Что чиновницы рвутся туда ж.

Марья Савишна! вы бы надели

Платье проще! — Ведь как ни рядись,

Не оденетесь лучше камелий

И богаче французских актрис!

Рассчитайтесь, сударыня, с прачкой

Да в хозяйство прикиньте хоть грош,

А то с дочерью, с мужем, с собачкой

За полтину обед не хорош!

Марья Савишна глаз не спускала

Между тем с старика со звездой.

Вообще в бельэтаже сияло

Много дам и девиц красотой.

Очи чудные так и сверкали,

Но кому же сверкали они?

Доблесть, молодость, сила — пленяли

Сердце женское в древние дни.

Наши девы практичней, умнее,

Идеал их — телец золотой,

Воплощенный в седом иудее,

Потрясающем грязной рукой

Груды золота…

Время антракта

Наконец-то прошло как-нибудь.

(Мы зевали два первые акта,

Как бы в третьем совсем не заснуть.)

Все бинокли приходят в движенье —

Появляется кордебалет.

Здесь позволю себе отступленье:

Соответственной живости нет

В том размере, которым пишу я,

Чтобы прелесть балета воспеть.

Вот куплеты: попробуй, танцуя,

Театрал, их под музыку петь!

Я был престранных правил,

Поругивал балет.

Но раз бинокль подставил

Мне генерал-сосед.

Я взял его с поклоном

И с час не возвращал,

«Однако, вы — астро́ном!» —

Сказал мне генерал.

Признаться, я немножко

Смутился (о профан!):

«Нет… я… но эта ножка…

Но эти плечи… стан…» —

Шептал я генералу,

А он, смеясь, в ответ:

«В стремленьи к идеалу

Дурного, впрочем, нет.

Не все ж читать вам Бокля!

Не стоит этот Бокль

Хорошего бинокля…

Купите-ка бинокль!..»

Купил! — и пред балетом

Я преклонился ниц.

Готов я быть поэтом

Прелестных танцовщиц!

Как не любить балета?

Здесь мирный гражданин

Позабывает лета,

Позабывает чин,

И только ловят взоры

В услужливый лорнет,

Что «ножкой Терпсихоры»

Именовал поэт.

Не так следит астроном

За новою звездой,

Как мы… но для чего нам

Смеяться над собой?

В балете мы наивны,

Мы глупы в этот час:

Почти что конвульсивны

Движения у нас:

Вот выпорхнула дева,

Бинокли поднялись;

Взвилася ножка влево —

Мы влево подались;

Взвилася ножка вправо —

Мы вправо… «Берегись!

Не вывихни сустава,

Приятель!» — «Фора! bis!»

Bis!.. Но девы, подобные ветру,

Улетели гирляндой цветной!

(Возвращаемся к прежнему метру!)

Пантомимною сценой большой

Утомились мы, вальс африканский

Тоже вышел топорен и вял,

Но явилась в рубахе крестьянской

Петипа — и театр застонал!

Вообще мы наклонны к искусству,

Мы его поощряем, но там,

Где есть пища народному чувству,

Торжество настоящее нам;

Неужели молчать славянину,

Неужели жалеть кулака,

Как Бернарди затянет «Лучину»,

Как пойдет Петипа трепака?..

Нет! где дело идет о народе,

Там я первый увлечься готов.

Жаль одно: в нашей скудной природе

На венки не хватает цветов!

Все — до ластовиц белых в рубахе —

Было верно: на шляпе цветы,

Удаль русская в каждом размахе…

Не артистка — волшебница ты!

Ничего не видали вовеки

Мы сходней: настоящий мужик!

Даже немцы, евреи и греки,

Русофильствуя, подняли крик.

Все слилось в оглушительном «браво»,

Дань народному чувству платя.

Только ты, моя Муза! Лукаво

Улыбаешься… Полно, дитя!

Неуместна здесь строгая дума,

Неприлична гримаса твоя…

Но молчишь ты, скучна и угрюма…

Что ж ты думаешь, Муза моя?..

На конек ты попала обычный —

На уме у тебя мужики,

За которых на сцене столичной

Петипа пожинает венки,

И ты думаешь: «Гурия рая!

Ты мила, ты воздушно легка,

Так танцуй же ты „Деву Дуная“,

Но в покое оставь мужика!

В мерзлых лапотках, в шубе нагольной,

Весь заиндевев, сам за себя

В эту пору он пляшет довольно,

Зиму дома сидеть не любя.

Подстрекаемый лютым морозом,

Совершая дневной переход,

Пляшет он за скрипучим обозом,

Пляшет он — даже песни поет!..»

А то есть и такие обозы

(Вот бы Роллер нам их показал!) —

В январе, когда крепки морозы

И народ уже рекрутов сдал,

На Руси, на проселках пустынных

Много тянется поездов длинных…

Прямиком через реки, поля

Едут путники узкой тропою:

В белом саване смерти земля,

Небо хмурое, полное мглою.

От утра до вечерней поры

Все одни пред глазами картины.

Видишь, как, обнажая бугры,

Ветер снегом заносит лощины;

Видишь, как эта снежная пыль,

Непрерывной волной набегая,

Под собой погребает ковыль,

Всегубящей зиме помогая;

Видишь, как под кустом иногда

Припорхнет эта малая пташка,

Что от нас не летит никуда —

Любит скудный наш север, бедняжка!

Или, щелкая, стая дроздов

Пролетит и посядет на ели;

Слышишь дикие стоны волков

И визгливое пенье метели…

Снежно — холодно — мгла и туман…

И по этой унылой равнине

Шаг за шагом идет караван

С седоками в промерзлой овчине.

Как немые, молчат мужики,

Даже песня никем не поется,

Бабы спрятали лица в платки,

Только вздох иногда пронесется

Или крик: «Ну! Чего отстаешь? —

Седоком одним меньше везешь!..»

Но напрасно мужик огрызается.

Кляча еле идет — упирается;

Скрипом, визгом окрестность полна.

Словно до сердца поезд печальный

Через белый покров погребальный

Режет землю — и стонет она,

Стонет белое снежное море…

Тяжело ты — крестьянское горе!

Ой ты кладь, незаметная кладь!

Где придется тебя выгружать?..

Как от выстрела дым расползается

На заре по росистым травам,

Это горе идет — подвигается

К тихим селам, к глухим деревням.

Вон — направо — избенки унылые,

Отделилась подвода одна,

Кто-то молвил: «Господь с вами, милые!» —

И пропала в сугробах она…

Чу! клячонку хлестнул старичина…

Эх! чего ты торопишь ее!

Как-то ты, воротившись без сына,

Постучишься в окошко свое?..

В сердце самого русского края

Доставляется кладь роковая!

Где до солнца идет за порог

С топором на работе кручина,

Где на белую скатерть дорог

Поздним вечером светит лучина,

Там найдется кому эту кладь

По суровым сердцам разобрать,

Там она приютится, попрячется —

До другого набора проплачется!

1865 — начало 1866

Что поделывает наша внутренняя гласность?

(Вместо предисловия)

Друзья мои! Мы много жили,

Но мало думали о том:

В какое время мы живем,

Чему свидетелями были?

Припомним, что не без искусства

На грамотность ударил Даль —

И обнаружил много чувства,

И остроумье, и мораль;

Но отразил его Карнович,

И против грамоты один

Теперь остался Беллюстин!

Припомним: Михаил Петрович

Звал Костомарова на бой;

Но диспут вышел неудачен, —

И, огорчен, уныл и мрачен,

Молчит Погодин как немой!

Припомним, что один Громека

Заметно двинул нас вперед,

Что «Русский вестник», к чести века,

Уж издается пятый год…

Что в нем писали Булкин, Ржевский,

Матиль, Григорий Данилевский…

За публицистом публицист

В Москве являлся вдохновенный,

А мы пускали легкий свист,

Порой, быть может, дерзновенный…

И мнил: «Настала мне беда!»

Кривдой нажившийся мздоимец,

И спал спокойно не всегда,

Схвативши взятку, лихоимец.

И русский пить переставал

От Арзамаса до Украйны,

И Кокорев публиковал,

Что есть дела, где нужны тайны.

Ну что ж? Решить нам не дано,

Насколько двинулись мы точно…

Ах! верно знаем мы одно,

Что в мире все непрочно,

Где нам толкаться суждено,

Где нам твердит memento mori

Своею смертью «Атеней»

И ужасает нас Ристори

Грозой разнузданных страстей!

1860

Кузнец

Памяти Н. А. Милютина

Чуть колыхнулось болото стоячее,

Ты ни минуты не спал.

Лишь не остыло б железо горячее,

Ты без оглядки ковал.

В чем погрешу и чего не доделаю,

Думал, — исправят потом.

Грубо ковал ты, но руку умелую

Видно доныне во всем.

С кем ты делился душевною повестью,

Тот тебя знает один.

Спи безмятежно, с покойною совестью,

Честный кузнец-гражданин!

Вел ты недаром борьбу многолетнюю

За угнетенный народ:

Слышал ты рабскую песню последнюю,

Видел свободы восход.

1872

Элегия

А. Н. Еракову

Пускай нам говорит изменчивая мода,

Что тема старая «страдания народа»

И что поэзия забыть ее должна.

Не верьте, юноши! не стареет она.

О, если бы ее могли состарить годы!

Процвел бы божий мир!.. Увы! пока народы

Влачатся в нищете, покорствуя бичам,

Как тощие стада по скошенным лугам,

Оплакивать их рок, служить им будет Муза,

И в мире нет прочней, прекраснее союза!..

Толпе напоминать, что бедствует народ

В то время, как она ликует и поет,

К народу возбуждать вниманье сильных мира —

Чему достойнее служить могла бы лира?..

Я лиру посвятил народу своему.

Быть может, я умру неведомый ему,

Но я ему служил — и сердцем я спокоен…

Пускай наносит вред врагу не каждый воин,

Но каждый в бой иди! А бой решит судьба…

Я видел красный день: в России нет раба!

И слезы сладкие я пролил в умиленьи…

«Довольно ликовать в наивном увлеченьи, —

Шепнула Муза мне. — Пора идти вперед:

Народ освобожден, но счастлив ли народ?..»

Внимаю ль песни жниц над жатвой золотою,

Старик ли медленный шагает за сохою,

Бежит ли по лугу, играя и свистя,

С отцовским завтраком довольное дитя,

Сверкают ли серпы, звенят ли дружно косы —

Ответа я ищу на тайные вопросы,

Кипящие в уме: «В последние года

Сносней ли стала ты, крестьянская страда?

И рабству долгому пришедшая на смену

Свобода, наконец, внесла ли перемену

В народные судьбы? в напевы сельских дев?

Иль так же горестен нестройный их напев?..»

Уж вечер настает. Волнуемый мечтами,

По нивам, по лугам, уставленным стогами,

Задумчиво брожу в прохладной полутьме,

И песнь сама собой слагается в уме,

Недавних, тайных дум живое воплощенье:

На сельские труды зову благословенье:

Народному врагу проклятие сулю,

А другу у небес могущества молю,

И песнь моя громка!.. Ей вторят долы, нивы,

И эхо дальних гор ей шлет свои отзывы,

И лес откликнулся… Природа внемлет мне,

Но тот, о ком пою в вечерней тишине,

Кому посвящены мечтания поэта,

Увы! не внемлет он — и не дает ответа…

1874

Приговор

«…Вы в своей душе благословенной

Парии — не знает вас народ,

Светский круг, бездушный и надменный,

Вас презреньем хладным обдает.

И звучит бесцельно ваша лира,

Вы певцами темной стороны —

На любовь, на уваженье мира

Не стяжавшей права — рождены!..»

Камень в сердце русское бросая,

Так о нас весь Запад говорит.

Заступись, страна моя родная!

Дай отпор!.. Но родина молчит…

1877

Сеятелям

Сеятель знанья на ниву народную!

Почву ты, что ли, находишь бесплодную,

Худы ль твои семена?

Робок ли сердцем ты? слаб ли ты силами?

Труд награждается всходами хилыми,

Доброго мало зерна!

Где ж вы, умелые, с бодрыми лицами,

Где же вы, с полными жита кошницами?

Труд засевающих робко, крупицами,

Двиньте вперед!

Сейте разумное, доброе, вечное,

Сейте! Спасибо вам скажет сердечное

Русский народ…

1876

Памяти Белинского

Наивная и страстная душа,

В ком помыслы прекрасные кипели,

Упорствуя, волнуясь и спеша,

Ты честно шел к одной высокой цели;

Кипел, горел — и быстро ты угас!

Ты нас любил, ты дружеству был верен —

И мы тебя почтили в добрый час!

Ты по судьбе печальной беспримерен:

Твой труд живет и долго не умрет,

А ты погиб, несчастлив и незнаем!

И с дерева неведомого плод,

Беспечные, беспечно мы вкушаем.

Нам дела нет, кто возрастил его,

Кто посвящал ему и труд и время,

И о тебе не скажет ничего

Своим потомкам сдержанное племя…

И, с каждым днем окружена тесней,

Затеряна давно твоя могила,

И память благодарная друзей

Дороги к ней не проторила…

1853

Тургеневу

Прощай! Завидую тебе —

Твоей поездке, не судьбе:

Я гордостью, ты знаешь, болен

И не сменяю ни на чью

Судьбу плачевную мою,

Хоть очень ею недоволен.

Ты счастлив. Ты воскреснешь вновь;

В твоей душе проснется живо

Все, чем терзает прихотливо

И награждает нас любовь, —

Пора наград, улыбок ясных,

Простых, как молодость, речей,

Ночей таинственных и страстных

И полных сладкой лени дней!

Ты знал ее?.. Нет лучшей доли!

Живешь легко, глядишь светлей,

Не жалко времени и воли,

Не стыдно праздности своей,

Душа тоскливо вдаль не рвется

И вся блаженна перед той,

Чье сердце ласковое бьется

Одним биением с тобой…

Счастливец! из доступных миру

Ты наслаждений взять умел

Все, чем прекрасен наш удел:

Бог дал тебе свободу, лиру

И женской любящей душой

Благословил твой путь земной…

1856

На смерть Шевченко

Не предавайтесь особой унылости:

Случай предвиденный, чуть не желательный.

Так погибает по божией милости

Русской земли человек замечательный

С давнего времени: молодость трудная,

Полная страсти, надежд, увлечения,

Смелые речи, борьба безрассудная,

Вслед затем долгие дни заточения.

Все он изведал: тюрьму петербургскую,

Справки, доносы, жандармов любезности,

Все — и раздольную степь Оренбургскую,

И ее крепость. В нужде, в неизвестности

Там, оскорбляемый каждым невеждою,

Жил он солдатом с солдатами жалкими,

Мог умереть он, конечно, под палками,

Может, и жил-то он этой надеждою.

Но, сократить не желая страдания,

Поберегло его в годы изгнания

русских людей провиденье игривое.

Кончилось время его несчастливое,

Все, чего с юности ранней не видывал,

Милое сердцу, ему улыбалося.

Тут ему бог позавидовал:

Жизнь оборвалася.

1861

20 ноября 1861[7]

Я покинул кладбище унылое,

Но я мысль мою там позабыл, —

Под землею в гробу приютилася

И глядит на тебя, мертвый друг!

Ты схоронен в морозы трескучие,

Жадный червь не коснулся тебя,

На лицо через щели гробовые

Проступить не успела вода;

Ты лежишь, как сейчас похороненный,

Только словно длинней и белей

Пальцы рук, на груди твоей сложенных,

Да сквозь землю проникнувшим инеем

Убелил твои кудри мороз,

Да следы наложили чуть видные

Поцелуи суровой зимы

На уста твои плотно сомкнутые

И на впалые очи твои…

1861

Памяти Добролюбова

Суров ты был, ты в молодые годы

Умел рассудку страсти подчинять.

Учил ты жить для славы, для свободы,

Но более учил ты умирать.

Сознательно мирские наслажденья

Ты отвергал, ты чистоту хранил,

Ты жажде сердца не дал утоленья;

Как женщину, ты родину любил,

Свои труды, надежды, помышленья

Ты отдал ей; ты честные сердца

Ей покорял. Взывая к жизни новой,

И светлый рай, и перлы для венца

Готовил ты любовнице суровой,

Но слишком рано твой ударил час

И вещее перо из рук упало.

Какой светильник разума угас!

Какое сердце биться перестало!

Года минули, страсти улеглись,

И высоко вознесся ты над нами…

Плачь, русская земля! но и гордись —

С тех пор, как ты стоишь под небесами,

Такого сына не рождала ты

И в недра не брала свои обратно:

Сокровища душевной красоты

Совмещены в нем были благодатно…

Природа-мать! когда б таких людей

Ты иногда не посылала миру,

Заглохла б нива жизни…

1864

«Меж высоких хлебов затерялося небогатое наше село…»

Дума

Сторона наша убогая,

Выгнать некуда коровушку.

Проклинай житье мещанское

Да почесывай головушку.

Спи, не спи — валяйся по печи,

Каждый день недоедаючи,

Трать задаром силу дюжую,

Недоимку накопляючи.

Уж как нет беды кручиннее

Без работы парню маяться,

А пойдешь куда к хозяевам —

Ни один-то не нуждается!

У купца у Семипалова

Живут люди не говеючи,

Льют на кашу масло постное

Словно воду не жалеючи.

В праздник — жирная баранина,

Пар над щами тучей носится,

В пол-обеда распояшутся —

Вон из тела душа просится!

Ночь храпят, наевшись до поту,

День придет — работой тешутся…

Эй! возьми меня в работники,

Поработать руки чешутся!

Повели ты в лето жаркое

Мне пахать пески сыпучие,

Повели ты в зиму лютую

Вырубать леса дремучие, —

Только треск стоял бы до неба,

Как деревья бы валилися;

Вместо шапки белым инеем

Волоса бы серебрилися!

1861

Пьяница

Жизнь в трезвом положении

Куда нехороша!

В томительном борении

Сама с собой душа,

А ум в тоске мучительной…

И хочется тогда

То славы соблазнительной,

То страсти, то труда.

Все та же хата бедная —

Становится бедней,

И мать — старуха бледная —

Еще бледней, бледней.

Запуганный, задавленный,

С поникшей головой,

Идешь как обесславленный,

Гнушаясь сам собой;

Сгораешь злобой тайною…

На скудный твой наряд

С насмешкой неслучайною

Все, кажется, глядят.

Все, что во сне мерещится,

Как будто бы назло,

В глаза вот так и мечется

Роскошно и светло!

Все — повод к искушению,

Все дразнит и язвит

И руку к преступлению

Нетвердую манит…

Ах! если б часть ничтожную!

Старушку полечить,

Сестрам бы нероскошную

Обновку подарить!

Стряхнуть ярмо тяжелого,

Гнетущего труда, —

Быть может, буйну голову

Сносил бы я тогда!

Покинув путь губительный,

Нашел бы путь иной

И в труд иной — свежительный —

Поник бы всей душой.

Но мгла отвсюду черная

Навстречу бедняку…

Одна открыта торная

Дорога к кабаку.

1845

Забытая деревня

1

У бурмистра Власа бабушка Ненила

Починить избенку лесу попросила.

Отвечал: нет лесу, и не жди — не будет!

«Вот приедет барин — барин нас рассудит,

Барин сам увидит, что плоха избушка,

И велит дать лесу», — думает старушка.

2

Кто-то по соседству, лихоимец жадный,

У крестьян землицы косячок изрядный

Оттягал, отрезал плутовским манером.

«Вот приедет барин: будет землемерам! —

Думают крестьяне. — Скажет барин слово —

И землицу нашу отдадут нам снова».

3

Полюбил Наташу хлебопашец вольный,

Да перечит девке немец сердобольный,

Главный управитель. «Погодим, Игнаша,

Вот приедет барин!» — говорит Наташа.

Малые, большие — дело чуть за спором —

«Вот приедет барин!» — повторяют хором…

4

Умерла Ненила; на чужой землице

У соседа-плута — урожай сторицей;

Прежние парнишки ходят бородаты;

Хлебопашец вольный угодил в солдаты,

И сама Наташа свадьбой уж не бредит…

Барина все нету… барин все не едет!

5

Наконец однажды середи дороги

Шестернею цугом показались дроги:

На дрогах высокий гроб стоит дубовый,

А в гробу-то барин; а за гробом — новый.

Старого отпели, новый слезы вытер,

Сел в свою карету — и уехал в Питер.

1855

Русская песня

«Что не весел, Ваня?

В хоровод не встанешь?

Шапки не заломишь?

Песни не затянешь?

Аль не снес, не добыл

Барину оброку?

Подати казенной

Не преставил к сроку?

Аль набор рекрутский

Молодца кручинит —

Угодить боишься

Под красную шапку?

Аль душа-девица,

Что прежде любила,

С недругом спозналась?

Ваньке изменила?»

— «Оброк и с гостинцем

Барину преставил;

Подати казенной

За мной ни алтына;

Не боюсь рекрутства —

Брат пошел охотой;

А душа-девица

Мне не изменяла —

Да ее-то, братцы,

Сроду не бывало!..»

1846

Похороны

Меж высоких хлебов затерялося

Небогатое наше село.

Горе горькое по свету шлялося

И на нас невзначай набрело.

Ой, беда приключилася страшная!

Мы такой не знавали вовек:

Как у нас — голова бесшабашная —

Застрелился чужой человек!

Суд приехал… допросы… — тошнехонько!

Догадались деньжонок собрать:

Осмотрел его лекарь скорехонько

И велел где-нибудь закопать.

И пришлось нам нежданно-негаданно

Хоронить молодого стрелка,

Без церковного пенья, без ладана,

Без всего, чем могила крепка…

Без попов!.. Только солнышко знойное,

Вместо ярого воску свечи,

На лицо непробудно-спокойное

Не скупясь наводило лучи;

Да высокая рожь колыхалася,

Да пестрели в долине цветы;

Птичка божья на гроб опускалася

И, чирикнув, летела в кусты.

Поглядим: что ребят набирается!

Покрестились и подняли вой…

Мать о сыне рекой разливается,

Плачет муж по жене молодой, —

Как не плакать им? Диво велико ли?

Своему-то они хороши!

А по ком ребятишки захныкали,

Тот, наверно, был доброй души!

Меж двумя хлебородными нивами,

Где прошел неширокий долок,

Под большими плакучими ивами

Успокоился бедный стрелок.

Что тебя доконало, сердешного?

Ты за что свою душу сгубил?

Ты захожий, ты роду нездешнего,

Но ты нашу сторонку любил:

Только минут морозы упорные

И весенних гостей налетит, —

«Чу! — кричат наши детки проворные. —

Прошлогодний охотник палит!»

Ты ласкал их, гостинцу им нашивал,

Ты на спрос отвечать не скучал.

У тебя порошку я попрашивал,

И всегда ты нескупо давал.

Почивай же, дружок! Память вечная!

Не жива ль твоя бедная мать?

Или, может, зазноба сердечная

Будет таять, дружка поджидать?

Мы дойдем, повестим твою милую:

Может быть, и приедет любя,

И поплачет она над могилою,

И расскажем мы ей про тебя.

Почивай себе с миром, с любовию!

Почивай! Бог тебе судия,

Что обрызгал ты грешною кровию

Неповинные наши поля!

Кто дознает, какою кручиною

Надрывалося сердце твое

Перед вольной твоею кончиною,

Перед тем, как спустил ты ружье?..

_______

Меж двумя хлебородными нивами,

Где прошел неширокий долок,

Под большими плакучими ивами

Упокоился бедный стрелок.

Будут песни к нему хороводные

Из села по заре долетать,

Будут нивы ему хлебородные

Безгреховные сны навевать…

1860

Знахарка

Знахарка в нашем живет околотке:

На воду шепчет; на гуще, на водке

Да на каких-то гадает трава́х.

Просто наводит, проклятая, страх!

Радостей мало — пророчит все горе;

Вздумал бы плакать — наплакал бы море,

Да — Господь милостив! — русский народ

Плакать не любит, а больше поет.

Молвила ведьма горластому парню:

«Эй! угодишь ты на барскую псарню!»

И — поглядят — через месяц всего

По лесу парень орет: «го-го-го!»

Дяде Степану сказала: «Кичишься

Больно ты сивкой, а сивки лишишься,

Либо своей голове пропадать!»

Стали Степана рекрутством пугать:

Вывел коня на базар — откупился!

Весь околоток колдунье дивился.

«Сем-ка! и я понаведаюсь к ней! —

Думает старый мужик Пантелей: —

Что ни предскажет кому: разоренье,

Убыль в семействе, глядишь — исполненье!

Черт у ней, что ли, в дрожжах-то сидит?..»

Вот и пришел Пантелей — и стоит,

Ждет: у колдуньи была уж девица,

Любо взглянуть — молода, полнолица,

Рядом с ней парень — дворовый, кажись,

Знахарка девке: «Ты с ним не вяжись!

Будет твоя особливая доля:

Милые слезы — и вечная воля!»

Дрогнул дворовый, а ведьма ему:

«Счастью не быть, молодец, твоему.

Все говорить?» — «Говори!» — «Ты зимою

Высечен будешь, дойдешь до запою,

Будешь небритый валяться в избе,

Чертики прыгать учнут по тебе,

Станут глумиться, тянуть в преисподню:

Ты в пузыречек наловишь их сотню,

Станешь его затыкать…» Пантелей

Шапку в охапку — и вон из дверей.

«Что же, старик? Погоди — погадаю!»—

Ведьма ему. Пантелей: «Не желаю!

Что нам гадать? Малолетков морочь,

Я погожу пока, чертова дочь!

Ты нам тогда предскажи нашу долю,

Как от господ отойдем мы на волю!»

1860

Соловьи

Качая младшего сынка,

Крестьянка старшим говорила:

«Играйте, детушки, пока!

Я сарафан почти дошила;

Сейчас буренку обряжу,

Коня навяжем травку кушать,

И вас в ту рощицу свожу —

Пойдем соловушек послушать.

Там их, что в кузове груздей, —

Да не мешай же мне, проказник! —

У нас нет места веселей;

Весною, дети, каждый праздник

По вечерам туда идут

И стар и молод. На поляне

Девицы красные поют,

Гуторят пьяные крестьяне.

А в роще, милые мои,

Под разговор и смех народа

Поют и свищут соловьи

Звончей и слаще хоровода!

И хорошо и любо всем…

Да только (Клим, не трогай Сашу!)

Чуть-чуть соловушки совсем

Не разлюбили рощу нашу:

Ведь наш-то курский соловей

В цене, — тут много их ловили,

Ну, испугалися сетей,

Да мимо нас и прокатили!

Пришла, рассказывал ваш дед,

Весна, а роща как немая

Стоит — гостей залетных нет!

Взяла крестьян тоска большая.

Уж вот и праздник наступил

И на поляне погуляли,

Да праздник им не в праздник был!

Крестьяне бороды чесали.

И положили меж собой —

Умел же бог на ум наставить —

На той поляне, в роще той

Сетей, силков вовек не ставить.

И понемногу соловьи

Опять привыкли к роще нашей,

И нынче, милые мои,

Им места нет любей и краше!

Туда с сетями сколько лет

Никто и близко не подходит,

И строго-настрого запрет

От деда к внуку переходит.

Зато весной весь лес гремит!

Что день, то новый хор прибудет…

Под песни их деревня спит,

Их песня нас поутру будит…

Запомнить надобно и вам:

Избави бог тут ставить сети!

Ведь надо ж бедным соловьям

Дать где-нибудь и отдых, дети…»

Середний сын кота дразнил,

Меньшой полз матери на шею,

А старший с важностью спросил,

Кубарь пуская перед нею:

«А есть ли, мама, для людей

Такие рощицы на свете?»

— «Нет, мест таких… без податей

И без рекрутчины нет, дети.

А если б были для людей

Такие рощи и полянки,

Все на руках своих детей

Туда бы отнесли крестьянки…»

1867–1873

С работы

«Здравствуй, хозяюшка! Здравствуйте, детки!

Выпить бы. Эки стоят холода!»

— «Ин ты забыл, что намедни последки

Выпил с приказчиком?» — «Ну, не беда!

И без вина отогреюсь я, грешный,

Ты обряди-ка савраску, жена,

Поголодал он весною, сердечный,

Как подобрались сена.

Эк я умаялся!.. Что, обрядила?

Дай-ка горяченьких щец».

— «Печи я нынче, родной, не топила,

Не было, знаешь, дровец!»

— «Ну и без щей поснедаю я, грешный.

Ты овсеца бы савраске дала, —

В лето один он управил, сердечный,

Пашни четыре тягла.

Трудно и нынче нам с бревнами было,

Портится путь… Ин и хлебушка нет?..»

— «Вышел родной… У соседей просила,

Завтра сулили чем свет!»

— «Ну, и без хлеба улягусь я, грешный.

Кинь под савраску соломки, жена!

В зиму-то вывез он, вывез, сердечный,

Триста четыре бревна…»

1867

«Наконец не горит уже лес…»

Наконец не горит уже лес,

Снег прикрыл почернелые пенья,

Но помещик душой не воскрес,

Потеряв половину именья.

Приуныл и мужик. «Чем я буду топить?» —

Говорит он, лицо свое хмуря.

«Ты не будешь топить — будешь пить», —

Завывает в ответ ему буря…

1868

Путешественник

В городе волны по улицам бродят,

Ловят детей, гувернанток и дам,

Люди естественным это находят,

Сами они подражают волкам.

В городе волки, и волки на даче.

А уж какая их тьма на Руси!

Скоро уж там не останется клячи…

Ехать в деревню… теперь-то? Merci!

Прусский барон, опоясавши выю

Белым жабо в три вершка ширины,

Ездит один, изучая Россию,

По захолустьям несчастной страны:

«Как у вас хлебушко?» — «Нет ни ковриги!»

— «Где у вас скот?» — «От заразы подох!»

А заикнулся про школу, про книги —

Прочь побежали. «Помилуй нас бог!

Книг нам не надо — неси их к жандарму!

В прошлом году у прохожих людей

Мы их купили по гривне за пару,

А натерпелись на тыщу рублей!»

Думает немец: «Уж я не оглох ли?

К школе привешен тяжелый замок,

Нивы посохли, коровы подохли,

Как эти люди заплатят оброк?»

«Что наблюдать? что записывать в книжку?» —

В грусти барон сам с собой говорит…

Дай ты им гривну да хлеба коврижку

И наблюдай, немчура, аппетит…

1874

Молебен

Холодно, голодно в нашем селении.

Утро печальное — сырость, туман,

Колокол глухо гудит в отдалении,

В церковь зовет прихожан.

Что-то суровое, строгое, властное

Слышится в звоне глухом,

В церкви провел я то утро ненастное

И не забуду о нем.

Все население, старо и молодо,

С плачем поклоны кладет,

О прекращении лютого голода

Молится жарко народ.

Редко я в нем настроение строже

И сокрушенней видал!

«Милуй народ и друзей его, боже! —

Сам я невольно шептал. —

Внемли моление наше сердечное

О послуживших ему,

Об осужденных в изгнание вечное,

О заточенных в тюрьму,

О претерпевших борьбу многолетнюю

И устоявших в борьбе,

Слышавших рабскую песню последнюю,

Молимся, боже, тебе».

1876

Осень

Прежде — праздник деревенский,

Нынче — осень голодна;

Нет конца печали женской,

Не до пива и вина.

С воскресенья почтой бредит

Православный наш народ,

По субботам в город едет,

Ходит, просит, узнает:

Кто убит, кто ранен летом,

Кто пропал, кого нашли?

По каким-то лазаретам

Уцелевших развезли?

Так ли жутко! Свод небесный

Темен в полдень, как в ночи;

Не сидится в хате тесной,

Не лежится на печи.

Сыт, согрелся, слава богу,

Только спать бы! Нет, не спишь,

Так и тянет на дорогу,

Ни за что не улежишь.

И бойка ж у нас дорога!

Так увечных возят много,

Что за ними на бугре,

Как проносятся вагоны,

Человеческие стоны

Ясно слышны на заре.

7 ноября 1877

О двух великих грешниках

Отрывок из поэмы «Кому на Руси жить хорошо»

Господу богу помолимся,

Древнюю быль возвестим,

Мне в Соловках ее сказывал

Инок, отец Питирим.

Было двенадцать разбойников,

Был Кудеяр — атаман,

Много разбойники пролили

Крови честных христиан,

Много богатства награбили,

Жили в дремучем лесу,

Вождь Кудеяр из-под Киева

Вывез девицу-красу.

Днем с полюбовницей тешился,

Ночью набеги творил,

Вдруг у разбойника лютого

Совесть господь пробудил.

Сон отлетел; опротивели

Пьянство, убийство, грабеж,

Тени убитых являются,

Целая рать — не сочтешь!

Долго боролся, противился

Господу зверь-человек,

Голову снес полюбовнице

И есаула засек.

Совесть злодея осилила,

Шайку свою распустил,

Роздал на церкви имущество,

Нож под ракитой зарыл.

И прегрешенья отмаливать

К гробу господню идет,

Странствует, молится, кается,

Легче ему не стает.

Старцем, в одежде монашеской,

Грешник вернулся домой,

Жил под навесом старейшего

Дуба, в трущобе лесной.

Денно и нощно всевышнего

Молит: грехи отпусти!

Тело предай истязанию,

Дай только душу спасти!

Сжалился бог и к спасению

Схимнику путь указал:

Старцу в молитвенном бдении

Некий угодник предстал,

Рек «Не без божьего промысла

Выбрал ты дуб вековой,

Тем же ножом, что разбойничал,

Срежь его, той же рукой!

Будет работа великая,

Будет награда за труд;

Только что рухнется дерево —

Цепи греха упадут».

Смерил отшельник страшилище:

Дуб — три обхвата кругом!

Стал на работу с молитвою,

Режет булатным ножом,

Режет упругое дерево,

Господу славу поет,

Годы идут — подвигается

Медленно дело вперед.

Что с великаном поделает

Хилый, больной человек?

Нужны тут силы железные,

Нужен не старческий век!

В сердце сомнение кра́дется,

Режет и слышит слова:

«Эй, старина, что ты делаешь?»

Перекрестился сперва,

Глянул — и пана Глуховского

Видит на борзом коне,

Пана богатого, знатного,

Первого в той стороне.

Много жестокого, страшного

Старец о пане слыхал

И в поучение грешнику

Тайну свою рассказал.

Пан усмехнулся: «Спасения

Я уж не чаю давно,

В мире я чту только женщину,

Золото, честь и вино.

Жить надо, старче, по-моему:

Сколько холопов гублю,

Мучу, пытаю и вешаю,

А поглядел бы, как сплю!»

Чудо с отшельником сталося:

Бешеный гнев ощутил,

Бросился к пану Глуховскому,

Нож ему в сердце вонзил!

Только что пан окровавленный

Пал головой на седло,

Рухнуло древо громадное,

Эхо весь лес потрясло.

Рухнуло древо, скатилося

С инока бремя грехов!..

Господу богу помолимся:

Милуй нас, темных рабов!

1877

«Однажды, в студеную зимнюю пору…»

Отрывок из поэмы «Крестьянские дети»

Однажды, в студеную зимнюю пору,

Я из лесу вышел; был сильный мороз.

Гляжу, поднимается медленно в гору

Лошадка, везущая хворосту воз.

И, шествуя важно, в спокойствии чинном,

Лошадку ведет под уздцы мужичок

В больших сапогах, в полушубке овчинном,

В больших рукавицах… а сам с ноготок!

— Здорово, парнище! — «Ступай себе мимо!»

— Уж больно ты грозен, как я погляжу!

Откуда дровишки? — «Из лесу, вестимо;

Отец, слышишь, рубит, а я отвожу».

(В лесу раздавался топор дровосека.)

— А что, у отца-то большая семья?

«Семья-то большая, да два человека

Всего мужиков-то: отец мой да я…»

— Так вон оно что! А как звать тебя? — «Власом».

— А кой тебе годик? — «Шестой миновал…

Ну, мертвая!» — крикнул малюточка басом,

Рванул под уздцы и быстрей зашагал.

На эту картину так солнце светило,

Ребенок был так уморительно мал,

Как будто все это картонное было,

Как будто бы в детский театр я попал!

Но мальчик был мальчик живой, настоящий,

И дровни, и хворост, и пегонький конь,

И снег, до окошек деревни лежащий,

И зимнего солнца холодный огонь —

Все, все настоящее русское было,

С клеймом нелюдимой, мертвящей зимы,

Что русской душе так мучительно мило,

Что русские мысли вселяет в умы,

Те честные мысли, которым нет воли,

Которым нет смерти — дави не дави,

В которых так много и злобы и боли,

В которых так много любви!

Играйте же, дети! Растите на воле!

На то вам и красное детство дано,

Чтоб вечно любить это скудное поле,

Чтоб вечно вам милым казалось оно.

Храните свое вековое наследство,

Любите свой хлеб трудовой —

И пусть обаянье поэзии детства

Проводит вас в недра землицы родной!..

1861

«Всесилен случай, жизнь хрупка…»

«Я за то глубоко презираю себя…»

Я за то глубоко презираю себя,

Что живу — день за днем бесполезно губя;

Что я, силы своей не пытав ни на чем,

Осудил сам себя беспощадным судом

И, лениво твердя: я ничтожен, я слаб! —

Добровольно всю жизнь пресмыкался как раб;

Что, доживши кой-как до тридцатой весны,

Не скопил я себе хоть богатой казны,

Чтоб глупцы у моих пресмыкалися ног,

Да и умник подчас позавидовать мог!

Я за то глубоко презираю себя,

Что потратил свой век, никого не любя,

Что любить я хочу… что люблю я весь мир,

А брожу дикарем — бесприютен и сир,

И что злоба во мне и сильна и дика,

А хватаясь за нож — замирает рука!

1846

«В неведомой глуши, в деревне полудикой…»

Подражание Лермонтову

В неведомой глуши, в деревне полудикой

Я рос средь буйных дикарей,

И мне дала судьба, по милости великой,

В руководители псарей.

Вокруг меня кипел разврат волною грязной,

Боролись страсти нищеты,

И на душу мою той жизни безобразной

Ложились грубые черты.

И прежде, чем понять рассудком неразвитым,

Ребенок, мог я что-нибудь,

Проник уже порок дыханьем ядовитым

В мою младенческую грудь.

Застигнутый врасплох, стремительно и шумно

Я в мутный ринулся поток

И молодость мою постыдно и безумно

В разврате безобразном сжег…

Шли годы. Оторвав привычные объятья

От негодующих друзей,

Напрасно посылал я грозные проклятья

Безумству юности моей.

Не вспыхнули в груди растраченные силы —

Мой ропот их не пробудил;

Пустынной тишиной и холодом могилы

Сменился юношеский пыл,

И в новый путь, с хандрой, болезненно развитой,

Пошел без цели я тогда

И думал, что душе, довременно убитой,

Уж не воскреснуть никогда.

Но я тебя узнал… Для жизни и волнений

В груди проснулось сердце вновь:

Влиянье ранних бурь и мрачных впечатлений

С души изгладила любовь…

Во мне опять мечты, надежды и желанья…

И пусть меня не любишь ты,

Но мне избыток слез и жгучего страданья

Отрадней мертвой пустоты…

1846

Ангел смерти

Придет пора преображенья,

Конец житейского пути,

Предсмертной муки приближенье

Заслышу в ноющей груди,

И снидет ангел к изголовью,

Крестом трикраты осеня,

С неизъяснимою любовью

И грустью взглянет на меня;

Опустит очи и чуть внятно,

Тоскливо скажет: «Решено!

Под солнцем жизнь не беззакатна,

Чрез час ты — мира не звено.

Молись!» — и буду я молиться,

И горько плакать буду я,

И сам со мною прослезится

Он, состраданья не тая.

Меня учить он будет звукам

Доступных господу молитв,

И сердце, преданное мукам,

В груди их глухо повторит.

Назначит смертную минуту

Он, грустно голову склоня,

И робко спрашивать я буду:

Господь простит ли там меня?

Вдруг хлад по жилам заструится,

Он скажет шепотом: «Сейчас!»

Святое таинство свершится,

Воскликнут ближние: «Угас!»

Вдруг… он с мольбой закроет очи,

Слезой зажжет пустую грудь

И в вечный свет иль к вечной ночи

Душе укажет тайный путь…

1839

«Дни благословенные, дни многоотрадные…»

Дни благословенные, дни многоотрадные

Промелькнувшей радости,

Снова уловляю я памятию жадною

Нектар вашей сладости.

Вижу ночь весеннюю, пламень, проливаемый

Бледною Дианою,

Вновь иду под яворы, ласково встречаемый

Юною Светланою.

Вижу вновь красавицу совершенства чудного,

Счастьем упоенную,

Словно изумрудами, неба изумрудного

Блеском озаренную.

Слышу величавую музыку певучую

Слова сладкогласного,

Упиваюсь весело сладостию жгучею

Поцелуя страстного.

Мигом излечаются раны сердца вялого,

Нет тоски и холода,

И опять на миг оно памятью бывалого

Весело и молодо…

1839

Из письма к Е. А. Некрасовой

Грустно… совсем в суете утонул я,

Бедному сердцу простора я не дал…

Тяжко… за что сам себя обманул я…

Сам себя мрачным терзаниям предал?

2

А дни летят… Слой пыли гуще, шире

День ото дня на позабытой лире…

Порой возьму: по струнам пробегу,

Но уж ни петь, ни плакать не могу,

Ни забывать душевной тяжкой муки;

Твердят укор разорванные звуки,

И я от лиры прочь бегу!

Бегу… Куда? В торг суетности шумной,

Чтоб заглушить тоску души безумной…

Бегу туда, где плачет нищета,

Где светел лик богатого шута…

Бегу затем, чтоб дать душе уроки

Пренебрегать правдивые упреки,

Когда желает быть сыта!..

. . . . . . . . . .

. . . . . . . . . .

Я день и ночь тружусь для суеты,

И ни часа для мысли, для мечты…

Зачем? На что? Без цели, без охоты!..

Лишь боль в костях от суетной работы,

Да в сердце бездна пустоты!

1840

Последние элегии

1

Душа мрачна, мечты мои унылы,

Грядущее рисуется темно.

Привычки, прежде милые, постыли,

И горек дым сигары. Решено!

Не ты горька, любимая подруга

Ночных трудов и одиноких дум, —

Мой жребий горек. Жадного недуга

Я не избег. Еще мой светел ум,

Еще в надежде глупой и послушной

Не ищет он отрады малодушной,

Я вижу все… А рано смерть идет,

И жизни жаль мучительно. Я молод,

Теперь поменьше мелочных забот

И реже в дверь мою стучится голод:

Теперь бы мог я сделать что-нибудь.

Но поздно!.. Я, как путник безрассудный,

Пустившийся в далекий, долгий путь,

Не соразмерив сил с дорогой трудной:

Кругом все чуждо, негде отдохнуть,

Стоит он, бледный, средь большой дороги.

Никто его не призрел, не подвез:

Промчалась тройка, проскрипел обоз —

Все мимо, мимо!.. Подкосились ноги,

И он упал… Тогда к нему толпой

Сойдутся люди — смущены, унылы,

Почтят его ненужною слезой

И подвезут охотно — до могилы…

2

Я рано встал, недолги были сборы,

Я вышел в путь, чуть занялась заря;

Переходил я пропасти и горы,

Переплывал я реки и моря;

Боролся я, один и безоружен,

С толпой врагов; не унывал в беде

И не роптал. Но стал мне отдых нужен —

И не нашел приюта я нигде!

Не раз, упав лицом в сырую землю,

С отчаяньем, голодный, я твердил:

«По силам ли, о боже! труд подъемлю?» —

И снова шел, собрав остаток сил.

Все ближе и знакомее дорога,

И пройдено все трудное в пути!

Главы церквей сияют впереди —

Недалеко до отчего порога!

Насмешливо сгибаясь и кряхтя

Под тяжестью сумы своей дырявой,

Алчбы и жажды бедное дитя,

Голодный труд, попутчик мой лукавый,

Уж прочь идет: теперь нам розный путь.

Вперед, вперед! Но изменили силы —

Очнулся я на рубеже могилы…

И некому и нечем помянуть!

Настанет утро — солнышко осветит

Бездушный труп; все будет решено!

И в целом мире сердце лишь одно —

И то едва ли — смерть мою заметит…

3

Пышна в разливе гордая река,

Плывут суда, колеблясь величаво,

Просмолены их черные бока,

Над ними флаг, на флаге надпись: слава!

Толпы народа берегом бегут,

К ним приковав досужее вниманье,

И, шляпами размахивая, шлют

Пловцы родному берегу прощанье, —

И вмиг оно подхвачено толпой,

И дружно берег весь ему ответит.

Но тут же, опрокинутый волной,

Погибни челн — и кто его заметит?

А если и раздастся дикий стон

На берегу — внезапный, одинокой,

За криками не будет слышен он

И не дойдет до дна реки глубокой…

Подруга темной участи моей!

Оставь скорее берег, озаренный

Горячим блеском солнечных лучей

И пестрою толпою оживленный, —

Чем солнце ярче, люди веселей,

Тем сердцу сокрушенному больней!

1855

«Если, мучимый страстью мятежной…»

Если, мучимый страстью мятежной,

Позабылся ревнивый твой друг

И в душе твоей, кроткой и нежной,

Злое чувство проснулося вдруг —

Все, что вызвано словом ревнивым,

Все, что подняло бурю в груди,

Переполнена гневом правдивым,

Беспощадно ему возврати.

Отвечай негодующим взором,

Оправданья и слезы осмей,

Порази его жгучим укором —

Всю до капли досаду излей!

Но когда, отдохнув от волненья,

Ты поймешь его грустный недуг

И дождется минуты прощенья

Твой безумный, но любящий друг —

Позабудь ненавистное слово

И упреком своим не буди

Угрызений мучительных снова

У воскресшего друга в груди!

Верь: постыдный порыв подозренья

Без того ему много принес

Полных муки тревог сожаленья

И раскаянья позднего слез…

1847

Новый год

Что новый год, то новых дум,

Желаний и надежд

Исполнен легковерный ум

И мудрых и невежд.

Лишь тот, кто под землей сокрыт,

Надежды в сердце не таит!..

Давно ли ликовал народ

И радовался мир,

Когда рождался прошлый год

При звуках чаш и лир?

И чье суровое чело

Лучом надежды не цвело?

Но меньше ль видел он могил,

Вражды и нищеты?

В нем каждый день убийцей был

Какой-нибудь мечты;

Не пощадил он никого

И не дал людям ничего!

При звуках тех же чаш и лир,

Обычной чередой

Бесстрастный гость вступает в мир

Бесстрастною стопой —

И в тех лишь нет надежды вновь,

В ком навсегда застыла кровь!

И благо!.. С чашами в руках

Да будет встречен гость,

Да разлетится горе в прах,

Да умирится злость —

И в обновленные сердца

Да снидет радость без конца!

Нас давит времени рука,

Нас изнуряет труд,

Всесилен случай, жизнь хрупка,

Живем мы для минут,

И то, что с жизни взято раз,

Не в силах рок отнять у нас!

Пускай кипит веселый рок

Мечтаний молодых —

Им предадимся всей душой…

А время скосит их? —

Что нужды! Снова в свой черед

В нас воскресит их новый год…

1851

«Ах, были счастливые годы!..»

Из Гейне

Ах, были счастливые годы!

Жил шумно и весело я,

Имел я большие доходы,

Со мной пировали друзья;

Я с ними последним делился,

И не было дружбы нежней,

Но мой кошелек истощился —

И нет моих милых друзей!

Теперь у постели больного —

Как зимняя вьюга шумит —

В ночной своей кофте, сурово

Старуха-Забота сидит.

Скрипя, раздирает мне ухо

Ее табакерка порой.

Как страшно кивает старуха

Седою своей головой!

Случается, снова мне снится

То полное счастья житье,

И станет отраднее биться

Изнывшее сердце мое…

Вдруг скрип, раздирающий ухо, —

И мигом исчезла мечта!

Сморкается громко старуха,

Зевает и крестит уста.

1852

Старики

Неизбежные напасти,

Бремя лет, трудов и зла

Унесли из нашей страсти

Много света и тепла.

Сердце — времени послушно —

Бьется ровной чередой,

Расстаемся равнодушно,

Не торопимся домой.

Что таиться друг от друга?

Поседел я — видишь ты;

И в тебе, моя подруга,

Нету прежней красоты.

Что ж осталось в жизни нашей?

Ты молчишь… печальна ты…

Не случилось ли с Парашей —

Сохрани господь — беды?..

1852

Демону

Где ты, мой старый мучитель,

Демон бессонных ночей?

Сбился я с толку, учитель,

С братьей болтливой моей.

Дуешь, бывало, на пламя —

Пламя пылает сильней,

Краше волнуется знамя

Юности гордой моей.

Прямо ли, криво ли вижу,

Только душою киплю:

Так глубоко ненавижу,

Так бескорыстно люблю!

Нынче я все понимаю,

Все объяснить я хочу,

Все так охотно прощаю,

Лишь неохотно молчу.

Что же со мною случилось?

Как разгадаю себя?

Все бы тотчас объяснилось,

Да не докличусь тебя!

Способа ты не находишь

Сладить с упрямой душой?

Иль потому не приходишь,

Что уж доволен ты мной?

1855

«Я сегодня так грустно настроен…»

Я сегодня так грустно настроен,

Так устал от мучительных дум,

Так глубоко, глубоко спокоен

Мой истерзанный пыткою ум, —

Что недуг, мое сердце гнетущий,

Как-то горько меня веселит —

Встречу смерти, грозящей, идущей,

Сам пошел бы… Но сон освежит —

Завтра встану и выбегу жадно

Встречу первому солнца лучу:

Вся душа встрепенется отрадно,

И мучительно жить захочу!

А недуг, сокрушающий силы,

Будет так же и завтра томить

И о близости темной могилы

Так же внятно душе говорить…

1855

«Не знаю, как созданы люди другие…»

Не знаю, как созданы люди другие, —

Мне любы и дороги блага земные.

Я милую землю, я солнце люблю,

Желаю, надеюсь, страстями киплю.

И жаден мой слух, и мой глаз любопытен,

И весь я в желаньях моих ненасытен.

Зачем <же> я вечно тоскую и плачу

И сердце на горе бесплодное трачу?

Зачем не иду по дороге большой

За благами жизни, за пестрой толпой?

1855

«Ночь. Успели мы всем насладиться…»

Ночь. Успели мы всем насладиться.

Что ж нам делать? Не хочется спать.

Мы теперь бы готовы молиться,

Но не знаем, чего пожелать.

Пожелаем тому доброй ночи,

Кто все терпит, во имя Христа,

Чьи не плачут суровые очи,

Чьи не ропщут немые уста,

Чьи работают грубые руки,

Предоставив почтительно нам

Погружаться в искусства, в науки,

Предаваться мечтам и страстям;

Кто бредет по житейской дороге

В безрассветной, глубокой ночи,

Без понятья о праве, о боге,

Как в подземной тюрьме без свечи…

1858

Возвращение

И здесь душа унынием объята.

Не ласков был мне родины привет;

Так смотрит друг, любивший нас когда-то,

Но в ком давно уж прежней веры нет.

Сентябрь шумел, земля моя родная

Вся под дождем рыдала без конца,

И черных птиц за мной летела стая,

Как будто бы почуяв мертвеца!

Волнуемый тоскою и боязнью,

Напрасно гнал я грозные мечты,

Меж тем как лес с какой-то неприязнью

В меня бросал холодные листы,

И ветер мне гудел неумолимо:

Зачем ты здесь, изнеженный поэт?

Чего от нас ты хочешь? Мимо! мимо!

Ты нам чужой, тебе здесь дела нет!

И песню я услышал в отдаленье.

Знакомая, она была горька,

Звучало в ней бессильное томленье,

Бессильная и вялая тоска.

С той песней вновь в душе зашевелилось,

О чем давно я позабыл мечтать,

И проклял я то сердце, что смутилось

Перед борьбой — и отступило вспять!..

1864

«Надрывается сердце от муки…»

Надрывается сердце от муки,

Плохо верится в силу добра,

Внемля в мире царящие звуки

Барабанов, цепей, топора.

Но люблю я, весна золотая,

Твой сплошной, чудно-смешанный шум;

Ты ликуешь, на миг не смолкая,

Как дитя, без заботы и дум.

В обаянии счастья и славы

Чувству жизни ты вся предана, —

Что-то шепчут зеленые травы,

Говорливо струится волна;

В стаде весело ржет жеребенок,

Бык с землей вырывает траву,

А в лесу белокурый ребенок —

Чу! кричит: «Парасковья, ау!»

По холмам, по лесам, над долиной

Птицы севера вьются, кричат,

Разом слышны — напев соловьиный

И нестройные писки галчат,

Грохот тройки, скрипенье подводы,

Крик лягушек, жужжание ос,

Треск кобылок, — в просторе свободы

Все в гармонию жизни слилось…

Я наслушался шума иного…

Оглушенный, подавленный им,

Мать-природа! иду к тебе снова

Со всегдашним желаньем моим —

Заглуши эту музыку злобы!

Чтоб душа ощутила покой

И прозревшее око могло бы

Насладиться твоей красотой.

1863

Мать

Она была исполнена печали,

И между тем, как шумны и резвы

Три отрока вокруг нее играли,

Ее уста задумчиво шептали:

«Несчастные! зачем родились вы?

Пойдете вы дорогою прямою

И вам судьбы своей не избежать!»

Не омрачай веселья их тоскою,

Не плачь над ними, мученица-мать!

Но говори им с молодости ранней:

Есть времена, есть целые века,

В которые нет ничего желанней,

Прекраснее — тернового венка…

1868

Детство

Неоконченные записки

1

В первые годы младенчества

Помню я церковь убогую,

Стены ее деревянные,

Крышу неровную, серую,

Мохом зеленым поросшую.

Помню я горе отцовское:

Толки его с прихожанами,

Что угрожает обрушиться

Старое, ветхое здание.

Часто они совещалися,

Как обновить отслужившую

Бедную церковь приходскую;

Поговорив, расходилися,

Храм окружали подпорками,

И продолжалось служение.

В ветхую церковь бестрепетно

В праздники шли православные, —

Шли старики престарелые,

Шли малолетки беспечные,

Бабы с грудными младенцами.

В ней причащались, венчалися,

В ней отпевали покойников…

Синее небо виднелося

В трещины старого купола,

Дождь иногда в эти трещины

Падал: по лицам молящихся

И по иконам угодников

Крупные капли струилися.

Ими случайно омытые,

Обыкновенно чуть видные,

Темные лики святителей

Вдруг выступали… Боялась я, —

Словно в семью нашу мирную

Люди вошли незнакомые

С мрачными, строгими лицами…

То растворялось нечаянно

Ветром окошко непрочное,

И в заунывно-печальное

Пение гимна церковного

Звонкая песня вторгалася,

Полная горя житейского, —

Песня сурового пахаря!..

Помню я службу последнюю:

Гром загремел неожиданно,

Все сотрясенное здание

Долго дрожало, готовое

Рухнуть: лампады горящие,

Паникадилы качалися,

С звоном упали тяжелые

Ризы с иконы Спасителя,

И растворилась безвременно

Дверь алтаря. Православные

В ужасе ниц преклонилися —

Божьего ждали решения!..

2

Ближе к дороге красивая,

Новая церковь кирпичная

Гордо теперь возвышается

И заслоняет развалины

Старой. Из ветхого здания

Взяли убранство убогое,

Вынесли утварь церковную,

Но до остатков строения

Руки мирян не коснулися.

Словно больной, от которого

Врач отказался, оставлено

Времени старое здание.

Ласточки там поселилися —

То вылетали оттудова,

То возвращались стремительно,

Громко приветствуя птенчиков

Звонким своим щебетанием…

В землю врастая медлительно,

Эти остатки убогие

Преобразились в развалины

Странные, чудно красивые.

Дверь завалилась, обрушился

Купол; оторваны бурею,

Ветхие рамы попадали;

Травами густо проросшие,

В зелени стены терялися,

И простирали в раскрытые

Окна — березы соседние

Ветви свои многолистые…

Их семена, занесенные

Ветром на крышу неровную,

Дали отростки: любила я

Эту березку кудрявую,

Что возвышалась там, стройная,

С бледно-зелеными листьями,

Точно вчера только ставшая

На ноги резвая девочка,

Что уж сегодня вскарабкалась

На высоту, — и бестрепетно

Смотрит оттуда, с смеющимся,

Смелым и ласковым личиком…

Птицы носились там стаями,

Там стрекотали кузнечики,

Да деревенские мальчики

И русокудрые девочки

Живмя там жили: по тропочкам

Между высокими травами

Бегали, звонко аукались,

Пели веселые песенки.

Так мое детство беспечное

Мирно летело… Играла я,

Помню, однажды с подругами

И набежала нечаянно

На полусгнившее дерево.

Пылью обдав меня, дерево

Вдруг подо мною рассыпалось:

Я провалилась в развалины,

Внутрь запустелого здания,

Где не бывала со времени

Службы последней…

Объятая

Трепетом, я огляделася:

Гнездышек ряд под карнизами,

Ласточки смотрят из гнездышек,

Словно кивают головками,

А по стенам молчаливые,

Строгие лица угодников…

Перекрестилась невольно я, —

Жутко мне было! дрожала я,

А уходить не хотелося.

Чудилось мне: наполняется

Церковь опять прихожанами;

Голос отца престарелого,

Пение гимнов божественных,

Вздохи и шепот молитвенный

Слышались мне, — простояла бы

Долго я тут неподвижная,

Если бы вдруг не услышала

Криков: «Параша! да где же ты?..»

Я отозвалась; нахлынули

Дети гурьбой, — и наполнились

Звуками жизни развалины,

Где столько лет уж не слышались

Голос и шаг человеческий…

1873

«Ах! что изгнанье, заточенье!..»

Ах! что изгнанье, заточенье!

Захочет — выручит судьба!

Что враг! — возможно примиренье,

Возможна равная борьба;

Как гнев его ни беспределен,

Он промахнется в добрый час…

Но той руки удар смертелен,

Которая ласкала нас!..

Один, один!.. А ту, кем полны

Мои ревнивые мечты,

Умчали роковые волны

Пустой и милой суеты.

В ней сердце жаждет жизни новой,

Не сносит горестей оно

И доли трудной и суровой

Со мной не делит уж давно…

И тайна все: печаль и муку

Она сокрыла глубоко?

Или решилась на разлуку

Благоразумно и легко?

Кто скажет мне?.. Молчу, скрываю

Мою ревнивую печаль,

И столько счастья ей желаю,

Чтоб было прошлого не жаль!

Что ж, если сбудется желанье?..

О, нет! живет в душе моей

Неотразимое сознанье,

Что без меня нет счастья ей!

Все, чем мы в жизни дорожили,

Что было лучшего у нас, —

Мы на один алтарь сложили —

И этот пламень не угас!

У берегов чужого моря,

Вблизи, вдали он ей блеснет

В минуту сиротства и горя,

И — верю я — она придет!

Придет… и как всегда, стыдлива,

Нетерпелива и горда,

Потупит очи молчаливо.

Тогда… Что я скажу тогда?..

Безумец! для чего тревожишь

Ты сердце бедное свое?

Простить не можешь ты ее —

И не любить ее не можешь!..

1874

Подражание Шиллеру

I

Сущность

Если в душе твоей я́сны

Типы добра и любви,

В мире все темы прекрасны,

Музу смелее зови.

Муза тебя посетила:

Смутно блуждает твой взор!

В первом наитии сила!

Брось начатой разговор.

II

Форма

Форме дай щедрую дань

Временем: важен в поэме

Стиль, отвечающий теме.

Стих, как монету, чекань

Строго, отчетливо, честно,

Правилу следуй упорно:

Чтобы словам было тесно,

Мыслям — просторно.

1877

Зине

«Двести уж дней…»

Двести уж дней,

Двести ночей

Муки мои продолжаются;

Ночью и днем

В сердце твоем

Стоны мои отзываются,

Двести уж дней,

Двести ночей!

Темные зимние дни,

Ясные зимние ночи…

Зина! закрой утомленные очи!

Зина! усни!

4 декабря 1876, ночь

Баюшки-баю

Непобедимое страданье,

Неутолимая тоска…

Влечет, как жертву на закланье,

Недуга черная рука.

Где ты, о Муза! Пой, как прежде!

«Нет больше песен, мрак в очах;

Сказать: умрем! конец надежде! —

Я прибрела на костылях!»

Костыль ли, заступ ли могильный

Стучит… смолкает… и затих…

И нет ее, моей всесильной,

И изменил поэту стих.

Но перед ночью непробудной

Я не один… Чу! голос чудный!

То голос матери родной:

«Пора с полуденного зноя!

Пора, пора под сень покоя;

Усни, усни, касатик мой!

Прийми трудов венец желанный,

Уж ты не раб — ты царь венчанный;

Ничто не властно над тобой!

Нестрашен гроб, я с ним знакома;

Не бойся молнии и грома,

Не бойся цепи и бича,

Не бойся яда и меча,

Ни беззаконья, ни закона,

Ни урагана, ни грозы,

Ни человеческого стона,

Ни человеческой слезы.

Усни, страдалец терпеливый!

Свободной, гордой и счастливой

Увидишь родину свою,

Баю-баю-баю-баю!

Еще вчера людская злоба

Тебе обиду нанесла;

Всему конец, не бойся гроба!

Не будешь знать ты больше зла!

Не бойся клеветы, родимый,

Ты заплатил ей дань живой,

Не бойся стужи нестерпимой:

Я схороню тебя весной.

Не бойся горького забвенья:

Уж я держу в руке моей

Венец любви, венец прощенья,

Дар кроткой родины твоей…

Уступит свету мрак упрямый,

Услышишь песенку свою

Над Волгой, над Окой, над Камой,

Баю-баю-баю-баю!..»

1877

«Великое чувство! У каждых дверей…»

Великое чувство! У каждых дверей,

В какой стороне ни заедем,

Мы слышим, как дети зовут матерей,

Далеких, но рвущихся к детям.

Великое чувство! Его до конца

Мы живо в душе сохраняем, —

Мы любим сестру, и жену, и отца,

Но в муках мы мать вспоминаем!

1877

Примечания

1

Налой (или аналой) — в православной церкви высокий покатый столик для книг и икон, перед которым совершался свадебный обряд.

2

Caro mio — дорогой мой (итал.)

3

Addio — прощай (итал.)

4

C’est joli — Это прелестно. (фр.)

5

Так народ называет пробуждение природы весной. (Прим. Н. А. Некрасова.)

6

Дагерротип — первоначальная, несовершенная разновидность фотографического снимка.

7

Стихотворение посвящено смерти Добролюбова.

Content

Николай Алексеевич Некрасов
Стихотворения

Предисловие

«Я близ нее! О рай, о наслажденье!..»

«Да, наша жизнь текла мятежно…»

«Давно — отвергнутый тобою…»

«Тяжелый крест достался ей на долю…»

Прости

«Мы с тобой бестолковые люди…»

Прощание

«Так это шутка? Милая моя…»

«Ты всегда хороша несравненно…»

«Когда горит в твоей крови…»

«Я не люблю иронии твоей…»

«Когда из мрака заблужденья…»

«Тяжелый год — сломил меня недуг…»

«Поражена потерей невозвратной…»

«О письма женщины, нам милой!..»

Обыкновенная история (Из записок борзописца)

Застенчивость

Буря

Сердцу

Признание

Смуглянке

К ней!!!!!

Слеза разлуки

«Пускай мечтатели осмеяны давно…»

Старушке

«Где твое личико смуглое…»

«Как ты кротка, как ты послушна…»

Моя судьба

В альбом

Встреча душ

К N.N

«Я посетил твое кладби́ще…»

Песня Замы

Влюбленному

Из повести «В Сардинии» «Если жизнь ослепит блеском счастья глаза…»

Горящие письма

«Цвети, цвети, дитя мое! Ты создана недаром!..»

Княгиня

Маша

В дороге

«Еду ли ночью по улице темной…»

Свадьба

Н. П. Александровой

Ты не забыта

Прекрасная партия

Памяти Асенковой

Убогая и нарядная

Тройка

Слезы и нервы

Мое разочарование

Зеленый Шум

«Там бьется, бушует и скачет волна…» Баллады

Водяной

Рыцарь

«Неразделимые и муза, и любовь…»

Два мгновения

Привет русскому патриоту

«Праздник жизни — молодости годы…»

«Вчерашний день, часу в шестом…»

«Блажен незлобивый поэт…»

Муза

«Зачем насмешливо ревнуешь…»

«Безвестен я. Я вами не стяжал…»

«Чуть-чуть не говоря…»

«Замолкни, Муза мести и печали!..»

«Угомонись, моя Муза задорная…»

Поэту «Любовь и труд — под грудами развалин!..»

«О Муза! я у двери гроба!..»

Зине «Ты еще на жизнь имеешь право…»

Зине «Пододвинь перо, бумагу, книги!..»

«Поэтом можешь ты не быть, но гражданином быть обязан…»

Поэт и гражданин

Молодые лошади

Приметы

Железная дорога

Плач детей

«Самодовольных болтунов…»

«Литература с трескучими фразами…»

Журналист-руководитель

Журналист-рутинер

«Что ты, сердце мое, расходилося?…»

«Отрадно видеть, что находит…»

Послание к другу (Из-за границы)

Из рассказа «Как опасно предаваться честолюбивым снам» «Месяц бледный сквозь щели глядит…»

Школьник

Мысли журналиста при чтении программы, обещающей не щадить литературных авторитетов

Финансовые соображения Голос из провинции

Наш век

Колыбельная песня (Подражание Лермонтову)

В больнице

Песня Еремушке

Мой жребий

Современная ода

«Он у нас осьмое чудо…»

«Еще скончался честный человек…»

Е. О. Лихачевой

Над чем мы смеемся

Родина

За городом

«Так, служба! сам ты в той войне…»

Нравственный человек

«Ликует враг, молчит в недоуменье…»

Дома — лучше!

Г-ну

Праздному юноше

«Скоро стану добычею тленья…»

На улице

Вор

Проводы

Гробок

Ванька

Отрывки из путевых записок графа Гаранского

Филантроп

«Великих зрелищ, мировых судеб…»

Размышления у парадного подъезда

«Всевышней волею Зевеса…»

«Пробил час!.. Не скажу, чтоб с охотой…»

«Внимая ужасам войны…»

Утро

Балет

Что поделывает наша внутренняя гласность? (Вместо предисловия)

Кузнец

Элегия

Приговор

Сеятелям

Памяти Белинского

Тургеневу

На смерть Шевченко

20 ноября 1861

Памяти Добролюбова

«Меж высоких хлебов затерялося небогатое наше село…»

Дума

Пьяница

Забытая деревня

Русская песня

Похороны

Знахарка

Соловьи

С работы

«Наконец не горит уже лес…»

Путешественник

Молебен

Осень

О двух великих грешниках Отрывок из поэмы «Кому на Руси жить хорошо»

«Однажды, в студеную зимнюю пору…» Отрывок из поэмы «Крестьянские дети»

«Всесилен случай, жизнь хрупка…»

«Я за то глубоко презираю себя…»

«В неведомой глуши, в деревне полудикой…» Подражание Лермонтову

Ангел смерти

«Дни благословенные, дни многоотрадные…»

Из письма к Е. А. Некрасовой

Последние элегии

«Если, мучимый страстью мятежной…»

Новый год

«Ах, были счастливые годы!..» Из Гейне

Старики

Демону

«Я сегодня так грустно настроен…»

«Не знаю, как созданы люди другие…»

«Ночь. Успели мы всем насладиться…»

Возвращение

«Надрывается сердце от муки…»

Мать

Детство Неоконченные записки

«Ах! что изгнанье, заточенье!..»

Подражание Шиллеру

Зине «Двести уж дней…»

Баюшки-баю

«Великое чувство! У каждых дверей…»

Примечания