Дмитрий Конаныхин

Студенты и совсем взрослые люди

Часть средств от продажи книги будет перечислена в библиотечные фонды территорий, пострадавших от военных действий.

© ООО Издательство «Питер», 2023

© Серия «ПИТЕР ПОКЕТ», 2023

© Дмитрий Конаныхин, 2023

Опять пролог

– Терентьовна, а що ви тут робите?

– А? – Тася, утомлённая бессонной ночью и выматывающим ожиданием, одурело посмотрела на подошедшую санитарку.

Более тонкий наблюдатель увидел бы выкатившиеся из-подо лба и медленно сокращавшиеся зрачки, услышал затарахтевшее от внезапности пробуждения сердце, заметил дёрнувшуюся от сердечной боли руку. Устала Тася до невозможности. Но вековечной санитарке Марии Тарасовне Ромашко эти мелочи были ни к чему. Она быстро и привычно промывала и так чистый коридор, отжимала тряпки, бегала, меняла воду, старательно растворяла хлорку, протирала плинтусы, короче, делала привычную работу столь же быстро, как и жила всю свою шестидесятипятилетнюю жизнь. Быстрым круглым снежком она носилась по коридорам родильного отделения Топоровского роддома, оставляя за собой влажную чистоту и явно куда-то торопясь.

– От, Терентьовна, й ви втомилися, да? Й увесь день така спека, й духота ж така. Увесь день… От я зараз рядом з вами сяду… – Тарасовна грузно опустилась на скрипнувший стульчик. – От. А то нам'ялася за цiлий день – усi геть усi бiгають и бiгають, топочуть и топочуть, добре, що дощу немае, бо насмiтили б усюди. А я Володимира ж Зшовьовича скiльки вже прошу, щоб стареньку якусь ковдру положили на порозi, щоб не натрушували пiсок усюди, – Тарасовна затарахтела на быстром «топоровском» суржике, – ну, а йон вже й каже, що зроблять, але ж не зразу, а я йому вже й кажу, що не треба ж на ганчiрках якусь копiйку шукати. Ось. А я цiлюсенький день тут бiгаю, бiгаю, а йони ж натрушують и натрушують, а менi ж замiтати геть усе чисто. А зараз усi геть чисто ж кiно дивляться, начебто й не треба до дому бiгти. А менi ж що робити? Га? Як я усе перемию, а йони знову у свойих моднявих черевиках, тухлях – та по чистому? А я им вже й кажу, що ось пагано ви вчилися у Таси Терентьовни, що Добровська, як ви маленьки були, вона ж не такому вас вчила. От вже цi дохтура, не розумiють, що й моя праця, вона ж не сама робиться!

Тарасовна всё больше распалялась; сев на любимого конька о взаимоотношениях уважаемой себя с врачами, она могла говорить довольно долго, особенно если слушатель обречённо откидывался на спинку поскрипывавшего деревянного креслица у дежурного столика, закрывал глаза и молча сносил её филиппики. Тарасовна говорила ярко, убедительно и непреклонно. С такой энергией, да в нужном месте, да в нужное время, Карфаген пал бы гораздо раньше. Великая властность была заключена в маленькой старушке, о чем периодически сокрушался её смиренный муж Мирон Петрович, от такой жизненной удачи заделавшийся первостатейным философом-стоиком. Но судьбы малороссийских карфагенов столь обширны и столь витиеваты, что даже малый пересказ пламенных споров, столкновений и пограничных конфликтов Тарасовны с её кумушками и соседками довёл бы до нервной икоты любого современного Плутарха.

Тася медленно приходила в себя, слушала, кивала, посматривала на часы. Стоп. Надо спросить – что там, в родильном.

– Тарасовна, скажите, а как там роды?

– Якi роди? – не поняла старушка. – Так немае нiчого, вже нiкого немае. Хiба що була якась жiночка, рожала якась не тутошня, – и пока Тася медленно поднималась, ужасно сверкая глазами от этого «була», Тарасовна брякнула: – А! Згадала! Филиппова. Филиппова – це було ийи прiзвище, хвамилия, ось! Я ж и не бачила, де йона, та й немае вже нiкого. Вона ж тiльки що вмерла, так менi сказали. Казали, що дитинка дуже завелика, що… – она посмотрела на мою будущую бабушку и завизжала на весь коридор: – Терентьовна, що з вами?!

Глава 1

«Отдай мне маму»

1

Удивительно, насколько может быть созидательной подлость.

С ненавистью понятно: ненависть – чувство уничтожающее, мстительное, окончательное. Ненависть без уничтожения прокисает в уксус стариковски-жалкой истерики, бессильных конвульсий, вполне себе такая мерзенькая штука. Ненависть, реализованная в уничтожении, доставляет удовлетворение.

Удовольствие.

С подлостью сложнее – подлость в нашем мире цветёт и пахнет сотнями сортов, если не тысячами. Устанешь перечислять оттенки – расчётливая, нечаянная, трусливая, скупая, мелкая (пакость), обыденная, болезненная, предвкушающая, беспощадная, растерянная, суетливая (бывает ли суетливой ненависть? А подлость бывает, не так ли?), методичная, отсроченная, проверочная, искушающая, совращающая, изматывающая, болезненная, сладостная и чудовищная – сколько же слов придумано жертвами подлецов!

Но созидающая?

Ведь по сути своей подлость направлена не на окончательное уничтожение кого-то другого, проклинаемого, вражеского, а на выгоду для себя любимого, даже так: нежно любимого. Пусть чужой ценой. Именно за чужой счёт – не за свой же? Ненависть сродни оружию для открытой схватки, напротив, подлость сродни путам, сетям, паутинам, ямам, ядам, петлям, капканам. Ненавистник бьёт открыто, подлец расставляет сети, он, скорее, траппер, вооружённый бесчисленно-ухищрённо-готовыми ловушками на пути простофили. И сколько возможностей у траппера! Подлец – отличный охотник, хитрый мастер; он изучает повадки дичи, спокоен и всепрощающ (к себе, разумеется).

Удивительный, распространённейший тип. По Дарвину, более живучая версия. Это ведь лишний человеческий материал встаёт добровольцами под пули, это фанатики, с белыми от ненависти глазами, разбивают дворцы и жилища своих врагов, это идеалисты губят себя, бескорыстничая и запутываясь в нагромождениях откровений, проповедей и ограничений, это глупцы выкрикивают страшные слова, просто потому что больше молчать не могут. Подлецы никогда не пойдут первыми, они останутся в штабах и нацепят ордена болванов, погибших на передовой, подлецы не рванут в поле, в шахту, в путину – туда, где телу невмоготу. Они не будут сходить с ума в поисках смыслов, нет. Они смолчат в правильный момент. И скажут – всю правду, конечно, – именно тогда, когда нужному-важному человеку нужно. Они – на полшага сзади, но своей добычи не упустят – падальщики рода человеческого. Чистильщики, добивающие слабого, унижающие убогого, – оглянись – не за твоей ли спиной внимательное и доброе лицо подлеца?

Так что же – подлость всепобеждающа? Правду сказать? Брось, не боится подлость правды. Бессильной правде можно вырвать язык, не заметить, оболгать, обмазать дрянью бесконечных слов. Эта Правда валяется в грязи, жалкая и беспомощная, как брошенная детьми, выжившая из ума мать, ставшая обузой. Классное слово – обуза. Разве не прозвучало знакомое – узы? Те же путы. Как бесчисленные «испанские кораблики», согнанные ветрами в огромную массу, жгучими щупальцами вылавливают любую жертву из прозрачной океанской воды, так и подлецы, поднятые из своих убежищ непогодой перемен, с наслаждением давят простаков.

Но если жертва сможет вырваться из капкана, сможет отгрызть лапу, выхаркать, выблевать яд, пусть с кровью, да ещё и выжить умудрится, тогда на всю жизнь человек научается распознавать подлеца и душить его сразу. Только тогда освободившаяся, наученная горьким опытом, несостоявшаяся жертва меняет, создаёт свою новую судьбу. Вынужденно, но создаёт. Именно в этом смысле подлость может быть созидающей. Невольно созидающей.

Но только потом. Сначала – несладкая учёба.

Нравится отгрызать лапу? Нет?

А придётся.

2

Конверт. Большой. Печати, печати, печати. Из Киева. Дата позавчерашняя. Адрес правильный – Топоров, улица Будённого, 70. Обратный адрес…

– Из университета, – Вася глянул на ожидавших Зосю и Тасю.

Зоська блестела глазами, тянула шейку, напряжённо радовалась и боялась, так, на всякий случай. Тася смотрела безучастно, даже как-то сумрачно. «Потом спрошу, чего она там супится», – подумал Вася и стал читать казённые строки. Потёр переносицу, потянулся, крякнув, взял очечник и надел новенькие очки, к которым только привыкал. Вчитался. Не понял. Ещё раз перечитал.

– Вызывают. Тася, нас с тобой вызывают в университет. «Для собеседования приглашаются Добровская Т. Т. и Добровский В. В.» Что за дела? Тася, ты ж ездила, смотрела, как Зося документы заполняла?

– Смотрела, – бесцветно ответила Тася. И опять тишина, только в сторону глазами блеснула.

«От и характерец. Ну и характерец у негры», – Вася глянул быстро, пошевелил густыми кустами бровей. Жена глянула в ответ, словно чёрным огнём подарила. Этот взгляд, редкий и особый, он знал прекрасно и понимал, что в таких случаях лучше Тасю не трогать. Уже давно Тасина кожа потеряла девичью смуглость и фигура утратила удивительную стройность, но что-что, а горделиво вскидывать голову Тася-дикарка всегда умела великолепно.

– На завтра вызывают. Я и не слышал такого, чтобы приёмная комиссия вызывала. Ну, надо, значит, надо.

– Не надо.

– Не понял, – Вася решил было тоже вскинуться, но долгая супружеская жизнь давно приучила думать наперёд. Поэтому сдержался. Что, вообще-то, было для него… несвойственно, что ли. Он лишь осторожно пригладил поредевшие волосы на макушке.

– Не надо, Вася. Я поеду с Зоськой. У меня как раз день свободный. А ты… У тебя же вроде дежурство?

– Ну, я могу перенести, ты ж понимаешь, университет – это не цацки-пецки, это… – Вася пощёлкал пальцами, – это университет.

– Слушай, муж, – Тася блеснула глазами и перешла в быструю и сокрушительную атаку. – На своих кораблях командовал, знал, что делать? Дома, если что, командуешь? А тут – я разберусь, сказала же. Это мой университет. Я там училась, дорогу не забыла. Что ты там будешь – орденами звенеть? Ты же знаешь, там сейчас таких, как мы, море. И с записками, и с телятками-свинками-сальцем, и ещё с кое-чем, – Тася почувствовала, что перегнула палку, и по-учительски, неуловимо смягчила. – Ну и, ты понимаешь, лучше, если дочка с мамой придёт, мы же ж с села, мы же ж простые-простые, там разберёмся, что и как.

Зоська, золотая медалистка, рыжая Зоська, только позавчера сдавшая документы в приёмную комиссию киевского университета и примерившая, как новое платье, такое красивое и уже её личное слово «абитуриент», внимательно рассматривала родителей; она уже взрослым умом прекрасно понимала, что взрослые что-то такое решают, что чуть-чуть стесняются при ней обсудить на повышенных тонах. Раньше она бы ушла в свою комнатку или удрала бы куда, но раз уж дело касалось её судьбы, то она упрямо, из контрапункта, настаивая на своей взрослости, продолжала терпеливо мешать своим присутствием.

Опять сдавать экзамены, целых пять… Она знала всё, она была готова – зря, что ли, медаль золотую получила? Нет! Не получила – заработала! Вон, даже в районке её фото было, вместе с другими медалистами и отдельное, вот так. И она просто уверена была, что сдаст всё, сдаст безо всяких, а дальше – дальше университет распахнёт свои двери, она вступит туда, в бесконечные, эхом наполненные коридоры и будет дышать таким особенным воздухом, она будет… Всё будет. Но надо всё-таки нигде не ошибиться.

Зося вспомнила толкучку в приёмной комиссии и те бесконечные бумаги, которые она заполняла таким красивым-прекрасивым почерком с пижонскими завитушками (так, как папка Васька иногда делал). Потом – раздражавшее до чесотки ожидание куда-то девшейся мамы (ту позвали куда-то, вроде кого-то знакомого встретила). А потом вернулась Тася, они сразу заторопились домой, и Зоська немножко даже завидовала маме, которая лихо разбиралась в лабиринте поворотов, коридоров и лестниц университета. В жарком, звенящем трамвае Зоська извертелась вся; она уже наизусть знала расписание экзаменов, сердце тихонько тарахтело, словно на холостых оборотах, даже по спине мурашки пробегали – начиналась новая жизнь, такая красивая, такая долгожданная, важная и нужная. Она пыталась заговорить с мамой, но Тася отвечала как-то невпопад, неловко, спотыкаясь на ответах, чуть отвернувшись и смотря в окно. Зося перестала её дозываться, бросила это занятие, немножко обиделась и тоже стала думать о совсем-совсем своём, и сентиментальное лязганье старого трамвайчика ничуть не мешало, наоборот, увлекало и кружило мысли, как в танце…

Сколько книжек прочитано, сколько непроливаек перевёрнуто, сочинений перечёркано, сколько всего уже прожито – она теперь стала взрослой. Да-да, взрослая! Уже восемнадцать лет! И даже лишний «хрущёвский» год в таком лишнем, таком ненужном одиннадцатом классе уже не тяготил пустой тратой её времени, её готовой к победам молодости. Зато каким она логопедом стала! Зря, что ли, голова пухла – и в школе учиться, и в университет готовиться (да-да! только в университет, как мама!), и ещё практику проходить в детском садике «Сонечко»? И детки те смешные, и в школе учкомом, да и маме помогать с проверками тетрадей, да и самой жизнь жить – ой, сколько много всего приходит и таится в рыжей восемнадцатилетней головушке!..

Но – что будет, как будет?

До вступительных экзаменов оставалась неделя, погода была чудесной, всё было здорово. Да и взрослая Зосина жизнь начиналась замечательно в том славном 1963 году.

3

– Ну, здравствуй.

– Здравствуй.

– Проходи, проходи, ну что же ты. Дай плащ сниму. Нет-нет, что ты, что ты, конечно, давай вот сюда – в шкаф. Здесь. Да. Вот вешалка. Давай повешу. Да… Сколько мы с тобой не виделись? Лет… двадцать?

– Двадцать три, Валера.

– Ах, ну да. Конечно, с 41-го. Но ты выглядишь так, будто не было всего вот этого… Ну, ты понимаешь. А как тогда, в Гидропарке, помнишь? Ах, Гидропарк, Гидропарк!.. Помнишь, как Петька на лодке? Ой, да что ж это я? Проходи, садись. Да нет же, что ты. Это так я с людьми разговариваю, ты вот сюда, в кресло садись. Да нет, что ты, не утонешь. Я сам такие мягкие подбирал. Мне из министерства подарок. Ну, потом расскажу, из какого. Да… Двадцать три года. А ты такая же – такие же брови, такие же глаза. И выглядишь только лучше.

– Спасибо. Стареем потихоньку, жизнь такая. А ты всё комплименты говоришь.

– Нет-нет, что ты, именно лучше. Такая стала… ну, как бы получше сказать?.. Ну, плавность, что ли… О! Да, конечно, женственность особая. Ты всегда была в группе мечтой всех ребят. Помню, как мы с Сашкой тогда пошли на Подоле…

– Валерий.

– Что?

– Валерий… Петрович. Да. Валерий Петрович, я пришла к вам…

– Боже мой! Да прекрати ты эти «выканья». Я тебе кто – чужой человек, что ли? Нет-нет, сейчас обижусь, обижусь непременно! Вот так возьму и обижусь. Что же ты, после того, как ты нашлась после стольких лет, после того, как ты исчезла непонятно куда… Ты знаешь, а я ведь тебя искал. Точно говорю – искал, искал, как только вернулись из Харькова, я в Киеве в комендатуре плеши всем попроедал, вот смехотура была, как помню, всех на уши ставил, чтобы в личных делах да в ведомостях найти, где же ты пропала. А тут – вон как оказалось, что ты всё время здесь, рядом была. Слушай, красавица! Да что ж это я, совсем? Совсем с ума сошёл, что ли?! Сейчас, сейчас, погоди. Да, сейчас. Ты останавливай меня, я как с ума сошёл, когда узнал, что ты пришла. Мне Олечка доложила, что ты с самого утра, а я даже не успел как следует приготовиться, из дому сразу в горком, а тут – ты. А я даже и не… Слушай, не смейся, я сейчас. Олечка! Да-да, никого. Никого, я сказал. Кто? Подождёт. Подождёт. А ещё лучше скажи, что я уехал. Нет. Нет. Скажи, что у меня важная встреча. Нет… Нет. Да, так и скажи. И да, Олечка, организуй быстренько кофе – и к кофе. Да и, пожалуйста, возьми тот, что нам товарищи из кубинской делегации привезли. Да, Олечка. Давай побыстрее. Ну, ты моя умница. Так что же? Вот так… Я и не знал тогда, что ты, ну… Что ты здесь, в оккупации, оказалась. Ты же лучше всех нас немецкий знала.

– Знала.

– Что?

– Ничего. Знала. Да забыла. Как чужой стал. Слышать не могу.

– Ой, да брось ты! Ну что ты как маленькая! Право слово! Как Гёте и Шиллера читала – неужели забыла? А помнишь, тогда, летом – как же ты Гейне – нараспев! Я тогда только и думал: «Боже! Как чудесно, как удивительно чудесно льются строки Гейне в шоколадной темноте каштановых аллей!..»

– Валерий!

– Что?

– Валерий, к чему ты все это? Говоришь, говоришь… Что говоришь-то? Вон ты какой важный стал, красивый, солидный весь.

– Слушай, да брось ты! Ну вот, рассердилась. Ну-ну, не сердись, не сердись. Да… А я как узнал, что ты здесь, в оккупации, была, так сразу и подумал, как же здорово ты немецкий знала. Наверное, помог тебе – прожить – пока мы не пришли?

– Подожди. Кто это – «мы»?

– Как – «кто»? Мы – освободители. Я же один из первых, мы же при штабе фронта в переводчиках были.

– При штабе? Высоко залетел…

– Да-да! Точно! Ты сразу поняла! Представляешь, у нас там такие случаи были – нам пленных приводили, а мы с ними знаешь, как мучились? Хотя… Там был один случай, привели нам полковника, а он из Ляйпцига сам родом. Какое же это было удовольствие – вот так, вживую, слушать (и переводить) речь уроженца Ляйпцига. Он нам всё рассказал, что ты, что ты. Мне тогда орден дали – целый день переводил.

– За день перевода – и орден?

– Ну да! Не веришь?

– Почему же, верю. Наверное, геройский перевод был.

– Нет, ты не представляешь, как это сложно было – всё в точности, как товарищ генерал скажет. Он адъютантам цыкал, чтобы мне кофе приносили, знаешь, ну, его, генеральский кофе – и мне – переводчику! – и всё ожидал, что же тот штабной оберст расскажет. А я того кофе залился – во! – по глаза, чуть из ушей не текло, сердце только тарахтело, как воробей. Вот так… Ну, потом мы освободили Киев…

– «Мы»?

– Да! Вошли, меня сразу к коменданту – искать немецкие бумаги. А там всё перевёрнуто вверх дном, и штабные бумаги, и из магистратуры отчеты, а мы все с товарищами из… ну… «оттуда» – искали, ну… ты сама понимаешь – очень важные документы искали. А я всё думал, как бы найти тебя, может, думаю, где в каких бумагах какие следы остались.

– Почему? В каких бумагах?

– В магистратурских, конечно. Но потом так обрадовался, нет-нет, честно! Обрадовался, что не нашли, это же лучше, правда?

– Правда. Ты думал… Ты, что же, думал?..

– Ах ты ж умница-красавица! Всё сразу хорошо поняла. Конечно, лучше, что не было у немцев никаких на тебя записей. Значит, и не было. Значит, спряталась где-то. Но я искал тебя. Даже товарищей из МГБ хотел подключить.

– Хотел или «подключил»?

– Ну… Ну не сердись, что ты, что ты! Конечно, хотел. Но потом, знаешь, стали мы наш славный университет восстанавливать, ты не представляешь, сколько работы было!

– «Мы»…

– Да! И потом ещё ребята пришли, демобилизовались. Помнишь Вальку Кравченко? Пришёл. И Зойка Лавренко, и Димка Хороших, и Юрка Поляков – он сейчас на другом факультете. Мы по три часа спали, всё хотели успеть… Ну где же эта Ольга? Олечка! А, ты уже здесь. Ну, давай, давай, угостим нашу гостью. Вот. Да-да, поставь сюда. Спасибо, Олечка. Да, Олечка, помнишь? Ни-ко-го. Славно, очень даже славно.

– Валерий.

– А ты послушай, послушай, не торопись, ты же в гости к старому доброму товарищу, да после стольких лет! Вот… О чём это мы? Да! Вот, и ещё Зинка Соловьева, и Серёжка Шлихтман, потом… Жаль, что тебя не нашли. И Сашку жалко, да. А ведь я тогда тебя так ревновал к нему, у вас же такая любовь была… Ты не знаешь, что с ним? ребята говорили – вроде погиб? Точно погиб? Мои соболезнования… Жаль. Очень жаль. Я тогда прямо сразу заплакал, когда про Сашку узнал, что погиб. Как представил себе, что же тогда в Броварах да на Ирпене творилось, где мы, киевские студенты, строили укрепрайон!

– «Мы»?

– Ну конечно, я же тоже, но, ты же знаешь, меня взяли в горком комсомола, а потом, потом очень важные документы готовить для эвакуации, ну, ты понимаешь. Важные!

– Понимаю. Ещё бы. В горкоме комсомола – и такие важные-преважные документы.

– Конечно. Потом эта мучительная дорога, никаких известий, быстро, ночами, там стреляли. А ещё потом сказали, что даже Кирпонос… Жаль, хороший был дядька. Он к нам домой заходил как-то раз. Отец приглашал, помнишь? А ты тогда не пришла, я ж тебя приглашал, познакомить хотел с нашими. Но ты тогда такая строгая была, как и сейчас – тоже строгая. Нравится кофе? Наши кубинские товарищи подарили, когда приезжали к нам. Очень хороший кофе. А аромат какой! Да ты попробуй, вкус божественный! Такой кофе не достать нигде, это настоящая редкость. Вот… Так вот… Знаешь, мне как показали тогда списки, я и не понял сначала, что и кто, но потом Юрка прибежал, ты представляешь – прибежал! У него правая рука парализована и нога не гнётся, а он прискакал, кричит: «Валерий Петрович! Валерий Петрович! Там!» – и про тебя, про тебя! «Ах, ты же, думаю, наша красавица объявилась».

– Погоди. Юрка – тебе – «Валерий Петрович»?

– Ну да. А как же? Субординация, будь она неладна, иначе порядка не будет. Ну, так вот, я потом послал за тобой, чтобы нашли, чтобы увидеть тебя, моя хорошая. А ты уехала, не удержали тебя. Ух, я им врезал тогда! Ух и врезал! Чтобы знали, как мои приказы не выполнять. А теперь ты – и здесь, у меня, рядом со мной.

– Ну, ты же сам вызвал, как я понимаю.

– Вызвал, не вызвал, какая разница?! Погоди… О чём это я? А ведь знаешь, я даже шелест твоего платья помню – там, в Гидропарке – всё-всё помню, как ты с нами ходила. Ты впереди шла, с девчонками, а мы с ребятами – сзади. Только вот никому не говорил, что платье твоё запомнил. И причёску – тоже. Хочешь, опишу? Ну да, конечно, всё помню. Я вот как подумал, что тебя нашёл… Знаешь, я ведь не просто так. Я же всё понимаю, но и ты пойми, мы же люди взрослые, не маленькие. У меня к тебе предложение. Да ты пей кофе, шикарный вкус!

– Я пробую, пробую. Что за предложение, Валерий?

– Ох, как же официально ты умеешь говорить!

– Так и ты сейчас вроде очень даже официальное лицо.

– Вот ведь ты шутница! Я это тебе припомню, обязательно припомню, красавица. Ладно, давай к делу… Нет, всё-таки это не кофе, это песня. Бес-са-ме-е-е, бес-са-ме муч-чо… Слушай, ну что ты там без дела сидишь? А здесь – университет, Киев! Столица! Тебя сразу на кафедру – к нашим пердуньям – ты же немецкий должна была даже усовершенствовать, не так ли?

– В оккупации, ты же сразу напомнил.

– Да, я прекрасно помню, что ты в оккупации была, представляю, через что пришлось пройти.

– Представляешь? Валерий? Ты – представляешь?

– Ну да, конечно, я за эти два дня к товарищам обратился, мне бумаги показали, где ты и что ты. Видел твоё дело и дело Грушевского. У меня даже сердце в груди так заколотилось, так заколотилось, сразу подумал: «Нашёл мою красавицу!»

– «Мою»?

– Ну-ну, ну что ты к словам цепляешься? Что ты, что ты? Я ведь сразу и подумал, что нечего тебе там быть – тебе ведь в Киев, да с твоей головой, да в университет, я обо всем договорюсь, ты только представь себе: у-ни-вер-си-тет! Разве это с житомирским полуинститутом сравнится?

– «Полу»? Почему «полу»? Зачем ты в этом всём копался?

– Ну, брось, это же не твой масштаб! Мы же с тобой, моя красавица, горы свернём. Ты знаешь, сколько дел сейчас? У-у-у… Во! До чёрта! А ты бы на кафедре иностранных ой как бы пригодилась. Мы бы такое развернули! Слушай, да чем чёрт не шутит – там и о диссертации можно… Да хоть о Гейне! Ха-ха-ха-ха! Точно! Слушай, и дочке будет славно – ты о дочке подумай. И… И я буду знать, что ты рядом. Я же… Нет-нет! Дослушай! Послушай меня… Вот посмотри, мы уже час с тобой тут говорим, посмотри на меня, ты ж послушай, я же для тебя, ты же знаешь, всё прекрасно знаешь, я же для тебя… горы сверну. Веришь? Ты поверь, пойми, ну, как же, я все эти дни, пока тебя ждал, я же чуть с ума не сошёл, поверь. Вот так в груди и бьётся, бьётся, как подумаю, что ты придёшь, что переступишь порог этого кабинета, где все меня знают только как страшного и ужасного, все «товарищ заместитель, товарищ заместитель», а я же живой! Живой – веришь? И вот, понимаешь, столько лет, а в душе, представляешь, все наши вечера, все танцы. Помнишь, как я тебя пригласил тогда, на Новый год? А я помню, я всё-всё помню… Соглашайся, соглашайся, я же… Я… Ты пойми, поверь, я же для тебя всё сделаю, я же буду в пыли валяться, буду ноги тебе целовать. У тебя всё будет! Разве сейчас – у тебя что-то есть? Да брось ты! Я всё разузнал. Не пара он тебе! Обычный алкоголик. Стоп! Не вскакивай. Разговор не закончен. Не закончен. Ну, прости, прости меня, моя родная. Прости. Ладно, не будем. Это я вот только когда к тебе подошёл, как увидел родинки на твоей шее, так сразу всё в голове помутилось, я же… Ну ты пойми, после стольких лет – и ты, ты, моя красавица – здесь, рядом, так близко! Ну-ну, не дрожи, не дрожи ты, ну пожалуйста, пожалуйста. Не дрожи. Я ж тебя всегда любил, всегда мечтал, чтобы мы встретились, вот так, чтобы никого, чтобы только мы, чтобы вся жизнь впереди, и никто, слышишь, чтобы никто не мешал! Вот и сейчас – разве кто-нибудь нам помешает? Да никто! Погоди, ты же помнишь – тогда, на Саксаганского – помнишь? Ну, не можешь не помнить – тогда ещё Сашка напился, всё кричал, всех будил: «Люди! Если звёзды зажигают, значит, это кому-нибудь нужно!» Ну-ну, не бойся. Ты же вспомни, мы всегда с тобой дружили, помнишь, как нам было хорошо?..

– Что ты врёшь?! «Нам»?!

– Ну-ну, ты неправильно поняла, не так, что ты, что ты? Какая же ты дикарка стала – там, у себя, в захолустье. Ты ж наша звезда была всегда, разве не так? Вспомни, как мы из-за тебя на спор Днепр переплывали, а Серёжке судорогой ногу свело, видимо, ту, которую сейчас таскает, как палку, хе-хе, забавно, не думал, что такое может быть совпадение – надо будет тихонько его поспрашивать – удивительно же будет, если так окажется – и судорога, и осколок по одной ноге. Ну куда, куда ты? А ну, останься. Останься, я тебе сказал! Ты что, оглохла?! Смотри у меня. И запомни. Я для тебя, красавица, звёзды с неба сниму. Надо будет – звёздочку на грудь повешу. Хочешь? Не веришь? Да я ж тебя спасаю, пойми ты это! И ты это прекрасно понимаешь, слышишь, спа-са-ю! От твоего вояки, от твоей деревни, от провинциальной жизни, от забвения. Возвращайся – сюда. К нам, к ребятам, ко мне. Всё у тебя будет. Не бойся, не бойся, не дрожи. Ну что ты так дрожишь, что ты, что ты? Слушай, не бойся. Мы же больше, чем друзья, мы ж почти родные, что ты. Ну, милая, хорошая моя, подойди, что ты, что ты, дикарочка? И дочке помогу, иначе не смогу никак. Не смогу помочь, если ей тяжело на экзаменах будет, ну ты же понимаешь, ты же умница. Вот, вот, хорошая. И ладно, успокоилась. Всё будет хорошо, всё, подойди ко мне. Ну? Давай. Давай! Иди ко мне. Что ты, что ты?.. Что ты?! Что ты так смотришь? Что?! Не смотри так! Не смотри так, ты что?! Не смей! Пожалей! Не надо!..

…Жёлто-сливочный утренний солнечный луч протиснулся между тяжёлыми фиолетовыми шторами и многократно отразился от зеркально начищенного паркета, тяжёлых полированных панелей библиотеки, созданной чехословацкими мебельщиками в далеком Брно, от стёкол, за которыми бесконечными рядами сгрудился тяжёлый труд несомненно прогрессивных мыслителей, от бронзовой ножки игривой пастушки из гэдээровского чернильного прибора на широком столе, рассыпался зайчиками, отражениями и контрастными всполохами и создал удивительно камерное, уютное освещение, более приличествующее дорогому алькову, чем кабинету заслуженного учёного республиканского – эх, да что там! – всесоюзного масштаба.

Следуя беспечной игре только поднявшихся лёгких облаков, большое помещение вспыхивало всеми оттенками янтарного спектра либо опять заволакивалось сиреневым сумраком, в котором мягкий свет включённой настольной лампы освещал лишь отброшенное высокое кресло, груду несомненно важных бумаг, рассыпанных по столу, медовую панель модной рижской радиолы и красивую благородную седину владельца кабинета, лежавшего на полу в тяжелейшем, припадочном, колдовском обмороке…

Тася остановилась на пороге, оглянулась назад, какую-то секунду рассматривала Валерку, потом вышла из кабинета и плотно притворила за собой дверь. Ольга Альбертовна, тщательно молодящаяся шатенка в очень изящном финском костюме, незаметно-брезгливо рассмотрела Тасю, потом уже смотрела в упор, позволив себе всепонимающую улыбку. Тася заметила утончённо-женскую издёвку и глянула в ответ просто и даже намеренно чуть-чуть дурковато:

– Валерий Петрович устал, просил не беспокоить.

– Понимаю-понимаю.

– Всего хорошего… Олечка.

– И вам всего наилучшего, Таисия э-э-э-э…

– Спасибо.

4

Провинциалка вышла. Дверь в приёмную закрылась. Ольга Альбертовна фыркнула, чуть вздёрнула прелестный носик, изящно поцокала идеально наманикюренными коготками по столешнице, потянулась, вкусно зевнула, потом достала из верхнего ящичка красивую польскую пудреницу, открыла её и с лёгкой досадой стала изучать тоненькие мимические морщинки.

Тася, едва приехав из Киева, надела старенький, выцветший до бесцветности халат, повязала белую косынку, взяла в сарае самую зацепистую тяпку и своей особо круглой, перекатывающейся походкой рванула на низ огорода. И там, там уже разбивала подсохшую корку под фасолью, капустой, пушила луковые грядки и вошла в такой ритм и раж, что уже не чувствовала времени, да толком и не слышала ничего вокруг. По её смуглым запылённым ногам и рукам сбегали капли пота и вырисовывали чёрные дорожки, больше похожие на прихотливую татуировку. Сердце привычно стучало, затылок пекло даже через косынку, спина взмокла, но эта изнурительная работа лучше дегтярного мыла очищала душу от мерзости, пережитой в большом городе.

Изумрудно-сливочные, уже начавшие закручиваться кочаны капусты раскрывали внешние листья, чуть ажурные из-за перелезших от соседки мохнатых гусениц. За межой что-то шептало мягкое жито, нежась под тёплыми ладонями ветерка, изредка выскакивавшего на солнцепёк и снова прячущегося в высоченной стене разросшихся орехов. Эти восемь деревьев росли столь обширно и роскошно, что занимали полосу не меньше десяти соток на низу Ульяниного огорода, вдоль которого сбегал вниз Тасин участок.

Над разогревшейся плодородной землёй прокатывался карамельный прибой сбивавших с ног запахов – сильной, рвущейся вверх картофельной ботвы, украшенной сиренево-оранжевыми и бело-жёлтыми букетиками, белого и розового клевера, густо покрывшего межи, стремительных рядов распиравшей землю моркови, луковых грядок, помидорной делянки, кисловато-сладкой волны падалицы из-под яблонь-скороспелок, густой клубники (не забыть поискать последнюю), от высоких кустов малины, ликёрных вишен, липких капель по сливовой коре, крыжовника, зарослей смородины в дальнем тенистом углу, тысячелистника, подорожника, полыни, бессмертника, пьяной кашки, лебеды, спорыша, ромашки и прочего бесчисленного разнотравья, над которым жужжала и беззаботно упивалась нектаром суетливая насекомая живность.

Солнце проскользило по выгоревшей небесной сфере кипящей каплей масла и зависло над вишнёво-оранжевым запылённым горизонтом. Тася отбросила тяпку в сторону и медленно завалилась на нагретую межу, густо заросшую порозовевшим на солнцепёке тысячелистником, сняла влажную косынку, вытерла едкий пот с горячего лица, с шеи, оглянулась и устало удивилась, сколько же она дел наворотила.

– Мама! – послышался топот сильных ног Зоськи. – Мама! Ну что? Я думала, ты ещё в Киеве! А я с карьера вернулась, купалась с девчонками, потом к колодцу ходила, всё думала, как ты там! А ты здесь… Мамочки… Это когда ж ты вернулась?!

– Да думала, что недавно. Думала – не так давно. А вот видишь… А ведь просто вышла посапать. Знаешь, в охотку…

– Ничего себе, в охотку! Мам, на, я воды тебе принесла, я ж тебя как увидела, так сразу побежала, а потом подумала, вернулась, чайник захватила, ну, короче, вот. На, держи Большую.

«Большой» в семье Добровских называли очень удобную литровую жестяную кружку, передававшуюся по наследству. Тася осторожно взяла тяжёлую кружку, вырывавшуюся из непослушных, трясущихся рук, порадовалась прохладе запотевших стенок, молитвенно прикоснулась запёкшимися губами к ледяному ободку, чуть двинула горлом и даже застонала от удовольствия. Первый, неуловимый, желанный глоток воды скользнул по наждачке сухого языка, заклокотал в горле, застудил клейкие зубы, дал себя распробовать и, наверное, так бы и впитался в солёном рту, но вслед ему потекла-хлынула стылая, бесконечно вкусная колодезная вода. Тася держала большую кружку обеими руками и пила, пила, пила не отрываясь, то мелкими, то крупными глотками, чувствуя, как с каждым глотком наливается приятной, баюкающей, блаженной усталостью уработавшееся до дрожи, до немоты, до конского пота тело.

– Мама! Мама, ты ж осторожно, вода ж холодная ужас просто, ещё не отогрелась, только ж принесла!

– То, что надо. Самое оно. Лучше и не придумаешь. Погоди. Я сейчас, ещё допью. Высохла просто. Ф-ф-фух! Вся мокрая. Аж по спине вода плавом.

– Мама… Мам… – Зоська старалась заглянуть в неуловимые глаза мамы. – Мам, ну, что тебе сказали?

– Садись, – Тася подняла голову и в первый раз глянула прямо дочке в глаза. – Садись-садись на межу. Всё хорошо, но в университете ты учиться не будешь.

– Мама?! Как? Ты что? Как? Мама? Да ты что?! Что тебе там наговорили?!

– А ты послушай…

И наверное, впервые в жизни Тася так по-взрослому стала говорить с дочкой. Не жалея, не боясь, не скрывая и не таясь. Просто как женщина с женщиной, без оглядок и поправок на детство, открывшись так, что Зоська занемела и смотрела на маму во все глаза, словно в первый раз увидела. Так всегда бывает, когда красивым молодой красотой девушкам повезёт узнать, что их матери тоже – желанны, привлекательны и решительны. Не понятно любимы, из детства, привычными отцами обожаемы, а – по-женски – для других, чужих желанны. И что матери, в женской силе и красоте, могут вот так, со спокойной улыбкой, чуть прикрыв длинными ресницами потемневшие глаза, рассказывать о прожитом, испытанном, прочувствованном, недомашнем, но с другими мужчинами.

– Вот так, Зосечка… Мальчик из довоенного. Наш комсорг Валера… – Тася помолчала, потом, крякнув, поднялась с межи, протянула руки к небу, прогнувшись-потянувшись. – Он цену поставил, чтобы я с ним спала. Вот так. А я… – она глянула на притихшую дочку. – А мне противно.

– Мама… – прошептала Зося, всем телом ощущая, как в ней клокочет лютой лютью ненависть к тому чужаку и как тонет в волне ненависти её университетская мечта.

И больно ей было, и бешено, и весело, и нежно. Нежно – к маме. И ни секунды больше не жалела Зоська, не переживала, не дёргалась, не пыталась что-то оплакать по-девичьи, нет уж! – такой уж у неё был папы-мамин характер, что с грохотом разорвала-припечатала она все кружевные-детские мечты и выпалила, в первый раз в жизни при маме коряво выматерившись:

– Ну и хуй с ним. В другой институт поступлю.

– Точно, – Тася, чуть прищурившись, глянула на взъерошенную девочку. – Я знаю, что будет. Мне Захаровна тут хвасталась, что её Света в Ленинград едет. Будет поступать в технологический, будет технологом по всяким молочным делам. А что, если и тебе? Будешь сыры, сметану делать на нашем молокозаводе, как сыры будем в масле кататься. А что? С простыми людьми – оно и жизнь проще жить. А там, глядишь, и сама разберёшься, что и как. И с кем жизнь лучше жить. Ленинград – самый лучший город в Союзе, не то что Киев с его надутыми пурцами. Ленинград, ты только подумай – Ле-нинград. Хочешь?

…Вот так – в секунду – решаются судьбы. Можно годами лелеять надежды, строить планы и людям доверяться, их умные советы слушать, им следовать и верить, можно учиться, книжки читать и готовиться к одной жизни, а тут – бац! – и надо эту непрожитую жизнь поломать – и совсем по-другому решить. А всё потому, что совесть сама подсказывает, где справедливость и где она – правда. Сложная это штука – справедливость. Как её померить? У каждого ведь своя правда. У богатого одна правда, у бедного – своя. У больного и здорового правды разные. И у добряка правда, и у подлеца, да и у лжеца – ведь тоже своя правда. А люди справедливости хотят. Чтобы по справедливости. Ведь и не всегда поровну получается справедливость. А по совести. Что же – совесть у каждого своя? Как и правда – тоже своя? Так, получается? Вроде ведь одно и то же – справедливость правду ведает. Только что-то не так. Справедливость – откуда она берётся? Какой меркой меряется? Жизнь сама подсказывает – когда ребёночку, старику или больному побольше, а себе поменьше, когда любимую женщину укрыть своей одеждой, а самому дрожать, когда промолчать нельзя, больше нету мочи терпеть – вот тогда и понимаешь, откуда берётся эта штука – справедливость. Получается, что она подлости противоположна. Как кривда противоположна правде, так и справедливость – подлости. Так? Да вроде так. Только когда? Да вот тогда, когда всю жизнь живём, себя не зная, пока не приходит секунда – узнать, испытать и решать. Не свою – а ближнего правду ведать. И самому решать, без подсказки. А Бог смотрит. Именно. Ладно, мы ж молодые, пошли жить дальше – жизнь удивительная штука…

– Ленинград?

– Да. И Света едет, да и Коля Зинченко – тоже.

– Колька? Колька мне ничего не говорил! Ах же паразит! Это он точно… Да, ведь Стас – ну, помнишь? – Стас, его старший брат, он же в геологическом в Ленинграде (Зоська еле успела прикусить язык, чтобы не проболтаться о домашнем твисте с братьями Зинченками – не хватало только этого!). Точно! Слушай, ты так классно это придумала! Я к Кольке побегу, порасспрашиваю.

– Да погоди ж ты! Пойдём, ужин сготовим. Куда ж ты? Люди заняты, завтра сходишь, вот ведь неугомонная какая! Отца покормить надо – придёт с дежурства голодный, уставший, бессонный.

– Мам! Ну я быстро! Мам, ну пожалуйста!

– Нет уж, доня. Пошли в дом. Завтра будет день, будет и пища. Ну-ну, не смотри, не смотри. Всё будет хорошо, я так чувствую.

5

– Зося Васильевна? Добровская?

– Да. А откуда вы меня знаете?

– Как откуда? Вы анкету заполняли? За документами пришли? Вас ждут.

– Кто ждёт? Я ведь документы заберу – и всё.

– Вы ещё очень молодая девушка, чтобы я тратила на вас время, пожалуйста, не спорьте, у меня и без вас тысяча дел. Быстро идёмте за мной, вас хотят видеть. Вы идёте? Нет, не сюда, направо. Нет, не на кафедру. Так, успели. Нет, товарищи, товарищ Орленко просил подождать. Нет, Маргарита Константиновна, нет. Валерий Петрович занят. Ждите. Сколько надо, столько и подождёте. Я вас приглашу. Зося Васильевна, проходите, вас ждут. Всё-всё, товарищи. Тихо…

– Здравствуйте.

– Здравствуй, Зося. Проходи, садись.

– Я постою.

– Тебе документы вернули? Ты извини, что я плохо говорю, я от врачей удрал.

– Ещё не вернули.

– Ты так и будешь молчать? Дай-ка я на тебя посмотрю. Так вот какая ты – Зося Добровская. Так что же – давай посмотрим твои документы… Так… Вот – золотая медалистка из Топорова, это, как я понимаю, да – республиканские олимпиады, это рекомендация райкома комсомола, танцевальные конкурсы, областное первенство – и забирать документы? Видишь, сколько я про тебя знаю? Побольше, чем ты в анкете написала, Зося Васильевна Добровская, да? Какой ты факультет выбрала? Филологический? Правильно. Как мама. Жаль, мама не смогла доучиться. Война… Что с людьми творит, как ломает… Так мы же, фронтовики, для того и воевали, сражались на фронтах Великой Отечественной, чтобы вы, молодое поколение, наша надежда и гордость, смогли продолжить наше дело. Так что же ты, молодое поколение, да ещё и с такими задатками – отказываешься? У нас в университете сильнейшая комсомольская организация, такие, как ты, очень нужны для большой и важной работы. И на виду будешь, и дел полно – и старшие товарищи, коммунисты-фронтовики, – мы тоже рядом… Ты подумай, Зося Добровская, от чего ты сгоряча отказываешься. Я не сомневаюсь, что ты великолепно сдашь вступительные экзамены, твоя мама тоже блестяще всё сдавала, когда мы учились вместе. Она тебе рассказывала?

– Рассказывала.

– Очень хорошо, что рассказывала. А рассказывала она, какая дружная у нас была группа? Рассказывала, как мы, лучшие студенты, рекомендации в партию получили? Молчишь? А рассказывала, как перед самой войной в нашем комитете комсомола нас собирали? Тоже не рассказывала? Видишь, как много ты не знаешь, Зося Добровская? А ведь мы с твоей мамой очень дружили. Жаль, что в то героическое время, когда огонь войны поджигал наши города и сёла, когда мы, опалённое огнём сражений, молодое тогда поколение, сражались днём и ночью, когда мы, германисты из университета, делали особо важное дело для нашей великой Победы, теперь уже можно об этом говорить, сколько сделали, сколько сведений добыто, столько важных операций было подготовлено с нашей помощью, сколько расшифровок было сделано… Жаль, что твоей мамы с нами не было… Очень жаль… Но видишь, мы же все – друзья – сразу нашли – и тебя, и твою маму, чтобы встретить, чтобы порадоваться все вместе, что наша дружба прошла через воду и огонь лихолетья, чтобы посмотреть и порадоваться твоим успехам. Твоим успехам, Зося, когда ты поступишь в университет. Так что же, ты хочешь разрушить надежды товарищей твоей мамы?

– Нет, не хочу. Я пришла забрать документы, потому что передумала поступать в университет. Я… Я буду поступать в другой институт.

– В университет – и передумала? Вот ещё шуточки какие! Университет – лучший вуз нашей советской Украины, один из лучших во всем Союзе! Никогда не поверю, что ты, Зося Добровская, можешь так малодушно снизить свою планку, всей молодой жизни старт. Нет, не поверю. Ну, и куда тебе сейчас захотелось, если, конечно, не такой уж это страшный-ужасный секрет?

– Я буду поступать в Ленинграде.

– В Ленинграде? А почему не в Москве, не в Томске, не в Минске, не в Алма-Ате? Да почему не в МГУ, в конце концов?

– Почему? Да потому, что Ленинград – это город революции! Это город…

– Какой? Ну же, что же ты замолкла? Что так смотришь?

– Да потому, что это Город Революции. Город, где нельзя врать! Где не врут, вот! Мама мне всё-всё рассказала! И о вашем разговоре позавчера. Ей плохо было, видели бы вы её глаза!

– Не врут? Глаза?.. Глаза. Да-да, глаза. Погоди, что ты… Погоди, сейчас. Ольга Альбертовна, воды, пожалуйста. И посмотрите там – валидол или что ещё. Да. Нет-нет, ничего. Очень хорошо. Ольга Альбертовна, прикройте дверь поплотнее. Нет-нет, ничего, пусть наша гостья останется. Нет, Ольга Альбертовна, не надо опять скорую. Сколько можно?! Сейчас отпустит, отпустит. Всё, Ольга Альбертовна, всё. Так. Слушайте внимательно. Если вы сейчас тайком, тихонько что-нибудь учудите и через какое-то время сюда войдут люди в белых халатах, Ольга Альбертовна, ну… вы поняли, да? Очень хорошо. Меня ни для кого нет. Всё.

– Я пойду.

– Стой. Стой, раз не хочешь садиться. Значит, вон как разговор повернулся… Ясно, дочка.

– Я вам не дочка.

– Тихо, доня, тихо. Я уже старый, я больной, думаешь, легко – и университетом заниматься, и в республике? Знаю, что говорю. Ты что же, думаешь, у меня всё так в жизни просто, чтобы… Ладно, всё говорю, говорю, всегда говорю. Это недостаток такой, уже профессиональный, да и руководящий такой… Говорить. А ведь я только посмотреть хотел – какая ты. Да попросить тебя – нет-нет, не с документами, бог со всем этим, нет, доня, нет. Попросить хотел, я понимаю, это глупая, это безумная мысль, это… Ведь она из-за тебя там, в Топорове, держится, понимаешь ты? Ты хоть понимаешь, что здесь – здесь! – здесь её совсем другая жизнь ждёт?! Понимаешь? Да что ты понимаешь-то?! Ты жизнь ещё не видела… Я тебя попрошу – ты вернёшься, сейчас тебе отдадут документы, а ты – ты, доня, ты ж маму увидишь, ты ей скажи… Только этим живу… Доня, отдай мне маму.

– Я… Что вы говорите?! Я… Я не могу.

– А ты, ты смоги. Послушай меня. Ладно, ты прости меня, это… так, безумство. Как-то скомкано, глупо, по-детски. Забудь, доня. Ладно, тебе идти уже надо. Погоди. Скажи маме… Скажи маме, что… Нет, ничего не говори. Да, Ольга Альбертовна. Да, лучше. Спасибо. Зайдите. Ольга Альбертовна, проводите Зосю Васильевну и лично, послушайте, лично проследите, чтобы все документы ей вернули полностью. Да. Полностью. Ну, что ж, будем прощаться. Думаю… Ладно. Ступайте, Зося Добровская. Всего хорошего.

– Прощайте.

Зося вышла.

Товарищ Орленко Валерий Петрович сидел в огромном кабинете, рассматривал издевательски дрожавшие руки, две таблетки валидола на полированном столе, весёлую немецкую пастушку и красивую фотографию, с которой ему улыбались его две уже взрослые дочки и дорогая жена Ираида Семёновна…

6

– Ну, куда теперь? Шура, какие предложения, варианты, решения? – Кирилл Давыдов, он же Давид, он же Давыдыч, подтолкнул плечом кругленького Сашку Василькова. Оба сидели на широком подоконнике, залитом солнечным светом, и сонно смотрели вниз, в пустой двор напротив общаги.

Лету оставалось меньше недели сроку, обычная для этого времени года ленинградская дождливая лирика совершенно не укладывалась в общесолнеч-ное настроение постепенно заполнявшихся общежитий ленинградского технологического института. Студенты уже начали потихоньку возвращаться из родительских гнёзд – загоревшие, заботливо закормленные мамами, бабушками и любящими тётушками, непривычно постриженные – чтобы не пугать семейства, некоторым мальчишкам и девчонкам приходилось жертвовать навороченными «коками» и «вавилонами». Те, кто вернулись чуть пораньше, уже беззаботно угостили вечно голодное общежитие привезёнными из дому припасами и теперь сосредоточенно худели, заодно отращивая правильную длину волос.

Худеть – оно, конечно, дело местами увлекательное, нужное и полезное, поскольку позволяло опять влезать в зауженные до комариного писка модные брючки и платья. Но в пустых коридорах общежития не менее пустое брюхо относительно трезвого и небритого студента урчало так, что даже привычный ко всему Лёвчик, пушистый сибиряк комендантши Анны Герасимовны, благоразумно прятался в каптёрках, лишь изредка совершая набеги в соседний корпус, где жила прекрасная половина студенческого человечества. И вот как раз в этот славный августовский полдень, вздёрнув широченный хвост, Лёвчик уверенной рысью отправился собирать обильную дань с запасливых девушек.

– Жрать пошёл, – завистливо прокомментировал кошачий манёвр Сашка, сидевший на разогретом подоконнике. – Хитрая зверюга. Помурлычет, потрётся о ножки, жрать выпросит.

– Тебя если погладит какая-нибудь девочка, ты тоже замурлычешь.

– Давид, я готов мурлыкать. Я люблю мурлыкать сытым. Но голодным мурлыкать – нет. Сколько на твоих?

– Четверть первого. А сколько в твоих?

Сашка методично вывернул карманы, складывая бумажки и копейки в кучки. Звяканье монеток заполняло коридор медной капелью. Худощавый Давид, прикрыв пушистые серые глаза, внимательно следил за подсчётами друга.

– Семь рублей, – прижимистый Сашка аж скривился от расстройства. Родительские деньги куда-то и почему-то испарились быстрее, чем он рассчитывал.

– А копеек сколько, Шура? – Давид ласково положил тяжёлую руку на плечо друга.

– А что копейки, Давид? Что копейки-то?

– Копеек сколько, ты, буржуй? Колись.

– Ну-у-у… Семьдесят девять. А что?

– Ничего, Шура. Три копейки трамвай. Ты представляешь, сколько увлекательнейших поездок по достопримечательностям города-героя Ленинграда мы можем с тобой совершить на наши копейки, Шура?

Сашка благоразумно не стал опровергать это вопиющее «наши», поскольку блестящий умница Давид, вечно голодный, худой, весёлый и безалаберно-безденежный по причине исключительной щедрости, был его лучшим другом и никогда не оставлял Сашку в учебных бедах.

– Ну… это… да.

– Именно. Ты всегда у нас правильно думаешь, Шура, – Давид меланхолично следил за высокими «кошачьими хвостами» в полуденной прозрачности небес. – Особенно талантливо у тебя получается подумать как насчёт картошки дров поджарить. Думайте, Шура, думайте. Где б нам с тобой подкрепить наши смертные тела в интересах дружественных упомянутым телам двух бессмертных душ? Шура? Ты куда смотришь так внимательно, Шура?

– Я его знаю, – Сашка внимательно смотрел в окно.

– Лёвчика? Шура, я не ем кошатину. Лёвчик – наше священное животное, как корова в Индии. Это тотем, если тебе так будет понятнее. Шура, я опасаюсь за твоё душевное здоровье.

– Иди к чёрту, Давид. Вон, гляди, на первом этаже.

– Классная у неё грудь. Вижу, Ленинград благотворно повлиял на твоё чувство прекрасного, Шура.

– Давид, ты куда смотришь? А-а-а… Ну да. Да. Очень. Только он сейчас уйдёт.

– Кто?! Это же девчонка. Я её знаю, она с третьего курса. Такая лапочка.

– Давыдыч, тебе только бы о бабах. Гляди, три окна правее лапочки.

– Ёлки-палки… Едят. Вкушают. Пиршествуют… Котлеты! Погоди… Борщ! Нет, старик, ты подумай! А кто этот обжора, так нагло пользующийся женским гостеприимством? Ты знаешь его?

– Угу. В Харькове на конкурсе познакомились. Их пара второе место взяла, а мы четвёртое.

– Старик, ты о чём-то таком проболтался, о чём я тебя ещё поджарю на медленном огне по всем рецептам святой инквизиции. Но главное сейчас не это. О! Гляди! Уходит. Валим вниз, он нам нужен живым!

Давид и Шура, вдумчиво голодные второкурсники с кафедры физики глубокого холода, ссыпались по лестнице индейскими прыжками через пять-шесть ступенек, но по двору прошли лениво и таким курсом, что как бы и очень даже мимо девчоночьего корпуса. Их расчёт был безупречен. Там-то они радостно и тепло приняли в свои объятия только что очень вкусно пообедавшего «аппаратчика» Кольку Зинченко, первокурсника «пищёвки», кафедры пищевых холодильных установок и аппаратов.

– Привет, старик! Как дела? Сколько лет, сколько зим!

– Зд… Здрастуйте. А ви хто?

Давид внимательно посмотрел на Сашку. Сам Торквемада, будь он свидетелем беседы, вне всякого сомнения, поставил бы Кириллу памятник из чистого золота за такой убийственный взгляд. Но оставим в покое мятежный дух Великого Инквизитора и вернёмся к нашим друзьям.

– Колька! Старик! – заторопился Сашка, понимая, что жертва ускользает. – Харьков, республиканский! Гопак, Киев, второе место. Румба, Днепродзержинск, четвертое. Ну?!

– Республиканский! – восторженно подхватил с ходу врубившийся Кирилл, сияя улыбкой, как Гагарин с Фиделем вместе взятые. – Киев-Днепро-феликс-румба-гопак!

Лицо Кольки медленно сменило выражение с хуторянско-недоверчивого на селянски-хитрое. Будущие физики с нелёгким сердцем отследили эту перемену.

– Точно. Ти… Ти – Васильцев. Гарний танець.

– Васильков. Мы з Мелитополя були, а ви – ви ж так гарно гопака садили, але ж судьи були, ну, це ж ясно якi.

– Товарищи украинцы! – Давид понял, что беседа двух малороссов в Ленинграде может стать не менее обстоятельной, чем в гоголевско-петербургские времена, и решил вмешаться. – Товарищи! Друзья! Сердце обливается мёдом при виде встречи побратимов по гопаку и румбе, я даже и не знал, что мой друг обладает такими талантами, не менее блистательными, чем ваши, Николай, однако со своей стороны смею заметить, что в настоящий момент мы, Николай, твои новые и, прошу заметить, очень хорошие товарищи, имеем честь обратиться к тебе с неотложной просьбой, не терпящей ни секунды промедления!

– Що? – Колька натурально обалдел от Давыдовых витиеватостей, от которых всегда млели сердца аспиранток Техноложки.

– Коля, выручай, – перевёл Сашка. – Вторую неделю на мели. Денег – ноль. Четвёртый день на помадках с килькой. Натурально дохнем, друг.

– Именно, Коля. Можешь выручить? А мы твою помощь, выраженную в калориях, жирах, белках и углеводах, учтём и не забудем. У тебя ж теормех и «там моя могила» впереди.

– Ребята! Извините, но у меня тоже денег мало, я себе рубашку купил, вот, сам жебракую… Как это?

– Побирается он, – хмуро резюмировал Сашка.

Но Кирилл не сдавался.

– Милый мой Коля. Нам не нужны твои капиталы. Кстати, где рубашечку оторвал? Симпатично (Колька красовался в тёмно-синей шёлковой рубашке, по которой полосками шли мелкие карточные масти). Ты лучше подскажи, как бы нам познакомиться с теми прелестными созданиями, которые так щедро и милосердно накормили тебя котлетками?

– И борщом. И пирожками, – Сашка нервно сглотнул.

– З дiвчатами? – «аппаратчик» Колька почесал затылок и тяжело задумался (эта секунда растянулась для «физиков» в нечто неопределенно-длительное в точном соответствии с теорией старика Лоренца). – Можно.

– Шура. Шура, запомни это мгновение. Шура, ликуй! Коля, скажи… Да, кстати, мы невежливы. Я – Кирилл Давыдов, можно Кирилл, можно Давид, можно Давыдыч. Шура, он же Саша, он же Василёк, он же Скупой Рыцарь… Ой! Да не дерись ты, олух! Я ж любя! Чёрт толстый! Вот. Так вот. Я – Кирилл, он – Саша. Мы с Глубокого Холода, с «единицы», второй курс, группа Х-12. Очень приятно, Коля. Коля, давай перейдём к практической реализации нашего соглашения.

– Що? Что? – Коля весь ходил ходуном – с такой энергией Кирилл тряс его руку.

– Познакомь с девочками, Коля, – вмешался Сашка. – Давид, хватит. Отпусти его. И так напали.

– «Пуля дура, штык молодец!», «Солдат таков – встал и готов!» Мы по-суворовски, Шура. Коля, спасай.

– Ну, ладно. Ждите. Там на вахте Розалинда Теймуразовна, вы не очень-то. Скажу, что к двоюродной сестре. Зовут Светлана. Светлана Мельниченко, запоминайте. Первый этаж, комната 112. Если удачно, я рукой махну. Ну… если неудачно, выйду. Если понравитесь, девчонки её подмажут.

– Если понравимся?!

– Если понравитесь. К ним уже пытались лезть какие-то. Девчонки, если что, могут и накостылять. Спортсменки.

– Спортсменки. Первокурсницы… – промурлыкал Кирилл. Его серые глаза загорелись голубым светом. – Иди, Коля. Лети, голубь, лети. Ну что, Шура, попробуем изобразить умные и скромные лица лучших друзей девушек?

На счастье комбинаторов, дверь девчоночьего общежития приотворилась, и навстречу выполз изумлённый своим обжорством Лёвчик. Возвращаясь из женского в мужской мир, кот мужественно волочил брюхо по ступенькам вниз, когда его подхватили под пузо сильные руки. Кот тревожно стиснул челюсти, не желая расставаться с обедом, поэтому даже не мяукнул. Картина была идиллической – два приличных молодых человека посреди чистого двора нежно гладили пушистого котика (для верности держа того довольно крепко).

– Тяжёлый какой. Кил семь, – Сашка покачал на руках обречённо обвисшую зверюгу.

– Шура, – прошипел Кирилл с нежной улыбкой, – эта скотина только что слопала не меньше килограмма вкусной и полезной пищи, которая могла бы стать нашей. Так что он умнее нас, Шура. Обратный пример эволюции. Кот – царь природы. Покоритель женских сердец. Внимание, Шура, не расслабляемся, на нас смотрят.

В окне первого этажа показались три прелестные головки. Первокурсницы скептически рассматривали идиллию внизу. Второкурсники приветствовали их церемонными поклонами. Лёвчик было приоткрыл пасть, желая изъявить свой протест, но вспомнил о добыче, поэтому заткнулся. Получились две улыбки и одна кошачья гримаса.

Девичьи головки исчезли.

– Жестокая ирония судьбы, Шура… – начал было философствовать Кирилл, но тут в окне показался сияющий Колька и несколько раз махнул рукой. – Шура, мы спасены! На штурм Измаила! Ваше мурляйшество, не желаете опять прогуляться к девушкам?

Кот отрицательно замотал головой и жалобно выдавил:

– И-и-и…

– Не хочешь, как хочешь. Ладно, блохастый, вали к тёте Нюре.

Если бы Лёвчик не был обездвижен несколькими котлетами, он бы показал физикам «блохастого». Но, оказавшись на тёплом асфальте, он лишь постарался побыстрее убраться со двора, пока его не решили потискать ещё какие-нибудь умники.

– Ну что, Давид? Победа?

– И враг бежит, бежит, бежит! Вперёд, Шура, нас ждут великие дела!

И они, торжествуя, устремились на прорыв бастиона, где неусыпную оборону держала четырёхглазый аргус Розалинда Теймуразовна.

7

Ещё со времен Крымской войны блестящая знать Британской империи запомнила ошибочность фронтальной атаки лёгкой конницей укреплённых артиллерийских позиций защитников Севастополя. А ведь тоже – ликование, предвкушение, блеск расшитых мундиров, аристократические красавцы на роскошных конях… И точно так же, обманутые мягкостью ужасной Розы (поднявшей на лоб свои знаменитые очки, за что все поколения Техноложки её ласково звали Четырёхглазкой), разлетевшиеся по лестничным пролетам и сияющие улыбками Давыдов и Васильков, войдя в комнату 112, напоролись на четыре пары хитрых девичьих глаз.

– Здравствуйте, коллеги! – Кирилл был сама любезность.

– Здрасьте, – расшаркался Сашка, чуть робея.

– Здравствуйте, коллеги, – Тамара Войкова была самой старшей. Худая, несколько жилисто-пересушенная высокая шатенка, она втайне стеснялась своей чуть лошадиной улыбки, поэтому, несколько раз несчастливо влюбившись, крайне критически относилась к новым кавалерам. – Ну, чем вы нас побалуете?

– А? – сидевший в углу Колька открыл было рот, но четыре девушки одновременно ему улыбнулись и внимательно посмотрели на него. Четыре вежливые улыбки. Он всё понял и замолк камнем.

Физики несколько обалдели. Но Кирилл, надо отдать ему должное, мгновенно ориентировался в подобных непролазных ситуациях, поэтому даже самые заваленные билеты ухитрялся выкрутить на «удовлетворительно».

– Мы, физики с дружественной (ослепительная улыбка) вам, девушки, кафедры глубокого холода, не баловаться к вам пришли, но лишь засвидетельствовать своё почтение и предложить наши знания, умения и таланты (Сашка поперхнулся, но Кирилл незаметно наступил ему на кед) в качестве подтверждения и укрепления (ясная, открытая улыбка) добрососедства и самых благородных намерений.

– Соседства? – Тамара насупилась. Кирилл был неотразим, и её сердце оборванно затрепетало. – Прямо вот так, ничем не проявив себя, и – в соседи? С «самыми благородными намерениями»?

Сашка слегка занервничал при виде глубокой тарелки, накрытой чистеньким полотенцем (содержимое тарелки явно имело котлетную природу. А запах!). Пока Тамара вела дипломатию взглядов с Кириллом, остальные подружки – Катя Сазонова, нехуденькая сибирячка с толстой, в руку, косой, Светлана Мельниченко, кокетливая брюнетка, и рыжая Зоська Добровская – с хитрыми улыбками наслаждались игрой красок на Сашкином лице.

– А чем мы можем себя проявить? – осторожно поинтересовался Кирилл.

– Танцуйте! – Зоська (это она, зараза, придумала это «чистилище») с самым серьёзным лицом следила за Кириллом. – Танцуйте! Покажите нам ленинградский стиль.

– Как насчёт румбы? – с ходу брякнул Кирилл (нет, всё-таки его реакция была феноменальной). Сашка, на манер недавно виденного в Эрмитаже святого Себастьяна, закатил глаза не хуже Лёвчика.

– Румба? Это идея… – Зоська мечтательно прищурилась и потянула издевательскую паузу. – Нет! (Сашка воссиял.) Мы же в Ленинграде, а не в южном городе, не в Одессе. Давайте твист!

Теперь уже на девушек смотрели три пары весьма изумлённых глаз. Ладно, Колькины не в счёт. Сашка основательно занервничал, но взял огонь на себя:

– Эх! Давайте музыку!

– А вот и не «эх»! Не «эх» даже! – запротестовала сибирячка Катя. Светлана и Зося согласно кивнули в ответ. – Не надо вот нам вот этого вот! Вот!

– Я ритм буду бить, – предложила Зоська и, не дав никому опомниться, забарабанила ладонями по пухлому чёрному альманаху «Приключения и путешествия». – Та-тата-та-тата-та-тата!

Делать было нечего. Котлеты пахли. Кастрюля (с гипотетическим борщом) на столе наличествовала. Девчонки были симпатичные, хоть и заразы. Кирилл кивнул Сашке, Сашка кивнул Кириллу, оба пощёлкали пальцами, поймали ритм и затвистовали.

– Э нет! – Зоська остановилась.

Парни в недоумении замерли подобно самым затейливым механизмам Чебышёва. Девочки удивлённо глянули на рыжую.

Зоська решила поднять ставки:

– Так не пойдёт. Так в Ленинграде танцевали три года назад. Это старьё!

– Ничего не старьё! – запротестовал даже Кирилл, а Сашка просто замотал головой.

Борщ стремительно становился отвлечённой категорией. Это было кошмарно.

– Вот что, коллеги. Сделаем так… – Зоська, как главная повариха, была неумолима, несмотря на уже откровенно возмущённые взгляды соседок. – Или вы через пятнадцать минут покажете тут класс, или… или вернётесь, когда сможете показать класс.

– Через двадцать, – Кирилл тоже обазартился. Сашка было открыл рот, но благоразумно его захлопнул с отчётливым стуком. Слишком острый был у Давида локоть. – Двадцать – годится?

– Годится. Дуйте!

Кирилл вытащил обмякшего Сашку в коридор. За дверью ожесточённо заспорили девичьи голоса. Из комнаты, как пробка, вылетел маково-красный Колька.

– Давид, ты это видел?! Да они издеваются! Сейчас я вернусь и всё им выложу, какие они заразы. И рыжей скажу! Коля, твоя стерва охренела! – Сашка был вне себя.

– Коля? «Твоя стерва»? Эта рыженькая – твоя – стерва? – зауважал было Давыдов, но опомнился. – Шура, бегом! У нас десять минут на чудо!

– Какое чудо?! Какое?! – Сашка вцепился в чуб.

Картина кастрюли с борщом плавала перед глазами не хуже аравийского миража.

– Ты от голода тупеешь, Шура. Какое сегодня число? А время – сколько? А вдруг нас ожидает наш «последний довод королей»?

– Убью, Давид! Удавлю! Какой довод?! Какой?! – бушевал голодный Васильков, только что отлучённый от родного бесподобного борща.

– Блондин, сто восемьдесят пять сантиметров костей. Understand? Колька, айда с нами!

И они айдакнули к физикам.

8

«Последний довод королей» мирно сидел посреди кухни и вычищал неплохую щучку, пойманную прямо перед отправлением электрички. Алёшка Филиппов был в самом добром расположении духа: дома всё было хорошо, отец и мама на электричку не провожали, он ещё успел спиннинг бросить – и вот, привёз ребятам угощение.

Он больше не тянулся вверх, лишь немного расширился в плечах – сказались занятия в гандбольной секции Техноложки, куда год назад, тогда ещё первокурсника, Алёшку буквально пинками затолкал институтский тренер. Тщательно зачёсанный белый чуб, пушистые выгоревшие брови и не менее пушистые ресницы, тёмно-серые глаза, карельский летний загар – Алёшка был очень хорош собой. Ему на улицах улыбались девушки. Это было очень приятно и улучшало обмен веществ. На душе было спокойно, улыбчиво и без всяческих страданий. Так, лёгкая грусть, свойственная отчаянному романтику, твёрдо решившему впредь беречь навсегда разбитое сердце. Навсегда? Ну… И это ощущение, конечно, тоже нравилось. Так и положено во взрослые-превзрослые девятнадцать лет…

Вдали бахнули коридорные двери и послышался топот. Ещё рявкнула дверь. «Где же он?!» – раздался истошный вопль. Алёшка напрягся. Рано ещё было орать в общаге – в полдень-то. Явно кого-то искали – словно стадо мустангов неслось по коридору, кто-то яростно барабанил в пустые двери, вламывался к спящим-похмельным. Явно погоня нарвалась на старожила – послышался забористый мат спросонья. Мустанги приближались с улюлюканьем.

Алёшка пожал плечами, опустил щучку в тазик с водой и принялся за картошку. Он держал свой любимый, остро наточенный рыбачий нож неподвижно и быстро крутил некрупные клубни пальцами, всё получалось солидно и по-взрослому, как научили в плотничьей бригаде. Мимо открытой двери мелькнули какие-то тени, раздался дикий вопль. Топот, затормозили.

– Алёшка! Друг! – в кухню ворвался сияющий, как начищенный пятак, Давыдыч.

За ним вскочил Шурка и ещё какой-то, горящий щенячьим энтузиазмом, явно первокурсник.

– Привет! – хмыкнул Алёшка и отложил на тумбочку ножик.

Хорошо, что отложил, потому что в тот же момент Давыдыч и обычно флегматичный Шурка прыгнули на него с дикими возгласами. Новенький стеснялся у плиты.

– Да стойте же вы, черти! Стойте!

– Алёшка! Эл! Там такие девочки! Быстро! Ты нужен Отчизне! Ну-жен! Ну-жен! Ну-жен! – Давыдыч и Сашка прыгали вокруг несколько растерявшегося Алёшки. – Давай-давай! Быстро! Пе-ре-о-де-вай-ся!

– Как одеваться-то, балбесы? Да стойте же вы!

– Алёшка! Срочно давай! У нас десять минут – и у нас будет целая кастрюля борща, киевские котлеты. Быстро одевайся, как на «Капранова». Будешь сейчас танцевать! – Кирилл был неумолим, Сашка быстро поддакивал и кивал. – Первокурсницы, сэр! Такие девочки – м-м-м… Просто ангелы! Представляешь – чёрненькая, блондинка, такая, ну как его? О! Шатенка, вот. И рыжая! И фигурки – и кастрюля борща! Алёшка, да брось ты рыбу!

Алёшка, несколько уязвлённый, что его рыбацкая удача не была замечена и сопровождена приличествующими его мастерству восторгами, попытался позадавать вопросы и посопротивляться, но Кирилл принялся рукоприкладствовать – подталкивая и обнимая Алёшку, заставил того разоблачиться и вбиться в невероятно узкие чёрные брючки «в облипку» и чёрную же рубашку, повязать узкий, как вздох ласточки, галстук и привести в боевое состояние чуб.

Сашка, усевшись за стол, что-то строчил на вырванном из тетрадки листке, шевелил губами, высчитывал, притоптывал ногой, потом сбивался, зачёркивал, наконец, откинулся на спинку стула и выдал блаженное: «Ф-ф-фу-у-ух!»

– Успел, Шура? – Давыдыч с элегантностью придворного короля-солнце держал в руках Алёшкины носки. – Эл, давай, поворачивайся, горим!

– Успел, Давыдыч. Куплет и припев. По памяти, но разобрать можно. Сбацаем. Будет все оукей. Готов наш танцор?

– Готов. Побежали! Да, Алёшка, – на ходу уже бросил Кирилл. – Знакомься. Это Коля. Тоже танцор. «Аппаратчик» с пищёвки. Перво – пры-жок! – (сиганул через лестничный пролет) курсник! Мы следуем к – пры-жок! (ещё пролёт, сзади скакнул Алёшка) – девушкам, к которым Коля – пры-жок! – знает, как попасть. А ты – наше чудо-оружие. Так! У нас ещё четыре минуты!

Как же они бежали, мама моя родная! Перелетели двор, потом, как ветер, прошмыгнули мимо сонной Четырёхглазки, не хуже мартовских котов взлетели по лестницам, проскочили длинный коридор и, отдуваясь и отсапываясь, колотя друг друга под рёбра, умирая со смеху, потолкались у двери уже знакомой нам комнаты 112.

– Ну, Шурка! – прошипел Кирилл, которому такие проказы были слаще сливок для кота. – Не спи. Коля, ваш выход, сэр. Эл, боевая готовность! – и вежливо постучал в заветную дверь.

Пауза. Прошло несколько секунд. За дверью послышалось какое-то мышиное хихиканье. Прошлёпали босые ноги. Алёшка посмотрел на Кирилла. Кирилл на Сашку, Сашка на Кольку, Колька покраснел. Гляделки бы ещё продолжались, но Алёшка, который ввязался в эту затею лишь ради Давыдыча, протянул руку и решительно стукнул три раза. Зацокали каблучки, дверь распахнулась, и на несвятую троицу глянули серые глаза.

– П-проходите… – Катя отчего-то ужасно засмущалась, увидев высоких и вежливых ребят, нагнавших серьёзности на безукоризненно «дипломатические» лица.

Вошли. Та-а-ак… «И поутру они проснулись»… На кроватях сидело не меньше дюжины девчонок. Это было ужасно. Алёшка даже за домашний половичок запнулся. Кирилл улыбнулся во всю ширь онемевших губ. Сашка успел внутренне проклясть Лёвчика и своё голодное брюхо. Коля Зинченко просто притворился невидимкой и растворился где-то в углу.

Тамара в новеньком, ещё тёплом от утюга платье сидела на подоконнике, старательно глядя мимо Кирилла. Светлана внимательно разглядывала плечи Алёшки, Катя просто сопела, окончательно засмущавшись. А зрительницы улыбались во все зубы.

– Ну, готовы? – Зоська (зараза!) подкралась сзади, не оставив новым конкистадорам ни сантиметра для отступления.

Сашка аж подпрыгнул. Ну, невысоко. Он же был серьёзный молодой человек. Скажем так: он довольно заметно вздрогнул вверх. Алёшка стоял с опущенной головой и ждал. Терпенью его жизнь научила. И Сувалда, влюблённая река, приучила ждать большой рыбы. Кирилл чуть двинул уголком рта. Рыжая явно его переигрывала. Будь что будет!

– Конечно. Девушки! – он прокашлялся. – Коллеги! Предлагаю вашему вниманию новинку сезона – средний твист «Твистача»! Танцуется и поётся по-английски! (Алёшка закусил губу, чтобы не заржать.) Музыкальное сопровождение – на губах, щеках и ладонях – группа Ха-12! Твистует – Алексей Филиппов, он же Эл! Прошу ваши аплодисменты!

Раздались жиденькие хлопки. Гроза была неминуемой. Сашка и Давыдыч, виртуозно-дальнозоркие шпаргальщики, мгновенно извлекли маленькие осьмушки, глянули на них лишь раз и истошно заголосили не хуже мексиканских марьячо.

– Велл шейкита-а-а бей-би-на! (Шейкита-а бейби!)

Тви-и-ста-ча-а! (Твиста-ча-а!)

Кмон-кмон-кмон-кмон бейба-на! (Оу комон бейби!)

Комон энвоки она-а-а! (Воки-он-а-а-а!)

Алёшка стоял столбом. Потом, чуть раскачиваясь, косолапо ступил пять сантиметров вперед, потом назад. Замер, опять включился. Публика растерянно скривилась. Парень косолапил и кривился так, будто вообще в первый раз двинулось с места засохшее дерево – только скрипа корней и веток не хватало. Зоська прошмыгнула вперёд, села на стул прямо у круглых коленок Тамары и глядела во все свои разноцветные глаза – парень явно косил под паралитика.

Такой же косолапой «спотыкачкой» Алёшка отошёл на два шага назад. Глаза были почти закрыты, лицо скучливо-отрешённое, только с каждым тактом амплитуда его движений плавно увеличивалась, движения становились все более резкими и непредсказуемыми, ну явно в человеческом организме кости так соединяться не могут.

– А-а-а! А-А-а! А-А-А! А-А-А-А-А! А! Оу! Йе-е-е! – дикими котами завыли Кирилл и Сашка, отбивая ритм в ладоши.

Посередине комнаты Алёшка вперемешку с твистом пошёл-пошёл вязать бугивужные синкопы покойного Джорджа – и всё это с каменным лицом, с каждым рок-степом завинчивая спираль хода влево внутрь, потом начал твистовать «с пятки» (Кирилл поперхнулся – он такого ещё не видел, Сашке пришлось одному-одинёшеньку орать совсем уж благим матом).

Зоська оглянулась. Растерянная Тамара тихонько постукивала по коленке, Катя просто лупила в ладоши, девчонки смотрели в глаза и били ритм не хуже мокрых и красных физиков. Даже Коля отклеился от обоев и подошёл к солистам, вроде бы и не исчезал вовсе. На полу, почти лежа, выламывая кузнечиком коленки, Алёшка выдал свой последний трюк, нарушая закон гравитации и почти доставая затылком пола.

– Твиста-ча-а-а! А-а-а! А-а-а! – прокричали напоследок Кирилл и Сашка и скромно встали, как коммунисты на допросе с картины, известной каждому пионеру.

Алёшка нарочно медленно разогнулся, смахнул пот, неожиданно, совершенно по-чеширски, улыбнулся и вышел вон, аккуратно притворив дверь. Зрительницы даже глазками захлопали – казалось, в комнате ещё сверкала его удивительно белозубая улыбка… и всё. Через секунду какая-то пигалица с розовыми щеками и не менее розовыми ладошками рванула к двери, открыла, но в коридоре никого не было.

– Оп-па, – растерянно пискнула она. – Исчез.

– Ушёл по-английски, – буркнул Кирилл.

Он не ожидал такого байронизма от лучшего друга. Но с Алёшкой он разберётся позже – глаза уже выхватили крупно нарезанный хлеб. И белизну сметаны. И дольки чеснока (трижды заразы!). Пока девчонки из других комнат скромно удалялись, многозначительно стесняясь и подхихикивая, Тамара, Катя и Света накрывали на стол, цыкая и тираня Кольку.

– А как же ваш друг? – Зоська сидела в самом углу, почему-то хмуро поглаживая рыжего плюшевого кота (подарок Светлане). – Куда же он?

– Алёшка? Да он хороший парень. Очень хороший. Только всегда чуть чудит. Сам по себе, – Сашка уплетал деликатесы за обе щёки, его жизнь искрилась оранжевыми звёздочками моркови, розовела чуть хрусткой свежей капусткой, наливалась свежестью свеколки, золотилась кружочками масла, и вообще всё было хорошо. – Придёт ещё. Он такой – сам по себе. Но очень хороший парень.

Кирилл и Тамара сидели рядом на подоконнике и просто молчали.

– Кирилл, вы кушайте, кушайте, – выдавила Тамара дежурную фразу.

– Спасибо, я сейчас. У вас хорошо…

И тут Кирилл, изумляясь самому себе, почувствовал, как же ему молчится.

Рядом.

А ведь и действительно всё было очень хорошо.

9

Вот как так получается? Как случается так, чтобы за тысячи километров происходили с людьми хорошие и плохие вещи, чтобы хорошие люди становились лучше, а плохие – хуже? Как так получилось, что в один узел предопределённости связались и мстительный каприз оглушённо-постаревшей Зинки Трошиной, прожорливое брюхо священного кота ленинградской общаги, и кастрюля вкуснейшего борща, несчастная, пусть и подлая, но отчаянная попытка товарища Орленко вернуть молодость и такая надорванная своей же верностью любовь Таси Добровской?

Конечно, всё это ерунда и никакой предопределённости не было. Да-да, вы совершенно правы. Просто жизнь. Люди живут, делают добрые и подлые дела. Встречаются, расстаются, готовят еду, чистят зубы, танцуют, спотыкаются, пишут конспекты, взрослеют, ошибаются, мучаются от похмелья и читают бессонные стихи все жёлтые полнолунья напролет. Падают, поднимаются. Принимают решения. Как умеют, так и живут.

Поколение за поколением.

Да и Алёшка не понравился Зосе. Даже так – совсем не понравился, вот ещё, шуточки какие! Длинный, худющий, себе на уме, да ещё и такой блондинистый блондин. Ну совсем не в её вкусе! И на танцы в «Капранова» она пошла с красавчиком Кириллом Давыдовым…

Вот так в первый раз, с первого взгляда абсолютно, ни капельки не понравились друг другу мои будущие родители – Зося и Алёша. В прошлом романе я долго-долго рассказывал вам об их детстве, о том, что было задолго до их таких похоже-непохожих жизней.

А вот они и встретились.

Конечно, могло бы всё быть иначе, да вот только именно так и случилось, так сочинилось, так тому и быть.

Глава 2

Тепло ладоней

1

– Врёшь ты всё, Любка! Вот честное слово – врёшь! Как это – «без лица»? У нас такого быть не может! И милиция, и люди – ну не может такого быть! – Катя Сазонова раскраснелась и распыхтелась, будто самоварная кукла. – Ленинград, среди белого дня? Вруха!

– И ничего я не вру, – спокойненько отвечала Любка Поло́ва, медлительная полтавчанка из группы «аппаратчиков», известная сплетница и неспешная воздыхательница по красивым парням. – Вон, Ленка Мдзериули, с третьего, рассказывала. На Пяти Углах, если хочешь знать.

– Вовсе не хочу я ничего такого знать. Вот ты мне, пожалуйста, давай без этих вот твоих шуточек, Любка! Одна сказала, другая повторила, третья переврала – уже давно бы сказали…

– Где сказали?

– Ну… На комитете сказали бы, дружинникам бы передали, милиция бы прошла, да мало ли! – Катя очень раздосадовалась, что Любка с коровьей невозмутимостью полузгивала семечки в кулачок да высунулась в окно, выставив круглый зад, на котором модная коротенькая юбочка смотрелась… ну никак не смотрелась. – Вот!

– Ой, Катя, нецелованная ты наша, недотроганная!.. – Любка поплёвывала семечки и рассматривала окна студенческого общежития напротив. Там жили ребята, и это обстоятельство её интересовало куда больше всех матанализов и физик вместе взятых. – Тебе бы куда по городу пройтись, прогуляться с кем, вот и узнала бы Ленинград, а то сидишь сиднем, как квашня какая. Ты же со своей Сибири приехала, так и посмотри, как настоящие люди живут, где ходят, что, как и где, а ты всё долбишь и долбишь, от не могу прямо, долбучка.

– Я? Я?! Я – долбучка?! – у простодушной Кати даже сердце закололо от такой несправедливости. – Я сюда приехала учиться, я маме обещала, я тёте обещала, что обязательно поступлю, вот! Вот, поступила, так что же – мне не учиться? Учиться надо, вот! Томка! Томка! Да вылезай ты!

Палатка из двух одеял на соседней кровати зашевелилась, и из-под них выглянула недовольная Тамара Войкова. Тамаре не хватало воображения, что ли, поэтому она заучивала учебники, просто долбила их, целыми днями и ночами просиживая под одеялами с фонариком. Такая у неё была метода.

– Ну что вы кричите, сороки? Катя, что тебе, что ты кричишь?

– А ты не слышала, нет? Не слышала, да? Не слышала, как эта! Как эта вот! Вот – она! Говорила, вот!

– А что я должна была слышать? Мне к семинару готовиться надо, вот ещё – слушать, что вы там болтаете. Ну что там стряслось, что ты кипишь, как чайник?

– Тома! Тома, ты сегодня меня просто поражаешь своей невозмутимостью, вот, безразличностью своей, вот! – Катя благоразумно не стала упоминать про «недотроганную».

– Безразличием.

– Ну да, безразличием. Вот. Слышала, что Любка говорит?! Говорит, что на Пяти Углах девочке лицо срезали! Ну враньё же!

– Люба, ты что, с ума сошла? Ты бы лучше опять про любовь, чем про глупости такие. Неужели ты Эдгара По начиталась? – Тамара обратила строгий взор дочки завуча на выпяченный зад Половой.

– По какие по? – послышалось из окна. Любке надоело рассматривать жизнь в окнах напротив (ещё было рано, часа четыре, поэтому общага напротив отсыпалась – или после ночных гулянок, или после только закончившихся пар. Мальчиков было не видно, разве что две-три всклокоченные фигуры, зевая, слонялись по комнатам. Это было неинтересно). – Томка, вот тебе всё умничать. По, не по.

– Это гиппопотам такой. Гиппопо, – Зоська оторвалась от книги и посмотрела на спорщиц. – Гиппопотам По. Да, Тома?

– Зоська! Любка! Тома, ну ты-то! Ну ты-то! Да останови этих хохлушек! Вот ведь! Я им про Фому, они мне про Ерёму.

Катя задыхалась от возмущения, огненным взором рассматривая подружек. Она сидела на пустовавшей кровати Светки Мельниченко, топоровской землячки Зоси. Светлана убежала куда-то с Кириллом Давыдовым, уже знакомым нам второкурсником-«физиком».

– Тома! Зося! Эта корова говорит, что лица режут, вот! А вам всё хиханьки-хаханьки. Одна – про По, другая про гиппопо!

– Я и говорю – неужели наша Любовь Матвеевна Полова наконец-то соизволила испачкать свои белые ручки прикосновением к книжке известного писателя-мистика Эдгара По, мастера ужасы писать? – любезно осведомилась Войкова, указательным пальцем поправив на переносице воображаемые очки, и опять спряталась в палатку.

– Полова! Эй, Полова! Хорош зад отклячивать! Или тренируешься так? – Зоська прищурилась. – Тебя спрашивают, дурында, читала По?

– Дуры вы, девки. Ей-бо, дуры! – Полова удобнее уселась на широком подоконнике, прислонилась к откосу, задрала толстые голые ноги в небо. – Зоська, брось подушку!

– Держи!

– Зоська! Ты что? Она здесь, полуголая, сейчас на полдня уляжется, будет нам как объявление. – Катя подскочила к подоконнику, затрясла безмятежную Любу.

– Да прекратите вы? Прекратите, в конце концов! Невозможно просто! – Тома опять вынырнула из-под одеял. – Трепухи!

– Да пусть она признается, что выдумала всё, и катится опять на свои танцульки. Хоть бы танцевать умела, вот! – Катя аж ножкой топнула.

От её грациозного топанья подпрыгнул и закачался любимый китайский болванчик на тумбочке Зоси.

– Да ты-то, ты-то! – густой обманчивой сметаной потёк голос Половой. – Сама-то, небось, умираешь, чтобы кто на танцы пригласил, а ты сидишь тут без спросу. Долбучка ты, Катя, жизни не видела! – Любка сладко потянулась. Её пышное тело налилось такой восемнадцатилетней спелостью и румянцем, что в её присутствии даже засушенные доценты с кафедры высшей математики начинали суетливо протирать очки и проговаривать интегральные иероглифы и прочие дифференциальные дадзыбао, непривычно гарцуя и особенно яростно кроша мел о доску.

– Я?! Очень я даже жизнь видела, вот! Зоська, ну что она опять про своё?

– Любка, ты заканчивай нашу Катю обижать – Катю недавно тренер толкать ядро пригласил, она тебя лучше теста замесит теперь.

– Так Катя у нас теперь Царь-пушка? Ай! Ай, дура! Дура! Катька, пусти! Ну пусти, Катенька!

– Я – пушка?! Я тебе сейчас такую пушку! Вот! Вот тебе! Ах ты ж, жопа ты, Любовь Матвеевна!

Пока Катя волокла и выталкивала хихикавшую Любку к выходу, Зося глянула на неподвижную «палатку» напротив, посмотрела на непривычно бледное ленинградское небо, из которого сеял мелкий дождик, вздохнула и опять попыталась погрузиться в ряды и пределы – надо было готовиться к предстоявшему первому коллоквиуму по математике, а вся эта премудрость никак не хотела лезть в голову. Нет, если бы Зоська захотела, она бы зазубрила все формулы так, что от зубов бы отскакивало. Но она не хотела зубрить, хотела понять, как там всё устроено. А заучить без понимания, зачем эти суммы дробей нужны… Скучно. Ещё и эта вечерняя лекция по физике в лабораторном… Взяла ведь и сама всё поломала – сейчас бы книжки читала, любимый немецкий в Киеве учила, на выходные домой бы ездила…

Но дашь волю скуке – за скукой тоска придёт, а за тоской настоящая грусть – она тебя и сожрёт, а там и беда не задержится.

Зося вздохнула тихонько, закрыла справочник, вырвала двойной листок из тетради и начала писать письмо домой, в Топоров, – папе Ваське Добровскому и маме Тасе Завальской.

И уже на второй строчке её мысли улетели во времени далеко назад, а в пространстве далеко на юг. Буковки выкруживались прописями отличницы, каждая тетрадная клеточка наполнялась любовью, и каждое Зосино слово было тёплым, как живот кролика.

2

За окном – дождь, дождь, всё время дождь. Или его ожидание, или его проживание, или проводы. Наползут из-за крыш тучи – плоские, отутюженные ветром с залива, – хорошо, если просто побрызгают на новую одежду, будто перед глажкой, а чаще – просто перекосятся-прольются, будто тётки чужие-нелюбящие-нелюбимые, проползут мимо, тряся подолами смертной скуки, да и славно, если развеются, разойдутся по своим небесным углам. Но чаще накроют серым покрывалом расчерченный петровскими хлыстами проспектов огромный каменный город и поливают его дешёвыми старческими слезами. Ну а если в их серые старушечьи ряды ворвётся упрямый ветер, пусть даже и холодный, но ветер, – тогда рвётся отсыревшая кисея, небесные сплетницы превращаются в стада фантастических тварей, и незримый, но властный пастырь, пропахший солью Балтийского моря, гонит строптивых подопечных длинными, стройными рядами – во всю ширь глаз видно, как послушно выстраиваются серые и белые овцы – во всё бесконечное небо. И не забалуешь.

А внизу – камень домов, камень углов, камень набережных. И сквозняки, сквозняки, сквозняки – из-за углов, из-за поворотов, из переулков и подворотен, так, что кожа стынет, дубеет, цыпками берётся. А на набережных – не вздохнуть – плотный, сырой, густой воздушный поток. Только руки развести в стороны – и взлететь, как невские чайки – быстро, по дуге, вверх, вверх – туда, откуда большой город становится ещё роскошнее и строже.

И сверху, из-под рваных клочьев небесной сырости, видно, как разбегаются по серо-зелёной земле, по иссиня-стальным лентам Невы, каналов и проток абсциссы и ординаты широких проспектов, векторы мостов, бесконечные ряды зданий, множества сторон и кварталов, как уплотняется и разрежается логарифмическая сетка переулков; дома становятся маленькими квадратиками каменной дискретности и сворачиваются в матрёшечные подмножества парадных, коммунальных и отдельных квартир, комнат, прячущих бесконечно малые человеческие судьбы.

В урочный час начинается высшая математика людского муравейника. Крошечные единицы просыпаются и начинают ежедневное неспешно-малое движение, выстраиваются в бесконечные ряды, копошатся в гранитных осях координат, каждый индивид, вольный и гордый, обезличивается неумолимой статистикой толпы, которая бесконечно дробно становится очередной подфункцией из множества функций – все горожане знают эту незримую математику, когда ногами легче прошагать весь город, чем выпрыгнуть из статистически предначертанной функции и прошагать из одной системы координат, скажем, заводской или больничной, в другую – например, мудрого руководства бесконечно малыми. Легче своим малым лбом расшибить гранит такой «высшей математики», чем по крутобёдрой абсциссе судьбы приблизиться к экстремуму властной функции.

А что же – разве властные функции не обезличиваются, себе не принадлежат? Извольте, посмотрите, какие стройные решения они имеют. Сколько вводных и граничных условий у этих функций – где родился, кем рождён, попал ли ты в нужный цикл, в нужные множества, благоприятно ли тебя из бесконечно малого подводят к решению, где ты становишься методически проверочной и удобной единицей. Или ты сходишь с ума возле всех этих асимптот и, в трудах, воплях и недоумениях, поднимаешь лицо и орёшь, ощущая близость и невозможность своей персональной бесконечности?

Ты дёргаешься, ты же единица жизни, единица общества, единица коллектива, но берут тебя и делят на бесконечность домашних хлопот, на бесконечную суету пустопорожних поручений, либо, если мотор в груди стучит слишком сильно, дробят бесконечностью ответственности, делят на бесконечность зла, бесконечность боли, бесконечную протяжённость времени. Помнишь, как бесконечно течёт время – там, в Большом доме? Там ты быстро соображаешь, что бесконечность боли тебя раздавливает – и ты становишься суммой бесконечных страхов, слабостей, подлостей, сомнений и желаний. Бесконечность страданий тебя живенько обнуляет, бесконечно малое ты насекомое.

А вон, рядом, за углами решений, бесконечно малые интегрируются площадями и объёмами, наполняют сосуды истин до краёв властной воли. И ширятся городские интегралы, пухнут, набирают вес, силу, ор – в чётко заданных граничных условиях, в границах решёток, бордюров, стен и парапетов. Плещется людское море, таскает туда-сюда свои дискретные желания, выкрики на кумачах – ан нет, толпа лишь кажется порозовевшей, как кровавый плевок драки за место под солнцем.

Безжалостна и удивительно обезличена эта высшая математика – эти людские логарифмы, пределы, ряды и интегралы, эти упруго-засушенные функции. Разве люди хотят быть функциями? Разве рождаются они, чтобы встроиться в сходящиеся или расходящиеся ряды? Разве родители берут за руку и сами отводят детей в ряды таких же – обезличенных? Это с грифельной доски не видно, а сверху, с высоты полета ладожской чайки – очень даже. И это ведь не самые сложные разделы высшей математики – но вот, сверкая, пульсируя, меняя цвета, полутона, звуки и прочие чувства, поверх первых, ещё понятных страниц городского каменного учебника раскрывается во всей научной мощи дифференциальное исчисление – жизнь бесконечно малых в их бесконечно малой суете.

Сдвинулось что-то малое на самую малость – да кто ж это заметит? А всё равно – нужно, важно – ведь функцию тогда можно вскрыть, вспороть, нашарить в её дрожащих кишочках решение. Что есть истина? Что есть решение? Да очень просто – это же знание. Властное знание, ведь знание даёт власть. Не так ли? Знаешь ты, как поделить крохотное желание на крохотную подачку – и вот тебе множество решений функции жадности. Приподнимешь малого над ему подобными, приподнимешь на самую чуточку – вот и подвластна тебе функция гордыни. Возьмёшь такого, всего из себя единичного, проведёшь по длинному коридору с внимательными лицами – и обнуляется единица, обосрётся от страха. А чаще и этого не надо. Дай возможность мелко, незаметно, исподтишка и с пользой для себя подличать, например соглашаться. Или сообщать. Ох… И мнимые единицы – зависти, скупости, подлости – ведь есть в арсенале высшей математики управления и такие полезные приёмчики, безотказные, математически выверенные…

И это не начались ещё матрицы с хитро сплетёнными предательствами, интригами и правилами, непонятными стороннему дураку. Взаимоотношения, согласованные правила, «ты мне, я тебе», когда в сетке рабочего коллектива кафедры ты подчиняешься чужим правилам, идёшь на компромиссы, холуйствуешь или бунтуешь – а ведь ты всего лишь внутри простенькой матрицы. Это себе ты кажешься единицей, а пустившие себе пулю в лоб безумцы тебе подсказывают, что ты – вздор, ты – ноль, твой голос тоньше писка. Где твой детерминант? Где он – жёстко определённый математический кунштюк? Вон они – рядом – такие простые интегралы, где ты единое целое, но не условие, а результат.

Вот ты родился. Ты – больше, чем единица. Ты не просто точка. Ты – начало отсчёта, начало всему, что ты видишь вокруг. Из твоей точки рвётся на волю, разворачивается протуберанцами воли твоя, только тебе подвластная бесконечность. По молодости ты бьёшься, асимптотически взвизгиваешь, самовольно претендуешь на персональную бесконечность, узнаваемость, уникальность, но потом, после, спустя… Потом, проскользив по своей незначительной функции времени, ты обезличиваешься, скукоживаешься до бесконечно малого, и дробят тебя, и делят тебя на мнимые единицы мнимых ценностей, и обращают в обезличенную пыль. Ты же сам встроился в функцию? Сам, конечно. Так что же ты удивляешься тому, что ты стал всего лишь результатом?

А выбьешься ты дальше, станешь маленьким таким себе множеством своих высказанных команд, невысказанных ошибок и подлостей – о, там тебя встречают сциллы и харибды систем дифференциальных уравнений. Где тебя и бесконечно мало сдвинут, на тебя бесконечно понадеются, где ты не будешь видеть условий игры, но будешь своим крохотным умишком стареть, брюзжать, мечтать о времени, где ты был арифметической единицей, где поцелуй другой единицы удваивал тебя, где были ясны и чётки ответы. И восклицал ты: «Четыре!»

Арифметика детства сменяется алгеброй юности. Перед юным умом такие вначале понятные и вещественные единицы выстраиваются в тонущие в зыбкой перспективе ряды. Нанизанные на нить судьбы единицы. Растворившиеся, бесконечно уставшие, обманно-логарифмически цепляющиеся за свою молодость. Обречённо осознающие, что вот, отчего-то предельно ясно, исчислимо, исчисленно размазываются они в графики, поверхности, сечения или зазеркалья пространств неверия, измен, сдувшихся порывов со своими ловушками-решениями. А ты ведь боишься этих решений, да?

Стоит лишь очутиться в призрачном и зыбком мире циклических функций, где побегаешь-побегаешь по кругам адски правильных решений, привычных подсказок, где каждый год обрушивается на твою голову одними и теми же словами, поступками, маршрутами и впечатлениями, как совсем скоро с ледяным ужасом ты обнаруживаешь себя во главе накрытого стола, где все говорят, какой ты замечательный, чудесный и талантливо-безукоризненный юбиляр. И безжалостными клещами бездарных виршей вытягивают из тебя последние остатки жизни, растирая тебя в старчески выдохшиеся крошки между страницами пожелтевших таблиц Брадиса.

И воешь ты от ужаса, суетишься, злишься, ломаешь ногти до крови, отползаешь от развёрстой воронки единственно правильного решения, не тобой условленной задачки, того окончательного экстремума, в который соскальзывает твоя такая уникальная жизнь, твои надежды, такое солнечное счастье, крики радости и боли, и ты орёшь: «Боже! Не хочу! Не успел я, не надо, смилуйся, Боже! Ну зачем мне – такому хорошему, такому маленькому мальчику, такому любимому внуку милой бабушки Аграфены Евстафьевны – видеть эту математически выверенную пропасть?! Зачем стыдиться своего мочевого пузыря, дрожи пальцев, липкого пота, пигментных старческих пятен по всему телу и этой страшной, такой омерзительно холодной кожи?!»

Каждый день, возвращаясь единицей в утренний мир, к вечеру, ты – уставшей пылью – ложишься среди таких же бесполезных пылинок, по которым маршируют молодые единицы, выстраивающиеся уже в свои бесконечные ряды, жаждущие решений, не понимающие, что им уже определены каменные траектории, заданы границы, условия и скользкие дорожки ажурно сплетённых функций.

Исчислены, взвешены и найдены лёгкими.

Лёгкими решениями.

Привет! Ты кто? – Я? Я – новая единица! Я раскрою бесконечность этого мира! Посмотри, я киплю, я бурлю, я кричу от силы своей! – Подвинься чуть-чуть. – А? – Подвинься. Да-да, вот сюда. Видишь – все стоят. Становись ровнее, ну-ну, выпрямься, не сутулься. – Зачем?! – Так правильно. Границу видишь? Ну вот, умничка. Видишь, теперь всё правильно. Во-о-он там, видишь – там решение. Правильное решение. Иди туда. Да-да, вот за этой единицей! Да, у тебя здорово получается. Иди, ещё встретимся! – Спасибо! Мы завоюем мир! – Вот видишь – ты уже понял. Ты молодец. Ты – уже «мы»! Шагайте! Правой, правой, правой!

3

«Господи, о чём это я?» – поразился профессор Князев, стоя перед пыхтящим детандером.

«Ф-фут! Ф-ф-фут! Ф-ф-фут!» – согласилась умная машинка, трудолюбиво вздрагивая и старательно пережёвывая порции ледяного воздуха.

Александр Васильевич Князев, высоченный, чуть сутулый и худющий старикан с абсолютно белыми седыми волосами, неуловимо старорежимным жестом поправил белоснежные манжеты, медленно распрямил свой тяжелый костяк, скрытый безукоризненно чистым, но очень поношенным чёрным костюмом, отвёл взгляд от обмёрзшего сильфона, по которому стекал туман воздушной влаги, и обернулся к студентам.

«Сотни полторы лиц. Не меньше. Первый и второй курс. Сидят, стоят, висят. Ждут, что скажу. Куда поведу. Бывшие школьники, совсем дети. Ждут, каким знанием напитаю – их, головастиков, будущих инженеров. Вот впереди стоят первокурсницы и с прилежностью отличниц держат тетради, готовятся записывать всё-всё, даже мой чих. Чёрт знает что с модой случилось! Не юбки, а какие-то набедренные повязки. Ну да ладно. Первокурсники… А, вот уже известные лица. Это – аппаратчики. Вон, один уже тайком пытается открутить гайку с клапанной коробки «Зульцера». Надо будет сказать Игнатьевичу, чтобы контрил понадёжнее. Это ж зулусы, они голыми руками разберут на атомы любую железяку. Так… повыше, на антресолях, как в ложах, сидят его второкурсники – Коля Михеев, Саша Колин, Боря Гольдштейн, Серёжа Брунькин, Катя Ангелова, из Болгарии девочка. Умницы. Та-а-ак. Даже Вася Гиоргадзе пришёл. Неожиданно. У дверей, совсем далеко, стоят балбесы из первой группы. Девочек высматривают. Какие же они молодые, какие же они новые! Вон, Давыдов, кажется, Кирилл. Точно, Кирилл. Ухитрился прийти на экзамен нуль нулём и решить с ходу задачку о двухконтурном цикле. Удивительный будет парень, далеко пойдёт, если не заездят его, конечно. Рядом стоит Филиппов Алёша в синем лабораторном халате. Ждёт, хмурится, дверь подпирает. Что-то он совсем стал задумчивый в последнее время. Надо позвать его, чтобы дьюар вынес. Нет, не сейчас. Минут через десять».

К этим мгновенным паузам Князя привыкли даже пугающиеся всего первокурсники. Второкурсники уже привычно ждали, когда любимый профессор вынырнет из раздумчивых глубин и перестанет сверлить их лица внимательным взглядом из-под лохматых белых бровей. Удивительный старик. Седой как лунь, смуглокожий и непостижимо стиляжный, будто всю жизнь фокстроты танцевал. Сколько ни старались лучшие модники-старшекурсники или даже дипломники, всё равно, хоть локти грызи, не могли они добиться такой отточенности жестов, такой посадки головы, пусть чуть шаркающей, но всё равно очень танцевальной, неуловимо струящейся походки. Ну а сдержанный рокот голоса Князя напоминал далёкий гром в тихой ночи. Все девушки, от шестнадцати до семидесяти шести лет, были влюблены в Александра-Васильевича-Александра-Сашу-Сашеньку поголовно. А свои фирменные обзорные лекции-демонстрации в лаборатории профессор вёл так шикарно, что нерадивые лодыри, прогуливавшие лабораторные лекции Князя, сразу зачислялись в племя бездарных, безнадёжных и безмозглых деревяшек. Ассистировать Князю на этих лабораторных лекциях было редкостной привилегией, заработать которую даже отличными оценками было невозможно. Кого из светлых голов Князь выбирал, тому, считай, на мозги знак качества поставили.

…Но на мгновение сделаем, мой дорогой читатель, шаг в сторону. Не будем толкаться и мешать Александру Васильевичу своим присутствием. Я расскажу о месте и времени, в которые мы заглянули.

Ленинградская Техноложка в далёком 1964 году была молодым, стремительно набиравшим популярность институтом, ягодкой, созревшей в ароматах душистых прерий, хорошо запомнивших скоропостижно расстрелянного агента нескольких вражеских разведок. Тот подлый агент долгое время хитроумно притворялся беспощадно-заботливым селекционером человеческого материала, маршалом, Почётным гражданином и, по совместительству, куратором создания рукотворных звёзд и рукотворных солнц во славу обороноспособности государства рабочих и крестьян.

Испокон веков на Руси заведён порядок выпускать на волю птичек Божьих во время коронаций. Вот и крепкозадые вожди-широкоштанники послушали дыхание Чейн-Стокса, похоронили Вождя всех времён и народов, посидели на завалинке, полузгали семечки и, со всей рабоче-крестьянско-партийной смекалкой, сменили, сместили, а то и постреляли соратников во френчах. Заодно и птичек выпустили из клеток таёжных лагерей. Птички встрепенулись, обняли выживших товарищей, обожгли прощальными взглядами стражей своих и вылетели миллионнокрыло.

Русь перекрестилась.

Насельники прерий и шарашек, ошарашенные собственной живучестью и небывалостью достижений, обнаружили себя в сотнях ведущих институтов, «ящиков» и прочих конструкторских бюро с ласковыми фруктово-ягодно-минералогическими названиями. Там они принялись с прежней энергией терзать время, материю и пространство, чтобы придумать ещё более быстрые звёзды, ещё более яркие солнца, ещё более прочную броню, ещё более сильные крылья для смертоносных созданий. Например, одно солнышко так зажгли в далеком Заполярье, что немаленькая часть скальной породы большого острова стала ложем очень Ледовитого океана, а радиосвязь пропала над половиной планеты, что привело в неописуемый восторг дважды героического гуманиста. Поговаривали, тот быстренько посчитал, что такой «подарок», будучи взорван несколько западнее удивительного Бермудского треугольника, породит цунами, достаточное, чтобы смыть треклятого супостата. Гуманист трижды перепроверил и предложил оные расчёты мудрому руководству. Политбюро восхитилось, и хитроумный дважды Герой Соцтруда стал трижды. И так бывает, друг… Но это лишь сказки людей со слишком хорошей памятью. Слишком много помнить вредно для здорового сна и спокойствия окружающих.

Звёзды росли ввысь, прирастали размерами и полезной нагрузкой, рукотворные солнца горели всё ярче, насквозь просвечивая дивизии, маршировавшие через эпицентр из пыли и расплавленного бетона; пессимисты ворчали, что термояд запустят через немыслимые 10 лет, оптимистов не могли сдержать никакие смирительные рубашки, плазмоиды витали над головами невероятно молодых алхимиков, титановые левиафаны сползали со стапелей и ревели в морских глубинах, высоко к стратосфере кружились стаи сверхзвуковых драконов, на Марсе вот-вот должны были зацвести яблони, по всем заколосившимся прериям огромной страны поднимались либо зарывались глубоко под землю колоссальные заводы, лаборатории, фабрики, центры исследований, а в далёких деревнях со свежепорушенными церквями народ тайком крестил внуков, исправно покупал облигации внутренних займов, берёг новенькие паспорта и натруженными руками держал новые дензнаки, старательно пахал землю по календарю и приметам Владимира Красно Солнышко – для крестьянства время вождистских лесополос закончилось, время царицы полей пробежало жирным тараканом, а эпоха всеобще бровастой мелиорации ещё не настала.

Руководители столичных, подмосковных и таёжных «ящиков» постоянно молили, обосновывали, топали ногами и расплавляли прямые телефоны в тихих столичных кабинетах, настаивая и требуя ещё, ещё, ещё! технарей – молодых инженеров, чертёжников, технологов, прибористов, химиков, физиков, расчётчиков – новых дедалов, мерлинов, авиценн и невтонов. А молодые икары уже вовсю крутились на центрифугах Звёздного городка, наполняли лёгкие необычной водой, чтобы превзойти Ихтиандра, входили в барокамеры и термостаты, готовясь совершить небывалое, там – за горизонтами самой смелой мечты.

В передовицах гремели названия открывавшихся втузов, страна бурлила молодостью – вернувшиеся с фронта бойцы любили жён и любовниц с такой же страстью, с какой недавно умирали и побеждали. А истосковавшиеся, нагоревавшиеся и надорвавшиеся за войну бабы со всей нерастраченной любовью приняли родных, вернувшихся, рукодельных, во сне кричавших любимых и нарожали отличных детей. Детки слушали сказки победителей, научились бегать раньше, чем ходить, и мечтать раньше, чем грустить, выросли, прошли конкурсы свирепых вступительных комиссий и наполнили новые институты.

Ленинградский технологический (или Техно-ложка, как его беспардонно называли беспечные студиозусы), благопристойно прикрытый фиговым листком пищевых холодильных установок, вобрал в себя отборных сумасшедших, проведших молодость в лучших германских и британских лабораториях, повзрослевших в прериях подлого британского агента (не к ночи будь помянут) и в зрелости своей учивших великолепно просеянную молодежь премудростям Глубокого Холода – да, именно так. С самой заглавной буквы.

Уже знакомый нам Александр Васильевич Князев был везунчик.

Во-первых, он был сообразительным мальчиком, хорошо слушался бабушку, толково учился в гимназии, петербургский университет окончил с отличием, знал несколько языков, нравился самым умным женщинам, был хорош собой и до неловкости честен. Во-вторых, воюющей Республике Советов инженеры и физики были нужнее блаженных мудрецов, растаявших в балтийской сырости вместе с пароходными гудками, поэтому Князев не пропал без вести в самые хребтоломные годы. В-третьих, он был близким другом будущего нобелевского лауреата, поэтому помогал Петру Леонидовичу распаковывать и монтировать королевский подарок великого Резерфорда, постоянно срываясь в Москву. Если бы классовое чутье его научных оппонентов было бы хоть чуточку слабее, то их отчёты опоздали бы на пару лет, и пошёл бы тогда Александр Васильевич по самым решительным «кировским» спискам. А так… Стараниями бдительных коллег, он на время прервал блестящую научную деятельность и приступил к изучению ремесла землекопа где-то в степях Восточного Казахстана. Ему повезло и дальше – он так и не узнал, в каком лагере и как сгинула-отмучилась его любимая жена, Зинаида Прокофьевна, он выстудил свою любовь, загнал себя в душевный мороз и растворился в бесчисленных таких же терпеливых судьбах, как снежинка в сугробе. А в 1942 году, посреди ужаса отступлений, его, белоснежно-седого сорокапятилетнего старика, по требованию Капицы разыскали, вылечили и доставили в Москву – фронт и промышленность воюющей страны задыхались без кислорода. Кислород был нужен летчикам, морякам, сталеварам, сварщикам, химикам, подводникам и многим другим, кто был прочнее стали, кто делал сталь ещё прочнее – и тем, кому Вождь велел создать рукотворное солнце.

После взлёта в Главкислороде он вернулся в Ленинград, в технологический, где уединился в лаборатории кафедры Глубокого Холода. Со всей беспощадностью и спокойствием бывалого лагерника он выгнал несколько заслуженных идиотов и прихлебал, добился переоснащения лаборатории новым оборудованием, вплоть до новёхоньких, сверхдорогущих машин фирмы «Филлипс», поразив секретчиков великолепным английским. Бравые институтские чекисты обрадовались, что в их заводь зашла крупная рыба, составили обстоятельную записку, направили высокому начальству и… И получили по шапке так, что впоследствии, встречая Князева в коридорах института, приветствовали того со всем служивым пиететом, неизменно по имени-отчеству, разве что не прищёлкивали каблуками совсем уж по-старорежимному. Александр же Васильевич здоровался с ними тоже очень радушно, вот только не мог раскланиваться – боли в сломанных ключицах, четыре криво сросшихся ребра и крепкая замороженная насмерть память не позволяли гнуться.

Он настоял, чтобы младшим курсам обязательно читали обзорные лекции по будущим профессиям – только так можно было завлечь студиозусов пройти через мясорубку матанов, теормехов, начерталок, сопроматов и прочих теорий машин и механизмов – и научиться видеть в будущей профессиональной рутине возможности для новых безумств.

Но я прекращаю болтовню – Князев зарокотал глухим баритоном…

– Друзья! Коллеги! Да-да, не смейтесь – именно коллеги. Многое вы уже знаете, многому вам лишь предстоит научиться, у вас будет много экзаменов и практик, не успеете вы оглянуться, как разлетитесь по заводам и конструкторским бюро, а некоторые поступят в аспирантуру, многие влюбятся и женятся, будет забот у вас полон рот. Поэтому больше всего я хочу, чтобы вы все запомнили те дни, когда вы сами своими глазами увидели, своими руками открыли для себя мир Глубокого Холода, столь непривычного нам, тёплым по природе своей существам.

Давайте всё-таки определимся, почему я так настойчиво подчеркиваю – «Глубокий Холод». Где граница этого мира? Второкурсники в этом году продолжат изучать термодинамику, на следующем курсе начнут теплофизику, вспомнят и изучат различные циклы тепловых машин, первокурсники попытаются удержать в своих головах то, что забыли из школьного курса физики. У всех… У многих дома стоят обычные уже для всех холодильники. Они используют давно известный компрессорный фреоновый цикл на основе простейшего дроссель-эффекта; эти машины откачивают тепло из камеры, где ваши мамы, тёти и бабушки хранят продукты. В морозилке можно заморозить мясо до минус пятнадцати, а в новых холодильниках – до минус восемнадцати градусов! На крупных мясокомбинатах работают промышленные установки, которые замораживают мясо до минус двадцати четырех градусов – они работают на жидком аммиаке. А есть ещё холодильные установки (вы будете их изучать), которые за счёт каскада машин создают температуру в морозильной камере до минус сорока, а лучшие машины – до минус сорока пяти градусов Цельсия…

Но Глубокий Холод – это область температур, с которой не могут справиться холодильные установки, использующие циклы сжатия-расширения холодильных газов. Это мир, привычный для глубин Вселенной. В безвоздушном космическом пространстве, вдали от пылающих звёзд сохраняются столь низкие температуры, что привычные нам воздух и его составляющие – кислород, азот, аргон и редкие газы – замерзают в лёд, водород тоже становится льдом, и только гелий, инертный газ, течёт прозрачными потоками.

При нормальном давлении кислород становится жидким при температуре минус сто восемьдесят три градуса, азот – при минус ста девяноста шести. Кстати, вам не надоели эти «минус сотни» градусов? Довольно неудобно пользоваться температурной шкалой Цельсия, к которой мы привыкли со времён наших детских ангин. В мире Глубокого Холода используется шкала, придуманная британским лордом Кельвином. И градусы – такие же, как и градусы Цельсия, только точки отсчёта разные. Если у Цельсия точкой отсчёта была температура таяния льда, использованы теплофизические свойства самого распространенного на Земле вещества – воды, то точкой отсчёта по шкале Кельвина является абсолютный нуль – температура, где прекращается тепловое движение атомов. Вернее, почти прекращается…

Кто-то сзади зевнул, вытянул длинные ноги и пнул Зосю в щиколотку. Зоська даже не заметила. Если бы она была кошкой, то со стороны казалось бы, что её уши прижаты, хвост нервно подрагивает и зелёные глаза горят охотничьим азартом. «Не зря Кирилл звал на лекцию! Ох не зря. Дядька действительно интересно говорит, а смотрит, как Дед Мороз – вот-вот достанет из мешка подарок».

– Зоська! Зоська, глянь, твой твистёр идёт! – шепнула сидящая рядом Тамара. Она периодически откидывалась на спинку стула, как бы случайно оглядываясь на Кирилла Давыдова, но под смертными пытками не призналась бы в этой вопиющей слабости. – Хочешь карамельку?

– Давай. Кто идёт? Где? – Зоська всплыла из бархатных глубин профессорских речей.

– Да вон, глянь, справа. Вон, тащит бочонок. Алексей. Ну же, Зоська.

– А он что, в лаборатории работает?

– Да я сама не знаю.

– Я бы и не узнала. Ладно, потом, не мешай…

– Все свойства привычных нам материалов меняются при сверхнизких температурах, – профессор сделал широкий властный взмах. – Оглянитесь.

Многие завертели головами, следуя дуге его руки.

– Из чего сделан наш мир? Нас окружают предметы, созданные из камня, стекла, стали, резины, пластмассы. Металлурги и химики создали окружающую нас действительность. Но что становится с этой действительностью в мире Глубокого Холода? Алексей, прошу, поставьте дьюар на стол.

Алёшка, хмурый, как кот, попавший под дождь, поднял странного вида круглый бочонок с высоким узким горлом и поставил на широкий лабораторный стол. Из горлышка стекал вниз и расплёскивался плавной волной густой белый пар.

– В этом сосуде Дьюара, а проще говоря, в обычном термосе, находится жидкий азот, составляющий семьдесят восемь процентов воздуха, которым мы дышим. Пространство между внутренним и наружным сосудами отвакуумировано, поэтому перенос тепла из нашего мира к жидкому азоту затруднен. Таким способом можно хранить жидкость довольно долгое время. Но давайте посмотрим, что же это за зверь такой – жидкий азот.

Князев наклонил дьюар и налил прозрачную, бесцветную, чуть парящую жидкость в высокую кружку, которая почти мгновенно покрылась белым инеем. Студенты повытягивали шеи. Одно дело слышать и зубрить бесконечные числа, формулы и решения и совсем другое – видеть, как это всё просто на самом деле. Или кажется простым.

– Вот смотрите – обычный резиновый мячик, – Князев несколько раз ударил лысым теннисным мячом об пол. – Видите, как упруга резина? Отличный мячик. Но давайте поместим мяч в жидкий азот («Пыщ-щ-щ!» – сказал мячик, и над кружкой поднялось облачко пара) и посмотрим, что же получится.

С помощью свёрнутой кольцом проволоки он поддел обомлевшую от лютой стужи серую сферу.

– Видите? Замёрз. Пустим прыгать? – и ловким движением подбросил мячик почти к самому потолку. Полторы сотни глаз поднялись вверх и следили за падением на бетонный пол: «Крак!»

– Ах! – кто-то очень впечатлительный вздохнул: мячик рассыпался на шуршащие черепки.

– Это – резина. А вот это – сталь, – профессор показал припасённым молотком на здоровенный болт, ввёрнутый в стальную чушку, лежавшую на краю стола. – Кто хочет поучаствовать в опыте? (Лес рук.) Давайте вы, барышня.

– Я?! – поразилась Зоська. Профессор галантно раскланялся.

– Проходите, барышня, проходите. Бейте. Бейте изо всех сил! Ну же!

Пунцовая от радости и смущения Зоська вышла вперёд, взяла в руки молоток и так врезала по болту, что грохотом заложило уши.

– Ого! Да вы согнули его! – Князев даже руки потёр от удовольствия. – А теперь… Вот так!..

Шипящая струйка азота полилась на побелевшую железку, задымилась в воздухе, запузырилась и сердито зашипела на бетоне, тут же испаряясь.

– Теперь – бейте! Но несильно! – добавил шёпотом профессор, увидев, как побелели костяшки Зоськиных пальцев. – Сила не нужна.

Зоська опять подняла молоток и несильно ударила по обмёрзшему шестиграннику головки. С печальным звоном замороженная железяка отвалилась почти безо всяких усилий.

– Итак, специальная углеродистая сталь разрушается при небольших нагрузках. Вы можете представить, какие аварии случились, пока люди научились на своём опыте, на своей крови строить специальные машины, выдерживающие температуры гораздо ниже арктических или антарктических? – лицо профессора вдруг сделалось очень серьёзным. – А ведь мы стоим только у самого входа в мир сверхнизких температур. Видели бы вы, как плещется кислород… Он такой голубой… Как синее-синее небо.

– Ой! Покажите нам! Покажите! – наперебой загалдели студенты.

– Нельзя. Кислород – это и жизнь… Но это и безудержный пожар. В кислородной атмосфере простая древесина становится сильнейшей взрывчаткой, горят сталь и бетон («и люди» – хотел добавить Князев, но удержался – рано им ещё). К сожалению, я сегодня не могу показать вам жидкий гелий. Это всего лишь четыре Кельвина! На шестнадцать градусов ниже точки кипения водорода при нормальном давлении. Но он такой же прозрачный и бесцветный, как и азот. Только чрезвычайно дорогой. Чем ниже мы опускаемся по шкале Кельвина, чем ближе подходим к абсолютному нулю, к температуре минус двести семьдесят три градуса Цельсия, тем дороже наше оборудование. И каждый шаг нам дороже на порядок, если не на два, то есть в десятки и сотни раз.

Он оглядел напряжённо молчавших студентов. «Совсем дети», – вдруг он почувствовал себя удивительно молодым и непомерно старым одновременно.

– Ну и последний фокус с жидким азотом, – Князев вышел перед столом, поднял рукава пиджака, расстегнул и завернул манжеты рубашки. – Алексей, прошу вас.

Алёшка поднял бровь. Сидевшие на первых рядах вскочили. Галёрка закаменела.

– Прошу, Алексей, лейте. Ну-ну, мы же физики. Соображайте. А-а-а, вижу, сообразили. Давайте же!

И Алёшка, хитро улыбнувшись, поднял наполовину выкипевший дьюар, наклонил его и чуть плеснул в пригоршни профессора.

– Ай! – взвизгнула впечатлительная Катя. – Осторожно!

Князев спокойно, как ребёнка, покачал лужицу шипевшей жидкости, потом спокойно вымыл ею руки и повернул невредимые ладони к онемевшим студентам.

– Кто ответит, что произошло? – прищурил глаз старикан. – Алексей, не подсказывать!

Пауза. Потом сзади поднялась одна рука, потом другая.

– Кирилл, прошу вас, – Князев показал на Давыдова, залезшего на здоровенный компрессор.

Тамара обернулась, как ужаленная.

– Подушка, – Кирилл откашлялся. – Паровая подушка. Как на сковородке.

– Правильно! А какая же это сковородка? Барышня, можете сказать?

Зоська чуть отшатнулась, профессор явно её запомнил и веселился. Но надо было быстро соображать.

– Температура человеческого тела плюс тридцать шесть и шесть.

– Правильно. Дальше.

– А у азота температура пузырения, ой, кипения – минус сто девяносто семь.

– Шесть, – буркнул Алёшка.

– Ой! Да, минус сто девяносто шесть. Получается двести двадцать плюс двенадцать… Двести тридцать два градуса!

– Молодец! Видите? Если вы поставите на огонь сковородку и раскалите её докрасна – как запляшут капли воды? Ого-го как! Так и наши тела для жидкого азота являются такими же раскалёнными сковородками. Барышня, хотите повторить?

Зоська опять вскочила и выбежала вперёд.

– А почему опять она? – пискнул кто-то рядом.

– Потому что рыжая, – невозмутимо ответил профессор. – И считает быстро. Ну, барышня, подставляйте ладошку, – он сам взял из Алёшкиных рук дьюар, осторожно наклонил его над Зосиной рукой и шепнул: – Барышня, секрет есть. Рука должна шевелиться. Катайте его на ладони как шарик.

Большая холодная капля, шипя и пузырясь, бегала по Зосиной тёплой ладошке, приятно холодя кожу.

– Щекотно! – засмеялась она. – Получилось!

– Молодец! Садитесь на место, барышня. Алексей, отнесите дьюар, он нам больше не понадобится… И ведь это только азотный уровень температур. А дальше – водородный и гелиевый…

Князев замолчал, опустив голову, словно собираясь с силами. Проклятое сердце! Прошла пара секунд, горячее сердце судорожно толкало ещё тёплую кровь так не желавшего стареть человека… Отпустило. Живой.

– А там, в диапазоне гелиевых температур, все привычные нам явления сходят с ума. Пропадает электрическое сопротивление – и мы можем пускать сколь угодно большой ток без потерь. Мы можем создавать мощнейшие магниты, их тороидальным полем запирать потоки заряженных частиц и плазму внутри этих ловушек. Жидкий гелий теряет вязкость, он начинает ползти по стенкам термостатов вне всяческих законов тяготения. Знаете… Я вам завидую, ребята. Вы только представьте – колоссальные токи, магнитные поля, такие же, как у нейтронных звёзд, температуры центра Галактики! Вы станете повелителями физических процессов космического масштаба!..

У всех горели глаза и щёки. Князь умел заводить аудиторию.

– И я не зря упомянул о космосе. Ещё Константин Эдуардович Циолковский предложил идею – и расчёты! – «ракетных поездов» для полётов в межпланетном пространстве. Сейчас мощнейшие ракеты – наши и американские – поднимают в космос космонавтов, используя принцип реактивного движения. В двигателях они сжигают топливо, но для сжигания топлива в безвоздушном пространстве нужен жидкий кислород, целые железнодорожные составы жидкого кислорода! А впереди – пилотируемые полеты на Луну, на Марс, на Венеру – то, о чем мечтал Цандер, мечтали ещё древние греки – не зря же они рассказывали о Дедале и Икаре, которые поднялись к самому Солнцу.

– Икар разбился, – какой-то умник подал голос.

– Да, Икар разбился, – голос Князева зазвучал особенно гулко. – Но, во-первых, он не побоялся и полетел. Раскрыл крылья. Сделал шаг. Во-вторых, он не побоялся и полетел высоко. А в-третьих, и это самое главное, теперь есть вы. Да-да, и вы тоже, молодой человек, так вовремя вспомнивший об Икаре. Это вы, инженеры, будете рассчитывать новые крылья – из стали и титана. От вас зависит безопасность и жизнь людей, которые доверятся вам, повелителям бесконечности! Неужели вы после этого будете учиться на «троечку», зная, что от вас зависит, как быстро человечество шагнёт дальше?

Александр Васильевич помолчал, разглядывая своих детей. Он почувствовал усталость – опустошение особого сорта, когда отдаёшь всю энергию души без остатка. Но оно того стоило… Надо было продолжать, не подавая виду.

– А сейчас давайте чуть уменьшим мощность нашей беседы и отправимся почти на двести лет назад – к Михайле Васильевичу Ломоносову и его опытам по изучению стужи; я расскажу вам об опытах Фарадея, Пикте, Ольшевского и Вроблевского, Камерлинг-Оннеса и Кюрти – о тех великих учёных, которые проложили дорогу к Абсолютному Нулю…

4

Князев закрыл дверь лаборатории, аккуратно завязал верёвочную петельку в пластилине «секретки», по-мальчишечьи лизнул личную печать на связке ключей и прижал одним ловким усилием. Потом пошёл потихоньку, как ходит человек, который всегда дома. А он и так везде был дома – и на кафедре, и в лаборатории, и в трамвае, и в своём теле. Хорошие учителя у него были – сам себе хозяин, в своём теле, когда всё, что осталось у тебя – только твоё тело, да и то не всегда. И достаточно. Шёл Князев и думал о всяком, больше вспоминал лица детей, слушавших его, да ещё другие лица из старательно забытой жизни светились перед глазами, словно обрывки испуганно-торопливо разорванных семейных фотографий, вспыхивавших в пепельнице, – и уверенный стук в дверь…

В пустых коридорах лабораторного корпуса было так тихо, что шарканье шагов разносилось по всем поворотам и отлетало назад, создавая причудливый ритм, будто сразу несколько пар танцевали шимми. Хоть и крепко он был поломан жизнью, но пережёван ещё не значит, что проглочен, – слух у профессора сохранился преотличнейший. Из-за угла донеслось какое-то кошачье чиханье. Князев и сам не заметил, как подсобрался и пошёл походкой беглого, мягко ступая воображаемыми мокасинами. Сразу за поворотом, на подоконнике, в глухо заделанной арке полуподвального окна сидела девушка и до беззвучности горько плакала, только нос вытирала о голые коленки.

Князев постоял, улыбаясь зрелищу. Он любил подсматривать за непритворно плачущими женщинами. Была такая слабость, что греха таить. Потом подошёл и вежливо осведомился:

– Что вас так опечалило, барышня? Неужели моя лекция была столь скучной, что вы сожалеете о впустую потраченном времени?

Зоська на секунду замерла, потом развернулась на попе, хотела было спрыгнуть с подоконника, но босоножками зацепила плащ профессора, смутилась ещё больше, отодвинулась назад, да так и застыла, из-за ненадёжного барьера круглых коленок глядя на улыбавшегося старика.

– Н-нет. Нет-нет, что вы. Что вы, Александр Васильевич, нет, – и неудержимо судорожно всхлипнула.

Глаза налились новой порцией слёз.

– Ну-ну, барышня, бросьте немедленно воду лить! – Князев невольно разыгрывал эдакого галантного патриарха, проклиная глаза, видевшие не только коленки, но и белизну трусиков, которые, как назло, лезли ему в глаза. – Что случилось? В конце концов, барышня, могу я узнать, как вас зовут, рыдающая незнакомка?

– Зо… Зо-ся. Зося Добровская, – шмыгнула та носом.

– Так что случилось, Зося Добровская, первокурсница с кафедры «Аппараты и холодильные установки»?

– Вот именно! Вот именно! – Зоська стукнула кулаком о подоконник. – Аппараты! Холодильные! А я! Я!

Профессор терпеливо ждал. Он умел слушать рассерженных женщин. Даже таких маленьких.

– А я! Я не туда поступи-ла-а-а-а! – горестно всхлипнула Зоська и уткнулась в колени круглым лбом.

– Что значит «не туда поступила»?

– Я! Я не знала! Я думала… Я всегда училась на пятёрки, я просто не знала, не могла знать… Я… Мне мама говорила, я сама знала, что выучусь, что буду работать, я сначала на филологический в киевском университете, потом думала, что на молокозавод пойду работать, вот! Я ж знала, где, что и как. А тут! А сегодня! – Зоська подняла лицо и отчеканила: – Я – дура! Я не знала, что есть такая физика! Я ни-че-го-шеньки не знала! И что мне теперь делать?!

Князев ждал, тихонько улыбаясь. Потом достал из кармана белый платок и протянул малявке.

– Утрите ваши слёзки, барышня Зося Добровская. Так вы с Украины? Какая прелесть. Ладно, не буду спрашивать, что за кульбиты такие – из филологов в холодильное дело. Но отчего же плакать? А завтра – представьте, например, завтра я позову профессора Сергейчева, он отличнейший хирург, я сам в его руках побывал, он о своей работе так рассказывает, что хочется самому записаться на его «курсы кройки и шитья» – так что же, и мне, и вам всё бросить – и в хирурги бежать галопом?

– Вы думаете, я такая… Такая – пустопорожняя?! – сердито блеснула слезами Зоська. – Вы правда так думаете? Я же не знала, что вас встречу! Никуда я не опаздываю, в общежитие до двадцати трёх успею, так что же мне – спрятаться нельзя? – она уткнулась лбом в колени и громким шёпотом продолжила: – Всё равно, я что-нибудь придумаю. Я тоже так хочу – чтобы с этой физикой хотя бы рядом быть.

Посмотрел Князев на рыжий затылок, на тоненькую шею, завитки волос, погоревал тихонько, что старый он совсем, да ещё подумал, что была бы у него дочка. Много чего подумал за мгновение, да ещё и проклятое сердце задёргалось торопливо.

«Ох, не бейся же ты так, не стучи, не торопи меня, не поторапливай. Сейчас. Вдох-выдох. Вдох-выдох».

– Вот что, барышня. Давайте-ка я вас провожу до трамвая. Нет-нет, и не думайте спорить – меня тоже дома никто не ждёт, но я, в отличие от вас, уже имею свою жилплощадь. Идёмте, барышня. Давайте руку, спрыгивайте с вашего ложа, залитого слезами прекрасной вакханки, – Князев прикусил язык, понимая, что невольно включил престарелое обаяние. – Вот, видите, всё чудесно. А пока, Зося Добровская, вы учи́тесь хорошо. Просто хорошо учитесь. А на третьем курсе – там уже сами решите, туда вы поступили или не туда. Получится – перейдёте ко мне на Глубокий Холод.

– Правда? Правда?!

– Ну конечно. Конечно, дитя. Идёмте. Слушайте. Я весь вечер говорил. А теперь ваша очередь. Расскажите мне о Киеве – какой он после войны? А то я Киев видел давным-давно, – Князев запнулся, прищурился и по-детски улыбнулся, – совсем в другой жизни.

И они медленно-медленно пошли.

Зоська что-то рассказывала, всё более увлекаясь, согреваясь от воспоминаний и от внимания этого огромного старика, возвышавшегося над ней словно какое-то старое-старое, корявое, но ещё крепкое дерево, держала его под руку, невольно привыкая к странной походке профессора, и, сама уже того не замечая, рассказывала всё-всё – о Топорове, о Куце, Муце и Пуце, о папе Ваське и его мечтах об эсминцах, о маме Тасе, о бабушке, говорила быстро, вкусно, размахивая сумочкой. А старый профессор Князев слушал Зосю, тихо улыбался её молодости, печалился своей старости и, незаметно оглядываясь, весьма недурственно веселился, краем глаза наблюдая знакомую фигуру, беззвучно кравшуюся сзади и старательно прятавшуюся в тенях.

На улице было сыро и тепло. Дождь прекратился, лишь взвесь мелких капель кружилась в воздухе, делая зримыми воздушные потоки, топлёным молоком заливавшие фонари, белыми струями выхлёстывающие из домовых арок, причудливыми белыми лилиями оплетавшие чугунные ограды и населявшие этот большой каменный город призрачными фигурами. Словно «Летучий голландец», повинуясь старинному приглашению молодого царя северной стороны, пришёл на отдых и принёс сказки дальних морей. А буйная команда «Голландца» разошлась по улицам в поисках злачных мест, новых сказок, потерянных душ, заглядывала в окна нижних этажей, подсматривала за чужой жизнью и сплетничала, как могут сплетничать только моряки, сто лет не видевшие землю и женщин.

Вдали послышались лёгкий скрежет и нараставший звон. Из-за угла, рассыпав гроздь крупных малиновых искр, выкатился весело освещённый трамвай.

– Ну, Зося Добровская, пора прощаться. На сегодня хватит слёз. Бегите-бегите, всё будет у вас славно, – он протянул руку, оказавшуюся очень тёплой, даже горячей для такого древнего старца.

– До свидания. Спасибо вам. – Зоська легко побежала вперёд, быстро перебирая ножками, остановилась у трамвая, пропустила вперёд собравшихся людей, потом ещё раз обернулась и звонко воскликнула: – Спасибо вам, Александр Васильеви-и-ич!

Князев помахал ей рукой. Кравшийся сзади субъект отклеился от проёма парадной, метнулся к трамваю, вскочил, потолкался и растворился в толпе. Трамвай звякнул, двери закрылись. Что-то мелодично пропела вагоновожатая. И вагончик покатил-покатил по ленинградским улицам, словно последняя шлюпка на сонном рейде.

Александр Васильевич устало шёл по туманом залитому проспекту, как всегда глубоко задумавшись и не замечая провожавшие его бесплотные фигуры, узнавшие в одиноком старике столь родственную душу.

5

Зоська ехала в плотненько забитом трамвае, чуть улыбалась своему отражению в тёмном стекле и вспоминала прожитый день.

Бывают такие улыбчивые вечера, которые удачно завершают большую работу. Усталые старые плотники садятся рядком, слушая болтовню молодых, прикуривают друг у друга, прикрывая цигарки чуть дрожащими от цельнодневной работы руками, пускают дымок вверх и улыбаются, скрывая гордость своим мастерством. Пахарь вывязивает тёплый лемех из земли, выпрягает сопящего коня, треплет по влажной холке и кормит кормильца своим хлебом из кармана, чуть даже солёным от пота. Но коню это даже вкуснее. Он берёт лакомство с рук хозяина, осторожно, мягкими-мягкими губами, и тычет мордой в плечо: «Уморился? Я тоже». Рыбак гребёт домой, ведя лодку по широкой воде, смотрит на воду да на небо и мечтает, что летает, лишь изредка бросая взгляд на мешок со знатным уловом. Учитель, проверив последнюю тетрадь после контрольной работы, притушивает лампу, снимает надоевшие очки, трёт переносицу, становится каким-то очень доверчивым, совсем не строгим и больше радуется четвёрке балбеса Мишки Гаврилова, чем привычным пятёркам отличницы Лизоньки Садковой. Каждый трудяга любит порадоваться своему труду, да чтобы не просто так, обыденно, чтобы что-то эдакое ещё сделать напоследок, вроде как подпись свою поставить: «Вона как я могу!» И зовут плотники последнего, самого завзятого, а он, уже в темноте, рубит острым своим топором дату на верхнем венце – не напоказ, лишь ласточки увидят да он будет знать. А пастух дойдёт до деревни, раздаст живность да как дёрнет-щёлкнет кнутом, что хлопок разлетится по засыпающей округе – и простонет вдали удивлённая птица.

И душа согреется.

Вот и Зося вспоминала, как бабушка всегда давала ей взбивать яйца, чтобы помазать пирожки с яблоками перед тем, как поставить в разогретую духовку. И очень ей захотелось опять – к печке, к длинным-предлинным сказкам, обязательно страшным, но с добрым-предобрым финалом. Ехала украинская девочка в трамвае по тёмным каменным улицам чужого города Ленинграда и вспоминала бабушкины румяные пирожки – красивые-прекрасивые. Так и разговор с профессором придал необходимую красоту и законченность очень-очень длинному дню.

Зося была очень довольна собой.

И совсем не мешала ей толкотня в трамвае – хоть и было уже поздновато, одиннадцатый час, но народу натолкалось много. Ехали работяги, подзадержавшиеся в пивной, незлобиво подначивая друг друга, бросая взрослые взгляды на рыжую девочку с толстой тетрадью в руках. Были студенты с гитарами, какие-то многочисленные тётки различной степени упитанности и раздражённости. Где-то в другом конце вагона капризный карапуз упрямо лупил ладошкой по стеклу, не слушая увещевания заморенной за целый день мамы. Зося передавала медяки, билеты, отвечала что-то соседям, недослышавшим остановку, пропускала проталкивавшихся пассажиров на выход. Просто ехала, держась за поручень у выхода, вжатая в толпу и чуть улыбаясь своим тёплым мыслям. И не мешала ей ни суета, ни толкотня, ни рука соседа, как бы случайно опускавшаяся на её плечо.

Она улыбнулась этому соседу, улыбнулась в отражение в тёмном окне. Парень тоже ей улыбнулся в ответ, подмигнул по-дружески, потом наклонился к её уху и прошептал ласково и бережно:

– Ну что, проблядушка, молча – на выход.

И несоответствие этого несправедливого, грубого оскорбления и его нежного голоса заставило её оцепенеть. А парень, вполне себе обычный парень, работяга работягой, даже симпатичный, улыбнулся до ушей, как старой знакомой, внимательно просверлил ей взглядом глаза и опять шепнул приказ:

– Тихо, блядь. Молчи. На выход, сучка.

«Зрачки – взрыв! Сердце, моё сердце! Кричишь-мяукаешь, когти когтишь, за что? Спину сводит, пот потёк к трусикам. Тошнит, мамочка! Что же он так смотрит?! Мама-мама!! Живот, боженька, живот! Ноги, где ноги, держаться! Держаться! Страшно, мамочка! Мама! Страшно-то как!! Где все? Почему кругом темно? Почему никто не видит, что мне так плохо?! Я же здесь, рядом! Посмотрите на меня, я же не могу больше! Господи, как плохо! Мамочка! Матiнко моя рiдна! За що, за що ж менi? За що ж мене так?! Люди смеются кругом, разговаривают. О чём они? Они слышат его шёпот? Они слышат?! Почему они не слышат?! Вот же он – вот его рука – тёплая, в сантиметре от моего лица! Мамочка! Какая страшная у него ладонь – такая горячая, такая тёплая, я лицом чувствую тепло его руки – мама! Вот – между пальцами – обломок бритвы! Ай! Что написано? «Е-В-А». Ева? А! Нет, «Нева», вот что это! Меня же так научили в институте, сразу, на черчении научили – карандаши точить лезвиями «Нева», учили «лопаткой» точить, чтобы линии были ровными, чтобы чертежи были красивыми. Господи, мамочка, зачем эта ладонь у моего лица, у моих веснушек, эта тёплая ладонь – зачем она так рядом? Зачем так – рядом – что тепло по лицу! Меня тошнит! Мне плохо! Люди! Почему вы не слышите, как кричу я?! Я же рядом!! Посмотрите! Я же рядом, я живая! Я! Слышите? О чём кричит этот ребёнок? О чём говорят эти тётки?! Я не слышу… Не слышу… Мамочка, я уписаюсь сейчас! Что?! Что он говорит? Он же что-то говорит. Сейчас. Я пойму, я должна понять. Нет! Куда? Сюда? В дверь? Зачем? Нет, я не хочу! Я не хочу, мама! Я не хочу – чтобы лицо слезло. Мама! Мама!»

И стояла Зосечка, онемевшая, застывшая, как кусок воска, вцепившись в поручень, стояла одна-одинёшенька среди толпы и не сводила глаз с ладони с зажатой бритвой, а парень стоял рядом с ней, улыбался, положив руку на плечо, а люди смотрели на эту красивую пару и понимали, что парень о любви говорит, да радовались, как красиво они смотрятся вместе, как же это здорово – когда такая красивая молодость, когда так в любви признаются. И выйдут сейчас эти молодые ребята на улицу, вот, посмотрите, какой вежливый молодой человек, идёт, помогает девушке своей выйти, чтобы не толкнул её никто. А она уставшая такая, бледненькая, конечно, глазки так и блестят – наверное, наговорил ей приятностей каких этот уверенный в себе молодой человек. А может, и беременная. Тоже ведь, от ведь какая бесстыжая – такая молоденькая – и беременная. Совсем обнаглели!

И люди впереди расступились, давая Зосечке выйти, а парень двинулся за ней, страшно больно вцепившись ей в локоть, а правую руку держал возле уха её, вроде бы как в шутку, вроде бы температуру мерил, за лоб держал, только нажми-дёрни – и располосовал бы этот красивый лоб, только не догадается никто и не спасёт никто. А Зоська плыла, пробираясь сквозь исчезавших с её пути людей, глазами искала спасения и не находила. А парень сзади что-то шут-канул, что-то подсказывал, извинялся, что не может три копейки передать.

Дёрнулся трамвай. Скоро остановка. Онемели ноги у Зосечки. В ухо вонь его дыхания:

– Тихо, сучка. Срежу нахуй. Тихо.

И всё. Вот она – дверь. Сейчас распахнётся. И пропала Зоська. Вот дверь. Только спина в синем плаще перед ней. Стоит кто-то, не пускает. Висит на поручне.

– Пропустите нас, молодой человек, – голос парня сзади. Такой уверенный, красивый баритон.

Спина впереди начала поворачиваться. Медленно-медленно, как будто вмёрзла в воздух, будто холодом глубоким облепили всю. И Зоська, почти в обмороке, уже ничего не соображая, изо всех сил наступила шпилькой на ногу впереди стоявшего мужика.

– Ай! – Алёшка Филиппов развернулся, как ужаленный.

Перед ним стояла Зоська Добровская и её кавалер. Сколько он передумал, когда видел их – там, среди людей. Кавалер всё время нашёптывал ей какие-то гадости. Улыбался, что-то говорил ей прямо в ухо, по лицу гладил.

«И что же ты, Алёшка, думал спрятаться, догнать, предложить проводить думал – сказать, на танцы позвать? Далеко проводил? Её же этот ждал уже в трамвае. А гляди ж ты, какое мурло она себе выбрала. Гладкий, уверенный, какой-то шпанёнок. И где только эта хохлушка откопала этого приблатнённого?! Сколько он таких видел – сытых, нагловатых, тех, кто любит похваляться, сколько девочек взял силой… И Зоська – с ним?!

Да как же можно? Ишь, какая наглая, смотрит прямо в глаза…»

А Зоська смотрела на Алёшу Филиппова, смотрела и смотрела.

И вдруг слёзы потекли из её глаз.

Не потекли даже – брызнули.

И понял Алёшка, сердце стукнуло, что что-то не так. Не стала бы она ему так ногу сверлить – больно же как! Посмотрел Алёшка в залитые слезами глаза Зоськи, посмотрел в напрягшегося парня – и всё понял.

Понял – и ничего не сделал…

Только сказал:

– Слушай, жена, ну, с тобой и поссориться уже нельзя. Прости меня, дурака. А что же ты меня своему коллеге не представишь?

И улыбнулся парню.

А тот убрал руку от Зоськиного лица, поняв, что одно дело – девочка, другое дело – муж.

– Зося, ты молоко купила? – продолжил Алёшка беззаботно. И положил свою руку на её плечо. – Пойдём, жена, мы опаздываем, потом с коллегой договоришь.

И смотрела Зоська ему в глаза, заливаясь слезами, только начала мелко дрожать. Глянул Алёшка ей за спину, а блатной медленно отступал-растворялся в толпе, улыбался, только в глазах шакальих: «Ничего, пацанёнок, ничего, ещё свидимся».

Открылась дверь, и Алёшка за шкирку дёрнул Зоську, схватил за руку.

– Бежать можешь?! Побежали!

Ну сколько там получилось – от угла до подъезда? Метров двадцать пять? Тридцать? Только добежали они в два удара сердца.

Рванул Алёшка дверь парадной, втолкнул туда Зоську, закрыл-навалился всем телом. Никого. Слава богу, никого…

Прошло полчаса.

Алёшка сидел на полу, подпирая дверь парадной. Никто так и не зашёл, жильцы тоже не выходили. Зоська сидела на ступеньках напротив, и мягкий свет фонаря падал на её бледное лицо. Она дрожала, будто реанимированная самоубийца. Потом встала, сначала на четвереньки, потом, уцепившись за перила, покачиваясь переползла куда-то под лестницу. Её стошнило.

Алёшка поднялся. Размял затёкшие ноги. Вкус крови ушёл изо рта.

Из тени вышла эта рыжая девочка, белая-белая, словно кровь в ней вымерзла.

Тогда снял он свой плащ и укутал её.

И прижал к себе. И было им девятнадцать лет.

Так они и стояли. И согревали друг друга.

Люди не могут без тепла.

Глава 3

Вечер встреч Яктыка Абрамыча

1

– И знаете, Люсенька, давайте-ка вы ещё нам по сто пятьдесят, лимончику, ну и сообразите, что там двум старым друзьям за встречу да за предстоящее знакомство.

Люсенька, и так час вившаяся вокруг двух охрененных мужиков, вся встрепенулась, кивнула, дробно хихикнула, вздёрнулась так, что чуть вся не выпрыгнула из нарочно маловатой по размеру блузки, и пошла-пошла выруливать между столиков. Она точно знала, сколько глаз обжигало ей зад, поэтому шла сдержанно, чтобы каждая ямочка на попе свой танец танцевала. Ей нравилось нравиться, нравилось желаться, ну и… А чёрт его знает, Люська, вечер-то долгий, а моряк, моряк-то – мамочки мои, какой моряк! Смуглый блондин с голубыми глазами. По повадкам не меньше старпома, никак не штурман, Люся прекрасно научилась отличать чересчур спокойных старпомов от мелко-дробных, чуть суетливых штурманов или ухарски-блядующих помполитов. «Такой молодой! Мама, где ты, мама, ты погляди, мама, на его глаза. Брови аж белые, чуб по старой моде, виски седые – а такой ведь молодой совсем!.. И где это Фил находит таких друзей?! От же ж ты зараза, Люсенька Петровна! Сумела, выхитрила, просекла, увидев двух мужиков, сдававших плащи Аполлинарию Матвеевичу в гардеробе, сразу рванулась, мёдом словно поцеловала – самого Фила и его приятеля! Ай, хорошо!»

Да и кто не знал завсегдатая «Крыши» Фила Сильвера – Ефима Зильберштейна? Любимчик джазового Ленинграда, хорош собой, роскошный еврей. Молодой, высокий, сильный, очень-очень не бедный. А помните, как на прошлое 8 Марта, как он к лабухам поднялся, что на саксе учудил? Да лабухи рыдали от счастья, а какие танцы были!

Часто захаживал Фил в «Европейскую», всё с музыкантами, да ещё и с иностранцами какими-то – пил коньяк, щедро угощал. А если хмелел, то садился в уголок, смотрел на приятелей и светил своей беззащитной, чуть лошадиной улыбкой, летая в цветочных парах «Ани». И всякий раз ухитрялся с такими странными личностями прийти – чёрт его знает, где он таких брал, будто из параллельного мира какого-то. Ну как так получается, что и друзья у Фила были как на подбор, хороши собой? Но не смазливо-мелочной повадкой завсегдатаев Катькиного садика, а мужской уверенной породой. Уж в чём-чём, а в этом взвод официанток «Европы» был единогласен.

– Давай, Винс, пока ребятки наши не подошли, давай выпьем за Жорку, – Сильвер вдруг как-то по-детски сморгнул соринку в глазу, посмотрел на Яктыка исподлобья, словно прощения просил.

Винс тихо кивнул, сжал губы, отчего только сильнее прорезались ямочки на щеках. В прищуренных глазах засинела старая боль. Хотел бы он, многое бы отдал, чтобы Жорка Садыков снова здесь сидел – рядом. А может, и был рядом Жорка. Винс жестом показал «погоди, мол», встал, взял у какого-то солидного мужика за соседним столом чистую чарку, поставил рядом и отлил из своей рюмки. Сосед вздёрнул возмущённо брови, открыл было рот, но Яктык настолько его не замечал, а Фимка так печально долил коньяк из своей, что мужик что-то понял, поразмышлял, посмотрел на свой антрекот, аккуратно закрыл рот и послушно стал дожидаться официантку.

Одинокая чарка, до краёв долитая коньяком, жгла им глаза. Руки не дрожали, нет. Только ждали они, сердца чуть замирали, барахлили, словно ждали штуку какую учудить – так, как только Первый Джордж умел. Сидели в ту секунду два взрослых мужика, сильных и спокойных, и тихонько, не сговариваясь, меряли время. Может, хотели, чтобы рядом встал Жорка – гибкий, ртутно-подвижный, с тоненькими усиками, улыбнулся им своей очаровательной улыбкой: «Ну, привет, старики! Заждались?» Джордж бы расспрашивал, что нынче танцуют, да как живут-могут друзья, да каких девушек любят, да каким словам верят. А что им рассказать было? Что Фима в лучшем джаз-оркестре дудел и лучше не было сакса от Капкана до Ямы? Что Винс мариманил помаленьку и всё грустнел и не решался шагнуть по причалу – туда, куда так давно хотел?

– Вот скажи мне, Фима. Вот объясни, – Винс подцепил ножом ломтик сёмги (сегодня угощал он – Фимка, как младший, догонял). – Скажи, умная ты еврейская морда, вот как так получается – Джорджа урки убили, а он живее нас с тобой?

Фима осторожно поставил пустую рюмку на стол и посмотрел в донельзя уставшие глаза Виктора.

– Боже ты мой, Витя. Да что ты такое себе говоришь? – он помолчал, осторожно похрустывая по-паучьи длинными пальцами. – Смотри. Ты – второй помощник. Ты видел мир. Откуда ты вернулся? Из Гамбурга? А перед этим? Нант? Марсель? Ливерпуль? Ты не замечаешь, как и что ты говоришь, Винс. Да я бы душу бы продал, – зашептал он быстро, горячо, все сильнее грассируя. – Душу бы продал, чтобы в окошко посмотреть на огни этих твоих борделей, увидеть, как люди там по улицам просто ходят, просто живут. Понимаешь, Витька? Просто живут… Жорка… Джордж – он ведь там остался. Там, где тебе семнадцать было. Ему навсегда семнадцать, Витя. А сколько тебе сейчас? Тридцатник стукнул. Ну? Ты в два раза старше Джорджа стал…

– Да и что, Фима! И что?! Да и хрен бы с ним с этим возрастом?! Душа-то, понимаешь? Совесть, она же как – с душой живёт. Что же – совесть стареет? Душа – она может стареть?! Твою ж мать, Фимка! Вот ты всё правильно говоришь – «второй помощник», «карго», Гамбург, всё такое. Да видел бы ты, Фимка, как я по Осло ходил – в первой загранке! Кому рассказать, думал, что вот сейчас зажму уши – и побегу, побегу! Чтобы не слышать, как мастер заорёт, чтобы приказа возвращаться не слышать! Бежал бы, летел просто. Понимаешь?

– А чего ж не побежал, Винс? Ты ж немецкий знаешь, английский знаешь, что же так? – Фимка оперся локтями на столик, подался вперёд, только поблескивал толстыми линзами в модной оправе. – Тебя же никто не держал. Ну?

– Эх, Фима-Фима, дружище, да подумай ты своей рыжей головой – ведь там всё чужое. Ведь мы поигрались в это всё, – Виктор показал на приготовленную стопку пластинок с волосатыми мальчишками на конвертах. – Думали, что вот, умеем танцевать, умеем волну ловить, все стильно, не так, как у здешних, – он презрительно скривился. – Этих домашних сынков. Ну что, шаг только сделай – и мы там. Раз-два и в дамки! Хер там! Погоди, не маши руками, слушай. Вот ты понимаешь – знаешь, что самое глупое во всём этом? Знаешь? Я страшный тебе секрет расскажу. Самое глупое – то, что там всё такое же, как здесь. Свои правила, свои привычки. Старики, дети. Богачи, начальники, бедняки, хорошие люди и жужики. Жизнь такая же, понимаешь? Посытнее, что ли. Да разве сытостью жив будешь, Фимка?

– Погоди. П-п-погоди, что ты несёшь?! Ты сейчас что, к-корку жуёшь? Сёмгу! Откуда р-р-ыбка? Тебе что, за форму твою пайку принесли? Или старпомовские свои положил? Нет же! Слушай, ты выпей, Винс. Что-то я тебя не понимаю сегодня. Сколько мы не виделись? Д-два месяца? Два? Точно, два. Д-д-да что с тобой?

– Извини меня, Фимка, умный ты дудочник. Вот кому там ещё один моряк нужен? Ещё один стиляга? Я тебе потом про стиляг тамошних расскажу – не поверишь. Потом расскажу, не до этого сейчас, – Яктык затянулся так, что пижонский «Кэмел» затрещал. – Мне как тридцатник в море бабахнул, я тогда на вахте был… Шли мы через Скагеррак тяжело, ветер всё время с курса сваливает, сырость, темнотища. И наш «Медногорск» весь глухо стонет. Знаешь, что такое, когда железо стонет? А я, веришь, почувствовал, понимаешь, вдруг почувствовал, что корабль – весь, Фимка, представляешь, весь! – распадается вот-вот, дно разваливается, а внизу, там – падать и падать до балтийского ила. Смотрю я на линолеум в рубке, а внизу воду вижу, словно нету корабля. Страх такой взял. Никому не говорил, Фимка, тебе только, достал ты меня своими гляделками, морда. Пей давай. А, ч-ч-чёрт, пусто. Ладно, на, возьми лимончик пожуй, не смотри так влюблённо… Вот… Понимаешь, мысль ударила: «Вот, Виктор, тебе тридцать. Что ты сделать успел, какой ты след оставил?» Вышел на правое крыло, стою под дождём, смотрю назад, а сзади – по чёрной воде белый след кильватерный – будто мелом кто прочертил. И волны, как собаки голодные, его жуют, жуют, стирают, как тряпкой. Понимаешь, Фимка? Всё, что после меня есть, – белая черта. На воде. И тут же нету ничего. Я – живой, внизу машина стучит, рядом мастер сопит, кроссворд в «Науке и жизни» решает. А у меня мысль: «Что я здесь делаю?!»

Фимка молчал, изучал солянку, не хотел поднять глаза, вспугнуть Винсову исповедь. «Пусть выговорится, устал мужик».

– Ну, вожу я эти пластинки, барыгам сдаю за четвертные, за полтинники. Не бедствую, да, ты это здорово заметил. Гад ты, Фимка, вот ведь нация ваша, всё к деньгам сводит.

– Ты так думаешь, Винс?

– Вот только давай меня за язык не хватать, Фим-ка, знаешь, о чём я. Ну ладно, ладно, извини. Дурак. Дурень. Да где ж эта Люсенька?! – Яктык выпрямился, посмотрел вдаль, высматривая прыткую официанточку. – Ты ж пойми. Ну, есть квартира. Есть моё нестарое тело. Голова на плечах цела. Есть женщина.

– Есть? Вот видишь, а ты мучаешься.

– Шведка, – буркнул Винс и спрятал глаза, чтобы чуть насладиться незаметной похвальбой.

– Швед-ка?! П-п-пог-годи. Врёшь ты всё, Винс.

– Из Сундсвалля. Погоди.

Фимка, совершенно офонарев, смотрел на Винса, достающего из явно заграничного портмоне аккуратную цветную фотку. Чернобровая, загорелая до шоколадности, в голубом бикини.

– Брехун! Брехло! Развёл меня, как в детстве! – Фимка аж расчувствовался. Это ж актриса какая-то, а ты меня, как… как…

Винс молча перевернул фотку. Несколько строчек. Фимка приблизил карточку, прочитал.

– Beloved Victor… Витька!.. И к-к-как тебе с этим жить? Она же… Витька… – Фимка очень любил истории про любовь – а тут такое. Он снял очки, похлопал рыжими ресницами, сразу стал таким добрым – прежним Фимой, любимым мальчиком мамы Марты Израилевны. – Ну как же так? И как ты с этим?

– Как-как… Раз в год, может, получится два раза в год. У неё и муж есть, и два мальчика. Она садится на поезд, потом на самолёт или паром, добирается – до Гамбурга или до Роттердама, если сутки там у нас есть. Несколько часов. Вот…

– А ты как же?

– Знаешь, Фил… – Винс поднял глаза на подкравшуюся Люсечку, улыбнулся навстречу её мягкому, как тёплое масло, взгляду. Подождал, пока расхрабрившаяся женщина нальёт им коньяк (Люська показывала класс – обслуживала по высшему разряду), но не стал провожать взглядом. – Знаешь, Фил. А ведь не люблю я Магду. Всё есть – душа поёт, женщина она замечательная, понимаешь, всё это как в шпионских романах, да. Да закрой ты рот, Фимка, муху поймаешь. Что вылупился? Я сам бы себе не поверил, что так может быть.

Три года назад везли мы песок кварцевый в Сундсвалль. Я тогда третий месяц карго-помощником был, как раз утвердили меня, из пароходства добро пришло, да ещё и оттуда согласие дали, как же, – Винс прищурился недобро, улыбнулся кривовато. – Пришлось. Здорово, да? Винсент – член партии, да не просто, а очень даже правофланговый. Как октябрёнок. Ч-ч-чёрт! А ведь, Фимка, я ж всё сделал, чтобы добиться. Иначе хрен бы кто выпустил бы меня. Крепко смотрели, да и крепко поговорили. Да, точно. Там тоже поговорили. Как без этого…

– Со мной тоже говорили. И сейчас – тоже.

– Что – тоже? «Бурильщики»?

– Да, они. Ну, есть кто-то у меня, «радист». Кто – не знаю. Помощь нужна, может, подскажешь что.

– А. Понял. Ясно. Ладно, потом. Потом научу. Ну как тебе соляночка? Ничего так. Осетрина по делу пошла. Шикарно, старик. Я тебя полвечера слушал? А теперь ты послушай историю нелюбви старшего помощника Винсента…

2

…Разгрузили нас шведы быстро. Они мешки на поддоны грузили, по два на ход, «пауками» быстро – раз-раз, да «вира», да в два хода – мы так и не работаем. Вроде те же люди, и не дураки у нас, а видишь, два крана у нас не считают нужным ставить. То то, то сё. У порта не допросишься. А эти… викинги – им сдельно платят, вроде и не торопятся, а полторы тысячи в сутки делают. Погрузчики японские кранами прямо в трюм – катаются, как тараканы. И прожекторы у них, тальман по делу, сюрвей ловкий… Ну, да это я тебя гружу, не бери в голову, Фимка.

Вот… А они, паразиты, смеются, говорят мне, ты, мол, карго-мастер, пойми, мы привыкли без демерреджа работать, ну, значит, чтобы корабль у стенки не стоял лишнего на погрузке-выгрузке, вот и даём полторы нормы. А нам порт приплачивает, час причала сумасшедшие деньги стоит. Вот так… Просто у них. Поучиться бы, ведь просто всё до невозможности.

А потом получился у нас вечер. И пошли на берег. Помполит было дёрнулся, чтобы на меня повесить бумаги грузовые, не хотел меня, молодого, на берег отпускать, но старпом, Виктор Викторович, пожалел меня, салагу, вежливо так на того цыкнул. А я, веришь, Фимка, в каюте дергаюсь с утюгом, палец обжёг даже, как же – Швеция как-никак. Я ж после Роттердама как пьяный был, все ждал, согласуют ли меня. А тут получилось… Да…

Фимка повернулся чуть вбок к публике, ногу на ногу, рассматривал какую-то компанию в углу, прищур его был нехорош и какой-то болезненный, но Винса слушал так, что уши опухли: «Винс, да что ты говоришь?..»

– Потом пришли мы в бар. Обычный такой, похож на наши рыгаловки, только как-то поуютнее, что ли, и пива там залейся. Больше немецкое. Ну, наши сидят сиднем, инвалюту жмут, потеют, просто смотрят. А там музыка играет, музыкальный автомат, американское старьё. Выбираешь, платишь монетку – играет. Забава. И народ что-то там пытался выбрать, учудить, а хозяин, как нарочно, подгадал, а может, и не хозяин, чёрт его знает, но пластинки там старьё стояли. Представляешь? Наше старьё. Мы уже будто устарели, Фимка. Ну, местные бу-бу-бу, уже другие там, волосатики такие чудны́е.

Вот увидишь, лет через пяток и у нас начнут волосы отращивать такие же да бакенбарды. Смешно, мальчишки… Представляешь, на нас как смотрели наши родители, когда мы коки чудили? Вот и я так себя, будто со стороны, увидел. Вот… И сидят наши, по сторонам зырк-зырк, а сами всё больше думают, кто. Ну, Виктор Семёнович, помполит, он, понятно, при делах. Но кто ещё? Не знали. А ведь и не было ни одного «сотрудничающего», так мастер потом сказал. А сидели, как обосравшиеся коты. Вроде бы и заграница, а ведь все своё с собой принесли – друг на друга посматривали, как на партсобрании.

И тут к автомату женщина подошла. Выглядит классно. Волосатиков рукой убрала, что-то посмеялась, по-шведски быстро так сказала, вроде скороговорки. И веришь, Фимка, а я сижу, глаз отвести не могу. Какая-то она была такая… Ну как тебе объяснить?.. Вроде бы и одна, но не зажатая, открытая какая-то. Просто – классная девчонка. И одета без всякого, а смотрю, все напряглись – водолазка такая, чёрная, да брючки чёрные. Всё в облипку, а фигурка… Туфельки какие-то простые, а глаз отвести нельзя. Стоит перед автоматом этим, что-то там выбирает, потом завела – а там… Как застонет Элвис, да как пошла она – тихонько-тихонько, одна, спиной, а все, представь себе, только на её зад и смотрят. Вроде и ничего не делает, только заводит так… Ну, тут эти шведы сразу расступились, место ей дали, а она всё идёт по кругу, да чётко так вышивает, а партнёра нет. Там был один, здоровый такой, потыкался, но куда ему, бычку. Вот…

А потом, ну надо же так было случиться, Фимка, что глянула она на нас, а сидели мы дурни дурнями – все веселятся, а мы как на поминках, опять же смотрим, кто за кем. Все думаем друг на друга. И тут эта шведка ставит вторую, третью, да всё ближе и ближе к нам. И стоят эти шведы, в ладоши хлопают, а она нас рассматривает, танцует-приплясывает. «Советские, – говорит, – моряки танцевать не умеют». По-английски говорит. И что-то такое, я тогда не очень понимал, что она говорит, с акцентом ещё. И тут, веришь, шарахнуло меня что-то, будто чёрт какой вселился. «Да пропади оно всё пропадом, думаю, что же я как кот кастрированный сижу, пиво грею?» Да и так себе это пиво тамошнее, Фимка, потом поймёшь, о чем я. Вот.

Завёлся я и говорю: «Виктор Викторович, вот ведь как получается, смеются над нами». «Да нет, – отвечает, – не смеются, Виктор, чего хочет женщина, того хочет Бог. А что скажет партийное руководство?» А помполит наш тоже мужик со странностями, у нас вообще на «Медногорске» всё чуть-чуть слишком, посмотрел на неё и говорит: «Буржуазно, конечно, но нельзя, чтобы так уж совсем. Не уходить же? Нельзя». Тогда мастер и сказал, как сейчас помню: «Виктор, вам задание. Как коммунисту. Разберитесь в ситуации. Думаю, партийная организация поддержит». И на парторга. А сам смеётся глазами, того проверяет на вшивость. А Валентин Валентиныч, парторг, зыркнул так всем по глазам, понимал же, что за такие фокусы партбилет положит. Но, Фимка, веришь, такой азарт тогда пробил нас, сидим, плечо в плечо, а аж дрожь по плечам идёт. Вот… Кивнул он мне, «действуй», говорит.

Встал я тогда, иду к автомату этому, а сам думаю, как бы разобраться – не пробовал же никогда. А она следом. Стоит рядом, за спиной, смотрит, что я делаю. И шведы смотрят – что русские эти делают. Интересно же, как в зоопарке. Мы ж такие – сразу видно. А она спрашивает сзади: «Калинка-малинка?» – и смеётся, шутка такая. И шведы гогочут. Ну, знаешь, балалайка, матрёшка, калинка, блядь, малинка. «Ах ты ж, думаю, внучка Карлсона, дам я тебе сейчас малинку!» И тут, веришь, крутнул раз, крутнул второй, стою, смотрю, тяну время. А она рядышком встала, на автомат локтем так оперлась и – пых дымом мне в лицо, зараза! Шведы гогочут… И выбрал.

Яктык аккуратно затушил сигарету, протянул пачку Филу. Опять закурили.

– Вот ни за что не поверишь, Фимка, кого я там нашёл. Всё ожидал, но нашёл я Тёрнера.

– Серьёзно? Айка? «Эйти Эйт»?

– Ага. Спиной закрыл, чтобы она не увидела, крону бросил, взял её за руку – сразу взял, в три шага вывел. А она, наверное, испугалась чуть, да и что ж не испугаться, я рожу такую сделал, специальную. Видать, подумала, вприсядку пойду.

Фимка заржал, закрыл лицо руками.

– Представляю.

– Ни черта ты не представляешь, салага… А я стою, дрожь меня бьёт, думаю: «Нет, мадам, не увидеть тебе никогда, как Джордж в подвале пластинки делал». Айк как рявкнет – а я вокруг неё пошёл триплом. Фил… Она охренела просто. А сама, как послушная девочка, с испугу рукой сильнее держится, вынуждена держаться, я ж её закручиваю. А потом – как взвизгнет тихонько – могла бы, укусила меня…

Яктык прищурился, помолчал. Дорого дались ему эти танцы. Душу отдал. И так бывает.

– А дальше?

– А что – дальше? Шведы челюсти уронили. Наши лыбятся. Я на мастера глянул, а он подмигивает, ладонью по столу ритм прихлопывает. Он же конвои в войну водил. Ему американцы благодарности да кучу пластинок подарили, когда узнали, что джаз любит. Погорел он тогда, заложил кто-то, но пластинок не нашли. Нашему бы Виктор Викторычу океанцы водить, а не малыша нашего. Но… Сам понимаешь, на хер мудака послать – дорогое удовольствие. Хорошо, что из партии не попёрли, прикрыли бы ему загранку. Но про мастера нашего можно сутками говорить. Вот…

А я Магду тогда начал крутить (мы на лету познакомились), потом напрыжку, потом «вертолёт». А она, лапочка такая, представляешь, всё делает. Только глаза, как у кошки, сама не поймёт, как, что и откуда, только успевай за мной. Ты не представляешь, как мы с ней разошлись тогда! Хозяин прибежал, давай кормить свою машинку, а там и шведы пошли, своих девок стали кружить. Хохма получилась – как раз американцы с бензовозки зашли, ну ты ж понимаешь, Ханой, Сайгон, всякое такое, «дружба народов» и «нет кровавым империалистам», а тут – в Швеции, посередине ихней, Фил, Европы, да-да, Фил, ихней Европы советские моряки шведок в ихнем американском буги каруселят. Стоят такие, глаза шарами, ни хера не понимают, шведы орут: «Совьет! Совьет!» – и Литтл визжит дурнем из автомата, а Валентин Валентиныч, уж на что был осторожен, берёт так и тихонечко ихнему кэпу козыряет, со смыслом.

А я не могу, со смеху валяюсь, Магда плачет тоже, чуть на ходу не целует. «Ну, – думаю, – пропал ты, Витька, ни за что пропал! Партбилет, загранка, с моря турнут, капец полный. Но, думаю, девчонку эту не брошу. Пристрелите – не буду». Уж и сколько мышц в теле – все в дело пошли.

– Атас.

– Да не то слово. И представь себе, Фимка, гуляли мы так часа два. А потом идти нам надо, встали мужики, пошли. Ну… и мне пришлось.

– Ч-чёрт.

– Чёрт не поможет, Фимка. Ни бог, ни чёрт, ни папа с мамой… А в дверях она догнала, плащик на ходу натягивает, шапочку такую смешную, вязаную, длинную, как чулок, как у гнома, только помпон такой на плечо падает. А я гляжу на этот оранжевый помпон, да в её глаза гляжу и чуть на плачу, говорить не могу – веришь, подыхаю, бывает такое, когда с лёта сразу под дых бьет. А она так нашему кэпу, смеется, а у самой глаза такие, отчаянные – «Можно, говорит, провожу вас, советские моряки? Или вам нельзя, когда шведские женщины провожают? Плохая примета будет?»

– А капитан что? – Фимка запустил пятерню в свой чуб, зарозовелся уже от коньяка, глаза блестели, грустно смотрел.

– А что капитан? Капитан – отчаянный у нас мужик. Посмотрел на Валентин Валентиныча, сам мужикам: «Ступайте, сейчас догоним». И парторгу: «Комиссар, пусть Виктор Александрович женщину проводит». А тот только смотрит, глаза щурит, понимает же, что если двину я, то оба будут плашкоутами командовать на Ладоге, а то и хуже. Потом поворачивается к шведке и говорит: «Очень рад был познакомиться, мисс. Через три часа мы ждём Виктора на корабле. Всего хорошего, мисс». Козырнули по-военному и пошли.

– Охренеть.

– Угу. А мы стоим, смотрим им вслед, и сами ни хера не понимаем, я дрожу, она дрожит. Не от холода. А оттого, что между людьми такое может быть – на вере одной. А потом… А потом… Такси. Доехали быстро. Дом большой, заблудиться можно. Чаем напоила. «Дети спят», – сказала. Я только тогда и узнал, что дети у неё. И муж.

– Винс, погоди. Она к себе тебя привезла? А муж что же?

– А ничего муж. Муж где-то у любовника был.

– Твою ж мать…

– Ага. Именно. Ты что же, думаешь, она от хорошей жизни в портовый кабак завалилась? Люди богатые, он инженер в какой-то мебельной компании, она на радио на местном, живут так, как нам с тобой до конца нашей жизни не жить, хоть и при коммунизме. А видишь, счастья нету и там. Всё есть, а счастья люди не нашли. А может, и потеряли. А Магда таблеток напьётся, таких, от психики, чтобы не плакать, да и ходит по ночам. У неё передача в три утра начиналась, вот.

Фимка, ты представляешь, в спальне темно, я обнимаю её, а она мне всё плечо заливает слезами и говорит, говорит, говорит. По-шведски, да так быстро, только по-английски несколько слов: «Ты хороший, ты добрый, ты сильный». И плачет, улыбается, целует и плачет. А у меня ком такой в горле, не передать.

– Стой, Витя, стой. А ты? Ну так же не бывает, Витька! Сказки какие-то.

– Хуже, чем в сказке, Фимка. Хуже. Сказки не бывают такими. Это жизнь, Фимка.

– Давай выпьем. Или не будем?

– Я потом хочу напиться. Сейчас Алёшка придет, обещался с девушкой своей. Что же ей меня пьяным видеть? Ни к чему это. У Алёшки не может быть плохая девчонка, а зачем хорошей девушке с пьяными сидеть?

– Верно. А дальше, дальше-то что было?

– А дальше, Фимка, дальше были ягодки. Проводила меня, на такси привезла. «Я на радио поеду», сказала, а сама целует, целует. «Вы сейчас отходите?» – «В шесть утра», – отвечаю. А она плачет и смеется. Говорит: «Я тебя провожу». – «Как?» – «Узнаешь».

– П-п-погоди. К-как? Она оп-пять приехала, что ли?

– Хуже, Фимка, хуже. Мы от стенки отходим, а порт вызывает нас. Мастер хмурый такой, не выспался, но держится. Слушает в трубку, что порт говорит. Вдруг как заорет: «Радиста сюда!» Тот несется, глаза выпученные. «Переводи на ГГС!»

– Что?

– На громкоговорящую. Переключил – а там… Порт нам транслирует передачу. И на всю рубку голос Магды: «Для смелых моряков, отправляющихся в дальнее плавание, передаем эту музыку». И над причалом тоже – Айк Тёрнер.

– Обалдеть, Витька. Бешеная. Обалдеть.

– Да мы сами очумели. Портовые веселятся, лоцман скалится. Танцевальный «Медногорск»… Мастер с парторгом заперлись у того в каюте, поорали друг на друга, потом собрали всех, кто в баре был, сказали, что пошинкуют, кто проболтается. А от самих – валидолом только так, ужас просто. А она потом мне сказала, что её дядька в порту важная шишка, а она – его любимая племянница. Да и потом… у них вся семья такая, с причудами. Вот… Ты не представляешь, как меня скрутила эта история. Нет, ну ты подумай сам: она – шведка, дом, её семья, дети, да и хрен бы с этим полумужем. И я – неизвестный никто из Советского Союза… Мотор ни в какую, так она зацепила меня. И ведь не знал я тогда, что дальше будет.

– А было? Да, Люсенька, ещё, пожалуйста, порцию блинчиков с мясом – и сметанки. А ты чего не ешь?

– Да успею. Вот, жду, когда Алёшка придёт. Опаздывают. Где остановился?

– Рок на отходе.

– А. Да… Понимаешь, живу я, будто с дыркой в сердце. Сам себе не верю, что такое может быть. Ну, сказка такая. Андерсеновская «Русалочка». Только на советский лад. А я себя всё заставляю забыть, сам себе не верю, что продолжение быть может. Чтобы с ума не сойти. Это же чёрт знает что придумать о себе можно, Фимка. А ты глазами не хлопай, это всё зелены ягодки, поспело всё позже.

Спустя полгода пришли мы в Гамбург. Помнишь, я тебе тогда привез те пластинки? Вот… Пришли мы на рейд, нотис дали, шлёпнули якорь, ждём, пока нам очередь объявят. Конечно, хотелось бы пораньше, но, сам понимаешь, порядки везде одинаковые, очередь есть очередь. Стоим, чаек считаем, погода славная, «миллион на миллион», как лётчики говорят, майское такое солнышко. Я только в каюту к себе спустился, слышу, в дверь тарабанит кто-то. Радист. «Вас, говорит, срочно на мостик. Только, говорит, ради бога, быстрее! Кэп сказал, что пусть хоть голый, но чтобы был через минуту». Хорошо, в брюках был и в майке. Влетаю я, а мастер что-то объясняется с портом. Поворачивается ко мне, а лицо перекошено, то ли укусить хочет, то ли лопнуть со смеху. «Товарищ Трошин, потрудитесь объяснить, что это всё значит». А сам радио – вжжжик – на полную. А порт Гамбурга по-немецки что-то там пробормотал, а потом переключают на местную станцию. А оттуда по-английски: «Для теплохода “Медногорск”, только что прибывшего в порт Гамбург, передаем эту песню». А оттуда – Айк Тёрнер.

– Витька! Я бы сказал, что ты врёшь. Но такое выдумать нельзя. Боже мой, Витька…

– Вот тебе и «боже мой, Витька». Это я себе говорил в каюте после того, как с кэпом пятнадцать минут объяснялся. Виктор Викторыч мужик славный, но, сам подумай, он же не железный такое терпеть. Парторг, опять же, за голову держится, охает, а у него сердце не ахти, только от врачей отвязался, чуть моря не лишили, а тут такое опять. А дальше – дальше… Конечно, меня без берега. Мало ли что. Может, точно дёрну. Стоим у причала. Я по грузу. У самого сердце умирает просто. Знаешь, чадит, просто пепел. Я к медикусу даже ходил. Тот скривился, сказал: «Такое, Витька, не лечится». Я его чуть не придушил: «Откуда? Что не лечится?» А он отвечает, что, мол, почти вся команда в курсе, кроме двух стукачей. Что матросики за помощника, за меня то есть, переживают даже очень. Я думаю себе – то ли плакать, то ли смеяться, то ли душить его, гада. Возвращаюсь к себе, смотрю, вахтенный идет, а у самого глаза бешеные, губы кривятся, на меня смотрит, как мартовский кот на кицьку. Сам ни в какую, так и так, мол, всё с грузом в порядке. А сам на берег посматривает.

– Да ты что!

– Что… Метнулся я к борту – а там… А она внизу. Подпрыгивает, рукой машет, как девчонка. Я стою, дурень дурнем, спроси меня, как зовут – мяу бы не сказал. И вот что мне делать? Слышу, сзади дымом трубочным. Оборачиваюсь – мастер стоит, трубку прикуривает. «Товарищ помощник, зайдите-ка в мою каюту». И я пошёл… Знаешь, Фимка, столько горячих слов я в своей жизни не слышал. А потом он – бац! – и мне берег разрешил. Под его ответственность.

– Боже мой…

– Слушай, Фимка, ты что, в священники решил податься? «Боже мой, боже мой». Как там у вас – раввины, да?

– Да, раввины. А что?

– А то, сэр, что раввин-саксофонист – это перебор даже в нашем психованном мире. Вот… И знаешь, Фимка, дальше всё было так же. Встретились, три часа наших, потом – я на корабль. А она – пачку пластинок мне в подарок. Сказала, самое новьё. Она же по работе все новинки отслеживала, ей часто присылали. Вот она для меня и подобрала коллекцию маленькую… Слава богу, хоть на отходе из Гамбурга не учудила то же, что и в Сундсвалле.

– Ага! Сам мне говоришь, чтобы бога не поминал, а сам! А сам! Член партии, правофланговый Виктор Трошин!

– Ну чего ты дразнишься? Сам понимаешь, что творится. И так у нас уже три раза было. Только я извёлся весь. На душе жабы.

– Почему? Любит же.

– Как тебе сказать?.. Понимаешь, думаю, что балуется со мной. Знаешь, несколько раз подсматривал я за ней, когда она думала, что её не вижу. А у неё глаза такие… Как объяснить-то? Болит ей, психует страшно. Будто я ей примочка какая, лекарство какое. Играется она в любовь, как капризная девчонка. Я, грешным делом, думал, что она шпионка. Думал, что будет вербовать меня, мало ли что. Знаешь, шведская разведка, очень похоже. А потом спросил её, прямо бахнул.

– Идиот. Боже мой, какой идиот.

– Идиот, Фимка, идиот. Только что же мне было делать? Я ж как цуцик. Она играется, а мне как жить?! Мне не верит, себе не верит, я сам себе скоро верить перестану!

– Да как она играется?! Ты с ума сошёл! – Фимка заорал на весь ресторан так, что посетители возмущённо пооборачивались. – Да как она играется, олух ты царя небесного, если она! Да тебе такая баба встретилась, раз в жизни такое бывает, а ты?!

– А что я? Что – я? Кто я ей? Ты подумал? Ты вообще подумал? А я сколько передумал по ночам… Фимка, не спрашивай.

– Дурак ты. Дурак, Яктык.

– Знаю, что дурак. Заигрался. Каждый день жду, когда вызовут. Не могут не вызвать. Слишком уж всё происходит такое, чтобы оставить просто так. Вызовут. Точно.

– А что им скажешь?

– Не знаю. Ещё не знаю. Сам не понимаю.

– Ох, Винс, даже и не знаю, что сказать.

– А и говорить не надо, Фима. Не для того рассказывал…

3

Они молчали довольно долго. А о чём говорить, когда ещё внутри словно струны звенели? Когда душа звенит, не надо говорить. Можно просто помолчать. Спокойнее будет. Курили, посматривали друг на друга, на часы, на публику. Люди входили, выходили. Разные люди. Не простые, конечно, простые или простоватые в «Европу» не захаживали.

Яктык медленно вдавил очередной окурок в забитую пепельницу. Люсенька, недовольная тем, что на неё не обращали внимания, проскальзывала мимо с отсутствующим видом. Он отодвинул тарелку с недоеденным мясом. Кусок не лез в горло.

– Марк! Марк! – Фимка вдруг подпрыгнул на стуле, замахал длинными руками, вскочил.

К их столику подошли два молодых парня, по виду – Фимке сверстники. В «фирму» одеты, джинсы американские, куртки коричневые – на одном замшевая, на другом вельветовая. Но не блатные и не стиляги. Со смыслом. Тот, что повыше, в замшевой, сразу Фимку обнял, засмеялся, что-то буркнул спутнику.

– Винс! Винс, познакомься. Это Марк, он оркестр собирает, вот, всё меня зовет. А это – Иосиф. Ребята, присядете?

Не успел Яктык поднять брови, как Фимка, совершенно по-детски улыбаясь, уже прыгал, подвигал стулья, наклонился к Яктыку: «Витя, мне нужно с Марком переговорить, вот как нужно!» – и провёл ладонью по горлу. Делать нечего, надо здороваться.

– Марк.

– Виктор.

– Иосиф.

– Виктор. А где Мария?

Иосиф вздрогнул.

– Марина?

– Да нет, Мария. Если есть Марк, есть Иосиф, непременно должна быть Мария.

– А-а-а. Да, Мария, конечно, Мария. Да-да. Смешно, – рука Иосифа была сухая и горячая, неожиданно цепкая, мозолистая. Иосиф резко сел, нахохлился, словно дятел, и стал разглядывать свои руки. Улыбнулся. – Да-да, библейская история.

– А почему – Винс? – полюбопытствовал обладавший чересчур хорошим слухом Марк Галкин.

Виктор посмотрел на Фимку. Фимка похлопал рыжими ресницами. «Фернандель, рыжий Фернандель».

– Потому что Виктор.

– Понятно, – Марк посмотрел на призрак Иосифа – тот, казалось, растворился, только пальцами чуть барабанил по стулу. – Ребята, мы вообще-то спешим, не будем вам мешать.

– Марк! Марк, погоди. Марк, Иосиф, Виктор, подождите. Я вас ведь всех так редко вижу! Вы непременно должны познакомиться. Так. Марк – будущий великий дирижер. Винс, он Гершвина с ребятами так выдаёт, закачаешься! Винс… Виктор – настоящий моряк, старший помощник, только что из Гамбурга. Марк, Марк, подборка Гайдна – помнишь? Это Винс привёз, я просил.

Иосиф поднял глаза. Марк заулыбался.

– Так это же шикарно, ребята! Вы очень нас тогда выручили. Слушай, Фима, я не знал, что… Слушай, классно.

– Да, а ещё Винс… Винс, можно показать?

– Валяй.

– Смотрите, – Фимка подвинул гостям толстый квадратный пакет, приоткрыл и, как опытный шулер, сдвинул наискось конверты.

– Ого! Погоди… Так это ж… Новьё, Иосиф, смотри!

Иосиф покосился на пластинки, вежливо улыбнулся и опять собрался раствориться в пространстве, но поймал внимательный взгляд Яктыка, как-то весь напрягся, подумал и вдруг улыбнулся.

– Извините, ребята, я немножко устал. Целый день на ногах, да. Утром на «Московский», а потом целый день…

– Вам нравится Ленинград? – крайне вежливо осведомился у него Винс.

– Ленинград? Ну… Я же… Да, конечно. Вообще-то я здесь жил… Живу.

– А. Просто мне показалось, что вы приезжий. Или из дальней командировки.

– Командировки? Так заметно, да? Что из командировки? Да, можно сказать и так.

– Ну, из дальней поездки. Турист по-другому рассматривает всё вокруг.

Иосиф посмотрел на Марка и Фимку, горячо обсуждавших какую-то музыкальную тарабарщину, потом опять вцепился в Винса взглядом.

– А как смотрит турист? И как смотрит тот, кого долго не было?

– Хм… Турист скользит, выцепливает глазами, оценивает, примеривается, сравнивает. А вернувшийся – узнаёт и вспоминает. Разный ритм мысли, разный рисунок выражений лица.

– А вы психологией увлекаетесь, да? – Иосифу крайне не понравился Виктор.

– Нет, что вы, Иосиф. Старший помощник должен разбираться в людях не хуже капитана. Корабль – это прежде всего люди, а потом уже железо. Железо движется людьми, – Виктору крайне не понравился Иосиф.

– «Железо движется людьми»… Хорошо сказано. А вы давно из Гамбурга?

– День как пришли. Вот, Фимку вытащил. Фимка велик. Будет великим. Да-да, Фимка, ты не отвлекайся. Давай-давай, старик.

– Марк, Ося, – Фимка вдруг решил очнуться. – Да что же я? Погодите, сейчас! Я закажу!

И не успели его остановить, как Фимка вскочил и крупной рысью двинул на розыски хоть какой-нибудь официантки. Он двигался нескладно, длинными шагами, размахивая руками, чуть подпрыгивая на носках. Радость заполняла его душу. «Винс, Марк… Такие ребята!»

Марк поставил пакет себе на колени, стал внимательно перебирать конверты, прищурившись и что-то неслышно бормоча под нос.

– А вы чем занимаетесь, Иосиф? – Яктык снова закурил, предложил Иосифу.

Тот взял сигарету.

– «Кэмел»?.. Чем занимаюсь?

– Иосиф – поэт, – Марк бросил в Яктыка внимательный быстрый взгляд. – Удивительный поэт.

– Поэт? Так вы с Богом разговариваете?

– П-почему вы так решили? – Иосиф чуть поперхнулся и положил ладони на скатерть.

– Если поэт удивительный, то от Бога, – невозмутимо ответил Винс. Он первым нанёс удар и делал вид, что не замечает напряжённого взгляда Иосифа. – Поэт должен быть от Бога. Ну или от чёрта. Как ещё людей удивить? А зачем другие поэты нужны?

– Тоже верно. А вы же… Раз старший помощник, значит, проверенный кадр. Все о Боге да о Боге. Как вам с такими мыслями?

– С какими? – Яктык прищурился. Иосиф тоже умел бить словами в дыхалку. – Чего я должен бояться? Бояться быть там одним, здесь другим?

– Ну, это вы сказали.

– Не боюсь. Чего мне бояться, кроме моря?

– Остаться на берегу, да?

– Не знаю. Честно, не знаю.

– Вот смотрите, мы ведь все чего-то в этой жизни недопонимаем. Марк, помнишь, ты мне книжку того поляка давал?

– Косидовского?

– Да-да. Знаете, только вышла. «Библейские сказания». Я после неё Библию опять перечитал. Так уж получилось, что у меня невольно появилось дополнительное время, да. – Иосиф чуть улыбнулся, а глаза остались печальными. – Так вот. Представляете себе – древний Вавилон. Только это для нас он древний, а для лунопоклонника Фарраха и его арамейского племени он был современный.

Колоссальный город, над которым возвышаются зиккураты. Для пастухов это были небоскрёбы нашего времени. Там жрецы разговаривали с неумолимыми богами. Там всегда горел огонь костров, там вершились судьбы несчастных, приносились жертвы. Человеческие жертвы. У подножия зиккуратов копошился чудовищный людской муравейник, в котором евреи пастухи могли потеряться, как кусочек соли в людском океане. Метафизика растворения, а им же не хотелось раствориться, да?

А потом, много позже, в Ветхом Завете описано, как Иаков на горе боролся с Яхве. И говорил потом про гору: «Это – лестница на небо». Почему гора – «лестница на небо»? А потому что евреи забыли, что «Вавилон» означает «лестница на небо», но помнили об ужасе, что на каких-то вершинах всегда горел свет и творилось зло.

– Иосиф, ты к чему это? – Марк оторвался от пакета с пластинками.

– А к тому, Марк, что путь евреев был дорогой от старых богов – к истинному богу – да? – Иосиф оживился, его несколько монотонная речь, наполненная детскими и одновременно снисходительными интонациями умника, раззадоривала и раздражала Яктыка донельзя. – Это путь всех людей.

– Так что же, получается, сорок лет по пустыне водили евреев, чтобы забыли они свой плен? Забыли египетское комфортное рабство, чтобы снова строить еврейское царство именем настоящего бога?

– Получается, так. Они забыли Египет – и Моисей вывел их, Марк. Понимали они или недопонимали – вот вопрос, да?

– Бросьте. Получается, что можно взять людей… – Винс пристально разглядывал так спокойно улыбавшегося Марка, задумчивого Иосифа, так умно рассуждавшего вслух, легко и просто, но на грани понимания. И эта простота рассуждений, лёгкость, с которой гости жонглировали такими сложными, такими мучительными, такими бессонными ночами откровенными мыслями и сокровенными смыслами, заставила Яктыка броситься, словно в бой. – Ну, хотя бы нас с вами. Вернее, нас, родившихся перед войной или сразу после войны, потом поводить лет сорок – и будет другая страна, которая забудет войну, будет помнить только что-то такое парадно-непонятное?

Марк посмотрел на Иосифа, Иосиф на Марка, и оба глянули на Яктыка, словно плечами пожали. Можно было ничего не говорить, всё было понятно без слов.

– Виктор, вы коммунист, да? – осведомился Иосиф опять монотонно-буднично, ставя в разговоре какую-то очень простую галочку.

– Да, – усмехнулся Яктык. – Я – коммунист, моряк, старший помощник сухогруза «Медногорск», гражданин Советского Союза, русский, холост, тридцати лет от роду. Вам всю биографию выложить?

– Нет. Пожалуй, достаточно.

– Пожалуй? Достаточно? – Виктор долгожданно, с наслаждением завёлся. Как ему не хватало вот этого впрыска злости в кровь! – Почему достаточно? Вы тут библейские темы закрутили, будто вы на вершине этой самой своей горы и знаете путь. Вы приходите, спрашиваете, кто я, что я – да в конце концов! А если я сам не знаю – кто я и что я?! Да почему, чтобы понять человека, надо сначала ярлычок или бирочку приклеить? Так проще понимать?! В море и коммунисты и беспартийные тонут одинаково. А вам, Иосиф, всего достаточно? Вам достаточно говорить с Богом – там, у себя на вершине горы? Достаточно жить – просто так жить – без Марии? А ведь у каждого Иосифа должна быть Мария! Слышите, поэт?!

Иосиф вскочил, будто ужаленный. Грохот упавшего стула заставил публику прервать пищеварительное жужжание.

– Фима, твой друг устал, – Марк быстро поднялся навстречу подбежавшему на шум Фиме. Рядом стоял бледный Иосиф. Его губы кривились то ли от смеха, то ли от плача.

– Ребята! Как же так? Я же там на кухне поставил всех на уши, сейчас всё принесут быстро. Марк! Винс?! Да вы что?!

– Стоп машина, Фима. Стоп. Всё нормально. Мы поговорили о библейско-партийных делах. Я устал. Устал я, Фима. И вас прошу извинить, ребята! – Виктор сидел за столом, выпрямившись, как фараон, и смотрел на трёх парней перед ним, ощутимо дрожа. Его просто колотило. – Прошу прощения. Фима, останься, пожалуйста.

– Ну куда? Ося, нас в «Сайгон» звали вроде? – Марк вроде бы как и не нарочно повернулся к Виктору спиной, показывая, что всё, разговор с хамом закончен.

– Нет. Не пойду. Ты же знаешь… Там все такие – гении. Куда уж мне? – Иосиф вдруг будто взорвался изнутри, резко шагнул вперед, наклонился к Яктыку, заглянул в глаза. – Как ты говоришь, моряк, «у каждого Иосифа должна быть Мария»? Так ты говоришь?!

Яктык спокойно встретил горящие глаза Иосифа. Долгий-долгий взгляд.

– Пошли, Марк. Пошли. До свидания, Фима. Пока.

Фимка растерянно смотрел им вслед. Потом сел за столик.

– Винс, ради бога, что здесь произошло? Что случилось?

– Ничего, Фима. Ничего не случилось. Абсолютно всё в порядке. Не сошлись мыслями. Он психанул, я психанул. Бывает. Тоже мне, умники. Психованный твой дружок. Салага, который без Марии.

– Витя! Витя! Да ты хоть знаешь, что с ним случилось?

– И знать не хочу! Мне совершенно наплевать сейчас на поэтов, физиков, лириков, на их всех, понимаешь, Фимка! Мне плевать на их баб, на их любовь, на их умные книжки и всё, что они там себе понапридумывали!

– Витя, да что с тобой?!

– Не знаю, Фимка. Не знаю… Мне… Не спрашивай.

И не успел Фима Зильберштейн грустно покачать головой, как услышал чёткий шёпот Винса:

– Фима, атас. Не оборачивайся. Сейчас будешь говорить всё так же, как и я. У нас неожиданные гости. Не оборачивайся, кушай.

И – громко, уверенно, жизнерадостно:

– Ещё коньячку, Ефим Самуилович?

4

– Привет, Винс!

Незнакомый приторно-дребезжащий мужской голос за спиной. Фима на мгновение оторвался от своего антрекота, будто надеясь увидеть отражение гостя в глазах Яктыка, и оторопел. Перед ним сидел самый образцовый старпом самого образцового сухогруза. В меру расторопный, в меру туповатый. Радующийся жизни мужчина тридцати лет от роду улыбался приветливо, подливая коньяк в рюмку Фимы. И смотрел на нового гостя спокойно, уверенно, с вежливой улыбкой строителя коммунизма.

Фима просёк, что сидеть камнем нельзя, и обернулся.

Высокий, какой-то странно дёрганно-похмельный тип с повадками недоощипанной вороны, явно совершенно случайно заблудившийся на пятом этаже «Европейской», напряжённо смотрел на Винса, протягивая руку.

Музыкант Фима, внутренне зацикленный на красоте рук, мужских и женских, детских, стариковских, поразился болезненности этого движения. Эта большая белая дрожащая рука не была похожа ни на натруженную лапу рабочего с выделявшимися костяшками, ни на анемичную руку служащего, она не обладала скоростью спортсмена. Это была самая обычная, грязная, потерявшая силу рука давно и глухо спившегося человека, но в то же время Фима мог поклясться, что она, казалось, вопила, кричала, дрожала от зажатого напряжения, неуловимо корчилась от фальшивости жеста, будто и не обычная, раскрытая ладонь, а самая натуральная несостоявшаяся фига.

– Мы знакомы? Фима? – уверенный баритон образцового старшего помощника отразился от студенистой фигуры «человека-птицы». – Фима, это к тебе?

– Н-нет. Здравствуйте. Вы к нам?

– Да как же, Винс? Винс, да ты что? Это ж я.

Фима физически ощутил, как высокий мучается, выговаривая такие простые слова. В потёртом длинном плаще, когда-то очень модном, теперь чуть выцветшем, незнакомец вёл себя непонятно – вроде бы и улыбался, но только губами. Вроде пьяный, но от него не несло перегаром, только дрожал, будто навечно промёрз – до костей, так что в жилах иней.

– Вы ошиблись. Бывает. Мы не знакомы.

Тип уронил руку, словно она была ему непомерно тяжелой.

– Извините, мужики. Обознался, – дёрганный странно-жалко улыбнулся. Закисшие, лихорадочные глаза же остались внимательными и печальными, словно оптика камеры. – Покорнейше прошу извинить. Покорнейше.

– А что такое? – опять встрял Винс. – Вы кого-то ищете? Может, мы чем-то можем помочь?

Фима глянул на него и поразился: Винс держал вилку в правой руке, нож в левой, медленно, напоказ дурковато прожёвывая листочек петрушки. (Фимка прекрасно помнил, как Винс чуть не убил его пять лет назад, когда Фима случайно взял нож в левую руку, как терпеливо объяснял, что и как брать на столе. Это был их первый вечер в «Европе». Винс тогда шиковал и танцевал весь вечер.)

– Нет-нет. Уже никого не ищу. Мужики… Мужики, может… Ну, это… Болит. Мучаюсь. Я, вы понимаете, вот.

– Тебе рубля хватит, мужик?

– Рубля? Ну… Хоть рублик, да-да, мужики. Мужики, помогите.

– Фима, дай ему червонец. Дай.

Фима раскрыл было рот, но передумал, пошарил по карманам и протянул ханурику красную бумажку.

– Вот! Вот спасибо! Мужики! Спасибо, мужики! Огромнейшее! – он бормотал громко, несвязно, мусолил бумажку большими грязными пальцами.

Шумная, разнаряженная публика за соседними столиками, брезгливо следившая за возможным скандалом, снова вернулась к своему веселью. Это были красивые молодые люди и очень-очень привлекательные девушки, уверенные в себе (в своих папах-мамах-дядях-тётях), в своём происхождении, положении и будущем. На их фоне дрожащий, спившийся мужик выглядел сущим оскорблением, был явно лишним и… да чёрт с ним, много чести ханурику.

Высокий медленно развернулся, уже было двинулся первым шагом, но Фимка опять услышал неуловимое, очень быстрое, как блеск ножа:

– Спасибо, Винс.

Человек-птица медленно удалялся, ещё что-то бормоча. Люди с омерзением отодвигались, не желая запачкаться даже о воздух, его окружавший. Он заискивающе кланялся шарахавшимся людям, улыбался торопливо, жалко, судорожно радуясь свалившемуся счастью. Подоспевший официант брезгливо вывел его. Слов не было слышно – прогнусавил первые такты сакс, и джаз врезал Чабби Чеккера.

Красиво одетые высокие молодые люди, явно баскетболисты, пригласили своих очаровательных спутниц – и затвистовали. «Крыша» жила красиво.

Фимка повернулся.

В глазах Яктыка блестели слёзы. Он был бледен до трупной желтизны.

– Яктык! Яктык, что?! Т-ты что?!

Яктык затянулся, выдохнул дым, сиреневым облаком потёкший по скатерти. Улыбнулся весело, так чтобы всем было ясно, какой он славный парень, наклонился к Фимке и тихо сказал:

– Фимка, это был Ник. Он два раза спас мне жизнь. Я только что его предал.

– П-п-погоди. Это… Это тот самый?

– Да. Не ори. Наш стрелок Ник. Ты ничего не заметил, добрый Фима Зильберштейн?

– Он же не пьяный. Странный к-какой-то. Сп-пился?

– Ник второй год сидит на героине. Слыхал о таком наркотике? Он второй год сдаёт всех, кого знал. Ты видел тех двоих?

– К-кого? О чём ты?

– Ты дурак, Фимка. Ты видел, как двоих за соседний столик посадили? Рядом с нами сидели.

– Д-да. П-пог-годи… Ты хочешь…

– Видел, как они танцевать пошли? А видел, как они сразу за Ником вышли? Вот то-то и оно-то, Фима. Чего ты побледнел так, Ефим Самуилович? Чегой-то с вами такое приключилось вдруг, сэр? Да Фимка, дружище, что ты вообще видишь в этой жизни?! Ты хотел узнать, как вычислить стукача у себя?

Так это же просто.

5

– Запоминай, Фима.

Ты дома возьмёшь лист бумаги, напишешь всех в столбик – даже девушку свою запишешь. Что смотришь? Да, Фима. Даже. А сверху напишешь какую-то мульку. Например, что ты хочешь что-то такое устроить, ну… ты понял, придумаешь. А потом против каждого имени напишешь свой день. Например, Марк Батькович – вторник, 15 ноября. Иван Исаакович, среда, 16 ноября. И так всех. А потом – выучишь всё это наизусть. Так наизусть, как мама тебя не просила выучить никогда. И каждому – каждому, Фимка, так, между делом, в буфете, в сортире или в лифте – сболтнёшь эту дату. Просёк? А потом – потом будь готов, как пионер. И смотри по календарю – когда тебя позовут поговорить. Твой руководитель. Или позовут к директору. Или в райком. Позовут, Фимка. Только ты скажешь, что это глупости, что ты разучиваешь кантату, которую хочешь подарить публике.

Или наоборот можно – десять, двадцать, да хоть сто историй – и каждую расскажи только одному человеку. Не перепутай только, кому что сказал. Понимаешь, почему наизусть заучивать надо? Ну, да такое дело само запоминается. Мало не покажется никому таким делом заниматься.

– Да. Только…

– Никаких только, Фима. Никаких. Но только не проси меня потом утешать – когда узнаешь, кто. Может, порадуешься. А может… Может, и нет.

Ты что же, думаешь, люди предают потому, что они злые? Со зла продают своих? Потому что нагадить хотят? Это всё мелочи и следствия, Фима. Люди предают потому, что слабые. Потому что живут в одиночестве. Без любви. Это совсем другой вопрос – почему они без любви, почему одинокие. Может, для себя много хотят, распугивают людей, может, любить не умеют, боятся, ссут в галошу. Может, просто завидуют тем, у кого есть то, чего у них нет. Вряд ли можно завидовать большим деньгам. Вот большому труду много желающих позавидовать? Ага, сейчас. Если бы всё так было просто. Нет. Всегда и всюду люди завидовали тем, у кого любовь есть. Понимаешь? Неважно, какая любовь. Вот человек может быть влюблённым в свою работу, в море, в свои картины, в свои мечты, в своих женщин, если повезёт, в одну свою женщину. Он может любить своих детей, понимаешь. А у кого не хватает этого всего? Или части какой? Понимаешь? Мы же не роботы какие – встал и пошёл-пошёл эту жизнь жить.

Вот ты, дудочник, ты же думаешь свой оркестр собрать. Да-да, что ты крутишься, Фима Зильберштейн? Я же слышал, как ты этого Марка представлял. Ну и что? Разве плохо? Соберёшь ты свой оркестр, будешь дудеть, жизни радоваться. Тебя же счастье захватит всего, если даже сразу ни-че-го-шеньки не получится. Так? То-то. Только и киваешь головой, Фимка. А вот мне – мне, скажи, чего мне хотеть? Не знаю. Ох, не знаю.

Ну, возьму я, сойду с борта, пройду по Сундсваллю. Позвоню в дверь, скажу: «Здравствуй, нелюбимая-любимая моя Магда, принимай дорогого гостя». Ага, сейчас. Нужен я ей, как зайцу стоп-сигнал. «Широка постель моя большая, много в ней подушек-простыней, приходи ко мне, моя родная, будем делать маленьких детей». Помнишь? Так? А двух пацанов – куда? А её мужа-пидора – куда? А её всё родное – у неё же, наверное, да нет, точно же – мама-папа есть, с ними как? Да у каждого человека, как в трюме, полным-полно своего груза, как за каждым кораблём свой белый след по чёрным волнам. И что ты думаешь, перечеркнёт она свою жизнь ради советского моряка? «Здравствуй, милая моя, я тебе заждалси…» Ага, сейчас. Даже бросит она всё – что я, корабли буду водить? Пластинками торговать? Мне что же, в дворники идти? Посудомойкой? Не в том дело, Фимка, что работы боюсь, ты же знаешь, как мы жили, Фимка, ты же сам всё видел, нет. А в том, что не хочу я бездельником быть, содержанкой в штанах!

А больше всего не хочу, чтобы она вынуждена была… Чтобы сказала она, чтобы должна была сказать, что не любит меня. Зачем мне делать так, чтобы ей меня пришлось предавать? Ей же я нужен – но не с ней, понимаешь? А вот такой, как из фильма. Видишь, опять о предательстве говорим, Фимка. Опять. Да что ж это такое, скажи мне, что людям всё время надо предавать?! Почему? Ну что, всё для себя, что ли? Да нет же. Потому что хочется чего-то такого, что хотеться не должно? Ведь не должно хотеться, так? Как нас учили: «От каждого по способностям, каждому по труду»? Так? А потом – по потребностям? И что же – все потребности враз! Сразу – станут маленькими. А если тебе нужен будет сакс из чистого золота? Нехеровая потребность? Да не маши ты рукой, не дёргайся, никого нет рядом, я секу за обстановкой. Знаешь, какой радар у меня на слушателей? Страшное дело, Фима.

Так как же получается – надо меньше желать? Меньше хотеть, меньше любить? Да? А ведь тут-то есть самая большая засада, Фимка. Ты захочешь любить дуру? А некрасивую? А просто – суку последнюю? А они – девчонки – тоже должны будут любить тех, кого не хотят? А работать – тоже все будут одинаково? Что-то не верится мне.

– П-п-погоди, Винс… Да как же так? И здесь никак – и там. Так как же? Где же ты найдешь такое – чтобы ответ тебе был?

– А ты думал, мало я, что ли, ночей в море не спал? В море – ого, сколько думается, Фимка. Знаешь, везде и всюду одно и то же. Работа, работа, работа. Жизнь. Проснулся, очнулся, встал, поссал, поел, пошёл. Вон, как эти твои евреи про зиккураты говорили, не слышал? Было же всё. А мы муравьями суетимся, всё время чего-то хотим. Ох, Фимка, хорошо быть дураком, да чтоб рефлексы простые – схватил, сожрал, порадовался, посрал. А есть же люди, которые только так в душу насрать любят. Тоже ведь – пролезть, порадоваться – и насрать…

– Ох, Витя-Витя… – Фимка печально смотрел на свои руки, старался не зацепиться глазами за глаза Винса. – Что-то ты устал. Нельзя так. Нельзя. Ты же всё время… Ну если уж ты, то что ж тогда мне? Я думал, посмотрю, как ты, да и сам… Двину – туда. А ты такие вещи говоришь.

– Какие вещи, Фима? Ты ж пойми, чепушило, у меня своя жизнь, у тебя своя. Думаешь, у тебя своих афиш не будет? Будут. Будешь ты всемирно известным джазменом. Ох, Фимка-Фимка, да я ещё по радио услышу тебя. А ты сыграешь что-нибудь наше. А я уже буду старой такой галошей, услышу твой концерт на би-би-си – и станцую тихонько… О! Гляди, Алёшка идет!

Фимка оглянулся, увидел Алёшку и Зосю, стоявших у входа в зал. На Алёшке был тёмно-вишнёвый джемпер, воротник новой рубашки чуть отставал от худой шеи, он чуть улыбался, выискивая глазами двоюродного брата и Фиму, и очень как-то бережно обнимал за плечи Зоську, весело прищёлкивавшую пальцами в такт разухабистому твисту. Фимка опять фирменно замахал руками, Алёшка блеснул широкой улыбкой, глазами показал Зоське, куда смотреть.

Зося увидела Фимку, засмеялась так счастливо, так радостно, так ведьмацки, как только рыжие девчонки смеяться могут, что у Яктыка защемило сердце.

Он смотрел, как его брат ведёт свою девушку к ним сквозь грохочущую музыку и веселых людей, а сам… А сам смотрел на её ступни в белых лодочках, тонкие щиколотки, упругое тело, высокую, подрагивавшую при каждом шаге грудь, ямочки на щеках, такие рыжие волосы и горящие глаза. И подумал Як-тык, старший старпом Винс, что сейчас, в эту самую секунду, со всей определённостью и беспощадностью момента, что он всё сломает, перечеркнёт, выбросит и разрушит в своей жизни, что он постарел, поглупел и потерял радость молодости, что он много раз лгал и ещё лгать будет, что в море уйдёт опять и будет возвращаться снова и снова, что будет он жить долго, жить всяко, что будет он встречать разных женщин, говорить им разные речи, что он поседеет окончательно, что всё будет потом, что он безнадёжно влюбится в эти рыжие волосы, в эти зелёные глаза, всё будет потом, но сначала, сначала именно в это дыхание, с этим стуком сердца, с этой подлянкой судьбы он отложит сигарету, встанет и протянет этим красивым ребятам руку – и предаст брата своего:

– Ну, здравствуй, брат.

Глава 4

Хороший мальчик из хорошей семьи

1

«Приходить сюда – глупость, явная ошибка, Сашка. Другого решения-то нет. И не предвидится. Значит, так: слышу шаги, дверь открывается, главное, не вздрогнуть, не испугаться, включить чертей в глазах – и улыбку. Да, улыбку, слышишь, Сашка, улыбку, она не сможет закрыть дверь, закрыться в себе. Никогда не могла и сейчас не сможет. Ада-Ада, «помнишь, как ты меня ласкала? И слёз сдержать нет сил», где же ты была, Ада?

Может, рвануть отсюда? Чёрт, как сердце прихватывает. Хорош гусь – пятый этаж, а сердце уже глотку выдавливает вверх, разбухло, тарахтит, срань Господня… вот же, будто пытается накачать сдувшийся аэростат. Только вот нету ни водорода, ни гелия, так, пыхтит на остатках. Ада тоже хороша – забралась на такую верхотуру. Самый центр, куда там. Адка всегда была центровой девушкой. «С Невского ни ногой!» – так она говорила перед войной, кажется?

Ну-ну. Сейчас. Погоди, отдышись, ты, дряхлый кусок мяса. Дал же боженька такое глупое сердце. Да уймись ты, треклятое! Ты же её видел, Сашка, что же ты себе выдумал? Тоже мне, выискался Финн: «Герой, я не люблю тебя!» Помнишь, как она смеялась – твоя Фаина – там, на парапете? А потом – потом – бледные губы, призрак в белой ночи, серый свет, бледный цвет, скатерть вместо одеяла и её шоколадные соски в пупырышках озноба. И вскрик. И слёзы. И царапины на спине. Ты гордился этими царапинами, да, Сашка? Ещё бы – Ада! Ногти в спину – и пятками, пятками по спине – «Ещё! Ещё! Ну же, ты же сильный, ты же мой зверь, давай же, ну же!»

Никто тебя так не пришпоривал, как твоя Аддет, никто так губы не кусал. Ты это запомнил.

А помнишь, Сашка, как ты чуть не обделался, когда она прыгнула на подоконник – голая, злая – и хохотала, пощёчины слов бросала, что всё жене расскажет, а ты разрывался надвое – одна часть бежать хотела, другая – ноги её целовать, ножки твоей ведьмачки Аддет?

И это помнишь?

Всё ты помнишь, дурак. Всё. Память, глупая память, откуда ни возьмись, взяла за горло – помнишь, когда? Помнишь, три месяца назад, на Новый год в Доме учёных – стоял, челюстью двигал, губами дрожал, – а она кивнула вскользь и не понять, узнала ли, и прошла дальше. А ты думал, что за чудо, сослепу почудилось, что ли, что застыла она, возраст не потеряла. Так? Так, ты, старый пень, всё мало тебе?

Ты же Зине клялся тогда, ты сам себе верил, своей страшной клятве поверил, малодушно, получается, поверил – ан нет, потянуло тебя туже всех верёвок. Так? Ну, что сипишь гармошкой, дурак старый? Что, не «козу» с кирпичами поднимать? А сейчас ты, Санька, ту бы «козу» и с места не сдвинул. Был бы тебе Кустанай…

Ну что, дошёл? До ручки дошёл? Ох, «спи, моё бедное сердце, наша любовь – это тайна…»

Александр Васильевич Князев, профессор Ленинградского технологического, был одет по полному параду – великоватый синий костюм, ещё в Москве для лауреатства шитый, был вычищен, стариковская шея была аккуратно выбрита, лишь торчала из широкого ворота перелицованной сорочки. Даже булавку в узел галстучный воткнул (подарок Ханса Кристерферсона, они тогда на симпозиуме здорово подружились с этим бородатым шведом). Бог с этой булавкой, туфли были новые, будь они неладны! Натёрли старые ноги, привыкшие к стареньким, разношенным, тем самым, ещё алма-атинским, что себе в тот самый первый день после запуска комплекса взял. Но то было в пятьдесят шестом, в марте, аккурат десять лет назад.

Мысли профессора прыгали, как кузнечики. «Сплошной хаос и броуновское движение. Если мысли так скачут, какое же давление в черепе должно быть?.. Неудачная шутка». Вообще, он не очень умел шутить, а тут такая шутка, такая штуковина приключалась, что только держись.

На пятом этаже, на широкой площадке, слишком театрально-торжественно освещённой последним оранжевым лучом поверх изломанной черты сизых крыш, наклонившись на перила, сипел сорванным дыханием старый профессор и ждал, когда невидимые пальцы перестанут сжимать вяло подрагивающее сердце. Площадка была чисто выметена, откуда-то пованивало кошачьим дерьмом и густым запахом какой-то жарёхи. Позабытая напрочь высокая дверь мозолила глаза своей неизменностью.

Князев вспомнил, как в чёрном ноябре 1938-го он стоял, лбом уткнувшись в эту дверь, кажется, вон прямо в тот густо закрашенный сучок, и смотрел на беспощадно белеющую бумажку с печатью, налепленную на притвор. Только потом он узнал, что взяли только Михаила, старшего брата Ады, язву, спорщика, запальчивого до пены на губах, даже внешне похожего на своего запрещённого кумира. Ада успела в Москву уехать. «Что, Сашка, всё между бабами мечешься? А что бы Зина сказала, если б могла? А ведь простила тебя. Помнишь тот вечер? Ещё бы не помнить. Зина сидела на кухне, потерянная, пустая, только записку рвала, а чернила уже сто раз на руки перешли, в конфетти изодрала простой тетрадный листок. И как он то письмо Аддет в плаще забыл? «Вот человек рассеянный с улицы Бассейной». Точно про него».

Две недели поздней осени высосали всё желание жить, застряли зимней пустотой меж рёбрами. Две недели такого холода, что внутри заиндевело всё. Он ночевал в лаборатории, Зина – дома, на диване. В пустой, набитой остывающим железом лаборатории, он лежал среди приборов, и чудилось ему, как Зина мимо шла – босыми ногами по полу. Так и запомнились – озябшие белые ноги на гладком цементе, будто по льду ступали… А потом, вроде бы случайно, встретил он Зину, стояли рядом на круглом мостике со сфинксами, глаза в глаза не смотрели. Сердца бились врозь. Солёная боль в глазах, во рту кровь, молоточки по вискам. Что сказать, когда сам всё поломал? А потом вместе, рядом, нечаянно дошли они до их дома и по темечку – слова её: «Ужинать будешь?» Грохнули те слова, в душе сорвались.

Простила. Но не забыла.

«Бог с тобой, Саша. Ну что стоишь, что плачешь, дурак? Сходи лучше за хлебом. Будем жить-поживать, добра наживать. Дай боже, если добра». Не умела Зина забывать, слишком гордая была. Он ссыпался по ступенькам, метнулся в булочную, прыгал через лужи, как мальчишка, даже думать не мог. А в арке двое, из ниоткуда: «Князев? Александр Васильевич?» – «Да».

И всё.

Больше не видел он жену.

Никогда.

Александр Васильевич оттолкнулся задом от перил, качнулся, сделал три знакомых шага, не глядя, не примериваясь, постучал в дверь костяшками, старинным, забытым стуком: «Та-тататта-та-та». Не позвонил, а постучал. И ещё раз: «Та-тататта-та-та».

За дверью послышалось какое-то движение, вроде шаги. Он прислушался и понял, что ему показалось. Это кровь в ушах. Наверно. Нет, точно. Сердце дрожало, прислушивалось тоже, сжало какую-то толику крови и не отпускало. Он сжал губы, больше было терпеть невозможно. То ли постучать ещё, то ли, так и быть, развернуться и уйти.

Тихо.

Он развернулся спиной к двери. Сунул руки в карманы плаща, нахохлился, лицо сжалось в непроницаемую маску. Надо идти. Пора.

И только тело чуть переместилось, только шаркнула нога, как сзади дохнуло тёплым воздухом, кофейным духом, дверь беззвучно приоткрылась, потом открылась широко, будто сквозняком. Он, не оборачиваясь, ждал. Будто боялся выстрел в спину получить.

– Заходи, Саша.

2

Беды и несчастья переполнили комнату 333 мужского общежития Ленинградской техноложки начиная с 13 марта 1966 года. Эти напасти и несчастья имели матрёшечные свойства – у каждого обитателя «трёх троек» была своя беда плюс ещё одна большая на всех.

Кирилл Давыдов, Давид, сидел на своей койке, пощипывал струны гитары и всей небритостью своей хмурился в дальний угол, где, уткнувшись лицом в подушку, тяжело дышал Сашка Васильков. В центре комнаты поскрипывал кульманом Алёшка Филиппов, тоже весьма безрадостного вида.

Кирилл «Давид» Давыдов

…С того проклятого понедельника, когда Томка Войкова рассказала ему об аборте, он успел проклясть себя вдоль и поперек. И что можно было сказать-то? Томка стояла на прокопчённой площадке пожарной лестницы, новая, чужая, слишком спокойная, похудевшая, просветлённая и какая-то… Он так и не понял – какая. Но было от чего поёжиться. Вот, слово нужное – холодная была. Нет, не в смысле «тридцать шесть и шесть». Нет. Просто будто в ней машина Стирлинга была встроена, тепло высасывала. Курила Тамара уже привычно, хотя только-только выучилась. И рассказывала, слова тихие говорила, а он стоял с опущенной головой, механически стряхивал пепел с погасшей сигареты и слушал свою казнь.

Слушал, как на зимних каникулах слишком памятливая о своих девичьих делах Томкина мать углядела что-то эдакое в лице отличницы своей и устроила строго воспитываемой взрослой доче настоящую Хиросиму: «Ты, сучка, ещё мне в подоле принеси!» Пока охрипшая, оглушённая, жалкая Томка приходила в себя после укусов маминых пощёчин, матушка деловито крутила диск телефона, просто и спокойно «подключала к проблеме» лучших череповецких врачей.

Слушал, как Тома удрала из дому в чём была, взяла у одноклассницы деньги, приехала на перекладных в Ленинград и всё терпела и ждала только одного – спрятаться, закрыться, затаиться на его груди, чтобы снова его горячие ладони по затылку, чтобы только услышать: «Не плачь, котёнок!» Как же она любила эти его слова! Её никогда не называли котёнком, она была рослой девочкой, довольно сильной физически, кто ж котёнком назовет? А он назвал. Он – назвал! Называл… И ещё была она в жизни закрытой, а в любви доверчивой – ведь полюбила она, за это же не бьют, любовь – ведь это здорово, правда?

«За любовь ведь не бьют, да, Кирилл?»

Она знала, что любовь – это здорово, нет, честное слово, это ведь правда. Когда такой парень, как Кирилл, лучший парень на потоке, берёт за руку, когда тихонько целует шею, так, что отступить нельзя, всё так щекотно, так горячо от его дыхания, его рука скользит по её спине, сильные пальцы тихо-тихо пробегают по каждой косточке, дразнят, щёлкают по застежке бюстгальтера, прямо через водолазку, потом крепко берут за плечи – и поцелуй – сильный, табачный, болезненно-жгучий, пьяный.

Мужской.

Настоящий.

«Люблю!»

Что одноклассники, что сосед Витька Свинцов? Всё забыто, всё снова – и по-новому. Потому что – впервые. Он же стал её мужчиной в той декабрьской предсессионной горячке, когда уже долбёжка в голову не лезла. Да какая долбёжка?! О чем вы? Когда его сильная грудь перед глазами, когда её грудь помнила каждый его укус, когда она сама – научилась, да-да, мама! научилась его кусать – и себя не бояться, вкус его покусанных в кровь губ перекатывать кончиком языка, стук сердца слушать?

«Разве можно любви бояться, Кирилл?»

А месяц назад, когда он прибежал на вокзал, в Череповец проводить, она ведь так ждала, верила, что придёт он провожать, так гордилась, что он пришёл так рано… Только поезд подали, он занёс её чемоданчик в душное, жаркое купе, потом выглянул в пустой коридор, никого ещё не было, засмеялся, как только он умел смеяться – победно и проказливо – и запер купе, задёрнул шторку… и зацеловал так, что она и думать не смела. Она только дрожала и губы кусала, боясь крикнуть; в безумные, сладкие обмороки упала, смотрела на его затылок, плечи, всем телом чувствовала его губы – и невыносимо, головокружительно, в пропасть срывалась – раз за разом! В щель шторок были видны тени проходивших людей, а она ни-чего не хотела знать, слышать, думать. И ведь она ему и не сказала о задержке, ведь сама толком ничего не поняла, думала, ещё подождёт, а вдруг, да мало ли что и вообще, не успела…

«Разве для любви выбирают время, Кирилл?»

А потом, рано утром, долго ловила сонные, похмельные такси, вымокла под дождём со снегом, наконец доехала до общаги, пробежала по сумрачно-гулкому коридору, уже пошатываясь после бессонной ночи, только хватало сил слёзы удержать, да так, чтобы ему поскорей выплакаться, толкнулась в прикрытую дверь комнаты и увидела своего Давида – пьяного, помятого, с Любкой Половой…

Стояла и смотрела, слушала его перегарный храп, рассматривала их перекособоченные фигуры и тихо умирала.

Вдруг Любка подняла лохматую голову с подушки, посмотрела спросонья мутно да лишь криво улыбнулась.

Пожалела.

Вот эту Любкину жалость и не перенесла Тома. Всё можно вытерпеть, но не такую жалость. Ну… и всё. Это уже потом, в тот понедельник, он что-то молол, трусил, пытался шутить, хорохорился, бледнел, пятнами шёл с лица, дрожал, вроде даже как-то объясниться старался. Себя, прежнего, в своих глазах спасал. А было поздно. Она уже не была прежней.

Не было уже смысла дёргаться. Всё было сделано. Только внутри холодно, липко и хлоркой по душе. И больно-больно…

Давид отложил постылую гитару, положил голову на колени и замер.

Непривычно чувствовать себя подонком в 20 лет…

Сашка «Сашок» Васильков

Сашка Васильков перестарался.

Не зная о том, что знать ему не следовало, он свято и искренне посчитал, что паскудная Любка нарочно рассорила Давида и Томку, и поклялся отомстить.

Удобный случай подвернулся как раз неделю назад.

В том достославном году студентов опять посылали на заводы, фабрики и верфи – с утра осваивать рабочие профессии, знакомиться с настоящим производством и приучаться к взаимодействию с передовым рабочим классом, а учиться в институте по вечерам.

Студиозусов техноложки («Технологический? Холодильные установки? А-а-а, холодильники? На мясокомбинат!») живо определили на рыбные и мясокомбинаты – всех, и аппаратчиков, и физиков без разбору.

В аудитории 221-«б», где собрали два курса – третий и второй – доцент Чарушкин, округлый, болезненно потный заика, медленно зачитывал списки на уже знакомый мясокомбинат № 3. Ребятам предстояло повкалывать на разделке туш (как раз точное занятие для неудержимых физиков), а девчатам – на фасовке напротив, через две конвейерных линии.

«Д-давыдов! Филиппов! В-в-варсания! Васильк-к-ков! Т-тут? П-первая с-см-мена! Д-добровская, К-климушкина, Войкова, П-полова! Т-т-тут? Где Полова? Где вы от-от-т-сутствовали, Любовь Степановна?» – Чарушкин поднял подслеповатые глаза.

Любка выгнулась кошкой, смачно расправила складки платья на тугой груди: «Хо-хо-хо, а я замуж вышла!»

«Замуж?! К-к-как замуж?! А с-сес-с-сия?!»

«Да досдам я, Валентин Сергеевич, досдам, шо вы, досдам ей-но!»

Доцент запнулся. Вчитался в листок. Одним отработанным кивком уронил очки со лба на нос. Опять посмотрел и совершенно ошарашенно спросил:

«Половая? Поло-вая?! П-почему?!»

Сгрудившаяся «камчатка» заржала.

«Так я ж за россиянина вышла, так и фамилию поменяла!» – преспокойно ответила бывшая Любка Полова, сменившая селянско-хлеборобскую фамилию Полова на правильную, столичную Половая.

«Х-хорош-шо, Люб-ба… Любовь… – у доцента явно что-то было не в порядке с логикой. – В п-п-первую очередь».

После этой реплики взвыли уже все два курса.

Один Саша Васильков не смеялся. Его обычно довольные и сытые глаза горели синим огнём ненасытного мщения.

И вот в позапрошлый понедельник, в урочный околополуденный час, в пропахшем кровью разделочном цеху ангел мести раскрыл свои крылья как раз над тем местом, где Сашка вызвался всю смену отрезать бараньи яйца. А что вы морщитесь? (Вегетарианцы могут пропустить страницу.) Кто-то же должен выполнять и эту непростую операцию.

Сашка долго стоял у лязгающей, пованивающей ужасом змеи конвейера и высматривал нужную тушу. Наконец он дождался, пока подвешенная на крюк, ещё сочащаяся горячей кровью самая большая туша подплывёт к нему, и одним движением острейшего лезвия вырезал здоровенное хозяйство. Вздохнул, взвесил в руке, затянутой в кольчужную перчатку, прицелился и изо всех неслабых сил забойщика-гандболиста швырнул «снаряд» в Любку.

Сложнейшая баллистическая задача была решена безукоризненно. Комок тёплого мяса посвистал по широкой дуге над двумя рядами конвейера, над первым рядом фасовщиц и вышел на боевой курс. Всё было учтено – вплоть до перемещения цели возле фасовочного стола. Кроме…

«Шмяк!» – с самым гнусным шлепком яйца залепили лицо Кати Сазоновой, ни с того ни с сего решившей показать ленивой Любке, как складывать куски ошейка. Сукровица и белёсая слизь брызнули во все стороны. Оглушённая Катя поперхнулась, стала отплёвываться всей этой мерзостью, ничего толком не соображая, потом протёрла глаза, оглянулась. И сквозь звон в ушах донеслись до неё неудержимый визг и хохот.

Любка облокотилась на железный стол и визжала, сжимая ноги, чтобы не описаться со смеху. К Катеньке бежала Зоська, ещё кто-то, хотели помочь, но Катя глянула напротив – а там, там, за покачивавшимися тушами стоял несчастный Сашка Васильков, который и не думал прятаться.

Свекольный гнев залил щёки Кати – какая подлость! Вот только вчера! Вчера она согласилась сходить на танцы с Сашкой, вот наконец уступила его увещеваниям, осадам, цветам и прочим эклерам – и! Господи, какая гадость! Вот! Она рассмотрела, что в неё попало, и её чуть не стошнило от запаха крови и… ну, этого самого. Новое платье пропало безвозвратно.

И Катенька рванулась к Сашке с самыми злыми намерениями.

А он ни бежать, ни плакать уже не мог – сшиб свою любовь на взлёте, Робин Гуд хренов.

Алёшка «Эл» Филиппов

В отличие от своих друзей, дохлыми собаками валявшихся на койках, Алёшка стойко переносил своё несчастье.

Стоя – ни сесть, ни лечь он не мог, временно лишившись такой возможности.

Надо ж такому было случиться, что как раз в то время, когда раскрасневшаяся Катенька Сазонова дотягивалась своим увесистым кулачком до глаза Сашки Василькова, в холодильной камере, что была на выходе конвейера, заканчивался ремонт аммиачных труб.

Конечно же, Алёшка удрал с липко-кровавого конвейера и крутился возле бригады сварщиков, стараясь не мешать, не мешкать, что-то подать-поднести. Короче, доводил до белого каления солидного и обстоятельного бригадира Германа Фёдоровича. Уважающий себя бригадир поначалу и так и сяк цыкал на тощего пацана в белом мясницком халате, но потом сжалился, стал сначала очень нехотя, потом всё более увлекаясь и распаляясь, растолковывать салаге премудрости сварочных работ и всё, что сам знал о холодильниках. По-своему, с рабочей, так сказать, точки зрения.

А это очень интересный момент.

Любой хороший инженер, если он, конечно, надеется называться инженером, прошёл через это чистилище – беседы с рабочими высокого разряда, «работягами», разбирающимися в тонкостях своей профессии до кончиков натруженных пальцев.

Десять институтских профессоров и сто лабораторных доцентов не упомянут на лекциях то, что расскажет добросовестный «работяга», руками перебравший холодильную систему, обматеривший конструктивные и технологические ошибки умников-конструкторов, перемудривших с компенсаторами и герметичными стыками, снабженцев, обеспечивших не тот сортамент и не совсем те электроды. И если такой монтажник или, что ещё ценнее, бригадир привели в чувство не одну систему, да ещё под надзором Сергея Ивановича, уважаемого заместителя главного инженера, то выдержать такой придирчивый экзамен неопытному студенту, ничего в руках, кроме карандаша «Кохинор» и логарифмической линейки не державшему, было весьма и весьма непросто.

Алёшка Филиппов, прошедший школу отцовой бригады, этот момент знал очень чётко, поэтому терпел подначки Германа Фёдоровича, старался «не стоять над душой», уважительно «выкал», приносил газировку из цехового автомата, помогал подносить трубы, уголки и швеллеры и очень осторожно всё расспрашивал. Его серые глаза горели восторгом любопытства. Вот поэтому грузный, усатый, похожий на моржа бригадир потихоньку отмяк и, чуть хвастливо распушив хвост самоуважения, сам, своими «музыкальными ручками» показывал, как торцевать трубы, как заусенец снимать, дугу зажигать да шов укладывать – вот так, чтобы с одного прохода, чтобы плотно, чуть пижонской змейкой, да чтобы без лишнего шлака. А потом, уже пустив мальчишку в свою компанию, бригада курила, расслабленно пускала дым кверху да тихонько травила о бабах, куда уж без этого – вон они, в кабинке в углу цехушки, как раз операторши компрессорной установки.

Если бабы рядом – даже труп взбодрится.

А эти «операторы» – Валя Завьялова да Галя Усова, две весёлые молодки, как кошки на сметану облизывались на мальчика в белом халате. А ведь были девчонки ладные, «кровь с молоком», на руку быстрые, на любовь горячие и всего на пару лет (ну хорошо, хорошо, на семь!) старше Алёшки. Хорошо они рассмотрели высокого блондина с губами бантиком, его белозубую улыбку, широкие плечи, мускулистые ноги и аккуратную попу в тугих джинсах. Как под халатом они всё это рассмотрели? На то женское зрение нужно. Видят же мужики своим зрением каждое подрагивание пышной груди или мягкой женской попы? Видят. Так у женщин зрение лучше, как ни втягивай пузо.

Перекур закончился. Опять сварщики пошли сверкать ручными молниями, вкусно запахло окалиной. Валька улучила момент и что-то такое стала мурлыкать присевшему рядом Алёшке. Он уши и развесил. Да и как не развесить – на женское внимание только придуманные книжные болтуны не реагируют. Заулыбался Алёшка, взял в ладони большую кружку крепкого чая, что Валька поднесла, стал прихлёбывать, глядя в её прижмуренные зелёные глаза. Так и смотрели они – она зелёным, он голубым светом. Такие молодые, такие ладные…

А дальше все случилось в одну секунду.

– Алёшка! – вбежавшая за помощью Зося наконец нашла своего Эла и одним взглядом сфотографировала Валькину руку на Алёшкином плече. – Алёша?!

Алёшка дёрнулся, увидел Зоськины круглые глаза, кружку с чаем поставил на бетонный пол, вскочил, запнулся за сварочный кабель, потерял равновесие, взмахнул руками, чуть не зашибив Вальку, и – шаг, два назад – и… плюхнулся задом на только что законченный сварной шов.

– А-а-ах! – запах палёного человечьего мяса по ноздрям. – А-а-а!

– Да твою ж мать! Пацан, ты что делаешь, чудило?! – бригадир добавил ещё что-то совсем уж невыносимое даже для привычных мужиков.

Вальку сквозняком высквозило, а Зоська, сверкнув глазами, выскочила вон. Так бывает, когда две женщины на одном любовном пятачке сходятся – как две рассерженные кошки разбегаются, фыркнув друг на друга.

Алёшка растерянно стоял, оглядывался, бледнел от страшной боли, смотрел вслед рассерженной Зоське, слушал еле различимый гром бригадира и жалел – Зоську, себя, свой сожжёный зад и только два дня надёванные дорогущие «штатовские» джинсы…

Следующие две недели Алёшка почти все дни стоял, на лекциях пытался на корточках сидеть или на «камчатке» на коленках стоял, прячась от лекторов, по ночам пытался кое-как спать на животе – одним словом, мучился. А ещё ж надо было как-то деньги заработать заново – вот и чертил Алёшка днями и ночами – начерталку за гривенник, курсовик за четвертную.

Вообще, Алёшка чертил просто великолепно. Никто так не видел все пересечения и проекции, как он, никто на целом курсе так лихо не держал рейсфедер. Он на третьем курсе даже дипломы делал «центровой» молодёжи. Ленинградские стильные мальчики и девочки жили красиво, папы-мамы в модную техноложку пристроили, чего ж волноваться из-за скучных лекций и бесконечных, задалбывающих чертежей?

Естественно, что за этими всеми халтурами некогда было особенно усердствовать, и Алёшка оброс «хвостами». Но это же были его проблемы, не так ли?

Вот и разобрались мы со всеми тремя несчастьями наших неразлучных друзей. Все трое как-то сразу, в одночасье лишились своих и не своих девушек, все прослыли мерзавцами. Всё женское ополчение трёх курсов техноложки заклеймило и прокляло их. Вообще, девчонки очень любят обижаться и растаптывать неплохих добряков – вовсе не подонков. Ведь легче обижаться на того, кто тебя терпит, и слаще лупить того, кто сам подставляется да сдачи не даёт? Ну что ж… И у слабого пола есть свои слабости.

Но вот четвёртое несчастье, случившееся с ребятами, и несчастьем назвать-то было нельзя. Это была беда нешуточная. Исключение из комсомола и вылет из института – это уже по-взрослому.

Это перекурить надо – внизу, в ночи.

И не сговариваясь, спустились они во двор – все три несчастья.

3

– Проходи, Саша, – повторила Ада, пропуская чуть замешкавшегося со своим плащом профессора.

Князев невольно залюбовался округло-плавным движением её приглашающей руки, нервическими пальцами, длинной шеей и упрямым лбом. Худоба была очень к лицу Аддет. А ведь он совсем забыл, насколько её кошачьи движения заводили его. Теперь же… Ох, нет-нет, господи! Нет… Он неожиданно для самого себя церемониально кивнул, вернее, поймал себя уже на полудвижении, спохватился его неуместности, дёрнулся, отчего всё вместе получилось довольно комично, будто телёнок боднул воздух.

Кашлянул, стараясь скрыть смущение, и прошёл по знакомому коридору, глянул вправо, в ту самую комнату. На том же столе, на белоснежной скатерти стоял новенький кофейник, распространявший чертовски вкусный аромат, щекотавший ноздри заядлого кофемана.

Аддет всегда любила баловать себя.

Он старательно забывал её всю жизнь.

…Ада Шнайдер была любимой младшей дочерью знаменитого товарища Берёзова, соратника будущих вождей, беспощадного буревестника и непримиримого трибуна. Сам Берёзов и обожаемая жена его, Раиса Семёновна, в одночасье сгорели от тифа в туркестанской агитпоездке, оставив сиротами семнадцатилетнего Мишу и восьмилетнюю Аду. Сирот растила их петроградская двоюродная тётка, Мария Моисеевна. Как и свою дочку Лилию, она не баловала племянников. Да и не очень-то это было возможно – в детях кипела кровь предыдущих поколений. Если Миша был весь в отца – Бориса Нафтуловича, то Адочка удалась нравом в бабушку Рахиль, о которой поговаривали, что в далекой Чите из-за неё стрелялся известный промышленник.

Со всей отцовой неукротимостью Миша Берёзов читал взапой всё, что мог найти, слушал всё, что говорилось на квартирных посиделках рано посидевших-поседевших победителей, «Капитал» знал, конечно, наизусть, а Троцкого просто боготворил. В двадцать седьмом году, уже двадцати лет от роду, ходил на демонстрацию оппозиции Сталину, при этом ухитрялся учиться на физическом факультете университета, пропадал в мастерских первых аэроклубов, радовался жизни, кружил голову решительным участницам театральных мистерий новой эры и готовился к большой судьбе.

Адочке, напротив, было наплевать на судьбу. Она сама судьбой крутила в водоворотах и геометрических иллюзиях революционных и не очень революционных искусств. Правдами и неправдами оказывался этот женский ребёнок то в «Бродячей собаке», где, дрожа от аллитераций ниспадающих лестницей строк, звенела она навстречу пьянящему ритму нового времени, то сквозь огромные витрины Невского рассматривала шаркавших «шимми» буржуев, то с помощью брата оказывалась за кулисами театров, дышала пылью декораций, вертелась под ногами и даже пару раз оказалась наверху пирамиды атлетов, яростно размахивая красными флажками навстречу грому аплодисментов комсомольского съезда.

Мишка Берёзов к своим двадцати пяти годам получил место в физической лаборатории, где среди занудных калибровок новеньких резисторов грезил превзойти славу безумного сербского гения электротехники. Ослепительно-чёрные молнии и идеальные аппараты лучевого воздействия на человеческий разум освещали Мишкины ночные фантазии. Бюрократов во френчах, предавших идеалы революции, он ненавидел столь же ярко и безошибочно, как ненавидел врагов молодой Республики.

Ада… Четырнадцатилетняя Ада напечатала свои первые стихотворения благодаря двоюродной сестре, Лилии Лебединской, вторым браком удачно вышедшей замуж за знаменитейшего детского писателя Матвея Лебединского. Ада росла, впитывала, вдыхала и заглатывала жизнь, округлялась грудками, стригла волосы накоротко, убеждала заслуженных военлётов показать вблизи ангела на шпиле Петропавловки, писала наэлектризованные стихи, танцевала на вечерах со знаменитыми полярниками, походя доводила до обмороков солидных литераторов, уверенных в своём искусстве совращения, и вела себя так магнетически-беспечно и победительно, что трепетали даже многоопытные писательские жёны.

У Мишки и Ады не было друзей-сверстников. Все их друзья – опекуны, учителя и наставники – были из мира победителей, живших по законам бивака, временной передышки перед новым мировым походом. Александр Васильевич Князев был, напротив, из ненужного, потерпевшего поражение мира. По-хорошему, шлёпнуть надо было гада, но очень уж он хитро устроился, всё в лабораториях, испытательных цехах и сверхсекретных эпроновских авантюрах. Особо талантливые подлецы всегда недоумевали по поводу его живучести, не подозревая, что у Князева никакой защиты-то и не было, кроме простого, как кремнёвый топор, факта – он был лучшим.

Всем памятен секретный, но от того знаменитейший случай, когда авиационные генералы, вернувшись из поездок, организованных любезными офицерами люфтваффе, потребовали превзойти кислородную аппаратуру, разработанную сумрачным германским гением. На большом, весьма истерическом совещании Александру Васильевичу была поставлена совершенно нереальная по срокам задача. Он пожал плечами и вынул из своего старомодно-пижонского саквояжа свёрток чертежей, дождавшийся своего времени. Бледные руководители авиационных КБ вытерли холодный пот и взвились орлами.

А дальше надо же было случиться такому несчастью – Князев и Адочка Шнайдер встретились.

В мае 1938 года, на шумном наградном вечере, среди кружащейся толпы молодых орденоносцев и прекрасных женщин, столкнулись двое – серьёзный физик-изобретатель и юное поэтическое дарование. Напрасно Зинаида Прокофьевна привыкла к мгновенным исчезновениям своего мужа; она сидела за красивым столом, любовалась танцующими, улыбалась комплиментам двух полковников и маститого литератора, даже непривычно рискованно шутила, шампанское чуть кружило голову и напоминало о надёжно забытой прелести жизни. А в тёмном институтском ЗИСе, освещённом лишь светом из высоких окон, привычно наплевав на всяческую осторожность и седины покровительствующего совратителя, Адочка Шнайдер до изнеможения целовала Князева, своего Сашу…

Ада вошла в комнату, поставила на стол две полупрозрачного фарфора чашки, придвинула Князеву вазочку с сушками, налила кофе. Не предложила сахар, ничего не спросила, не удивилась. Просто делала всё так, что немедленно становилось понятно – ничегошеньки она не забыла. Всё помнила. Все Сашины привычки. И конечно же, играла. Никто не умел так играть во внезапную игру взглядов, как Аддет.

– Так что же время? Ты мне так и не ответил тогда – есть время или нет, – Аддет мягко села напротив и тихонько улыбалась.

Она в точности воспроизвела начало того невинного разговора, стоившего Князеву половины его судьбы. Секунда, другая. Вдох-выдох, «поехали».

– Время? Время странная штука, Аддет. Его нет. Выдумка это все. Самообманка умных людей.

– Расскажи. Ты так тогда и не рассказал. Кричал много, а не рассказал.

– Дурак был. Думал, жизнь длинная.

– А оказалось?

– Оказалось, ещё длиннее. Вкусный кофе.

– Лучший в городе. Я поставила воду без газа – попробуй запивать каждый глоточек.

– Хвастунишка… Вот смотри – кофе. Вот он – есть. Вот он сейчас горячий. А вот я подул, кофе остыл. Что-то случилось. Началось и закончилось. А вот я опять подул. Опять началось и закончилось. Это жизнь. Мы привыкли эту протяжённость называть временем. Философы головы ломают, физики привычно раскладывают весь мир во времени. А его – времени этого – нет.

– Забавно. Ты и тогда так думал или сейчас на ходу импровизируешь, меня разыгрываешь?

– А думай, как знаешь, Ада. Мы, человеки, привыкли соразмерять всё с нашей жизнью, с тем, что происходит вокруг нас. Вокруг нас всё течёт, всё меняется, всё повторяется. Повторяется день и ночь, повторяется бег планет, вращение Галактики, биение сердец, повторяется распад атомов. Процессы. Просто разные процессы. Что-то началось и закончилось. А мы сравниваем свою жизнь с этими процессами. Ощущаем.

– Ну и что? Все уснут, а часы идут. Часы идут, а люди спят. Время течёт.

– Да не течёт оно! Где эта река? Люди придумали время, чтобы сравнивать свою жизнь с этим миром, который вечен в своём движении! Я взял и бросил ложку (Князев швырнул ложечку в коридор. Ада не повела бровью, только слушала – внимательно-внимательно. Какие же у неё сверлящие глаза! Карие, с искоркой, быстрые, как удар ножа) – ложка улетела. Моё сердце стукнуло два раза, пока длился полёт. А у мухи, вон той, что на окне, сердце ударилось сотню раз. Понимаешь? Ложка полетела, а мухе до этого дела нет – ложка летит вне времени мухи.

– Подожди, Саша. Ну и что? Ложка-то летит.

– Конечно, летит. И время, то, как мы его привыкли думать, летит, ползёт – из «было» через ничто «сейчас» в «будет». Но оно в нашей голове ползёт. Я заморожу свою голову с этой мыслью – для меня время замрёт.

– А ложка летит.

– Летит. И падает. Но мне до этого нет никакого дела. Все люди умрут. Останется время? Секунды останутся? Минуты?

– Ну… Секунд и минут не будет. Будет мир.

– Мир будет. Длительность мира будет. А времени – измеримого вчера-сейчас-завтра – не будет. Мир всегда есть. В нём всегда что-то начинается и что-то заканчивается.

– Ох, Саша-Саша, – тихий голос Ады спугнул толпу мурашек, пробежавших по его позвоночнику. – И кто из нас тогда поэт? Ты же физик, – она встала, села рядом на соседний стул и положила свою тонкую, приятно прохладную руку на его горячую ладонь. Он чуть вздрогнул, но руку оставил. – А говоришь, как поэт.

– Физик, – его голос прозвучал глухо, словно из-за той самой реки времени, которой он только что отказал в существовании. – И что?

– Ты же временем всё меряешь.

– Измеряю. И что? Мы всегда придумками измеряем. Мы, человеки, придумали метр, килограмм, калории и градусы, совесть, честь, правду, ложь. Мерки. Мы всё примеряем к себе, – незаметно для Князева его глухой голос зазвучал звонче, будто на басах запела виолончель. – А длительность мира, его бесконечность – она бесконечность даже в самой его точке. Из точки рождается мир, в бесконечности мира точка. В точке определяется бесконечность, и точка определяется бесконечностью, – Князев запнулся. – Но не это самое удивительное – просто мы, человеки, привыкли бесконечный мир измерять временем – меркой длительности кусков нашей жизни, вернее, нашей конечностью, не-вечностью, меркой нашей смерти.

– Саша, хочешь, почитаю тебе свои стихи? – Ада любила хвастаться.

– Нет, спасибо.

– Почему, Саша? – наклон головы, лукавый взгляд: «Ты меня не проведёшь».

– Разлюбил. Когда-то любил… Стихи. А сейчас не люблю.

– Погоди. Ты же даже сам любил писать. Помнишь? Даже мне посвятил. Ты же… Ты даже очень любил их читать мне. Когда был со мной. Когда был… на мне. Во мне. Неужели забыл. Вот это:

Гроза гремит,

И одиночество уходит.

Небесный блеск

Кратчайший путь к земле иссушенной находит,

Звеня, вонзается в неё…

Под шелест струй дождя

Твои сухие губы жадно ловят

Мое дыханье.

Нежности желанье вновь порождает состязанье

Двух душ, двух тел, сокровище моё.

– Так как же, Саша, неужели забыл? Стихи, конечно, так себе. Скорее, даже говённые (Князев поразился, с каким смаком и изяществом округлила Аддет это «о»). Но сколько экспрессии было в тебе – когда ты во мне был. Да, физик?

Печаль склеила его лицо в неподвижную корку. Выдержать попадание заряда, умело слепленного из чисто женской пощёчины мужскому самолюбию, его клятв, конвульсий, предательства и любви, не всегда просто. Аддет умела бить прямой наводкой. Он промолчал.

– Сашка, ты любишь меня? – двадцать восемь лет назад неожиданность такого вопроса сшибла бы Князева с ног. Но за последние годы ему пришлось много раз отвечать на неожиданные вопросы.

– Нет.

Его сведённые судорогой щёки ощутимо заскрипели в подобии улыбки.

– Врёшь.

– Вру.

– Так любишь?

– Нет.

– Трус.

– Ты всегда любила бросаться словами, Аддет.

– А ты всегда любил от меня убегать. К своей жене, – Ада фыркнула и чуть отпила из своей чашки. – Ну вот, кофе остыл. Как, кстати, она?

Он рассматривал её холёную руку, мягко покоившуюся на его ящерично-высушенной коже. Ошеломительное ощущение – тёплой нежности, неуловимого пульса, тонкого запаха крема. Тот же рисунок бледных жилок. Такие аккуратные ноготки. И даже тот же самый заусенчик на безымянном пальчике. Такие вещи не забываются.

– Она умерла.

– Прости. Прости, Саша, честное слово, не знала.

– В сороковом.

– Ты… Ты… Как ты?

– Живу. Просто живу. В институте преподаю, в лаборатории гайки перекладываю, так, по мелочи.

Ада закончила неуловимый досмотр своего Саши. Вердикт был неутешительный.

Он находился в том странном старческом возрасте ровно между шестьюдесятью и семьюдесятью человеческими годами, когда подобный внимательный взгляд жён и бывших любовниц вызывает в них сожаление определённого сорта. Это потом, если повезёт дожить до восьмидесяти, снежноволосых, бесплотных патриархов окутывает кокон женского послевкусия, что-то вроде: «Как?! Он ещё жив? Посмотрите, каким молодцом держится наш дедушка! Почти не подволакивает ножку». Патриарху не страшно впадать в детство, шалить, писаться по ночам, сходить с ума, выкрикивать никому не нужные истины и болтать ножками на краю своей могилы. Но эту свободу надо ещё заслужить, донести свой крест, догрызть оставшийся сухарь жизни последним стесавшимся зубом.

– Саша… Саша, я могу тебе чем-то помочь?

– Нет, Аддет. Ничем. Всё в порядке. Нормально живу, – он покрутил чашку, рассматривая дрожащую поверхность недопитого кофе. Пузырьки слились в островок посередине. Потом островок медленно коснулся стенки и, раздираемый силами поверхностного натяжения, размазался по краю. Везде физика. Даже над кофейной гущей. – А ты как живёшь?

– Хорошо. Спасибо, что спросил. Хорошо живу. Печатаюсь потихоньку, редактирую, когда хочу. В Литинституте лекции читаю. Неплохо для моих сорока двух.

«Для сорока восьми. Была лгуньей и осталась. Выглядит, конечно, на сорок. Да и откуда взяться морщинам, если совести нет?»

– Молодец. Выглядишь замечательно. Как твой муж?

– Он сейчас в военном санатории, в Озёрске. Устроили по линии Министерства обороны. Сердце, язва двенадцатиперстной, ещё… мужское. Вчера звонил, говорил, что на подлёдную рыбалку каждый день ходит. Знаешь, он меня так любит, каждый день звонит. По полчаса болтаем, как маленькие. «Скажи, что меня любишь, Адочка. Нет, скажи. Адочка, ты обязательно должна приехать – тут такие процедуры. А что? Приезжай, будем вместе ходить», – она поёжилась и тёмно ухмыльнулась.

– У тебя есть телефон?

– Ну конечно. Борю всегда могут вызвать срочно. Ну, ты же знаешь, наверное, как он устаёт, как он работает.

– Рад за тебя. Очень рад.

– Опять врёшь.

– Да.

Ада улыбнулась очередной своей победе. Она всегда побеждала в словесных фехтованиях. Любила это дело. Конечно, Князев, когда-то безумно влюблённый в неё, был лёгкой добычей, но ей льстило, что столько лет, верность, да после всего, что случилось… Какой женщине не льстит очевидное доказательство её превосходства?

И решив, что все ритуалы гостеприимства соблюдены, она дала волю снисходительному любопытству.

– Саша, ты же не просто так меня разыскал. Что тебе надо?

– Конечно, не просто так, – он чуть отодвинулся от стола, достал из внутреннего кармана пиджака аккуратно сложенную газету, развернул и положил перед Адой. – Читай.

– Погоди. Ты пришёл сюда, ко мне, и хочешь послушать, как я читаю «Вечерний Ленинград»?

– Именно. К тебе. И хочу послушать, как ты читаешь «Вечерний Ленинград». Вот здесь, – он ткнул пальцем в нужное место.

– Ох, Сашка… Только потому, что люблю тебя.

Она чуть смущённо взяла очки со стола («Да она стесняется!») и надела их, мило улыбнувшись («Ах ты ж кокетка!»).

– Здесь? Хм… «Волки в овечьей шкуре». Это? Ого, да тут целый «подвал». «Письмо в редакцию». Всё читать?

– Карандашом выделено.

– Ясно. Итак… «Требуем прекратить гнусную травлю и унижения Олега К., столкнувшегося с систематическими оскорблениями и издевательствами… До каких пор общественность будет мириться с самим существованием приспособленцев, обманным путем проникших в ряды ленинградского студенчества?..»

4

– «…Проникших в ряды ленинградского студенчества, всегда следовавшего ленинскому завету упорно учиться, студенчества, славного своими идеалами братства и взаимовыручки? Мы чуть позже обратим особое внимание на трусливую и беззубую позицию комитета комсомола института, попустительство райкома комсомола и партийной организации. Где ваша партийная бдительность, товарищи? На ваших глазах распоясавшиеся подонки попытались учинить инквизиторское судилище над молодым человеком, случайно оказавшимся на пути этой пьяной своры. Как можно вообще было допустить, чтобы честный и открытый юноша, почти ещё мальчик, из хорошей семьи потомственных ленинградских интеллигентов, был оболган сомнительными личностями, которых и личностями называть недопустимо? Самым возмутительным является тот факт, что вместо того, чтобы решительно поддержать и защитить Олега К., оказавшегося в непростой ситуации, милиция и ректорат пошли на поводу у этих лжецов и, возможно, вымогателей.

Город должен знать своих “антигероев” поименно. Это третьекурсники, некие К. Давыдов, А. Васильков и А. Филиппов. Именно они стали зачинщиками избиения и преследования Олега К., способного студента, который в силу своей врождённой скромности и интеллигентности не стал кулаками доказывать своё нравственное и культурное превосходство. Нет, само поведение вежливого и воспитанного юноши стало достойным ответом этим хулиганам.

Мы обещаем нашим читателям, что редакция берёт под свой контроль эту вопиющую ситуацию и не допустит, чтобы честное имя Олега К. было втоптано в грязь. Но, самое главное, мы не просто просим, мы требуем, чтобы партийный и комсомольский комитеты института дали принципиальную оценку действиям группировки потерявших стыд молодчиков, для которых сомнительное времяпрепровождение явно дороже учебы и служения Родине. Такой плесени не место в Ленинграде, не место в передовых конструкторских бюро и на производствах».

Голос Зинки Смирновой дрогнул. Она аккуратно положила газету на стол, расправила её дрожащими пальцами, затем сложила и тут же убрала руки, будто бумага её готова была укусить.

Зоська Добровская и Томка Войкова сидели на подоконнике и тихонько курили, пуская дым в открытую фрамугу. На своей кровати всхлипывала и вздрагивала всеми кустодиевскими формами Катенька Сазонова. Тишина кружилась над их головами, заглядывала в мрачные лица, всматривалась, словно доверчивая дурочка.

– Девочки, что же вы молчите? Девчонки! – Зинка не выдержала затянувшейся паузы. – Девчонки! Их же сейчас из института, из комсомола попрут! Вы что, не хотите ничего сделать?

– Как там сказано – «принципиальную оценку действиям группировки»? – Тома резко выдохнула дым.

– Сейчас… Да, «потерявших стыд молодчиков».

– Ну что, девочки. Приехали. Приплыли. Готовы заступиться за «потерявших стыд молодчиков»?

Зоська сощурила зелёно-синие глаза. Ни тени карего. Жесткая складка рта, ненавидящие глаза.

– За «распоясавшихся подонков»? Тома, ты так хотела сказать?

– Точно. А вы, Катерина Гурьевна, что можете сказать об этих «сомнительных личностях»?

Катя повернулась одним махом, так что вскрикнули все расплющенные пружины, сверкнула зарёванными глазами, открыла было рот, но вместо внятной речи раздался лишь очередной могучий рёв. Слёзы опять брызнули из её глаз.

– Вот ты, Катенька, труба иерихонская. Чего воешь? А как своему подонку глаз подбила, небось, так громко не выла? Да? – Зоська была неумолима. – Видишь, как Боженьке люди помогают? Вот так и надо – с гадами и ублюдками. В грязь их. По заслугам. Как они вообще имеют право на существование рядом с такими благородными почти мальчиками… Как там? «Из семьи потомственных ленинградских интеллигентов»? Зинка! Что вздрагиваешь? Ты видела этого юношу, который интеллигентно доказал своё нравственное превосходство?!

– Нет, я потом видела. Ну… Когда они уже… Ну…

– Чего мямлишь, дура? А мы видели. Видели с самого начала, как эти подонки распоясались. Так, Тома? Катенька, так?

– Ы-ы-ы! – заревела Катенька, уткнувшись лицом в мокрую подушку.

– Ещё бы тебе не видеть. Уж столько увидела, на всю жизнь запомнила, не так ли?

– Да уж, – тихо добавила Тома. Она смотрела в тёмный двор. Невольно её взгляд скользнул вверх, по стене корпуса напротив, безошибочно нашёл тёмное окно «трёх троек». Она научилась это окно узнавать сразу. Не высчитывала, а сразу находила. – Катеньке нашей больше всего довелось увидеть. Так, Гурьевна? Эй, «каша», что молчишь?

Гурьева «каша» и молчать-то толком не молчала – душа у неё огнём горела, жглось внутри, аж пыхало, вот. И кому сказать, кому рассказать, мамоньки мои, о кошмаре, что перед глазами две недели стоял?! Кому – маме рассказать? Или тёте Ирине Макарьевне?

Да о чём? О яйцах бараньих по лицу? Хороша Катенька, заехала в славный Ленинград, чтобы по лицу да бараньими яйцами! Вот уж «по усам текло, да в рот попало».

А вот что потом, в тот же вечер случилось – как назло, как наваждение какое.

…За окном – темнота, ленинградская темнотища, сырость питерская цвета сыра, мутно-морозная влага света от фонаря, криво освещающего колодец корпуса девичьего общежития. Тёплая комнатушка, девчонки-зубрилы. Зоська, как всегда, со своей физикой, поверила Князеву, надеется на физфак перейти – к своему Алёшке, Элу этому проклятому. Надеялась, да. А вот Томка, серая, высохшая, иссушенная огнём, что изнутри жжёт, да словно вся зарубцованная, беспощадная, злая на слово Томка – тоже сидит учит.

А внутри, мамоньки, всё болит, всё скребет, воняет и душит, выворачивает, выташнивает, помнит каждая клеточка, как ударила рука Сашку. Да отсохни ты, рука проклятая! У Сашки кровь из разбитого носа так и брызгнула. Нет, брызнула, так по-городскому говорить, кажется, надо? Да что же такое, мамоньки? Да как же – ведь душа вся болью болит, тошнит, и не слышно, что девчонки говорят, что просят. Что? Шторы закрыть? Будто смотрит кто? Сейчас, девочки, сейчас, закрою, только слёзы проглочу, нелегко мне, девочки, вот какая штука, заехала Катенька из Томска да в Ленинград, да нашла себе мальчика, да получила по мордасам, вот.

И встаёт Катенька, плачет тихонько, содрогается-сотрясается, сама себе не верит, что можно так, в одночасье, в секунду – с облака, да с горок счастливых – да так об землю брякнуться, что дышать невмочь – сейчас-сейчас, встанет Катенька, хорошая девочка. Большая, ну и что? Да-да, большая, да! Слышите, гады?! Толстая! Жирная! Слышите, сволочи?! Слышите, суки?! Жирная, да! Да будьте вы прокляты со своими ухмылками, модами-танцами-твистами – удавиться ей, что ли? А ведь любовь внутри, любовь куда деть?! Что же вы думаете, гады, что же, нет у Катеньки внутри души никакой, только сала кусок?! А ведь Катенька – очень добрая, очень хорошая, изящная, нежная девочка, по ошибке, по злейшей ошибке судьбы оказавшаяся в чужом, постылом, ненавистном теле! Разве знаете вы, сколько раз она пыталась, сердце рвала – и наклоны, и приседания, и не есть, и голодать даже пыталась – а куда деть породу, если бабушка Катерина Андреевна была просто большой да деток рожала – мальчиков худеньких да девочек пухленьких, вот?! Встаёт Катенька с зарёванной подушки, запах куриных перьев во все лицо, да лучше куриными перьями, чем дрянью этой бараньей, да лучше слезами своими напиться, чем думать, что Сашка там – вон, в той громадине корпуса напротив, вон там, за тем окном – её Сашка лежит и думает, что Катенька – дура! Да-да, Катенька снова чувствует, как тестом скользит его лицо под её кулаком, чувствует его вздох, боль его собой ощущает, каждой клеточкой понимает – больно же сделала Сашеньке! Больно! Да отсохни ты, рука проклятая, что так болью болит – в руку отдаёт. Ведь у неё сердце чуть больное, нет-нет, что вы, никому не скажет Катенька, что сердце колет, что вы, это от учебы, вот.

Подходит Катенька к окну к тёмному, поднимает руки, чтобы шторы задёрнуть, да смотрит перед собой и не понимает. Смотрит, да не видит. Нет, видит, только глаза видят, а мозг не принимает.

Ноги. Голые ноги. Белые. В чёрных волосах. Огромная, во все глаза, во всё окно, во весь страх, свекольная головка члена с щёлочкой-дырочкой – прямо на неё. Чёрные волосы вокруг, густые, курчавые, каждую курчавинку заворожённо видит Катенька. В ужасе видит девочка, как трясется рука, как дергается кожа на члене, как пульсирует эта красная штуковина, нацеленная прямо Катеньке в лоб. Кричать нет сил, смотреть нет сил, отвести глаз нельзя. Смотрит Катенька, только рот открывает, нет крику, воздух застрял, сипит, ногами дрожит, стучит зубами, спастись хочет. Мама, что это?! А за стеклом, в каком-то полуметре от её лица, трясется, приплясывает, за раму держится что-то ужасное, невыносимое, такое противное, блевотное, на человека похожее. А он держится левой рукой за оконный переплёт, другой дёргает свой член – дёргает быстро, спазмически, смотрит в лицо этой толстухе и, захлёбываясь, облизывая пересохшие губы, улыбается криво. «Иди сюда, жирная сука! Иди, раскрывай рот, ты, блядь! Открывай свой рот, сука! Сейчас, сейчас, только дождись, тварь. А-а-а! Рот разинула, сука?! Открывай пошире, да не кричи ты, не кричи, что, нравится мой хер?! Нравится тебе, проститутка, шлюха жирная?! Ну, давай! Сейчас, сейчас!» И дёргает он гордость свою, дёргает яростно, в конвульсиях трясётся, любуется, как эта жируха за подоконник схватилась – и! Да! Да! Выстреливает своей драгоценностью, наслаждением – прямо в стекло, да так, что брызги! «Лучший выстрел! На тебе, блядь! Ах, жалко, что окно закрыто, ты бы слизала у меня всё до капельки, блядь! Нравится тебе?! Нравится?! Ну да, конечно! Да, нравится, что же ты открываешь рот, как рыба, ну же?! Скажи – да, нравится!»

И мутная, белёсая сперма разбрызгивается-стекает по стеклу, и задыхается-корчится-спасается Катенька, как ребёнок новорождённый вспоминает, всем своим существом изрёванным находит то безусловное, непобедимое желание – вздохнуть – и разрываются лёгкие – больно! И – спасительное:

– А-а-а-и-и-и! А-а-а-и-и-и!!! – и бьётся, корчится, падает без сил возле подоконника Катенька, в припадке бьётся – хватило ей в тот проклятый день.

Крик страшный, крик чудовищный, не слышали такого крика никогда – ни девчонки, ни предынфарктница-вахтёрша, ни ребята в общаге напротив, ни несчастный урод, замерший на мокром подоконнике – две рамы не спасли, не закрыли сумасшедшего вопля, рёва, пронзительного, поросячье-предсмертного визга, который рвался из глотки полуобморочной Катеньки. Рванулись девчата к ней, шугаясь белков закатившихся глаз, пытаясь поднять, сообразить, помочь, спасти, защитить – да что же?! А там – за окном – скорчившийся ублюдок!

И не успели девчонки крикнуть, не успели заверещать древним, позабытым, чужим рёвом животно испуганных женщин, захрипеть, как голосили, ором орали поколения баб в тёмных пещерах, в осаждённых городах, в горящих церквях, в муке нелюдского страха, как за окном мелькнули тени – и призрак исчез.

И другой крик плеснулся во все окна общежития – яростный, жаркий, больше похожий на хищный вой – вой дикой, бешеной охоты! Кричал навзрыд ублюдок, раздёрганно путаясь в полах длинного плаща, кричал от страха, от ненависти, от жалости к себе, пытался бежать, поскальзывался на колючем мартовском льду, а его настигали, хрипели, волчьей кровью зажжённые – и схватили!

– Давид! Стой! Держите его, ребята! Сашка!

– Алёшка, брось! Убьёшь! Давид, да держи ты его!

А на несчастного урода, визжавшего от страха, чёрным пауком прыгнул и повис Алёшка Филиппов, и рванулся к длинной, дрожащей шее. Сашка Васильков рвал водолазку на Алёшке, стараясь спасти друга от смертоубийства, а Давид, умница Кирилл, отрывал жёсткие, шершавые Алёшкины руки от горла гада и кричал сколько сил было:

– Ребята! На помощь! Ребята! Быстрее! Убьёт же!

Загудели оба корпуса. Кто поумнее, те в форточки повысовывались, посмотрели, что творится, да спрятались. Потом узнают. Кто полюбопытнее да посмелее, в чём были, повыскакивали вниз да пытались разорвать многоногий, сопящий, хрипящий клубок из нескольких тел, из которого доносился задавленный визг:

– Помогите! Отпустите, пожалуйста! Отпустите, ребята!

Подняли их, расцепили, скулившего парня скрутили. Стояли «три несчастья» скрючившись, в колени руками упёрлись, отсапывались, отплёвывались, ярость, лють свою выкашливали и не видели, как на них из толпы смотрели Зоська, Томка и Катенька…

– Ну, что будем делать, девочки? – Томка села рядом с плачущей Катенькой, гладила по голове, как маленькую баюкала. Зинка забилась в углу, нервно тискала большого плюшевого мишку и смотрела во все глаза.

Добровская спрыгнула с подоконника, взяла газету, что-то глянула.

– Я к Князю.

5

– Саша, ну и что? Странные у тебя вкусы – слушать, как я читаю газету, – Ада Борисовна Голубева вежливо улыбнулась.

– Нравится тебе стиль? – не менее вежливо осведомился Александр Васильевич Князев.

Схватка началась.

– Ну, статья важная, нужная. Знаешь, Саша, честно говоря, надоела эта шпана на улицах. Чужие, глупые, пус-ты-е, пус-то-по-рож-ни-е, – Ада акцентировала каждый звук чётко поставленным голосом. – Так что я – «за». Знаешь, мне иногда страшно по улицам идти – даже днём. Вот такие – идут стенкой, поперёк тротуара. А остальные – подвинься? В твоём институте не место таким. Не знаю, кто писал, но писал человек справедливый и честный. Искренний. Такому человеку я бы пожала руку.

– Лиле.

– Что – Лиле? – вежливая улыбка на лице Аддет неуловимо превратилась в годами отрепетированную, умелую маску воспитанного непонимания.

– Аддет, не юли. Это Лиля писала. Твоя двоюродная сестра. Она же редактор, она и написала. Я знаю. И ещё я знаю, кто её попросил написать статью.

Ада достала сигарету из портсигара, очень аккуратно вставила её в мундштук, чётко, уверенно прикурила, выпустила дым – всё медленно-медленно.

– Саша… Какая глупость. Неужели ты подумал, что я имею хоть какое-то отношение…

– А ещё я знаю, что этот Олег Климкин – твой сводный племянник. И что ты прекрасно осведомлена, – Александр Васильевич говорил медленно, даже печально; печаль заливала его сердце, как во все мгновения предельной ярости, – что в этом доносе каждое слово – наглая ложь. Эти три мальчика, которых беспощадно назвала Лиля, эти три моих лучших студента поймали во дворе общежития молодого человека в весьма странном наряде. И теперь две дальние родственницы этого молодого человека пользуются своим положением для того, чтобы сломать судьбы честным мальчишкам. Тебе не стыдно прикрываться призывами к чести и благородству? Да, и кстати, скажи, с каких это пор вы стали семьёй потомственных ленинградских интеллигентов? Вершительницы судеб? Не обнаглели ли вы?

Он не ошибся в своей Аддет. Красиво стареющая умная женщина тонко улыбнулась и начала чеканить:

– Саша, ты хам и дурак. Ты вломился ко мне, жалкая растеряша. Ты надоел мне своими разглагольствованиями, лишь только я услышала твой лебезящий голос. Ты никогда не умел говорить ясно и чётко – только пытался выхитрить возможность прикоснуться своими потными руками ко мне. Мне совершенно наплевать на всю околесицу, на все фантазии, которые посетили твою несчастную голову. Ты сейчас встанешь и выйдешь из моего дома вместе со своими старческими бреднями. А через два дня… Это что у нас будет – среда? Да, среда. Так вот, выживший из ума старик, ты в среду мне позвонишь, скажем так, в одиннадцать тридцать утра, запомнил? Позвонишь и медленно, чётко, так, чтобы слышно было каждое слово, – аккуратненько так попросишь прощения. Иначе я тебя раздавлю. Понял, глупец?

Но Ада Борисовна, привыкшая крутить своих воздыхателей в бараний рог, на этот раз ошиблась – переломанные рёбра не позволяли Князеву гнуться, как прежде. Она ожидала чего угодно – взрыва бессильной ярости, топота, ребячливого лепета, оскорблённого молчания, позёрства, захлёбывавшегося многословия, кривой многозначительной улыбки – всего того мужского балагана, к которому она привыкла за свою жизнь.

Она с ледяным удовольствием смотрела на враз постаревшего, затихшего Князева. Он медленно наклонился вперёд, взял стакан с водой, подождал какую-то секунду, наклонил по-собачьи голову, будто ничего не замечая. Но только отрепетированная, знаменитая джокондовская улыбка расцвела на её по-девичьи желанных губах, как его рука с таким прозрачно-призрачным стаканом вдруг двинулась к её лицу, мелькнула белая манжета, рубиновая запонка – и прохладная влага просто и беспощадно полилась на умненькую головку Аддет.

– Остынь, – посоветовал Князев.

И пока она задыхалась, отфыркивалась и хлопала размокающими ресницами, он взял сигарету из её портсигара и закурил.

Это её ошеломило. Это был не тот Сашенька. Всё пошло не так.

– А ещё, милая Аддет, я читал материалы своего дела. Полностью. Лауреаты Сталинской премии иногда могут попросить своих хозяев о невозможном. И я знаю, кто написал донос на твоего брата, – Князев курил и, чуть прищурившись, рассматривал её лицо, трясущееся, серое, словно протухший бульон. – Кстати, Ада, а меня, постороннего чудака, ты зачем добавила – для красоты? Ты всегда любила красивые ходы, моя умница Аддет.

Она сидела, словно раздавленная улитка. Комбинация прилипла к телу, раскисший лифчик противно холодил грудь, вода стыдно продолжала собираться на сиденье стула, стекала по ляжкам, полам обвисшего халата, капала на пол; ей казалось, что по ней ползут дождевые черви. Она обнаружила, что рот её до сих пор открыт и по-старушечьи дрожит. Ада Борисовна сжала челюсти. Правый глаз начало щипать от потёкшей туши, но разваренные макароны рук сопротивлялись жалким попыткам сдвинуть их с места.

– Так вот, милая умница Аддет. Хорошенько запомни: кроме выжившего из ума старика есть ещё люди, которые очень хорошо помнят и знают тебя. У них очень хорошее здоровье и замечательная память. Поэтому, чтобы тебе не было очень обидно потом, ты сейчас же позвонишь Лилии Лебединской и поговоришь с ней. Больше не будет ни одной статьи. Продолжения не будет. Никакого. Никаких анонимок, Аддет. Ты меня услышала? Замечательно. Ты моя умница.

Князев встал, разогнулся во весь рост и вышел из комнаты. Она слышала, как он прошёл по коридору, щёлкнул выключатель. Послышался шум унитаза, плеск крана в ванной. Ада Борисовна не шевелилась. Александр Васильевич вошёл, держа в руках большое розовое махровое полотенце с красивыми бабочками (индийское, подарок сестры). Он шагнул к ней и стал вытирать лицо и шею, как маленькой. Аккуратно протёр, сколько мог, чёрные кляксы вокруг глаз.

– Ну вот, моя хорошая. Умница. Ну что, будем прощаться? – профессор наклонился и поцеловал круглый лоб. – До свидания, маленькая Аддет. Если хочешь, можешь передать привет мужу.

Входная дверь глухо затворилась за ним. Клацнул замок. Прошло несколько секунд, а может, минут. Ада Борисовна посмотрела вокруг, словно впервые видела давно опостылевшую обстановку, затем встала, подошла к входной двери, посмотрела на место, где только что висел плащ её Саши. Свет в коридоре мигнул несколько раз. «Надо заменить на 60 ватт. Сколько раз говорила Боре». Прошла в ванную, посмотрела на капли воды, стекавшие по умывальнику, на чешский помазок мужа в засохшей пене. Сняла мокрые халат, комбинацию и трусы, бросила в большую кастрюлю. Сжав зубы, посмотрела в зеркало, выдержала отражение обвисшей груди и живота. Начала умываться, делая воду всё холоднее, пока не занемело лицо. Надела большой банный халат мужа, вышла на кухню.

За стенкой ссорились соседи. Откуда-то издалека, как мычание коровы, донёсся гудок большого корабля. На проспекте зажглись фонари, но она не включала свет. Так глазам было легче.

В темноте не так страшно – не видно, как подползает старость.

Она позвонит завтра.

Глава 5

Змеиная кожа

1

«Три, пять, шестой, ещё два, девять. Однако…» – Алёшка Филиппов теперь точно знал, сколько злющих комариных тварей может поместиться на одном квадратном сантиметре человеческой кожи. На запястье, на тыльной стороне ладони, на каждой фаланге пальцев. И даже был рад такому своему маленькому подвигу. Ну, не подвигу, такое громкое слово неуместно, не было в добровольном съедении никакой смелости особенной, но всё же что-то в этом было такое… Непростое. Даже считал здоровенных комаров, но толком не сгонял их с руки. А про шею, спину, плечи и пониже даже говорить не приходилось. Да и не мог он иначе – на левом плече спала Зося.

Вот он и обнял её, положил правую руку возле самого её лица. И раззадорившиеся комары вместо припадочного, витиевато-городского зуденья вообще не гудели, а просто всхрюкивали и шлёпались на него. И жрали поедом. Но Зоську не трогали – он жарче был, да и знакомее. Как привычная еда в столовке.

Лодка Филипповых стояла, уткнувшись исцарапанным носом в расщелину между двумя большущими подводными булыжниками, лишь чуть выступавшими над поверхностью воды у Ландышевого острова, что бушевал пышным цветом у входа в Чёрную речку. Где-то из-за острова доносилась перекличка одногруппников, игравших в индейцев, но Алёшке, организовавшему выезд на Сувалду, не было до них никакого дела.

Он тихонько, чтобы не толкнуть взглядом, рассматривал Зосино лицо – похудевшее, повзрослевшее, какое-то такое родное, что сердце щемило.

Рядом. На расстоянии дыхания. На расстоянии любви.

Пушок на зарумянившихся щеках, пушок на верхней губе. Маленькая родинка на шее – там, где тихонько пульсировала жилка – так бьётся-толкается струйка ключа на речном дне. Чуть хмурившиеся брови – Зося явно видела какой-то сердитый сон или спорила. Она всегда великая спорщица, всё за правду. Даже во сне была правофланговой, хоть и не по росту.

И дышала так смешно – вдох носом, а выдох – через рот, губами: «Пфу-у-ух». Тихонько поднималась высокая грудь и опять – «пф-у-у-ух». Как маленький паровозик пыхтела Зосечка прямо в лицо Алёшке. И дыхание такое тёплое-тёплое, как ложка манной каши.

А он, наверное, впервые так её рассматривал. Нет, конечно, видел во снах, наверное, тыщу раз. Но вот так, когда не надо прятать глаза, притворяться, придуриваться, маскироваться, скрываться и делать вежливый вид, что ничего не видишь, не подсматриваешь и даже не разглядываешь вовсе – это было новое, оглушительное, огромное знание. Важнее ничего не было для Алёшки, берегущего сон своей женщины.

Но видеть и увидеть – это разные вещи. Как слышать и услышать. Понимать и понять. Знать и познать. Так ведь?

Зосе что-то приснилось. Она чуть взмахнула рукой, почесала нос, сумбурно повернулась на левый бок, да так, что лодка слегка качнулась на подводной скале. Чему-то улыбнулась. И опять разоспалась, вырубилась – так спит бесконечно доверившийся человек.

Любящий. Любимый. Залюбленный.

Алёшка Филиппов лежал на боку, кое-как уместив длинные ноги поверх средней банки старенькой чёрной лодки, служившей Филипповым как верная собака. Он набросал на ребристое днище всё, что предусмотрительно захватил с собой, всё, что в лодке держал на всякий случай, что с себя снял – старый плащ, два свитера, куртку, запасные брюки – лишь бы можжевеловые стрингеры лодки не надавили спину маленькой рыжей девочке, прижавшейся к его боку, угревшейся, словно у печки.

Было ли ему холодно? Наверное, нет. Вряд ли бы он сейчас почувствовал холод, даже если бы снег на него падал – он собирал из своего сильного тела всё тепло и отправлял в спину Зосе. То-то ей было так тепло, даже жарко. Так уютно, что повернулась она на спину и капризно, будто стряхивая бабушкино одеяло, выпростала из-под дождевика и забросила свою правую ножку на Алёшку, согнав с того сердито раззвонившихся кровососов.

Он совсем закаменел. Это было уже чуть-чуть слишком. Вся нежная лирика комариного подвига в секунду испарилась, и… начался другой подвиг, известный любому здоровому и полному сил мужчине. Алёшка закусил губу, отчетливо понимая, что есть вещи в этом мире, которые сильнее его воли. Он, такой влюблённый, такой весь из себя добрый и заботливый, закусанный комарами, согревал свою любимую девочку, свою женщину, но тепло её ноги опять разбудило вторую сущность нашего героя.

Сущность ухмыльнулась, приподняла голову, ощутила близость уже знакомого тепла, мгновенно оценила местоположение и все положения и нагло и голодно потребовала хлеба и зрелищ. Алёшка оглянулся, вытянул шею, почти уткнулся лицом в садок и попытался пересчитать бронзовую чешую на спине двух лещей. Напрасно и бесполезно. Сущность рвалась на волю и, к превеликому ужасу Алёшки, отчётливо упёрлась в бедро спавшей Зоськи.

Дальше оставаться в такой позиции было невыносимо, но и разбудить свою любовь Алёшке было просто невозможно. Вот так, снедаемый танталовыми муками, он лежал недвижно, и, как вы понимаете, ни математика, ни физика, ни тем более научный коммунизм не лезли в его голову. Наоборот, распалившееся воображение постепенно растапливало ледышку рыцарства и, как в топку, подбрасывало всё более и более рискованные картинки. Допустить в них участие Зоси было делом вообще кошмарным. Но интересным.

Долго это безобразие продолжаться не могло.

Сувалда, и так взбешённая изменой своего любимца с этой рыжей пигалицей, не выдержала, нахмурила облаками разлетевшиеся брови, повела хрустальными плечами глубоких вод, раскраснелась во всю мощь северного светила и мгновенно придумала изощрённо-женскую месть. Она защекотала бока здоровенному лещу, уютно роющемуся в донном иле как раз под кормой чёрной лодки. Лещуган поперхнулся, если бы мог, сердито бы взвизгнул по-поросячьи, не желая отрываться от любимой жратвы. Но хозяйка была неумолима и снова провела пульсирующими струями по его тяжёлому брюху. Шестикилограммовый толстоспинный красавец, обогнав пузыри захлёбывавшегося хохота, взвился свечой и взлетел в воздух в метре от борта лодки.

– Ах-ха-а-а!

И шлёпнулся плоским боком, да ещё плёсом хвоста добавил:

– Бул-тых!

С полведра воды плюхнуло прямо на спящих влюблённых.

– Мама!

Получив за шиворот холодной воды, Зоська Добровская вскочила, дёрнулась было спросонья куда-то бежать, прыгнуть, но Алёшка схватил её за резинку треников, и Зоська упала прямо на него.

Толчок был такой силы, что лодка, словно со стапеля, съехала с каменного уступа и опасно закачалась на середине омута.

– Стой ты! Зоська, стой! Тише, дурила! Тише! Куда ты? Лодку сейчас перевернёшь, чудо!

Над ними тучи комаров трубили свои кровожадные кличи, из воды, подгоняемые руками обозлённой ревнивицы-речки, ещё и ещё прыгали и плюхались в воду большие лещи, высоко в сине-оранжевом небе кружились крикливые чернокрылые ладожские чайки, а два человека, два бывших ребёнка, что было сил обнялись и смотрели друг другу в глаза, не в силах оторваться, не в силах улыбнуться. Они, заворожённые, зачарованные, растворённые в ландышевом дурмане, душами всматривались в своё будущее…

2

– А теперь я скажу, ребята! Муж, налей, – Александра Филиппова смотрела на Анатолия и на Кольку, будто наглядеться не могла. Схватилась за горло, словно продых дать хотела.

А они сидели рядом, чуть улыбались и будто спрашивали глазами: «Ну, хозяйка, ну же, скажи своё слово, слово женское, не такое, как мужики в своём кругу говорят, а такое, какое мы, мужики, услышать хотим от верных жен и неверных подруг наших, да не всегда слышим. Слово о доме, о тепле, о жизни нашей, да так, чтобы за душу взяло, чтобы души под небо поднялись да оттуда дом увидели, трубу, крышу, реку глубокую, землю далёкую, небо широкое, много всего, да чтобы упасть оттуда, обратно, к ногам вашим, да не разбиться, только удариться так, чтобы обернуться в глазах своих любимых ясными соколами, чтобы грехи наши с себя стряхнуть, обиды забыть и все людские недоразумения и споры. Скажи, Женщина, скажи, Хранительница очага, скажи, Ты, которой природой предназначено детей рожать. Наши деды от наших бабушек такой ответ ждали, да только молчали, получили или нет. Наше время настало – вот такое, когда прошлое вернулось, затянуло, накрыло, кровь злую на нас бросило, кто как не последняя в роду женщина разрешит злую распрю?»

Она смотрела на мужа, смурного и торжественного, пьяного до трезвости, смотрела на Кольку, пять часов как с того света явленного двоюродного братца, разглядывала шрам на его виске и небрежно наброшенный на плечи генеральский китель, смотрела да наглядеться не могла. И слова застряли в горле, встали болью, так что невмочь, хоть кричи, хоть хрипи, хоть землю ешь – только жди, пока придут слова – главные, решительные, окончательные, так, чтобы правда вся в них была.

Удивительное, невозможное, страшно странное и странно страшное творилось в ту минуту в маленькой кухоньке квартирки Филипповых, что была в дощатом доме на Речной улице славного города Зареченска. Где-то рядом, в другой Вселенной, гудел голосами и новыми песнями 1966 год, кричал о своей молодости май месяц, где-то взахлёб влюблялись их дети, ещё не родились крикливые внуки, а три нестарых, хорошо учёных жизнью человека, выживших, доживших, спрятавшихся, нашедшихся, решали, как жить им дальше со своей ненавистью и любовью.

Николай Фролович Телятников, молодой, пятидесяти двух лет от роду, генерал-майор по артиллерии, свалился на голову своей двоюродной сестре Александре с самыми простыми и оглушительными известиями.

Во-первых, он нашёлся. Как чёрт явился невесть откуда, с того света, откуда и думать она не смела. Похоронила она всю родню свою, в душе со всеми попрощалась, как только могла, – Телятниковым новое время прекратило линию жизни. Сиротствовала она всю взрослую жизнь свою, лишь краем памяти удерживая, что мог кто-то ещё остаться от зажиточного казацкого рода. Хотя вряд ли – после того, как последний мужчина из Телятниковых, кум её, Сергей Никанорович, получил расстрельную пулю в двадцать девятом, помнить некого было. Лишь поминать осторожно. А теперь вот он – Колька, красивый, сильный, улыбчивый во все синие глаза и проказливые ямочки – сидит в её доме, рюмку держит, на неё смотрит.

Во-вторых, надо было понимать невозможность его появления. Навечно саратовское Зиновьево запомнило, с какой тщательностью казаки Филипповы, что за красных были, отомстили Телятниковым, что за белых были. Везде находили, даже в куренях и лесных шалашах. Изводили, да так, чтоб под корень. Постарались. Получилось. Да вот видишь, как получилось… Сколь лозу ни руби, сколь ни подкапывай корни, пока в земле последний корень живёт, поднимется зелёный побег. Так и последыши рода Телятниковых, только сошёл страх с народа, как мороз с земли, так и начали возвращаться.

Возвращаться. Из ниоткуда. В никуда.

Приезжали в Зиновьево, родное по шёпоту матерей, дедов и бабушек, приезжали из омских деревень, из казахстанских поселений, из таёжных просторов, из безвозвратных далей. Смотрели на родную реку, проходили по порядкам села, запоминали, где земля их родовая была, в каких пятистенках их деды жили… да и уезжали тихо, незаметно. Что толку лишнее спрашивать? Новые люди жили в родовых домах, новые дети игрались у древних вётел, прадедами посаженных, всё было чужим. Старое было надёжно разрушено до основанья, забыто, словно не было, лютым страхом запечатано навек… Забыто ли?

Но как?! Каким чёртом, каким дуром разыскал Колька свою двоюродную сестрёнку? О том никто не знал, кроме него и тихих, памятливых и всевидящих хранителей Государственной Безопасности. Не спрятались Филипповы, значит, даже в Зареченске.

А что же привёз Колька? Привёз он сероватые бумажки с фиолетовыми чернилами, с печатями разными, да с такими, что взвыть и забыть сразу хотелось. И простые слова, казённым шрифтом стесавшихся от привычной работы машинок: «реабилитирован», «реабилитирована», «реабилитирован», «реабилитирован» – целую стопку. Вот ведь Колька какой был красавец – не пожалел себя, не побоялся, дошёл туда, куда и ходить-то было нельзя, хлопотал, вот и устроил все эти невесомые бумажки, что тяжелее могильных камней душу давили. Почти весь род Телятниковых лежал перед ними на клеёнке кухонного стола. Ровнёхонько лежал. И чарка, до краёв налитая, рядом стояла.

А в-третьих, ну… Ну тут всё было ясно – целый ворох новостей и приветов всяких – таких, что и представить привычная сирота себе не могла. Приветов от тех, о ком лишь в детстве слышала, с кем навсегда попрощалась. Словно погост семейный из праха встал, смертию смерть поправ. Было от чего душой радоваться и голосить навзрыд. Горячечно, больно, без слёз.

– Вот что я скажу, мужики мои родные, – голос её непривычно глуховато зазвенел-задрожал, словно песню заводила. – Родненькие мои. Коля. Толя, – она смотрела им в глаза, их пальцы чуть побелели на чарках. – Я и слов таких не знаю, чтобы сказать. Но скажу. Ты же не один, Коля. У тебя сколько? Три девочки. У нас с Толей двое, – Толя чуть прищурил глаза, голову опустил, но она упрямо нажала голосом. – Да, двое, Толя. Два мальчика… Так неужели мы их возьмём и порубим? Кровь разделим? Кто такой грех на душу возьмёт? Живут они сейчас, родные друг другу, только не знают друг друга. Так что же – лишим мы их этого? Мы-то ладно, мы пожили, кто с полвека, кто поменьше. А мальчишек лишим сестёр, а девчонок лишим братьев? Будто нету, неживые они? Кто знает, что в жизни придётся вытерпеть? Сами знаете. Они уже взрослые, им решать, уже не нам. Наше дело доживать, простое дело. Но не нам их прошлой памятью калечить. Рассказать – расскажем. Кто кому кем приходится, что было, как сталось. Но уже им решать, как с братьями и сёстрами жить. Не они в то лихое время жили. Мы детьми были, не нам дедов и отцов судить. Помнить только. Поминать, – она положила свою пухлую руку рядом со страшной пачкой казённой бумаги, не решилась прикоснуться, не могла, свыше сил её было такое. Она выпрямилась, словно проклятье или хвалу небу крикнуть хотела. – Так давайте, ребятки, выпьем за тех, кто нам жизнь дал, за всех, кто упокоился, за родителей наших да за дедов-прадедов.

Два мужика, войну прошедшие, всякое пережившие и передумавшие, два сильных человека из повенчанных кровью родов смотрели на неё неотрывно; её слова спины им выпрямили, души натянули, словно тетиву. Взгляд их был суров и торжествен, словно клятву творили какую. Не часто доводится новые судьбы определять. Их отцы клятву отомстить выполнили, да не добились ничего. Теперь сыновьям приходилось дедовы смертные клятвы хоронить. Хоронить, чтобы новую жизнь начать. И так бывает – чтобы через отречение от одной правды да к другой правде прийти. От правды смерти к правде жизни.

Не приведи Господь такое решать.

А пришлось.

И в одночасье – не смотрели они друг на друга, не слышали голосов своих, так в груди стучало – разлепили мужики спёкшиеся губы:

– Спасибо, сестрёнка.

– Спасибо, жена.

И опять замолчали. Руки не жали, ничего такого не было – никаких слов. Молча выпили холодную водку, глазом не моргнули – это только сявки кряхтят, хекают да к закуси тянутся жадными пальцами. Русские люди поминают своих спокойно, без шутовства.

И словно морок какой-то растаял. За окном обнаружились жаркая весна, яркое солнце, птичий разноголосый крик и оглушающий аромат сирени. Бесстыжий ветер со студёной Ладоги разодрал подолы рваных туч по синему-синему небу, на улице шумел в верхушках ив, вётел и берёз, а в саду за окном стряхивал бело-розовую метель яблоневого цвета, словно позёмку по земле кружил.

Воскресный день был славным.

Когда жить хочется, когда в самый раз детей по любви зачинать.

3

Часам к трём пополудни студиозусы засобирались обратно в Зареченск. Путь был неблизкий, часа три-четыре помахать вёслами, чтобы только-только успеть на семичасовой «подкидыш» до Оллипельто. Следующая прямая электричка шла в Ленинград только в девять вечера. Значит, в общагу они попадут только к двум часам ночи, что было немножко чересчур. Романтика романтикой, но предсессионная неделя доконает и мамонта.

Да и ветер с Ладоги разыгрался не на шутку. Небо затянуло мутной белёсой плёнкой, сквозь которую дохлым куриным глазом моргало подслеповатое солнце. Бронзовые сосны всё отчаяннее раскачивались, жалобно кряхтели и сильнее цеплялись за каменные насыпи островков. Взбесившаяся Сувалда подняла волнишку даже на малых плёсах, сморщилась от ревности хуже столетней старухи, посерела от ненависти, холод позвала с Ладоги. Так горделивая жена целует своего нелюбимого постаревшего мужа на глазах дрогнувшего любовника.

Алёшка опасался перехода через Второй плёс – в проливе на Воробьиный остров немало байдарочников кувыркалось в такую погоду. А тут ребята были неопытные, даром что спортсмены-задаваки. На вёслах дурная сила без ловкости в руках только помеха. Он не выдавал своей тревоги, лишь поторапливал разыгравшихся Кирилла и Василька, чтобы звали своих гандболисток в лодки. Наконец с шутками-прибаутками да с гитарным перезвоном (Давид, зараза! Лучше бы грёб!) поплыли. Вернее, пошли. Что в воде плавает, Алёшка всем объяснил ещё в Зареченске, по дороге сюда. Корабли, даже малюсенькие «сигарки», ходят. От Чёрной речки, от Заветного Камня, от самых рыбных омутов замахали лодки вёслами. Три четырехвёсельных «фофана» пошли мощно, быстро, вспарывая сизую воду. Гандболисты силу показывали, перед девочками хвастались силой – до пояса разделись, так чтобы самая скромница рассмотрела перевязь надувающихся жил на руках и груди, чтобы «черепашка» пресса надолго бередила девичьи сны. Да и на четыре весла идти – одно удовольствие.

Последней, неслышно, без малейших брызг, скользила филипповская «сигарка». Алёшка специально сзади шёл, посматривал через плечо, что творится с грузными «фофанами», чтобы подстраховать вовремя. Он не снял отцову гимнастёрку, не любил он пустую «мясную» похвальбу, грёб неспешно, даже как-то лениво. И не сводил глаз со своей Зоси.

…Своей.

Когда женщина говорит «мой»? Когда мужчина называет женщину своей? Когда обладает безраздельно? Вряд ли. Разве можно обладать человеком без унижения? А униженная любовь или любовь унижающая – это уже ерунда полная, скорее выдумка истерических барышень, негодяев и излишне хитрых лжецов. Господи, когда же один человек говорит другому «мой»?

Когда всю жизнь вместе живут? Пожалуй, и так. Это жизнь совместная, семейная, многолетняя. Вперемешку с пылью, работой, подгоревшей кашей, торопыжкой по утрам, толчками первенца в раздувшемся животе жены, поливкой цветов, сызнова крашенной дверью, счетами за жильё, волосами на расчёске, нечаянной отрыжкой и сединой на висках. Тысячи ниток связывают мужчину и женщину, когда они вместе живут. Пытаются жить. Даже получается. Или даже всю жизнь здорово живут, врастают друг в друга. Тогда всё обыденно, естественно: «мой муж», «моя жена». Соседи радуются, в пример ставят. Только вот какая штука получается, вы заметили? Обязательно – что. Откуда это? Когда шулерская жизнь незаметную подмену делает: «мой» на «мой любимый человек», потом на «мой муж», «моя жена»?

Мы же не о бездушном расчёте, не о мезальянсах, не о жалких жадинах, душевных скопцах, жизнь успешным достатком измеряющих. Бог с ними, пусть живут, пусть из праха земного лепят своё счастье, всё равно ничего с собой не заберут туда, откуда возврата нет. А вот что происходит с теми, кто жить друг без друга не мог, казалось, одно сердце кровь качало, одна грудь дышала, боль болела и радость радовалась – одна на двоих? А потом – ничего, спокойствие и… всё. Привычка? Простая привычка? Или лень? Та, которая от души идёт, не от труда ежедневного?

Да всё вместе. Накапливаются крошки раздражений на семейных простынях, появляются пятна обид на парусах любовных клятв, отслаивается штукатурка со стен небесных замков, в которых такие вещи творились, что орать хотелось от счастья. Какой же это труд – всё время штопать, гладить, подкрашивать, пропалывать совместную жизнь – всё время менять, придумывать и дарить тепло сочувствия – нет, не свою гордыню тешить изяществом подарков, а когда искренне, от привычного, привыкшего сердца дарить радость. И не обижаться, если в усталости, в привычке своей не глянет на тебя зеленоглазая любовь теми искрами, что раньше душу тебе согревали. Самая сложная штука – не обижаться.

Так как же с «мой», с обладанием этим чёртовым? Вон сколько на белом свете люди-человеки живут, столько любовники клянутся друг другу, судьбы ломают – свои и разлюбленных своих – лишь бы уловить драгоценное «люблю» от сейчас, сию секунду единственно, требовательно любимого человека. И верят же! Сами себе верят, весь мир разломают, чтобы доказать самим себе свою правоту. И ломают перья поэты, не успевая записывать эти вечные песни, нерушимые клятвы, великие обеты, которыми клянутся, божатся, чертыхаются влюблённые, не желающие даже думать о будущих мусоре на полу и в душе, стоптанной обуви, импотенции, врущих детях, прокисшем супе и гримасах начальствующих, ни о чем, что будет их после искушать и истирать душу хуже абразива.

Нет, погодите, ерунда какая. Разве допустимо смешивать великие, огромные, душу рвущие чувства с нечищеными зубами, звёздную романтику с мозолью на пятке, честное, иерихонской мощи требование счастья с потухшими глазами человека-кролика, на пределе дыхания бегущего всю жизнь? Так не люди же смешивают – жизнь неумолимо возвращает назад, из мира надежд и обещаний в мир счетов и сравнений. Можно самовлюблённо клясться, вдохновенно любоваться любовной болью в сердце, такие кружева слов сплетать, что любое сердце дрогнет. Но летает человек в ослепительно сияющих облаках, радуется, восклицает, руки раскрывает на манер птичьих крыльев. Ан нет, дёргает что-то. Нет, не бедствия земные, не земля треснула, небо не упало, что-то проще – зуб заболел. Ребёнок упал. Надо плиту починить. Пирог не удался. Соврал. Струсил. День за днём, год за годом. До любви ли? Прилетела, голубка. Добро пожаловать в голубятню. Кормушка насыпана, господня ночь подступает.

И… что? Всё? Вот так всё просто – обман? Самообман? Пустышка? Иллюзия? Ромео с пивным брюшком, Джульетта с варикозом, Ассоль, подагрическими руками отбирающая бутылку доброго старого вина у своего Грея? Своего Грея… Так что же – шамкающая старость в лоб поцелует и остудит любую кровь? Перетрёт, перемелет мечты в пыль усталости?

Поживём – увидим.

Мой. Моя… Когда с полувздоха, с полуслова, с полувзгляда… По-детски искренне, душу нараспашку, во все глаза не наглядеться.

Да нет же!

Без «полу».

Когда – без слов, без намёков, без малейшего усилия приходит простое и ясное понимание того, чем живёт только что бывший чужим человек, о чём думает, что значит для тебя. До обладания, раньше договоров, обещаний, клятв и надежд бьёт в сердце это простое узнавание: «мой». Уже после будут уточнения, бирочки, ярлычки и классификаторы – мой муж, мой любовник, мой друг, мой любимый человек… Сначала – «мой».

Неосознанный. Неназываемый. Недодуманный. Ненаглядный.

Родной.

Ну что, грустно? Скучно и многословно? Так к чёрту эту старость! В конце концов, старость – лишь распад оболочки. Мы-то живы. Что же, слабо вымести душу от накопившегося сора, слабо правду себе сказать, самого себя судить совестью своей, любить на всю катушку?

Поехали дальше, вот же, только посмотрите – какими глазами Алёшка Зосей любуется!

Своей…

4

Баранья гора осталась далеко позади. Они подошли к протоке, старательно упираясь вёслами в шершавую рябь быстрого течения. Не шутилось. Сомкнутый строй соснового бора на отодвинувшемся берегу перестал защищать от разозлившегося ветра. Над головами проплыли провода ЛЭП, с гулом вспарывавшие сгустившийся воздушный поток. Осины, окружившие хутор лесника, шелестели, словно листья были из оцинкованной фольги. За протокой ветер прорвался сквозь неумелый строй берёз, вётел, ёлок и прочего лесного ополчения, погнал камышовый хлам по тёмной воде и всё время сбивал с курса к Третьему мосту. По низкому серо-жёлтому колпаку неба полетели клочья разорванной непогоды и по-вороньи безжалостно клевали одинокий оранжевый желток. Стало ещё темнее, несмотря на суету слабосильного солнечного мусора.

Три тяжелых «фофана» зашли в траву возле моста, чтобы не сносило. Упарившиеся, раскрасневшиеся гребцы понадевали майки и рубашки. Штормовки поотдавали девчонкам, сами зачерпывали чистую воду, пили с ладони, тайком смотрели на круговерть встречного течения под мостом. Всего несколько часов назад они лихо, с гиканьем проскочили бурливый поворот. Девчонки повизжали тогда маленько, но это больше от скорости, кокетства и деланого возмущения – Давыдов нарочно брызги пустил веслом. Весело было. Но тогда вода искрилась и несла сама. А тут – наоборот. Да и поток под мостом вздулся, клокотал в теснине – ветер воду нагнал с той стороны.

– Ну что, отдышались? – Алёшка пустил «сигарку» по инерции между «фофанов». – Давыдыч, дай-ка прикурить, – и пока тот чиркал дрожащими руками, шепнул тихонько: – Давид, сами сможете поднять?

Давид глянул на красного, распыхтевшегося Василькова на соседней лодке. Того в воду опусти – закипит. Гандболисты держались получше, но тоже боками, как дырявыми мехами, хлопали. Покачал головой.

– Так. Значит, слушайте, ребята, – Алёшка заговорил погромче. – Нам сейчас переходить Второй плёс. Ветер встречный, с лодок полетит всё. Надо перепаковаться. Надо много рук. Сейчас идём вон туда, за куст. Лодки ставьте носом в насыпь, потом начинайте всё укладывать под банки, в носы. Одежду застегните хорошо, там некогда будет. Девочки, слышите? Сложите все кастрюли, все пакеты завяжите. Давайте, пошли, а я по очереди лодки подниму за мост. Тут два камня таких, вы только вёсла поломаете.

Зоська, которая всё слышала, только глаза прищурила.

Так всё и сделали. Четыре лодки со скрежетом уткнулись в гравийную отмель, парни попрыгали с носа, перенесли девчонок на берег. Нечего красавицам кеды мочить.

Да и ноша приятная. Круглопопая.

Зоська поднялась на мост, по розовому щебню на насыпь, переступила по чёрным от свежего креозота шпалам, оперлась на перила. Сверху казалось, что и воды-то в реке нет – так прозрачно было течение. Только очень уж неспокойно вспучились пузыри над лежавшими на дне гранитными «сундуками». Ясно было, что просто так не пройти, не поднять широкие лодки. Сзади послышался лёгкий всплеск. Она обернулась.

Внизу, разгоняя первый груженый «фофан» по широкой дуге, Алёшка целился зайти в основную струю. Его гребки были какие-то детские, короткие, неспешные. Только опытный мужик мог оценить точность весла и свист капель, слетавших над самой поверхностью. Лодка разгонялась все быстрее, словно и течения не было. Вдруг Алёшка поднял голову, глянул на Зоську, широко, белозубо улыбнулся, резко затабанил левым, бурно, с белой пеной добавил правым веслом и пошёл-пошёл-пошёл быстрыми, мелкими гребками заводить посудину под мост. Зоська бросилась на противоположную сторону и увидела сверху, как толчками выдвинулся тупой нос, под которым вскипало течение, потом показался белый чуб, исчез, опять, плечи, руки – Алёшка грёб «на автомате», не глядя, обводя лодку вокруг опасных мест. Господи, какой он был дикий, какой красивый! И смотрел на неё снизу, работая всем телом, сгибаясь, заводя вёсла, вспарывая воду сильным гребком – и опять, и опять! И улыбался так хитро, что у Зоськи коленки дрогнули.

Рядом кто-то вздохнул. Добровская глянула вправо. Катенька Сазонова во все глаза смотрела на Алёшкино веселье.

– Хороший парень, Зосечка.

– Да.

– Повезло тебе.

– Да.

– Любишь?

– Очень.

– А дальше?

– Всё будет хорошо, Катя. Смотри!

Алёшка посадил лодку на мелкое место за мостом, загрёб пару раз для верности, быстро вскочил, прыгнул на валун, раз-другой. Бывают в жизни такие часы, когда любимая девушка смотрит на тебя, когда всё удается. Ох, какую же силу в руках своих Алёшка чувствовал! Никогда он не был таким сильным. В три прыжка выскочил наверх, подбежал к Зоське, глянул бешено, поцеловал в ухо, не боясь, не таясь Кати. И счастливый ссыпался на ту сторону, за следующей лодкой.

– Ох ты ж! – Катенька аж обзавидовалась, такой жар пыхнул на неё от Алёшки.

И раз за разом поднял Алёшка Филиппов тяжёлые лодки, вывел все выше моста, рассадил всех заново – так, чтобы вес в лодках ровно распределить, да по силам. Парни немного насупились. Одно дело в спортзале, на турнике или на гандболе. Другое дело, когда вот так, наравне с девочками, чуть ли не за руку, как детсадовцев. Но делать было нечего, даже слепой видел Алёшкин слалом против течения. Сами бы не вытянули. Только бы руки порвали…

Только расселись, наверху застонали рельсы, потом дико, по-разбойничьи свистнул локомотив и по мосту загрохотал бесконечный состав с крупным щебнем. Да такой стук, что кричи не кричи, все равно не слышно. И – сразу тишина. Да такая, которую звенящей называют. Даже уши заложило.

– Ну, пошли? – Алёшка по очереди столкнул «фофаны» с песка, поддал в борта так, чтобы назад не потащило, к мосту. – Гребите вверх, посередине, я сейчас!

Лодки медленно, с шлепками пошли по протоке против течения.

Алёшка сел на банку, взялся за вёсла, опять смотрел на Зоську, чуть наклонив голову.

– Ну что, деточка?

Зоська раньше убила бы за такое слово. Нашёл деточку! Но тут… Сама бы упала ему в руки. «Деточка так деточка. Что хочешь делай, Алёшенька. Твоя. Твоя, Лёшенька». Глаза всё сказали. Нет больше счастья – вот так, без слов, в любви объясняться, одним взглядом.

– Ничего.

– Зось, – он резко загрёб, одним движением крутанул лодку, набрал скорость. – Зося, давай ты сегодня у нас переночуешь? Сегодня праздник большой у нас дома. Дядька мой нашёлся. Я… Знаешь, я очень хочу, чтобы ты со мной была. Со мной пришла. Давай. Не хочу тебя отпускать. Туда, в общагу.

Зоська неожиданно для себя вспыхнула, закусила губу, чтобы спрятать непонятно откуда взявшееся смущение. «Чёрт знает что, Зоська! С мальчишками всё детство, ни разу не румянилась, такое слышала, у взрослых уши вяли, а тут…» Да и понятно всё было без слов – одно дело душа к душе, тело к телу, а к родителям, да так, с бухты-барахты. Было отчего зарумяниться.

– Хорошо, – она кивнула, всей кожей ощущая, как в Алёшке счастье взорвалось. И чтобы не растягивать совсем уж невыносимое, горячее, тёплое внутри: – А что за дядька? Что значит нашёлся?

Простой вопрос, да отвечать на него…

Алёшка глянул на неё с каким-то непонятным прищуром, словно заново всю рассматривал, посерьёзнел на секунду.

– Я что-то не то спросила? Не так? – растерялась она.

– Нет, родненький, нет. Сейчас, – он сжал свои красивые губы в сухую ниточку, только ямочки проступили. – Так, давай ребят догонять, а я расскажу. А ты слушай, а ты сама поймёшь, сама решишь.

Он разогнулся, сильно загрёб, и лодка прыгнула вперёд.

5

– Так… Откуда дядька взялся? Он из Улан-Удэ. Мы и не знали, что он жив. И он не знал. Сам нас нашёл. Знаешь, приехал сегодня, с утра. Мне мама успела сказать, когда я за казанком и кастрюлями бегал для ухи. А сама плачет и смеётся, боится, аж трясет её, и радуется. Никогда маму такой не видел. Знал, что никого не осталось. После войны сюда, в Зареченск, её папа привез. Из родного Зиновьево, что в Саратовской области. Мне сказали только, что сирота она, а больше всю жизнь не говорили. Я подслушал один раз…

Он грёб быстро, говорил рвано, сухо, еле слышно. Но голос такой был странный, что Зоську невольно дрожь взяла. Алёшка что-то сокровенное говорил. Такое, что только своим доверяют. Своей. Она закурила, раскачиваясь в такт толчками разгонявшейся лодке.

– Зось, прикури мне, пожалуйста.

– На, возьми, – она наклонилась, отдала свою сигарету, сама стала опять нашаривать пачку в кармане.

Ветер поднялся совсем жестокий, прямо в лицо стряхивал капли с оглушительно шумящего камыша.

– Спасибо. Вот… Короче, отец с мамой говорили однажды. Не знали, что я не сплю. А я храпел нарочно. Потом прокрался в коридор, слушал. Оказывается, не из Ленинграда мы. Не всё так просто. С Хопра. Казачий род. Получается, что дед мой по папе, Мирон, был за красных. А вот мамины все… Из богатых были, из кулаков, так те деды мои – за белых были.

– Да как же?

– Да вот так. Любовь такая, получается, у отца моего с мамой. Она же ему вторая жена. Первая, значит, в Ленинграде в блокаду погибла. Бомбой разбомбило дом. А мама моя моего брата сводного, Николая, в Челябинске после войны сразу нашла, в детдоме. Вот… Это я тебе потом расскажу, родненький. Там всё хуже получилось…

Он повернулся, глянул на лодки впереди, опять прищурился – дым в глаза попал.

– Понимаешь… Как попроще сказать? Короче, ты читала «Тихий Дон»? Хорошо помнишь?

– Да. Сочинения писала. Про Григория, Аксинью, про Дон. У нас учитель литературы был замечательный.

– Ага. Хорошо… Так вот, получилось так, что мама моя – она не Серёгина, как я всю жизнь знал, её так тётка записала, чтобы спрятать у себя. Она по девичьей – Телятникова. Из Телятниковых. Большой род был. А в Гражданскую и сразу после – всех Телятниковых… Ну, короче, постреляли. А в конце двадцатых репрессировали. Тех, кто остался. Стариков, детей, женщин – кого в Казахстан, кого в Сибирь, в Омск, в чём были, только чуть взяли. Даже тёплых вещей с собой толком не дали взять. Враги же. Даже дети. А мужиков… «КРА» – и все.

– «КРА»?

– «Контрреволюционная агитация». Расстрел сразу. Последнего троюродного деда в двадцать девятом. Что смотришь? Мне самому было страшно, когда слышал, как папа с мамой плакали, на кухне шептались. А я дурак-дураком стою и подслушиваю.

– Сколько было тебе?

– В смысле – сколько?

– Ну, когда узнал.

– Сколько-сколько… Только десятый закончил. В начале лета, перед тем, как на первых экзаменах вступительных срезаться. Я же в Военмех подавал. Баллов не хватило. Вот, в техноложке оказался на следующий год.

– Замечательно, что оказался… Но ты рассказывай, рассказывай.

– Вот… Представляешь, «враги народа». Род целый. Все враги…

– А враги?

– А ты послушай. Там такое получилось… Помнишь в «Тихом Доне» историю с Подтёлковым?

– Это который красный атаман был? Помню, конечно. Страшно так написано.

– Страшно? А точно помнишь, как Шолохов его смерть описал? Он же, Шолохов, сам на Дон ездил, в целую экспедицию, всех стариков расспрашивал вроде, со всеми говорил, кто что помнил о тех делах, о том деле. Написал всё как есть о смерти красного командира от рук подлых беляков. Помнишь, как там написано было про смерть его? Как вешали его, а он в петле хрипел, про революцию кричал. А потом, я на всю жизнь запомнил, когда в первый раз читал, помнишь, там офицер подпрыгнул, ну, когда тот в петле, Подтёлков, он же тяжелый был, верёвка растянулась, цыпочками до земли достать смог, мучился, хрипел… Я малой был, помню, плакал, когда читал, когда офицер подскочил да лопатой подкапывать стал, чтобы, значит, тот не мог упираться кончиками пальцев. Так уж Шолохов написал, что жуть просто… Погоди маленько. Ребята услышат.

Алёшка опять обернулся, нахмурился. Упёрся вёслами и пошёл рядом с потерявшими ход лодками.

– Э-э-эй! Борька! Куда валишься?! Дуром идёшь под волну! Правым давай! Давай ещё! Ещё! Вот. Давид, веди их наискосок пролива. Видишь, оттуда волна идёт? Правее берите! Пройдём на ветер, а там под ветром пойдём. Иначе заплеснёт! Обходите камни слева!

А из-за Воробьиного острова вырвавшийся ветер поднял тяжёлую, почти метровую волну. Это с берега весело смотреть, а выгребать… Второй плёс даже свинцовость потерял, скорее, стал похож на осеннее дикое поле, перепаханное тяжеленным лемехом.

Из пролива плачущая злыми слезами Сувалда послала им навстречу широкую полосу грубых, бурлящих, покрытых белой пеной волн. И было совершенно ясно, что идти напрямую к станции, бортом к волне, невозможно, назад развернуться тоже никак – на развороте волной зальёт.

– Сашок, а ты что? Спокойнее, слушай, как Давид гребёт, под него подстраивайся. Так. Давай на счёт. И-раз! И-раз! И-раз! Борька, слушай! И-раз! И-раз. Ну-ка! Женька! И-раз! И-раз! Сейчас мы их! Томка, ты считаешь! Да, ты! Давай! Девчонки, слышите?! И-раз, и-раз! Пошли-пошли-пошли! Давайте! Молодцы!

Зоська вцепилась в борта так, что острым маникюром краску процарапала. Ветер гудел в ушах, забивался в рот, резал брызгами глаза. Было ли ей страшно? Видала она воду всякую – пруды в детстве, Толоку у бабушки в Торжевке, даже Днепр у Гидропарка на спор переплывала. Но такой злой воды не знала. Силища пёрла навстречу такая, что уже не мурашки по коже бегали – была бы шерсть, дыбом бы встала на спине, как у кошки. И во все глаза смотрела на развеселившегося Алёшку. А тому хоть бы хны. Лодки на волнах плясали так, что небо восьмёрками в глазах, волны ударяли в днища, подбрасывали, плюх! Почти остановились, брызги рассыпались в стороны, опять упёрлись ребята, подняли, разогнали лодки, затащили на новую волну, а третья, зараза! плюх! И казалось, что ни с места. Только жилы прочь. И тут она как-то безусловно поверила, почувствовала, что Алёшка сможет. Смеялся Алёшка, только белые зубы на загорелом лице. И ребята упёрлись. Гандболистки заголосили:

– Нам бы, нам бы, нам бы, нам бы все-ем на дно-о!

Там бы, там бы, там бы, там бы пи-и-ить вино-о!

Там, под океаном, трезвым или пьяным

Не видно всё равно-о-о!

А со второй лодки заорали Борька с Женькой, да и гандболисты не подкачали:

– Э-э-й, моряк, ты слишко-ом долго пла-а-вал!

Я-а-а! Те-бя! Успела позабы-ыть!

Мне-е-е! Те-перь! Мор! Ской по нра! Ву! Дья-вол!

Его-о! Хо-чу! Лю-у-у! Би-и-и-ить!

И пошли-пошли молодые-красивые на азарте волну толкать!.. Далеко позади осталась каменная гряда, на которой посреди изумрудного камыша и трёх громадных валунов торчала невесть откуда взявшаяся полоумная, скрюченная, переломанная ветром берёзка. Там Сувалда плакать уселась…

Громада Воробьиного острова вырастала, вставала чёрной стеной, сквозь привычный запах большой воды уже явственно доносился пожар ландышей. Ещё чуть-чуть, ещё минутку! Ещё одну! Ну!

Всё… Пришли. Вода как зеркало. Сзади за кормой нёсся по проливу бешеный табун вспенившихся валов. А страшно уже не было. Забылось в секунду, в мгновение. Радость такая вспыхнула, что не чувствовалось жжение в сорванных до мяса ладонях, не слышен был шум ветра над головой. Наоборот, казалось, что в тихую сказку зашли – так легко, невесомо скользили лодки. Только хриплый смех слышался – сорвали горло девчонки. А ребята попадали, наклонились прямо за борты и пили чистую, весенним морозом пахнущую речную воду.

– Ну, класс, ребятки. Два часа до «подкидыша».

– Алёшка, сколько?

– Ага, Сашок. Мы за двадцать три минуты прошли. Ладно, Кирилл, давайте загребайте первыми, я сзади, как обычно, пойду.

– Лады, старик. Мужики, а ну, давайте, пошли-пошли!

Алёшка посмотрел вслед разогнавшимся «фофанам».

– Ишь ты, глянь, Зосечка, даже грести научились. Нет лучше науки, чем тяжёлая волна.

– Ты молодец, Алёша.

– Да ты что? А если бы лодку какую затопило? Ты что, я бы в глаза не смог смотреть. Всё нормально. Проехали.

– Хочешь, я погребу? А ты покури, – так спокойно, по-домашнему сказала Зося, что Алёшка неожиданно для себя сразу согласился.

– А и давай.

Он помог ей пересесть на своё место, сам пересел на заднюю банку, подивился горячему месту: «Ох ты ж как нагрела круглой попой!»

– Ты что улыбаешься?

– Ничего, Зосечка. Всё хорошо. Смотри не поднимай вёсла «бабочкой», веди над водой. Так легче, так тише и правильнее. И целься в меня.

– Как целиться?

– Просто. Я – мушка. Выбери дерево или камень за мной, совмести глазом и веди. По прямой пойдём. Сообразила?

– Конечно. Я с папой на Украине на рыбалку ездила. Правда, лодка была кума нашего, плоскодоночка, не такая, как эта. Слушай, ты не рассказал, ну… Не досказал про Дон.

– Про Подтёлкова? А… – он затянулся, пыхнул дымом на подлетевших с острова комаров, почуявших горячий пот на остывающей штормовке. – Ну вот… Повесили его, значит. Страшные беляки. А на самом деле… Всё было не так.

– Что значит «не так»?

– А ты слушай. Тут такая история… Короче, отец мне рассказал недавно. Дед мой, Филиппов Мирон Ефимович, оказывается, денщиком был у Подтёлкова. С ним и погиб вместе.

– Да ты что!

– Да. Да только не повесили их. Никакие белые офицеры не вешали. Не было офицеров. Понимаешь, свои же, казаки местные поймали их – Подтёлкова и казаков, красных, значит, что с ним в отряде были. Побили, конечно, смертным боем. Повязали руки. К лошадям сзади, за вожжи, привязали. А потом свои же, казаки, те, что за белых, водили их по станицам, по всем хуторам, которые красные разорили. Наши, красные, разорили… И везде, где тащили их за лошадями, выходили люди к плетням, за ворота, и бросали – в Подтёлкова и в деда моего, и в других – кто камень, кто кирпичину, кто полено, кто грязью. Водили долго, пока те не кончились.

– Люди? Сами люди били?

– Да. Ты понимаешь, что получилось? Одно дело, когда кучка беляков, а другое дело…

– Когда народ… Своими руками.

Алёшка помолчал. Только глянул внимательно.

– А знаешь, Зосечка, что самое страшное? Знаешь, кто Подтёлкова и деда моего водил?

Зосечка, боясь догадаться, покачала головой.

– Телятниковы. Они были среди тех, кто поймал деда моего. Соседи. Вот так. Понятно, за что Телятниковых выбили всех? Вот… А теперь, оказывается, я, Алексей Филиппов, рождён и от Телятниковых, и от Филипповых. И дядька, генерал-майор артиллерии, он из Телятниковых. В войну геройствовал. А теперь он у нас дома. И я обещал… Там дома такое… Я обещал тебя привести, познакомить. Видишь? Это то, родненький, что никому никогда я не говорил. А в голове сейчас сидит.

И Алёшка Филиппов закончив своё признание, посмотрел на свою любовь, посмотрел скорее сердцем, чем глазами. Верил. Ждал. Но какая же блядская в душе сидела мыслишка – не приведи Господь, если что не так.

Страшно не было.

Просто…

…Просто где-то в затылке, в хребте засело это знакомое каждому, шёпотом свистящее змеиное чувство – нет, даже не своего – инородного страха. Эта жуть переливалась сухими чешуйками шелестящих голосов родителей, обрывками скомканных разговоров, полувзглядов, недомолвок и сторожких жестов, понятных лишь старшим. Первые неправды, первый прищур седеющего отца: «Ну-ка, сынок, покажи, за что “пятёрка” по литературе? За сочинение? Мо-ло-дец! Мать! Мама! Посмотри, какой наш сын молоток! “Отлично”! А что за тема?.. Про Павлика Морозова?.. Почитаем… Ох, сынок…» И треск папиросы, дрожит клешня на столе, глаза синие смотрят на синее небо, дым в форточку. Отец приглаживает потускневшие волосы на залысинах, смотрит, нет, не сверлит, он же любит тебя, нет, просто смотрит сквозь тебя, словно видит что-то такое, на что смотреть не хочет, с чем всю жизнь живёт, но привычно не обращает внимания. Видит в тебе что-то такое, внутренне непереносимое, то, с чем смирился в твоём старшем брате. В Николеньке… И молчит отец, перелистывает страницу твоей тетрадки… Молчит так, что слышно дыхание старого дома и стук крови в ушах. Ты стоишь, сгораешь от ощущения чего-то стыдного. Стыдного настолько, что ты впервые чувствуешь отца чужим. Совершенно. Ты не понимаешь ни-че-го.

Ведь учительница так красиво читала твоё сочинение – твоё настоящее сочинение, которое ты впервые написал по всем правилам, так, как учили, старательно, с правильным эпиграфом. Ты же у брата взял эпиграф о неотвратимости нашей победы, это же наши победили, это же наша революция, это же правда, всё по правде получилось. Это же твой труд, твоя заслуга – такое хорошее сочинение. А в ушах звенело: «Ребята, послушайте, как Алёша заканчивает свою мысль: «Поэтому я хочу быть таким же, как Павлик, хочу, чтобы каждый пионер отдал свои силы нашей Родине, чтобы наша страна становилась краше с каждым днем. Это честное моё слово, моя клятва!» Ведь он действительно, взаправду так думал. И ребята оглянулись, смотрели на тебя, это так было неожиданно чудесно – оказаться в самом центре похвал, чуть завистливого внимания, ты купался в этом обретении такой долгожданной награды, ты бежал домой, летел со всех ног, чтобы донести эту радость, нарочно громко прогрохотал ботинками по клавесину старой лестницы, забарабанил в дверь, прошёл важно на кухню, положил на край серванта дневник – а под дневник тетрадку – так, чтобы папа и мама обязательно увидели, подошёл к ведру, зачерпнул воду, пил из кружки медленно-медленно, отвечал на мамины расспросы тихо, важно, деловито. А сам ждал, как на рыбалке, ждал, когда же развернётся отец, отложит вилку и возьмёт в свои покалеченные руки твой дневник. И ты же навсегда запомнил в себе это эхо пузырящегося чувства нарастающего счастья, захлестнувшего тебя ликования, своей маленькой победы.

А теперь ты стоишь, твой отец, потускневший и непонятный, смотрит на тебя странно, удивлённо, чуть наклонив голову, словно в первый раз видит. Он же рядом, но вроде как за тысячу километров. Мама подходит, руку кладёт на плечо отцу твоему, говорит тихонько: «Толя, он же ребёнок». И ты не понимаешь, почему мама за тебя прощения просит. У кого? У папы просит? За что?! Тебя тошнит, будто пол под тобой проваливается, разорванный этим маминым сторожким, бесцветно напряжённым, голосом матери, защищающей своё дитя. Любой ценой защищающей.

Отец отводит свой клейкий взгляд, обнаруживает твою тетрадку в своих руках и кладёт её на стол, словно это спящая змея. Закрывает так медленно, что этот лёгкий, неуловимый шелест бумаги навсегда остаётся в твоей душе. Долго вдавливает давно потухшую сигарету в пепельницу. В тишине ты слышишь, как хрустит пепел. А потом отец говорит: «Мать, посмотри, что там вечером показывать в телевизоре будут». И мысль мелькает в твоей голове, что нельзя, неправильно так говорить, это ошибка, так учительница говорила, что неправильно говорить «в телевизоре», ты слышишь голос учительницы, но сам видишь, как медленно делает вдох твой отец, как поднимается его грудь, ты застываешь и слышишь с изумлением: «Подойди, сынок. Садись».

И это приглашение к разговору становится той первой ступенькой твоей взрослости, за которую ты будешь всю жизнь благодарить отца, как бы потом ты с ним ни ругался. Отец молчит, снова курит. Ты впервые видишь его таким – внимательно взрослым, аккуратным, он словно ключи какие подбирает. К твоему сердцу. Но не отмычки, нет. Что-то другое, словно починить хочет. «Сынок, а ты хорошо читал про Павлика? – Да, папа. – А ты помнишь, сынок, что в мешках было, что его батя и дед родной прятали? – Зерно. – Сына, а что это было за зерно? – Ну… Они спрятали от… Они не хотели отдать… – Сыночка, это было последнее зерно. Ты понимаешь, что такое – забрать последнюю еду? А вырастет зерно только через год. – Папа… – А ты послушай».

Отец говорил тихо, мало, долго. Рассказал о бабушке Марфе, о деде Мироне.

Говорил о Филипповых, рассказывал, какая река течёт вокруг Зиновьево. Чуть-чуть рассказывал. Слёзы на глазах. Гордо говорил. Всё время останавливался, ведь по тонкому льду шёл. Нельзя мальчика таким грузить. Но и оставлять в неведении тоже было невозможно. Так Алёша стал Филипповым. Не по записи в свидетельстве о рождении, а по памяти и вере в дедов-прадедов своих.

Нелёгкое это было крещение.

Но он больше никогда не писал сочинения про Павликов Морозовых.

…Зоська смотрела на него каким-то странным, растворённым в окружающем воздухе взглядом. Таким глазом редко женщины смотрят на мужчин своих. Так, словно внутрь себя, в лоно своё спрятать хотела.

– Ты что так затих, Лёшенька? Почему замолчал, как парашютист с нераскрывшимся парашютом? Эх ты, думаешь, могу не так понять? Сказать не так? Да как ты мог? А? Ах ты ж глупый Алёшка… Ты же мне родненький, ты мой, Алёшенька. Я… Да у меня у самой дед четырнадцать лет в лагере был. В двадцать девятом забрали, через четыре вернулся, потом, по разнарядке, как готовому врагу народа «десятку», и только в сорок шестом, как раз я родилась, вернулся… – она помолчала, гребла и что-то вспоминала. Потом встряхнула головой, растрепала рыжие кудри. – Скажи, Алёшка, какой же день замечательный сегодня. Правда? Если захотим, нам с тобой всю жизнь вместе жить. Так?

А он вконец растерялся, обалдел, онемел и наглядеться не мог. Схватил одним взглядом девчонку, вот только что, этим днём, совсем недавно подарившую ему свою любовь – открыто, беззастенчиво и до боли в покусанных губах. Смотрел и глаз отвести не мог.

– Что замолк, родненький?

– Люблю.

– И я. Очень.

– Спасибо.

– Это тебе спасибо.

6

– Эх, сестрёнка, смотри, какой ветер поднялся. А где племяш мой? С утра влетел и выскочил, – Колька, генерал Телятников, похлопал по плечу Анатолия. – Как дела, Филиппов?

Тот сидел, совершенно опустошённый и довольно крепко пьяный, смотрел на жену и на нового друга своего и понять не мог, как такое в жизни случается, как происходит такое, как получается. Это же только в голову пусти такие мысли, так покорёжит душу, такие загадки-задачки задаст, что ум за разум зайдётся. Он угадывал в новообретённом родственнике своём знакомые Александрины черты, понимал, что вот этот прищур типично «телятниковский», а манера молчать-молчать, потом как бабахнуть в глаза – тоже.

– Что, Анатолий? Нормально, мужик?

– Норма, Коля. Норма.

Ритуальное рукопожатие. До белизны пальцев. Хоть и клешнёй. Колька, свой. Колька не обращал внимания на такие мелочи, зажал его руку крепко, чётко. Всё отлично. Всё было хорошо. Хотелось, чтобы ещё лучше. Филиппов потянулся к бутылке. Но Александра наложила руку, удержала крепко. Он поднял голову, резко, по-мужицки недоумевая. Заглянул в глаза жене своей. Глаза сощурил, губы сжал.

А она улыбнулась. Жена.

– Толя, хватит. Нет-нет, не поэтому. Да что же, я дура какая, посреди всего капризничать? В день такой. Я… Я тут с Алёшкой поговорила. Он свою девушку привести должен.

– Девушку?

– Свою?

Опять генерал Коля и её любимый Толька сказали хором. Она кивнула головой. Заулыбались все. Сразу.

Вот и приходит такая минута, когда дети подводят черту твоему внутреннему детству, твоей молодости. Приводят избранников своих. Новую роль надо исполнять. Весело, хоть и непривычно. Так игра же какая! Новый человек в дом входит – это не шутка!

– Погоди, Шурка, – Толя растерялся и от внезапности назвал Александру ночным, любовным именем, таким, что только в радости на ушко шептал. – Шурка, к нам, сюда, сейчас, в любую минуту придёт Алёшкина любовь? А я тут пьяный и в майке?! Да японский городовой!

– Так. Пехота! Отставить! Р-равняйсь! Смир-рна! – вдруг со смаком прорычал Колька. Филипповы вздрогнули, чуть растерялись. (Вот что значит поставленный командирский голос.) – Слушай команду! Сестрёнка, утюг. Толька, кубарем в ванную, водные процедуры, холодной водой, чтобы сию секунду был огурчиком. Я помогу убрать, – он осанисто привстал, его не менее основательно шатнуло. – Где мой китель?!

– Да он на тебе, енерал! – захохотала Александра. – Нет уж, мужики, вы давайте-ка оба – на процедуры. А я тут сама. На кухне я – генерал, маршал и самый главный кто там есть.

Ради такого дела не пожалели взрослые мужики животов своих, тут уж всё было – и «два пальца в рот», и полоскания, вся физиология, масло сливочное, что-то ещё съели, то, что Александра в коробке с лекарствами понаходила. Одной бритвой выбрились заново, всё больше приходя в себя, разгораясь улыбками, как мальчишки. «Новый человек в доме! Девушка. Наверное, красивая. Какая она?» Любопытство разбирало их до щекотки. Одно дело самим женихаться, другое дело – смотреть, как твои дети сами судьбу свою выбирают.

Прошло ещё, наверное, минут пятнадцать скоростных метаний по маленькой квартирке Филипповых, на втором этаже старого деревянного дома, что на Речной улице да в городе Зареченске. Не было для Александры, Анатолия и Николая ничего важнее этого приготовления. Наконец был убран утюг, на шкаф улетела гладильная доска, на кухонный стол легла новёхонькая, из невообразимых хозяюшки-ных тайников припасённая скатерть, у соседей был одолжен лимонад, на столе возникли новые фужеры. Всё, что можно было накрошить, было накрошено, разложено по тарелкам по-городскому. Красота, как в книге «Домоводство» издания 1956 года. Повисла тишина, изредка прерываемая общим нервическим смешком.

Родственнички сидели рядышком, истуканно, как будто позировали залётному фотографу. Анатолию очень хотелось закурить, но он терпел. Что-то резало воротник. Он поднял руку и с ужасом обнаружил, что не вынул картонную полоску из-под воротника только что выглаженной сорочки. Вытащил и стал комкать в клешнях. Николай выбрал самую стратегически выгодную позицию – возле окна, что в сад выходило. Угол обзора загораживала крыша сарая Филипповых.

– Включи телевизор, Анатолий. Что так сидеть? Придут наши. Скоро придут.

Анатолий сделал вид, что не заметил этого «наши». Незнакомую девчонку уже приняли. Заочно. Очень хотелось, чтобы всё получилось у Алёшки.

– Вот что я тебе скажу, Сашенька…

Только Телятников повернулся к Филипповым, как за окном раздался резкий вскрик, громкое мяуканье, послышался быстрый шорох, стук, царапанье, и какая-то тень очень быстро взобралась прямо по стене сарая, выскочила на самый верх крыши и затихла со стоном.

Все ошалело смотрели друг на друга. Немая сцена.

– Покрупнее кошки будет, – озабоченно пробормотал генерал. – Что ж такое? Чёрт, яблоня мешает. Что за город – фонари не горят! Северным светом питаетесь! Глянь, на самом коньке сидит. Сашка, ну-тка, глянь из спальни, что там?

– Темно, Коль. Собака?

– Собаки по сараям не лазят, чуда.

– Толя, ну-тка, сходи вниз, глянь.

– Я с тобой, Толя. Подожди. А, ч-чёрт. Где мои ботинки?

Вдруг в дверь постучали. Анатолий метнулся, еле-еле открыл лязгающий (надо смазать!) замок – проклятые клешни дрожали. Дверь распахнулась.

Алёшка.

– Пап…

– Привет, сынок, – Анатолий вытянул шею, выглядывая на тёмную лестницу, освещавшуюся только скудным потоком закатного света через окно напротив. – Как дела, как учёба?

– Пап, какая учёба?! Пап… Где наша лестница?

– Какая лестница? Ты что, сынок? – Анатолий наконец совладал с любопытством, растерянностью, со всей неожиданной эмоцией отца, ожидающего увидеть девушку своего сына.

– Пап… Ну… – Алёшка повесил голову, вздохнул.

– Сынок, зачем тебе лестница? – ласково пропел Анатолий, заметно разогреваясь. – Ты что начудил, сыночек?

– Я… Мы… Я пошутить хотел…

– Давай быстрее! Ну?! Что натворил?!

– Я… Я Зосе хотел змею показать, шкурку… – и растерянный Алёшка показал сухую ужиную кожу на ладони. – А она…

– Алёшенька, голубь ясный, только не говори, что ты загнал свою девушку к нам на крышу сарая. Это же не так, сынок?

Алёшка уронил голову.

– Толя, что такое? Алёшка, привет, племяш. Что случилось? – генерал Коля наконец справился с обувкой, выглянул из-за плеча Филиппова.

– Что? Факир-одиночка. Жених-рекордсмен. Коля, он к нам на крышу свою девушку загнал с помощью искусственной змеи.

– Орёл, – генерал оценил обстановку. – Слышь, орёл? Стой на месте, свети спичками. А то два взрослых дяди костей не соберут. Побежали, Толька. Первым делом девушки, самолёты подождут.

Так они и сделали. С грохотом ссыпались по лестнице, нимало не беспокоясь о нервах соседей. Веселье заплескивало их, делало сильными и молодыми. Филиппов побежал к соседскому сараю, разыскал свою лестницу (зараза, Чумилов, не вернул, а ведь просил же!) и потащил прямиком через сад.

В призрачном свете кособрюхого месяца, мечущегося среди быстро проплывавших облаков, сад выглядел порождением клокочущих снов вусмерть пьяного гения-декоратора. То ли снег лежал, то ли пепел, сладкий запах отцветающей красоты голову кружил, ночь святая, девушка на крыше. Эта дивная смесь новостей и ощущений заставила Филиппова нести лестницу прыжками сатира. Сзади, пригнувшись и сдержанно матерясь вежливым шёпотом, крался ещё один сатир в форме генерала. Герой же всего приключения плёлся сзади, напрасно чиркал спичками и уныло шмыгал носом, справедливо ожидая двойного возмездия.

…Сколько было нужно гимнастке, чтобы сигануть куда глаза глядят при виде летящей в руки змеи?! «Ах!» – и уже на крыше. Разве мог знать балбес Алёшка, что самым большим детским шоком маленькой Зоськи Добровской был поход второклассников в Киевский зоопарк, где какая-то слишком умная душа показала деткам, как кушает удав.

Вы замечали, что бездушная пасть здоровенной змеюки, заглатывающей дергающиеся лапки ещё живого кролика, становится довольной и даже весёлой? И Зосечка это заметила. Ещё как заметила, ведь были у неё любимые кролики, у мамы Таси, в клетках. И всё это зрелище неотвратимой смерти, этот предсмертный вздох маленького пушистика и еле слышное хлюпанье разверстых челюстей улыбающегося гада… Чему удивляться, что Зосечка визжала-хрипела так, что удав поперхнулся, все дети заорали, сбежался народ со всего зоопарка, а дуру-училку и сопровождающую экскурсоводшу чуть к крокодилам не бросили? Даже скорая приехала, еле удалось успокоить девочку, но… но с тех пор ни о каких змеях, змейках, змеюках и змеюлечках испуганная Зося и слышать не могла. Панический, дикий, сокрушающий ужас…

Зоська сидела верхом, как на мотоцикле, на самом краю двускатной крыши, мало что соображая, но весьма громко стуча зубами.

Вдруг какая-то тень мелькнула перед глазами и послышался стук приставляемой лестницы. Звук. Шаги. Дыхание. (Мама!) Сопение. Запах табака, водки и папиного одеколона «Шипр». (Уже легче!) Вдруг на крышу легли не руки, а какие-то обрубки! (Опять «мама»!) Ещё шаг – и показалась голова какого-то дядьки.

– Привет!

– Ва-ва-ва-ва…

– Хорошая ночь, красавица.

– Ва-ва-ва… Ва?

– Спустишься?

Отрицательное мотание головой. (Ещё бы!)

– Ты где так лазить научилась? Гимнастка?

– Ва-ва. Ва… Д-да.

– Куришь?

– Д-да. К-к-курлю.

Филиппов, стоя на третьей сверху ступеньке приставной лестницы, медленно, не торопясь прикурил сигарету и осторожно вставил фильтр в дрожащие губы девочки. Он изо всех сил сдерживался, чтобы не оскорбить громким ржанием всю эту пасторальную сцену. Посмотрел вниз, чтобы отвлечься. Это была ошибка. Генерал Колька театрально опёрся на ствол старой яблони и ласково крутил ухо вертевшемуся ужом Алёшке. Делал внушение. Это было совершенно правильно.

– Меня Толя зовут. Я – отец этого балбеса.

– А-а-а?

– Алёшкин. Можешь меня называть «папа». Это наш сарай. Теперь покури маленько, потом будем тебя снимать потихоньку.

– С-с-п-па…

– Не за что. А тебя как зовут, деточка?

– З-з-з…

– Зина?

Зоська отрицательно замотала головой, да так сильно, что разгоревшийся кончик сигареты слился в темноте в светящуюся дугу. Занятые было воспитательным процессом генерал и племянник замерли и во все глаза смотрели, что творится там, под небом.

– Ф-ф-фося.

– Фрося? Фрося Бурлакова?

– Зося!

– Ах, Зося! Ну, чудесно, Зося. Давай, девочка, будем снимать тебя с крыши. Отпусти руку. Ну же, не бойся. Это у меня с войны руки покалеченные, не бойся. Просто раны. Бывает. Давай, осторожно, сдвигайся. Осторожно, деточка, темно.

А Зося, уже не зная, чего бояться больше, взяла моего будущего деда за шершавую, не пойми какую руку, да и случилось обычное для наших русских баб сердечное чудо – пожалела увечного. И жалость от сердца, да теплота голоса этого доброго дядьки сделали своё дело – отпустила её судорога страха, отмякли каменно зажатые мышцы, начала она двигаться, переносить вес, целиться на верхнюю ступеньку.

Так и спустились они осторожно – сначала Толя, потом Зося.

Наконец встала девочка кедами на твёрдую землю, подняла голову – какие же они стояли высокие перед ней мужики – два дядьки и её Алёшка… Такое любая девушка заметит. Смотрели на неё и улыбались.

– Разрешите представиться. Генерал Телятников, – Колька натурально щёлкнул каблуками, лихо развернулся, как в вальсе, и предложил руку.

Зося на секунду опешила. Не каждый день по крышам прыгать доводится, не каждую ночь тебя в цветущем саду генералы сопровождают… Но по-бальному кивнула головой (ах, как все девочки любят генералов!) и прошествовала рядом с павлином выступавшим Телятниковым.

Филипповы смотрели им вслед. У Толи сердце пекло. Перенервничал за девочку. Он же всегда девочку хотел. А тут – гляди, какая.

– Ну что, сынок. Пошли. Мать ждёт. Завтра поговорим.

– Хорошо.

– А может, и не поговорим.

– Хорошо.

– Да не бойсь ты. Любишь её?

– Очень.

– Смотри, сыночек… Голову отверну, если обидишь.

– Не-е-е… – Алёшка заулыбался. – Не надо.

– Ладно, пошли. Прорвёмся, сынок.

…Ну что тут сказать?

Страхи уходят, как змеиная кожа спадают, когда любовь сильнее страха.

А теперь помолчим.

Глава 6

Глупый кусок мяса

1

«Алёшка. Ишь ты, принарядился, – Зося Добровская куснула чуть подтаявшее эскимо и продолжила подглядывать. – Ага! Высматривает. Ищет. А нетушки! Пусть постоит, поволнуется. Как же ж волосы выгорели всего за две недели! А сам, вы посмотрите, загорел как негр. На стройке у отца, так же ж мне написал. Худой какой… Зарабатывал. И чемоданчик новый, даже блестит. Улыбается чуть растерянно. Эй, а это что за коза на него копытами стучит?! Сама свой чемодан вынимай из вагона! А он помогает, молодец какой. Засмеялся, что-то ей сказал, головой мотает. Зубы белющие, мама моя… Нет, коза, шагай дальше, это мой парень. Мой. Родной. А меня нету. Ждёт. На часы посмотрел, на солнышко жмурится. К погоде привыкает. Да, Алёшенька, в Киеве тепло. Теплее, чем у тебя в Ленинграде. У нас. Смотри, как верно ждёт. Волнуется. На чемоданчик сел. Ой, а носки-то, носки-то – зелёные, как трава! Под змейки на рубашке. И шузы новые, узющие. Опять курит, волнуется. А эта коза не уходит, на него оглядывается. Иди-иди. Нечего крутить задом. Вот ведь! На него все посматривают, оглядываются – загорелый мальчик с белыми волосами. Здесь таких не бывает. Таких, как он. Высокий, худой, серьёзный. Добрый-добрый. На лбу написано. Ресницы пушистые. Губы бантиком. Ох уж эта ямочка. Иди-иди, коза, он меня ждёт. Алёшка. Мой. Родной».

Зоська спряталась за углом Киевского вокзала и, как белка из-за дерева, рассматривала своего Алёшку, одиноко сидящего на чемоданчике рядом с вагоном. Её разноцветные глаза поблёскивали всеми кошачьими оттенками голубого и зелёного.

Вот как так бывает – во рту вкус мороженого, а не хватает? Ужас как целоваться хочется. Но она стояла рядом со своим счастьем и с удовольствием его дразнила.

Девочки любят дразниться. Особенно на расстоянии.

Алёшка терпеливо ждал, уже даже на часы не смотрел. Мало ли что… Может, автобус опоздал, может, ещё что. Обещала встретить, значит, встретит. Это точно. В этот ранний час непривычно высокое солнце уже от души пекло его пижонскую тёмноизумрудную рубашку с зелёными и чёрными змейками, поджаривало чёрные брюки.

Тени здесь были заметно короче. Воздух пах совершенно иначе – густо и карамельно. Это была не привычная бесконечная прозрачность большой воды, широкого ветра, сосновой хвои, прохладного озёрного ила, пряного мха, солоноватого гранита и дыма костров, нет – неуловимый для местных, для Алёшки киевский воздух пропитался вареньем, тортами, пылью, базаром, креозотом разогретых шпал, пьяно подгнившей падалицей, мокрым асфальтом, розами. Он оглянулся. Точно, розы! За оградой вокзала какая-то довольная собой тётка поливала из шланга розы и сама себе улыбалась. Справа зацокали каблучки, и мимо него быстро прошли вперёд две вполне молодые и загорелые девчонки в железнодорожной форме. Не прекращая умопомрачительно тараторить, зыркнули на него. Вскользь промелькнули улыбки. Алёшка пыхнул дымом и с удовольствием проводил долгим взглядом их жизнерадостные попы.

Что-то неуловимое потянуло меж лопатками. Чуть свело ссутуленную спину. Он почувствовал это пружинное касание, распрямился и оглянулся.

Вот оно – счастье.

Зоська шла к нему сквозь обрушившийся на неё кремовый столб света, в котором загорелись красно-чёрные маки на её белом платье. Шла неторопливо, слизывая капельки с таявшего эскимо, беспечно-хитро улыбалась. Ударила под дых всем – загорелостью, колышущейся грудью, блеском зубов, голоногостью и коленками с ямочками, как у румянощёкого младенца.

Алёшка скрипуче встал, вытянулся во весь свой немаленький рост. Тоненький дымок дрожащей сигареты лизнул его загрубевшие пальцы и растворился бесследно. Как дождавшийся радостный пёс вертится, повизгивает и молотит хвостом по ногам хозяина, так и Алёшкино сердце заколотило по рёбрам.

– Ну, здравствуй, Эл.

И не успела она договорить, как её счастье упало на неё, закрыло весь мир, облапило по-медвежьи, прижало крепко, захватило запахом сильного мужского тела. Она запрокинула голову – и от тёплого дыхания, вкуса мороженого, еле уловимого столкновения зубов их сотрясла сладкая-сладкая дрожь…

Вот так в девять утра жаркого августа 1966 года приехал в Киев Алёшка Филиппов просить руки Зоси Добровской. Они стояли на пустом перроне, целовались до одури и не видели ни хитрого прищура носильщика, заскучавшего при виде маленького чемоданчика, ни тёплого и по-бабьи чуть завистливого взгляда проводниц, застывших на подножках вагонов уставшего поезда.

Общага, коллоквиумы, твист, Ленинград со всеми его сквозняками, львами и решётками, чертежи, белые ночи, Эрмитаж, любовь, Кировский завод, бессонница, лодки, катера, ссоры и примирения, записки на лекциях и идиотка-вахтёрша, электрички, сессии и «хвосты», засосы на груди, ангины и малиновое варенье с ложечки – это было понятно, хоть и впервые головокружительно.

А вот с родителями знакомиться надо.

Обычай. Порядок. Церемония. Обязательная виньетка жизни.

Как в сказках Андерсена.

2

– Пе-ру-кар-ня?

– Ага. Ну? Что такое?

– Парикмахерская!

– Это нечестно! Ты плакаты видел! Нечестно!

– Ладно-ладно. Давай дальше.

– Сейчас, погоди. По-до-жди.

Алёшка и Зоська ехали в весёлом трамвае по улице Саксаганского.

Август наполнил киевские улицы пряным зноем, липким, как перина. Столичные жители шествовали по душным улицам, неторопливо садились в горячие трамваи и троллейбусы, аккуратно рассаживались, внушительно осматривали окружающих, солидно здоровались со знакомыми и с превеликим удовольствием продолжали прежний разговор, прерванный, возможно, неделю назад. Ведь во все времена мало что сердцу малоросса приятнее, чем обстоятельная беседа, столь густо наполненная всевозможными воспоминаниями, сплетнями и подробностями, что неподготовленный слушатель вязнет в ней с ходу, как ложка в наваристом борще хорошей хозяйки.

Напротив Алёшки и Зоси сидели две типичные малороссийские кумушки, одинаково скрестившие руки на пышных грудях и развернувшиеся друг к другу для удобства ведения беседы и лучшего обзора обстановки вокруг. Помимо борщевой густоты разговора малороссийские женщины отличаются особенной постановкой взгляда. Если девчонки и девушки игриво стреляют глазами, не прекращая трещать на максимальной скорости, то раздобревшие в супружестве почтенные хозяйки прямо посреди разговора о «слабеньком Миколе Юхимовиче, що був першим чоловiком тiй Ганьки, що, трясця її матepi, була нашою сусiдкою, як ми жили ще у Святошино» не преминут державно вперить свои взоры в человека напротив и разглядывать жертву с тщательностью ретушёра, портного или патологоанатома.

Вот и Алёшке досталось. Он, конечно, мог бы догадаться, что будет приметен своей северной белобрысостью в киевской толпе, но что будет подвергаться такому фронтальному рассматриванию, представить себе не мог. Вот он и менял колер щёк с розового на пунцовый, хлопал длиннющими ресницами, смущался и был хорош собой настолько, что кумушки глаз отвести не могли. Зоська, прижавшись к его плечу, знатно веселилась его стеснению.

Алёшка решил отвлечься и стал изучать сочную мову по городским вывескам, мимо которых по-стариковски бодренько взбрыкивал ярко раскрашенный трамвай. Играли на желание. Иначе нельзя.

– «По-шта». Почта?

– Правильно. Ну, чего желает мой господин?

Алёшка посмотрел на синеву неба сквозь ажурность листвы каштанов, проплывавших над ними, прищурился и что-то прошелестел Зоське. Та, как примерная девочка, нарочно надула губки и куколь-но захлопала глазами. Разговор напротив прервался. Тётки невольно наклонились вперёд, отрастив чувствительнейшие локаторы. Напрасно. Раздосадованные невозможностью подслушать, кумушки поджали губы, помолчали, потом снова запустили клыки в эфирный образ тишайшего Миколы Юхимовича.

– Хорошо. Договорились. Сейчас. Вон, читай быстрее.

– «Вз… ут… Взут-тя». Чего?

– Ну?

– Взут… Взуття. Узить? Подгонка, что ли?

– Не-а. Второе китайское предупреждение.

– В-зут. Зут… Зутить. Сдаюсь.

– «Взуття» значит обувь. Взувати – обувать. Роззутися – снять обувь.

– Обувь?!

– Так. Значит, так… Я загадала желание.

Алёшка наклонился, Зося что-то прошептала ему. Теперь уже Алёшка так покраснел и заморгал, что аргусы напротив встрепенулись.

– Хорошо. Если ты хочешь, – он белозубо заулыбался.

Широкая улыбка, загорелое лицо и белые волосы. Тётушки поджали губы, забыв перемытые до блеска кости жертвенного Миколы Юхимовича.

– Так. Дальше. Читай.

– Ла… Лаз… Лазня?! Лазня?! А это что?! Лазить… Я понимаю, что куда-то залезать. Какой-то проход? – белые брови Алёшки подпрыгнули до предела.

– Баня.

– Баня?! Ба-ня? Лазня – баня?! – его скрючило от хохота, слёзы брызнули из глаз. – Нет! Ты серьёзно?! Ба-ня?! Лазня.

Зоська погладила его широкую спину и мгновенно показала длинный розовый язык аргусам. Цунами возмущения прошло по их необъятным носам, щекам, подбородкам, грудям, животам и чреслам. Трамвайчик опасно шатнуло.

– Один-один, Эл? Это тебе за лейтенанта Шмидта.

– Вот так, да? Разве плохо получилось?

– Замечательно. Что ты?.. Что ты…

Господи, как же было хорошо вот так ехать со своим молодым, сильным, любимым мужчиной, наслаждаться счастьем, словно ириску держать за щекой, и ждать, что впереди будет всё только чудесно и замечательно! Алёшка выпрямился, положил голову ей на тёплое плечо, вдыхая родной запах, что обдавал слаще материнского молока. Зося чуть ерошила его волосы, отчего Алёшка поплыл-поплыл. Был бы котом, замурлыкал бы.

Пока они едут на автостанцию на окраине Киева, чтобы добраться до Топорова, я расскажу, как в этой истории очутился мятежный флотский лейтенант Шмидт.

3

– Ну, хватит. Что ты расстроился так?

– Вторая «пара». Отец убьёт.

– Ну Эл, ну хватит. Что ты. Я с отцом поговорю. Хочешь? Скажу, как есть. Скажу, что из-за меня, – Зоська стояла рядом, обняла Алёшку за плечи и чуть вздрогнула от свежего ветра.

Под ними могучим потоком шла разбухшая после половодья Нева. Слева плавленым сырком желтела Академия искусств; рядом с ней серо-розовые сфинксы, как угревшиеся беспородные коты, нежились на разогретом граните набережной. Налево и направо уходила позеленевшая дуга перил гудевшего моста. Где-то далеко за спиной трубили большие корабли, звонил корабельной сталью порт, вокруг шумел-гудел-ехал-звякал-топал-каблуками фантастически красивый город. Рваный балтийский ветер во всю ширь синего неба выстроил походные караваны белых каравелл, уносивших вглубь большой страны морские дожди для будущих капитанов. Стоять на дрожащем от нетерпения мосту было нежарко, даже простудно, но чертовски классно и солнечно.

Они часто ходили сюда пешком, потом гуляли по Васильевскому, оттуда бродили аж до Чёрной речки. Белыми ночами молчун Алёшка много говорил. Не было в общежитии книжки, которую бы он не проглотил всего за одну ночь. Но не любил рассказывать чужим. Только Зосе. Она умела слушать, как никто. Иногда, только после упорных уговоров, упрашиваний и поцелуев, Зося то выкрикивала упругие лесенки Маяковского, то шептала шальные, шатающиеся, серебряные смыслы навстречу разгоравшемуся краю неба. Под «раз-два-три» учила его вальсировать. Что ещё нужно двум детям для счастья посреди первых дней яркого июня?

Для начала неплохо было бы сдать сессию.

С этим были, как говорится, определённые сложности.

…К четвёртому курсу любой более-менее толковый студент становится профессионалом сдачи зачётов и экзаменов. До третьего курса отсеиваются случайные олухи, а с четвёртого уже вовсю начитывается профессия. По учёбе на первые места вместо школьниц-зубрил и аккуратных подлиз, блиставших на первых трех курсах, выдвигаются башковитые ребята, которые соображают лучше и быстрее. Я уже рассказывал, как Князев защищал своих «мушкетеров» – Давыдова, Василькова и Филиппова. Профессор, как мог, учил, как мог, защищал от взрослой неправды. Но ни один, даже трижды замечательный, профессор не защитит юных балбесов от любовных стрел, восторгов и катастроф. Случился полнейший форс-мажор. Обстоятельства непреодолимой силы.

Пока Сашок Васильков спокойно нежился в обществе Катеньки Сазоновой, а Кирилл Давыдов запутанно, нещадно и мучительно трепал нервы себе и Томке Войковой, наши Алёшка Филиппов и Зося Добровская угодили в самый эпицентр любовных напастей, страстей, восторгов и наслаждений. Если зимнюю сессию они ещё кое-как вытянули, пообещав родителям и преподавателям хоть как-то исправиться, то весна их доконала. Оба похудели донельзя, глаза горели, друг без друга не могли ни секунды; в паузы между парами бежали в условленные места, где целовались так, что в аудиторию возвращались, заметно пошатываясь. Что-то пропускали, что-то на ходу пытались учить, что-то передирали у сочувствующих. Алёшка стал самым исполнительным студентом по специальности – он всегда вызывался на вечерние дежурства на кафедре, где, как сторукий джинн, успевал за считаные минуты вычистить, подмести и вымыть всё до блеска, после чего, мучительно разгораясь от желания, ждал, когда раздастся условный лёгкий стук в дверь…

Долго так продолжаться не могло.

На Алёшку внезапно, как всегда это бывает, обрушился научный коммунизм. Ну… что-то он читал, конечно. Что-то конспектировал даже. Протоколы II съезда РСДРП знал наизусть. Особенно полемику Ленина с Плехановым, со всей язвительно-расчётливой бранью Ильича. Но Алёшкин длинный язык на осенних коллоквиумах и монументально-гранитная злопамятность пламенной Ираиды Элемовны Бонч-Бруевич грозили стать одним из тех липких кошмаров, легендарных ужасов, которыми дипломники доводят до бледности доверчивых первокурсников. «Филиппов, вас я буду спрашивать сама!» – на расширенной консультации обещание Ираиды было столь сокрушительным, что вздрогнул весь поток.

Наступило утро студенческой казни.

Давыдыч от сердца оторвал лучшую на курсе «шпору» – малюсенькую книжечку на бельевой резинке. Шпаргалка удобно зажималась в ладони и в случае опасности молниеносно улетала в манжет сорочки. Однако надо же такому было случиться, чтобы Алёшке попался дубовейший из дубовых билетов – по ленинской «Детской болезни левизны в коммунизме». На этом вопросе шпаргалка заканчивалась, и похолодевший от ужаса Алёшка обнаружил, что на последнем листочке Кирилл записал безмятежно и кратко: «Детская болезнь: наша революция показала всему миру кое-что и весьма существенное».

Аллес. Гитлер капут.

Под неусыпным взглядом Ираиды Алёшка проявил чудеса циркового мага Кио. Ещё раз перевернул последнюю страничку.

Пусто.

Приплыли.

– Ну, Филиппов. Так что же подчеркнул в своей великой работе Владимир Ильич, какие задачи поставил перед революционным движением?

Алёшка попытался «включить огурец» и запел соловьём.

– В своей великой работе вождь мирового пролетариата Владимир Ильич Ленин проявил себя во всём могуществе своей энергии, прозорливости и организаторского таланта. Чётко излагая задачи перед революционным движением, он указал пролетариату на необходимость скорейшего строительства нового общества, необходимость покончить с пережитками прошлого, решительно бороться с гидрой контрреволюции и обеспечить самое неукоснительное исполнение декретов первой на планете власти рабочих и крестьян…

У Ираиды слегка затуманился взгляд.

– На пути строительства коммунистического общества необходимо было срочно решить множество задач, причём не только организационного, но и пропагандистского характера. Поэтому Владимир Ильич совершенно справедливо указал в своей работе: «Наша революция показала всему миру кое-что и весьма существенное!»

Бонч-Бруевич нервно моргнула.

– Победа Октябрьской революции была делом жизни Владимира Ильича, вложившего всю энергию в достижение поставленной цели. Под его мудрым руководством партия большевиков доказала правильность ленинских идей…

И так ещё минут пять.

Аудитория нервно молчала.

Это был высший пилотаж – Ираида пропустила словесный нокдаун и «поплыла», безвольно повиснув на канатах преподавательской закалки. Наконец, почти признав своё поражение, она вошла в спасительный клинч, бессильно покачивая головой. Милостивая улыбка уже играла на её тонких губах, она на полном автомате придвинула Алёшкину зачётку, шарик ручки покатился по бумаге, вычерчивая восхитительное «О».

И тут она умиротворённо, тепло, чувственно, даже чуть неприлично-сладострастно проворковала в полном очумении:

– Алексей, какими великими словами завершил свою работу Владимир Ильич?

Горестные сотые и десятые доли посыпались сухими черепами секунд на выжженный песок пустыни ужаса. Верещагинская пирамида росла перед глазами Алёшки.

– Владимир… Ильич… подчеркнул… – он сглотнул железные опилки слюны и опустил голову на плаху. – Что «наша революция показала всему миру кое-что и весьма существенное».

В задохнувшейся тишине аудитории отчётливо послышалось, как со свистом заискрились синапсы, нейроны, извилины и оба полушария в голове Ираиды. Её зрачки медленно расширились, раздалось шипенье могучего вдоха, жгучий инквизиторский восторг сотряс всё её нелюбимое, некрасивое, постылое тело, и она грянула:

– Филиппов! Мерзавец! «Два»!

С глухим звуком упавшего топора захлопнулась зачётка…

На пересдаче Ираида Элемовна обложила метавшегося Алёшку красными флажками контрольных дат и спустила на него свору дополнительных вопросов. Как ни старался Филиппов, его скальп достался Ираиде. Это было не просто скверно, это было ужасно. Обыденно начавшаяся сессия грозила закончиться вылетом из института.

На вторую пересдачу Алёшку готовили, как боксёра.

Зося отлучила несчастного от радостей плоти и воплотилась в фурию, следящую за его сном, бодрствованием и трёхразовым усиленным питанием в лучших традициях украинской кухни. Кирилл Давыдов с четьи-минеевской монотонностью дьячка читал вслух работы Ильича, а Сашок Васильков стряс со всего потока лучшие конспекты и тоже запихивал их в гудевшую Алёшкину голову. Никто на потоке не удивлялся тому, что «мушкетёры» приняли в свою компанию Зоську. А кто если и рискнул бы удивиться, был бы вызван на дуэль всей четвёркой.

До экзамена оставалось меньше суток, но Алёшка уже «поплыл». Он просто опух. В голову ничего не лезло. Тогда Кирилл захлопнул очередную книжищу, ужасавшую своей толщиной, и молвил:

– Все, ребятки. Хватит. Завтра пойдёшь и сдашь на «хорошо». Сашка, хватит бубнить. Алёшка, бери ноги в руки и марш гулять. Иначе завтра ты «мяу» не скажешь. Зося, давай, тащи его на волю. Алёшка, слышишь? Своди Зосю туда, куда бы ты больше всего хотел её сводить. Слышишь?

Алёшка тупо кивнул. Он оглядел уставших донельзя ребят, пытавшихся улыбаться. Всех немного мутило от выкуренных сигарет. Вдруг он как-то странно скривился, прищурился.

– Хорошо, – и добавил самым бесцветным голосом: – Зося, возьми паспорт.

Зоська подняла брови, переглянулась с Давидом и Сашком. Пожала плечами.

– Ладно.

…При виде широкой Невы Алёшке стало полегче. Лицо потеряло салатовую бледность. Его всегда спасали Небо, Ветер, Вода и Камень. Как раз этого добра было вокруг предостаточно – Нева внизу, гранит по бокам, ветер вокруг и небо сверху.

– Зося, глянь направо. Исаакий видишь?

– Да.

– А видишь перед ним, на набережной, дворец? Английская набережная. Хочешь глянуть?

– Давай. А то я уже продрогла чуть. Пошли потихоньку домой?

– Нам как раз по пути. Иди, я сейчас прикурю. Тебе прикурить?

– Не-а. Не хочу. Тут воздух такой… Вкусный.

Зося пошла вперёд, чуть пританцовывая. Алёшка стоял, держал в пригоршне пляшущий огонёк спички, пытался попасть дрожащей сигаретой. Губы онемели. Сердце жгло и бухало. Его трясло и колотило, но он улыбался.

Всё, вот оно. Пришло его время. Та самая минута.

Наконец он закурил и быстро догнал Зосю. Взял её иззябшую ладошку. Стал отогревать горячей рукой.

Он всегда согревал Зосю. Особенно ноги. Это было смешно. Зося всегда ложилась на спину, он на левом боку. Она просовывала ледяные ступни меж его бедер и отогревалась, как в печке. Болтала или просто мурлыкала. Он дышал её волосами и заводился до дрожи. А она не торопилась.

Девочки любят дразниться. Особенно когда рядом.

От этой мысли ему стало сложнее шагать рядом с Зосей. Он, вроде бы как иззябнув, запахнул плащ, радуясь, что на нем такие узкие джинсы.

– Видишь, какой здоровенный дворец? Мы разве с тобой здесь не ходили? – он подбородком показал на здоровенное здание (руки были заняты).

– Вижу. А что здесь? Институт какой-то?

– Ну… Не совсем институт. Дворец. И не совсем дворец.

– Что значит: «не совсем дворец»? Ты почему так дрожишь? Замёрз?

– Замёрз что-то.

– А рука горячая. Ух, я тебя согрею завтра! Ты почему меня сюда привел, хитрый Эл? Ну, что молчишь?

– Это Дворец бракосочетаний, – он замолк, потом повернулся к Зоське, нахмурился. – Зайдём?

Зося посмотрела на него внимательно-внимательно. Потом взяла из его едва дрожавших губ сигарету, затянулась, не отводя взгляда. Выдохнула дым в сторону. Прикусила нижнюю губу. Ещё помолчала.

– А давай.

И они пошли по мосту, и повёл их в будущее по мосту своего имени сам лейтенант Шмидт, русский офицер и мечтатель.

4

– Что вам, молодые люди?

В пустоте мраморных лестниц и переходов с высоченными мраморными статуями официальный голос разнёсся нескончаемым эхом: «Что вы суть люди? Люди… Лю-ди…»

– Э-э-э… А где здесь женятся?

– Здесь сочетаются браком. А кто жениться собирается?

– Мы.

– Дети… Рабочий день заканчивается. Шутить будете, когда повзрослеете. Через года три приходите.

– Мы не дети!

– А сколько вам?!

– Девятнадцать.

– Паспорта покажите, – престарелая регистраторша, весьма миловидная, между прочим, женщина лет сорока, недоверчиво изучила странички. Даже ещё полистала, словно искала печать яслей или детского сада. – Да-а-а… И когда же вы хотите пожениться?

– А сегодня можно?

– Молодой человек! Шутить будете на свадьбе. Если захотите, – она строго блеснула модными «кошачьими» стёклышками очков. (Очки регистраторше были очень к лицу. Она это знала.) – Сначала подайте заявление. Потом через три месяца придёте. Если захотите, – повторила она.

– Через три?!

– А вдруг вы передумаете? А вы, девушка, что молчите? А вдруг передумаете?

Зося внимательно, даже чересчур внимательно, изучила зачёс на голове регистраторши, дуги тщательно подщипанных бровей, стрелки на ресницах, табачную крошку, прилипшую к розовой помаде. Мгновенная дуэль разновозрастных взглядов. Алёшка отчётливо увидел вспышку искр, услышал скрежет клинков. Со всем отработанным на экзаменах спокойствием молодая женщина нагло подержала паузу, пока взрослая женщина не залилась лёгким румянцем.

– Мы-не-пе-ре-ду-ма-ем.

Алёшка засиял самой телячьей улыбкой и закивал, как китайский болванчик.

– Ну хорошо, – регистраторша могла бы заморозить взглядом стадо мамонтов, но влюблённым физикам с кафедры глубокого холода было всё равно. – Пойдёмте.

Она всласть их помучила – что и где писать. Алёшка запорол два бланка. Зося написала своё заявление идеально, с первого раза. Сидела напротив, надувала губки, веселилась и смотрела, как он психует. Регистраторша обречённо сдалась. Она позабыла про городской стиль, по-деревенски подперла щёку кулаком и смотрела на счастье этих сумасшедше молодых сумасшедших детей.

– Всё? Проверили, молодые люди? Всё проверили?

– Да. Д-да. Сейчас. Секунду. Д-да. Да.

– Да.

– Платите пошлину.

– П-п? Пошлину?

– Да. Три рубля.

– С-сейчас. У тебя есть деньги?

Зося пошарила по карманам плаща.

– Рубль. А у тебя?

– Рубль… Девяносто…

Регистраторша разглядывала их с исключительным спокойствием. Непостижимая улыбка гуляла на её губах. Был бы там великий Леонардо со своим отточенным сфумато… Бездна смыслов.

Струйка холодного пота потекла вдоль позвоночника обалдевшего жениха. Вдруг! Он вспомнил! Алёшка вскочил, как ужаленный, и еле втиснул пальцы в карман джинсов. Нащупал мелочь.

– Ещё… Двадцать… Ещё две.

– У нас есть достаточная сумма, – величественно возвестила Зоська.

Регистраторша поджала губы.

– Хорошо.

Она оформила квиток, отдала этим. Этим самым.

– Жду вас… Сейчас… Двадцать шестого сентября. Да. Двадцать шестого, в пятницу. Вам повезло. Как раз потом суббота и воскресенье.

И улыбнулась.

– Приходите.

Напыщенные двери за спиной хмуро бухнули в притвор. В тени дворца простуженный ветер выдул из них остатки тепла. Алёшка помог притихшей Зосе поднять воротник плаща. Подержал за уголки воротника, заглянул в тёмные глаза, притянул и поцеловал.

– Хочешь мороженого?

– Очень.

– Любишь?

– Очень.

– Спасибо.

– Это тебе спасибо.

Возле Медного всадника они купили по вафельному стаканчику мороженого. Минус шесть копеек из их общего бюджета.

– Ну, куда сейчас?

– У меня через час консультация. Потом – не знаю, – Зося легко запрыгнула на тумбу ограды, играючи сделала «ласточку». – Ты хочешь удрать? Ну вижу же, хочешь.

– Хочу. Может, со мной поедешь? – Алёшка уже научился не удивляться её акробатическим выходкам.

– Не-а, – она балансировала полами плаща, словно большая белая бабочка. – Я с Кириллом на танцы пойду.

– Здорово. Ладно, тогда – до завтра, до после экзамена?

– Давай, поезжай на свою рыбалку. До после экзамена, мой будущий муж.

– Хорошо. Договорились, моя будущая жена, – он посмотрел на неё, жмурясь на хитрое солнце. – Кириллу привет.

Они были богачи.

Шесть копеек на трамвай.

Сорок прожитых лет на двоих.

Сорок будущих лет на любовь.

5

– Ну что там они?

– Присматриваются, – Тася стояла у окна «большой» комнаты и смотрела сквозь новенький тюль. – Присматриваются, – повторила она озабоченно.

Зося стояла у соседнего окна на своём наблюдательном посту и делала вид, что происходящее в цветнике напротив её не очень интересовало. Чёрта с два! Интересовало – не то слово. Жгло и беспокоило. Там, в саду, среди сонных роз происходила мужская беседа – практическое знакомство отца невесты с женихом.

Нет, всё прошло хорошо. Даже замечательно. Топоровский обед был ошеломителен. Салат из «воловьих сердец» был полит самой душистой олией, борщ был сварен из молоденькой свинины пополам с говядиной, да ещё Тася, для пущей важности момента, добавила свою фирменную заправку из сала, размятого с чесноком и травами (м-м-м… не пробовали? Обязательно попробуйте! Вкус феноменальный). Домашняя сметана. Жаркое из кролика. Кисель из малины и вишен. Опять же, вишнёвая наливка. Степенный разговор о том, о сём. Скорее, подобие разговора.

Родители держались молодцами. А как ещё могут себя чувствовать и вести себя взрослые люди, которым поперёк родительской памяти привычно маленькая и круглопопая девочка привезла вон какого мальчика, что наклонял голову, проходя каждую дверь? Заикающаяся беседа удерживалась прочными обручами обычая, взаимным узнаванием и любопытством.

Тася подробно расспрашивала Алёшку об институте, не замечая дырок, которые она прожигала по-учительски огненным взором. Вася был весел и умеренно бестолков. Нахваливал борщ, изредка (изредка!) подливал наливку, что-то невпопад молчал, рассказывал, как ему казалось, что-то уместно смешное. Алёшка отвечал округло, если бы мог – уши бы прижал. Но ел так, что за ушами трещало.

После обеда вконец растерявшиеся мужчины удрали на воздух – покурить. Встали под окном веранды. Добровский отломил от веника соломинку и медленно прочищал якобы засорившийся мундштук. Копошился. Старался, чтобы не видно было, как руки подрагивали. Алёшка бесплотно маячил рядом, почему-то остерегаясь отбрасывать тень на притихшего будущего тестя. Через минуту Вася бросил своё неудобное занятие. И так сердце бухало, а тут ещё безделье это. Чёрт знает что, а не нервы.

– Ладно, ты, это… Тут побудь. Видишь, это – наш сарай. Строили, да. Мы… С братом. А тут, видишь, я грушу пилю. Ветер налетел, всё поломал, – он показал на обломок ствола старой груши, языческим идолищем торчащий посреди цветника. – Надо спилякать, – и прикусил язык, поймав себя на этом таком некрасивом «спилякать» вместо правильного, из «Родной речи» – «спилить».

Неожиданно раздосадовавшись, он полез в сарай, оставив на солнцепёке жениха, тут же вышел из другого выхода, держа большую двуручную пилу. Алёшка обратил внимание на Васину странную походку – на прямых, словно плохо гнущихся ногах, да ещё чуть вразвалочку. «Ноги больные, что ли?» Алёшка обернулся.

Свежевыбеленные хата, сарай, и погреб, и штакетник палисадника сияли на солнце так, что глаза сами собой прижмуривались. Фундамент хаты был наново вычернен смолой. Разросшиеся «золотые шары» были тщательно подвязаны. Трава перед воротами была свежескошена. Тропинки подметены. Лестница на чердак выкрашена. Как и дверь в погреб. И двери сарая. Даже крыша будки Тузика сияла зеленью, к великому неудовольствию старого пса, поминутно чихавшего от запаха свежей краски. Алёшка вряд ли догадывался, ведь даже повзрослевшие дети обычно не догадываются, сколько сил тратят родители, чтобы прибраться и приготовиться к визиту ребёнка, избранного своим ребёнком.

Вася тяжело согнул ноги, опустился на колени возле грушевого ствола. Послышался скрежет острых зубьев, зашелестевших по коре, потом впившихся в твёрдую древесину. Алёшка поднял брови, быстро притушил сигарету, лавируя, прошёл среди грузных малиновых и белых чайных роз, засучивая рукава и удивляясь своей прыти.

Он встал рядом с Добровским, неудобно, но упорно и умело управлявшим двуручной пилой. Быстро сам наклонился, поймал отполированную, правильно кривую ручку.

– Давай… Те. Давайте вместе.

Вася только кивнул: «Давай, мол, горожанин, берись, раз пришёл».

Раз… Раз «на ноготь»… Два. Раз, два. Раз, два. Раз-два, раз-два, раз-два-раз-два-раз-два. Сначала медленно, потом, с каждым разом ускоряясь, Алёшка поймал сильный ритм, потом, всё более и более упруго, стал добавлять, по пологой дуге прижимать, чуть раскачивать всё ускорявшуюся зубастую сталь.

Вася сразу почувствовал, как этот разряженный мальчишка повёл вторым ритмом, отвёл на себя пилу, подал по пропилу, повторил, примерился, а потом спокойно, незаметно, но очень просто взял на себя подачу. И внешне так же сурово и бесстрастно, а внутри всё больше улыбаясь отцовским сердцем, Вася одобрил уверенную руку.

Только командира полковой разведки не проведёшь – он одним полувзглядом заметил две тени, прячущиеся в хате за шторами. Улыбнулся кошачьей женской хитрости. Продолжил пилить, примечая зажившие шрамы на пальцах жениха – явно от плотницкой работы. «Это дело», – отметил про себя.

Допилили быстро, даже неожиданно быстро. Грушевый чурбак, повыше Алёшки, опасно качнулся. Алёшка, крякнув, вскочил и поймал тяжесть. Чуть наклонил, чтобы Вася вынул защемлённую пилу из пропила. Вася тяжело, опираясь на колени, встал. Перебитые ноги противно ломило и кусало. Но он же был ещё такой молодой, да? Сорок четыре – это же тьфу!

«Так. Сейчас. Увидите».

Вася оглянулся. Цветы, краса и гордость Таси, были посажены так, что земли было не видно. Уронить бревно – покалечить такую красоту… Нельзя. Обрадовавшийся появившейся возможности, Вася распрямился.

– На, Алексей, держи… Те. Держите пилку.

А сам, весело предвкушая непосильную тяжесть и свою привычную силу, чуть присел, обнял бревно, сцепил руки в замок, нажал, упёрся и… ничего. Чуть оторвав бревно на ладонь, он крякнул и поставил деревянную дуру на место. Тяжело. Слишком тяжело. Ноги. Ноги заныли, понимаете? Понимаете? Да что же это? Ведь всегда такую тяжесть швырял через себя, а тут… Да ещё Алёшка… Вася подумал, что злоупотребил наливкой. Сердце закусало от огорчения. Да как же так? Вот так, просто, очевидно – и так глупо. Он постоял озадаченно, не замечая, как губы сжались в злую ниточку, всё пытаясь найти в своих верных руках нужную силу, но… А что делать-то? «Кино и немцы»… И три пары глаз на него смотрят. На него, только что утратившего привычную с морской юности уверенность. «Господи… А ведь Тася-то, Тася-то понимает. Она одна понимает», – страшная догадка мелькнула. «Господи…» Такое горькое, скользкое, кислотное разочарование обожгло его, повело хуже невыпитой водки, что Вася даже испугался. Впервые испугался – своей мужской слабости. Так не должно было быть, так нельзя, неправильно было, чтобы в такой день, да перед всеми – вот так.

Сколько мыслей, сколько злых слов, невысказанного и невыразимого пронеслось сквозь него, не передать. Он удивился этому подлому привету неожиданной старости и… как-то в одно мгновение потух, но не подал виду, угрюмо задавил огорчение. Так внешне крепкое дерево знает о трухе внутри себя, лишь повыше поднимает ветви и горделиво ждёт сильного ветра. Чтобы хрупнуть и разом упасть – в свой час. Так и случается в жизни каждого героя.

Ещё не успело сердце скукситься, не успела слюна растворить вкус крови во рту, не успел Вася ничего понять, как вдруг Алёшка быстро нагнулся, положил пилу среди полуденно-бесцветных матиол.

– Сейчас. Сейчас, Василий… Валентинович, – он перехватил тестеву руку, поставил узкий носок австрийского «шуза» среди невзрачных стебельков, примерился. – Сейчас всё будет… Ну-ка! – и одним сильным толчком уронил бревно на узенькую тропинку.

«Гуп!» – дальний конец бревна ухнул в мать сыру землю так, что гул прошёл по всему участку. (Тузик поперхнулся и на всякий случай прикрыл лапой дверь в будку.) Алёшка быстро взялся за ещё тёплый, кисло-сладким вареньем пахнущий розовый спил, приподнял конец груши, упёрся, мед-лен-но рас-пря-мил-ся и, переступая, опять поставил бревно «на попа». И опять – лёгкий толчок – «ГУП!!!»

Вася только поднял густые брови. Бревно легло чётко по тропинке. Жених снова поднял бревно, прицелился, уронил, «гуп!», поднял-прицелился-уронил-«гуп!», поднял-прицелился-уронил-«гуп!». За какую-то минуту, в несколько приемов добросал бревно до поворота тропинки к сараю. Толчок вправо – «гуп!» – опять вправо – «гуп!» – и бревно чётко легло возле кроличьей клетки, будто там ему и родиться лавочкой напротив открытой двери в сарай. Только сигарету покурить хорошему хозяину. Алёшка, не глядя на тестя, сел на тяжёлый ствол, достал сигарету из-за уха, прикурил, затянулся. Хорошо, спину не сорвал. Но внутри всё дрожало.

Послышались Васины чуть шаркающие шаги. Будущий тесть сел на бревно рядом, медленно выпрямил ноги, почиркал зажигалкой. Они так и сидели рядом, молча курили, рассматривая чёрное нутро большого сарая. В глубине довольно рохкал сытый поросёнок, на насесте сонно сплетничали куры, из-под крыши полетел мусор – ласточка деловито проветривала свой глиняный шар и рассматривала людей внизу.

Мужчины задумчиво и чуть хитро улыбались, не глядя друг на друга. Это было здорово.

Из сарая пахло смолистыми дровами, углём, соломой, сеном, всяким подсобным железом, солидолом, керосином, припасённым комбикормом – так по запаху можно определить сарай доброго хозяина. Но поверх всего хозяйского духа могуче и торжественно разносились бесчисленные ароматы сушащихся трав – на частых вешалах под потолком висели сотни пучков, укутанных в чистую марлю. Это было эдакое «лекарское» царство Таси.

Обнаглевшая ласточка уронила горячий «подарок» прямо на носок «шуза». Алёшка поднял голову и замер.

Удочки.

Пять удочек на специальных крючках. Ореховые, длиннющие, во всю протяжённость крыши сарая, по всей науке оснащённые удочки. Это было что-то.

Вася глянул на обалдевшего мальчишку. «Наша порода».

– Любишь это дело?

– Да. А… Ну… Скажите, Василий… Валентинович, а здесь есть где речка? Рыба какая? Щука? Карась? Что? Окунь, может? Хлеб, каша, червяк? Далеко?

– Есть. Покажу. Но есть одно «но».

– ?

– Пойдём.

И хитроумный Вася повёл жениха за угол погреба, чтобы не видно было наблюдательницам.

– Вот что, Алексей… Алёша, – начал Вася. – Вы… Ты… Ты парень неплохой. Даже не так. Хороший. Я хорошего человека чую сразу. Но…

– Что – «но»? – Алёшка чуть прищурился.

– Вот что.

Вася сделал полшага к удивлённому Алёшке, правой рукой неуловимо-мгновенно взял того за брючный ремень и без малейшего усилия поднял «на бицепс». Алёшка не успел испугаться звериной силе и блеску синих-синих глаз, как тесть поставил его на место и очень галантно и вежливо стряхнул невидимую пылинку с модной рубашки:

– Алёша, сынок, обидишь Зосю – придушу.

– Нет, – заулыбался Алёша, – вы что, Василий… Валентинович…

– Вася.

– Хорошо… Вася. Нет, что вы. Я люблю Зосю.

– Вот и славно. Беги в дом, переоденься. Тебе Тася найдёт что. И поедем в Заваловку. Там на ставках такие коропы, что твой свинёнок. Я пойду червей накопаю на задах.

Алёшка пулей ускакал в дом. Из открытого окна послышались восклицания: «Зося! Я с папой на рыбалку! Можно? Не обидишься?!» Ещё голоса.

«Папа» Вася улыбнулся.

Вот и дождался он сына.

6

– Ещё хочешь?

– Давай. Волка сожру.

Зося и Алёшка возвращались в Ленинград. Внизу было душновато и не так интересно. А как было здорово вот так – лежать на животе на верхних полках, выглядывать в приоткрытое окно, вдыхать запах вечернего остывающего украинского приволья, разглядывать широкие поля, разрисованные тополиными посадками, выскакивать в Бахмаче, покупать тяжёлые круги подсолнечников, лузгать семечки, потом, напившись холодного колючего ситро, протягивать руку к тазику (!) с котлетами и свежим топоровским хлебом и есть, переговариваясь глазами. Ведь с набитым ртом говорить неприлично. Особенно при таких соседях.

Внизу расположилась чрезвычайно интеллигентная и глубоко пожилая пара лет пятидесяти. Высокий, благородно сутуловатый пассажир с яйцевидно заострённой лысиной держал перед глазами томик Хемингуэя и что-то скучливо подчёркивал остреньким карандашиком на полях, фыркая и пожёвывая губами. Время от времени он медленно помешивал чай в стакане. Его сдержанная и очень воспитанная супруга тщательно очистила вкрутую сваренное яичко. Потом посмотрела на супруга и очистила ещё одно. Сложила скорлупу в полиэтиленовый пакетик. Разгладила полотенце, припасённое из дома. Достала из судочков четыре бутерброда с тонко порезанным сервелатом, посмотрела, оценила, положила два бутерброда назад. Тазик у окошка так мощно и вульгарно пах котлетным духом, что она трепетала ноздрями и сдержанно, однако весьма очевидно вздыхала и поблёскивала очками в тонкой золотой оправе.

«Старикам» было не очень удобно ужинать бутербродиками – под столик купе была задвинута неподъёмная коробка из-под, к счастью, небольшого телевизора «Рекорд», доверху заполненная спелой (но не переспелой до медовой прозрачности) «денештой». Они несколько досадовали на своих молодых попутчиков, весело кусавших нестерпимо благоухавшие котлеты и хрустевших денештой.

Без сомнения, это было самое душистое купе в поезде. Утративший фирменную меланхоличность проводник всякий раз останавливался возле купе и спрашивал:

– Хотите ещё чаю, молодые люди?

И получал от Зоси воздушный поцелуй и неизменное:

– Хотите ещё котлетку, дядя Коля?

Николай Свиридович Васильев, старший проводник, улыбался одними глазами, потом хмурился и вдруг расцветал широченной, «фернанделевской» улыбкой. Зося быстро запускала руку под белоснежное полотенце, копошилась и протягивала ему «селянский» бутерброд.

– Дядя Коля, держите!

И всё было так славно, так чудесно, здорово и великолепно, что само собой дрыгалось ногами и спать ничуточку не хотелось…

– Алёшка.

– М-м-м?..

– Алёшка, спишь?

– Сплю.

– Хорош спать, жених, – Зося уютно пристроила под щёку подушку и смотрела на Алёшку во все глаза. – Алёшка, скажи, вот ты готов всю жизнь со мной прожить?

– М-м-м.

– Алёшка! Хватит дрыхнуть! – горячо зашептала она, чтобы не разбудить мелодично похрапывавших попутчиков. – Алёшка, представляешь, мы когда-то будем такие, как они, – она рассматривала пару внизу с любопытством синицы.

Не спалось. За окном суетливо пролетала путаница чёрных деревьев на фоне звёздного сине-фиолетового неба. Провода между столбами то подпрыгивали к изоляторам на поперечинах, то мягко провисали и опять поднимались. Как волны. Поезд набрал ход, постукивал, поскрипывал всеми рёбрами и чуть раскачивался. Внизу чуть задребезжала ложечка в стакане. Очки попутчика лежали на столике. Без очков он казался неожиданно состарившимся ребёнком. Старуха лежала клубочком на боку, поджав ноги.

– Да Алёшка же! – Зося толкнула его.

– Да что?! – Алёшка повернулся к Зосе, дико глядя на неё из глубины рыбацкого сна. – Зося, что случилось?

– Алёшка, мы будем когда-нибудь старыми?

– Нет, – Алёшка попытался закрыть глаза. – Спи.

– Как это? Алёшка!

– А? Что?

– Как это – «не будем старыми»? Как это?

Алёшка наконец-то проснулся. Он повернулся на правый бок и поочередно попытался распрямить длинные ноги. Всё-таки в плацкарте можно хоть вытянуться. А тут ногами упираешься.

– Так не будем. Не будем – и всё.

– Погоди. Но ведь поседеем. Ты потолстеешь, будешь очки носить. Как этот.

– Как-как. Я буду беззубым девяностолетним паралитиком в кресле-качалке. Ты будешь с внуками бегать. А я уютно устроюсь на веранде и буду важно попёрдывать.

– Алёшка!

– Что?

– Хорош придуриваться!

– Зося… Солнышко, да откуда я знаю, что и как будет. Я думаю… Мне Давид шепнул, говорит, в Москву набирают с нашей кафедры в большой НИИ, вроде космосом заниматься. Представляешь, Зоська, космодром, ракеты, то, о чём я в школе бредил! Ты можешь себе представить? А ты – о старости. Да некогда нам будет.

– Здорово как! А ты попадёшь туда? Ну. Мы – попадём?

– Хотелось бы. Я как представлю. Знаешь, все так странно как-то. Были мы. Каждый сам по себе. А потом вместе. Где-то там – сзади – твои родители. Вон там – где-то – мои. А вон там – там может быть наш дом. Представляешь?

– Где?

– Ну, я ж направление показываю. Киев – там. Ленинград – там. А Москва – вон там.

– А я бывала в Москве.

– Да? Когда?

– В десятом классе. Мы в Мавзолей заходили. По Красной площади ходили. Такая большая-большая. Красивый город. Людей много-много. В ГУМе много, везде. На вокзале – везде народу полным-полно.

– Ещё увидим всё. По всем музеям походим. Обязательно. Кирилл сказал, в следующем году туда на практику, потом – распределение. Зося-Зося, ты можешь себе представить?! Такая работа! Представляешь? Да мы с тобой!..

– Алёшка, ты счастлив? Алёшка? Что молчишь?

– Думаю. Да. Очень.

– И я. Алёш, ты есть хочешь?

– Давай.

И Зося, как примерная хозяйка, положила по котлете на большой кусок хлеба, подала своему будущему мужу.

– На, держи. Алёшка, давай мы их угостим. Ну что они колбаску, хлеб да чай.

– Да ну. Помнишь, как эта, Фаина Александровна, как она: «Вы котлеты, наверное, все с чесноком? Вы, молодой человек, будьте так любезны, уберите свои ароматы куда-нибудь наверх».

– Да ладно тебе. Не сердись. Просто они так привыкли. Давай угостим. Ну куда нам – таз целый мама спекла. Да ещё в коробке – там для ребят. Приедем, Кирилла угостим, Сашка, Лёвчика, Томку, Катьку – всех-всех. Как же это здорово, Алёшка…

– Очень здорово. Да, ты права. Давай. Какие-то голодные они. И давай спать.

– Хорошо, мой господин, – засмеялась Зоська.

Она опять свесилась с полки, по-обезьяньи зацепившись пяткой за полочку сверху. Положила на столе по кусману хлеба и по котлете. Закрыла тазик полотенцем, легла навзничь. Вытерла пальцы о полотенце. Щёлкнула выключателем. Полежала. Потом ещё раз, уже в полной темноте, свесилась вниз и положила соседям ещё по котлете. Повертелась, окончательно устроилась, повозилась на полке. Посмотрела в чёрное окно. Поезд нёсся сквозь ночь, унося сотни снов, сотни надежд. Пора было спать. Всё было замечательно.

– Алёшенька, – прошептала Зоська. Улыбнулась и уснула крепко-крепко.

7

Что?! Ленинград скоро? Сейчас. Сейчас сдадим постели! Что там на улице? Сыро. Туман клочьями. Поезд уже не гонит, только на рельсах качает. Зося. Зося! Просыпайся, круглопопая. Давай, отсонивайся, я очередь займу. Зубы почистить, лицо умыть, скулы сводит от холодной воды. Полотенце пахнет остывшим кипятком. Улыбаться хочется. Ишь, как поправился. В зеркале – другой Алёшка. Отъелся на топоровских харчах – даже брюки новые пришлось покупать – в австрийские не влез. Педаль звякает, вода шумит, в дырку смывается утро, рельсы змеятся. Разрешите… Зося, проходи. Да, я в пятое купе. Да, пожалуйста, билеты. Двадцать второе и двадцать четвёртое. Спасибо. Доброе утро. Ого, всё съели. Голод не тётка. Смолотили как миленькие. Ага. Сколько ещё, Зось? Спроси у проводника. Полчаса ещё. Уже почти приехали.

Ну, где они? Странно, обещали. Сколько ждём? Куда же они делись? Опять двадцать пять. Приедем, надаю Кириллу по шее, его работа явно. Город спит ещё. Суббота. Сырой Невский, коробка с денештой – не поднять. Зося, помнишь телефон общаги? И я нет. Позвонить? У тебя есть две копейки? Да ладно, не хотят, пусть так будет. Как о чём? О том. Заразы. Сволочи. Опять с Давыдычем. Не ожидал. Всё скажу, вот как есть скажу. Заразы. Ладно, Зоська, заканчивай. На такси поедем. Хорошо, что очереди нет… Да, шеф, вот, направо – во двор. Вон к тому крыльцу. Зось, к тебе? Ну да. Четыре шестьдесят? А почему не сто шестьдесят? Да не расстраиваюсь я! Зося! Хватит! Брось, не обеднеем. Я сейчас ребят позову.

Дрыхнут, что ли? Четырёхглазка опять дверь на швабру заперла. Спит, глухая тетеря. Стекло дребезжит, как вставная челюсть. Здравствуйте, красавица! Я на секунду, ребят позову. Держите яблочко. С Украины. Таких здесь нет, не довезти. Кстати, красавица, Кирилла не видели? Давыдыча? Он под утро пришёл, что ли? Э? Что это она? Ладно, некогда. Побежали. Ступеньки. Две-четыре-шесть-восемь-одиннадцать. Две-четыре-шесть-восемь-одиннадцать. Где все? Заперто, что ли? Да они с ума посходили, что ли? Договаривались же, что встретят. Что я Зоське скажу?

…Сашка? Сашок, старик! Как же так? Спишь, сонная тетеря? Ты что, не слышишь, я в дверь молочу? Вы где? Где этот паразит? Опять с Томкой загулял? Сашка?.. Ты что? Сашка, заканчивай, ты что? Сашок. Сашка?! А ну, говори, что случилось. Сашка, да не прячь ты глаза, морда толстая! Сашка! Стоп. Погоди. Погоди, я плохо тебя слышу. Сашка, ты что, как из колодца? Что?! Как убили? Где?! В каком Нальчике?! Сашка, прибью! Кирилла?! Зарезали?! Господи. Погоди, Сашок, да как же так? Сашка, да в каком Нальчике, когда?! Как – на свадьбе друга?! Когда узнали? Телеграмма?.. Господи! Как же так?!

…Вот такие дела, Зося… Знаешь уже? Погоди, дай отдышаться. Что там? Воют? Ещё бы не выть… Сашка сказал. Психует, ничего не слышит. Нас ждал. Трясётся весь. А Томке кто сказал? А ты сама телеграмму читала? Ох. Как там Томка? Ясно. Слушай, Зоська, скажи девчатам, чтобы. Ну, чтобы присмотрели за ней. Знаешь. Мало ли что. Да не смотри ты так на меня! Знаю, что говорю. Они же с Давыдычем. Ну, только же помирились, ей сейчас жить, ну, сама знаешь, может жить не захотеть. Господи! Я не могу слышать этот тихий вой. Сюда даже слышно. Зося, как же она полетит одна в таком состоянии? Да ты что, конечно, летим. Все вместе. Что-нибудь придумаем. Чёрт. Ей укол сделать надо. Есть где врач, может, кто знает? Нашатырь какой? Да, знаю, что воскресенье. Скорую вызывать надо. Ладно, Зоська, иди туда. Стой. Подожди. Посмотри мне в глаза. Сама как? Держись. Сейчас, я Сашка позову, ещё ребят, затолкаем эту коробку к нам, будь она неладна.

Девушка, четыре билета до Кавминвод. Знаю. Девушка. Знаю, что нет билетов. Какой бархатный сезон? Девушка, о чём вы? Нет. Нет. Подождите, девушка, плохо слышно. Сейчас. Девушка, как вас зовут? Маргарита. Маргарита – хорошее имя. Маргарита, смотрите. Да, мы на похороны летим. Друга убили. Вот телеграмма. Его мама зовёт. Опоздаем… Ничего. Ничего страшного. Всё уже случилось. Посмотрите, пожалуйста, может, найдёте. Поймите, очень надо. А следующий рейс когда? Ростов? А оттуда? Подождите. Зося, иди купи Томе воды. Сашка, через Ростов-на-Дону. А так – пять часов ждать. Во сколько прилетим? Рита, слушай, а сколько там, как лучше лететь? Ну, сама понимаешь. Да, позови. Здравствуйте. Алексей. А вас? Да. Надо. Вот так надо, Сергей Сергеевич. Вот телеграмма. Посмотрите, пожалуйста, боимся опоздать. Да, девушка его. И мы. Она как жена ему. Не долетит. Да, хотели пожениться. Господи, что я говорю? Разве он хотел? Разве Кирилл женился бы? Наверное, да. Как за покойника решать неудобно. Пожалуйста. Очень-очень прошу.

…Томочка, вот, смотри, билеты. Всё. Всё хорошо, Тома. О чём я? Что хорошо? Хуже не бывает. Оглянуться бы – и Кирилл из-за угла. Томка! Сашка, сюда. Держи её. Давай, вот сюда её. Извините, извините, пожалуйста. Нет-нет, ничего. Спасибо. Тома. Тома! На, пей. Пей давай. Вот же. Зося, держи ей руки. Здравствуйте. Нет, мне нашатырь не нужен. Товарищ сержант, извините. Вот, посмотрите. Вот студенческие. Вот билеты. Да, вот. Через два часа. Ну да. Сейчас ей станет лучше. Да. Сам понимаю. Спасибо, сержант, не надо. Спасибо. Вот так – каждый шаг, как по ступенькам. Шаг, ещё шаг. До аэропорта добрались – шаг. Билеты – шаг. Скоро на борт. Когда же поднимут нас под небо? Сашка, ты уже летал? И как там?

…Облака. Комья пара. Как будто по аллее летим. То ли деревья, то ли горы. Ущелья. Я и в горах не бывал. А тут так медленно. Справа и слева великаны стоят. «В чешуе, как жар горя». Эх, сейчас бы вместе, да разом, да чтобы с Кириллом!.. Голубое, а наверху даже синее. С земли небо не такое. Нет, звёзд не видно. Сашка, смотришь? Ага. Это выше подняться надо, Сашка. Знаешь, к стратосфере. Ну. Только там уже движки не пашут, кислорода не хватает. Смотри, видишь, как горизонт закругляется? Нет, да не иллюминатор. Видно. Точно. Земля круглая. Видишь, Зося? Нет-нет, ничего. Как там Тома? Да я шёпотом. Спит. Бедняга, намаялась. Ну, а что поделаешь?

…Здравствуйте… Тамара Ивановна, я Алексей, это Саша. Мы одногруппники Кирилла. Это – Тома. Тамара Ивановна, Тома. А это Зося, моя невеста, она одногруппница Тамары. Кошмар – они тёзки. Я только сейчас понял. Они тёзки. Кирилл учудил. Давыдыч, как же так? Я не знал. Тамара Ивановна, чем помочь? Да – Тома. Девушка Кирилла. Кирилл говорил? Пригласить хотел. Не плачьте, Тамара Ивановна. Пожалуйста. Да. Да, вместе. В одной комнате три года. Да. Да, конечно. Мы не будем мешать. Здравствуйте. Мы – одногруппники. Вот, прилетели срочно. Георгий Владимирович, вот, ребята собрали. Кому деньги отдать? Да, я понимаю. Плачет. Все плачут. Беда. Хорошо, пойдём, покурим. Сашка, погоди здесь. «Приму»? Возьмите мои. Новые. «Ява». Возьмите. Хорошо, Георгий. Да, невеста. Да. Еле довезли. Что? Нет. Нет, Георгий Владимирович, нет. Нет ребёнка. И не в положении она. Жаль? Конечно, сил нет, как жаль. Как у вас жарко. Жара. Когда? Завтра? Хорошо. Хорошо, говорю, что успели. Да. Да мы где-нибудь. На веранде? Отлично.

…Да что вы, что вы, Тамара Ивановна, что вы, не беспокойтесь. Да. Очень. Его все любили. Да, очень. Он же такой умница… Был. Да, и профессора. Очень умный, знаете, лучше всех нас учился. Ну, не оценки же. Хотел космосом заниматься. Да, вы знаете? Нет? Хотели вместе на практику в Москву. Там в НИИ набирают. Да, мечта. Мы обязательно ещё фотографии пришлём. На какой адрес? Георгия? Хорошо, обязательно. Соберем, напечатаем, бандеролью. Да, Зося? Сейчас. Извините. Да, конечно. Ну, рассказываю. Сделали, как договорились. Отдал деньги. Дядьке. Это дядька Кирилла, Георгий Владимирович. Иди, устрой там Тому. А мы на веранде с Сашкой. Завтра людей будет море, говорят. Одноклассники придут. Мне с дядькой ещё поговорить надо. Надо, Зосечка. Нет, не могу есть. Совершенно не могу. Потом, Зосечка. Потом. Иди к Томе, боюсь я. Погоди. Устала? Да я понимаю. Держись. Георгий Владимирович, Георгий, есть ещё минутка?

…Да как же так, Георгий? Сколько его не было? А искать когда начали? Соседка, да. Подождите, так это же – вот там? За углом? Господи, в десять утра. Драка? Почему драка? Он всегда за девушек заступался. Всегда. Не боялся. А. Георгий, а следователь что говорит? Ну да. В смысле – «и не скажет»? Не понял. Как – «все знают»?! Кто знает?! Не понял. Разве можно вот так – за пачку сигарет? Спрятали? Ну и что, что племянник прокурора! Если племянник, так убивать можно?! Да как же так, если люди видели? Так пойти, сказать, что же, совести у них нет совсем?! Что значит – «не скажут»?! Это же соседи, они же. И что? Почему? И к ним приходили. Кто приходил? И что же теперь будет? Как – «уезжать хотите»? Такой дом, такой сад, вы что? Чёрт. Боже, что я говорю? Что я говорю, Господи?! Им и без меня невыносимо. Да как же, как же, Кирилл?! Давыдыч!

…Удивительно. Этот забор он выложил с покойным отцом. Хорошо сделали. Ровно, по отвесу. Видно, батя у него хороший каменщик был. А вот по шву. «К-58». Это же сколько ему было? Тринадцать. Нацарапал сам. На века. Новые люди придут в дом, а на заборе останется «К-58» – нацарапанная тринадцатилетним мальчишкой дата. Как же так? Люди рождаются и умирают, только вот как же – не по сроку же. Зося? Нет, не плачу. Просто смотрю. Видишь, Кирилла рука? Сейчас, посвечу. Глаза б не видели, да. Скоро стемнеет уже совсем. На сигарету. Спасибо, что ты со мной полетела. Смотри, какие здесь звёзды. Почти как у тебя в Киеве. Да, у нас. У нас, конечно. Извини. Да, бесконечный день. И завтра будет бесконечный день. И не спрятаться. Хорошо, что мы вместе. Ты завтра Томку страхуй. Как она? Ясно. Ну что, пошли? Как же звёздно здесь…

8

Это только кажется, что у смерти одно лицо. У смерти тысяча лиц. Неисчислимо. Тысяча запахов у смерти. Тысячи. Каждую секунду. Всё время меняется. Другое облако за окном – другое лицо у покойника. Другая память бьёт под дых. Всегда не вовремя. Ты же живой, ты смотришь на мёртвого – с потаённым любопытством и ужасом – он же уже Там. Что там, как там? Он выключился, как лампочка, или что-то видит? Тебя видит?

Страшно.

Страшно сиротам. Сиротка получил по хребту палкой судьбы, сиротка в глаза родственникам заглядывает. Плохо, если родня лишь по названию. Горче желчи нелюбовь озлобленных людей, срывающихся на сироте. Хорошо, если родня своя, родная родня, родня по душе. Если слезами обмывает испуганное дитя, к себе принимает в душу. Тогда за гробом идти попроще – тётя за руку держит, смотрит, чтобы не упал. Уже легче. Бабушки подходят, по голове гладят. Руки сморщенные, трясутся, плачут, губы дрожат. Губы уже такие слабые, вялые, в лобик целуют. Любят. Жить можно. Вон, в гробу лежит человек. Он похож на отца. Ты смотришь на него, пытаешься узнать, но еле узнаёшь. Лицо мертвеца меняется от знания того, что живым не дано постичь. Отрешённое, расплюснутое лицо с растянутыми губами, обвисшими щеками и лбом. Сердцем узнаёшь, а глазами нет, душой – нет. Душа не чувствует души в гробу. Не там уже душа. Смотри, может, она рядом? Может, отец твой – рядом стоит? Как всегда, в тебя всматривается, какой ты? Озираешься? То-то.

Страшно родителям. Хуже нет готовить гробик – такой маленький, такой прелестный, цветочками украшенный, самым беленьким полотенчиком выложенный. Ведь у деток самый красивый гроб – неважно, сколько детям лет. Родители для детей гробы наряжают, как из души куски вырывают – сколько можно лучшего. Лежит твоё дитя, да сам бы лёг вместо него. Лишь бы поднять. И пяточки. Пяточки в лицо бьют. Как смеялась. Как плакала. Как рисовала. И косичка в краску попала. А вот лежит. Маленькая. Такая уставшая. А ты живой. Куклой стоишь, губы съедаешь, тупеешь, седеешь, а дочка всё такая же – красивая. Лучше всех, лучше для тебя не будет. Ты жуёшь пепел сгорающих секунд, хочешь спрятаться, скрыться, заорать: «Нет! Не сейчас! Нет этого дня, это сон страшный. Господи, твоя сила и воля! За что?! За что, почему – так, а не иначе?! Не верю и поверить не могу! Больно же как!» Скрипит твоя жизнь на губах, песком сохнет кровь в жилах, как жить – неясно, смутно и пусто. Ты идёшь по улице, несёшь в душе засохший венок своих надежд, а вокруг спешат люди, играет транзистор, бегут облака, из тебя, живого, из пор твоей кожи течёт живой пот, жарко тебе. Ты губы кусаешь – болят твои губы. И сердце, корчащееся сердце толкает рассол, воздух жжёт внутри, будто огонь вдыхаешь, а выдыхаешь только слёзы – и некуда деться, можно только ждать, терпеть и стареть.

Страшно молодым. Когда видят сверстника, распростёртого, недвижного, наполненного нездешним, бесконечным, лютым холодом – как ни гладь лоб, не встанет Кирилл, не улыбнётся, не скажет: «Старик, да хватит киснуть!» Не возьмёт за плечи, не заглянет в глаза: «Томка, ты лучше всех!» Сколько ни гладь щёки, теплее не станут. И ямочки не выпрыгнут на щёки, и зубы не прикусят такие красивые, такие целованные губы – теперь его губы обожжены холодом – сизые, выцветшие, уставшие. Что, Томка, и в этот раз соперница тебя сильнее оказалась? Смотри, как поцеловала твоего жениха – своего жениха! Разве ты не видишь след этого поцелуя? Смотри – губа прикушена, пенка в уголке рта, бровь поднялась чуть – только ты видишь эту бровь, Томка. Ты всегда хотела его так поцеловать – укусить, чтобы запомнил тебя, любовь твою, что сердце твоё рвёт на части. Опоздала ты, Томка. Всегда отдавалась, всегда себя дарила, ведь ничего не требовала. И всегда опаздывала, принимала, возвращала, верила, слушала, терпела, сгибалась, не прощала, проклинала, ждала, Господи, как же ждала! И как расстались? На бегу, второпях, бутерброд на ходу: «Томка, не сейчас. Да, позвоню. Слушай, у меня к тебе дело есть – всем делам дело!» И убежал. А ты осталась с надеждой, надкусанной и засохшей, как чёрствая корка.

…Стучат комья, взлетает земля и падает небо в лицо, чьи-то руки хватают, сетью тебя заплетают, рвёшься ты взлететь, порхнуть туда, куда ушёл он, а тебя держат люди крепче самых крепких верёвок. «Люди, люди, пустите меня!» А слёз нет. И не может быть слёз внутри засохшего огрызка.

Ухватистые могильщики быстро нагребают холмик. Все ждут, оглядываются. Что же изменилось? Неужели вот так – был – и нет? Вот так – просто – и дальше жить? А он как же?

Нет ответа.

Оттуда никогда нет ответа.

Ответ – в глупом куске мяса, которое корчится, корчится, корчится в груди.

Глава 7

Доказательство верности

1

– А что же это мы, что же, не родные, что ли? – Зина Трошина сладко улыбнулась сидящим за свадебным столом. Чарка в её пухлой руке уютно дрогнула. – Вот и говорю, молодая у нас и красавица, и умница, да и ведь верная жена Алёше нашему, так ведь?

К десяти утра воскресенья в квартирке Филипповых, что на Речной улице славного города Зареченска, возобновилось свадебное веселье. Взбудораженная торжественностью ленинградских дворцов, помятая длительной дорогой в Зареченск и утомлённая обильнейшим застольем, плавно перешедшим в ужин, а из ужина – в ранний завтрак, родня Алёшки и Зоси уже давно перезнакомилась, наговорилась и сидела плечо в плечо, нисколечко не обращая внимания на тесноту, неудобства, лишние слова – родня роднёй. Тостовали уже больше по инерции, без азарта поднимая молодожёнов всё более дежурными славословиями. Десятки глаз уже налюбовались молодыми, которые от усталости просто проспали свою первую брачную ночь, но, естественно, терпели расшалившихся на второй день шутников.

– Да, сестрёнка, наша Зосечка – самая лучшая девочка, дочка нам, мы всегда это видели, ведь так, Саша, – Анатолий Филиппов, красноглазый после бессонной ночи, улыбнулся Александре, любимой жене своей. Грузно опершись на скрипнувший стул, он поднялся, собрался сказать что-то ещё, но Зина продолжила.

– Видишь, как замечательно. Вы всегда это видели и знали. И родственники все здесь собрались самые близкие, самые родные, – Зина показала глазами на Васю и Тасю, – и новые наши родственники. Очень рады вас видеть, – Зина чуть потянула паузу и спокойно, отчётливо и даже нежно продолжила: – Так пусть покажет наша девочка свою свадебную простынку, чтобы видели все, что честной девушкой она была.

В задохнувшейся тишине оглушительно зазвенела упавшая вилка. Медленно, словно в клей погружённый, Вася Добровский повернулся и посмотрел на свёкра. Тася очень осторожно закрыла глаза. Александра закусила губу и вцепилась в судорожно сжавшуюся клешню Толи, который разом побледнел и замотал головой, словно желая отогнать наваждение. Колька и Жорка окаменели, не зная, куда глаза девать, впрочем, как и все, кто был за столом. Только Яктык спокойно поставил чарку, положил салатику, подумал, ещё положил и всё время посматривал на помертвевшее лицо Зоси. Та, сама не зная как, села на стул. Алёшка стоял столб столбом, держа в дрожащей руке рюмку с газировкой (они так с Зоськой придумали, чтобы не… ну, первая ночь, да). Яктык перевёл взгляд на истерически закаменевшую маму свою, наслаждавшуюся сотворённой подлостью.

– Мамочка, – сказал Яктык, не обращая внимания на выпученные глаза Жорки, в первый раз в жизни услышавшего от Витьки такое ласковое обращение. – Мамочка, напилась крови и хватит.

– А что не так, Витенька? – в голосе Зинаиды звякнула готовность устроить самый мерзейший, грязный, скотский скандал – такой, которого жаждала душа её.

Да что ж это такое?! Вся жизнь прошла в работе в каторжной, в нелюбви, в забытьи, в пустоте постылой, в суете, заботе, ни любви, ни верности, ни доброго слова, ни дворцов, ни мужиков, редкие поблядуны не в счёт – да как же?! Да чтобы вот эта рыжая сучка, да с самого первого дня, с первой минуты – да чтобы купалась в бабьем счастье?! Да не бывать этому! Она рассчитала всё, она ждала всего – взвизга многолетне ненавистной Александры, которой вот сейчас! Сейчас! Отомстила по полной – за то, что та с мужиком прожила всю жизнь, не то что Зинке маяться пришлось, одной, ох, одной. Отомстила этому братцу своему, который ухитрился то с одной бабой радоваться жизни, находить для неё улыбочки, тут же, в войну, другую, да помоложе, нашёл, ну да-да, разбомбила бомба первую, так что же?! И начал эту, вторую, наглую ласкать да гладить, тварь такую, да и сам тварь последняя! Да разве можно простить братцу – когда он помогать взялся, сразу, не подумав, ага, у них, всегда денежки водились, знаем откуда! Как простить эти быстрые подачки – безусловные, скорые, оттого невыносимые да непростительные?! Да за всю свою жизнь! Да позатыкайтесь все, суки, будет вам! Попоёте вы! Всё рассчитала Зинаида – и обморок этих украинских гостей. Ах, цацы какие! Родня вам наша не нравится?! Так получайте, цацы, вот вам кушанье – на всю жизнь наедитесь. Всё рассчитала Зинаида, ко всему была готова – только не к тому, что голос подаст Витька, любимчик её. Ох, и похож он был на беспутного Сашку, смотри, какой стал – сильный, серьёзный, ещё бы – первый помощник капитана! Почти капитан! Вот только не женится никак – так что же – он не женится, когда ж ей внуков увидеть, а эта глиста белобрысая, Алёшенька, ишь ты, молоко на бабских губах бантиком не обсохло, а уже жениться. Да как же это?!

– Что не так, сынок? По-нашему, по-русски.

Яктык молча и безотрывно смотрел на её задрожавшие щёки, маленькие сжавшиеся глазки, дурацкий, пришей кобыле хвост, шиньон. Чуть прищурив серые глаза, склонив голову чуть набок, смотрел и ломал маму тяжеленным взглядом, которым выучился успокаивать портовых бичей, обнаглевших грузчиков или внимательных товарищей с серьёзными взглядами.

– Мама, сядь, – Яктык поднялся, долил себе в рюмку так, что ровненько водочка легла, до края, разгульно, не по-домашнему. – Дорогие Зося и Алексей. (Молодожёны даже встать не смогли.) Дорогие гости. Много было сказано слов – хороших, очень хороших и разных, – он чуть опустил голову, смотрел в рюмку, словно утонуть хотел, заговорил глухо, словно из души слова вынимал – слова давние, бессонными вахтами наизусть выученные, только для неё приготовленные, да, как оказалось, ненужные, холостые, самому бы услышать, так нет, отдавать пришлось. – Ребята! Я желаю вам, чтобы в вашей жизни были такие шторма, чтобы по силам, чтобы ветер паруса поднимал, чтобы друзья были настоящие, не такие, чтобы для хорошей жизни, а такие, которые в беде, чтобы не было у вас штиля, чтобы не было скуки, – вдруг его голос зазвучал звонче, будто помолодел Витька Трошин и с души снял камень какой, – чтобы детки были у вас толстые, весёлые и румяные, чтобы чаще собираться нам всем за большим столом – да не по поводу, а так, когда судьба собёрет нас, чтобы всем нам было радостно за вас. И когда, Алёшка, когда, брат, ты построишь свои секретные штуки, я знаю, брат, знаю, рядом с тобой Зося будет – вот тогда ты расскажешь нам, а мы порадуемся. Счастья вам, ребята! – Яктык обвёл взглядом всех гостей, чуть подсобравшихся и посветлевших. Выпил и поставил рюмку. – Давайте проветрим. Душновато здесь.

И обрадовавшись такому слову, да и придуманному поводу, дальний конец стола, дядюшки, тётушки, Жорка, Николенька, Любка Зильберштейн (Саввина по мужу), соседи Мариничевы, Матвеевы и Осиповы, Катенька Сазонова (Тамары Войковой не было. Не смогла, да и не заставляли), Сашок Васильков – все подчёркнуто весело встали, засобирались на выход и массой своей незаметно вынесли Зинку, которая, если бы и хотела, всё равно не смогла бы усидеть. Хуже нет для подлеца узнать, что подлец, да прилюдно, да чтоб родной сын, кровинушка, сказал без слов.

– Алёшка, Зося, что сидите? Пойдём прогуляемся, – Яктык подождал, пока гости пройдут в коридор да пока растерянные Тася и Александра, пряча друг от друга глаза, пройдут на кухню, куда уже метнулись тётки и дрябло располневшая Томка (ох, Тома-Тома. «Витенька, согрею я тебя, мальчик». «Ну потанцуй, потанцуй со мной, ча-ча-ча, ча-ча-ча»), чтобы перемыть мигом грязную посуду, да, если повезёт, прикончить Зинку, если попадётся под руку. – Пойдёмте, день только начался.

2

Новоиспечённые свёкор и тесть стояли под большой яблоней, недалеко от сарая. Сверху, из открытого окна большой комнаты, доносилось звяканье посуды, сердитые женские голоса о чём-то спорили. Молчалось. Вася достал алюминиевый портсигар со спутником (Алёшин подарок!), достал «Приму», вставил в мундштук. Толя резко и чётко закусил «Беломор», захлопал по карманам пиджака, чтобы услышать шуршанье спичек.

– Держи, – Вася скрипнул колёсиком, поднёс пляшущий огонёк бензиновой зажигалки.

– О. Сберёг? Офицерская. Как камни вставляешь?

– Брат умелец. Подтачивает, – Вася посмотрел на немецкую зажигалку в форме овчарки. – Подтачивает и вставляет. Он как из Норвегии вернулся, сам научился.

– Норвегия – лагерь?

– Да. Брат два раза попадал. Второй раз уже на Северном. Поймали мину в тумане. Да потом неделю болтались в шлюпке. Повезло, что летом. Зимой бы… – Вася глянул на порванные руки Толи. – Разрывную получил?

– Да. Сходили в атаку. Да и тебя, гляжу, как-то непросто. Не пойму только?

– Ты про эти? – Вася вывернул запястье, по которому чётко выделялась белая кожа его «браслетов». – Да это так, «колючкой». Поймали, руки повязали, стреляли, да недострелили.

– Да. Ты какого года? Я – четырнадцатого.

– Я двадцать второго.

Если бы кто глянул на них со спины, вряд ли отличил бы. Оба уже довольно серьёзно поседели, только седина Васи была с рыжиной, словно медь после огня потемнела, а Толина седина была скорее стальной, но без блеска, тускловатой, скорее. Они курили, молчали. Всё было понятно без слов. Да и о чём бы они говорили? Как их убивали? Как они преступили в себе человеческое и сами убивали, потому что человеками были? Глупости. Это только понтующиеся истерички, штабные прохиндеи или говорливые герои обороны Ташкента привыкли «выступать перед юношеством». Взрослым мужикам хвастаться было нечем. Окопы, страх, немцы и смерть везде одинаковы – что на Ленинградском, что на Третьем Украинском.

– С погодой повезло, – Вася прищурился на высокое небо. – Я думал, что будет дождь.

– А здесь всегда так. В Питере дождь, вода висит, а за Лемболовскими высотами солнце. И наоборот. Местность такая. Финская, – Толя помолчал, затем выдал: – Ну, мы учудили с близнецами.

– Это точно, – заулыбался Вася.

…Да, кстати, я не рассказывал, что Вася и Толя, топоровский тесть и зареченский свёкор, обнаружили себя на свадьбе одетыми в одинаковые костюмы и сорочки? Да ещё и, не сговариваясь, подстриглись накануне по своей привычно фронтовой моде – тоже под одинаковый полубокс?

Так было на просторах огромной страны, что в киевские и ленинградские универмаги завезли одинаковые гэдээровские тёмно-серые костюмы. И за тысячу с лишним километров Александра и Тася одинаково убеждали мужей своих «да не вертись, Вася! Толя! Как раз то, что надо! Свадьба же!».

И так бывает.

Когда Толя и Вася на вокзале встали рядом и первый взгляд глаза в глаза скрепил их рукопожатие крепче любых клятв – надо было видеть обалдевшие глаза их любимых жён. Александра и Тася, не сговариваясь, охнули. Вот так – «о-о-ох!» – протяжно и, что греха таить, так, как могут охнуть-простонать только взрослые женщины, жёны, привычные за много-много лет ко всяческим выходкам своих мужей, так и оставшихся мальчишками.

А седые мальчишки, услышав этот стон, мгновенно перемигнулись и устроили концерт – Толя стал тенью Васи, а Вася – зеркалом Толи. Если чесался нос у Васи – Толя тут же почёсывал свой нос. Если Толя доставал расчёску, тут же начинал причёсываться Вася. Если на левом ботинке Толи надо было завязать шнурок – тут же Вася возился рядом, в похожем полуприседе (ну, похожем потому, что ноги у Васи перебиты были). Поворачивались одинаково. И в ногу ходили. Ужас просто!

Если учительская закалка Таси ещё позволяла ей сдерживаться, то Александра просто подскуливала при виде «отцов», одинаково поднимающихся по мраморным лестницам Дворца бракосочетаний. Регистраторша хлопала глазами, а «близнецы» с непроницаемыми лицами осведомлялись у неё, что и как делать, куда становиться, «как же всё-таки наилучшим образом поженить детей и не надо ли дать телеграмму в Киев, чтобы приехал третий (Тася чуть не упала) – ну, чтобы и регистраторше скучно не было». Тут уже ноги Александры дрогнули.

И никакие силы не могли сдержать Толю и Васю – ну честное слово, что им – психовать, что ли? На свадьбе своих детей? Нет уж. Да ведь они счастливы были, как бывают счастливы мальчишки, несогласные со шрамами внутри и снаружи своих уже не совсем молодых тел.

А в самый-самый момент, когда «да» Зоси и «да» Алёшки вспорхнули куда-то под лепные потолки, Вася и Толя совершенно одинаково побледнели и замерли. Только вот в тот миг не играли они. Разве такое сыграешь? Такое раз в жизни бывает…

– Пойдёшь со мной на рыбалку?

– Давай. Только мы завтра уезжаем, ты ж помнишь.

– Ерунда. Пошли вечером.

– С берега?

– Зачем? Лодка есть.

– Тогда я на вёслах, – Вася покосился на Толины «клешни».

– А смогёшь? – Толя захохотал во всё горло. – Ладно, морская душа, пошли в дом, а то наши девушки сейчас там кое-кого съедят.

Жужжание женских голосов действительно стало громче.

В воздухе разливался тот особый, радостный и чуть горьковатый запах сентября – уже наполненный пронзительным янтарём пожелтевшей листвы берёз, но ещё без безвольной слякоти раскисшей травы. Зато августовские дожди вымыли небо до стратосферной головокружительности – только отцепиться лапками от грешной земли – и упасть – туда, в бесконечность. И ветры угомонились. В потайных уголках сада упрямые пауки ещё вывязывали логарифмические сети, но утренняя роса уже утяжеляла их кружево и не высыхала даже в полдень…

Бабье лето – чертовски классная штука, ребята, где бы и когда вас ни захватило это время. Особенно когда привыкшая к вам и привычная вам жена внезапно признаётся в любви в расцвете своего бабьего возраста. Дети выросли. Было отчего закурить. И улыбнуться чуть растерянно и чуть горделиво.

3

Ещё в субботу на ровную, гладкую поверхность неспешной жизни Зареченска первой грозовой каплей на зеркало озера упала незаметная весточка. И разошлась тоненькими кругами, прозрачным шариком покатилась. Тут же упала вторая капля. Не успели зареченцы закрутить головами, соображая, быть грозе или пронесёт, как отовсюду послышались рассказы, по отдельности ничем не примечательные, но в сумме своей совсем громовые.

Сначала Лида Тимофеева, важная и серьёзная заведующая универмагом, совершенно по-девичьи обозналась на станционной платформе – из соседнего вагона подошедшей утренней электрички вышел Винс. Мелькнул перед ней, не заметив, не узнав, и быстро прошёл дальше. Лида растерянно посмотрела вслед потоку людей, пытаясь отогнать наваждение, но Витенька больше не показался. Лида даже за сердце взялась. Сердце у неё больное было ещё с послевоенных лет. Но подлечивалась она в Зареченском санатории регулярно. Она пошарила в сумке, пытаясь найти среди таблеток новенький очечник, но потом вспомнила, что оставила очки дома. Не любила она очки носить. Стеснялась.

Проводив мужа в Ленинград, Лида зашла в хлебный, где её неожиданно окликнула кассирша Зойка Штерн.

– Лид! Лида! Здравствуй! – вечно выпученные глаза Зойки готовы были выпрыгнуть из орбит, будто ей обжигал язык сок торопливо проглоченной пельменины. – Лид, что скажу!

Лида памятливо недолюбливала сплетницу Зойку, поэтому лишь вежливо приподняла аккуратно выщипанные брови.

– Лидка! Умрёшь! Знаешь, кто сейчас хлеб покупал у меня? Ни за что не догадаешься! – Зойка никогда не умела держать эффектную паузу, поэтому выпалила оглушительным шёпотом. – Фимка Зильберштейн! Шикарный, жуть!

Лида чуть вздрогнула. «Фимка…» Фиму она не видела невесть сколько лет, с тех самых пор, когда уехал он учиться своей музыке в Ленинград.

– Ты не обозналась? – на всякий случай переспросила она Зойку.

Но та лишь замахала руками, хотела ещё что-то сказать, но очередь сдержанно заскандалила и Лида заторопилась дальше, лишь кивнув на прощанье «сороке».

В приятной и чуть печальной задумчивости Лидия Владимировна свернула на Красноармейскую и осмотрелась на перекрёстке. «Ой, к Соньке надо же зайти», – она вспомнила, что надо было бы зайти в парикмахерскую к Соньке Ласточкиной, договориться о времени на следующей неделе. Волосы отросли, надо было что-нибудь придумать, может, и постричься, что ли. Из открытой форточки мужского зала доносилось стрекотанье машинок и клацанье ножниц, запах «Шипра» выплёскивался на улицу густой волной. Она вошла внутрь, чуть потопталась, подслеповато привыкая к слабому свету, никого не нашла в женском зале, заглянула в мужской и увидела в ближайшем кресле Гришку Жадова, молоденького учителя музыкальной школы, общепризнанного «жениха номер один» славного города Зареченска.

Пока её брови неукротимо ползли вверх, а челюсть плавно отваливалась, Гришка вежливо поздоровался:

– Хай, Ли!

Это был не «хай».

Это была бомба.

…Зареченск не мог нарадоваться талантам Григория Фёдоровича Жадова с тех самых пор, когда кипевший энергией молодой барабанщик вернулся в город и сразу стал преподавать в новенькой музыкалке, которая разместилась в Старой кирхе.

К 1964 году партийные мужи города наконец-то решили, что музыкальную школу, ютившуюся после войны среди финских домиков на Заводской, пора перевести в самый центр. И на апрельском заседании райкома решили загрузить задачей переезда молодёжь. Причём милицейский начальник полковник Садыков подсказал, что лучше кандидатов, чем бывшие «буйные», не найти.

Седовласый Иван Капитонович Старостин даже расстроился. Он помолчал. Грузно поёрзал в кресле, крякнул, подвигал ящиками стола в поисках валидола. Старался сдержать раздражение.

– Ты не спятил, полковник? Помнишь, что было? Партбилет положишь.

– Иван Капитонович, или музыкальная школа, или притон в центре города. Пока музей не сделаем. Вы же знаете, туда все рвутся, – Садыков помолчал. – Положу партбилет. Можете не сомневаться.

Иван Капитонович задумался. Он великолепно представлял себе недостатки данной затеи, однако не менее разумно оценивал риски вечерних бесед с Мариной Андреевной, драгоценной женой своей, которая периодически напоминала своему Ванечке, что любимая дочка Женечка, позднее, залюбленное сокровище второго брака, слишком долго добирается до музыкальной школы «в этот ужасный рабочий посёлок».

Стоит ещё добавить, что почти у каждого из присутствовавших на собрании были в родне выпускники или ученики музыкальной школы. Вообще, Зареченск всё ещё болел музыкой. То ли природа тому способствовала, то ли играла ещё в жителях молодая кровь выживших на войне. Не знаю. Но самодеятельные хоры создавались даже рабочими коллективами бани, гастронома, что на Комсомольской улице, и почты. А квартет железнодорожной станции ездил аж на областной конкурс в Ленинград!

Оттягивать дальше переезд школы было невозможно.

Так и случилось.

В дело впрягся весь город.

Собрали коллектив преподавателей музыкалки, обрадовали, нагрузили комсомольцев ответственностью и поручили «соответствовать моменту», химзавод помог стройматериалами и рабочими руками, автоколонна выделила грузовики, стройконтора прислала лучших каменщиков и плотников, даже местный райотдел милиции помог «пятнадцатисуточниками». Впрочем, те – тунеядцы и алкоголики – особенно и не брыкались. То ли школьники под присмотром тунеядцев и алкоголиков, то ли тунеядцы и алкоголики под присмотром школьников вычистили парк, посадили новую аллею, пионеры прошли маршем, а выпускники заложили капсулу с посланием коммунистическим потомкам.

К сентябрю 1964 года необъятная финская кирха была вылизана, в ней были устроены классы и большой концертный зал, в котором можно было проводить новогодние вечера, заседания, конференции и, что было совершенно великолепно, учить балету талантливых девочек грациозной Ангелины Леопольдовны Зиновьевой-Штраух, а всех остальных, вроде подопечных Марка Антоновича Вертышкина, – народным танцам.

Григорий Фёдорович Жадов, как самый молодой, был «нагружен» кружком ложкарей. «Барабанил? Ложки проще барабанов? Ну вот!» Логика была железобетонной. Гришка поначалу кручинился, матерился и даже напивался. Чуть не повырывал отращённые по последней таллинской моде кудри до плеч. Но потом, на новогоднем концерте-66, совершенно неожиданно для всех его ложкари устроили такой аттракцион, переходя с камаринской на нечто невообразимое («Ага! Сейчас! Буду я им объяснять синкопы “Индейского Буги”!»), а потом на «Барыню», оттуда – к «Ихтиандру» и «Цыганочке», что собравшаяся публика топала ногами и даже непривычно кричала «бис!».

Однако Гришка, как и было положено самому младшему «жидёнышу», совсем потерял совесть и приволок в музыкальную школу две гитары и кое-какие (да-да, те самые, ещё Фимкины, со слуха сделанные) ноты. Сакс и ударная установка были на месте. Притворно возмущаясь невозможным расписанием кружка, он устроил так, что ложкари собирались позже всех. Так оно и получилось, что к ложкарям зачастил Володька Трефилов, лучший саксофонист, примерный мальчик из 10-го «А» и два девятиклассника из школы № 2 – Андрюшка Зотов и Колька Иванов. За возможность поиграть на электрогитарах они были готовы душу продать.

Поздними вечерами, когда самые упорные ложкари отправлялись рассекать по местному проспекту, к музыкальной школе подтягивались странные тени. И за закрытыми дверями лабали всё, что хотели – «Бабу Лину», «Твистачу», «Айношэру», «Кэнбаймилав» и даже пытались что-то из чудовищного старья – вроде Бункер Хилла или Литтл Ричарда. Потом, куда же без них, появились совершенно самостоятельные и взрослые девушки из 9-х и 10-х классов. Конечно, все, кому было положено, прекрасно были осведомлены об этом безобразии, но не был решен один деликатный вопрос: что делать с Женечкой Старостиной, которая, кстати, тоже ходила на эти вечера.

«Лучше пусть они секретно танцуют, чем по шалманам ходят, – заключил полковник Садыков. – Там видно будет, перебесятся, как всегда».

Умный дядька был.

Жаль было его, нет слов.

Никак старый полковник не мог забыть своего Жорку.

Все эти секретности были прекрасно известны уютному и тихому городку. И конечно же, Лида Тимофеева знала, что Гришка Жадов самозабвенно стучит на барабанах. Она помнила, кто его за эти барабаны засадил ужас сколько лет назад, поэтому Гришка был у Лиды в любимчиках.

Лида однажды пыталась выпытать у него, что и как с исчезнувшим Яктыком, но так ничего не добилась. Потом она как-то скоропостижно развелась и не менее стремительно вышла во второй раз замуж и погрузилась во вполне понятные заботы и хлопоты. Но с Гришкой дружила, любила поболтать, если встречала на улице, уважала за хитрость и, вообще, ожидала от него всего, чего угодно.

Но только не того, что она увидела перед собой.

Гришка сиял и сверкал.

Сиял в прямом смысле – как только может сиять тщательно набриолиненный кок. Длинные усы и знаменитые на весь Зареченск русые кудри Гришки валялись на полу, состриженные беспощадными ножницами Соньки. Сама же Сонечка Ласточкина порхала вокруг шикарного Гришки и любовалась делом рук своих – волосы клиента антрацитно отблескивали, виски были допотопно подстрижены, но (мамочка!), в дополнение ко всему, Гришка сам, своей рукой оставил тоненькие усики испанского сердцееда.

Он выглядел сногсшибательно.

Как чёрт.

Как точная копия покойного Джорджа Садыкова…

– Хай, Ли, – повторил Жорка, наслаждаясь ступором Лидии Владимировны.

– К-к. К-х, – с лёгким клацаньем она закрыла рот. – П-п-привет.

– Ну, ладно. Я пошёл, Сонечка, – от его ласкового голоса Сонька аж сомлела. – Ну, ты поняла. Да? – он просочился мимо Лиды и, на секунду задержавшись на входе, мурлыкнул. – Запомнила?

– Да, Жора. Запомнила.

Стукнула дверь.

Лидия Владимировна стояла дура дурой, хлопая ресницами.

– Ой, Лидочка, а что ж ты стоишь, ты хотела записаться? А я уходить собиралась. Хочешь, к Раечке тебя запишу? – затараторила Ласточкина.

– Соня. Сонька, кошёлка старая! (Соня была на пять лет младше Лиды.) Сонька! Что это было?!

– А что такое? Жора зашёл. Постригся.

– Но как? Волосы выкрасил?! Что с ним? Что это всё значит?

– Слушай, Лида, я сама ничего не знаю, – не краснея, стала врать Соня. – Понимаешь, пришёл сегодня ко мне домой, притащил сюда, сказал, что что-то срочное, ну вот. Короче, бежать мне пора, я и так маме обещала пораньше дома быть. Ты что-то хотела? Ах, да, записаться. Давай я тебя на субботу на следующую запишу? На два часа?

– Сонька! – рявкнула Лидия Владимировна, потом осеклась и, мгновенно сориентировавшись, тихо-тихо молвила: – Соня, ты, кажется, финское платье хотела. Какой у тебя размер? Сорок шестой?

– Сорок шестой, – как зачарованная, прошептала Соня, известная модница. – А что, Лида, что?

– Ну, Соня, я пойду тогда? На субботу так на субботу, – Лида подсекла жертву и повернулась было к выходу.

– Лида! – прошептала-простонала Сонечка Ласточкина. – Лидочка! Ну… я…

– Хорошо-хорошо, Сонечка. Я запомню. В субботу. В три, как всегда?

– Лида! Ну…

Лидия Владимировна развернулась и чётко, плавно покачивая бёдрами, подошла к Соне (откуда что вспомнилось!) и пристально заглянула в глаза.

– Ну?!

– Лида, я действительно ничего-ничего не знаю, слышала, что что-то будет в музыкальной школе, вроде какой-то вечер, вроде какой-то интернациональный.

– Что ты несёшь, Сонька? – брезгливо поморщила чудный ровненький носик Лида.

– Честно-честно. Какой-то даже джаз вроде привезут.

«Ага! – ёкнуло больное сердце Лиды. – Ага».

– Ну так что, Лидочка, что? – затараторила Соня, бессильно ходя кругами вокруг Лиды, словно на жерлице.

– Приходи во вторник. Посмотрим, – отчеканила Лидия Владимировна, всемогущая благодетельница зареченских светских дам. – Посмотрим.

Войдя в маленький коридорчик своей маленькой двухкомнатной квартирки, Лида неожиданно споткнулась о брошенный на пол дочкин портфель. Она потеряла равновесие и всей тяжестью раздавшегося по-женски зада ударила во входную дверь, отчего та закрылась с оглушительным грохотом.

Из кухни выпрыгнуло худое создание с развязанным бантом.

– Ну да! Да! Я не убрала! Ну что?! Что не так! Уберу я, уберу! – дочка перешла в нападение, подозревая, что раз уж мама вошла с таким грохотом, то заглянет непременно в дневник.

Лида устало махнула рукой.

– Катя, не кричи! Да не кричи ты! Ты чего портфель опять бросила?! Вот ведь растеряша!

Катенька, довольно высокая для своего роста, очень угловатая, вечно лохматая девочка была в том удивительном возрасте, когда детская красота ещё чиста и безмятежна. Голенастая, как кузнечик, она была «своим пацаном» в дворовой компании мальчишек и дала бы в глаз всякому, кто усомнился в её способности хлёстко забить гол в «девятку» или переплыть Сувалду напротив военного санатория. Училась она хорошо, но «под настроение», вернее, по заказу своих проштрафившихся друзей, могла сорвать урок с лёгкостью профессиональной революционерки.

– Мама! Ну что, уберу я сейчас, уберу! – Катя подняла своё платье, ленту банта, портфель и потащила в дальнюю комнату.

– Кать! – Лида, всё так же привалившись к двери, с невероятным облегчением начала снимать тесные австрийские туфли (что-то ноги пухнуть стали – сердце, наверное). – Кать! А ты чего это дома? Почему не в музшколе?

– А нас отпустили. Сказали, что ни сегодня, ни завтра занятий не будет. Так жалко – я как раз хотела Марку Антоновичу «челночок» показать. – Мам! Смотри!

Катя встала посередине большой комнаты, ножки в «третью» позицию и, ещё по-детски подшаркивая, быстро-быстро засучила ножками. Но очень чисто.

– Видела? Хорошо?!

– Хорошо-то хорошо, Катюш, но почему?

– Что «почему»? Почему отпустили? Мам, ну не знаю. Сказали – будет какой-то вечер интернациональной дружбы. Мы туда ходили, но нас не пустили, но мы подсматривали с девочками. Григорий Фёдорович с какими-то дядьками ходил, не наши вроде, хотя из Ленинграда приехали. В плащах, такие все с футлярами… Везде смотрели, на эстраду поднимались, а у самих галстуки ещё такие смешные – верёвки на шее. Как артисты заграничные. Он им всё время – «Фил, Ник, Джеки». Потом ещё один пришёл, такой серьёзный дядька. (У Лиды игла вошла в сердце.) Он нашему Григорию Фёдоровичу: «Джордж, сделай то, Джордж, сделай сё», а Григорий Фёдорович всё время ему: «Как скажешь, Винс!»

– Винс?! – выдохнула Лида.

– Ну. Не знаю, мам. Вроде Винс. Я сама слышала. Мам! Мама! А почему нашего Григория Фёдоровича Джорджем называют? Ты что-нибудь. Мам! Мам, ты что?! Мам, ты плачешь?!

– Нет, доченька, это я так смеюсь. Это я так смеюсь, доченька.

4

«Господи! Ну что же ты так молчишь?! Что же ты всё время молчишь?! Не видишь, разве, я же стою тут перед тобой, как без кожи? Не видишь, я же сердце положил перед тобой, болит это сердце, всё время бьётся и болит. Потому что нету мне жизни без тебя. Потому что закрываю глаза и вижу тебя. Постоянно вижу – как ты смеёшься, как губки надуваешь, как прическу поправляешь. Почему так? Почему – знать не хочу! Знать не хочу, понимаешь? Потому что живой я – из мяса, крови и костей. Нервы во мне натянуты, все, сколько лет жил, сколько знал, что ты появилась в моей жизни – всё это время не знаю, что делать, перед глазами ты. Закрою глаза – ты танцуешь, пальчиками прищёлкиваешь, ритм отбиваешь. Среди любой толпы тебя увижу. Увижу днём или ночью. Потому что привык видеть тебя издали и глаза отводить вблизи, прятать глаза, говорить что-то глупое, обычное, дежурное, как передовица. Потому что кричать хочу, столько во мне слов застряло. Как так получается, что чем меньше тебя вижу, тем хуже сплю?! Кругом темнота, волны, всё такое одинаковое, качает, кружится и раскачивается, рок-н-роллит, а я думаю, как ты, что ты, что с тобой, по какой улице ты идёшь, как зонтик раскрываешь, как ладошку под дождь подставляешь. Думаю, вижу тебя, вижу, как небо отражается в твоих глазах, вижу, как снежинки лежат на твоём плече и тихо так тают, как тогда, когда я тебя встретил на вокзале. А ничего не забывается, страшное дело. Я и слов не помню, что ты говорила, что-то, что мне не слышалось, мимо меня проскакивало, потому что слышал только твой голос. Ты хоть знаешь, какой у тебя голос? Он душу мне дерёт – такой странный – то звонкий, то с хрипотцой, то колокольчиком звенит, словно где-то высоко-высоко ангел щекотки боится, то рядом, словно кошка мурчит, то так в душу заползает, что вывернуть меня может навыворот, как рукавицу. Что делать мне, если ты перед глазами моими, внутри меня, словно кино какое? Что же ты молчишь? Хочешь, я расскажу тебе, я запомнил твою одежду – в чём ты была, когда я тебя видел? Помнишь, платье твоё, такое, с поясом, я толком фасон и объяснить не могу, но нарисовать…

Знаешь, я рисовал тебя. Честно. Рисовал. У меня в каюте даже есть такой толстый блокнот – с рисунками. Тебя рисовал. Как ты тогда такси ловила – так рукой взмахнула, изогнулась, словно дуга, а мои дурные, да чтоб повылезали они! Глупые глаза мои сфотографировали тебя – и отпечатали прямо на душе. Ты представить себе не можешь, сколько, сколько во мне, в памяти моей этих твоих фотографий. Твоих глаз. Отпечатки твоих улыбок. Твоих грустинок. Я помню, когда мы пошли на танцы, помню, какая у тебя была ладошка. На всю жизнь запомнил – такая маленькая, такая сильная и чуть влажная. Как у ребёнка. А держал тебя, ты что-то говорила, а меня сердце толкало, я боялся даже подумать о чём-то, знаешь, столько слов внутри скопилось, словно газировка – толкни – рванёт из меня. Только не словами, нет, криком вырвется, воплем – сколько же молчал я, да разве гад я какой, разве сволочь, разве нельзя меня любить, слышишь ты, ответь мне! Я же тоже – живой, сердце во мне бьётся и душа живая, к чёрту, к чёрту! К чертям собачьим всю эту тишину, все эти дистанции, все эти расстояния вытянутой руки – когда рядом, словно за миллион километров. Не хочу! И не смотри на меня, не смотри своими глазищами мохнатыми, видишь, я весь перед тобой – такой, какой есть, со всей своей правдой, со всей своей ложью, ведь ты, только ты знаешь, какой я на самом деле. Ведь тебе одной я душу открыл так – чтобы знала ты, поняла меня, что нет во мне подлости, нет никакого сволочного, блядского расчёта, разве не видишь ты, что я весь перед тобой, в твоей власти? Нет-нет! Молчи. Молчи, не отвечай ничего. Знаю. Знаю наперёд, что скажешь. Знаю, что слово дала, знаю, что любишь. Но пойми и ты меня. Пойми. Ради чего люди живут? Разве не для того, чтобы понимали их? Ведь сколько меня по свету бросало – всё время искал, чтобы было кому рассказать, что внутри меня сидит. Сидит не пижон, не самовлюблённый расчётливый хитрец, подлец. Нет! Обычный, живой – ты слышишь?! – живой человек, которому хреново, невыносимо больно без тебя! Понимаешь? Молчи. Молчи. Всё пройдёт, я завтра ухожу в рейс, не знаю, что и как будет, не хочу ничего загадывать, думаю только об одном, чтобы поверила ты мне, что я не сволочь, что всё, что во мне есть, я к ногам твоим положил. Вот, смотри, дай ладошку – вот так, прямо, как на тарелку – здесь я – видишь, всё, что есть хорошего во мне – пожалуйста, не выбрасывай, как на помойку. Да-да, я знаю, я понимаю. Это бред. Полный бред. Не бойся меня, пройдёт этот вечер, всё пройдёт, я постараюсь сдержаться. Ты не думай, я умею держаться, тебе не будет стыдно за меня. Просто я. Господи, да разве это просто?! Что за привычка такая – всё время говорить “просто”?! Да не просто! Ни мне, ни тебе. Но я не хочу, совершенно не желаю, чтобы ты о чём-то думала таком, чтобы тебе было сложно жить, зная, что я к тебе так привязался, так тебя люблю. Вот. Вот и проболтался. Да. Это слово должно было вырваться, не могло случиться по-иному.

Люблю. Люблю с первого взгляда – как увидел тебя с ним. Вы о чём-то говорили, ты смеялась, а у меня горло перехватило, и ничего с собой сделать не мог. Ни-че-го. Всё это время только и думал, как тебя увидеть, как с тобой начать разговор. Потому что держал всё это в груди, думал, что и как, ведь научился, умею я много, я ведь тоже могу быть хорошим мужем. Я море брошу, брошу якорь, ты думаешь, я не смогу на стройке или где на заводе? Смогу. Мы сможем, понимаешь. Да-да, я забыл. Извини. Да, нету никакого “мы”. Только “ты” и “я”. Это случайно вырвалось. Оно внутри сидит – это “мы” – оно есть внутри меня, но его нет нигде. Оно не может жить. Потому что всё случилось не так. Господи, ну почему? Почему так происходит, что самый родной человек – вот – только руку протянуть, к плечу прикоснуться, губы поцеловать – ты – а руку протянуть невозможно, поцеловать невозможно, остаётся только чувствовать, что ты рядом. Прости меня, устал я. Это ведь только я – со своей ненужной любовью. Чёрт меня побери… Я ведь так тебя люблю…»

А ведь Винс-Яктык-Виктор Трошин так и не сказал эти слова Зосе Добровской. Не успел. Пожалел. Побоялся. Так и не нашёл времени. Не стал. Задавил в себе. Старпом Винс шёл рядом с братом своим любимым и его рыжеволосой женой, размахивал руками, что-то рассказывал Зосе, показывал, где во-о-он за тем забором подстрелил он лучшую курицу старой соседки. А вон там, за кустами, у них было постоянное место для костра. А вон там, за серой замшелой скалой, был их тайник. «Да, Алёшка, даже ты не знал». А вон туда, если бы можно было вырасти, как эта сосна, да глянуть через крыши домов, – там вдавилась в мягкий остров старая крепость – там и луки были, и стрелы, и шпаги, там Алёшка в корыте плавал по весенним водоворотам. Всё было.

Шёл Яктык, веселил ребят, вёл их по Зареченску, а сзади него, как на верёвке из нервов, прямо по битой гранитной крошке волочилась его душа. А он улыбался и хохмил.

Потому что пообещал себе, что сделает всё, как надо.

Так надо было.

5

Лида Тимофеева сама не помнила, как ноги донесли её до Старой кирхи. Свернув с Чапаева, она пошла ещё спокойнее, даже как-то величаво, словно начинала свой самый первый бал. Подобралась (да умри ты, дурное сердце, вздумало колоться!) и шла – уверенно и вроде как бы по своим делам. Только вот глаза её горели, бежевый плащ расстегнула, зажарилась непонятно почему, платье синее, самое лучшее, сидело, как вторая кожа, английский шёлк – никакая не синтетика! – шуршал по коленям, чуть холодил и заводил слаще любого коньяка. Под туфельками поскрипывала дорожка, и ноги совсем не болели. Лида чувствовала себя бесплотно-необыкновенно. Словно не было этой наросшей тяжести на боках, лишних лет, дурной памяти – всё оставила позади Лида. Поманит он пальцем – пойдёт она, бросит всё, убежит. Нет-нет, знала она, что не убежит – но сердце летело. В первый раз шла Лида на свидание к Яктыку, к Витеньке своему, сама шла, не скрываясь, не таясь, да и никто не знал, что это было самое лучшее свидание в её жизни.

Даже Винс ещё ничего не знал.

Сизо-фиолетово-красная гранитная громада кирхи уже нависала над ней, а она смотрела на идущих впереди. В двадцати шагах от неё, она даже смех слышала, шёл Алёшка Филиппов, обнимал за плечо какую-то невысокую, худенькую девушку с рыжими волосами и куда-то показывал – вверх, на кирху. А рядом, чуть склонив голову набок, засунув руки в карманы плаща, шёл Витя. Лида поймала себя на мысли, что шагает с Винсом одинаково, в ногу. Эта простая мысль, обычное осознание случайности, совпадения, так толкнули её, что она остановилась, задохнувшись.

Филипповы подошли к дверям кирхи, на которых было закреплено какое-то большое объявление, нарисованное яркой гуашью. Лида стояла и смотрела, как Винс постучал в дверь, ещё, ещё – она бы узнала этот стук из тысячи перестуков – это был его любимый пароль, сколько раз – где-то там, в далёкой, забытой молодости – она кусала губы в кровь, услышав этот стук, который был придуман только для неё! В широком зевке распахнулась большая створка и проглотила вошедших.

Лида боднула головой, успокаивая и подбадривая себя, потом подняла подбородок и стремительно подошла к кирхе, простучала каблучками по заново переложенной гранитной лестнице, подняла руку и зацепилась взглядом за плакат.

«Вечер интернациональной дружбы. Молодежный коллектив из Ленинграда. В программе – песни рабочей молодежи и профсоюзного движения рабочих Ливерпуля и Чикаго».

Такую наглость мог учудить только Яктык.

Лидия Владимировна выдохнула, как перед прыжком в ледяную воду, и чётко простучала в дверь – «та-ттата-та-ттата-та-та». Дверь открылась тут же.

– Здравствуйте, – на неё смотрел какой-то весёлый грузный мужик, старательно пытавшийся изобразить серьёзность при виде незнакомки. – Музыкальная школа сегодня закрыта, – он справился с пляшущими щеками и добавил уже совсем угрюмо: – Закрыто, мамаша. Расписание на стенде.

Лида с ледяным спокойствием сняла очки, аккуратно положила их в сумочку и двумя руками вцепилась в лацканы пиджака Яшки Соймина.

– Послушай меня, Джекки, – ласковый шёпот Лиды впился в уши несчастного. – Джекки, если ты, стервец, сию секунду не предложишь даме снять плащ, я тебе уши оборву.

Яшка выпучил глаза. Он что-то такое слышал про Тимофееву, ребята врали разное-невероятное про старые времена, но наглое «Джекки» опрокинуло его уверенность. Ещё открывался его рот, а Лидия Владимировна уже повернулась к нему спиной и стряхнула плащ одним царственным движением.

– Закрой рот, Джекки, муха залетит, – таинственно шепнула она. – Джекки, позови Джорджа-Два.

У Яшки заболела голова. Это было слишком.

– Я… Я сейчас. Подождите. Сейчас.

– Яша, – смилостивилась Лида, – Яшенька, пулей скачи к Жорке и скажи, чтобы он сию же секунду был здесь.

И стала поправлять прическу возле зеркала в ярко освещённом коридорчике. Привычным материнским взглядом она отыскала рисунки Катеньки, пришпиленные на стенде «Наши отличники». Улыбнулась. Гул человеческого муравейника заставил её сердце биться чаще. Но оно не болело ни капельки. Всё было здорово.

Из-за спин, плотно забивших вход в большой зал, показалась сначала рука, потом плечо, потом протиснулась половина Жорки, потом весь Жорка выбрался на свободу, улыбнулся до ушей и подбежал к ней. Чёрный костюм, белая рубашка и галстук… Мама моя родная! Настоящий «вырви глаз».

– Господи! Лида!.. Лида!

– Привет, Джордж, – она обняла Жорку Филиппова и поцеловала в щёку. – Ты когда приехал?

– Господи, Ли! Ты здесь! Ты снова с нами! – Джордж-Два даже подпрыгивал на месте. – Ли! Да, конечно, сейчас. Сейчас всё начинается!

– Что начинается? – Лида засмеялась, видя, как этот уже совсем взрослый мальчик скачет от радости.

– Ли! Так свадьба же! Алёшка женился вчера! Ну, пойдём, пойдём скорее! – они подошли к плотно сдавленным спинам опоздавших. – Так! Лейдиз-н-джентльмен! Мадамы и мусью! Товарищи и товарищи, агенты и агентухи! Пропустите почётную гостью!.. Яша, – добавил Жорка на ходу. – Яша, закрой рот, мозг просквозишь.

Что Яша и сделал. Послушный мальчик.

Тесно сгрудившиеся в проходе и в самом зале первые модники и модницы Зареченска чувствовали себя явно не в своей тарелке. По великому секрету, по страшной просьбе, до слёз и истерик доходя и доводя, они прознали о каком-то необычном собрании, на которое всё утро сверхсекретно собирались их старшие братья и сёстры, тётушки и дядюшки.

А теперь, стоя за спинами своих старших родственничков, они только шептались. Могли бы – уши прижали. Потому что в зале хозяйничали и вовсю распоряжались странные дядьки лет тридцати, неумолимо раздвигавшие шестнадцатилетнюю человеческую икру и выводившие вперёд своих чуть располневших, но от этого ещё более любимых королев. Не успели старшеклассницы прийти в себя, увидев величественный проход заведующей универмагом, как на сцену вышли музыканты («Это кто такой? Ну, вон тот, с саксом? – Ну, ты совсем дура? Это же Зильберштейн! Она про Зильберштейна не слыхала! Он же в Ленинграде! Это же его оркестр! Его же все знают!») и весёлый, высокий, очень загорелый дядька. («Слышь! Ты знаешь, кто это?! Мне брат говорил! Это же Винс! – Кто?! – Да ты совсем турок небесный! Это сам Винс! Ну, ты что?! Винс! Ну же, это тот, который “жидёныши”! Самый главный. Точно он!»).

Дядька взял микрофон и начал, чуть притормаживая, как молчальник.

– Друзья! Ребята! Как я рад вас всех видеть! Сегодня. Сегодня мы наконец-то сделали то, о чём мечтали пятнадцать лет назад, о чём говорили десять лет назад и что пообещали всего пять лет назад, – сегодня перед вами выступает оркестр Фила Сил-вера. (Фимка заулыбался – но не так, как раньше, растерянно и по-детски лошадино, а склонив голову, любуясь отражениями света на своём саксе, ожидая момента.) Прошу любить и жаловать музыкантов. За барабанами специальный гость – наш Джордж! (многие в зале охнули, узнав в хитро прищурившемся брюнете Гришку Жадова). Сегодня Фил Силвер составил особую программу – такую, которую мы бы составили, будь мы все вместе… Сегодня и день особый. А что за день – вы сейчас всё поймёте, – Яктык остановился, обвёл глазами всех, кого забыл, кого помнил, кого не знал, о ком мечтал – он на секунду запнулся о глаза Зоси, утонувшей в объятиях Алёшки, увидел за её спиной доверчивое, открытое, абсолютно счастливое лицо брата своего, сдержался, чтобы не зажмуриться, так его ударило в сердце счастье, которое он творил своими руками, счастье, которое он отдавал, дарил, отрывал от своего сердца, и широко взмахнул рукой. – Фил, твой час!

И вышел вперёд Фима Зильберштейн. Посмотрел вверх, словно через новенький потолок хотел увидеть стропила крыши, где он впервые распугивал летучих мышей воплями старенького саксофона, разбитого в первой же драке. Поправил идеально завязанную «бабочку», оглянулся на Джорджа. Тот поймал полувзгляд и замер с поднятыми палочками. Толпа замерла, не сводя глаз с этих палочек. Но начал Фил. Он как-то весь закинулся назад, потом резко, одним движением – вперёд – и на резком выдохе взял жалящую, пронзительную ноту – «Та-тта!» Тут же застучал Гришка, задудели Колька и Яшка, и над толпой рвано, широко и сильно рванул «Пп-око…» (Попоко… Покакопе… Спасите меня!), короче, «Попокатепетль-твист»! Видел бы, слышал бы этот звук Гуго Штрассер – настолько густо дудели три сакса и два тромбона – думаю, ему бы понравилось. Ещё бы!

Яктык, отбивая ногой сумасшедший ритм, настолько властно взмахнул растопыренной пятернёй, что толпа раздалась надвое, словно воды морские расступились по воле пророка. И навстречу сцене, совершенно головокружительно, не в силах оторвать глаза друг от друга, крепче всех нитей – нервами связанные – пошли-пошли «вышивать стилем» Алёшка и Зоська. «Та-ттата! Та-ттата! Та-ттата!» Зря, что ли, отлавливали они Маркку Киннунена, знаменитого на всю общагу таллинского твистёра?! Самым хитрым штукам научил моих будущих родителей белобрысый Маркку, скручиваясь в узел на прокуренной площадке пожарной лестницы. Но ни «Капранова», ни «Капкан», ни «Яма», ни даже «Европа» не видели такого твиста, который закружился в зале Старой кирхи. Потому что так танцуют один раз – всякий раз по-новому, но один раз – в первый день своей супружеской жизни.

Фил словно летал над толпой крутившихся мальчишек и девчонок, взвизгивая и вспарывая стремительно раскалявшийся воздух саксом. Гришка стучал, как заведённый, ребята на сцене были уже мокрые, а Фил только входил в раж, улетал в космос, срастался со своим саксом, слоном трубил, гиеной завывал, котом мартовским мяукал, хрипел, стонал, целовал – и всё в ритм, заводивший, бивший в сердце так, что руки-ноги – с полувзгляда, с полужеста – сразу – «та-ттата, та-ттата, та-ттата!».

Рядом с Филом были все – заводил придумавший твист старина Чабби, ураганил миляга Дарин, догонял молодёжь старик Прима, обещал бразильское солнце Пега Ладрао, подвизгивала Мануела, старался французский «Элвис» Джонни Холидей, поводила роскошными плечами Далида. Не знаю, в скольких уголках мира икалось богатым, блестящим, нервным, разным певцам и певицам, но то, что вытворял с их эфирными телами вдохновенный Фима, уплотнило воздух в зале, и из этого общего биения материализовалось и стало биться одно большое, подпрыгивающее сердце – «та-ттата, та-ттата, та-ттата!».

А дальше. А дальше зал заходил ходуном, закружился спиралью, в центре которой – как в центре урагана – защищённые своим счастьем – твистовали Алёшка и Зоська.

И не было их счастливее.

6

Тут бы и закончить эту главу об удивительном, бесконечном сентябрьском дне.

Но это только в очень хороших книжках всё разумно и чётко выстроено, подогнано и выверено. Сначала вступление, крючок-зацеп интереса, потом развитие главных героев. Затем, словно опознавательные сигналы «свой – чужой», авторские отступления и сдержанно-благородные цитаты для читателей, сведущих в литературе. И всё заканчивается актуальной и удобной кульминацией.

Но вот только жизнь…

Жизнь – она такая штука, что бьёт под дых, когда хочет и сколько хочет. Есть дни, когда надо жить. Жить изо всех сил. Потому что вмещают такие дни целые годы. И никогда не заканчиваются.

Вот так в конце сентября 1966 года собрались вместе повзрослевшие «жидёныши». Собрались на самый свой радостный праздник. Собрались в последний раз. Больше они не соберутся никогда – в таком множестве. Но они об этом тогда не знали, а если бы и знали, то и думать бы не думали. «Оставьте свои шутки! – сказали бы они. – Не мешайте! Послушайте, какой сакс!»

И выбежал из Старой кирхи Винс навстречу подъехавшему на милицейском «бобике» Рустему Садыкову. Выбежали на крыльцо и все друзья – потому что догадывались, нет, наверняка знали, что может быть, что точно случится. Стоял перед ними старый полковник и смотрел на этих молодых ребят, разгорячённых, чуть задыхавшихся от лихорадочного ритма, ещё пульсировавшего в их крови. А они – Яктык, Жорка, Колька, Джин, Фима, Лида, Яшка, Жека, Любочка Штерн, Алёшка, Зося, Валерка – они были в таком сумасшедшем настрое, который бывает, только когда закрываешь девушку собой, говоришь «люблю!», кричишь «поехали!», когда точно знаешь, ради чего живёшь ты и живут твои неразлучные друзья – новое поколение – дети так рано поседевших отцов и матерей.

Протиснулся тогда вперёд Гришка Жадов. Даже не дрогнула сигарета в руке Рустема Фахразовича, увидавшего перед собой двойника своего сына. Это только показушники вздрагивают, всплёскивают руками и заискивают своими эмоциями перед публикой – заметьте, мол, какой я впечатлительный. Полковник посмотрел прямо в глаза Яктыка. Всё понял. Чиркнул зажигалкой. Сколько шагов сделал Гришка? Шагов пять. И остановился. Ровно столько раз стукнуло сердце полковника. И всё.

Полковник смотрел на копию погибшего сына.

Вокруг весь мир был пропитан жизнью. В пожелтевшем небе, заполненном беспорядочными ветрами, медленно кружились хлопья уже осенних, линялых облаков. На углу перешёптывались какие-то кумушки. Из-за забора напротив совершенно негармонично пугали друг друга утробным мявом мокрые от росы коты. Прогудел мотор проехавшей машины. Дымилась сигарета в руке. Билось сердце, кровь бежала по жилам, лёгкие наполнялись воздухом, и очень жглась слеза, но никак не должна была вырваться. Поднял руку Рустем. Но не взмахнул, не позвал своих подчинённых. Просто провёл по лицу, словно паутину снимал. Или наваждение какое.

Медленно повернулся и пошёл к машине.

Хлопнула дверца, скрежетнуло сцепление, и «бобик» уехал, хрустя гравием…

И пошли они все провожать Фимку. Как ни упрашивал, как ни уговаривал Фима, никак не мог зазвать всех друзей на рыбные котлеты, приготовленные заботливыми руками его мамы, Марты Израилевны. Они шли все рядом, взявшись за руки, чувствовали друг друга, смеялись, подначивали, показывали самые заветные места давно ушедшего детства.

– Фимка! Фимка, помнишь, – хохотал Гришка, – как ты саксом здесь размахивал? (Они стояли возле старого, уже чуть облупившегося «Стакана».) – Зося, Зосечка, а Алёшка тогда вот тут. Нет, вот здесь, правее. Бах «розочку» – и ну материться!

– Брось, Гришка, хватит, не пугай молодую жену, им нельзя пугаться, – встрял Жека.

– А я не из пугливых, – улыбнулась Зося и прижалась к плечу Алёшки. – Я знала, что вы такие. Но не знала, что такие мальчишки.

Не успели они свернуть на улицу Ленина, как от боковой стенки рюмочной отлепился какой-то страдалец и забормотал про какие-то «гривеннички на опохмел». Его болоньевая куртка была грубо зашита чёрными нитками, сальные волосы прилепились поперёк невысокого лба, бледное опухшее лицо было словно вдавлено внутрь.

– Что, дядя, колосники горят? – небрежно пошутил Фима, шаря по карманам плаща. – На вот, держи, – не найдя мелочи, он сунул в дрожащую руку ханурика рубль. – Хватит потушить?

– Да-да, хватит. Благодарствую, вот спасибочки. Слушай, командир, вот ещё.

– Фил, ты скоро? – ребята остановились, поджидая отставшего Фимку.

– Сейчас, ребята!

Фимке удивительно шла новая оправа очков. Вылитый Бадди Холли.

– М-мужик, может, угостишь сигареткой? – тихо пробубнил проситель, повернулся вполоборота к Фиме и сунул правую руку в карман куртки. И как-то весь напружинился, словно его в живот ударили.

К ним быстро подошёл Яктык.

– Фима, пойдём.

Мужик ещё сильнее согнулся и отвернулся. Яктык прищурился.

– Иди-иди, Фима. На, возьми мои. Ну же, – не сводя глаз с пьянчужки, Яктык протянул тому пачку сигарет и слушал шаги Фимы. И тут же добавил деревянным, мёртвым шепотом: – Не вздумай.

Мужик замер. Поднял глаза. Левой рукой взял сигареты. Правая так и осталась в кармане.

– На опохмел. Рублик. На опохмел… Пойду я. Пойду, покурю. Теперь покурю заграничных.

Развернулся, подошёл к облупившейся стене шалмана, где возле урны в сиротливой авоське стояли пустые бутылки. Поднял авоську, ещё раз глянул на Яктыка, постоял, потом вразвалочку пошёл прочь и скрылся за углом. Ещё пару раз звякнуло стекло. И всё.

Яктык догнал смеющихся друзей, посмотрел на их весёлые лица, послушал и красиво, заливисто захохотал удачной шутке. Только глаза его были словно пеплом сухим присыпаны.

За рюмочной, на видавшей виды лавочке, спрятавшись от приблудного ветра, сидел Славка Штыров, медленно курил ненашенскую сигарету, слушал, как противно шумит кровь в ушах, и всё никак не мог унять дрожь в руках. Он так и не успел зарезать очкарика.

Проводили друзья Фимку, заобнимали всего, Лида с Зосей помадой ему все щёки нарочно отметили, чтобы Фимке приятно было, потом дошли до двухэтажного дома, откуда уже разошлись гости. Свадьба закончилась. Яктык торопился – ему с утра понедельника надо было уже зайти в пароходство.

– Ну что, будем прощаться? – он как-то вымученно улыбнулся Лиде. – Ребят, вы шагайте, я тут с Лидой.

– Давай, Яктык, – Алёшка обнял брата. – Держись.

– Угу. Прорвёмся, брательник.

– Витя, Витя, – Зося подступила к Виктору Трошину, встала на цыпочки и быстро поцеловала. – Спасибо тебе. Спасибо за всё.

– А как же. Ну. Ну всё, ребят. Давайте, удачи. Берегите себя, ребятки.

– Вить, может, проводить тебя?

– Нет, ребят. Не надо. Я сам. Не люблю.

– Я провожу, – тихо и отчётливо сказала вдруг Лида. – Ещё раз поздравляю. Вы – замечательная пара. Счастья, ребята. Берегите себя.

Алёшка и Зося медленно вошли в подъезд. Послышались шаги по деревянной лестнице. Потом загрохотали бегом. Ребята дурачились. Такие молодые.

– Ну? Пошли? – Лида подняла воротник плаща. Ей почему-то стало немного зябко.

Яктык кивнул. Сжал губы. На щеках сразу проступили такие милые ямочки. Упрямый лоб. Серые глаза. Белый чуб. Совсем седые виски. Почти незаметно. Только внимательному глазу. Лида в ту секунду всё видела. Всё запоминала.

– Давай руку, – Лида обошла стоявшего столбом Виктора, взяла его под левую руку, чуть прижалась. – Пошли.

До станции было идти минут пятнадцать. Электричка отходила через сорок минут. А они молчали. Не видели друг друга столько лет и молчали. О чём им было говорить, когда уши помнили все слова, глаза видели то, что другим никогда не видано было, а губы помнили вкус тела? Шли и просто чувствовали так давно, надёжно, навсегда забытое тепло друг друга. Лидины глаза блестели. Она смотрела чуть выше горизонта – туда, где над крышами маленького, заросшего сиренью городка протянулись оранжево-золотые облака, похожие на хвост Жар-птицы.

Потом они стояли возле первого вагона пустой электрички – вечером воскресенья народ не ехал в Ленинград. Из кабины машиниста постоянно выглядывал Пашка Горохов – муж Алки Гороховой из галантерейного отдела. Делал вид, что не подглядывал.

Яктык смотрел в глаза Лиде. Лида смотрела в глаза Яктыку. Но это молчание было громче всех слов. Зашипела пневматика, и состав словно вздохнул «на дорожку». Виктор Трошин, Винсент, Винс, Яктык встал на подножку.

– Ну что, Витя, прощай?

– Прощай.

– Опять пропадёшь – как всегда – навсегда?

– Не знаю.

Лида улыбнулась. Женщины лучше переносят такие минуты.

– Ты это здорово придумал – с Гришкой. Я и не думала, что он будет так на Жорку похож.

– Да.

– Ну хорошо. Ладно, Витя.

Она захотела поцеловать его.

Знаете, есть такой особый женский прощальный поцелуй. Не длинный, жгучий, как затяжное падение в пропасть, от которого душа взрывается, и не мгновенно-постный, клеймяще-дружеский, нет. Принявшие прощальное решение женщины любят целовать своих непутёвых возлюбленных не коротко, не длинно, а так… по-особому мягко. Есть всё-таки в них какая-то особая чёрточка – так поцеловать, чтобы не оставить никаких надежд, чтобы всё расставить по полочкам, чтобы всё было понятно по одному поцелую, но… Но в то же время так сладко, чтобы не забыл. И кто их поймёт после этого?

Вот именно так и поцеловала она Виктора.

Мягко-мягко поцеловала такие любимые, такие дрогнувшие губы.

Зашипели двери.

В эту самую секунду, то ли чёрт дёрнул, то ли по-женски испугалась Лида пролетевшего мимо ангела, но словно взорвалось что-то внутри. Поцеловала она своего Винса, что-то сказала ему и толкнула в грудь изо всех сил. Отлетел Винс внутрь тамбура. Двери захлопнулись. Дёрнулась электричка, пошла всё быстрее, набирала ход, постукивала по рельсам.

И тут дошли до него слова Лиды: «Твоей дочке десять лет»…

Электричка увозила Яктыка. Всё получилось. Получилось за-ме-ча-тель-но. На душе Лиды стало светло, чисто и приятно грустно. Попрощалась она со своей страстью, красиво попрощалась. Навсегда она запомнит эту встречу с молодостью – ей это было ясно. Повернулась Лидия Владимировна и пошла-зашагала – обратно в спокойную семейную жизнь.

Что-то мелькнуло – неуловимое, ненужное, лишнее – не успела она рукой махнуть, чтобы отогнать наваждение, как сзади раздались протяжный скрип, лязганье и скрежет. Лида остановилась. Она боялась обернуться. Спину свело судорогой. Сердце заболело, и в груди так сдавило, что дыхание сбилось. Еле слышно звякнуло стекло. Потом послышалось шуршание. Бежал человек. Бежал и падал. Уже было слышно сорванное дыхание, почти стон. Гравий осыпался под его ногами. Громко, словно камнепад.

Лида закусила губу до крови.

Она знала, что ещё один вздох, ещё одна секунда, ещё один удар сердца, и она не выдержит и бросится – к нему.

Глава 8

Поближе к маме

1

– Я влюбился в неё. По уши. Без остатка. Представляешь? Как увидел её на фотке… «Всё, думаю, пропал. Как любовь с первого взгляда». Ба-бах! И всё.

– Погоди, Алёшка, погоди, дай я сяду поудобнее, – Зося взяла подушку, положила у жёсткой стенки софы, села в комочек, только глазищи в темноте блестели. – Рассказывай. Как на духу.

– Ну, как в сказке. Завели меня, значит, в Пятый сектор, ну, я рассказывал. Как в Кащеевой сказке, помнишь – игла в яйце, яйцо в утке, утка в зайце, заяц в сундуке, сундук на дубе, а дуб на острове за тридевять земель – так и тут получилось: в закрытом городе, на закрытом заводе, в закрытом корпусе, на закрытом этаже, в закрытой комнате – там и увидел её. Они меня встретили хорошо, я ж из другого отдела, понимаешь, из арматурного. А они другие совсем, понимаешь, это же Пятый сектор. Расспрашивали всё про мои клапаны, а я, веришь, за спины им поглядываю, увидел её, да всё поближе так кружусь, синьки по столу, что в центре комнаты, разложил, ватманы тоже – показываю, про пружину двойную говорю, а сам, чувствую, как не в себе – всё на неё. Вроде бы и рядом, а нельзя же, нельзя было взять и вылупиться на неё, – Алёшка затянулся, оранжевое пятнышко сигареты тускло заплясало в глазах жены. – А сам, веришь, всё глазами фотографирую её. Гляну, запомню, её силуэт на фоне стены, как негатив, вижу. Ещё раз гляну – опять. Ещё – всю рассмотрел. Сверху донизу.

– Ну и какая она, твоя новая любовь, мой муж? – Зося стряхнула пепел в пепельницу, которую держала в левой руке. Она сидела совершенно нагая, только отблеск фонаря на круглых коленках. – Какая она?

– Высокая. Знаешь, не такая, как те, прежние. Те, помнишь, такие, словно низкосракие. В землю вдавленные. Мелкие. А эта… такая… вверх устремлённая. Высокая, стройная. Неяркая, даже тёмная, но такая в ней силища чувствуется, глаз отвести невозможно. Вот.

– Ну и?

– Что «ну и»? Что делать мне? Не знаю.

– Хочешь туда? К ним? К ней?

– Да. Очень. Я уже и не знаю, как Петрову в глаза смотреть. Он же всё сделал, чтобы мне подобрать ребят. Бригада такая получилась – они же мне в рот смотрят, верят. А мне уйти – туда, в Пятый? И что делать? Арматурщик – и в Пятый. У них же война, сама знаешь. Криштул и Петров. Боб напридумает, а Петрову крутись? Настройки, расчёты, да вся динамика открытия-закрытия! Понимаешь? Криштулу же заправка-слив-подслив, всё по циклограмме заправки, он, конечно, кудесник, а Петрову – гидроудары собирать на свою лысину? И после всего – ну представь, уйду я к Бобу, что дальше – я же чётко знаю, что делать, как динамику, как задержку рассчитать, чтобы получилось, да что, я же у американцев и немцев подсмотрел – как «Эйр продактс», как «Линде» – они так же думают, веришь, одинаково думают же. Мне тут патенты их дали посмотреть… И я принесу Бобу, – Алёшка даже вскочил, прошлёпал босыми ногами к дверям комнаты, выглянул на похрапывавших соседей, заложил майку в притвор, нажал, дверь закрылась туго. (Он был такой… Голый-голый, такой любимый, белая фигура, длинные руки, длинные сильные ноги, тёмные волосы в паху, спящий член, который может стать таким сильным, – Зоська даже прикусила губу.) – Это что же, предательство получается, Зосечка?

– Нет, – Зоська вдавила сигарету в пепельницу. – Не предательство. Ты где себя чувствуешь лучше? Ты же инженер! Ты же сам всё понимаешь, бригадир, – она смотрела на мужа тёмно, неуловимо-пристально, любуясь его телом. – Сам понимаешь, что Боб дело говорит. Тебе нужно, – она нажала на «нужно», – тебе обязательно, ты просто должен туда идти. Тебя возьмут. Они же ждут. Понимаешь? Пятый сектор тебя ждёт. Кому ещё так везло в жизни? Чтобы сразу – в Пятый. Там ты и со своей красавицей хоть обцелуйся.

– Да я всё понимаю. Просто ребят жалко, – Алёшка подошёл к окну.

На фоне жёлто-сливочного ночного окна его тёмная фигура засветилась, контрастный свет так вылепил его плечи, поджарый живот и волосы на ногах, что Зоська на секунду подняла глаза к потолку «хрущёвки». Не найдя там спасения, она вздохнула, решительно, быстро, как всё делала в жизни, перевернулась на бок, поставила пепельницу на тумбочку, сверкнув крутыми бёдрами и круглым задом. Постояла на четвереньках, повернув по-собачьи голову, всё глаза от ног и спины мужа отвести не могла.

– Алёшка. Муж, – после затяжных поцелуев её чуть хрипловатый шёпот пролетел сквозь ночную темноту и обволок его плечи, лизнул в уши, вцепился в мозг. – Муж. Всё будет хорошо. Вот увидишь. Иди ко мне. Я хочу, чтобы ты любил меня опять.

Алёшка Филиппов оглянулся. Зося стояла на коленях и манила его рукой. Он даже глаза прижмурил. По уставшему члену пробежала мягкая, чуть болезненная, но ненасытная волна. Алёшка открыл глаза, волнуясь мягкостью Зосиной груди, набухшими сосками, упругостью силы, с которой она сейчас на него вскочит, пришпорит и опять погонит вскачь.

И он плавно, чуть танцуя и дразня, медленно-медленно пошёл к ней, кровь зашумела в ушах, от пяток до макушки натягивая нервы и жилы, он шёл к жене, как воскресший древний бог, сжигая её своей хитрой, торжествующей улыбкой. Встал перед скрипнувшей софой. Жена передвинулась поближе, положила горячие ладони на его прохладный зад, чуть царапнула коготками. И перед тем, как поцеловать его так, что невозможно даже было рассказать, так жарко и бесстыдно, любя, совращая и боготворя, чтобы загорелся в нем неудержимый огонь, спросила:

– Эл, как её зовут?

– Н-1. Лунная ракета.

2

Где-то в десяти километрах от Москвы, в окружении вековых лесов, где здоровенных сохатых и кабанов распугивают фанатичные подмосковные грибники и невидимые курсанты школы Главного разведывательного управления, спрятался город Залесск.

Внешне это довольно заурядный город, исторически сложившийся из двух ещё дореволюционных ткацких мануфактур, нескольких рабочих поселков и кучки деревень, разбросанных вокруг да около небольшой речушки Синюшки.

Следует сразу отметить, что в разных микрорайонах довольно типовой предвоенной и послевоенной застройки названия улиц являются привычно тематическими. Залесск-1, он же – Центр, разумеется, революционен – проспект Революции пересекают улицы Советская, Маркса (Энгельс где-то потерялся), Ленина и Крупской. Это удобно. Все местные знают, что на углу проспекта Революции и Советской находится горком партии, а между Лениным и Крупской расположился горисполком. В Залесске-6 все улицы «писательские» – Фадеев соседствует с Горьким, а Чернышевский с Добролюбовым, Некрасовым и неистовым Белинским. Пушкин, Гоголь и Чехов, как основоположники, но всё-таки не настолько прозорливо видевшие перспективы социалистического будущего, кучкуются в Залесске-3, окружённые скучными Северными и Южными проездами. В Залесске-2 удобно устроились советские деятели вроде Свердлова, Ворошилова, Фрунзе и почему-то летчики Чкалов и Гастелло. Самым примечательным для нас является Залесск-5 – в этом микрорайоне все улицы прямо упали с неба – мечтатель Циолковский принимает в гости звёздную семейную парочку Быковского и Терешкову, бульвар Космонавтов широкой дугой отделяет посёлок от густого леса, выбегает на берег Синюшки, где Герман Титов выходит прямо на проспект Революции. Довольно обычная и знакомая каждому советскому человеку картина. Однако волей судеб и вполне конкретных людей у Залесска была своя, неизвестная, частично запретная, а частью совершенно секретная история.

Во время индустриализации к двум уже упомянутым мануфактурам добавился небольшой крановый завод, массово клепавший мостовые и башенные краны. По соседству с крановым разместили ещё литейно-механический завод, на котором делали шасси для самолётов ГВФ. В начале 1940-го туда перевели производство агрегатов тяжёлых бомбардировщиков, а за Синюшкой быстро построили новейший завод по производству кислорода – опять же для нужд сталинских соколов и не только – а в лесном посёлке Звёздном разместили штаб ПВО округа, а потом и целой армии.

В течение первых военных месяцев горестного и ожесточенного движения народов и заводов Залесск из обычного городишки превратился в узел из четверть-, полу– и совершенно секретных заводов и НИИ, разбавленных жилыми бараками, а его жители практически перестали спать, как и вся умывавшаяся кровью огромная страна.

Близость к столице, наличие двух железнодорожных веток, парочки аэродромов-невидимок, мощной ЛЭП, большого даже по европейским меркам завода по производству кислорода, стратегического шоссе и школы героических советских диверсантов, бегавших по дремучему лесу быстрее немецких вервольфов, совершенно естественно облегчили принятие государственного решения.

Выгнав докладчиков, архангел советских гениев склонился над картой, очертил Залесск остро отточенным красным карандашом, глянул на оставшихся и сказал с лёгким смешком: «Здесь. Не забудьте насушить грибов, Пётр Леонидович, мы с Игорем Васильевичем как раз осенью приедем к вам на борщ с грибами». И оба будущих почётных гражданина Союза Советских Социалистических Республик внимательно уставились на будущего лауреата Нобелевской премии. Пётр Леонидович довольно долго смотрел на вьюгу за ночными окнами ярко освещённого кабинета, потом пожал плечами: «То, что надо. Сделаем». «Сделаете, – улыбнулся маршал, – обязательно сделаете. Сушёные грибы вкуснее сушёных сухарей». Игорь Васильевич и Пётр Леонидович не могли не оценить весёлую шутку Лаврентия Павловича. И кажется, только-только звонили куранты, отмеряя новый 1945 год, как в Залесске завертелось всё так, что позавидовал бы даже чёрт, славно куролесивший в Диканьке.

Со всей огромной страны на сонную залесскую станцию хлынули составы с цементом, гравием, конструкциями, брёвнами, досками, трубами, дизелями, электрооборудованием, станками, конструкторами, расчётчиками, механиками, плотниками, монтёрами, сварщиками-котельщиками, слесарями, токарями, фрезеровщиками, крановщиками, столярами, химиками, контрразведчиками, поварами, парикмахерами и врачами. Не успела осесть пыль боёв над столицей супостата, как упомянутые доблестные диверсанты поотстреливали оставшихся вервольфов и доставили из Германии станочное, сварочное и прочее технологическое оборудование, детандеры «Линде», компрессоры «Зульцер», ожижители Гейландта, три состава совершенно секретных ящиков, а также нужных репарационных немецких инженеров. Именами «густавов» никто не интересовался, а если кто-то из местных оказывался слишком глуп, то тут же находились предусмотрительные товарищи, навсегда отучавшие беднягу от излишнего любопытства.

С безжалостной скоростью построенный на базе кислородного завода, залесский «Турбомаш» стал единственным и незаменимым в колоссальном организме, состоявшем из сотен институтов, «шарашек», заводов и бессчётных людей, объединённых стальной волей Вождя и верными архангелами его. Пётр Леонидович, как и положено было любимцу Резерфорда, изящно и легко бросил семя своего гения в это тысячеголовое, тысячерукое чрево. Головы мечтателей склонялись над чертёжными досками, цеховые умельцы пилили, гнули, варили привезённые с Урала и Кольского полуострова листы нержавеющей стали, вытачивали удивительно похожие на цветы лопасти турбодетандеров, добавляли специальные сердца-насосы, клапаны и прочие заслонки, складывали всё в большие ящики – и во все нужные и особо охраняемые уголки страны литерными составами двинулись куски колоссальных реторт алхимиков нового времени.

В секретных пещерах, которые прогрызли в глубинах Уральских и Сибирских гор неутомимые гномы, и в тайных замках, возведённых неспящими зодчими под присмотром бдительных стражей социалистической справедливости, были собраны эти реторты размерами с многоэтажный дом. Опустила рука человека рукоятку рубильника, побежали невидимые молнии по толстым кабелям, загудели-закрутились мощные сердца электромоторов, вздохнули гиганты и потянули в себя морозный сибирский, привольный волжский и сладкий полевой воздух русских равнин. И сжатый воздух отдал свою силу, бешено целуя и толкая лопасти придуманных Капицей турбин, и морозным дыханием скопил лютую стужу. Эта стужа была столь сильна, что воздух, которым мы привычно дышим, стал жидким, плеснул волной и закипел в ретортах, хранящих столь глубокий холод, что всё живое превращается в ледяное хрупкое стекло. Но бурление стужи не бесцельно, в кипении воздух распадается на разнолетучие пары. Собирали мудрые алхимики эти пары – прозрачный азот и небесно-голубую волну кислорода, основу жизни и огня. А дальше пускали эти воздушные драгоценности в огромные тигли и кузни, где огненные кузнецы ковали щит и меч державы.

Так Пётр Леонидович, словно опытная акушерка, дунул кислородом в задыхавшуюся глотку новорождённых производств, а хитроумный Курчатов со товарищи принял роды. Не только заокеанские мерлины смогли создать гомункулуса ядерных превращений. И невиданный прежде ребёнок вырвался на свободу, грянул так, что сотряслась семипалатинская степь, и ярче солнца засиял лучами, невидимо прожигавшими укрытия и разом устаревшее оружие только отгремевшей войны.

Крякнули от досады заморские стратеги, изготовившиеся сжечь бывшего союзника в адском пламени, пыхнул трубкой довольный Вождь, осыпавший невиданными почестями поседевших раньше времени советских кудесников. Так всё и шло путём человеческого гения, безразличного к ненависти и любви.

Многое поменялось в мире, только не человеческая любовь, безразличие и ненависть.

Тогда же заокеанские мерлины и советские кудесники распаковали ящики, привезённые из разрушенной страны сообща поверженного злодея, и достали оттуда чудовищные огненные стрелы, способные взлетать выше неба. И научились делать свои огненные стрелы такими большими, чтобы пронзили они небо, поднялись к звёздам и оттуда обрушили адский пламень на города врага. Но однажды вместо адского наконечника была сделана звёздная лодка – для человека. Поднялся человек к звёздам, засмеялся от счастья и крикнул на всё небо. От крика этого шатнулись народы – и возлюбили его, как можно любить только ангела надежды, летящего с благой вестью.

Поверили люди в свою звёздную избранность, возгордились умением зажигать солнца на земле и всё дальше погрузились в мир чудовищного холода, где атомы лишь дрожат в ознобе. В Залесск приезжали всё новые и новые хозяева холода, учились, работали и влюблялись до одури. Мечтатели по-другому не могут…

Помните старого Князева? Он подготовил хороших мечтателей как раз для «Турбомаша». Первыми из выпуска 1967 года в Залесск приехали Сашок Васильков, Гиви Мдзериули и Алёшка Филиппов. Зося же осталась в Ленинграде доучиваться и дописывать диплом. Алёшке поначалу не хотели давать отдельную комнату, но потом, как семейному да перспективному, по личному распоряжению директора «Турбомаша» Белова дали целую комнату в семейном общежитии, что было только построено на улице Быковского как раз напротив экспериментальной площадки «Турбомаша».

Зося почти каждые выходные приезжает к своему мужу. Ну что там такого – несколько ночных часов в поезде, полчаса в метро, сорок минут в валком автобусе, несколько минут пешком, потом сдержать грохот сердца и дикое желание перед уже знакомой дверью, на которой шариковой ручкой нацарапано: «Гениям и красивым девушкам вход без очереди», потом: «Привет, Валюш, где мой?» – «Привет! Сегодня “чёрную” субботу объявили». – «У, как вы уже подросли (гулит маленькая кроха на руках Вали Хоменко, жены Серёжки из Одессы). Ничего, подожду, уже недолго, посплю с дороги», – и за дверью малюсенькая комнатка с окном, выходящим на дорогу. В комнатке чисто – Алёшка любит чистоту. Чувствуется, что ночью было страшно накурено. Это да. Значит, засиделись гении. На подоконнике пустая пепельница и три стопы журналов. На английском. «Ого». Зоська подходит к вешалке, лицом зарывается в висящий на плечиках Алёшкин пиджак. «Алёшка. Родненький». Её бросает в жар, ноги слабеют, живот сводит сладкой волной. «Алёшенька». Зоська смотрит на маленькие часики на запястье (Алёшкин подарок). На подоконнике похрустывает перемалываемой вечностью будильник «Ракета» в виде глобуса, окружённого следом взлетающей рыбообразной красной ракеты. На глобусе чётко горят буквы «СССР». Зоська заводит будильник и ложится на узкую софу, купленную в комиссионке. Подушка чуть пахнет Алёшкиным одеколоном. Как сладко и тихо, даже капризный плач Максимки не мешает… Можно поспать два часа. А потом она проснётся… Жарёху, может, супчик… Да, и приготовит мужу поесть. И ребятам, конечно, – Зоська всегда готовит на всех, кто живёт в трёх комнатках. А потом – потом настанет их ночь. Конечно. Ещё зачёт надо сдать. Потом. Да, рассказать. И просила Томка. А пока. Перед глазами поезд, Нева, лес, лестница, забор. «Почему забор?»… Спать. Спать.

3

В кабинете Олега Петровича Совы, начальника 11-го отдела, было страшно накурено, нервно и вот-вот матерно.

Шестнадцать человек сидели за большим столом и уже полчаса разбирали причины тяжёлой аварии на 21-й системе.

По правую руку от Совы расположились всеобщие любимцы – из Пятого сектора бригада Боба Криштула, пять самых отборных сумасшедших. Криштул что-то чертил в блокноте, явно кладбищенски порнографическое, и показывал начальнику 3-го технологического сектора Витьке Ли Си Цыну. Лисицын, импозантный парень с шикарной седой шевелюрой, тяжко переживал свой бенефис, краснел, бледнел и поминутно вытирал крупные капли пота со лба. Ему было не до изящного художественного стиля веселившегося очкарика. Сразу за Лисицыным сидели его замы Беляев и Талызин, искренне изображавшие невидимок.

По левую руку от сдержанно бушевавшего Олега Петровича, удобно положив ногу на ногу, сидел высокий, тоже красиво седой представитель заказчика, всесильный полковник Клим Фёдорович Медведков. Он был в штатском, но настолько безупречен, что под его взглядом хотелось встать, щёлкнуть каблуками и рявкнуть что-то вроде «Смело мы в бой пойдём» или «Боже, царя храни». Рядом с полковником Медведковым излучала задумчивую улыбку чрезвычайно интеллигентная начальница 1-го отдела Вера Павловна Преображенская, майор госбезопасности с внешностью кинозвезды.

Рядом с Верой Павловной сидели арматурщики из сектора Петрова. Валентин Тихонович Петров был дважды инфарктник, редкостный умница и подлец. Прекрасно сообразив отнюдь не преферансные расклады совещания, он занял такую стратегически выгодную позицию, чтобы ближе к начальству находились его юные бригадиры – Заволокин и Филиппов. Сашка Заволокин, кругленький, румяный и мелким бесом курчавый парень, что-то лихорадочно чертил в своём блокноте, будто завещание писал. Алёшка Филиппов ничего не рисовал, просто слушал и осторожно стряхивал пепел в пепельницу справа, стараясь не отвлекаться на тонкий аромат французских духов Веры Павловны.

В торце полированного стола грациозно отражалась вторая расстрельная команда – расчётчики – флегматично вздыхавший очень пожилой Лев Моисеевич Фишман, судорожно ломавшая пальцы Рита Соломоновна Пфельц и Рая Заволокина, жена Сашки Заволокина, очень переживавшая за мужа.

Рядом с расчётчиками держали рубеж обороны начальники 10-го, 13-го и 6-го цеха. Они готовы были костьми лечь, но опровергнуть даже подозрение в браке, тем более что внутренне они такую возможность допускали. Возле одного из окон, разглядывая суету белок в ветвях голубых елей, посаженных вдоль Второго корпуса, курил пижонскую трубку вакуумщик Георгий Леонидович Кропоткин, тайная любовь всех девушек Второго корпуса.

Собственно, вот и вся диспозиция.

– Товарищи инженеры, я думаю, что вы прекрасно представляете себе, что это значит – разрушение 64-го, 65-го и 72-го арматурных блоков за неделю до начала испытаний на имитаторе. Теперь… Совершенно удивительнейшим образом оказывается, что всё произошло само собой, так, Виктор Сергеевич? Просто само собой при отработке циклограммы срывает шпиндельные группы двенадцати клапанов?! Да не просто срывает, а к ебеней матери улетают?! Простите, Вера Павловна, – нервно боднул головой Олег Петрович.

– Нет-нет, – мягко ответствовала товарищ майор, – ни в чём себя не сдерживайте, Олег Петрович.

Сова поперхнулся. Он не любил, когда его сбивали с гневного разлёта. Его беспокоило какое-то подчёркнутое безразличие полковника. Сова слишком давно знал Медведкова и десятым чувством ощущал, что полковник отмалчивается неспроста. «Беда с этими секретными вояками», – мелькнула мысль. Но надо было срочно крутить хвост и ломать рога.

– Расчётчики, – хмуро уронил жребий Олег Петрович. – Лев Моисеевич, пожалуйста.

Лев Моисеевич, не ожидавший, что перст судьбы вонзится в его красиво поблёскивавший череп, чуть вздрогнул, снял старомодные старые очки, словно сделанные из донышек водочных бутылок, аккуратно положил их на стол, тяжело поднялся.

– Сидите-сидите, Лев Моисеевич, – пробормотал Сова и сам заходил по кабинету, как голодный тигр.

– Товарищи, – начал Фишман, – как вам хорошо известно, две недели назад заказчик внезапно изменил циклограмму и потребовал увеличить время задержки операции заправки на шесть часов. Нам неизвестны причины, однако.

– С гироскопами у них проблемы. И ленинградцы явно начудили на борту, – тихо проворчал Криштул.

Присутствовавшие скромно потупились. Медведков переложил ногу на ногу, закурил новую сигарету, бросив взгляд на Сову. Вера Павловна удобно оперлась на спинку стула и мягко выпустила дым. Лезть в совершенно засекреченную область было в стиле Пятого сектора.

– Борис Элемович, позвольте мне продолжить? (Криштул пожал плечами). Так вот, по нашим расчётам, этого времени было достаточно, чтобы вся система находилась в готовности, тем более что 32-й и 34-й теплообменники азотной системы обеспечивали нужный уровень термостатирования. Тем не менее, по данным датчиков 45-й и 65-й группы, температура кислорода поднялась на один Кельвин. Это много.

– И? – Сова понял, к чему клонил Фишман. – Понятно, что пар после 46-й рассечки. И этот пар свистнул через 65-ю группу. Досвистелись. Вы определили скорость потока?

– Да, Олег Петрович. Семь метров в секунду.

– На кислороде. При плотности тысяча сто сорок… Криштул.

– Гидроудар. Классика. Мы закладывали, что на четырёхсотой магистрали скорость потока будет максимум два метра при норме один и шесть в секунду допустимых для кислорода. Сами себе сделали кувалду. Мы прикинули – надо стравить пар в течение сорока-пятидесяти секунд. Лев Моисеевич подтвердит. Но. Есть одно «но». У нас разворочена гребёнка основных клапанов заправки. Если даже мы восстановим восемь клапанов, при аналогичной ситуации ситуация повторится с абсолютной гарантией. Арматура подорвётся с ходу и вылетит, как пробка из бутылки.

– Борис, вы хотите сказать… – внезапно подал голос Медведков, – вы хотите сказать, что через четыре дня мне придётся сообщать полковнику Надеждину, что он с абсолютной гарантией может повторить подвиг маршала Неделина? Так?

Это было жестоко.

– Да, – Криштул прищурился. – Фонтан жидкого кислорода на имитатор. Заправку так вести нельзя.

– Сколько система может держать режим?

– При расчётном вакууме – три часа. При нынешнем – и часу не продержится.

– Разрешите? – Кропоткин подошёл к огромной доске, взял в руки мел.

Сова кивнул, все обернулись.

– Смотрите. После 46-й рассечки магистраль идёт по эстакаде. Дальше вертикально на шестую площадку. Объём пара, по нашим расчётам, даже при таком плохом вакууме, который сейчас мы имеем, не превышает несколько кубов. В самом плохом случае, при шести часах задержки – десять кубов. Нам нужно его убрать.

– Да как его уберёшь? Система управления уже смонтирована. Ни один Кулибин не перепаяет платы для изменения времени команды. И толку? При открытии клапанов 65-й группы пар свистнет – в Изделии противодавления нет, – Сова встал за спиной Кропоткина. – Арматурщики. Что молчите? Рожайте, ваша епархия!

– При данной конфигурации блока главных запорных клапанов 64-й и 65-й гребёнок мы не можем обеспечить желаемое плавное срабатывание, которое хотят наши мечтатели, – Петров незаметно перевёл стрелки на идеологов 21-й системы. – Лучшим решением будет постановка в байпас клапанов малого диаметра, скажем, 25-х или, что лучше, 15-х с отводом пара в дренажную магистраль. Мы подготовили предложение.

– Погодите, Валентин Тихонович. Эти клапаны не могут открываться по велению Духа Святого! Им же надо подать пневмосигнал! – Сова развернулся и воззрился на седины Петрова. – Это изменение системы управления. Вы соображаете, что вы предлагаете?

– Да. Я совершенно официально заявляю, что сброс давления нужно делать со всей ответственностью, как и положено инженерам, используя отработанную элементную базу.

– А если на старте будут происходить другие изменения циклограммы? Вы будете предлагать подождать и переделывать всю систему и циклограмму? Мы инженеры или чертёжники, в конце концов?!

– А что вы предлагаете, Олег Петрович? Я не сомневаюсь, что Пятый сектор предложит грамотное схемное решение.

Лисицын стал бледнее мела. Резать дренажную магистраль, заново вакуумировать две четырёхсотых магистрали… Самое страшное, что сказать было нечего. Петров грамотно подставил технологов. Медведков снял с запястья часы и, как-то покрутив ремешок, поставил перед собой на стол, внимательно посмотрел на Преображенскую. Вера Павловна небрежно повернула ручку налево. Алёшка Филиппов заметно дрожал и кусал губы. Медведков поднял бровь. Вера Павловна склонила голову и обозначила улыбку. Сова даже не стал восклицать. Все играли в свои игры. Сроки сдачи систем заправки горели синим пламенем. Он посмотрел на батарею белых телефонов с гербами. Через полчаса надо было доложить Генеральному решение. Причём работающее решение. Сова сжал челюсти. Пора было устроить децимацию любимчикам.

– Криштул. Один час на схемное решение.

– Олег Петрович! Ленинградцы не пропустят!

– Криштул. Один час. Как сделать – меня не волнует. Можете посоветоваться с Валентином Тихоновичем. Он научит вас работать, – Сова раздавал пощёчины совершенно ледяным голосом. – Нарисуете свои линии. Хоть чем облепите. Через час мне нужно, чтобы всё работало.

– Олег Петрович! – Криштул встал, поправил узкий чёрный галстук. Линзы его очков делали его глаза огромными, словно у грустного глубоководного кальмара. Гвардия пошла в последний бой. – Товарищ начальник отдела. Совершенно авантюрно изменять схемное решение сданной системы. В системе управления нет возможности выдать ещё три управляющих сигнала. Ставить неуправляемые клапаны нельзя. Единственным решением может быть сброс паровой подушки через главные клапаны с задержкой срабатывания.

Сова не был бы руководителем 11-го отдела, если бы не перехватил взгляд, которым обменялись Медведков и Рождественская. Их сдержанное веселье было совершенно диким и непонятным.

– Так. Решение остаётся в силе. Криштул, Петров, через… – он посмотрел на циферблат больших часов, укреплённых над выходом из кабинета, – через пятьдесят пять минут решение – мне на стол. Кропоткин, хорош любоваться белками, открывай окна, всем дышать.

– Олег Петрович, – голос товарища майора был настолько мягок, что ему позавидовала бы даже заокеанская Мэрилин, – Олег Петрович, я предлагаю устроить перерыв через пять минут. Давайте послушаем, что скажут все присутствующие конструкторы.

Олег Петрович мгновенно сориентировался.

– Так. Попробуем. Лисицын.

– Олег Петрович, – Лисицын посмотрел на сжатые губы Криштула. Дальше бояться не было смысла. – Компоновка блоков крайне компактная. По фотографиям, которые привезли из Тюратама, видно, что фланцы магистралей не повреждены. Гидроударом разрушены только шпиндельные группы основных клапанов заправки. Вакуум системы сохранён. Нужно решение арматурщиков.

– Петров.

– По дренажному клапану на каждый блок. Три пятнадцатых клапана. Иное решение невозможно.

– Ясно. Пятый сектор я даже спрашивать не буду. Им только масштабы подавай… Заволокин, вы можете что-нибудь добавить?.. Ясно. Перерыв.

– Олег Петрович! – Филиппов сделал глубокий выдох и встал.

Он в первый раз присутствовал на таком разборе полётов. Видеть, как люди, которые его принимали к себе, как в семью, так тяжело и беспощадно рубятся, было физически больно. Но молчать больше было нельзя. Алёшка понимал, что Петров ему этого не простит.

Слишком был памятен последний разговор. «Алексей Анатольевич. Вы слишком юны, чтобы в угоду своему похвальному любопытству срывать работу отдела, тем более заниматься в рабочее время разработкой ваших бредовых компоновок. Подумайте, Алексей, за год вы стали инженером-конструктором второй категории, у вас уже своя бригада, причём авансом, вы всё прекрасно понимаете, но вы чем голову морочите своим подчинённым? Послушайте доброго совета, поработайте ещё годик, ваша бригада – вполне работоспособный коллектив, я думаю, вы справитесь с линейкой угловых клапанов, можно будет подумать о совместном авторском свидетельстве. Вы уже подали кандидатское заявление? Партком рассмотрит ваше заявление в первую очередь. Что же вы воду мутите? Подумайте, Алексей, хорошо послушайте своего старого учителя».

Если бы «старый учитель» не забрал все чертежи филипповской бригады… Если бы не появилась потом статья «В. Т. Петров, А. В. Костин “Перспективные конструкции криогенной арматуры с исполнительными механизмами в тёплой зоне”». Если бы.

– Да, Филиппов?

Рождественская взяла ручку и стала крутить в руках. Всё с той же странной сдержанной улыбкой. Повисла тишина.

– Олег Петрович. Такое решение есть.

– Докладывайте.

– Можно изменить конфигурацию запирающего элемента. По расчётам, ход штока надо увеличить до ста миллиметров. Цилиндр вынести на тепловой мост и поставить регулируемый демпфер. Таким образом, при подаче команды на открытие сначала… Позвольте мне нарисовать? – Алёшка порывисто подошёл к доске, застучал мелом. – Смотрите. Вот корпус. Вот седло. Мы его меняем вот так. Здесь ставим цилиндр отработанной на азотной системе конструкции. Ставим двойную пружину.

– А масло? Это же бомба!

– Поставим сильфон двойной длины, – вдруг к Алёшке подошёл Кропоткин. – Позвольте, Алексей Анатольевич? – начальник вакуумной лаборатории взял из рук покрасневшего Алёшки мел и начал резко штриховать сечение нового узла. – Смотрите. Алексей Анатольевич совершенно верно говорит – вот здесь ставим регулируемый демпфер. Только зальём не масло, а наш герметик.

– Я, – Алёшка опустил голову. – Я не знал. Не догадывался.

– И не могли узнать, да, Валентин Тихонович? – Кропоткин вдруг как-то очень неприятно посмотрел на Петрова. – А вот тут ставим сильфон – и всё. Герметичность обеспечена.

– Ну-ка дайте мне глянуть, – Олег Петрович встал за плечами Кропоткина и Филиппова и с прищуром стал рассматривать чертёж. – Похоже на праксэйровский клапан. Но откуда?! Впрочем, не сейчас, – он резко развернулся. – Лев Моисеевич, сможете обсчитать? Сможете, – Сова не дал рта открыть Фишману. Он почуял добычу. Невидимо сверкая бронёй и ярким плюмажем шлема, он снова был готов бросить в бой центурии. – Раечка, зайдите. Записывайте, Раечка. Через пятнадцать минут командировочное удостоверение Виктору Сергеевичу Лисицыну, сроком на неделю. В Тюратам. Записали? Виктор, завтра сам облазишь все площадки, лично все оси выверишь, все посадочные места проверишь, всё продиктуешь лично мне. Понял? Отлично. Товарищ полковник. Завтра нужно место в самолёте. Как вас, молодой человек? Спасибо, Вера Павловна, так вот, Алексей Анатольевич, берите бригаду, через два часа эскизы мне на стол. Константин Робертович, пожалуйста, бригады Филимонова, Райкова и Зембицкого – должны быть в цеху через четыре часа. Андрон, позвони в инструменталку – все должны быть на местах. Не спать никому. Работать до упора, два дня к отпуску за день. Раечка, позвоните Маргарите Сергеевне, скажите, что Сова просит приготовить две «Волги» на выходные. Генеральному доложу сам. Ещё. Архиву оставаться на местах. Все синьки, все кальки, какие понадобятся. Предупредите, чтобы не вздумали сорваться к проходной. За юбки хватайте. Рот откроют, объясню сам. Так объясню. Криштул. Боб, руки в ноги, вместе с Алёшей. Простите. Вместе с Алексеем Анатольевичем – выдай ему расчёты по расходам. Лев Моисеевич, я всё понимаю, хотите, скажу Зое Симоновне? Спасибо. Вера Павловна, предупредите охрану об изменении графиков работы корпуса, шестого, десятого и тринадцатого цехов. Обязательно ещё стенды и опытное производство, пусть выходят на дежурство. Если зашьёмся с расчётами, будем отрабатывать на натурном стенде. Георгий, предупреди стендовиков – понадобится азот. Много. Если что, я попрошу Генерального, займём, сколько надо, на Кислородном. Приедем и нальём. Сколько надо. Так. Кто ещё остался? Валентин Тихонович, а вы отдыхайте, хороших выходных, ступайте, до понедельника. – Олег Петрович подошёл к батарее телефонов, решительно снял трубку белого телефона. – Маргарита, привет. Сова. Генеральный на месте? Да… Александр Александрович, Сова. Да. Есть решение. Сроки выполним. Через два дня, в понедельник, монтаж. В 15:00 вторника комплексные, как договаривались. Александр Александрович, через двадцать минут я у вас. Прошу всемерной поддержки – будем поднимать заводских, стенды. Пожалуйста, позвоните на Кислородный, скажите, что понадобится помощь. Да, здесь. Все вместе. Через два часа будут чертежи. За ночь сделаем. Да. Нет. Будет брак – переделаем. В воскресенье стендовые и приёмка. Обещаю.

Сова положил трубку. Задумался. Оглянулся. Улыбнулся.

– Ну что, товарищи инженеры, плохо само собой получится, чтобы получилось хорошо, придётся постараться. Алексей Анатольевич… Ничего не буду говорить. Работайте. Прорвёмся.

4

– Да? Очень жаль. Непременно – с женой – советоваться?

Это был самый плохой расклад. Но лучше у Алёшки Филиппова не было. Он смотрел в стальные глаза Николая Владимировича Краснова, жизнерадостного весельчака, курил и осторожно растягивал две секунды своей прежней жизни.

«Домечтался. Распушился, расслабился, Эл. И так влипнуть. Так попасть. Кто ж знал, что так повернётся? Зоське сказать нельзя. Нельзя сказать даже в общаге. Обязательно в лес. В лесу тихо. В лесу можно спрятаться, даже если много людей, там не будет лишних ушей. Господи! Вскочить. Отбросить стул. Невидимкой. Тенью пробежать. Налево, потом направо. Напротив лифта вниз. Через три ступеньки. А там охрана. Чёрт. Что, Эл? Все кишки на столе лежат? Твои кишки, Эл. Твоё детство. Сойти с ума, неужели там Яктык, там все они?! На этих листочках? Справки. Печати. Всё собрано. Дед лежит. Два деда. Все деды. И мама. И папа? Все там. Им было так же? Курить. Сейчас. Главное не дрожать рукой. Как хорошо. Рука не дрожит. А на правой руке под большим пальцем след от консервного ножа. Что меня ждёт? Ждёт же. Они ждут. По ноге мурашки. Сесть ровно. Держись, Эл. Держись. Прорвёмся. Никак. Забыться. Уснуть. Новое утро, новый день. Не такой. Нет этого ничего. Нет этих мужиков напротив. Улыбаются, смотрят. Внимательные такие. Господи. Не хочу! Пожалуйста, не надо. Я не этого хотел. И что будет? Сказать “нет”? Да. Обязательно “нет”. А если “да”? “Да” сказать просто. Ведь так хорошо быть хорошим и послушным. Они такое говорят. Всё сразу. Всё будет. Родина. Я и Родина. Какая она? Лица. Вокзал. Сувалда. Стакан ситро. Песня на утреннике. Лида. Катя. Серж Романов. Князев. Старый такой. Александр Васильевич, вы этого ожидали? Это всё тоже – Родина. “Твист-твист, чёрное солнце-твист”. И я не ожидал. Допрыгался, умник. “Ломоносов” хренов. Так повестись. Даже справка из института. Какие хорошие слова. Даже не ожидал такого от Гриба. Как же он смотрит. Простой такой, как валенок. Ага, сейчас. Как же. Знаю я этот взгляд. Прижал лапой, когти выпустит сейчас. Вот тебе, Эл, и патенты. Лучше бы не было этого ничего. Как много можно втолкнуть в один вдох дыма. Лёгкие бесконечные. Так медленно расширяются. Рёбра движутся. Уши заложило. Слышно, как воздух внутри идёт. В альвеолы впитывается. Что там Криштул про парциальное давление и гелий Келлера говорил? Сердце так тёхкает. Нет его, сердца. Сигареты нет. Ничего нет. Не хочу. Не хочу ничего говорить. В глотке сухо. Такая противная сушь. От страха сводит горло. В груди висит кирпич. Оборвётся вниз и по кишкам ударит. Воды? А, дурень, вот же чай. С лимоном. Не хочу! Не хочу. Что же так? Решили за меня, прижали? Щёлкну каблуками, пуделем побегу? Нет. Или – “да”? Чёрт. Ну что тебе надо, Эл. Научат. Сделают всё. За тебя всё сделают. Научишься всему. Всё будет. Не мечтать, не распускаться, не доверяться. Это же так невозможно-прекрасно. Ты, Эл, и Родина. Ты же даже не мог мечтать о таком. Такого в книжках не бывает. Ты здесь. Классный. Умный. Тебя хвалят. Тебя отобрали. Ты лучше всех. С ума сойти, Эл. Я лучше всех. Всех, кого знал. Лучше Сашки, лучше Боба. Лучше Давыдыча. Что, Давид, видал?! О как. “Come on everybody! Clap your hands like we did last summer!” Ты же теперь понимаешь, что пел Чабби? Вот тебе и Фуджияма-мама. Отвечай, Эл».

А ведь всё получилось так просто.

Через месяц после той субботне-воскресной штурмовщины, закончившейся ночью в четверг поездкой на беловской «Волге» в «Прагу» – «Что вы будете? Выбирайте, Зося Васильевна, сегодня, ребятки, ничего не стесняемся, гуляем, танцуем и радуемся. Танцуем!» – да, а после ресторана Сова сам отвёз Зоську и Алёшку на вокзал – Белов приказал купить Зоське билет в «СВ», да ещё и в техноложку позвонил декану, тот охренел от звонка академика (я бы тоже охренел) – после той сумасшедше-невероятной ночи, когда Олег Петрович, пьяно счастливый, в четыре часа утра, стоя на коленях посреди Москвы, выкрикивал и шептал Пастернака, целуя колени Рождественской, а Филиппов курил и думал, будут ли в его судьбе такие ночи, когда всё случается так чисто, искренне и победительно, потому что сделали так, что лучше не бывает, так вот, через месяц обычного «ничто», обычной день-за-днём работы, потому что иначе не бывает, когда счастье заканчивается незаметно, даже если ты добился невозможного – спустя рутинный месяц после удачных испытаний Алёшку позвали к телефону.

«Алексей Анатольевич, – голос Рождественской был, по обыкновению, тёпл и мягок, – Алексей Анатольевич, Рождественская. Зайдите, пожалуйста. И захватите патенты, что я передала».

Алёшка вошёл в Первый отдел, как свой, как посвящённый, признанный кандидат в Пятый сектор, держа в руках папку с подшитыми синьками американских и британских патентов и просто рукописных листков, написанных разными почерками. «Алексей, – начала было Рождественская, – а это что?» «Переводы», – он улыбнулся чуть горделиво. «Как здорово, – она пролистнула отпечатанные Алёшкой переводы. – Какой вы молодец. Я в вас не ошиблась. У меня к вам просьба. Вот вам командировочное. Местное. Поезжайте в Москву завтра. Вот адрес министерства. Отвезите, пожалуйста, эту папку. И переводы свои непременно возьмите. Сова уже подписал, – предупредила она взгляд. – Удачи, Алексей. К десяти утра».

Министерское здание было довольно неприметным комплексом старых корпусов прямо напротив Библиотеки имени Ленина. В наполненной сквозняками склепоподобной арке Алёшка оформил пропуск, прошёл по улице и позвонил в звонок рядом с высокой коричневой дверью со скучной надписью «Канцелярия». Прошёл мимо стойки, за которой сидели замотанные тётки, что-то объяснявшие толпившимся командировочным. Открылась торцовая дверь, и его нашёл взглядом какой-то добродушный дядька с повадками гармониста из сельского дома культуры, проводил по бесконечным коридорам, покрытым пушистой алой ковровой дорожкой, делавшей шаги беззвучными. Провёл в комнату 203, снял пиджак, сел в мягкое кресло и как-то неуловимо улыбнулся. Алёшка стоял в своём лучшем костюме (свадебном, министерство всё-таки, белая рубашка, подаренная Яктыком, синий галстук) и держал ту самую папку. «Присаживайтесь, Алексей Анатольевич. Хотите чаю?» – повторил дядька. Алёшка несколько удивился. «Меня просили передать папку». – «Да, конечно. Давайте», – дядька взял папку, взвесил на ладони и, не глядя, положил в ящик стола. Алёшка закусил губу. В одну неуловимую секунду свойский гармонист превратился в Николая Владимировича Краснова, подполковника Комитета государственной безопасности.

Подполковник Краснов пододвинул Алёшке лимон, порезанный тоненькими ломтиками, и розетку с вишнёвым вареньем. «Угощайтесь, Алексей Анатольевич». – «Спасибо, товарищ подполковник». – «Николай Владимирович». – «Спасибо, Николай Владимирович». – «Пожалуйста. Не буду вас томить. Вот, читайте». И подполковник протянул ему другую папку, до этого лежавшую рядом с телефонами. «Для служебного пользования». Невзрачная папка. Обычного коричневого картона.

Алёшка открыл. И уставился на свою фотографию. Характеристика из института. Подпись декана Степана Харитоновича Гриба. Копия диплома. Характеристика из стройконторы. Участковый Хаскин. «Дядя Гога?!» Копия приписного. Военком Зареченска. Копия аттестата. Школьная характеристика. А это… «Реабилитирован». Здравствуй, дед. «Реабилитирован». Ещё дед, получается. Зоська. Красивое фото. Он такого не видел. Зоськина характеристика. Таисья Терентьевна. «На оккупированной территории». Так… Тесть Василий Валентинович тоже был здесь. «А это что? Оп-па». Алёшка держался орлом. Довольно тупо перелистал копии его переводов, оригиналы которых только что отдал. Так. А это. Да. Его рукописная табличка по Praxair, Air Products и British Oxygen, которую он держал в столе. Даты, авторы, кто о чём думает – сейчас думает. Тоже копия. Свежая. Эти две последних строчки он заполнил вчера в обед.

«Рекомендация». О чём-то. Стоп. Глаза. Алёшка осторожно моргнул. Губы дёрнулись. Не может быть. Затылок занемел. Ноги противно затекли. Место для подписи. Третье октября 1968 года. Сегодня.

«Вы пробуйте варенье, очень вкусное, с косточками, моя жена готовит. Рецепт очень похож на рецепт вашей мамы».

Алёшка продолжал складывать куски слов. Слова знакомые. А в голову не лезли. Перед глазами – тёплый взгляд. Ласковый голос Рождественской. «Мама? А, понял». Потёр лоб. Губы дёрнулись в слабой улыбке. Это была не шутка. Сзади скрипнула дверь, и в кабинет кто-то зашёл.

«Что, Николай, балуешь гостя лучшим вареньем Инги Францевны? – сзади стукнули ножки стула, что-то двинулось – медленно-медленно – стул проявился в поле зрения, и рядом с хозяином кабинета постепенно проявился полковник Медведков. – Здравствуйте, Алексей Анатольевич. Николай, как тебе наша находка? Видишь, какой парень?»

«Хороший парень. Наш, советский. Настоящий. Алексей Анатольевич, думаю, всё ясно? Вижу, что ясно. Вы задавайте вопросы, не стесняйтесь. Раз уж мы позвали вас. Давайте побеседуем. Просто. Вы не волнуйтесь, в Залесск вас отвезут».

«Разведшкола? – Алёшкина голова кипела от напряжения, но лоб был странно холодным. Слова складывались аккуратно, как хорошо подогнанные детали в приводе клапана. – Я же не разведчик. Я – инженер».

«Разведчиками не становятся, Алексей Анатольевич. Разведчиками рождаются. Никаких казаков-разбойников. Никаких “подвигов разведчика”, стрельбы, парашютов и драк. Для этого есть другие люди. Техническая разведка – это постоянная игра. Кто умнее. Кто проницательнее – во всех смыслах. Кто любопытнее. Вас же никто не заставлял все эти, кстати, неплохие переводы делать. Вот скажите, в “Турбомаше” ведь замечательные переводчики. А вы сами сидели по ночам. Зачем вам?»

«Я… Мне важно. Важно было понять. Это… Я знаю, о чём они думают».

«Вот, вы сами себе ответили, Алексей Анатольевич. Вкусное варенье, Клим?»

«Да. Инга Францевна превзошла сама себя. Передай ей моё искреннее восхищение», – Медведков аккуратно держал у груди маленькое блюдечко и откровенно наслаждался, смакуя вишенки и рассматривая Алёшку.

«Почему я?»

Медведков поперхнулся и заржал. Краснов вытер слёзы.

«Алексей, ну ради бога, а кто же? Вы нам подходите. Нам нужны – именно такие умные, привлекательные блондины со светлой головой и честным сердцем. Вы же искренний, честный человек, умеющий отлично врать. Нам не интересны авантюристы. Ну, вижу, что вам нравится наше предложение. Давайте сделаем так. Мы сейчас с бумагами закончим, потом сходим пообедаем. Тут хорошая столовая, Алексей Анатольевич. Вы что-то хотите сказать, Алексей?»

И тут Алёшка упал в омут.

«Нет».

«Вот и славно, – подполковник Краснов встал, чуть повёл крепкими плечами, разминаясь. – Клим, ты к Жигалину заходил?»

«Вы не поняли, Николай Владимирович, – перебил побелевший Алёшка. – Вы не так меня поняли. Нет. “Нет” – значит “нет”».

И тут он увидел глаза товарищей офицеров. Другие глаза.

«Нам. Не. Отказывают, – почти по слогам проговорил Медведков, облизывая ложечку. – Алексей Анатольевич, не капризничайте».

Алёшка, как ему показалось, придумал гениальный ход.

«Можно мне с женой посоветоваться? Ну, раз вы всё о нас знаете?»

«Да? Очень жаль. Непременно – с женой – советоваться?»

Это был самый плохой расклад. Но лучше у Алёшки Филиппова не было. Он смотрел в стальные глаза Николая Владимировича Краснова, жизнерадостного весельчака, курил и осторожно растягивал две секунды своей прежней жизни.

«Да. Это же. На всю жизнь».

Краснов внимательно-внимательно посмотрел на Филиппова.

«Точно. Очень хорошо, Алексей Анатольевич. Посоветуйтесь. Идёмте пообедаем. Клим, ты аппетит себе не перебил?»

«Нет, Николай. Идите, я звонок сделаю»

5

На следующее утро, в самом начале рабочего дня Филиппов обнаружил какой-то конверт на своём столе. Хмурый и невыспавшийся, он, не глянув на адрес, небрежно оторвал край, достал вдвое сложенный листок, открыл.

Один, нет, два раза.

Стоп, неправильно.

Три.

Три раза прочитал.

Невесомо опустился на стул. Осторожно положил предписание на стол. Он смотрел на листок, как в колодец заглядывал, – всё кругом пропало. Уши заложило, комната вокруг растворилась. Только чуть стесавшийся шрифт казённой машинки. Ни одна мысль не шевелилась, просто изнутри обожгло голову и мучительно хотелось к маме. Он почему-то посмотрел на календарь. Четвёртое октября. Да… Четвёртое октября 1968 года. Одиннадцать лет. Спутник.

И часа не прошло, как Алёшку прямо с работы привезли в военкомат на чёрной «Волге». Сначала он тупо и послушно ждал указаний чересчур активного дежурного майора, изучил все казённые плакаты на стенах и успел надумать полную голову так, что на три «Войны и мира» хватило. Что-то вокруг было не так. Военкоматские офицеры несколько деревянно и вздрюченно перемещались по пустым коридорам, словно изумлённо обнаружили в себе какие-то новые мышцы, кости и мысли. Когда Алёшка вошёл к военкому, причина шухера выяснилась просто и буднично. У окна, спиной к присутствующим, замораживая воздух одним своим присутствием, стоял Медведков, увлечённо ковырял землю в многочисленных горшках и подливал воду из леечки.

– У вас есть какие-нибудь пожелания? В каких войсках желаете служить? – обычно балагуривший и гонявший вчерашних школьников, оболтусов и тунеядцев, полковник Приходько сдавленно шипел, словно жирный котяра, обнаруживший фамильное привидение над своей законной миской. – У вас же ВУС по интендантскому профилю.

– Не знаю. Особых пожеланий нет. Разве что… Может, ракетные части. Это моя нынешняя работа.

Военком чуть поёжился, почувствовав ледяную волну по спине.

– К сожалению, Алексей Анатольевич, в ракетные части не получится, туда набор интендантов не ведётся, – военком даже обрадовался своей находчивости. Мы предлагаем вам. На вас поступила разнарядка, – он закопошился в папке, не обнаружил сразу нужную страницу, и чем дольше тряслись его руки, тем мучительнее чесались звёздочки на его погонах. – А! Вот! – откашлялся Приходько. – В погранвойска.

– Погранвойска?

– Да! Туда берут лучших, – и довольный собой Приходько сделал ещё один ляп. – Так какие пожелания?

– А можно где-нибудь в Ленинградском округе? Поближе к маме?

Приходько открыл рот, подумал хорошенько и закрыл. Его заклинило.

– В Эстонию, – морозный шелест из-за спины донёс простую мысль до волосатых ушей военкома. – В Эстонию, полковник.

– Да. Мы. Предлагаем вам. Вам, – военкому мучительно захотелось похмелиться, хотя не пил он вчера (разве что совсем граммулечку). – Предлагаем вам Эстонию. В погранвойсках. Службу – в погранвойсках – в Эстонии.

– Эстония так Эстония. Хорошо, – пожал плечами Алёшка. Ему почему-то стало весело. Всё определилось, так чего грустить? Хуже не будет.

– Да, хорошо. Ну что, Алексей Анатольевич, служите. Всего хорошего.

– Удачи, товарищ полковник, – Алёшка сверкнул улыбкой. – И вам, товарищ полковник, тоже всего хорошего.

Он развернулся и вышел в коридор.

Полковник Приходько очень не хотел оборачиваться, но пришлось.

Служба…

6

А что же дальше? Любой искушённый читатель, особенно десятиклассник, приученный с ходу разбирать Шекспира, Шолохова, Достоевского и Горького, играючи определяет главных и второстепенных героев, структуру произведения и заученно задаётся вопросом – чему учит книга?

Разные писатели по-разному отвечают на такой вопрос.

Либерал, исполненный прогрессорских чувств, изображает душевные метания молодого человека в столкновении с государством, обязательно делает своего героя «лишним» человеком, в судьбе которого, как в капле чистой воды, отражает безобразие жизни и свет высоких помыслов, упоминает пару чахлых любовных интрижек, а на заднем плане всего повествования вывешивает портрет умершего тирана и завершает всё гневно-бессильным всхлипом о судьбе рефлексирующего интеллигента.

Консерватор, обуреваемый значительностью замысла, искорёжит чело героя значительной мыслью, жертвенностью и готовностью припасть к истокам, по всем углам понатычет пейзажи, закаты, милые сердцу покосившиеся избы, поплачет над судьбами покинутых пенатов, проведёт молодого человека по городам и весям огромной страны, одарит его сдержанной и светлой любовью и на закуску почти прикончит героя каким-то пафосным подвигом, достойным пращуров и судеб Отечества.

Постмодернист, увлечённый возможностью сбацать премиальный коктейль, налепит на лицо героя циничную ухмылку всезнайки, заставит ходить с тугим кукишем в кармане узких «фирмовых» джинсов, протащит сердцееда через вереницу постельных сцен, передранных из европейских романов, стрекозой упомянет великих, невеликих и просто малозначительных современников, выбьет зубы читателю заумью, понадёрганной из тех же европейских романов, а завершит текст высосанным из пальца анекдотцем.

Беллетрист, озабоченный издательским планом, сделает из героя совершеннейшего мутанта без страха и упрёка, одинаково успешного в драках, пьянках, покорении дам бальзаковского возраста и противостояниях с картонными злодеями, швырнёт человека к уголовникам, спасёт, приблизит к власть предержащим, запутается сам, получит по загривку от задёрганного редактора, добавит ещё не пойми чего и поверх всего, как розочку в торт, воткнет в своего Монте-Кристо столь любезную читателю несчастную любовь с намёком на продолжение.

В настоящей, непридуманной жизни всё происходит гораздо проще.

Не знаю, то ли по прихоти судьбы, то ли по умыслу трёх полковников и одного прекрасного майора, но жизненная орбита Алёшки и Зоси была изменена самым решительным образом.

В точном соответствии с обещанием военкома Алёшка уже 5 октября 1968 года ехал в купе скорого поезда «Россия», который увозил его на Дальний Восток, в Хабаровск. Только через сутки он дал телеграмму в Ленинград, которую доставили с опозданием. У Зоси на нервах началось кровотечение, всё было плохо и больно…

Так я не родился второй раз.

А потом…

Потом Зося защитила диплом и, ничего не сказав ни свёкру со свекровью, ни родителям своим, купила билет на самолёт до Хабаровска и улетела к мужу, Алексею Анатольевичу Филиппову, командиру взвода снабжения Манёвренной группы 63-го Биробиджанского пограничного отряда Дальневосточного Краснознамённого военного округа Пограничных войск Комитета государственной безопасности Союза Советских Социалистических Республик.

Улетела на войну.

Но об этом уже в следующей книге.

КОНЕЦ

2011 год

Content

Дмитрий Конаныхин
Студенты и совсем взрослые люди

Опять пролог

Глава 1 «Отдай мне маму»

Глава 2 Тепло ладоней

Глава 3 Вечер встреч Яктыка Абрамыча

Глава 4 Хороший мальчик из хорошей семьи

Глава 5 Змеиная кожа

Глава 6 Глупый кусок мяса

Глава 7 Доказательство верности

Глава 8 Поближе к маме