Дмитрий Конаныхин

Тонкая зелёная линия

© ООО Издательство «Питер», 2023

© Серия «ПИТЕР ПОКЕТ», 2023

© Дмитрий Конаныхин, 2022

Последний пролог

В эту минуту воздуха не хватало всем.

Заслуженный врач УССР Галина Викентьевна Марунич, получив могучий пинок под зад, свалилась с забора Топоровской больницы прямо в пыльные лопухи, где уже не стала подбирать домашние тапочки, и босиком, в одной ночной сорочке, бездыханно, бросилась к родильному корпусу, непристойно светившему одним дежурным окном.

Бежала, боясь изувечить.

Заслуженный учитель УССР Таисия Терентьевна Завальская, нанёсшая пушечный удар, по-кошачьи спрыгнула следом, если, конечно, тот кульбит сорокавосьмилетней женщины с почти остановившимся сердцем можно было так назвать. Она метнулась к скорбному моргу, посередине цветущего сада вдавившемуся в землю под тяжестью человеческого горя.

И сжимала старый топор, боясь опоздать к своей дочке.

Самая простая роженица Зося с чужой для провинциального Топорова фамилией Филиппова отмучилась после неудачных родов, обмякла на цинковом столе морга и тихо, бесконечно плавно заскользила по краю водоворотного времени, непосильной усталости, сладкого забвения, головокружительной свободы.

Толкнула материнским сердцем кровь – для меня.

Я был самым обычным неродившимся ребёнком, плававшим на пуповине, подобно космонавту Леонову. Только Алексей Архипович парил в открытом космосе, а я корчился и толкался внутри мамы. Дёргался, как и положено дёргаться живому существу, задыхающемуся без кислорода. Я не знал ничего. Ни имени своей мамы, ни моего папы – Алексея Филиппова, лейтенанта погранвойск на далеком Дальнем Востоке…

В радостно-яркий послерассветный час в рейсовом автобусе (маршрут Биробиджан – Ленинское) беглый заключённый (ст. 146 УК РСФСР) Деля-тин С. В. со всей ненавистью и отчаяньем старался вытащить из-за пояса «ПМ» час назад зарезанного старшего лейтенанта Биробиджанского УВД Кирюшкина А. Н., а лейтенант патруля в/ч 2495 Филиппов А. А. изо всех сил цеплялся за руки выдавшего себя зэка и вдавливал того между сиденьями.

И ждал мой отец выстрела и чуда.

На них сыпалось крошево разбитого стекла, вокруг мучительно визжали и бестолково толкались очнувшиеся люди, перепуганный водила выпрыгнул из кабины и бежал в кювет, руками закрывая затылок и смешно шаркая стоптанными сандалиями.

Такая у нас большая страна, так устроены часовые пояса и так устроены наши люди, что в одну секунду, но в разные дни того цветущего апреля решали они – кому умирать, а кому жить.

И так бывает.

Глава 1

Вокзальная любовь

1

– Извините, – симпатичная рыжая девушка остановила плотного военного, сосредоточенно-постной походкой следовавшего по очевидно очень важному делу (на самом деле майор Лелюшенко торопился в вокзальный туалет, но делал это с такой привычной серьёзностью и сосредоточенностью, что никто не мог заподозрить всю мощь бури, терзавшей нежные кишки майора). – Извините! Вы не подскажете, как пройти к посёлку Фибролит? Хотя… Да, так лучше… – она поставила тяжёлый чемодан и посмотрела на запястье, на котором были написаны цифры. – Ой, вы не подскажете, где находится вэче 2495?

Покрытый испариной майор бросил репейный взгляд на светлый летний плащик, белые туфли, рыжие волосы и странно разноцветные сине-золото-зелёно-карие глаза явно нездешней дамочки, открыл рот, но тут же стиснул губы в ниточку. Уставшей донельзя девушке показалось, что майор один окружил её всю – так странно, боком, тот придвинулся, бросая взгляды вокруг.

«Точно. Всё точно. Ты точно её вычислил, Лёлик. Так. Зараз обережно. Говор не местный. Одета не так. Не-е-е, не Москва. Точно. Ленинград. Но говорит с акцентом. Та-а-ак, це вона що, з Украини? Хiба що так. Западенка? Не-е-е, Лёлик, ти що? Це ж пшекски наголоси. Чёрт, как живот скрутило. Так, майор Лелюшенко, тримайся. Зараз-сейчас мы её раскрутим, эту рыжую курву. Ох ты ж!»

Майор Лелюшенко Олег Несторович, словно спелая луковка из благодатного чернозёма вырванный суровым приказом, лишь три месяца назад прибыл вместе со своей благоверной супругой на Дальний, трясця його матери, Восток из благословенной Белой Церкви. Он пережил все круги семейного ада, разверзшегося в день приказа, – от досадливого осознания своего безнадёжного идиотизма, грома и молний всесокрушающей царственной ярости, которой позавидовал бы сам король Лир, двухнедельного молчания, отлучения от пышного тела, всесемейного ополчения в лице восставшей из пекла тёщи и прочих тётушек – до совершенно невыносимого лишения привычной вечерней чарочки «той самой, на смородиновых листочках» из белых рук любимой жены своей Валентины Мироновны.

Шутки в сторону, товарищи: за пятнадцать лет беспорочной и бестолковой службы майор впервые поймал подозрительную особу на вокзале славного города Биробиджана.

Подозрительная особа (а может, даже – торжествуй, майор! – настоящая шпионка!) была в его руках.

С этого и начнём.

2

Зося, которую мы, любя бесконечно, часто называем Зоськой, донельзя уставшая ждать на биробиджанском вокзале мужа – лейтенанта Алёшку Филиппова, – решила сама добраться до части. «Как-нибудь дойду», – упрямо решила она. Упрямства в Зоське всегда было с горкой – как у папки Васьки Добровского и у мамы Таси Завальской вместе взятых.

И ещё чуть-чуть. С горочкой.

Восемь месяцев назад её любимый муж Алёшка Филиппов был призван… завербован… сослан… поставлен в угол?.. отправлен на перевоспитание? (чёрт, не знаю, как лучше назвать действия вербовочной команды всемогущих органов защиты спокойствия Большой страны) – короче, Алёшка обнаружил себя лейтенантом, командиром взвода снабжения доблестной Манёвренной группы погранвойск аж в Биробиджане. Таки да, вы поняли меня правильно – хороший парень Алёшка, желая инженерить, байконурить и оттуда покорять любимые звёзды, отказался от почётного предложения отправиться на «факультет повышения квалификации» Комитета Глубокого Бурения и одним мановением государственной длани оказался строго на другом конце Земли – у ворот Поднебесной империи.

Чтобы неповадно было.

Зося Филиппова, защитив диплом и вооружившись своим студенческим билетом, хулигански уштампованным в деканате треугольными печатями до сплошной синевы, отправилась в Пулково. Летаргическая кассирша чуть не рухнула в обморок, раздражённо пытаясь пересчитать оттиски – по числу оттисков получалось, что Зоська проучилась в ленинградской Техноложке то ли семь, то ли семнадцать лет, – потом сдалась, беззвучно вы-материлась и отправила «рыжую соплявку да хоть к чертям собачьим, раз уж ей так надо». На самый Дальний Восток.

Зоська впервые летела так долго – из Ленинграда в Хабаровск, да ещё с посадками. Последняя была в Иркутске. Толком не уснула. Как-то не получилось – она сидела справа, у иллюминатора; над ухом всю ночь грызли морозный воздух винты трудяги Ил-18.

Думалось.

Слишком о многом – всё, о чём может думаться в двадцать три года в 1969 году.

И только она заснула, как в глаза ударил густой поток солнечных лучей – оранжевый шар выкатился из-за заметно искривлённого фиолетово-сизого горизонта. Чуть примороженное внешнее стекло иллюминатора заискрилось россыпью драгоценных звёздочек. Зося прижалась виском к прохладной панели и дремотно улетела мыслями быстрее крылатой машины.

Новый день в новом мире. Где-то внизу, в девяти километрах под ней, спал (а может, уже проснулся) её муж. Как он там?.. Алёшка прислал пару снимков – ему удивительно шла форма. Одна фотография вызывала в Зосе дрожь. Ну, там – внизу живота. Алёшка сфотографировался у штаба. Настоящий офицер. Фуражка по-пограничному пижонски надвинута на бровь, портупея, начищенные сапоги. Похудел.

Глаза умные. Ноги ровные-ровные. Чуть наклонился – расслабленно. Любимый-любимый.

Зоська оставила эту фотографию свекрови Александре.

Та поплакала.

Зося еле успела на вокзал в Хабаровске – внутри было неожиданно шумно и душно. Народу – море. Но Алёшкины указания она выполнила в точности – в окошке комендатуры назвала фамилию, и ей немедленно выдали билет на «пятьсот весёлый» до Биробиджана. Стоявшие за ней два чересчур галантных болтуна («раз-два-три-четрые – четыре звёздочки – капитаны, точно, капитаны») приподняли брови: «Ого! Своя». Она надула губки, подмигнула и показала им язык. Зажала в руке кусочек коричневого картона с пробитыми цифрами и поспешила сквозь людской водоворот – поезд уходил через десять минут. Сердце пело: «Скоро-скоро-скоро». Неделю назад они договорились, что Алёшка за ней заедет на вокзал. «Мы поедем на такси?» – «Нет, Жози, у нас будет другой транспорт». – «Какой?» – «Секрет». – «Хорошо. Как скажешь, мой муж». – «Я жду тебя, жена». – «Твоя». – «Моя… Твой». – «Мой».

Где-то за два часа до Биробиджана поезд остановился на каком-то полустанке, причём застрял там гораздо дольше обычных пары минут. Минут тринадцать стояли. Зося поправила часики на запястье. Сердце закудахтало, задёргалось, засбоило. Всё – силы закончились. Да ещё каждая лишняя минута душу скребла-жевала-мучила. Сколько она не видела Алёшку – почти девять месяцев? Ребёнка родить можно.

Можно. Было.

Забытая боль холодным крысиным хвостом пробежала поперёк души – аж заболело в животе. Ничто не забылось. Пусто внутри… Доехать. Упасть ему на грудь. Спрятаться от всего мира. Мира, который был не совсем плох, но, как оказалось, не очень хорош.

Безжалостен, безразличен, безучастен, бездушен, бестолков.

Одни «без».

А с ним – с ним, с Алёшкой – всё будет опять, как раньше. Не так, конечно, но хоть согреться можно. Хотя бы попытаться.

Она стояла возле фырчащего котла, напротив купе проводников, и мёрзла. Такой внутренний, нервный озноб, что ли. Поезд неторопливо пересчитывал стыки, общий вагон был заполнен под завязку. «Воз, паровоз и маленькая тележка». Всё как всегда: народ перекусывал под хрусткий треск яичной скорлупы; заводные мужички ухарски хлестали потрёпанные картишки на боковой столик, занудный очкарик на верхней полке решал кроссворд из «Науки и жизни», тётки в соседнем отсеке без умолку, словно от этого зависела их жизнь, клеймили какую-то сообща порицаемую терапевтшу из заводской поликлиники, где-то у туалета устало кричал ребёнок. За окнами ползла плоская мутно хмельная болотной водой равнина, у горизонта расплескались бурые сопки, на белёсом небе висело неяркое липкое солнце. Вообще, всё здесь казалось погружённым в какую-то дымку, туман, неизвестность. Зося думала, что и жизнь её сейчас в таком мареве – только бы мужа увидеть. Мужчину, с которым всю жизнь жить. И ребёнка родить. Обязательно – родить. Ещё раз попробовать.

Только бы отдохнуть чуть-чуть.

Вагон устало раскачивался – биробиджанцы спускались на перрон привычно, без оглядки, но, ступив на родную землю, сразу куда-то спешили. Какой-то грузный мужик в пропотевшей сиреневой тенниске широко размахивал свёрнутой в трубку газетой. Сигналил. По узкому проходу вагона прошла усталая донельзя девушка помладше Зоси со спящей девочкой на руках. «А, вот кто так горько плакал», – Зося посмотрела на обморочно спавшего ребёнка и быстро отвернулась. «Томка Войкова тоже так отворачивается. Как Давыдыча похоронили – всё время отворачивается», – эта мысль резанула душу. Она сидела у окна и ждала, когда мелькнут зелёные фуражки. Но Алёшки не было. Пожилая проводница, неуловимо похожая на нянечку из Зоськиного детсада, проверила дверь туалета, заглянула в тамбур. Хотела, наверное, что-то сказать, даже вроде как запнулась, но пошла-покатилась колобком дальше. Надо было выходить. Вроде бы дотерпела, донесла-додержала закипевшую слезу внутри – а мужа нет. И это чувство невыплаканности легло в груди горячим воском. Вроде жжётся, а выплеснуть невозможно – прилипло к душе, форму души взяло. С горем всегда так – какая душа, такое и горе…

Как течёт время – в чужом месте, в чужом краю? Понятное дело, невыносимо долго. Вроде вот уже, всё, доехала, добралась, а дальше ни с места. Застряла. И дороги не знала Зося.

«Погоди. Погоди, есть же письмо Алёшки. Точно». Она безрадостно порадовалась, что такая сообразительная. Надо было как-то двигаться. Ноги гудели. Сколько она уже в дороге? Почти сутки. Хорошо, что кушать не хотелось. Зося достала паспорт, вынула из-за клапана обложки свёрнутый листок, перечитала для верности ещё раз наизусть выученное письмо. «Вэ-че 2495. Фибролит. Фибролит? Назовут же».

Надо было двигаться.

– Скажите, как дойти до Фибролита? – Зося устало плюхнула чемодан на сырой после ночного дождя асфальт перрона.

– До Фибролита? – суетливая помятая тётка («Да что же они все уставшие такие?!») перекинула узел через плечо. – До Фибролита-то? Ага, сейчас, чо ж, до Фибролита, – оглянулась, примечая, изучая. – А чой-то до Фибролита? Или комната нужна? Из Хабаровска, поди? Мож, комнатка нужна? Мы сами сдать можем.

– Нет, я не из Хабаровска, к мужу приехала, он пограничник. Мне бы до Фибролита добраться.

– Что й то? Пограничник? А, ну да, ну да, – тётка враз потеряла всякий интерес, вытерла вспотевшее лицо концами платка. Ей было невыносимо жарко в сиреневой мохеровой кофте, однако «парад надо было блюсти, в город вышла, поди». Поэтому она упёрто терпела утреннюю влажную духоту. – Вот же, поди, с ночи-то как побрызгало, так и сырость-то такая. Спотела вся. Ну, я пойду. И тебе, красавица, счастливо добраться.

– Подождите. Постойте. А как же мне до Фибролита добраться?

– До Фибролита-то? Да вон, через насыпь да напрямки, там забор, идёшь-идёшь, да там и дойдёшь, милая. Как ворота увидишь, так и иди туда, – тётка махнула рукой куда-то через пути. – Ступай, милая, бог в помощь.

– Спасибо большое! Большое спасибо! А далеко идти?

– Да нет, что ты, наверное, минут в десять дойдёшь-то.

– Спасибо ещё раз. Хорошо, что я вас встретила.

Тётка ничего не ответила, с сопением забросила узел на спину, крепко вцепилась в узел перед собой и перевалочкой куда-то заспешила.

Вы легко можете себе представить, какой носильщик из девушки сорока пяти килограммов весом, ростом 160 сантиметров и сутки не спавшей. Через минут пятнадцать Зося уже перемещалась перебежками по пятьдесят шагов – на сто уже сил не хватало. Посидела на чемодане, подула на пальцы, да и хватит, дальше тащилась вдоль обочины раздолбанной дороги и непонятного обшарпанного забора, больше похожего на ограду какой-то промзоны. Она оглядывалась на городок, напоминавший россыпь спичечных коробков в траве, и упрямо брела, стараясь не очень себя жалеть.

Ещё через полчаса силы окончательно покинули её судорожные пальцы. Забор казался бесконечным. Где-то далеко впереди видны были заросли кустов, ещё дальше высились бугры сопок, заросших лесом. «Может, там вход? Ладно, доберусь. Пока – привал». Зося поставила чемодан к пыльному забору, забрызганному засохшей известковой грязью после недельной давности муссона. Уселась на чемодан, нахохлилась. Постепенно обида брала за горло. Понимала, что служба у Алёшки, понимала, что подневольный. Но очень уж устала Зося, слишком.

Она вытянула ноги и не заметила, как нечаянно прислонилась спиной к пыльному забору. Обмякла. Тёплый июньский ветер пытался слизать испарину с круглого лба. Глаза метались под закрытыми веками – Зоська видела давний сон. С ней такое случалось – она могла смотреть сон, как книгу открывала, с того места, где проснулась. В один из снов она не хотела возвращаться – мало кому хочется вспоминать, как мужа утопила.

…А ведь это было на самом деле – год назад, в Зареченске. Приехали они к его родителям в Зареченск, да дома не сиделось. «Охота пуще неволи». Плывут они к Заветному камню рыбы наловить на ужин. В самое знойное безветрие, когда Второй плёс превратился в совершеннейшее зеркало, развеселившийся Алёшка усаживает Зосю за вёсла, сам раздевается догола и прыгает в воду с задней банки, сильно, упруго, как большая рыба. Прозрачная тёплая Сувалда берёт в жаркие объятия своего неверного возлюбленного, облизывает всего, в восторг приводит, как взрослая, опытная женщина. Смеётся Алёшка от счастья растворённости между небом и землёй, силой своей любуется, да и пошёл-пошёл сажёнками догонять ходко идущую «сигарку». Он быстрее – и Зося на вёсла налегает. Он притормаживает – Зося тоже табанит. Играются, как дети. Смотрит большая река на их игру, смотрит-смотрит, да вдруг так обидно становится Сувалде, вроде бы люди, так, мелочь, но.

Ну нельзя же так!

Реки памятливо любят.

Не то что люди.

Загребает Алёшка посильнее, да рука оскальзывается по нежной коже Сувалды, брызги летят в раскрытый рот и – в дыхалку. Ерунда, сто тыщ раз такое бывало, главное – не дёргаться. Он кашляет легонько, смотрит на молодую, ненаглядную, озорную жену. И тут цепкое щупальце мучительно-спазматического кашля скручивает его лёгкие. В глазах смола, рука – плюх! Опоры нет. Трепещущие лёгкие предательски вдыхают воду – и мечется Алёшка, как букашка, в паутине брызг дергаётся, задыхается, корчится, со смехом и ужасом понимая, что – «всё, приплыли». Конец. В пятнадцати метрах от жены.

Дурацки, до невозможности глупо. Мама, папа, Зося – и чего жил, чего хотел? Накурился на всю жизнь. Много получилось? А дышать-то никак. Сердце в груди тарахтит, руки бьют по воде бескислородно, на одном дурацком упрямстве.

Ну, жена, спасай своего мужа!

А что – жена? А жена хохочет. Это же смешно, какой концерт он вытворяет! Кино и немцы! Алёшка плавает как дельфин, а тут такой цирк с конями – фыркает, кашляет, глаза выпучивает, то в воду, то под воду, то руками машет. Играет, чертяка любимый. Только он к лодке, Зося сильнее на вёсла. Останавливается, булькает, поднимается над водой – Зося притормаживает и плачет со смеху так, что ноги сжимает, только бы не описаться.

Играет с мужем.

И так она прекрасна, так невероятна, что Алёшка, так глупо умирая, смеётся. Куда там смеяться – плакать надо, но вот уж что может молодость делать – так даже умирать со смехом. Смеясь от глупости смерти, смертно влюбляясь в любовь свою. И, прощаясь, задыхаясь, разрывая судорожные альвеолы, выкашливает Алёшка кровь, и над серебряноголубой зеркальностью доносится до Зоси: «Жена!»

Кровь на родных губах.

Визг из горла – сердце стоп!

Нож в сердце, душа в клочья!

Резко вёсла в воду. Рычит Сувалда, бурлит под лопастями вёсел, тормозит соперницу, но лодка уже идёт кормой вперёд, всё быстрее. Прыгает на корму Зоська, бьётся грудью о банку и хватает погружающегося Алёшку за длинный чуб.

«Мой! Нет! Мой!! Не дам!»

Что-что, а бешеный папы-мамин характер будет всю жизнь Зоську спасать. Если только не убьют. Но то никому не ведомо – знать наперёд, где Смерть твоя.

Уже потом, затащив Алёшку в лодку, вышибая воду сильными ударами меж лопаток, кричит Зось-ка на весь белый свет: «Нет! Нет!! Не дам! Не смей! Алёшка! Мой! Не смей!» Выколачивает из мужа поцелуй оглушённой, уже безвольной соперницы.

А потом… Вы думаете, плывут они домой? Нет, конечно, мало вы знаете Алёшку. Отлёживается он на круглых коленях жены, выкашливает воду, пережидает, пока сердце перестаёт тарахтеть. Тут, конечно, повернуть бы назад, но. Всякий парень, кому повезло быть спасённым молодой возлюбленной, на всю жизнь запоминает этот пронзительный, жгучий крик: «Мой! Не смей! Держись!» Нет ничего памятнее мужскому сердцу, чем яростный вопль спасающей женщины. И обнимаются они. Дрожат от пережитого ужаса. Дрожат от яркости желания, скручивающего их тела в один узел. Сплетаются в одно существо, стонущее, рычащее. Зося слизывает кровь с губ мужа, её сотрясает дикая радуга, и кричит она уже по-другому – победно и торжествующе.

3

Запах сигаретного дыма защекотал ноздри. Зося открыла глаза, выныривая из липко-потной глубины цветного, обморочного сна. У ног лежал потрёпанный велосипед «Украина», невесть как оказавшийся на другом краю Большой страны, а справа от неё на корточках сидел дядька лет пятидесяти пяти, худощавый, в стареньком пиджаке, кепке, покуривал «Приму» и внимательно её рассматривал.

– Разбудил, милая? – чуть лениво спросил он. – Куда идёшь? Помочь чем?

Зоська заледенела. Колени сжались. Ласковый, вихляющий, приторно-трупный говорок старого каторжника впился в уши. Зажмурилась. Будто бритвой по закрытым глазам. Опять открыла глаза. Дядька почёсывал варикозно-синюшную ногу под задравшейся пыльной штаниной. Всё улыбался. Поправил засаленную кепку. А глаза тихие-тихие, серые, как непогода.

– На Фибролит иду.

– Фибролит, да? Так мы соседи будем. Я тебя провожу.

– Я к мужу иду.

– Дойдём к мужу. Дойдём, да. Посмотрим на мужа. Соскучилась по мужу, красавица?

– Да, очень.

– Давно не видала мужа? Из Хабаровска? Или из Иркутска?

– Из Ленинграда.

– Столичная, значит, – дядька затянулся, привычно покуривая в кулак. – Это хорошо, что столичная, да. Муж – инженер или учитель?

– Он офицер. Пограничник. Манёвренная группа.

– Погранец?.. – дядька помолчал. Глаза тёмные-тёмные. – Так Фибролит в другую сторону.

– Как это?! Где? – Зося даже растерялась. – Где? – она ожидала чего угодно, напряжение внутри было невыносимо. Кривая улыбка сама растянула непослушные губы. – Где же этот Фибролит?

– А вон, за станцией, налево. Давай, милая, чемодан на веломашину поставим, – он заулыбался, блеснув железными коронками. – Доведу тебя, да. Я как раз туда иду. Смотрю – ты спишь. Я и присесть не успел, как ты проснулась. Старый уже, да.

И всё изменилось. Это всё обморочный сон, пусть больной, зато хоть чуть силёнок добавилось. Совсем не страшно. И дядька совсем даже не плохой и действительно располагающий. Единственно, Зося от души прокляла ту «мохеровую» тётку, которая из вредности послала залётную недотёпу неправильным маршрутом.

Ноги, шагайте. Сердце, бейся! Скоро, скоро увидит Зося любимого!

Они довольно быстро дошли до насыпи. Дядька вдруг остановился, глянул куда-то, прищурился. С лёгким кряхтением опустил рыжий чемодан на бурый, пахнущий креозотом, щебень.

– Совсем забыл. Мне на почту надо. А почта во-о-он там, – он махнул рукой вдоль насыпи. – Ладно, красавица! Вот, смотри, пройдёшь сквозь вокзал, выйдешь на площадь, а там налево, да. Дойдёшь до двухэтажного зелёного дома, и направо. Прямо иди по улице. А там сама увидишь – там белый кирпичный забор, там погранцы стоят, а слева как раз будут бараки. Это и есть Фибролит, – он протянул руку. – Ну, до свидания, спящая красавица!

– Всего хорошего! – Зося крепко пожала цепкую сухую ладонь. – Большое спасибо вам!

– Да что уж… Чего уж… Не чужие же.

– А вы – тоже пограничником были?

– Нет, милая, нет. Но. Довелось, да. Ну, всё, пошёл я, – дядька посмотрел на неё, запоминая. – А ты примечай, милая, всё примечай. Здесь край такой. Всё примечать надо.

– Хорошо, я буду примечать.

Он повернулся и повёл велосипед по гравию. Шёл, чуть ссутулившись и поторапливаясь. Витя Федотов был очень умный урка. Поэтому всю жизнь держался от офицеров госбезопасности подальше.

Когда мог, да.

И вообще, он очень ценил свободу и тишину.

4

Если бы в тот день июня 1969 года, в день прибытия Зосиного «пятьсот весёлого» поезда в славный город Биробиджан, невидимая камера какого-нибудь маститого режиссёра вроде Сергея Бондарчука по-войномировски воспарила над сонным городком, то мы бы увидели причудливую диспозицию, непостижимые перемещения наших героев и только бы диву давались.

Алёшка «Физик» Филиппов

Мой будущий отец, на границе быстро потерявший штатскую неуклюжесть, всё рассчитал и сделал чётко. Он получил «добро» замбоя Гурьева, взял штабной «газон» и приехал на вокзал за полчаса до прибытия поезда. Из самых лучших побуждений и, что греха таить, шикарно пользуясь негласными привилегиями, которые имели все пограничники в особой зоне, Алёшка зашёл к начальнику вокзала, представился и поинтересовался, не опаздывает ли хабаровский поезд.

Алёшка, конечно же, знал, что Зося едет, – его приятель, такой же лейтенант, Толька Серов уже переговорил по спецсвязи с Хабаровском, и вокзальная армейская комендатура ревниво пробурчала, что некая Филиппова купила билет по броне из Биробиджана. Но чёрт же дернул радостного Алёшку сказать начальнику вокзала, что встречает жену, прилетевшую из Ленинграда.

– Из Ленинграда? – по лицу начальника вокзала пробежала неуловимая рябь, словно зуб заболел. – Погодите… Сейчас. Так по селектору сообщили же. Час назад сняли пассажирку с поезда. В Смидовическую райбольницу. Вам нехорошо? Да, из Ленинграда. Да, с хабаровского поезда. Перестаньте бледнеть! Позвоню я, позвоню. Выпейте воды… Алло! Алло! Райбольница? Очень хорошо. Михаил Борисович Ойстрах здесь. Да, Ойстрах. Нет, не тот.

Другой Ойстрах. Начальник вокзала Биробиджана. Нет. Да что вы говорите! К вам поступила сегодня женщина с поезда? Что? Погодите! Да что вы там все с ума посходили, слушайте сюда, что я вам говорю. (Подождите, товарищ лейтенант. Перестаньте краснеть. Выпейте еще водички.) Да. А вы? Медсестра? А есть врач? Нету? Алло! Это я с вами разговариваю. Да, с вокзала. Здесь муж её. Муж. Супруг. Волнуется. Что с ней? Ясно. Благодарю. Так. Лейтенант, там врачей пока нет. Никто ничего не знает. То ли отравление, то ли что-то ещё, постоянно тошнит. С ней медсестра. Постойте! Да что вы себе такое позволяете?! Врываетесь, кричите! Я очень буду жаловаться вашему командиру! Вы куда?!

Но Алёшка уже нёсся прочь, вышибая плечом тугие двери вокзала. Он вскочил в «газон», в котором маялся Васька Очеретня – еще один «штатский» лейтенант, по генеральскому блату тестя пристроенный в штаб. Очеретня был великий бабник и легкоатлет-барьерист, поэтому легко брал любые барьеры – сердечные, каменные, деревянные и даже обычные, на гаревой дорожке.

Вася «Верный муж» Очеретня

– Ну что? – Ваське не терпелось увидать жену Алёшки. Он приехал на Дальний Восток с любимой женой Наташей, которая натурально выла от тоски после шумной Одессы. Поэтому Вася искренне радовался приезду каждой «лейтенантской декабристки». – Ну, когда поезд? Вовремя? «В семь сорок он приедет, в семь сорок он».

– Сняли с поезда. Гони в штаб. Она в Смиде. В больнице. Начальник вокзала сказал, – Алёшка снял фуражку, бешено повернулся к опешившему Очеретне. – Гони, Вася, гони!

Вася, недолго думая, скрежетнул сцеплением, и «козёл» резво поскакал в штаб.

– Погоди! – он крутил баранку, подпрыгивая от возбуждения. – Как это – в Смиде? Что с ней?

– Не знаю толком. Начальник сказал, что вроде в больничку сняли, тошнота, жар. Похоже на пищевое отравление.

– Ох ты ж. Чёрт, Алёшка, что же делать будем? Рванули туда?

– Васька! Сдурел? Кость Костыч бошки откусит. Доложимся, до штаба и туда. Решим, что и как.

Два товарища лейтенанта призадумались и нервно молчали, рассматривая пролетавшие мимо смазанные очерки городской жизни. Недельной давности буря была слишком памятна…

Толя «Клерк» Серов

В прошлую субботу во взводе связи Тольки Серова случилась драка. Да не простая, а в самоволке, да ещё с последствиями. Два «деда» – сержанты Станкевич и Гиоргадзе – не поделили местную вертихвостку. Оба были мастера прыгать в самоволку и воспользовались тем, что к Толе «Клерку», тишайшему очкарику-связисту, наконец-то приехала жена. Москвичка. Влюблённый Толя, ног под собой не чуя и предвкушая разговенье после вынужденного мужского воздержанья, чухнул из казармы к трепещущей жене. Естественно, он толком не обратил внимания, что бравые бойцы слишком уж рьяно начищали сапоги у казармы. А два сердцееда, справедливо полагая, что мужская дружба ведёт их по разным адресам, были крайне неприятно озадачены встречей в одной и той же комнате общежития местной ткацкой фабрики.

Ну, дальше все было ясно: дружба дружбой, служба службой, а уважающим себя мужчинам поговорить надо.

Мало того, что они наставили друг другу фингалы в полрожи, привели в непотребство форму и разнесли в щепки казенный шкаф, две тумбочки, две двери и довели до писка целый этаж общежития, так ещё умудрились попасться патрулю армейцев, на ту беду хитроумно пасшегося возле общежития. «Твою ж мать! Кочкари!» – выкрикнули два соперника при виде патруля, мигом намотали ремни на кулак и пошли в прорыв. Но то ли слишком много сил потеряли они в ходе переговоров, то ли армейцев было человек шесть, но.

Короче, попались.

На утренне-воскресном построении отряд признал потерю бойцов. Подполковник Чернышёв, командир Манёвренной группы, он же «Батя» и «Седой», был взбешён до полного онемения. Он стоически испил свою чашу до дна: выслушал доклад хмурого заместителя по боевой подготовке, в просторечии замбоя, вечного капитана Константина Константиновича Гурьева, дозвонился до армейцев, о чём-то переговорил, после отправил машину, дождался прибытия товарищей сержантов, ещё раз позвонил, поблагодарил армейского майора за бдительность, лично законопатил дрожавших от ужаса героев в двухнедельный наряд, вздохнул кротко и тихо-тихо молвил два, нет – три слова:

– Лейтенантов. Сюда. Всех.

«И живые позавидуют мёртвым».

Утро лейтенантской казни

Взбешённый де Тревиль знал, что делал, когда распекал своих мушкетёров. Гордость мальчишек всегда требует сатисфакции. И сколько бы ни старались милые, нежные, сердечные наши женщины, как бы ни трудились воспитать они в мальчиках, любовниках и мужьях благоразумие и сдержанность, никогда не поймут девочки, как кипит кровь от клича: «Атас, наших бьют!»

В отличие от дворянина, ревностного, когда это было нужно, католика и царедворца де Тревиля, подполковник Василий Сергеевич Чернышёв был крестьянским внуком, офицерским сыном и коммунистом. К тому же де Тревиль летал высоко – во дворцах, а Чернышёв – далеко – на Дальнем, очень дальнем, Востоке.

Он давно мог сделать блестящую карьеру, однако на Дикий Запад намеренно не рвался. Пару раз высокое начальство пыталось затащить Василия Сергеевича на штабную работу, но после того, как товарищ великий кормчий послал товарища первого секретаря по известному всем направлению, на границе стало совсем скверно, и товарищи генералы сочли за благо оставить полковника в покое.

Головорезу головорезово.

Но мы чуть отвлеклись.

Итак, в штабе Манёвренной группы за неделю до описываемых событий…

– Товарищи офицеры! – в прокуренной до изумления штабной комнате голос товарища подполковника скрежетнул заиндевевшим железом. – Что есть солдат? Солдат есть юное создание, вырвавшееся на волю из-под мамкиной юбки при попустительстве призывной комиссии. Энергичный молодой организм – неважно, рядовой или сержант – обладает любознательностью щенка-переростка и по разрушительной силе для имущества родной части приравнивается к ротному миномёту. Всё, что может быть развинчено с помощью специального шанцевого инструмента, будет раскручено голыми руками. Любая жидкость самого дикого происхождения будет гарантированно выпита. Любая юбка на территории части, в городе и даже панталоны за Амуром являются достаточным основанием для приведения бойца в состояние невменяемого любопытства и восторга, – полковник прищурил глаз и глянул на комсомольского бога Серёгу Вайнмана – тот поперхнулся: как только, с наступлением тёплых деньков, злонамеренные китайские женщины стали вероломно сушить нижнее белье на верёвочных сушильнях, бойцы всех трёх застав заболели прогрессирующей дальнозоркостью, а хорошая оптика стала сама собой содержаться в идеальном состоянии. – Так вот, товарищи офицеры, не придумано ещё таких запоров и заборов, которые удержали бы взволнованный и обученный военному делу молодой организм в рамках устава и территории части, – Чернышёв достал папиросу из пачки «Казбека», стукнул о ноготь, закусил, ощерив зубы, и добавил ещё яда в венерианскую атмосферу штаба. – Думаю, вы прекрасно понимаете, что единственный метод удержать бойцов в боеспособном состоянии – это сделать так, чтобы им самим не хотелось покидать пределы части и заниматься глупостями.

Это, товарищи офицеры, скромное предисловие, так сказать, цветочки… А вот и ягодки. Константин Константинович. (Замбой встретил взгляд полковника со спокойствием инока.) Товарищ майор, бойцы, которые, проникая в женское общежитие, не способны обнаружить засаду наших защитников из частей Советской Армии (находившиеся в комнате офицеры поджали губы и побледнели), да-да, товарищи офицеры, наших защитников, как оказывается! Так вот – такие бойцы явно не могут называться пограничниками. Во-вторых, бойцы, которые не могут предусмотреть пути отхода, также не могут называться пограничниками. В-третьих, бойцы, которые передвигаются со скоростью гончей черепахи, также вселяют в моё сердце печаль и грусть. В-четвёртых, два наших орла не смогли оказать должный приём патрулю!.. (Подполковник помолчал.) Всё это говорит о низкой выучке наших бойцов. Это досадное упущение, товарищи офицеры.

Помощник начальника штаба, в просторечии «пэ-эн-ша» Вася Очеретня, с вдохновенным лицом кандидата в члены партии, сосредоточенно строчил в блокноте. Стенографировал, если это можно было так назвать. Главное – не очень поднимать голову. Толя Серов миролюбивым сусликом забился в угол, откуда взволнованно поблёскивал очками. Справа от замполита с самым мрачным лицом сидел Алёшка Филиппов и нещадно курил. Володька Мышкин, комвзвода станковых пулеметов, по прозвищу Крупнокалиберный Мыш, сидел неподвижно, обречённо ожидая не менее крупных неприятностей.

Секунда закончилась. Подполковник сжал зубы:

– Я намерен это упущение исправить.

Константин Константинович. Стрельбы. Тактика. Физподготовка. Ночные кроссы. Удвоить нещадно. До седьмого пота. Если вам даже покажется, что бойцы слишком беспечны, рекомендую дозу утроить. Через два месяца – соревнования по стрельбе. Снайперами должны стать все. Через три месяца – то же по рукопашке.

Василий Федотович… (Начштаба «дядя Вася» Марчук кивнул.) Систему оповещения для увольнительных – разработать немедленно. Все офицеры должны знать, где находятся бойцы, все бойцы должны знать, где находятся отцы (Чернышёв тёмно глянул на бесплотных лейтенантов), да, отцы-командиры. Проверьте знание товарищами лейтенантами уставов. Вы должны знать, с кем общаются бойцы. Кто из местного женского населения может быть в положении. Мне сцены с грудными детьми на КПП не нужны. Особенное внимание – «химики», «бичи» и доблестная Советская Армия. Конфликты должны быть невозможны.

Олег Несторович. Здесь не Белая Церковь, повторять больше не буду. (Особист с достоинством пожевал губами и пошёл пятнами. Чернышёв и бровью не двинул.) Месяц. Уже месяц прошёл. Рыть на всю глубину. Обо всех случаях – докладывать мне немедленно.

Общая задача. Конкурс строевой песни. Гонять до посинения. Константин Константинович. Да, и вы. Товарищ очень освобождённый секретарь комсомольской организации, придумайте, как поощрить отличившихся. Вайнман, не вздрагивайте! Потрудитесь доложить через час.

Владимир Юрьевич, Александр Александрович, Шафагат Фахразович. (Командиры застав, старлеи Семёнов, Блинков и Тахаутдинов с искорками смеха в глазах наслаждались сценой.) На заставах – всё по штату. После разбора – товарищ капитан, ты тоже (Гурьев кивнул) – все у меня.

Товарищи лейтенанты!

(Вангоговские спирали сигаретного дыма испуганно вздрогнули и приготовились пролиться горькими слезами.)

Мне очень радостно знать, что ваши прекрасные жёны прибыли к месту несения двухгодичной службы своих мужей в Краснознамённом Дальневосточном военном округе. Это весьма похвально. Полагаю, вы, как верные мужья (Очеретня усиленно застрочил в блокноте), уже обеспечили надлежащие бытовые условия своим спутницам жизни. Так вот, отцы-командиры, даже если вы очень стремитесь завести своих детей, не покладая своих… (Кто-то из капитанов хрюкнул. Подполковник поиграл желваками.) Так вот, а в армии вашими детьми являются бойцы. А что делает хороший родитель? – голос полковника стал слаще халвы. – Хороший родитель всегда рядом с детьми. Поэтому. (Гурьев поспешно закурил, чтобы не заржать в голос.) Поэтому, товарищи лейтенанты, при малейшем ЧП вы будете проводить ночи со своими великовозрастными детьми. Начнём с лейтенанта Серова. Товарищ лейтенант! Все ясно? Исполняйте.

– Есть! – Толя Серов даже посерел от расстройства.

– Товарищи офицеры! – голос Чернышёва вдруг потерял стальную издёвку кадрового офицерства по отношению к проштрафимся штафиркам и стал каким-то очень домашним. – Считаю своим долгом довести до каждого. На нашем участке ожидается повторение провокаций, имевших место на Даманском. Наша главная задача – чтобы домой вернулись все. Чтобы город за нашими спинами спал спокойно. Всем понятно?..

Что ж тут непонятного?

Такое дело… Слова тут лишние. Всё было ясно.

5

– Лейтенант? Лейтенант Филиппов! – капитан Гурьев прищурился на вытянувшегося Алёшку. – Правильно я понимаю, что вы, лейтенант Манёвренной группы, узнали, что ваша жена не доехала до части, попала в больницу, и поспешили сюда, в штаб?!

Алёшка стоял навытяжку и мрачно смотрел в глаза замбоя, наполненные серо-голубым ледяным крошевом.

– Так точно.

– Лейтенант! – капитан подошёл совсем вплотную и внимательно-внимательно изучил радужку лейтенантских глаз. – Алексей Анатольевич! Запомните. Запомните на всю жизнь. Мы суть защитники Родины. Но наша Родина, Алексей Анатольевич, начинается с наших мам, жён и детей. – Вы меня удивили. Очеретня! Не сметь подслушивать! Зайдите. Живо к помтеху. Берите БТР Мыша. То есть из взвода Мышкина – и в Смидович, в больницу. Пулей! Помочь лейтенанту во всём. Алексей Анатольевич. Всё-всё, спешите. Да, с вашими бойцами я разберусь. Обязательно свяжитесь со мной. В любое время, – Гурьев неуловимо улыбнулся. – Без жены не возвращайтесь.

Алёшка вышел из штаба в самом разобранном состоянии. Он ожидал чего угодно, но не такой реакции замбоя. Все старались ему помочь. Всё совершалось само собой. Как-то сразу, само собой, вокруг него сплелась невидимая ткань приказов, распоряжений и сопереживаний. Мангруппа была и боевой частью, и большой семьёй, а в большой семье… Конечно, и Вася сболтнул лишнего, но Алёшке не было дела до заботливой суеты вокруг него.

Он, как муха, влип в густую смолу времени. Медленно курил, смотрел на предвечернее небо, потом уселся возле башни рычавшего БТРа, что-то отвечал высунувшемуся из верхнего люка Мышу, вдыхал пыльно-пряный воздух, бьющий по щекам, совершенно механически спустил с околыша и завёл под подбородок ремешок, чтобы потоком ветра не сорвало фуражку, опять отказался лезть внутрь, так и сидел на бронированной спине мчавшегося стального монстра – отрешённый, опустошённый, пропитанный одним лишь желанием добраться…

Ни Зося, ни торжествующий «особняк» Лелюшенко понятия не имели, какая карусель завертелась в Мангруппе, когда пограничники узнали, что жена лейтенанта попала в беду.

Ну, с Зосей всё было понятно. Пока она беседовала с мохеровой стервой, таскалась с рыжим чемоданом вдоль забора промзоны и пару-тройку часов спала на чемодане в компании скучавшего убийцы, она, конечно же, не смотрела на вокзал за спиной. И поэтому не видела, что к вокзалу сначала подъехал штабной «козёл», потом, газуя и кренясь на поворотах, ускакал куда-то, а спустя полчаса с грохотом и рёвом подлетел БТР и опять умчался прочь.

И «особняк» Лелюшенко, возвращаясь из города в часть, был больше поглощён «революцией в штанах»; он проклинал тот час и ту минуту, когда поддался уговорам соседа и отведал свежепосоленной горбуши. Ну и не только горбуши. Грибочков. И огурчиков. И водочки. Чуть-чуть. Вроде всё было вкусным до невозможности. Какой продукт ввёл в изумление надёжный организм майора, было непонятно. Да и размышлять было некогда – в майорском кишечнике гремели литавры и били походные барабаны. Вот поэтому многострадальный Олег Несторович передвигался по Биробиджану как заправский шпион – стремительными перебежками от одних кустов и прочих зарослей к другим. А в кустах он был очень занят.

Так и случилось в тот обычный день, что капитан Гурьев сидел в пустом воскресном штабе и думал одинокую думу, несчастный лейтенант Толя Серов тосковал по любимой жене, вдыхая густой казарменный дух нескольких десятков коек, хозяйственного мыла, шерстяных одеял, сапожного крема и оружейной смазки, Алёшка Филиппов мчался на бронетранспортере в посёлок Смидович, а рыжая Зоська тщетно расспрашивала чересчур бдительного «особняка» о дороге к мужу.

– Какой вэ-че? – Лелюшенко буквально разрывался на части. Ещё несколько секунд – и можно будет никуда не торопиться.

– Вэ-че двадцать четыре девяносто пять, – вежливо повторила Зося.

– Нам по пути. Я покажу, – майор попытался тонко улыбнуться, но его отёкшее лицо исказила такая сардоническая гримаса, что сам Софокл закричал бы в полном восторге: «Верю!»

– Правда? – Зося готова была броситься на шею этому странному майору.

– Правда, – искренне соврал Лелюшенко. – Так… – он понял, что настал момент истины. – Пройдёмте в зал ожидания. Вот. Стойте здесь. Никуда не уходите. Я должен зайти. К начальнику вокзала. Потом поедем. Разберёмся.

Вдруг тень сомнений исказила его лицо, и он метнулся прочь.

Зося, милая Зося, удивлённо посмотрела вслед непонятному военному, потом оглядела пустой зал ожидания. Ноги её не держали. Она машинально обошла ряды сидений с высокими спинками, положила чемодан на последний, восьмой ряд и села. В распахнутое окно сиропом тёк ароматный вечер.

Зося нечаянно вспомнила – да, так густо пахли пустые пузырьки из-под духов, теснившиеся за маминым трюмо. Маленькая девочка заползала под трюмо, стараясь не толкнуть шаткие ножки, потом пряталась в самом углу и брала в руки пустые стекляшки, которые для неё были дороже всех сокровищ мира. Много ли надо пятилетней девочке, чтобы оказаться в сказке? Закрыть глаза. И всё. Тёплый, щекочущий аромат пудрениц, простой и наивной «Сирени», парадно-маршевой «Красной Москвы», ещё каких-то старинных, ещё бабушкиных пузырьков… Закружило, как в лодке по медленной реке, да без вёсел, просто вниз – плавно, беззвучно, невесомо, растворённо, прозрачно, призрачно… Незаметно для себя Зося потёрла кулачком глаза, легла на сиденья, положила голову на чемодан, поджала гудевшие ноги и мгновенно уснула.

То не модный поэт ступил на сцену Политеха навстречу предвкушавшейся овации поклонниц, то не столичный хавбек вышел бить пенальти, щекоча нервы стадиону, то многомудрый майор Лелюшенко влетел в зал ожидания биробиджанского вокзала.

И завис в прыжке, как премьер Кировского театра.

Рыжей не было. Зал был бесстыдно и очевидно пуст.

Майор, непонятно на что надеясь, даже наклонился, глянул, но под сиденьями никого не было. «Упустил!

В окно ушла!» Его не было двадцать секунд, не больше. «Окно!» Лелюшенко поджал красивые, как у девушки, губы бантиком. Всё, конец, можно было не сдерживаться. Подгоняемый терзаньями души и плоти, закинув голову, словно благородный олень во время гона, наш майор снова помчался к вокзальному туалету.

6

Два лейтенанта стояли неподвижно и рассматривали лежавшую перед ними женщину. Бледная, испуганная, проснувшаяся после мучительного забытья, больная изумлённо смотрела на ворвавшихся в палату офицеров и висевших на их плечах медсестру и сторожиху, тщетно пытавшихся удержать буйных посетителей.

Всё было точно: рыжие волосы, невысокая, худощавая, до 30 лет.

– Простите, – Филиппов довольно дурацки улыбнулся. – Вы из Ленинграда?

– Да, – прошептала та.

– Алёша? – лейтенант Очеретня машинально подхватил под бёдра свою растрёпанную наездницу. Молоденькая медсестра, заглядевшись на мелодраму, сидела на спине смуглого пограничника и натурально «поплыла», чувствуя меж ног сильное тело барьериста.

– А?

– Алёшка, это не твоя жена? – логика штабиста была безупречной.

– Нет, – лейтенант Филиппов приходил в себя, боясь задать дурацкий вопрос: «А где моя жена?»

– А где твоя жена? – Очеретня был в ударе.

Алешка поёжился: Очеретня, медсестра, сидевшая на спине барьериста, изумлённая незнакомка с койки и даже сторожиха из-за плеча внимательно ждали его ответа.

Безмолвие.

– Милок, спускай, – сторожиха отцепилась от Алёшкиной шеи. – Вот что, бесстыдники, а ну! А ну, давайте на выход! Замок чуть не поломали! Я вам! – она вооружилась старенькой шваброй и выглядела довольно воинственно. – А ты, Раиска! А ну! А ну, слезай! Вот я маме всё расскажу, как ты верхом на офицерах разъезжаешь!

– Отпустите, – задумчиво прошептала Раиса. – Отпустите.

Очеретня очень медленно разжал сильные горячие ладони. Девчонка соскользнула по его спине, подол халата зацепился за кобуру и предательски обнажил крепкие бёдра. Медсестра, покраснев, как клубника, дёрнула халат и, пылая, спряталась за спину сторожихи.

– Извините, – Алёшка поправил гимнастёрку. – Простите. Произошла ошибка. Пожалуйста, – уже на пороге он обернулся, окинул взглядом небольшую палату, в которой была занята только одна койка. Восемь глаз неотрывно смотрели на него. – Вася… Васька! Рванули – быстро!

Очеретня кротко вздохнул, поднял сбитую фуражку, подошёл к сторожихе и Раечке. Старая стреляная воробьиха угрожающе подняла швабру. ПэЭн-Ша надел фуражку, тут же сдвинул на правую бровь, после чего по-кадровому, «из кулака» козырнул за плечо сторожихе.

– Долг, – он чуть щёлкнул каблуками. – Священный долг по защите рубежей Родины! – и с лёгкой улыбкой последовал за Алёшкой под еле слышный (или почудилось?) стон трёх женщин.

Обратная дорога была безрадостной. Позёвывавший Мыш уже не подгонял водилу, сержанта Чаркина, поэтому его любимый «охотничий» бронетранспортер № 7 уже не ревел на всю округу, а катил по просёлочной дороге, довольно урча, будто сытый кот, поймавший растяпу воробья. Алёша и Вася расположились за башней и смотрели на золотисто-синее вечернее небо, по которому какой-то капризный бог размазал недоеденную манную кашу кремовых облаков.

– Завтра будет жарко, – заметил Вася. – Циклон уходит. Знаешь, у нас в Одессе так же было – буксир бати выходил на ночь. Вода тёплая, гладкая, палуба гудит, дизель рычит, – он положил ладонь на дрожавшую броню. – Как по зеркалу. Облака сверху. Закачаешься! – он посмотрел на мрачного Алёшку. – Алёш. Лейтенант Алёша.

– А? Ну, что тебе?

– Найдём её. Всех поднимем, перевернём всё. Найдём. Мы же граница.

– Надо найти. Очень надо.

– Да не бойся ты, никуда она не делась. Могла опоздать на поезд, на следующем могла поехать. Это когда – завтра утром?

– Да, в четыре-пятнадцать, – Алёшке не хотелось даже думать лишнего.

А лишнее думалось со страшной силой. Край переселенцев, казаков, первопроходцев и оседлых зэков был невозможно прекрасен, но лишь до определённого человеческой совестью предела. О бичах Алёшка старался не думать, отгонял мысль, как мог, но мерзенький, суетливый тараканий страх медленно-медленно шуршал в сердце. Нет, ничего конкретного, но… Лучше о таком совсем не думать.

Да, в чужом краю время совсем другое. Мироощущение иное. Все чувства и мысли обострены – слышишь звуки, которые ни за что не уловил бы у себя дома, различаешь новые, непривычные, «не из детства» запахи, цвета, свет и тени; всеми сенсорными окончаниями пытаешься понять, что же за живое пространство вокруг тебя. И секунды тянутся иначе. Может, потому что вглядываешься в каждую мелочь, проживаешь её, непроизвольно стараешься прочувствовать. Как обычно расслабленная, плавно-грациозная кошка, очутившись на чужой территории, припадает на брюхо, готовая мгновенно бежать или сражаться, так и чувства любого чужака, открывающего для себя новую дорогу, новый край, новый мир, обострены до предела. А может, Алёшка выдумал это всё в горячке? Не знаю.

Он уже немного одичал, незаметно для самого себя стал поджарым и быстрым. Что там гандбольная секция в Техноложке… Как всякий мальчишка, дорвавшийся до больших игрушек (а все настоящие вояки, признаемся осторожно, продолжают играть в войнушку, достаточно посмотреть на сдержанных капитанов и бравых полковников), так вот, обазартившийся Алёшка гонял поваров и сапожников своего взвода в такие марш-броски, что таких худых кашеваров было не сыскать во всём Краснознамённом Дальневосточном округе. Что уж говорить о стрельбе – к своему собственному удивлению, извечный рыбак Алёшка выучился стрелять из любимого АКСа просто отменно – Гурьев научил всему – вплоть до пристрелки под разный глаз. Поэтому он гонял вверенный ему хозвзвод на стрельбище постоянно, благо патронов было завались – после «дела на Даманском» всё было серьёзно, границу боеприпасами кормили «с горкой».

– Что? – он вынырнул из потока тараканьих мыслей.

– Да я говорю, – Очеретня улёгся на спину, уютно положив голову на вещмешок, – девчонка в больничке просто м-м-м. Сладкая девочка. Ты видел ножки? Такая… – он пощёлкал пальцами, – кошечка. И краснеет. Ох ты ж грехи наши тяжкие, – и «Верный Муж» мечтательно заулыбался.

Алёшка поджал губы. Ему очень нравилась Наташа, жена Васьки. Ну. Не в том смысле, старик. Просто нравилась, да. Черноглазая, чуть пухленькая, но очень какая-то ртутно-быстрая, Наташа преданно любила неверного мужа, в душе досадовала безмерно, но разбивать семейные горшки не спешила, мудро полагая, что молодость скоротечна и достоинства генеральской дочери несомненны, и ещё она очень ясно знала, что брутально-холёный Вася ни за что не вернётся в состояние голодранца. Она держала мужа даже не за яйца, а за вкус к хорошей жизни. То есть гораздо крепче. Да и Васька. Васька был хорош – и в постели, и перед подружками, и так – посмотреть в любой миг.

– А? – Вася повернул голову. – Что говоришь?

– Ничего.

– Ну, Алёшка. Хорош киснуть. Давай так. Ты оставайся на вокзале, дождись утреннего поезда.

А если что, звони – перевернём всё до Хабаровска, найдём твою Зосю.

– Хорошо. Так и сделаем.

– Ну что, давай пять?

Алёшка ловко и цепко шлёпнул ладонью в ладонь Очеретни. Посмотрели в глаза друг другу. Мужское дело, мужские игры. Алёшка по-кошачьи легко спрыгнул на асфальт.

– Эй, лейтенант Филиппов! – Вася протянул «сидор». – На, держи. Тут сухпаёк. Гурьев сказал, если заночуем где. Ну, компрене? Держи. Я ему всё расскажу. А про медсестричку не скажу, – он засмеялся и бухнул каблуком в гулкую спину бронетранспортера.

Движок рявкнул, кашлянул бензиновым выхлопом в ночи. БТР прыгнул с места и помчался в часть. Алёшка помахал рукой. Все чувства внутри расслоились. Мысль о Зосе сверлящей нотой мотала нервы, а многомесячная привычка уже подбрасывала заботы о раскладках, нарядах, поставках, учёте, завтрашнем разводе, предстоящей неделе, о словах Чернышёва и даже о том, какую песню выбрать на конкурс строевой песни. И опять возвращались к жене. Терпеть, терпеть и ждать.

Он постучался в дверь вокзала. Долго стоял. Выкурил сигарету, привычно проверил остроту зрения по двойной звезде в Малой Медведице. Всё точно – яркая и совсем тусклая рядышком. Развернулся, ещё раз стукнул, дёрнул дверь посильнее. Ещё. Вдруг забухшая от сырости дверь чмокнула и распахнулась. Он вошёл внутрь вокзала, непривычно безлюдного, наполненного эхом встреч и пустотой расставаний. Шёл как по заброшенной церкви. Эхо шагов разносилось гулко, суетилось где-то в углах коридоров. Ни дежурного, ни сторожа. Может, где-то в каптёрке мужики мирно выпивали. Впрочем, ему было всё равно.

Алёшка прошёл в зал ожидания – геометрия рядов сидений подсвечивалась призрачными отблесками звёзд. Почему-то, совершенно механически, отсчитал до семи (семёрка с детства была его заветным числом), потом повернул направо, положил вещмешок на сиденье. Клякса боли раскорячилась поперёк грудины. Боль можно было только перетерпеть. Он лёг на спину, головой на вещмешок, из которого пахло свежим хлебом и копчёной колбасой. Но есть не хотелось. Дотерпеть до утра. Дождаться. Найти Зоську. Любимую… Спать. Да, ещё. Он снял фуражку и положил за вещмешок. Фуражку пограничника никто не возьмёт. А спал он чутко. Всё. Отрубился.

Они лежали на соседних рядах сидений в зале ожидания железнодорожного вокзала знаменитого Биробиджана. Они целый день искали друг друга, совершали обычные для людей поступки, шли своей дорогой, встречали разных людей, хороших и не очень. Весь день сокращали ту невидимую пружину, которая была незримо протянута меж их сердцами все восемь месяцев. И, оказавшись совсем рядом, в одном шаге, на пределе тихого шёпота, в поле единой судьбы, они совершенно не чувствовали это натяжение.

Ведь они были рядом.

На расстоянии счастья.

А они просто спали, как спят очень уставшие дети.

Глава 2

Фибролит

1

Безлунная ночь.

В плотный кисель морозного тумана опустили снежные усы горные великаны. Их каменные старческие рёбра изрезаны трещинами и провалами. По верхней границе тумана, по кромке обрыва, тянется еле заметная тропка, присыпанная крошевом полуденного камнепада.

Пустыня.

Стужа такая, что душа чувствует тепло звёзд.

По тропе мучительно медленно движутся живые существа. Впереди, судя по хриплому дыханию, плетётся мужчина. Он ведёт заморённого ишака, на спине которого скорчилась женщина с ребёнком на руках. Гимнастёрка мужчины покрылась изморозью. Он не может поднять изувеченную правую руку. Кровь сочится через бинт и намерзает на повязке чёрной сосулькой. Волосы мужчины отчётливо седы – то ли от страха, то ли от мороза. Он всё время озирается на женщину и новорождённого сына.

Женщина накинула вонючую кошму на голову и плечи и старается сберечь тепло для грудничка. Она на грани обморока, уже ничего не соображает от холода и держится только звериным инстинктом, по воле которого дышит в махровый купальный халат и согревает спящую у сердца жизнь. К счастью, судорога так скрутила изрезанные скалами почерневшие босые ноги, что она не падает с постоянно оступающегося ишака.

Сидит, словно околела.

Загнанное животное плачет на ходу. Из выпученных глаз стекают слёзы и смывают намёрзший иней с длинных ресниц. Ишак осторожно ступает старенькими копытцами, со стоном отсапывается и роняет хлопья пены с изодранных поводом губ. Подчиняясь неведомой силе, объединяющей божьих тварей, он даже не пытается скинуть ношу, лишь дрожит и покорно идёт вперёд за окровавленным поводырём.

В совершенной красоте ночи они – единственное недоразумение, досадная случайность, портящая безупречно торжественную тишину. Из-под ног высыпаются камешки, цокают по льду и улетают в пропасть столь глубокую, что эхо их падения не возвращается. Звуки хриплого дыхания отлетают от камней и растворяются бессильно-безвольно. Горы перестоят любого живого… Нечего даже пытаться спорить с горами.

Но живые хотят выжить.

В полукилометре впереди холодный туман сгущается и покрывает тропу и скалы убийственно скользкой плёночкой. В этих краях и опытному физкультурнику тяжело. Дехкане никогда не ходят через перевал по ночам. Не рассказывали о таком. Оставаться на высоте – верно замёрзнуть. Идти вперёд уже невозможно.

Мужчина останавливается. Прислушивается. У него собачий слух и кошачье зрение.

Туман поёт. Сквозь сизый морок просачивается, проползает, проникает невозможно прекрасная мелодия. Она не громче комара. Но в горах, на высоте, комары не водятся.

Аргентинское танго.

Дошли.

Если бы мужчина умел плакать, он бы заплакал. И не потому, что он стыдится слёз. Просто не может. Глаза как-то сами собой высохли. Насмотрелись за жизнь на смерть. Слёз не осталось. В груди всё время лопается какой-то пузырёк, тело всё больше немеет.

Он точно знает, что случится на этой малюсенькой площадке. Еще полчаса, и он оступится, нарочно разожмёт пальцы, сломанной марионеткой проскользит три шага влево и, свободно, по-птичьи раскинув руки, улетит в ущелье. А потом – к ошмёткам его тела прилетят такие же изодранные куски жены и сына. И всё закончится.

В таком исходе нет ничего постыдного. Умереть легче, чем жить. Дойти тяжелее, чем просто и незатейливо улететь в пропасть. Никто ничего не узнает. Никто не поймёт. Эта пытка закончится – и для него, и для них.

Нет, конечно, можно ещё упереться. Наклонить голову, напрячь отсутствующие силы и пойти вперёд, нащупывая стёсанными подошвами путь. Быть отчаянным легче. Не получится, зато попытается. И совесть не загрызёт.

Спасти всегда тяжелее всего. Сделать выбор. Кого выбрать – жену или сына? Сына донесёт… Может быть. Жену за руку он проведёт. Попытается. С ребёнком он её не удержит. Двоих – точно нет.

Всем замерзать.

Или?..

Он неловко тянется левой рукой к кобуре, выцарапывает револьвер, показавшийся невозможно тяжёлым. Один патрон.

В кого?

Тоже не выход.

Любя оружие, он старается засунуть револьвер в кобуру, машинально расправляет складку гимнастёрки и цепляет рукоятку кинжала. Его душа замирает. Он медленно вынимает дамаск из ножен и пытается уловить смутную догадку. Резная рукоятка, готовая для убийства звёздно-узорчатая сталь.

Наваждение рассеивается.

Мужчина медленно отпускает рукоятку кинжала, с громким змеиным шипением падающего в ножны.

Сердце грохочет, из последних сил разгоняя остывшую кровь. Он делает два шага назад:

– Вера. Верочка. Вера, ты меня слышишь? Быстро слезай. Вера.

Кошма шевелится. Он почти не видит её, но сердцем мог бы нарисовать чёрные брови, ресницы, лицо… Какое лицо? Да обычное лицо – скуластое, полные щеки, припухшие глаза. Совсем не красавица мать его сына.

– Вера, давай руку. Держись. Держи парня. Слезай. Просыпайся, ты!

Он обнимает Веру за плечи. Тащит на себя. Она встаёт на крошево камней и беззвучно рыдает, почувствовав его руку. Боль в обмороженных ступнях невыносима. Ребёнок, тёплый, её живой ребёнок испуганно вскрикивает, ворочается на руках и начинает вопить во весь голос.

Есть хочет.

– Держись, Вера. Секунду. Сейчас. Только держись.

Он укутывает её кошмой, разворачивается и опускает руку на жёсткую холку дрожащего ишака. Ну, метнись же ты, живое существо! Все жить хотят, всегда хотят жить! Это же главный инстинкт, главный смысл жизни – жить! Но животное стоит неподвижно. Ишак опускает голову к камням.

Звери знают, когда приходит их час служить человеку.

Человек пристраивается, чтобы ударить слева и одним плавным движением вонзает кинжал в грудь жертвы. Ишак кашляет, как-то неожиданно по-детски охает и заваливается на правый бок, уже не чувствуя, как поворачивается сталь в пробитом сердце. А человек вторым, уже скользящим, взмахом распарывает круглый живот. Человек действует безжалостно-спокойно. Ещё один удар. Ненужный кинжал звякает на камнях. Рука скользит внутрь, захватывает скользкие, горячие кишки и вытаскивает требуху из вздрагивающей туши животного.

– Вера! Вера! Сюда, быстро!

Жена стоит столбом. Он ощеривается.

– Ах ты ж! Вера!

Мужчина поднимается, хватает липкими пальцами женщину за плечо.

– Вера! Пожалуйста! Вера, очнись! Верочка, быстрее! Снимай.

Он тащит кошму к туше.

– Давай! Давай сюда. Шевелись, проснись ты!

Женщина осторожно засовывает завёрнутого в халат сына в горячее чрево. Мужчина проверяет, чтобы головка была свободна. Мальчик кричит изо всех сил.

– Садись. Садись, живо! Быстрее. Ноги!

Боясь упасть в обморок от боли, мужчина толкает жену к жертве, неловко отрывает кусок подола её любимого воскресного платья, усаживает Верочку на кошму и обматывает обрывком ткани её ножки.

– Вера, давай, быстро ноги засовывай внутрь. Так. Молодец. Теперь слушай внимательно. Верочка, дождись. Час. Один час. Больше не надо. Я вернусь. Приведу ребят. Держись, Вера. Не смей замерзать. Дождись.

Мужчина накрывает жену кошмой, будто палатку делает, потом выпрямляется и оглядывается. Тропы не видно.

Ему туда, вперёд и вниз, в морозную дымку.

Впереди, в полутора километрах, – жизнь. Там, на заставе, стоит Манёвренная группа. Сто клинков. Там показывают новый фильм, звуковую диковинку «Путёвка в жизнь». Его маленькая диковинка плачет сзади, из тёплой туши. Он ползёт по тропе на ощупь, где-то и на четвереньках. «Какое животное ходит вечером на трёх ногах?» Ох и ответил бы он греческой твари!

Он не имеет права погибнуть. Не для того он вместе с тринадцатью товарищами дал последний бой всей банде Утан-бека. Не для того он поклялся товарищам спасти жену и ребёнка.

Он вернётся, успеет, приведёт бойцов. Спасёт жену и грудного сына – Константина Константиновича Гурьева.

Это всё, что его мама рассказала Гурьеву о побеге через горы…

Капитан поднял глаза, словно проснулся, посмотрел на часы, потом на собравшихся офицеров:

– Старшина, шторы! Товарищи офицеры, все вопросы потом.

Весёлые голоса затихли. В темноте по-стариковски неприятно затрещал кинопроектор.

«Для служебного пользования».

У тебя, старик, есть допуск? Нет? Тогда сделаем паузу.

2

– Таки вы наша?

На этот простой вопрос Зося ещё толком не научилась отвечать. Рыжая девушка работала на полставки инженера в конструкторском бюро Биробиджанского завода сельхозмашин уже второй месяц. За это время её спросили подобным образом уже раз десять. Она решила ничего не отвечать, лишь улыбаться. Но Арону Самуиловичу Финкельштейну, начальнику Зосиной бригады, этого было достаточно. Он посмотрел в глаза Зосе и заулыбался доверчиво, как ребёнок:

– Зося Васильевна, скушайте курочку. Вот, Марта Семёновна сегодня сварила, а вы, я гляжу, не успели приготовить себе обед? Возьмите, не обижайте старика, я вас умоляю.

Зосе нравился Финкельштейн. Грузный, мощный, с руками кузнеца, он ей больше всего напоминал старого мельника Яна Белецкого, жившего в Тор-жевке за четыре дома от бабушки Антонины. Если бы поляку полысеть, оставшиеся волосы пустить «внутренним заёмом» по круглому черепу, сбрить бороду да надеть большие роговые очки, то получился бы из него вылитый Арон Самуилович. Только, конечно, ни Яну, ни Арону о том говорить не нужно.

– Зося Васильевна, – хлопотал пятидесятилетний древний старик. – Вы, пожалуйста, возьмите вот компоту. А ваш супруг, он из самого Ленинграда?

– Я из Топорова. Это недалеко от Малина, Житомира и Бердичева…

Глаза Финкельштейна заискрились.

– Мы с Алёшей учились вместе в Технологическом. Я к нему на кафедру перешла. Вы знаете, он учился у профессора Князева, потом по распределению в подмосковный Залесск. Ну а оттуда уже сюда.

– И как же родители вас отпустили? В такую невозможную даль?

И тут Зося, сама того не желая, выдала фразу, покорившую сердце бригадира.

– Ну, я же к своим ехала.

Он вскользь посмотрел на её рыжие волосы и заулыбался ещё шире.

– Вы живёте на Фибролите?

– Да, в четвёртом корпусе.

– В корпусе? Да-да, конечно. Подождите. Таки в Лягушатнике? Так как же ж? Вы ж там плаваете совсем.

Зося уже знала, что фибролитовский барак № 4 местные называли Лягушатником. Некоторые патриоты-романтики пытались окрестить дощатую двухэтажку, стоявшую посреди вечной лужи, Восточной Венецией на манер Пальмиры Северной, но вычурное название не прижилось. Слишком уж громко квакали лягушки в осоке вокруг лужи, да оглушительно звенели здоровущие комары, вылетая из-под барака. А их размерам и стати могли позавидовать и самые чемпионские карельские кровососы. Бывалые пугали новоприбывших, что «местное комарьё на ходу кирзу прокусывает».

– Да я по мосткам, знаете, привыкла уже. Зато к Алёше близко.

И это была сущая правда. Забор, за которым располагалась Манёвренная группа, тянулся в каких-то ста метрах от Лягушатника, поэтому при большом желании (а оно всегда имелось в двадцать четыре года), Алёшка сигал через забор и через несколько секунд головокружительного бега оказывался в Лягушатнике.

Как легко можно догадаться, лейтенантскую моду прыгать через заборы родной части завёл неугомонный барьерист Вася Очеретня. В бараке Вася и его любимая Наташа занимали соседнюю с Филипповыми комнату, поэтому так уж само собой получилось, что Очеретни и Филипповы подружились. А на втором этаже получили комнату столичные интеллигенты Серовы.

Юлечка Серова, жена Клерка, даже поплакала первую неделю – выросшая на улице Горького, дочь начальника московского узла связи боялась комаров до жути, но мужа своего любила всё-таки больше. А в третьем бараке, по соседству, жили Мышкины – Крупнокалиберный Мыш и жена его, Варя. Так получилось, что в течение пары месяцев к своим «пиджак»-лейтенантам приехали их жёны – Наташа, Варя, Юля и Зося. Именно о них говорил подполковник Чернышёв на своём, теперь уже легендарном, разборе.

Тут бы и начать историю о знаменитом «бабьем батальоне» Манёвренной группы да о посёлке Фибролит, мечте всех самовольщиков, но всему своё время.

Чуть позже, старик.

…Вернёмся же в заводское конструкторское бюро, которое будем, как все технари, называть просто – КБ. Итак, сейчас обеденный перерыв, комната № 12, перед нами Арон Финкельштейн и Зося Добровская.

– Вот, а потом, когда папа приезжал, мы ехали к маме, в институт. Она в Житомире училась.

– В Житомире, – меланхолично вторил Арон Самуилович, сняв очки и почему-то лишний раз протирая и без того чистые стёкла.

– Да, мама сейчас учительница начальных классов. Она заслуженная учительница Украины. А папа. Папа в военкомате работает. Но вы не представляете, сколько мы работали на практике в школе, всё время в колхоз ходили. Там на комбайнах работали.

– На комбайнах? – Финкельштейн поднял лохматые брови.

– Да, и на молотилке, – Зося благоразумно умолчала о знаменитом твисте на крыше комбайна.

– Зося Васильевна, ну, раз у вас такой опыт по комбайнам. Вот, как раз кстати, посмотрите, у нас тут новый заказ пришёл, – бригадир похлопал ручищей по папке техзадания. – Понимаете, товарищи из Кубы просят переделать управление мотовилом. Тростник высокий, бывает, таки ужасно наматывается. Сами понимаете, трансмиссию клинит. А ещё, оказывается, был случай, когда на солнце машинист потерял сознание и упал прямо вперёд, пробил головой хорошее советское стекло. Хорошо, что помощник успел за штаны поймать. Вот. Кубинские товарищи попросили остекление кабины переделать, поручни, всё сделать, знаете, чтобы предохранять комбайнёра. Чтобы комбайн останавливался, если что в тростниках случится. Если какая ямка под колёса. Вот. Берите, Зося Васильевна, чертежи, и подумайте. Это вам первое самостоятельное задание.

– Придумать «защиту от дурака» для Кубы? – Зося заулыбалась во все ямочки.

– Таки да. Совершенно так, – бригадир растянул пухлые губы в улыбке. – Да, кстати, приходите к нам в субботу. Марта Семёновна как раз заливное из желтощёчки собралась сделать.

– Желтощёчки?

– Желтощёчки, – Финкельштейн кивнул довольно. – На Диком Западе её нельмой называют.

– Нельма? Должно быть вкусно. Я никогда не ела заливное из нельмы. Мама обычно делает из щуки. А ещё мама очень хорошо делает фаршированную щуку. И фаршированного карпа.

– Конечно. Конечно, фаршированного карпа, – глаза Арона Самуиловича сияли. – И мужа приглашайте обязательно. Вечерком заходите. Ждём.

«Наша! Наша! – порадовался он силе и дедуктивным качествам своего мощного интеллекта. – Проиграл Моисей пари. Будет знать, как врать, морда жидовская».

И торжествующий Арон Самуилович Финкельштейн поспешил в соседнюю комнату – к бригадиру двигателистов Моисею Зиновьевичу Лондону.

3

– Курить!

Команда Гурьева была совершенно излишней. Офицеры курили открыто. Молчали. Слов не было. Треск кинопроектора оборвался так же внезапно, как в этих краях заканчиваются все ливни.

Раз – и нету.

Со звоном лопаются последние пузыри на лужах. И вся живность делает всеобщий вдох, чтобы затрещать-запищать-запеть. Эта тишина вдоха оглушительно прекрасна.

Жить хочется.

Ты видел когда-нибудь мужские офицерские похороны? Не заполненные привычно показушным бабьим воем похороны старушек, не обугленные птичьими родительскими вскриками похороны утонувших или сгоревших деток, не трескучие глупостью похороны князей мира сего – а настоящие, когда друзья молчат? Желваки на скулах, плечи опущены, глаза сухие от невозможности слёз, рука на плече: «Старик… Прилетел? Спасибо». Без пустословий. Чарка на столе, кусочек хлеба.

«Знаете, каким он парнем был?»

Но похороны придуманы людьми, чтобы церемонией скрыть горе живых – и страх живых перед смертью. Все что-то делают вместе – уже легче.

Это потом.

А вот сперва…

В твоих пальцах трещит сигарета. Дым дерёт сдавленное судорогой нёбо. Как-то шевелится грудь и гоняет кислый воздух в лёгких. Сердце толкает кровь. Ты – живой. Молодой, красивый, тебя ждёт дома жена. Ты же только что так её хотел! Ты же сильный и желанный, ты не забыл? Нет? Ты только что закипал чувством, даже положил ногу на ногу, чтобы сжать-скрыть желание. Ты так хотел проскочить темноту подъезда, в три прыжка на пролёт взлететь по ворчливой скрипучей лестнице, открыть дверь, вдохнуть запах твоего жилища – и. Сколько у тебя воображения, лейтенант? Коснуться руки, вдохнуть аромат женщины – твоей женщины – шикарно, старик, да?

Ты куришь. Пальцы чуть дрожат. В иной раз тебе было бы мучительно стыдно – у настоящих мужчин не дрожат пальцы. Ты уже дрался до первой крови. Ты уже дрался до остервенения. Тебя уже убивали. А сейчас… Ты смотришь на соседа и с благодарностью и диким облегчением видишь, что и его пальцы дрожат. И он тоже впивается в сигарету поцелуем утопающего.

Ты корчишься, прячешься внутри себя, тебе бы спрятаться ото всех, и уткнуться лицом в ноги любимой мамы, и выкричаться на весь белый свет. Ты сжимаешь кулаки до боли. Костенеешь от бешенства, но боишься закрыть глаза: на веках – изнутри – навечно татуировка. Ты никогда не забудешь увиденное.

Ты боишься почувствовать то, что чувствовали они – те, кто только что дрожал чёрно-белыми тенями на экране. Это ты лежишь на льду Уссури. Слышишь? Что же ты?! Это тебя переворачивают на спину чужие руки. Зачем расстёгивают сырой от крови ватник? Ты уже успел догадаться?! Ты слышишь, как пузырится твоя кровь – штыки пробивают разорванную пулями грудь: «Кха! Кха! Кха!» Ты открываешь рот – ты же ещё дышишь, русский, ты же ещё живой! – и приклад автомата забивает солёным крошевом зубов хрипящее горло. Как это – когда трёхгранный штык медленно входит в глаз ещё живого человека?! Ты незряче хватаешься раздробленными пальцами и пытаешься удержать вываливающуюся из вспоротого живота горячую слизь. Штыки пробивают пах.

Господи!

Это твоя последняя граница, лейтенант.

Ты – боль. Ты – ужас. Ты – смерть.

4

– Зосечка Васильевна, да вы возьмите же свёколки, – Циля Шлёмовна хлопотала у пыхтевшей плиты слева. Пар от её готовки поднимался мощным столбом (Циля Авербух гордилась своим умением готовить быстро). – Возьмите-возьмите.

Зося, в новеньком фартучке, с отменно-когтистым маникюром, смотрелась довольно неуместно на общей кухне по-стариковски поскрипывавшего барака. Но это было обманчивое впечатление.

Ну… Знаешь, так бывает, когда в комнату, забитую старыми вещами, вносят обновку. Что-то неуловимое. Привычная обстановка съёживается. Становится заметной потёртость обивки любимого диванчика или царапины на спинке стула, старательно отмытое чернильное пятно на скатерти – все те неуловимые приметы долгой жизни, которые не замечает хозяйский глаз. Если, конечно, не едут гости. Таки да, вы меня поняли, мы говорим о простой жизни, а не о красивых, подретушированных фотографиях знаменитого «Домоводства» 1956 года издания.

А на общей кухне, через которую прошло много разных заезжих дамочек, неумолимо приметливые глаза старожилок видят всё – и нож, выскальзывающий из неумелых рук, и пригоревшую вмиг сковороду, и продукты – всю раскладку офицерского продпайка – бывалые уже всё видели, ничему не удивляются. Разве лишь что-нибудь сверхвыдающееся может удивить ко всему привычных хозяек.

Хотя… Барак навечно запомнил жареную мойву в исполнении Юлечки Серовой.

Юлечка, в жизни не заходившая на кухню большой московской квартиры, попыталась судорожно вспомнить и воспроизвести все кухонные манипуляции домработницы Марии Дмитриевны. Ну и что, что рыба была не треска, а мойва. Рыба же?

Так-то оно так, но таки не очень.

Заносчивая нескладёха Юля Сомова на третьем курсе неистово влюбилась в тихого провинциала Толю Серова. Среди постоянно дурачившихся одногруппников Клерк выделялся застенчивостью и внимательным взглядом спокойных глаз. Он был умён и явно хитёр до чрезвычайности. Настолько хитёр, что застенчивостью своей располагал к себе сердца самых центровых москвичек. При виде сосредоточенного и подчёркнуто сдержанного Клерка самые умные девушки призадумывались и внимательно присматривались к его спортивной фигуре, анализировали всё – и чистенький поношенный костюмчик, безукоризненно повязанный галстук, аккуратные старенькие башмаки и уверенную манеру отвечать на экзаменах – пусть без блеска, на «хорошо», но всегда по делу. Он много читал. Ему бы на филологический пойти, но Толя предпочёл Институт связи.

В комсомоле он не блистал, но все поручения выполнял ровно, на «хорошо». Так, чтобы не очень отвлекали его от чтения. Никто не мог упрекнуть его в том, что не хватавший звёзд с неба «хорошист» отбился от коллектива. Был, конечно, башковитый Валька Осокин, блестящий балбес, который периодически порывался набить морду Клерку, – именно Валька дал сероватому Серову это странно-несоветское прозвище – но как-то всякий раз не было последнего, решительного повода.

Когда на новогоднем вечере посреди твистующего веселья обычно незаметный Клерк подошёл к привычно стоявшей в уголочке Юле Сомовой, все рядом стоявшие подружки даже как-то подрастерялись. Особенно Юля. Среди приятельниц в своём новеньком очень хорошо сшитом чёрном платье она выделялась той особой истерической невозмутимостью, которая отличает всех умных девушек, почему-то уверенных в своей непривлекательности.

Но Серов в тот странный вечер тоже был весьма странен. Нет, он не выпил. Но был решителен и как-то особенно сероглаз. Он стоял напротив «дылды», которая, впрочем, была одного с ним роста, даже чуть ниже с учётом каблуков. Стоял и чуть пощёлкивал пальцами. Чётко отщёлкивал синкопы. Потом протянул руку и, сделав полушаг назад на слегка вихлявшей в такт ноге, буквально выдернул Юлю из цепко-шипящих щупалец подружек. И Сомова, странная, неприступно-центровая Сомова, о которой отвергнутые пошляки насочиняли кучу разных гадостей, пошла за пританцовывавшим Серовым, незаметно для себя тоже прищёлкивая ритм.

И они твистовали всё быстрее и ловче, разгораясь, присматриваясь друг к другу, подмигивая, потом всё громче смеясь, стараясь докричаться, сказать что-то такое поздравительно-новогоднее. Толька притащил бокалы с шампанским, которое так щекотало нос. «И почему это всё не произошло с нами раньше?»

А дальше.

А дальше была ночь. Её родители были у бабушки, которая от невыносимости одиночества симулировала сердечные приступы. Впрочем, собираясь к бабушке, родители точно знали, что там всё в порядке. Но они хотели, чтобы Юля потанцевала, да и вообще, накануне развода как-то предпочитали не перегружать ни себя, ни дочку лишними словами. Да и пора было дочке… Ну… Жить, что ли. Не всё же пропадать в отцовой библиотеке.

Толя ушёл перед рассветом. Медленно оделся, тихо закрыл входную дверь, неслышно спустился по лестнице, чтобы не шуметь лифтом, и нырнул в жёлтую метель, наполненную отсветами фонарей и одиноко-бессонных окон. Совершенно голая Юля сидела на тёмной кухне, курила отцовы сигареты и чувствовала себя мерзкой старухой.

Часов в одиннадцать утра её разбудил отец. «Юля, – он смотрел на дочку с каким-то новым прищуром. – Юля, ты можешь быстро одеться и выйти на кухню? У нас гость». Когда Юля шла по длинному коридору, её неожиданно укусила странная, путаная, как волосы на расчёске, мысль. Сомова даже нахмурилась. Шаг-другой. Всё на автомате, буднично и спокойно.

Валентина Романовна Сомова стояла у подоконника, с похожим сомнением разглядывая дочь. Расправляла салфетки на столе, переставляла тарелки. Подравняла ложечки, чтобы лежали рядом с блюдцами. Отец поправил узел галстука, снял, зачем-то покрутил в руках, потом положил очки на раскрытую «Вечёрку». Но всех этих мелких телодвижений Юля не замечала. Она застыла в дверях и видела только Толю. Тот стоял возле плиты. Тоже снял очки и посмотрел на неё как-то ошеломлённо.

Её все разглядывали. Она снова почувствовала себя голой.

«Юля, – сказал отец намеренно опереточным голосом, словно предвкушая забавную шутку. – Вот этот молодой человек. Как вас, молодой человек? Анатолий? Спасибо, Валя. Так вот, Юля, этот молодой. Очень молодой человек просит твоей руки. Он прямо так и выразился. Ты, конечно, можешь…»

«Я согласна» – мгновенно ответила Юля.

Борис Фёдорович довольно быстро привстал и тут же сел на стул. Тут же рядом с ним опустилась Валентина Романовна.

«Толя, – Юлия Борисовна метнула взгляд в шатнувшегося Серова, не обращая внимания на зыбкие тени родителей. – Пойдём. Я тебе покажу мою комнату…»

Самое смешное и удивительное случилось секундой позже – следуя за ней по коридору, Толя тоже влюбился в Юлю. Вряд ли он сам ожидал, что, скажем честно, старик, что в его циничные расчёты вмешается дурацкое и явно лишнее чувство, но мальчик из Подольска намертво прикипел душой к девочке с улицы Горького. Кто чью душу изломал и собрал заново – до таких мелочей нам, читатель, дела нет. Это касалось только двоих.

Поступки важнее слов.

После защиты диплома Толька Серов отказался пользоваться блатом тестя и загремел на Дальний Восток, только-только научившись хоть что-то делать на Подольской АТС, а Юля Серова, решительно наплевав на родительские советы и запреты, удрала из Москвы и поехала в Биробиджан. За мужем.

Но мы отвлеклись.

Про мойву.

Нимало не обеспокоившись качеством рыбы, купленной в фибролитовском «сельпо», Юля достала из бурого бумажного кулька сомнительный серый кусок льда с торчавшими хвостиками рыбёшек и вывалила «рыбу» на скворчавшую сковородку. Столб пара и шипение жира изобразили неплохой даже по камчатским меркам гейзер. Через десять минут полуобугленная, полурастаявшая масса издавала чудовищную вонь булькавших кишок. Ну откуда несчастная Юля могла знать о том, что в такой маленькой рыбёшке столько дряни?

И ведь ни одна зараза не помогла, не подсказала. Девочки всех возрастов бывают жестоки – что в песочнице, что на общей кухне. Бесплатный цирк. Юля стояла возле сковородки и оглушённо и потерянно тыкала вилкой в серое варево. Удушливый смрад довольно быстро заполнил все уголочки длинных коридоров барака. Тогда из своей комнаты прибежала Зоська, увидела картину бедствия и мгновенно бросилась на помощь. Тут же сковородка была залита водой, содержимое отправлено в помойное ведро, беззвучно рыдавшая Юля усажена за стол. Зося запрыгнула на подоконник и раскрыла окно настежь.

Циля Шлёмовна и её подружка, хорошая, между прочим, швея, Зинаида Ипполитовна, единственные свидетельницы кухонной катастрофы, поджали губы.

Но Зося уже стучала ножом – крошила морковку, лук. Потом сунула ещё один нож в руки Юли – «Давай, Юлька, чисть свёклу», – обдала сковородку кипятком, потом сполоснула холодной водой, отодрала содой – всё чётко и мгновенно. Юля смотрела во все глаза, как на сковородке, будто сами собой, пассеровались морковка и свёкла, а с побулькивавшего в кастрюле бульона снималась и сбрасывалась пенка. И в одночасье посреди коммунальной кухни Лягушатника воцарился, забормотал и запыхтел настоящий малороссийский борщ такого качества, которое получается только случайно, по великому вдохновению.

«Юлька, не бойсь, научу, – Зося подмигнула Серовой. – Будешь готовить лучше всех. Так, смотри за огнём. Еще десять минут, потом выключишь. Запомнила? Десять минут. Давай, справишься».

И вышла из кухни, вернулась обратно в комнатку – к разложенным чертежам.

Ждать Алёшу.

С того самого дня старожилки, не сговариваясь, перестали игнорировать новоприбывших «столично-уманикюренных барышень». Да и толку было – игнорировать? Безразличие действует на слабых. А жёнам лейтенантов было некогда. Очень уж они любили мужей. Иначе бы не приехали.

Так вот, Циля Шлёмовна с тех пор старалась дружить с Зосей.

…Циля была женщиной выдающейся во всех смыслах.

Неотвратимостью своей Цилины организаторские способности были известны любому насельнику Лягушатника и всех фибролитовских окрестностей.

Каждую весну и осень, в любой ливень, словно капитан Ахав, возвышалась Циля на крыльце подтапливаемого барака и громовым голосом посылала указания тихому и застенчивому мужу своему: «Боря! Закатай брючки. Боря, ну кто так закатывает брюки? Боже ж ты мой, где тебя учили так закатывать брючки?! Видела бы тебя мама Рахиль! Боря, да надень же ты сапожки, Боря!» И послушный Борис Натанович Авербух, уважаемый корреспондент «Биробиджан Штерн», клепавший под псевдонимом Марк Штайн энергичные фельетоны, «полные неподдельного юмора и злободневной сатиры», отправлялся на край мостков, соединявших барак с Большой землёй, и опасливо посматривал на накатывавшие пенистые валы. «Боря! – палила из пушки Циля. – Ты не забыл? Обязательно купи яичек, маслица, хлебушка, и картошечки не забудь!» Откуда Циля владела этим столичным сюсюканьем, она сама не знала.

Когда в погожую погоду лужа превращалась в синее зеркало, достойное украсить коллекцию импрессионистов музея Орсэ, Циля раскрывала окна на кухне, в своей комнате, везде, где только могла воцариться её воля, и манием пухлой руки посылала Борю гонять полчища мух: «Боже ж ты мой! Боря! Ну кто так гоняет? Кто так гоняет мух! Боря! О чём ты себе думаешь, Боря! Как тебе не стыдно! Надень немедленно кепочку, Боря, здесь ужасные сквозняки! Ты простудишься!»

Её руководительские таланты, подобно живописному полотну Рембрандта, были заключены в роскошную раму могучего корпуса, мощных бёдер, пышных плеч и многочисленных подбородков. По вечерам, выйдя из душевой и намереваясь вдохновить Бореньку на подвиги особого рода, Циля шествовала по коридорам Лягушатника в китайском алом халате с золотыми драконами. Повинуясь попеременным движениям сочного бюста и обильных ягодиц, драконы извивались, размахивали лапами и плотоядно разевали пасти. При виде всего этого надвигавшегося великолепия Борис Натанович обмирал зайкой, поднимал очи горе и тихо молился. «Боречка! – мурлыкала Циля. – Пойдём, ты почитаешь мне свою поэму!»

Весь Лягушатник, Фибролит, удалённые кварталы Биробиджана и, вполне возможно, даже идеологический отдел Народной армии Китая знали, что «Боренька пишет поэму». Никто никогда не слышал ни строчки этого великого произведения, но сомневаться в его качествах значило вступить в прямое столкновение с Цилей. Друг, ты когда-нибудь пытался встать на пути самки носорога, защищающей носорожика? И не пытайся…

– Зосечка, я одалживала у вас яичко, – заявила Циля, – вот, возьмите.

И поставила рядом с Зосей тщательно вымытое блюдце, на котором лежали три яйца.

Зося не успела ничего возразить, потому что Циля заговорила интимным полушёпотом, от которого звякали пустые трёхлитровые банки на общих полках над мойкой:

– Зосечка, как я вас понимаю! У вас такой муж!

Зося приподняла брови. Циля раскраснелась:

– Да-да, таки не говорите ничего! Ваш Алёша, он такой замечательный офицер! Вы знаете, мы с Зинаидой Ипполитовной разбираемся в офицерах. – Циля прикусила язык, вовремя сообразив, что сказала что-то такое, что могло было быть понято весьма двусмысленно. – Зосечка, слушайте, что я вам скажу! Вы ж таки поймите, когда мы видим, как ваш Алёша выезжает на тревогу, мы все так за вас переживаем и так надеемся на вашего мужа, на всех ребят!

…Следует сказать, что сразу после секретной бойни на Даманском и страшных похорон город разузнал, как было дело, причём в самых мельчайших подробностях, вплоть до диспозиции погранцов и армейцев. Местные как-то неожиданно для себя осознали, что самые обычные ребятки в зелёных фуражках оказались единственной преградой на пути Семи Колонн товарища Мао. И когда среди ночи на территории Манёвренной группы взрёвывали моторы БТРов, лязгали ворота и десятки железных чудищ по тревоге выпрыгивали в ночь, то город просыпался и молился на всех языках, чтобы…

О чём молится город, который должен спать спокойно? О том, чтобы эти мальчишки вернулись. Конечно, чтобы вернулись. Но. А что, если?.. Если.

Ну, ты меня понимаешь? Если начнётся. Чтобы закрыли, задержали. Чтобы бились насмерть, умерли? Потому что больше ведь никого не было впереди, не считая малочисленных застав. Если этот бронированный кулачок утонет в волне китайского наступления – армия ведь не успеет. Это понимали все. Тогда город… О таком лучше не думать.

Поэтому когда через день или два колонна пыльных БТРов возвращалась в любимый город, не было безразличных лиц на улицах. Нет, никто не кричал «ура!», никто не подбрасывал чепчики и не размахивал руками. Но смотрели все – как возвращается Мангруппа. Всматривались в лица бойцов. И если эти усталые мальчишки с автоматами, небрежно сидя на броне, подмигивали биробиджанским красавицам, то жители знали: всё хорошо. И можно было заниматься своими обычными житейскими делами.

– А ещё, Зосечка, хотела я вам сказать, – взгляд Цили вдруг стал каким-то мечтательным. – Я вам так завидую, Зосечка. По-хорошему, по-женски. Ваш Алёша, он такой… Он такой представительный. Ну, вы меня понимаете, Зося. Сразу видно мужчину. Вы же знаете, у меня такое мраморное тело. – Циля небрежно развела полы пеньюара, драконы испуганно метнулись кто куда. – Вот, вы видите, Зося, какое тело? Это же чистый Рубенс, я вам прямо так и скажу, Рубенс! Зосечка! – Циля всплеснула руками. – Я вас понимаю как женщину. У вас такой муж… Как прижмёт, как ляжет сверху, так сразу понятно, что мужчина! А на моего Боречку ещё мешок песка надо положить, чтобы мужчину на себе почувствовать!

Зося вежливо похлопала ресницами.

Циля посмотрела в окно, на тёмную осоку, на первые звёзды над вечной лужей, потом зябко запахнула шелка.

– Знаете. Боренька у меня такой слабенький. Они с сестрой из Гомеля сами пешком шли. Ну… А папу и маму их в гетто, ну и… Помню… Ой, Зосечка, можно я ваши возьму? – Циля взяла на подоконнике сигареты, прикурила, оперлась бедром на ошеломлённо крякнувший подоконник. – А Боря с Ритой потом у тёти жили, как раз в нашем доме. Всё время приходила Рита к маме, а мама ей давала варёную картошку, слушала, что Рита рассказывала, а потом провожала Риту и на кухне плакала. А ещё они с Ритой у нас часто ужинали. Так и познакомились. В одном институте учились все. А потом. Поженились мы с Боренькой, потом сразу сюда приехали. Он ведь не захотел в Гомель возвращаться, захотел сюда ехать. «Циля! – сказал. Решительно так сказал. – Ты не представляешь, какая там земля! Какая там природа! Это же рай на земле!» Ему сразу место в редакции дали. Так и жили здесь. Уже давно здесь живём, почти шестнадцать лет. Вот только детей у нас как-то нет.

Циля замолчала, стряхивая пепел в консервную банку, служившую дежурной пепельницей.

Зося не знала, что сказать. И надо бы что-то ответить, да как-то не хотелось что-то говорить. Что-то спрашивать – по душе царапать, что-то рассказывать о своём – не хотелось. Впрочем, Циля ничего не слышала, её душа купалась в тихом вечере. Она мечтала…

Зося попробовала соус – жаркое получилось очень вкусным, почти как дома. Потом глянула на часики, Алёшкин подарок.

Что-то муж задерживался.

5

«Пепельницы, часики, пеньюары, драконы, жареная мойва, лужа, бараки, мотовило? Что за ерунда? – спросит строгий читатель или вдумчивый критик. – Ерунда какая-то».

Великая (и беспощадная в осознании собственного величия) русская литература, следуя лучшим образцам европейской беллетристики позапрошлых веков, требует от профессионального писателя раскрывать движения душ и тел героев через анализ и синтез, рефлексии, осознания, проникновения и прочие манипуляции с окружающим миром, непременно многостраничные монологи героев, а также внутренний и внешний космосы для придания тексту уместной серьёзности.

Откуда берётся и множится дремучая словесная заумь, даже сразу не ясно. Вроде и нет особой надобности усложнять и без того запутанную жизнь, но по-простому и не скажешь. Неловко как-то – по-простому-то.

Всем известны некоторые строгие старушки, хлопочущие на подхвате в наших русских храмах. Они прожигают взглядом любого вошедшего, придирчиво проверяя, достаточно ли смирения, трепета и скромности принёс новичок в намоленное место. В богомольном рвении старушки эти достигают такой зоркости, что могут сходу распознать, не фальшивит ли новый батюшка. И боже упаси, если вошедший в храм незнакомец «не так» смотрит, «не там» встаёт или, может быть, даже не о том думает. Сияя сединами и молниями смиренного гнева, подойдёт такая добровольная дружинница архангела Гавриила да так наподдаст тихим шипением, что был бы жив Иоанн Златоуст, то непременно добавил бы пятую фурию к напророченным четырём ангелам.

И был бы прав, конечно.

Вот так и с детьми нашими, постигающими сияющие высоты Слова. Стоит ребёнку, оглушённому пространными пейзажами или двухстраничными монологами авторских альтер эго, изумиться, заскучать и совершенно по-детски предпочесть дворовый футбол или похождения мушкетёров, как наутро, дыша серой, вонзит в него когти своего негодования учительница литературы. Засопит тогда несчастный бездельник над красночернильной записью, призывающей родителей прибыть на воспитательную молитву. И заплачут вместе с мальчишкой все златоусты русской словесности, чьи лики навеки распяты на стенах кабинетов литературы.

Если уж угораздило мальчишку или девчонку влюбиться в чтение, посчастливилось ощутить себя рыбой в книжных омутках, озёрах и океанах, то, случается, рвутся такие дети к заветному знанию, о котором они столько слышали от взрослых.

На просторах нашей большой Родины не счесть храмов просвещения, в которых постигается величие книжного слова. Нежные, трепетные, искренне восторженные дети вступают в эти святилища, где встречают их строгие жрецы и жрицы.

Неофиты зазубривают тома и томища всех эпох, учатся препарировать и раздирать словесные трупы на тропы, разбирать любой авторский бред на явные и скрытые замыслы и смыслы, вживлять в свои души мощи давно истлевших критиков и лепить из субпродуктов чужого вдохновения своих сессионных гомункулусов. Стремясь постичь магию слова, студиозусы заучивают тысячи цитат-заклинаний. (Этими цитатами они потом всю жизнь будут перебрасываться со скоростью китайских игроков в пинг-понг.) Завершается всё это увлекательное учение созданием дипломных франкенштейнов, гальванизируемых возгласами о чистоте помыслов, глубинах замысла и высотах духа.

Выходят эти юные старцы в жизнь, вливаются в коллективы редакций, кафедр и прочих учреждений и… цитируют, цитируют, цитируют. «Как там у Томаса Манна?» – «А вы помните, как там у Бродского?» Конечно, внутри каждого всё ещё зреет его будущая Книга. Но время идёт. Всё как-то переносится «на потом». Быт, рутина, да и «мелкотемье, старик, невыносимая пошлость бытия». Нужно заниматься повседневностью.

Стеной становятся новые жрецы вокруг своих учителей. Готовят благовония приличий, бинты разума и ножи остроумия. Берут плоть чужих рукописей и приступают к делу. Вскоре авторское слово вспорото, выпотрошено, очищено от лишних внутренностей (и мозга), набито травами цитат, парафразов, аллюзий, реминисценций и прочих аллитераций, забинтовано точно подобранными словами хвалебных или разгромных рецензий и надёжно забальзамировано вместе с принесёнными в жертву самолюбиями авторов (чучела авторов обычно немного побоку, как мумии кошек). Свято служат жрецы свои церемониалы. Все ясно и совершенно.

Всё во славу великого служения Слову.

Ведь это всего три ступени – когда уходят волшебники и маги, на их место приходят бесталанные жрецы, призывающие души великих с помощью цитат и жизнеописаний. А когда смысл молитв потерян. Вот тогда наступает время шаманов.

Впрочем, что-то я заболтался, старик.

Наши молодые герои оказались на границе Большой страны, напротив ворот Поднебесной империи. Вернёмся в славный Биробиджан, в тёплый поздний вечер августа 1969 года. Слышишь шаги на лестнице? Алёшка Филиппов вернулся в Лягушатник.

Ему очень плохо.

6

– Жози. Спишь? Я же слышу, что не спишь.

– Не сплю, Эл. Это я слышу, что ты не спишь. Просто лежу. Вдруг ты уснёшь.

– Извини меня.

– За что, глупый? Ну за что? Дай я тебя поцелую. Ну, Эл, ты что?

– Я не должен был тебе рассказывать. Ты… Ты не должна была…

– Не должна была – что? Приезжать сюда?

– Да.

– Погоди, Эл. Погоди. А как ты думаешь, усидела бы я в Залесске, если бы знала, или думала, или догадывалась, что с тобой? Я ведь всё равно почувствовала бы.

– Не знаю.

– Дурачок ты у меня, Эл. Мой умный-умный дурачок. Мне всё равно без тебя не жить. Это просто не-воз-мож-но. Я люблю тебя, очень-очень. Ну. Ну что ты дрожишь? Ну же, ну, Эл. Ложись сюда. Ложись мне на плечо. Давай-давай, клади голову сюда. Да. А я буду гладить твою умную голову. Алёша-Алёша, нам с тобой всю жизнь жить, так разве ж можно не говорить всё? Ты же ребятам своим всё рассказал. Так надо было? Надо? Надо. А мне, что же, не рассказывать?

– После Жаланашколя… Говорили, вроде китайцы на переговоры пошли. Но, знаешь, им верить… У нас в любой момент может рвануть. Поэтому нам всё сказали. Я всё взводу сказал. Они бойцы, Жози, им надо знать, что может с ними случиться.

– Они такие же люди, как и все. Из простых семей. Сам же знаешь.

– Сюда всё равно всегда брали лучших.

– Да, Эл, но нам-то уже двадцать четыре. А им по восемнадцать. Школьники же. Совсем дети.

– Ты бы видела, как этот «ребёнок» Изгельдов через заборы прыгает к ткачихам, сюда, в Фибролит. И какие усы у него.

– Ну… Не всё же офицерам-«любителям» прыгать к своим жёнам. Ну что ты смеёшься, Эл? Алёшка? У тебя лоб горит.

– У тебя губы такие нежные. Знаешь, усы усами… Знаешь, у меня перед глазами стоит, как они – эти балбесы, герои-самовольщики… Ну кто я им? Так, лейтенант, это понятно, но, ты же понимаешь, это всё условности, можно поорать, заставить, но ни черта не добиться уважения. На страхе никогда не добьёшься уважения.

– Ты рассказывай, а я тебя буду целовать. Ты говори, Эл.

– Вот. Ложись на меня, я тебя гладить буду и рассказывать. Всё равно не спим.

– Хорошо. Так тепло. Ты горячий-горячий.

– Жози.

– Ладно-ладно, не буду. И что эти твои головорезы?

– Что? Этот, Изгельдов, он из Дагестана, сидит, а сам на меня смотрит, дрожит весь: «Таварыш лыйтэнант, аны нашых рэзали? Рэзали, да? Ранэных рэзали?» А я ему: «Да, товарищ старший сержант, глумились над ранеными». – «Зачэм?» И все собрались и смотрят так. А я на них смотрю. Эх… В глазах такое… «Товарищи пограничники, – говорю, – резали они наших товарищей потому, что запугать хотели – нас, живых. Чтобы нам страшно было. Чтобы твой товарищ, да, Сирота? Чтобы Сирота знал. И чтобы Корень, Орешкин, Андреев, Синицын, Мартыненко, чтобы тоже знали. Чтобы внутри каждого из вас страх поселить. Мы же все с гражданки здесь. Я своими системами занимался, Изгельдов отличным поваром будет, Корень у нас рыбак знатный, Синицын, вон, точно будет по женской части врачом, раз всё время в самоволку прыгнуть хочет. Так, Синицын? В другой раз поймаю, будешь неделю валенки подваривать. Вот так, бойцы, вам страшно должно стать. Так ведь?»

– Алёшка…

– Да, Зося, да. А у самого внутри тоже всё дрожит – смотрю, что внутри них творится. Дети же, почти дети.

– И что?

– А то, Жози. Есть у нас Панкратьев, он у нас такой. Тихий-тихий. Отец бросил, мать одна вырастила. Из Перми. «Пермяк – уши солёные». Совсем такой, как блаженный. Всё на облака смотрит да вокруг. Всё время у вольеров. Собак подкармливает. А тут вскочил, глаза белые, кулаки сжал. «Нет! – говорит. – Нет, товарищ лейтенант! Это мы их резать будем. Я их резать буду!» А сам на Изгельдова весь, да чуть не с кулаками. Сам чуть не вдвое меньше, а бешеный. «Нет, – говорю, – нет. Резать – это последнее. Когда патроны кончатся. А вот с завтрашнего дня, товарищи бойцы, будете стрелять не на оценку товарища лейтенанта. А на смерть. На их – тех, кто режут, – смерть. Чтобы две пули – лёг. Две пули – лёг. Сами себе будете оценки ставить. Магазин за три секунды в белый свет выпустить много ума не надо. А вот снайперами стать – это вы не просто можете, а должны, обязаны». Жози, прикури и мне. Ты извини, что тебе такие вещи рассказываю.

– Алёшка, сейчас в лоб дам. Больно. На, держи.

– Спасибо. Вот. Так до отбоя и говорили. Ну, я заодно им ещё по самоволкам прижал. Систему целую оповещеия разработали. Круговая порука, что так, что эдак, сама понимаешь. Ну, я им просто так и вломил: «Всё равно, товарищи бойцы, я знаю, кто к кому прыгает. Знаю, кто из вас кого прикрывает. Я с вами, товарищи бойцы, лучше в три марш-броска сбегаю. Подряд. Ничего-ничего, я тоже с АКС буду. Наравне. Непрерывно бегать будем. С каждым отделением. Чтобы дурь выбить». А они смеются. Абрамов, он сапожник классный, хохочет: «Я, товарищ лейтенант, пока Изгельдов бегать будет, кашу такую сварю, что Мангруппа неграми станет. На гуталине». «Нет проблем, – говорю, – только будет у тебя каша на гуталине – Изгельдов ответит. А если Изгельдов плохо валенки подварит – ты, товарищ сапожник, ответишь. А если все будете плохо стрелять – уже все ответим. Один раз. Пересдачи экзамена не будет. Поняли, товарищи бойцы?» Ну, они сопят, переглядываются. «Так вот, орлы, – говорю, – я каждого дурака на Фибролите отлавливать не буду. Если вы меня, лейтенанта, не уважаете, будем бегать непрерывно. Пешком ходить не будете. Только бегать, прыгать, стрелять и учиться читать. Так, чтобы не наглели. Либо я, ваш лейтенант, буду в любую секунду знать, кто где находится. И вы тоже должны знать, где кто из офицеров». «А жёнам говорить?» – ржут, черти.

– Да, кстати, Эл. А жёны ведь тоже знать хотят, где их доблестные лейтенанты находятся.

– На службе, Жози, на службе. Лейтенанты всегда на службе.

– Эл, хорош!

– Вот. Короче, Жози, договорились с ними жёстко – кто кому докладывает, кто кому сообщает. Целую таблицу оповещения составили. Толька Серов увидел тетрадочку, себе взял срисовать. Тоже будет своим «паяльникам»-связистам мозги вправлять. Хватит, побаловались… Всё-таки, Жози, Гурьев умница большой. Вся Мангруппа напряглась. Знаешь, все какими-то другими стали. За один вечер.

– Он большой умница. Очень умный дядька. Только одинокий очень. Он же ещё не старый, а седой весь. Что-то с ним не так.

– Седой? Судьба такая. Одинокий. Не замёрзнешь у окна?

– Нет. Подышать хочу. Ночь, ты глянь, какая. Звезда на звезде. Вон, глянь!

– Что?

– Звезда полетела. Метеор. Красивое слово – метеоры. Август месяц. У нас в школе кружок был астрономии. Физик наш вёл. Сам зеркала из витринного стекла сделал и отполировал. Вырезал два кругляша, да друг по другу всю зиму тёр-кружил хитрым образом. Пастой ГОИ – и по кругу, и вращая-проворачивая. Ну, знаешь, зелёная такая паста, как мел. Вот такенное зеркало получилось, сантиметров двадцать. Мы Луну рассматривали, Марс, Сатурн, кольца, Юпитер…

– Звёзды – это здорово. «Открылась бездна звёзд полна, звездам числа нет, бездне дна».

– Эл, а когда в Залесск вернёмся, ты возьмёшь меня к себе – в бригаду? Ну, я к тебе хочу. Может, даже на космодром вместе будем ездить.

– Обязательно вместе, Жози. Там такие дела начнутся скоро. Мне Боб Криштул в письме обнамекался. Ты себе не представляешь, какая там сейчас моща заложена новая. Луна рядом будет. Совсем. Как ты вот, рядом. Моя ты хорошая. Моя ты сладкая. Моя жена.

– Да, мой муж, докуриваю. Я оставлю открытое окно?

– Открой пошире. На звёзды будем смотреть. На метеоры.

– Я тебя съем, Эл.

– Ешь, жена. Иди ко мне.

– Я тебя люблю. Очень-очень. Очень-очень.

– А если ребёнок будет? Ты хочешь ребёнка?

– Да, Алёша. Очень.

– И я очень хочу. Чтобы у нас был ребёнок.

– А ты мальчика хочешь или девочку?

– Кто родится, того и будем любить…

Меня.

Глава 3

Идеалисты

1

– Стоп!.. В чём дело?

– Неспособный я! Не получается, товарищ лейтенант! Хоть режьте!

– Рядовой Андреев, встать! Взвод, слушать!

Запомните, товарищ рядовой, вам стыдно будет не сейчас. Даже когда пулемётчик положит ваших товарищей, вам стыдно не будет. Может, товарищи вам не товарищи вовсе. Так, боец? Может, товарищи вам в казарме по заднице полотенцем надавали. Что дрожите? Вам не будет стыдно, даже когда ваши товарищи лягут. Вам будет стыдно, когда вы уцелеете. Когда вы будете в тылу и необстрелянные «кочкари» будут думать, что вы вышли из настоящего боя. Советская армия вас зауважает, товарищ рядовой Пограничных войск Комитета государственной безопасности СССР.

По заслугам, боец.

Поняли? Вот вам тогда будет стыдно, что вы не погасили пулемётчика. Вы поняли, товарищ пограничник? Отставить истерику! Что значит «не получается, товарищ лейтенант»?! Запомните, боец, вам дано в руки самое совершенное оружие в мире. И не потому, что оно наше, советское. Смерть советов не слушает. И не потому, что оно сделано нашими умелыми рабочими. А потому, что это оружие умное. Автомат умнее стрелка, товарищ пограничник. Боец может быть слабым, умным, глупым, трусливым зайкой или геройским придурком всё равно, автомат устроен так, чтобы найти цель. Вам не надо думать. Вам надо не мешать вашему оружию делать своё дело. Что вы его сжимаете, как горячую сковородку? Ваш автомат – это часть вас. Самая главная после… Отставить ржанье, сержант. Забыл, Изгельдов, свою лампочку?!

Так вот, боец Андреев, спокойнее. Ещё раз посмотрите на свой автомат. Не тискайте его сильно, но и не щекочите – даже девушки этого не любят. Держите его плотно, как женщину. У вас есть девушка, боец?.. Ясно. Так вот, рядовой Андреев, запомните. Запомните на всю свою жизнь. Вы должны влюбиться в свой автомат. Назовите его как хотите. Хоть котёнком, хоть солнышком, хоть Изольдой Кацнельбоген – здесь ваш автомат вам заменяет девушку, ангела и мать родную. Теперь он ваше самое родное на свете живое существо.

Так… Теперь не по наставлениям. Взвод, смотреть и слушать!

Рядовой, лягте поудобнее. Да, опять за эту кочку, опять в эту лужу. Почувствуйте землю. Растекитесь по ней. Правая нога – продолжение автомата, можно чуть вправо. Так. Левую ногу чуть шире. Носком почувствуйте землю. Теперь прицел. Как пристрелян ваш автомат?.. Правильно, не помните. Стыдно, Андреев. Автомат пристрелян «под яблочко». Надеюсь, вы не забыли, как выставлять прицельную планку? Теперь думайте. Дистанция – триста пятьдесят, боец. Что выставить надо?

– «Четыре» или «Постоянно».

– Правильно, Андреев. Так… Что видите? Спокойно. Это всего лишь ночной дождь, боец. Протрите глаза. Вдох-выдох. Дышите. Спокойно дышите носом, не сопите. Вдох-выдох, Андреев. Вдох-выдох. Ну? Полегче? То-то же. Теперь. Не делайте из себя надутый барабан. Так сердце в землю бьёт, прицел сбивает. Стрелять только на выдохе. Только на выдохе. Повторите.

– Т-т-толь-к-ко н-на в-выд-до-х-хе.

– Ещё раз.

– Толь-ко н-на в-выдохе.

– Отлично, боец. Вдох-выдох, вдох-выдох. Ну? Видите?

– В-вижу.

– Это кислород к глазам, боец. Дышать надо правильно. Паника убивает надёжнее китайца. Теперь забудьте всё, Андреев. Приклад к плечу – плотно, но не каменно. Почувствуйте, как железо врастает в вас. И дышите. Так. Молодец. Теперь лёгкий вдох. И плавный выдох. Понял, Павел? Ещё вдох. Плавно-плавно выдох. Бойцы, ни звука! Ты молодец, Павел Назарович. Делаешь ровную мушку по светящимся полоскам. И на третьем выдохе выравниваешь, успокаиваешься и стреляешь. Два-три патрона, как умеешь. Давай сам теперь…

«Д-ду-дуц!»

Рассерженный трассер обжёг висевшую в воздухе морось, оранжевой нитью прошил кромешную темноту сентябрьского ненастья и разбил тусклую стендовую лампочку. Пороховой дымок напитал волглый воздух. Дождь усилился и дробно стучал по капюшонам плащ-палаток. Взвод молчал.

– Разряжай!

Щёлкнул предохранитель, клацнул магазин.

– Товарищ лейтенант, мишень номер десять!.. – и сдавленно-ликующий голос Андреева осёкся.

2

– Вот что для тебя эта верность? Нет, ты скажи! Отвечай сейчас как на духу – что для тебя эта верность, лейтенант? Погодите, Зосечка, не подсказывайте, пусть это будет вашему мужу маленький экзамен – вот так просто взять и ответить. Это ж не экзамен по научному коммунизму, лейтенант, здесь все свои, все погранцы, у кого жёны есть, а кому и не повезло, так что же? Ну, придумай ответ на такой простой вопрос, ты же умный физик, так? – бывший самый молодой подполковник Дальневосточного погранокруга, а теперь самый старый младший лейтенант Санечка Козин фирменно-красиво «слетел с катушек».

Совершенно неожиданно застольно-необязательный трёп перешёл в разговор, натянувший нервы товарищей офицеров до предела. Во влажной духоте ресторана «Восток» бледные лица красиво пьяных спорщиков покрылись холодной испариной, однажды известной каждому честному самоубийце. Они стремительно трезвели, как и положено мужчинам, осознающим гибельность скоро произнесённой правды. Такая правда губит самую железобетонную репутацию с неумолимостью разрывной пули в черепе.

– Верность, говоришь, подполковник? – поджарый блондин Алёшка Филиппов в своём ленинградском чёрном костюме и белой водолазке «под Высоцкого» был в тот вечер чрезвычайно хорош собой. (Зося давно заметила длинные взгляды «королев “Востока”», сидевших за столиками в центре кабака, и тщательно бесила скучавших красавиц, положив рыжую голову на плечо мужа.) – Думаешь, раз подполковник, можно на фу-фу взять?! Не-е-ет, ты погоди, сядь! Я долго тебя слушал, подполковник Саша, теперь ты меня послушай.

Верность? Верность – какая? Которая?! Мы с тобой о «белоцерковниках» говорим, о мужчине и женщине, о семье или о Родине? Ты же, подполковник, спрашиваешь одно, а думаешь другое. С тобой только в преф играть. Не кипятись, подполковник, я отвечу тебе, – Алёшка сделал затяжку, прищурив тёмно-серые глаза, которые Зосе вдруг показались синими-синими. – «Белоцерковники» ведь тоже люди. Ещё как люди. Подневольные. Для нас, для офицеров-«любителей», для «пиджак»-лейтенантов (так ты говоришь? Так вы, кадровые, нас, штатских лейтёх между собой называете, да? Ну, подполковник, ну конечно)… О чём я? Так, стоп. Пэ-Эн-Ша, у младшего подполковника закончилось горючее.

Очеретня очень не хотел, чтобы его заметили, но пришлось шевелиться. Медленно и как-то очень плавно он взял принесённый графинчик и аккуратно разлил по семи стопкам. Крупнокалиберный Мыш нещадно курил и тщетно пытался соорудить на онемевшем лице ковбойский прищур, адресованный «восточным красавицам». Серов сидел по обыкновению как-то сбоку стола, нагло подсматривая и подслушивая. Юля Серова забыла опустить брови и во все глаза разглядывала хищно-вдохновенное лицо бывшего подполковника Козина.

– Отлично, Вася. Так вот, Саша, я так думаю, что «белоцерковники» – люди куда больше подневольные, чем мы, «любители». Мы, кто раньше, кто позже, по домам разъедемся, если, конечно, нас по нашей же воле не заарканят куда-нибудь подальше, – Алёшка бросил взгляд на Очеретню. – А они вовсе не хотели сюда ехать. Но что они другое умеют делать? Знаю, что они офицеры, знаю, что присяга, а ведь люди они. С семьями и детьми. Обросли хозяйством каким-никаким. Мне тебе объяснять, что такое из Белой Церкви рвануть сюда, к чертям собачьим? Жёны – их жёны растолкуют. Согласен? А тут ещё каждый день перестрелки через Амур по два магазина на бойца. Боевыми. Так? И что, посреди «мира во всём мире» голову подставлять? Для нас, двухгодичников, это приключение, а для кадровых – это лямка. Знаю, у тебя другая психология, подполковник, но что же ты к людям своей меркой примеряешься?!

– Добренький ты, лейтенант, – Санечка медленно разгладил чуть дрожавшими ладонями скатерть по краю стола. – Значит, присяга побоку, своя шкура ближе к телу – так? Тут, видите ли, стреляют. Так? Что же ты, физик, так не думаешь? Рванёшь отсюда, когда начнётся? А что? Приключение ведь. Так? Нет, ты подумай, неделя до приказа, а тут – «гремя бронёй, сверкая блеском стали», но только с другой стороны – оттуда? А если день после приказа? Как ты будешь?

– Подполковник, ты полегче. Неделя или час до приказа – ещё не запас. Через день? День спустя я уже дома буду: Хабаровск – Иркутск – Ленинград – влёгкую. И буду думать… Нет, подполковник, не так. Не думать! Буду знать, Саша, что ты опять идёшь на китайскую сторону. Потому что это ты дедушку Мао до изжоги довёл, не я. Так я говорю, Володя? (Крупнокалиберный Мыш уронил голову в знак согласия). Это твоя профессия, подполковник. А моя профессия другая. И присягу я не нарушаю. И не нарушу. Да, чёрт! Козин, чёрт нас всех подери!

– Не надо, – Зося взяла с блюда бутерброд с красной икрой и протянула мужу.

– Что – «не надо»? Что – «не надо»?! – Алёша вскинулся. – Не буду. Не хочу я икру, Жози. Что значит – «не надо»?

– Не надо чёрта, – улыбнулась Зося. – Чёрта – не надо.

– А, – Алёша подумал, потянулся вилкой и зацепил кусок расслабленно дрожавшего заливного, положил на тарелку. – Да. Чёрта нам не надо. Чёрт. О чём я?

– О присяге, – отчётливо подсказал Серов.

– Да, о присяге. О верности. О вере. Что есть вера, подполковник, ты это хотел от меня услышать? Я думаю, что любая верность, любая вера – это деятельная любовь, подполковник. Понимаешь? Любовь, выраженная в действии. Даже в будущем, потенциальном. Понимаешь?

– Выраженная в потенциальном действии?

– Да, Юля. Да. Как потенциальная энергия. Она не осуществлена, но накоплена. Обусловлена состоянием системы человеческой души. Как энергия термодинамической системы. Человек обусловлен, обуславливает, обуславливается клятвой, словом своим. Присягой, если угодно. Дав присягу… Чёрт, я начинаю говорить красивые банальности, Шура!

Завёл ты меня до невозможности! Что есть вера без накопленного, пусть будущего действия – действия души? Если приходит час – когда надо, когда «добровольцы – шаг вперёд» – так? Когда Христос – мог он сказать: «Извините, ха-ха, шутка получилась со всем этим пророчеством, мне как-то не хочется на крестные муки»? Мог? Мог. Сказал? Нет. Каждому такой выбор делать. Мне тебе объяснять, что такое «коммунисты, вперёд»?

– «Партия – это единый ураган голосов, спрессованных, тихих и тонких». – Зося чётким шёпотом уронила ступеньки слов в накуренный, бархатный воздух.

– Да. Когда нельзя по-другому. Это есть осознанная предопределённость. Когда человек сам себя ставит в такие условия, когда он уже не может по-другому, даже если смалодушничает и начнёт заднего давать. Так, подполковник? Ты же сам себя постоянно ставишь в такие условия, чтобы заднего не дать, если что? Так, Саша? Ну, что сверкаешь глазами, брови хмуришь? Ты тоже уязвимый, из таких же мяса, костей и нервов.

– Из нервов, да, – младший лейтенант Санечка опрокинул в себя рюмку, как живую воду. – Из нервов. Умный у вас муж, Зося. Только вот что я тебе скажу, лейтенант. Нет, ты не обижайся, тут все свои, всё поймут и понимают уже сейчас, что я говорю и скажу. Так ведь, ребята? (Мыш ещё раз согласно уронил голову, кое-как поднял её, уронил ещё раз, потом всё-таки подпёр щеку кулаком и принялся разглядывать ноги какой-то девушки за соседним столиком, не обращая внимания на её зверевшего спутника.) Ну… Так вот, лейтенант. Ты эти все свои – наши – наши, извини, конечно, наши слова – говоришь очень правильно. Только вот есть одна такая штука.

– Какая? – взволнованный голос Юли разморозил паузу в затянувшихся льдом глазах младшего подполковника.

– Какая? – Санечка словно впервые увидел Юлю, посмотрел на неё глазами разбуженного ребёнка. – Ах ты, девочка… Извини, лейтенант, – он как бы между прочим бросил словесный медяк подслушивавшему Серову. – Понимаете, Юля, штука эта простая. Смерть. Не потенциальная. Не обещанная, обусловленная, спрятанная в будущем действии. – так, лейтенант, ты говоришь? Нет, а самая простая и ощутимая. Которая некрасивая и очень плохо пахнет. Что, старик, думаешь, мы тогда просто так спьяну рванули к нашим приятелям-хунвейбинам?

– Нет, – Алёшка выпрямился, сжал губы и смотрел на Козина как-то очень тёмно.

Зося подняла голову с плеча мужа.

– Ребята, – она осторожно погладила нагретое дрожавшее плечо. – Ребята, какие же вы хорошие.

Вдруг одна из соседок, весь вечер грациозно-приглашающе струившая фигуру, не выдержала и подошла к пограничникам, безошибочно угадав военных в штатском. Киношным жестом провинциальной сердцеедки она держала сигаретку двумя пальцами.

– Господа офицеры, – слащаво промяукала она, подчеркнуто не замечая Юлю и Зосю. И медленно, мягко наклонилась к широкоплечему, смуглому Очеретне. – Угостите даму огоньком, защитник Родины.

Очеретня слегка вздрогнул, как породистый конь, почуявший волю, мгновенно «срисовал» вопрошавшую, взял со стола коробок, зажёг спичку и ответил не менее утончённо:

– Сударыня, я буду счастлив. (Сударыня закурила сигаретку и заструилась ещё более томно, снова обдав Васю душистой волной разогрето-томящегося женского тепла. Вася, неделю назад проводивший беременную жену на Дикий Запад, очень понял простого римского парня Муция Сцеволу.) Буду крайне вам признателен, красавица, если вы окажете любезность и снова присоединитесь к вашим спутницам, явно успевшим по вам соскучиться.

– Чё? – сердцеедка сбилась с темпа, не ожидая таких изысканных словесных кружев. – Чево?

– Девушка, – столично-морозный взгляд Зоси скользнул по наглому декольте нахалки. – Наш друг вежливо просит вас покинуть нашу компанию.

– А-а-а. Да и пожалуйста! – дама перестала извиваться, фыркнула и строевым аллюром прошествовала обратно, плюхнулась на ойкнувший стул и что-то стала горячо рассказывать подружкам.

Те возмущённо зашипели, оценивающе разглядывая Зосю и Юлю.

– Коза, – несмело проговорила Юля.

Ей очень захотелось… Ну, как это сказать-то, если она даже думать боялась – боялась узнать о себе больше, чем судьбой предначертано? Любая женщина отлично чувствует момент, когда рядом с ней оказывается её Мужчина. Тот, за которым пойдёт она на край света. Сталь на висках и в глазах разжалованного самого молодого подполковника заставляла её впервые в жизни кусать губы, сжимать бёдра и слушать, как тикают часы на его чрезвычайно загорелой руке. Наклониться и поцеловать эту руку…

Но младший лейтенант Санечка Козин не услышал и не заметил ничего. Он спокойно дождался, пока местная гурия усядется за свой столик, и небрежно бросил слова, словно с козырной зашёл:

– Нет? Так что же смерть? Где твоя потенциальная, деятельная любовь? В чём она? В движении к смерти? Так, лейтенант?!

– Так, подполковник, – Алёшка сходу поднял ставки. – Иногда приходится умирать, когда больше всего любишь. Мне тебе это объяснить? Или сам поймёшь? Думаешь, один ты знаешь про смерть и любовь, подполковник Саша?!

– Погоди, лейтенант. По-твоему, получается, что любая верность предполагает смерть? Что же, смерть есть доказательство верности? Гарантия?

Окончательное свидетельство? Получается, что порядочные вымрут, а приспособленцы останутся.

– Не передёргивай, подполковник. Что ты занимаешься софистикой? Крайние условия ставишь. Смерть – это слишком легко. Обычное и простое крайнее условие, как в высшей математике. До смерти ещё дожить надо. Понимаешь? Жизнь посложнее смерти будет. Выжить и дожить – понимаешь?

– Лейтенант!

– Подполковник!

– Всё задачки решаешь? А такую решишь? Решишься? – Козин с лёгкостью карманника положил перед Алёшкой «макара». – Видишь, как близко? Ну? Девять миллиметров и семь радуг за плечом. Так, лейтенант? Вот тебе граничное условие, так? Ты, Филиппов, можешь всю жизнь жить, выживать, приспосабливаться, а я выживать не хочу. Вот оно – граничное условие, вот она, верность! Нет! Погоди, Володька! – он резко сбросил руку очнувшегося Крупнокалиберного Мыша. – Что не так?! Да что ты меня за руку хватаешь?! Отставить, лейтенант!

– Саша! Алёшка! Вася, да держи его, видишь, он не в себе!

Алёшка протянул руку, взял пистолет, взвесил в руке, выщелкнул магазин и положил на стол.

– Возьми ствол, подполковник. Завтра верну магазин.

– Вернёшь? Ты вернёшь. Ты обеспечишь. Ты всё можешь достать, вернуть и обеспечить. Так? «Кусками» командовать – дело такое.

– Подполковник!

– Лейтенант!

– Ребята! Эй, ребята! Бросьте! – преферансист Вася сразу просёк, чем может закончиться разговор. – Прекращайте! Полночь! – он увидел кривые улыбки и прищуренные глаза Филиппова и Козина и быстро произнёс: – Тост! Товарищ подполковник! Тост за именинницу!

Младший лейтенант, разжалованный подполковник Санечка Козин ещё две секунды смотрел в серо-синие глаза Алёшки, потом резко-одномоментно обмяк, вспотел, заморгал, задышал часто. Огляделся, увидел напружинившихся друзей, предусмотрительно опустевшие столики рядом, Леонида Францевича, стоявшего у входа в зал ресторана, лабухов, вцепившихся в инструменты, и очень по-детски заулыбался:

– Ребята!.. Ребята мои дорогие… Вы это…

Зося откинулась на спинку стула, курила и как-то странно-спокойно разглядывала вставшего Санечку. Он был всего на пять лет старше её. Так похож на давно и надёжно забытого – её – Игоря. Как Игорь. Но ещё лучше. Не такой высокий, как Алёшка, скорее среднего роста, но очень какой-то ловкий. Сильный, резко породистый, доверчивый, наивный, так рано поседевший мальчишка. Молчун – всегда было ясно, что молчит он слишком о многом. Вдруг она увидела неуловимо знакомую женщину, очень ласково и тихо гладившую голову подполковника.

Зосе стало страшно – не каждого так любит и ласкает Смерть.

– Я вас люблю, подполковник, – Зося закашлялась. Горло свело судорогой. – Саша, вы – настоящий. Держитесь, Саша. Жизнь только начинается. Давайте тост, я выпью с вами.

– Господи, Зосечка! Простите дурака. Что-то устал я.

– Подполковник, это не тост. Это в пользу бедных. Давайте, подполковник, скажите от души.

Зося встала и наклонила голову, ожидая.

Младший-лейтенант-подполковник Козин замер и закрыл глаза.

3

Не будем мешать Санечке Козину собираться с мыслями.

Оставим на секунду лучший ресторан Биробиджана, что в гостинице «Восток» по адресу Шолом-Алейхема, дом 1.

Выйдем на свежий воздух, если, конечно, такую клейко-душную субстанцию можно назвать воздухом. Хотя… Я совсем забыл. Полночь, ну конечно же, полночь. Душный ветер разогнал испарения болотистой равнины, сдул туман со спин мохнатых сопок, зашелестел в кустарниках и кочкарнике, похожих на вихрастые головы мальчишек, пригладил макушки деревьев и заскрипел настежь открытыми форточками и створками распахнутых окон. Тёплая, очень тёплая ночь, слишком тёплая для сентября.

Закурим? Нет? Я тоже бросил. Неважно… Такая ночь, когда мучительно хочется влюбиться, напиться до бесчувствия или застрелиться. Всё, что есть в душе тёмного, прищуривается и ухмыляется. С детства в себе это чувствуешь. Когда впервые замечаешь коленки Насти Гавриловой. Или случайно находишь забытый отцом томик Куприна, который сразу раскрывается на «Гранатовом браслете». Читаешь оглушённо, пьяно, головокружительно, сердцем нащупывая ту грань, с которой обрываются души. И бессонными часами целуешь руки купринским женщинам. А потом, уже под утро, просыпаешься от непонятного, тягуче-знойного сна. Лежишь весь в поту и слушаешь, как сердце выташнивает кровь ядовитых сновидений, в которых маму целовал.

Или…

Впрочем, это всё лирика, вряд ли нужная просвещённому читателю, привыкшему читать лучшие образцы переводной литературы и явно лучше меня разбирающемуся в творчестве Юнга и Фрейда. К разговору, подслушанному нами в ресторане, явно необходимо сделать парочку разъяснений.

Разъяснение первое. Младший лейтенант Санечка Козин

Если не считать его отца, «сталинского сокола», втыкавшего любимцев рейхсканцлера в пыльные пригорки Гранады, как окурки в переполненную пепельницу, подполковник Александр Ростиславович Козицын был, вне всякого сомнения, одной из чувствительнейших заноз в задах высшего политического руководства Большой страны.

Как и пропавший без вести отец, он с детства блестяще говорил по-испански и по-немецки. Поэтому ещё в девятом классе в неописуемой наглости своей Санечка продавал иностранным гостям Фестиваля молодёжи и студентов права сфотографироваться у Царь-пушки и Царь-колокола. Редкие друзья семьи, случайно выжившие ленинские звездочёты, всматривались в расположение рубиновых звёзд над зубчатыми башнями и пророчили Санечке громкую судьбу – и не зоны Мончегорска, и не пахнувшие красным деревом и кожей кабинеты Центрального комитета, а что-то совершенно непостижимое.

Но отъявленный стиляга постоянно играл по своим правилам. К совершеннолетию он умудрился довести до «интересного положения» дочку лица столь заслуженного и выдающегося, что за головы схватились и синхронно поседели директор и парторг школы.

Расправа была мгновенной.

Санечке сделали предложение, от которого он не смог отказаться. После года службы сержантом в погранвойсках Козицын прошёл курсы младших лейтенантов в родной Москве – и двадцать пять лет пьянства и отупения в дальних гарнизонах были ему гарантированы.

Но всё случилось по-другому – он исчез.

Вообще.

Ни письма, ни весточки.

Вернее, немного не так. Сначала Эльза Казимировна Козицына получала два письма в неделю – нечётные на испанском, чётные на безупречном немецком, – в которых Санечка очень подробно писал дорогой мамочке о горах, ущельях и прочих красотах Азии. Через полгода его почерк испортился, письма стали сухие, какие-то неталантливые, что ли. Эльза Казимировна наизусть заучивала куцые строчки, в которых с болью обнаруживала совершенно нелепые ошибки. Потом писем стало совсем мало. Несколько открыток – с 8 Марта, с Новым годом, с днём рождения. Ещё была пара каких-то совершенно безликих телеграмм. И тишина.

Прошёл год.

Несчастная мама Эльза все глаза проплакала, обращалась «куда надо», но до Сани так и не дозвонилась.

Жестокосердый глупец…

Внучка старого большевика Людочка Захарова, потеряв последнюю надежду дождаться Санечки, чуть не наложила на себя руки, но была очень вовремя и благополучно выдана замуж. Очень перспективно мысливший внешторговец прозорливо женился на Людочке с двухлетним ребёнком. Солидный мужчина обеспечил молоденькой супруге достойное семейное счастье, а себе – полную приятных излишеств карьеру. Ну а сама Людмила Иосифовна, нимало не сомневавшаяся в расчётливом благородстве супруга, всю жизнь брезгливо украшала его чело изощрённо-ветвистыми рогами.

Ещё через пару лет о Санечке вспоминали лишь изредка – как о комете-предвестнице, скоропостижно и роскошно засиявшей на небосводе, но исчезнувшей тихо и безвременно в глубокой, бесконечно холодной темноте.

Но звездочёты не ошиблись.

Раздражённо дочитывая глупый донос военного советника Крючкова, пытавшегося оправдать бездарную корректировку гаубичного огня в районе Байя-де-Кочинос, генерал Захаров, всемогущий первый заместитель самого Андропова, обратил внимание на совершенно не относившееся к делу описание встречи заместителя командира кубинских ВВС и симпатичного молодого человека. Подробно описывая антураж бывшего притона американских империалистов и явно гомосексуальные наклонности лучшего авиатора Острова Свободы, Крючков однозначно указал на ценность полученной им лично информации. Однако советник не предполагал, что за информацию он раскопал.

К счастью, никто никогда так и не услышал, как может орать по закрытой связи великий и ужасный генерал Захаров:

– Миша! Миша, родной! Ты понимаешь, что ты натворил?!

– Совершенно так, товарищ генерал, понимаю, – с бесподобной невозмутимостью ответствовал не менее великий и ужасный Маркус Вольф, генерал-полковник государственной безопасности Германской Демократической Республики. – Это отец и сын. Это правильно.

– Миша! Мишенька, ты не понимаешь! Я же Ростислава знаю как тебя! Лучше знаю, с голопузов!! Зря он, что ли, «Хьюстон» потопил? А теперь, после встречи с сыном. Миша! Головой отвечаешь!

– Твой меч, моя голова с плеч? – раздалось из трубки довольное хихиканье.

Захаров помолчал. Потом вздохнул:

– Маркус, ты заварил кашу.

– Я и выхлебать, – генерал Вольф, когда хотел, шутил шутки с бесподобным швабским акцентом. – Совершенно так. Все будет хорошо, Коля.

Николай Степанович положил трубку. Постепенно сердце успокоилось. Он ещё довольно долго оставался в кабинете, без особого удовольствия цедил подаренный Фиделем ром и задумчиво улыбался…

Через год после того, как передовицы «Правды» и грязных рупоров империалистической пропаганды в унисон протрубили о победоносном окончании Карибского кризиса, в Иманский отряд Дальневосточного округа Пограничных войск КГБ СССР прибыл к месту службы слишком молодой и чрезвычайно смуглый майор Александр Козин. За три года майор последовательно довёл до нескольких нервных припадков «особняка» Синенко, начштаба Павлинова и самого начотряда полковника Аристарха Леонидова. Неугомонный юнец гонял погранцов, как сидоровых коз, на стрельбище требовал совершенно невероятной меткости, рисовал схемы строительства систем круговой обороны на заставах, а в ответ на справедливые замечания старших офицеров что-то шипел по-испански. Короче, высовывался. Леонидов пытался узнать, откуда ему такое горе, но обнаружил лишь сплошной туман. Друзья в столице шепнули, что мальчишка был протеже самого Зырянова. Леонидов посоветовался с Павлиновым, и они решили наплевать на Москву и загнать Козина в самый глухой угол – в Киргу, где не то что медведи – даже староверы не живут, или ещё куда, но тут воодушевлённые подстрекательской пропагандой китайцы решили немного повоевать за исконные земли.

Пригодились и козинские схемы укрепрайонов, и его планы боевых стрельб. Так майор мог запросто стать слишком молодым подполковником. Хитроумный Синенко надоумил Леонидова сплавить неугомонного замбоя от греха подальше – на Дикий Запад, в столицы, в академии, к чертям собачьим, ради Господа Бога, уже хоть куда-нибудь!

Но судьба распорядилась по-своему. На Козина действительно пришли бумаги о присвоении очередного звания. А через два месяца, в несчастном мартовском бою на льду Уссури, выбираясь из подбитого китайцами Т-62, Аристарх Леонидов получил пулю в сердце. Совершенно секретный танк оказался в нескольких десятках метров от ликовавших китайцев. Хуже всего было то, что сразу после боя подполковник Козин исчез из расположения части и появился лишь под утро. Со всей сладострастной мстительностью соответствующее донесение было тут же направлено куда надо.

В наши дни ещё остались отставники, помнившие, как горделиво и, конечно же, совершенно тайно шептались в армии о сокрушительных последствиях первого применения реактивных «Градов» по китайским позициям. Мало кто, лишь на какой-нибудь умопомрачительной пьянке, может сболтнуть, что на тот момент секретные установки залпового огня нанесли удары на двадцать километров вглубь китайской территории лишь в результате бунта командиров армейских частей. Наслушавшись по закрытым частотам приказов, криков, хрипов и матерных проклятий израненных пограничников, державших десятком изрешечённых БТРов полноценное вторжение регулярных полков китайской армии, армейские комдивы со стыда и позора готовы были срывать погоны. Ну и… «До Бога высоко, до царя далеко». Армейцы наплевали на трусливо молчавшую Москву и «жахнули». По-русски, от души, со всем тщательным остервенением, да так, что даже ночью на китайской стороне виднелись обширные пожары и доносились мощные взрывы горевших складов.

Но совершенно никто не знал, что случилось после того, как в Москву доложили, что китайцам удалось снять с подбитого танка совершенно секретные приборы горизонтальной и вертикальной стабилизации ствола. Москва визжала, отцы-командиры в душе посылали генштабистов куда подальше и как-то оправдывались. В конце концов по танку ударили тяжёлыми минометами, разбили лёд и утопили в Уссури.

С глаз долой – из сердца вон, дело сделано – концы в воду и так далее.

Через три дня на позиции даманской мясорубки опять прилетел Николай Степанович, вынул душу из всех невиновных и непричастных, после чего, ко всеобщему изумлению, тихо и печально приказал Козину сопровождать. Знавшие крутой характер «Деда», огнём, мечом и лисьей хитростью усмирившего Западную Украину, побелевшие свидетели ожидали чего угодно. Думали, что лично пристрелит дезертира. Или прикажет застрелиться.

Захаров вместе с Козиным исползал закопчённые снежные берега Даманского, осмотрел место боя, потом забрался в гущу несгоревших камышей и зашипел, как голодный камышовый кот:

– Товарищ подполковник, я понимаю – бой. Я понимаю. Понимаю всё. Но на каком основании ты, мальчишка… Молчать, Козицын! – взревел генерал-полковник, багровея и опять переходя на шёпот. – На каком основании ты, щенок, одиннадцать километров гнался за китайцами по их территории?! Тебе что было приказано? Служить и носу не показывать!! А ты?! Ты с ума сошёл?! Как – «откуда знаю»?!! У меня везде уши! Даже там, – генерал-полковник махнул рукой в сторону молчавшего китайского берега. – Даже там – глаза и уши. Ма-алчать! Да ляд с ней, с железякой! Левши ещё придумают! Ты понимаешь, что там сейчас маоисты поют? Зачем ты расхерачил штаб полка?!! Ты знаешь, что после твоих художеств они расстреляли роту охраны за трусость?!

– Николай Степанович, товарищ генерал-полковник, – Санечка Козицын, «подполковник Козин», лежал рядом с Захаровым и был бледнее серого снега. – Я не мог допустить, чтобы они вот так, внаглую… Поймите же!

– Так… Подполковник Козицын, приказ. Младшим лейтенантом. На самую глухую заставу. Пойдёшь как дезертир и трус. Повтори приказ!

– Есть – младшим лейтенантом. Есть – на глухую заставу, – просипел Санечка.

Захаров минуту изучал мертвенное лицо полуседого мальчишки:

– Ну?

Александр Ростиславович помолчал, потом, словно падая в могилу, одними губами молвил:

– Есть – как дезертир и трус.

– Так надо, Саша. Жди ровно один год… Я тебя позову. У меня есть на тебя планы, сынок.

Вот так «самый старший младший лейтенант» Санечка Козин стал заместителем командира заставы «Дежнёво». Служил бывший подполковник ровно, вёл себя бесцветно, сдружился и с кадровыми офицерами, и с «пиджаками». Пил в меру, то есть не падал. Как говорится, «тянул лямку». Единственное, чем он изумлял штабных проверяющих, – так это идеальным порядком в собачьих вольерах, где кобели носили странные клички Филипп, Хуан, Карлос, почему-то Джонни и Бобби, а любимая сука заставы называлась вообще по-оперному – Норма Джин.

Разъяснение второе. «Белоцерковники»

С этим странным словом всё и просто, и сложно.

Старик, ты же прекрасно понимаешь, что ни тайных сект, ни просто (или сложно) верующих в элитных войсках КГБ СССР быть не могло. Разве что тайно или по любви… Но это отдельная история, возможная только в краю казаков, староверов, правоверных иудеев, каторжников и пограничников – я потом расскажу, только напомни мне.

Так вот, «белоцерковниками» в Манёвренной группе называли довольно странное племя офицеров, переведённых из Белой Церкви на самый Дальний Восток служить верой и правдой Партии и Социалистическому Отечеству. На этом вся простота заканчивается.

В начале повествования я уже говорил о душевных и телесных страданиях «особняка» Лелюшенко и о кругах семейного ада, которые прошёл милейший Олег Несторович. Ровно те же семейные бури и страсти разыгрались ещё в одиннадцати семействах – Ковпаков, Загребельных, Тимощуков, Семёновых, Тер-Погосянов – всех уже не помню.

Если бы офицеров перевели сюда в лейтенантском юном возрасте, вряд ли их прелестные половины хотя бы слово сказали – «с милым рай и в шалаше, если милый – атташе». Все девчонки знают, что нет ничего ярче звёздочек на погонах и сияющих глаз влюблённого лейтенанта. Но ничто так не разрушает форпосты мужского характера, как осадные тараны разъярённой сорокадвухлетней майорши, за три года до мужниной подполковничьей пенсии вынужденной решать уйму проблем – срываться с места, ехать чёрт знает куда, непонятно почему, а ещё дети – опять менять школу, поступать в институты, больная мама, выпивающий отец опять спрятался на даче. Есть от чего схватиться за сердце и вцепиться в мужа.

Шутки шутками, но прибывшие в Манёвренную группу капитаны и майоры лютыми волками смотрели на болотистые равнины и сопки Биробиджана.

Вроде бы их и не так много было – «белоцерковников». Хотя. Если посчитать – помпотех, его зам, связист, «особняк», кинолог, зам по оружейке, ещё несколько мужиков – ого, получалось не меньше четверти. Достаточно, чтобы замбой Гурьев и особенно подполковник Чернышёв не были в восторге. Одна надежда была, что, если что… Вернее, если не дай бог что… Что вот тогда мужики снова станут майорами.

Но всё равно душа была не на месте.

А тут ещё понагнали гражданских двухгодичников – «пиджак»-лейтенантов. И солдатики-новобранцы-двухгодичники были уже не те, что шли на три года. Что творилось в казармах у армейцев. Это был вообще бардак и тихий ужас. Лучше не задумываться о таком, а заниматься работой. Ежедневно, ежечасно, ежеминутно…

Ну, ладно, старик, покурили-подышали свежим воздухом, пора нам потихоньку назад, к ребятам. Слышишь, Жана Татляна включили? «С друзьями ты не бродил по широким проспектам, значит, ты не видал лучший город Земли». Явно наши москвичи гуляют. Ну, пошли-пошли. Они нас всё равно не видят. Зато мы увидим всё – Алёшка и Жози, твистуя, показывают ленинградский класс. «Окунись на Тверской в шум зелёных аллей. Хотя бы раз посмотри, как танцуют девчата на ладонях больших голубых площадей»…

Шикарно, старик. Ну, докуривай, пошли-пошли.

4

– И?

– Что – «и»?!

– А они что сказали?

– Мои-то? Мои… – Алёшка Филиппов вкусно-медленно закурил очередную сигарету и посмотрел в зал, где в центре раскочегарившейся местной публики раздолбайски-столичным стилем твистовали Зося с Серовым и Юля с Очеретней. – Мои, Саша, просто не поверили. Обступили их и спрашивают: «Вы чё, пацаны, так и служите?» А потом мне: «Товарищ лейтенант, да как же так? Это же они сзади нас идти должны, подпирать, если что, а чем там подпирать-то?» Вот я и думаю: чем и кем нас будут подпирать наши доблестные армейские части? А я смотрел на этих троих, которые из Варваровки за свиньёй приехали, смотрел и вот просто не понимал. Они избитые, зашуганные, какие-то потерянные. После учебки толком ничего не умеют, хотя их гонять должны были. Их блатота долбит по ночам, в наряды заставляют за себя ходить. Мальчишки эти хмурые от недосыпу, на моих поваров смотрели, а сами какие-то… – Филиппов пощёлкал пальцами, подбирая слово. – Понимаешь, подполковник, им ведь и оружие давать нельзя, они же там постреляют друг друга. Я другое не понимаю: офицеры-то где?

– Офицеры?.. – младший лейтенант Козин улыбнулся, только ямочки заиграли. – Отвечу, пока красивые девушки не слышат. В пизде. Ты это хотел услышать?! Наши «белоцерковники» по сравнению с ними просто Суворовы, Чапаи и Жуковы. Этим «свинопасам» из Красной армии насрать на всё и на всех, лишь бы их хата была с краю. Это же народ такой – всегда был, есть и будет всегда и везде, понимаешь? «Моя хата с краю, ничего не знаю». Зачем упираться? Зачем чего-то хотеть? Ещё будешь? – Козин подлил рюмку, взглянул на Алёшку вопросительно. Тот замотал головой. – Ну, как хочешь. Понимаешь. Слово там, присяга, потенциальная, как ты говоришь: энергия души, накопленные обязательства – им похеру. Оклад жалования, пьянка и пенсион в сорок пять. Всё. «Куски», «кочкари» – тебе было бы стыдно, а им всё равно. Как ментам, которые себя ментами называют, – слышал о таком новом слове? Ну да, милиция наша. Не та, которая «Ко мне, Мухтар!», а которая рожу поперёк шире жопы отращивает. Такие тоже есть. Не так?

Не понимаешь? Ну, лейтенант, ты же физик. Ферштейн? Должен сообразить. Это и есть та твоя инерция. Только не инерция массы, лейтенант, а инерция, как сказала бы умная девушка Юля, – Козин оглянулся, посмотрел на голые ноги Серовой, между прочим, твистующей весьма недурно, – инерция социума. Которую хрен преодолеешь без могучего, страшного, лейтенант, очень иногда страшного пинка. Думаешь, у наших дедов-отцов того же не было? Таких же – тех, кто всегда за спинами? Думаешь, «за веру, царя и Отечество!» или «за Родину, за Сталина! Добровольцы! Коммунисты вперед!» – всегда было? Сейчас, как же. Всегда и везде были, есть и будут приспособленцы и холуи. – Козин зло засмеялся и продолжил чётким, свистящим презрением шёпотом. – Всегда, в любом обществе есть эта масса – её и отбросами-то назвать нельзя. Просто – масса. Они хотят жрать, срать и баб своих и чужих трахать. Надо – в партию вступят, в профсоюз все взносы заплатят, где надо – схитрят, где надо – заложат, пролезут, приспособятся. Думаешь, в армии что-то другое?! Не бойсь, лейтенант, «скорость стука быстрее скорости звука» – слыхал о таком законе, физик? – Козин размеренно постучал по столу, потом по пустому графинчику. – А? Нравится? Что, физик, разве не так?

– Так, – Алёшка выдохнул дым носом, две струи ударились в стол и разошлись клубами. Алёшка почему-то подумал о газовых струях реактивного двигателя. «Интересно, какой импульс?» – У нас, в КБ, тоже есть такие. Не очень много, но есть.

– Ну, лейтенант-идеалист, и где же твоя потенциальная энергия, где оно – будущее, обусловленное любовью действие? Опять в женскую рифму?

– Нет. Есть, – Алёшка чуть пристукнул кулаком по столешнице. – Есть. Не может не быть. Я по-другому тебе скажу, раз уж разговор пошёл физическими примерами. Смотри. Мы с тобой имеем некий объект. Чёрный ящик. Что и как внутри, мы не знаем.

Но мы можем понять, как он движется – сам – во внешней к нему среде, – это раз. Мы можем оказать на него воздействие – и понять, как изменится его движение. Мы можем его поставить в какие-то однозначные, идеальные условия – и тоже посмотреть. Это три. И потом подумать – обдумать, рассчитать эти изменения. Разве с людьми не так? Душа, не душа, нет души или есть она – просто – не на слова, слова тоже важны, спору нет, а на человеческие дела посмотреть. И понять. Ну, подполковник, не так разве?

Вот тебе и выход – уже ты, в твоей власти – твоя власть себя или твоих солдат поставить в условия, тобой да старшими заданные. И смотреть, как они действуют. Души увидишь, если надо будет. Или стукача – тоже в специальные условия, там-то он и покажет себя. Во всей красе, блядь.

– Лейтенант Алёша, ты полегче кулаком стучи.

– Извини, – Алёшка сам не заметил, что каждую фразу он сопровождал тихими ударами по столу. – Разговор такой, Саша.

– Выпьешь?

– Да. Давай. Стоп, хорош. Ты другое мне скажи, подполковник, я всё понимаю: инерция, апатия, лень человеческая никак не вписывается в планы. Ты другое мне скажи: на хера столько портить? Опять армию перепахивают. Везде не пойми что.

– Объяснить? – Козин рассмотрел ходившую ходуном попу Юленьки Серовой и почему-то развеселился, аж потянулся с хрустом. – Ты сам-то понимаешь, лейтенант, что творится? Думаешь, партия и правительство сошли с ума и нагнали шпану в армию? На фоне миллиона с лишним сокращения? Ты считать умеешь? Формально сокращение. А если уменьшить срок службы, да призвать таких, как ты, гражданских, да всех прогнать через войска – получается, что за одно и то же время переподготавливается чуть ли не вдвое больше народу. Молодых мужиков ускоренно учат воевать – вот как это называется.

– Погоди. Ты хочешь сказать, что…

– Ты сам это подумал.

– Погоди, но если что, как же с этими-то – воевать?

– Со «свинарями»?

– Да.

– Просто. По проверенным рецептам военного времени. Не нами придуманными. Слышал такое слово «децимация»?

– Деци… Что? Что-то римское?

– Децимация, Алёша. Децимация, лейтенант, это проверенный римский приём приведения в чувство легиона, убежавшего с поля боя или просто недостаточно качественно исполнившего задумки верховного командования. Некоторые умники думают, что это такой незатейливый способ казнить каждого десятого. Но так поступали только варвары. Нет, Алёша, римляне были не дурнее нас с тобой. Они радикально усовершенствовали этот чрезвычайно эффективный воспитательный приём. Легион разбивался на десятки. Сечёшь мысль, лейтенант?

– Да. Давай, к чему клонишь?

– Погоди, Алёша, ты про свои чёрные ящики, я тебе про искусство убивать. Слушай. Или… Про искусство умирать. Хм. Да, лейтенант, искусство убивать есть часть искусства умирать. Каждый день… – Козин опустил голову.

Он был пьян до полной искренности. Но без потери самоконтроля – грёбаного контроля, будь он проклят! Сколько можно вот так – жить, жить, жить – куда, зачем, где та, что прижмёт, прижмётся, поцелует, скажет: «Саша, Сашенька, мой Сашенька»?! Он вспомнил глаза отца в Гаване: «Сынок… Сыночек… Сыночек, одно слово, как мама?» И руки отца – бело-розово-кофейная кожа на руках два раза горевшего лётчика.

– Саша…

Козин вскинулся:

– Что?! Ты, лейтенант Филиппов? Что нужно?! Стоп. Мы говорили. Сейчас, – Козин провёл ладонью по онемевшему лицу. – Сейчас. Так… Лейтенант… А-а-а, Алёшка. Мы с тобой говорили… Сейчас. А-а-а. Римляне. Ну… Так вот, каждая десятка должна была бросить жребий. Кому выпал жребий – того оставшиеся девять казнили.

– Погоди. Стоп. А если ошибка?

– Ошибка?

– Ну, если получится, что жребий падал на того, кто бился в бою, ну, не на того, кто бежал. Они же знали, кто бежал, кто бился. Знали же, не то что сотники, или центурионы, или как их там называли?

– А-а-а, лейтенант Алёша, так в том и дело, что оставшиеся становились счастливчиками. Ну, вот побежали они, представляешь? Вот. Смотри, даже если они были трусами, должны были казнить храбреца. Сечёшь? Что смотришь, лейтенант, не хлопай на меня глазами. Не шутка. Так было. В воспитательных целях. Ах-ха-ха-ха. Смешно. Но не бойся, нет таких у нас законов – казнить. Но вот трусов и дезертиров… Как Сталин – это я тебе по секрету говорю, – Стали-и-ин нужен. И, уверяю тебя, лейтёха, ты не обижайся, что я так, я люблю тебя. Вот. Так вот, «если завтра война, если завтра в поход», армия, кадровая армия – она совсем другой становится. На то у нас есть политотдел. Ну… И все остальные, – Козин захохотал и похлопал Алёшку по плечу. – Держи пять, лейтенант. Хорош киснуть. Ты – зануда, Филиппов. У тебя такая жена, а ты тут сидишь, нудишь, нудишь, нудишь. Идеалист ты, лейтенант. Ладно, пошли танцевать!

Вон, глянь, справа какие девочки скучают.

5

Но только Филиппов и Козин встали, всё так же пристально-узнавающе смотря друг другу в глаза, как музыка затихла. По ушам ударило звяканье посуды, топот ног, скрип отодвигаемых стульев и повышенный гул голосов. Впрочем, как всегда бывает, публика быстро затихала, возвращаясь к столикам. Многие пошли покурить на улицу, незаметно поправляя прилипшие к спинам найлоновые рубашки и платья.

– Эй, вы куда? – Зося поправляла растрёпанную чёлку и смешно дула себе на нос, оттопыривая нижнюю губу. – П-ф-ф! Стойте, тут Толя такие вещи говорит! Ну, Толь, расскажи! Ребята, представляете, он говорит, что телефоны будут без проводов!

– Погоди, а как? – Алёшка сразу вцепился. – Что ты говоришь, Клерк? Каждому по радиостанции, что ли? Представляешь, какая мешанина в эфире и мощность нужна для носимого передатчика? Ну, что скажешь?

– Нет, не так. Не совсем так. Ты ведь знаешь наши коды? Ну, «“Волга”, дайте “Оку”», «“Ока”, дайте “Днепр”», «“Днепр”, дайте…» – и так далее, – Серов говорил очень чётко, уверенно, продуманно, словно подчёркивал каждое слово остро оточенным карандашом. – Ну, мы ещё так тёще твоей в Киев звонили на прошлой неделе.

– Ну.

– «Ну». Гну. Смотри. Не нужно же было тянуть провод отсюда до Киева? Прошли по коммутаторам. Коммутаторы связали отдельные участки в одну линию.

– Это понятно. Ты хочешь сказать, что ты разобьёшь радиосигнал между отдельными ретрансляторами, как в телевидении? Но между городами и так есть линии АТС. А ты хочешь их дублировать?

– Да нет же! – Толя завёлся, оседлав любимого конька. – Смотри, я о другом говорю. Смотри, ты ретрансляторы можешь расположить по сетке, накрыть целый район страны. Тогда маломощный сигнал будет передаваться между узлами с усилителями – и получится коммутация в пределах этой сетки. Я думаю, что это будущее. Точно будущее. Представляешь, у каждого будет свой телефон. Представляете, ребята?!

– Ну, вот ещё один идеалист, – засмеялся Козин. – Мечтатель. Ребят, вы что тут, все – мечтатели?

– Стоп! Нет! Клерк, ты подумай, сколько же это мачт нужно! – Алёшка прищурился. – Смотри, ну, какое расстояние между мачтами должно быть? У нас на БТРах какие стоят станции? Весят они сколько? Ты такую бандуру на тачке возить собрался? А если расстояние будет километр-два, это же сколько передатчиков надо нанизать на один разговор?

– Ха! Да в том-то и дело, что дальние разговоры тоже можно сделать по радиосигналу. Только не соединять тысячу передатчиков, если ты хочешь из Ленинграда тёще в Киев позвонить, а нужно только дозвониться до ближайшего большого узла в Ленинграде. А оттуда – по антенне космической связи на спутник – а он уже передаст сигнал в Киев.

– Вот чудак! А чем ты это всё поднимешь? Толька, сколько все твои релейные станции весят? Все эти номеронабиратели, все эти коммутаторы. Ты прикинь, сколько такой спутник весить должен! Как десять паровозов!

– Сам ты десять паровозов! – насупился Толя. – Говорю вам, фомы вы неверующие, что так будет. Потому что такие задачи будут решать вычислительные машины. Люди научатся их делать! Филиппов, у вас в КБ есть вычислительная машина?

– Конечно. Все расчёты на ней. Иначе никак. Но это целый зал.

– А раньше был целый дом. Вот увидишь, такие вычислители будут с чемодан. А это совсем другое.

– А перфокарты? – Зося вставила свои пять копеек. – Ты видел машину для набивания? Каждый раз перенабирать-перенабивать? А спутник – если что с ним случится, то что? Как менять ему команды внутри?

– Ну, ребята, что вы на меня накинулись? Может, магнитная лента, может, вон, Алёшка будет запускать своих космонавтов, будут на орбиту как трамвайные кондукторы летать, подлетать-стыковаться к спутникам, менять катушки с задачами для вычислителя. Или вообще, все команды будут с Земли по радио. Тоже дело.

– Всё равно это очень сложно. Не представляю. Нет, технически всё возможно. Но сколько это стоит?

– Вот же ты, Филиппов, зануда! – поджал губы Серов. – Ну, говорю же тебе, не всё ты можешь посчитать исходя из существующих технологий. Ты вперёд посмотри, ну же! Поменяются… Нет! Мы поменяем технологии. Придумаем. И сделаем. Вот… – он махнул рукой и быстро стал есть оливье, оставшийся на тарелке.

– Пэ-Эн-Ша, – Козин поднял рюмку. – Скажи, Вася-Василёк, а ты чем будешь заниматься, когда назад вернёшься? Опять к гимнасткам? Ну. Не красней. Не к гимнасткам. Дай угадаю. К волейболисткам. Так? Вот чему ты их будешь учить в своём физкультурном институте?

– Я?.. – Очеретня как-то неожиданно для самого себя засмущался. – Я хочу мышцы изучить. Понять, как сделать человека сильнее. Ты знаешь, что человек, обычный, нормальный человек может развить, если включит все мышцы сразу, может рвануть усилие две тонны?

– Да ну? – засомневался Козин, внимательно разглядывая Юлю. – И Юля?

Юля нежно зарозовелась и для безопасности стала смотреть на уши жующего Тольки. «Господи, как он смотрит!» Её сердце тарахтело по булыжникам самого неуместного желания.

– И Юля. Ну, может, не две, а тонну девятьсот точно.

– Вот ты, Васька, даёшь. Ты представляешь, какая нагрузка на суставы, хрящи, сухожилия? Да человек в бифштекс сам себя сломает!

– Алёшка, не я даю. Природа, наша мать, нам дала. Только придумано не нами, что и ты, и я, и Юленька, и Зося – все мы включаем, ну, процента три – пять мускульных волокон. Представляешь? Если КМС или мастер спорта, то пять процентов. Путем пыток над собой, ежедневной каторгой тренировок можно догнать эту цифру до семи. Это уже чемпионы мира. Бывают уникумы, которые включают процентов десять. Они, понимаешь ты, ничем не отличаются от нас с тобой, нет никакой горы мускул. Про них говорят, что они нечеловечески сильные люди. Ну, как Поддубный, например. Помнишь, такой борец был? Ну, фильм все смотрели.

– Я помню. И ещё у меня папа такой, – Зося пальчиком кружила по краю фужера. – Это же несложно.

– Что несложно?

– Толя, несложно, если знаешь как. Папа ж на одной руке пятьдесят раз подтягивался. Знаешь, как он плавает, мой папа? Из воды себя выбрасывает, спина сухая, когда плывёт. Он левой рукой мешок соли поднимал. Сейчас устал, уже возраст же ж.

– А ещё такое может по наследству передаваться, – Вася внимательно следил за пальчиком. – Может, точно вам говорю, ребята.

– Передалось, Вася-Василёк.

– Что? Ты что?!

Зося поджала губы, посмотрела на ребят, потом как-то странно прищурила глаза.

– Алёша, – попросила, – дай мне, пожалуйста, вон ту салфетку. Да. И бутылку. Да, эту.

Она взяла пустую водочную бутылку, плотно обмотала ресторанной салфеткой. Аккуратно взяла правой рукой.

– Смотришь, Вася-Василёк?

– Да.

– Ну, смотри. Юля, прикрой меня.

– Погоди, мне не видно! – Серов встал со стула рядом с Юлей. – Ты что творишь?

– Не мешай, Толя.

Зося выпрямила руку. Донышко бутылки замерло над скатертью. Зося чуть улыбнулась. Тонкие пальцы медленно белели. Её улыбка стала шире.

Крак! Бутылка лопнула и рассыпалась. «Розочка» подпрыгнула и свалилась в пустую салатную тарелку. Немая сцена. Наконец Козин очнулся, взял бутылочное горлышко в руки. Покрутил. Положил на стол:

– Ничего себе.

– Так о чём ты там говорил, Вася-Василёк? – Зося всё так же кружила пальчиком по нежно гудевшему фужеру.

Но Вася Очеретня ничего не ответил. Он молча налил себе водки. Выпил как воду. Потом сел на место и вцепился в волосы, не отрывая глаз от Зосиных рук:

– Зося… Зосечка! И ты молчала?!

– Вась, а что ж говорить-то? О чём говорить? Ну, есть такое. Но это же не моя заслуга же. Это папа-мама. Мало ли в ком что есть от родителей наших?.. От бабушек и дедов, от прадедов наших. Это же в каждом, если поискать хорошо. Поискать да не потерять. А вот что мы сами можем… Вот вопрос. Понимаешь? Понимаете, ребята? Не что надето, что едим, а как думаем, что делаем. Ребята! Я выпить хочу. Весь вечер не пила, а тут выпью. Муж, водку не буду, налей мне вина! Васька, не буди Володьку, пусть спит, я тихонько скажу.

Ребята! Огромное вам спасибо, что вы все сегодня такие замечательные. Знаете, я так хочу… Я так хочу увидеть, что будет. Будет с нами со всеми. Смотрите! – она плавно, как на танцах, взмахнула рукой, будто экран повесила в воздухе. – Младший подполковник Саша. Саша, знаешь… А ты ведь здесь не останешься. «И ведь, главное, знаю отлично я, как они произносятся», – пропела Зося, чуть хрипя «под Высоцкого». – «Но что-то весьма неприличное…» – Чёрт, забыла! А! «На язык ко мне просится». Неважно!.. Не будешь ты, подполковник, одну звёздочку маленькую носить. Другая судьба тебя ждёт. Не с этими хуйвен! Да хуй с ними! С хуйвенбинами-хунвейбинами, мать их! А где-то в другом месте. Не знаю как, но… Может, и года не пройдёт.

Козин изумлённо смотрел на Зосю. А она продолжила:

– Толя. Ну, что? Что, Толенька?.. Сними очки, Толя, у тебя такие красивые глаза. Да. Толя, ты будешь министром. Не меньше. Ну, может, заместителем министра. И сделаешь свою связь на всю страну. А мы с Алёшкой… Да, муж? Мы с Алёшкой для тебя же спутники запустим! Знаешь, какие большие? Ого, самые большие и лучшие!

Юленька, родная! Ну, ты сама знаешь, я тебе уже пожелала. Не перебивай же, Вася! Это наш женский секрет. Должны же у нас быть наши, женские секреты, даже если мы вас так любим, родных наших мужчин! Вася, вот ты неугомонный! Вася!

Так. Сейчас. Вася. Вася, ты будешь заведующим кафедры! И воспитаешь кучу олимпийских чемпионов! У тебя все твои чемпионы будут прыгать выше и бегать быстрее всех. Точно! Я же это вижу. И еще, знаете, я хочу выпить за наших родителей. За тех, кто дал нам жизнь, кто Родину защитил!

– Погоди секунду! Стоп! Стой, Зося, погоди!

– Что, подполковник Саша?

– Зося, а ты? Ты – как же? Ты про себя не сказала! Про «вместе с Алёшей» мы слышали. А ты – ты – как?

– Ты слишком внимательный. Не зря подполковник, хоть и младший лейтенант. Быть тебе полковником. Я?.. – она замолчала, глядя куда-то в ночь за окном.

Алёшке вдруг показалось, что Зося с кем-то переговаривается глазами. Он даже оглянулся. За окном никого не было.

Ночь. Свет фонарей.

Зося чуть подмигнула той самой женщине за стеклом. Смерть помахала рукой в ответ, улыбнулась ласково.

– Я. Я буду стихи писать. Буду с любимым Алёшей работать вместе. И мы придумаем удивительные штуки, да, Алёшка? Хороший у меня день рождения, ребята! Какие же вы замечательные, как я рада вас видеть! Ну, давайте, за родителей наших!

Крупнокалиберный Мыш мирно спал на составленных стульях в углу, видел самый лучший сон в жизни и улыбался.

С просветлёнными лицами пограничники и жёны их любимые встали.

Зазвенели чарки и фужеры.

Зазвенели сердца песней из детства…

Пошли, старик.

Не будем им мешать.

Глава 4

Повышение потенции в полевых условиях

1

– Ну! Говорю! Тебе! Сейчас возьму её! Вот ведь! Скачет, зараза! Чаркин, гони! Гони ровнее, родной! – Крупнокалиберный Мыш, Вовочка Мышкин, комвзвода станковых пулеметов, стоял в командирском люке летевшего по кочкам бронетранспортёра и выцеливал белое пятнышко скачущей впереди косули. – Говорю тебе, Алёшка, возьмём! Давай, Чаркин, давай! Чуть левее! Ну! Гони!

Алёшка Филиппов упёрся задом в край левого люка и приготовился снять косулю из верного АКС. Стальной мастодонт подминал под себя жухлый кочкарник, перемалывал его восемью колесами-лапами, клочьями отбрасывал назад и с рёвом прыгал вперёд.

Лейтенантам было по двадцать четыре года. Они были веселы, упруги, полупьяны. Рассветная охота – самое мужское дело. «Встала младая из мрака с перстами пурпурными Эос». Встретим красотку и мы – нельзя, чтобы женщина ждала.

Представь, старик…

Упившийся последним тёплым муссоном поздний сентябрь 1969 года. Небесная красавица только раскрыла сонные глазки, но ещё не сбросила облачное покрывало, расшитое золотыми драконами. До розово-сизых сопок на китайском горизонте – болотистая равнина, заросшая густым кочкарником. Пряди утреннего тумана запутались меж высоких кочек жёсткой травы.

По этой непроходимой равнине могли пробраться только звери или пограничники. Даже отчаянные зэки, обычно прорывавшиеся к Амуру, потом вплавь через великую реку – Бог не выдаст, китаец не съест, – они не шли по кочкарнику. Мало того что прыгать по кочкам нужно километров пятнадцать, а где и двадцать – хотя испокон веков, если решал бежать русский мужик, то ничто его не останавливало, но там, на Диком Западе, дело другое – а здесь очень уж кочки шатались после дождей. Идти меж кочек? Завязнуть по самые… ну, вам по пояс будет, в грязюке вываляться свиньёй – это полбеды.

Беда была в том, что лютые погранцы всю равнину забросали «путанкой» – тончайшими, невидимыми в бритвенно-острой осоке петлями тонкой нержавеющей проволоки. Такое не мог выдержать ни упорный китаец, ни беглец, вверивший Господу Богу грешную душу. Упадёт меж кочек – захлестнётся, вопьётся в руку, в ногу стальная паутина – повезёт, если с собой хорошей стали нож. А если выронить? А если без ножа, только ствол? Зубы не помогут. Пожалуйста, могилка готова. Только семь безучастно сияющих небесных сфер над грешником, хрипло воющим в липкой, тухлой жиже.

А сколько зверья запутывалось…

Несчётно.

Жалко было красивых косуль, конечно, но лучше зверей жалеть, чем несчётных китайцев пустить на свою сторону.

Кстати, старик, к слову о беглой породе…

Есть у меня знакомый душегуб.

Назовём его… Да пусть будет Паша. Мне он зла не сделал, наоборот, мужик крепко неглупый и слесарь рукастый. В нашем ЖЭКе колдует в подвале. Рослый, крепкий, поджарый. То состояние возраста и души, которое в русском языке называется «матёрый». Смуглый, чёрная борода с сединой. Глаза голубые. Очень дамочки из нашего дома румянятся при виде слесаря Паши.

Потекла у меня как-то паровая батарея на кухне. Был у меня газовый ключ, но что-то никак я не смог приладиться. Делать нечего, позвал я Пашу. Тот пришёл, попробовал своим разводным ключом, хмыкнул, что-то не понравилось ему, пошёл за какой-то сумкой. Вернулся, достал из сумки переточенную железку, приспособил, одним усилием подтянул. «Ловко, – похвалил его. – Лихо получилось. Сам выточил? Молодец». А он, как всякий подвальный Левша, обрадовался доброму слову, полез в сумку и на широченной ладони показал три финки с наборными, цветного плексигласа ручками. «Вот, – сказал слесарь Паша, – приспособа – это ерунда, во, глянь, чё могу».

Из рук настоящего умельца ножи надо брать с уважением. Вот и я так – подержал, посмотрел, бритвенно заточенную сталь попробовал на волос. Ни к чему придраться было решительно невозможно – лёгкие, изящные, убойные штучки. Баланс, обушок, желобок по лезвию, пижонская полировка – всё честь по чести. Мечта для тех, кто знает, как такой игрушечкой человека суметь. «Да уж, – говорю, – дело. Хорошая работа. Толковая». Паша пришёл в особенно хорошее расположение духа, заулыбался – борода, как у кузнеца, с подпалинами седины, зубы белые, крупные. Оглянулся, посмотрел, как я живу, что делаю. А я как раз велосипед перебирал на кухне. «Катаешься?» – спросил меня. «Да. Гоняю. Вчера сотню километров крутанул», – хвастанулся я. Не без этого, да. «Ну?» – «Точно». – «Долго гнал?» – «Часов пять по большому кругу через Тригорск». – «А-а-а. Ну, на велосипеде – это курорт, – хмыкнул слесарь Паша. – А вот ножками, да по снегу по пояс, да полсуток, да семьдесят километров, да чтобы вохра угорела…» – «И?» Посмотрел он на меня как-то неопределённо, опять заулыбался, из-под чёрных бровищ по-волчьи блеснул глазами: «Ушёл же». Собрался он и пошёл опять к себе в подвал – слесарить свои железки-игрушечки.

Вот…

Понимаешь, старик, бывает у мужиков такой возраст, такое состояние души, когда уже по большому счету ничего сложного нет, только взять и сделать. И такие признания просто так не говорятся – и на вшивость проверка, да и спокойная, уверенная, звериная дерзость: «Опять уйду. Захочу и уйду. Не взять меня». Даже чтобы опять почувствовать в себе ту силу – волка, который от овчарок по пояс в снегу может уйти.

Вот именно таких матёрых умельцев, которые «вохру угорали», тоже ловили пограничники.

Не только с китайцами перестреливались.

Впрочем, для этого дела патронов было вдоволь. На нашем берегу Амура, в местах удобных спусков к воде, весь кустарник был хорошенько посечён пулями. Кустам-то было всё равно, они только гуще росли. А если в тело впивалась излётная пуля? Были случаи, что подстреливали китайцы и дозорных, и собак. Собачек было особенно жалко – им-то за что? Люди человечьими страстями меряются, а собакам? Жизнь такая. Что делить?

Землю? Воду? Небо?..

Ну и наши, конечно, стреляли по китайскому берегу. Попадали? Не знаю, честно, не знаю… Кто ж их там, в Китае, запрашивал, если ежедневно по берегам Амура шли перестрелки? Их берег тоже посекли. Как-то Алёшка подсчитал расход цинков по заставам – сложившейся дневной нормой было два магазина боевых на дозорного. Шестьдесят возможностей убить. Может, и попадали. Хотя, конечно, старались мимо стрелять. Кто ж походя такой грех на душу хотел взять?

Вот так и была устроена жизнь осенью 1969 года по обоим берегам великого Амура – перестрелки, нервы, чёрт знает что. Но таких побоищ, что случилось на Даманском, к счастью, пока не было. То ли уже конец беде, то ли ещё не настало главное – о том ни нашим, ни китайским пограничникам не было ведомо.

Впрочем, хватит серьёзничать. Вернёмся к нашим охотникам. Крупнокалиберный Мыш уже готов послать короткую очередь.

Хотя.

Сначала есть толк рассказать, как Манёвренная группа оказалась на долгожданных учениях в Кирге.

2

– Товарищи офицеры! Есть предложение курить по ходу работы, без перекуров! – подполковник Чернышёв привычным приветствием взбодрил отцов-командиров Манёвренной группы, прибывших на утреннее совещание.

Алёшка Филиппов немедленно выдохнул дым, будто держал в себе. Нещадно закурили и все остальные, явно намереваясь как можно быстрее подвесить русский топор или дамоклов меч, кому уж как повезёт. Только было подполковник открыл рот, чтобы дать слово начштаба майору Марчуку, как Толька Серов вскочил с места, раздувая щёки:

– Товарищ подполковник, разрешите обратиться!

– Лейтенант?! Что-то непременно срочное? – Чернышёв прищурил глаза. – Обращайтесь, товарищ лейтенант.

Присутствовавшие скромно потупились. Очередная коррида лейтенанта, чересчур ретиво горевшего на работе, и подполковника, видавшего всё, вся и во всех видах, началась, как всегда, неожиданно.

– Товарищ подполковник! В несчётно какой раз обращаю ваше внимание, что снабженцы отряда опять урезали заявку на комплектующие, совершенно необходимые для бесперебойной работы передвижных постов связи! Вместо минимально положенных по нормативам четырёх комплектов ЗИПа они выделили только два! Следуя этой логике, отряд в очередной раз игнорирует требования к надёжности связи с Манёвренной группой и между подразделениями Эм-Гэ в условиях предстоящего выезда на учебный полигон! Кроме того, по результатам плановой проверки техники были выявлены следующие сбои, которые требуют немедленного предупредительного ремонта, – и, воодушевлённый всеобщим оглушённым молчанием, лейтенант залился соловьём, поглядывая в длиннющий список вожделенных радиоприбамбасов, в который никто из товарищей офицеров по большому счёту никогда не вникал и вообще не стремился разобраться в этом радиотехническом шаманстве.

Отточенное в приёмных и кабинетах Министерства связи, ораторское искусство Серова ошеломляло сразу, безоговорочно и сокрушительно, подобно «Тучам» – всеми любимой пятидесятиградусной водке для работников Севера. Трудовой порыв Тольки на самом деле был всем понятен – кроме обычно-излишней пунктуальности и въедливости, Серов очень переживал, когда надо было оставлять ревниво любимую Юленьку и ехать на полигон в Киргу, на передвижные КПП, в тайгу или ещё куда-нибудь в привычные дальневосточные дебри.

…Пока товарищ лейтенант сверлил головы товарищей офицеров совершенно чудовищными аббревиатурами, цифрами и терминами, Василий Сергеевич Чернышёв недвижно накапливал статические заряды раздражения в точности с любимыми сердцу пылкого лейтенанта законами электростатики. Подполковник терпел, чего терпеть не мог совершенно. Кроме того, он хотел закончить рутинное совещание как можно быстрее, чтобы предаться тайной нежной страсти – безраздельно, всецело и без остатка, короче, всей душой.

Любимый сын своей мамы, к сорока двум годам подполковник вёл довольно сдержанную холостяцкую жизнь, нимало не беспокоясь по поводу охотничьих планов, настроений и переживаний лучших биробиджанских невест, истомившихся в собственном соку. Чернышёв был хорош собой, плотен телом, но не одышлив, не грузен, а именно что налит мужской силой. Седые волосы, подстриженные на несколько старомодный манер «под полубокс», молодили его самым приятным опытному женскому сердцу образом.

Чернышёва тщетно зазывали в лучшие партийно-хозяйственные дома Биробиджана. Дамский бомонд единогласно постановил, что «таки Вася совершенно скрытен, сердце Васеньки разбито, однако – боже ж ты мой! – надежду терять нельзя, поэтому нашей Амалии Соломоновне совершенно ни к чему отчаиваться, надо лишь ещё чуть-чуть таки постараться. (И стараться предлагалось не только Амалии Соломоновне, но и Екатерине Владимировне, Полине Викентьевне, Фаине Абрамовне – биробиджанский список соперничавших претенденток – старых дев, томившихся вдов и бойких разведёнок – был парадоксален и кучеряв.)

Но шли годы, а наш орёл никак не попадался в искусно расставленные сети. Маргарита Семёновна Шнеерзон, заведующая аптекой на улице Шолом-Алейхема, с отчаянья даже предположила, что у подполковника проблемы с мужским здоровьем: «Сонечка, таки говорю ж совершенно по благородному секрету – не может мужчина жить и вообще никак, да и чтобы!» Однако Софья Иосифовна Левандовская, заведовавшая заводским профилакторием, как ни хотелось ей поддержать эту сплетню, вынуждена была поправить коллегу: «Ох, Марго, что ты врёшь, мне Валька (Валентина Марковна Шац, всеведущая заведующая почтовым отделением Фибролита) говорила, что ему приходят открытки – пачками. На все праздники – и, представь себе, Марго, – женскими почерками!»

Она была права: подполковник ежегодно убывал в отпуск, непременно в Сочи, однако частенько возвращался из всесоюзной здравницы раньше срока волшебно загорелый, даже стройный и потерянно слонялся по части, напрочь игнорируя летевшие вслед ему запоздалые, красноречивые, иногда даже душераздирающие телеграммы и открытки.

Это было непостижимо и невыразимо печально.

Я уже рассказывал, что Василий Сергеевич дважды благополучно манкировал направлением в академию, прикрываясь самыми благовидными поводами. В то же время офицер он был требовательный, по новым вегетарианским временам даже чересчур жёсткий, как все лишившиеся отцов мальчишки 1928 года рождения, всю жизнь помнившие, что они опоздали на Большую войну.

Впрочем, как уже понятно, маленькая война его догнала и дышала из-за Амура.

Поэтому Василий Сергеевич, по-своему знавший о несчастных обстоятельствах боёв на Даманском, гонял «своих мальчишек» беспощадно, поклявшись себе, что по глупости никто из них не ляжет.

Подполковник рано приходил в штаб группы, уходил поздно. За день объезжал заставы, смотрел, как «чумазики»-механики налаживают движки БТРов, снимал пробу у кашеваров, проверял, как старшины гоняют молодёжь, захаживал в собачьи вольеры. Частенько прихватывал воскресенья, чтобы задержаться в расположении любимой части. Такое излишнее служебное рвение никак не шло под-полковничьим погонам – для карьериста слишком ответственно, для алкоголика слишком трудно, для дурака слишком толково, а для умного слишком скучно.

Но умница Василий Сергеевич не был ни карьеристом, ни алкоголиком, ни дураком.

В его сердце нежного романтика пылала всепоглощающая, тайная, роковая страсть. И эта страсть наконец взвилась в душе Чернышёва влюблённой гадюкой:

– Лейтенант Серов, – подполковник терпеть не мог, когда его перебивали в начале совещаний. Он даже раскашлялся с расстройства. Горло разболелось чрезвычайно. А попасть в цепкие лапы старлея Красного, медикуса всея Манёвренной, ему меньше всего хотелось. – Товарищ лейтенант! Я услышал – да-да, услышал вас! (Серов постарался сдержать торжество, только очками блеснул.) Ваша ответственная позиция в обеспечении бесперебойной работы вверенного вам оборудования хорошо известна. Поэтому приказываю. Писарь!

До безобразия хитрый писарь штаба сержант Андрей Денисенко придвинул поближе стопку бумаги и приготовился записывать. И чёрные крылья Немезиды взвились за широкими плечами подполковника; некоторым товарищам офицерам даже померещилось, что свет в штабе слегка сгустился и остыл.

– По возвращении с учений лейтенанту Серову (двоеточие): провести планово-предупредительную ревизию оборудования всех передвижных КПП, запятая, а также систем связи и охранных систем «Кристалл» и «С-100» линейных застав «Дежнёво», «Амурзет», «Знаменка». По результатам проверки составить отчёт с указанием очерёдности ремонта и замены оборудования, а также план мероприятий по дополнительному обучению личного состава постов связи… Лейтенант Серов!

Оглушённый Толя уже не торжествовал. Буря в стакане воды затихла сама собой. Серов оценил масштабы подполковничьей мести – «за что боролся, на то и напоролся» – для выполнения приказа надо было минимум месяца два гонять по захолустьям. Это было ужасно.

– Есть.

– Анатолий Иннокентьевич, – по-отечески заботливо прохрипел простуженный подполковник. – Вы уж постарайтесь. Товарищ майор, какие у нас рабочие моменты повестки дня совещания?

Начштаба майор Василий Федотович Марчук встал, покряхтывая, и начал доклад. Он был хороший дядька с приятно-пухленькой внешностью типичного завсклада – лысина во всю округлость черепа, чересчур большие и уморительно оттопыренные пушистые уши, тонкие очки, мягкие губы, щёчки, покатые плечи. Марчук был единственным другом вечного капитана Константина Константиновича Гурьева и большим приятелем Чернышёва. Новоприбывших лейтенантов и капитанов смешила манера «дяди Васи» бубнить и причмокивать на скучных совещаниях, раздражающая обстоятельность докладов и странная, чуть подпрыгивающая походка. Но только Гурьев и Чернышёв знали, что зануда Василий Федотович обладал редко встречающимся и потому крайне неприятным типом безусловной и совершенно негеройской смелости и что на его теле, педантично нашпигованном осколками немецкой мины, живого места нет.

…Алёшка Филиппов наизусть выучил, что будет бормотать дядя Вася, поэтому скоренько зачёркивал пункты, ещё с утра записанные в блокноте. Он перевернул страницу и замер. «Алёшка, а я тебя люблю!» И рожица с высунутым языком.

Жози.

Зосечка.

Знала, что он рано сорвётся, весточку с ночи оставила. Любимая-любимая. Приятно, чёрт побери. Даже больше. Такие секунды дорогого стоят. Вроде поцелуя на бегу. Алёшка почувствовал острый укус счастья.

Филиппов поднял глаза и… попался. Он понимал, что это несусветная глупость, но уже не мог оторвать глаз от больших ушей, обворожительно пушисто шевелившихся в такт «бу-бу-бу».

Десять месяцев назад Марчук растолковывал только прибывшему Алёшке, заворожённому движениями майорских локаторов: «Товарищ лейтенант, по штату вы занимаете должность старшего лейтенанта хозяйственного взвода при штабе Манёвренной группы. Вы хотя бы понимаете, что такое штаб? Штаб военной части, товарищ лейтенант, это нервы (аппарат высшей нервной деятельности), опорно-двигательный аппарат (хребет), органы чувств и аккумулятор деятельности военного подразделения. Особо это важно в мирное время; в боевых, скоротечного характера действиях роль штаба малосущественна. Но велика роль штаба как уровня управления оптимальностью действий на подсознании, диктуемых уставами, наставлениями и живыми, Алексей Анатольевич, приказами. У вас в подчинении будет три отделения: повара, сапожники, портные, отделение огневого обеспечения и так далее и тому подобное. В основном вы должны, товарищ лейтенант, обслуживать со своими бойцами нужды Манёвренной группы. А в Мангруппу, товарищ лейтенант, входят ещё три боевые заставы (по три взвода в каждой – по типу мотострелковой роты). Кроме того, взвод связи вашего, товарищ лейтенант, земляка. Вы из Москвы к нам прибыли? Так вот, взвод связи Анатолия Серова, ещё взвод крупнокалиберных пулеметов Владимира Мышкина, медицинская служба старшего лейтенанта Красного. Двести семьдесят три человека по штату, товарищ лейтенант. Всем нужна пища, и не раз в сутки, запомните это как «Отче наш». Также… Записывайте, Алексей Анатольевич, записывайте. Вот, возьмите блокнот. Да берите любой – на выбор. У вас всегда должен быть блокнот. Всегда. Ваша планшетка предназначена для блокнотов и карт, а не для бутербродов или «шкаликов», как некоторые думают. Так вот, солдаты должны быть обуты, одеты и «сыто-пьяны», а также иметь где и на чём спать, после бани переодеты в чистое бельё и, конечно, иметь из чего и чем стрелять, если случится в этом надобность. И эти все тридцать три удовольствия, как для солдат, так и для господ-товарищей офицеров, вы, товарищ лейтенант, будете обеспечивать по нормам снабжения. И не только. А ещё есть даты, поводы, визиты вышестоящего начальства и прочие непредвиденности».

Ну не зануда?..

– Так! Товарищи офицеры! – подполковник дождался, пока глаза загипнотизированных лейтенантов и капитанов окончательно остекленеют, и каркнул сорванным голосом: – Всем ясна задача? Довести задачу до каждого бойца. Чтобы спали с мечтой в обнимку! Проверю, – он провёл стальным взглядом по напряжённым лицам очнувшихся мужиков. – Совещание закончено… Константин Константинович, Василий Федотович!.. Задержитесь.

Гурьев и Марчук кивнули. Остальные встали и пошли подышать свежим воздухом, разминая очередные сигаретки.

Закрылась дверь.

Товарищ подполковник, трепеща от вожделения, уютно откинулся на спинку стула, сдвинул ненужные бумаги на край стола и посмотрел на майора и капитана, расположившихся напротив. Заулыбался до детских ямочек на чисто выбритых щеках. Выдвинул ящик стола, достал колоду карт, с хрустом её пролистал:

– Приступим, господа?

Если бы Маргарита Семёновна, Софья Иосифовна или Валентина Марковна знали…

Чернышёв был отчаянным преферансистом.

3

Это только штатским кажется, что движение боевой части начинают рысьеглазые разведчики и дозорные, потом гремит техника с бравым воинством, а уж тылы подтягиваются вместе со штабом. На самом деле БТРы ещё окутываются чадом, прогревая мощные моторы, офицеры и старшины только озадачивают, то есть вводят в изумление просыпающихся на бегу бойцов, а уже далеко-далеко, впереди по дороге на полигон, на полном ходу, будто черти гонятся, мчится кухня.

Что-что, а уроки дядь Васи и Кость Костыча лейтенант Алексей Филиппов выучил наизусть.

Да и не просто заучил или выучил, а понял и принял всем сердцем. Кроме всей суеты по обеспечению пищеварения и прочей сознательной и бессознательной жизнедеятельности Манёвренной группы, приходилось учитывать и наличие приблудных товарищей офицеров – осенью на учебном пункте собирались новобранцы осеннего призыва со всего погранотряда – до тысячи человек. Если считать по одному офицеру на 35–40 бойцов и прочий штабной состав, то прокормить и обеспечить такую молодую орду, непрерывно гоняющую и гоняемую по полигону и вокруг оного…

Конечно, при желании можно было бы впасть в тоску и вымотать все нервы себе, приятелям и недругам, но молодые лейтенанты не страдали разливом желчи, следовательно, не были подвержены утончённо-изысканному сплину.

У каждого была своя страсть.

Толя Серов, в муках разлуки с ревниво и нежно любимой женой, заучил наизусть все позывные прямой связи и мог в любом состоянии – редко в трезвом или гораздо чаще в восторженно-возвышенном – связаться хоть с Марсом, хоть с Кремлём, чем пугал освобождённого комсомольского вожака Серёгу Вайнмана до инея меж лопаток. Но звонил исключительно в Биробиджан – Юленьке.

Вася Очеретня, конечно же, исключительно по долгу службы, оперативно обследовал расположение всех близлежащих к полигону сёл, посёлков и выселок – вплоть до наглухо забытых староверческих хуторов. И, к досаде своей, вынужден был признать, что прекрасный пол встречается в своей великолепной привлекательности даже в самых таёжных дебрях. О чём сболтнул Мышкину.

Между прочим. Не подумав. Умница такой.

Бросил утопающему кирпич.

Вовочка Мышкин… А что же Вовочка? Владимир Адольфович Мышкин, Крупнокалиберный Мыш, в отличие от Тольки Серова, рвавшегося как можно сильнее затянуть супружеские узы, стремился от этих верёвок, пут, узилищ и прочих крепёжно-брачных изделий избавиться. Только на время – Мыш не был дураком. Никогда. Но и погулять любил – всегда. Алёшку Филиппова несколько изумляла гусарская манера Мышкина произносить пышные тосты «за верность жёнам» вперемешку с подробнейшими рассказами о «тактико-технических характеристиках» своих многочисленных возлюбленных.

И вот одной бессонно-поздней ночью на полигоне, проведённой за «штабными» картами в 32 листа – да-да, «пиджак»-лейтенанты тоже резались в преферанс, подражая кадровым офицерам (а чем ещё заняться товарищам лейтенантам, кроме как гонять умаявшиеся новоотобранные организмы на садистски-непредсказуемо-регулярные ночные стрельбы и марш-броски?), – в голову Крупнокалиберного Мыша пришла блестящая идея.

– Мужики! – сказал Вовочка и встал, пошатываясь. – Мужики, так мы ноги протянем! Предлагаю завтра нанести визит в близлежащее государственное учреждение. Во всеоружии! – и подмигнул.

Очеретня поднял голову:

– А-а-атставить! Без оружия! На почту – без оружия!

– Пэ-Эн-Ша, что ревёшь медведем? Другое оружие. Чудо-оружие, – и Вовочка неприличным жестом обозначил, что за оружие он имел в виду.

– Мыш, ты это, если тебе так сильно хочется, давай сам, с оружием, без оружия – решай свои хотелки сам, – пробормотал бледно-пьяный Серов.

– Ах ты, Толенька! – всплеснул руками Мыш. – Ну что ты себя ломаешь, как монашек? Ты видел, какие там женщины? Самый сок! Ну же! Мужики! Да бросьте вы нюниться! Алексей, ну, скажи ему! Что он малину тут ломает?!

Голова Алёшки пыталась гудеть колоколом. Но свинцовые колокола не гудят. Не звенят и не позвякивают. «Шмяк!» – и всё. Больно. Мозги всмятку. А ещё весь день впереди. «Жози убьёт», – совесть было подняла голову, но тут же уснула каменно.

– Какую малину? Что ты морочишь голову, чудак?

– Говорю, айда к девочкам сгоняем-то! А сначала зарядимся. Вы мараловку хоть раз пробовали? Ну, парни, что вылупились-то? Мараловка – это вещь! Это такая вещь, ребята, что, говорю вам, на всю жизнь запомните! Всё, что вы знали о себе как о мужчинах, считай, что не знали! Отвечаю!

– Хватит заливать, Мыш, – справедливо возмутился Вася, никогда, ни секунды не сомневавшийся в своей потенции. – Всё тебе хрень гнать, женолюб!

Все на секунду замерли, оценивая изящество эпитета, нечаянно сорвавшегося с губ Очеретни. «Кто бы говорил!» – такая мысль должна была бы родиться в лейтенантских головах, но… решила не рождаться.

– Так! – Вовочка, в восторге от собственного предложения, взмахнул рукой с зажатым «шкаликом», задев отсыревший брезент прокуренной палатки. – Значит, так. Сейчас берём «семёрку» и добудем косулю. У них, у косуль, сейчас как раз самый гон. Толька, ты, как самый верный муж, заныкай пару «Туч» – и никому, слышишь, ни-ни! – даже если Кость Костыч за горло возьмёт. Васька, поедешь?

Но кандидат в члены партии благоразумно замотал головой.

– Алёшка! Тогда только ты! Ну, давай! Утро скоро, сгоняем по-быстрому. А ты своего Изгельдова потом припашешь – сделает такой шашлык-машлык для Деда! Ну же!

– Ладно. Давай.

Они вышли в ночь в облаке тёплого сигаретного дыма. Полог палатки упал, приглушая звон стопок. Лейтенанты постояли, привыкая к полупрозрачной темноте. Было новолуние. Пропитанная блеском ярких звёзд, холодная роса сияла на скатах палаток, траве, кустах, собиралась бриллиантами на хвое чёрных елей, серебрила спящие бронетранспортёры. На седой траве вокруг техники было хорошо видно тёмную полоску – там, где ходили невидимые часовые.

– Алёш, погоди, я Деду скажу. Может, Дед с нами поедет, – Вовочка сдвинул «фуру» чуть на правую бровь – с таким шиком фуражки носят только пограничники, – сделал полшага в ночь и исчез.

Никто так не умел красться в тайге, как охотничий сын Владимир Адольфович Мышкин. Поговаривали, что «мамочка Вовочке попочку пушсалом мазала, трудное детство: вместо кубиков – гильзы, вместо пелёнок – соболя». Действительно, Мышкин оружие и охоту любил чрезвычайно, до самозабвения. Стрелял столь искусно и «пульно-вздульный» взвод свой держал в такой сияющей чистоте, что получил вечную индульгенцию от самого Гурьева.

Алёшка почувствовал, что ему срочно нужно зайти за палатку. Нарушил торжественность ночи прозаическим журчанием. Стало полегче. Он застегнул ширинку, повернулся и напоролся на скептический взгляд подкравшегося Гурьева:

– Писаете, товарищ лейтенант?

Приветствие не по уставу, значит, и ответ не по уставу.

– Доброй ночи, товарищ капитан.

– Доброй, – Гурьев посмотрел вокруг, вдыхая ночь. – А если китаец? Вы же ни черта не слышите. Чему вы бойцов учить будете?

– Доброй ночи, товарищ капитан, – соткался из звёздного света Вовочка.

Гурьев не вздрогнул, лишь закаменел неуловимо, но за долю секунды заставил себя расслабиться.

– Доброй. Владимир Адольфович… Мне передали, вы меня ищете. Я вас тоже ищу. Лейтенант Мышкин, вам ответственное комсомольское поручение. У Марчука внучка родилась. Через три часа привезёте две косули. До построения.

– Есть! – прищёлкнул каблуками возрадовавшийся Мыш.

– Алексей Анатольевич, поедете с лейтенантом Мышкиным. Проследите, чтобы к обеду Изгельдов замариновал лучший шашлык в его жизни. Для маринада пусть возьмет «Токайское». Если начнёт упрямиться, пусть возьмет «Киндзмараули» из моего запаса. Скажете, я разрешил.

– Есть!

– Добро. Ни пуха, ни пера!

– К чёрту, товарищ капитан! – шёпотом гаркнули лейтенанты и устремились поднимать Чаркина.

4

– Чаркин, стоп! Алексей, бей! Я правого!

Бронетранспортер хрюкнул, проскользил по кочкам ещё пару метров на брюхе и встал.

Метрах в ста перед ними стремительно прыгали лёгкие косули.

«Ду-дуц! Ду-дуц!» – две короткие «двойки», две косули.

– Ага! А?! Видел?! – Мыш раскраснелся от удовольствия. – Ну, кашевар, ты тоже даёшь! Молоток! – наклонился и крикнул внутрь, ещё дрожа в охотничьем азарте. – Чаркин! Давай потихоньку вперёд. Вроде-то удачно. Болото дальше справа.

Приминая кочкарник брюхом и прокапывая широкие колеи восемью колесами, «семёрка» заурчала и слегка юзом подползла к пятачку, где в жухлой осоке лежала добыча.

– Так, Алёшка, держи АКМС, – Вовочка передал тёплый автомат Филиппову. – Чаркин, подай котелок, ветошь и мой нож. Расстели клеёнку внутри. Точно! Смотри, Алёшка, повезло-то, на сухом месте сняли-то. Вот мы молодцы!

Действительно, метрах в пятидесяти справа парила теплом невидимая в кочкарнике топь. Там можно было засесть намертво – даже восемь колёс чуда советской инженерной мысли не спасли бы. Чуть впереди было посуше – полоса кочкарника заканчивалась. Дальше, в полукилометре впереди, за бурой полоской кустарника, дышал Амур.

Вовочка спрыгнул в траву, раскрывая на ходу складной нож особой, охотничьей остроты.

– Сей-час-то мы её, сей-час ро-ди-му-ю! – он даже не замечал, как пел на ходу. Так испокон веков сердце добытчиков поёт. – Алёшка, поможешь?

Филиппов отдал автоматы Чаркину, копошившемуся внутри китовьего брюха БТРа, стукнул каблуками по стальной шкуре, спрыгнул вниз на чавкнувшую дернину. Носки начищенных хромовых сапог заблестели росным лаком. Лейтенанты подтащили первую косулю к боковому люку, пошли за второй.

– Ну, вот скажи, Филиппов, ну что твоя рыбалка-то? Сидишь себе, сидишь, комаров кормишь. А тут – видел? – скорость, глазомер, погоня, азарт какой! – алтаец Мышкин говорил нараспев, деревенским говором, словно бабушку Лукерью Аграфеновну вспомнил. – Выстрел! И всё! До-бы-ча. Классно же, старик? Ай, интеллигент, что-то задумался? Ну? Сейчас быстро шкуру снимем, всё чики-пуки будет! Эй, Филиппов, что задумался?

– Ничего. Утро славное. Сколько тут до Амура?

– А, сырость почуял, плавниковая душа? Сейчас освежуем, потом всё равно надо будет к реке сходить, руки помыть да Чаркину канистру набрать… Знаешь, неплохой-то парень этот Чаркин оказался. Я думал, он ни рыба ни мясо, из учебки-то – помнишь? – пришёл, два сцепления пожёг! Думал, в тоску вгоню его, а он-то, видишь, очухался. А поначалу какой был? У тебя такие есть?

– Есть, конечно. Хозвзвод – сплошь «профессора». Дети гор вперемешку с детьми степей. Самое оно. Ну и Среднерусской возвышенностью разбавленные. Разные. Вот Изгельдов, ясное дело, взрослый дядька. Джигит. Чуть что: «Зарэжу!» Но парень весёлый. Горячий. Да они все разные. Знаешь, у меня откровенных лодырей или уркаганов нет. Вон, парнишка у меня, Панкратьев, ну, тот, который собачник, знаешь? Да. Так он ДШК с закрытыми глазами научился перебирать, куда там РПК или АКСы. Маленький-маленький, а жилистый. Или Андреев. Ну никакой. Дохлый совсем. Руки из жопы выросли. Думал, его Изгельдов точно на шашлык пустит. А выучился стрелять – только держись. И ещё поёт.

– Поёт?

– Да. Голос феноменальный. Сирота. Тётка воспитывала. Тёткин хлеб не мамкин. Баловала, да, но и не пойми как. Некогда ей было. Вот и вырос дядечка. Вымахала каланча косорукая. Ещё один мечтатель. Отца бы ему.

– Ну. Сам знаешь, это нам повезло, что отцы выжили. Слушай. Ладно, давай оттащим козла и поговорим. Держи его за рога. Я за задние возьму. Чёрт, здоровый какой. Будет Марчуку шашлык, а нам мараловка. Ну, Алёшка, выпьешь мараловки – все почтарки твои!

– Ну что ты мелешь? Какие почтарки?

– Ай, семейная ты душа! А я… Там рыжая такая…

– Мыш! Ты опупел?!

– Сам ты опупел, физик! Да ей-то лет тридцать пять всего. Не уже, Алёшка, а всего. Но ты-то видел её? Огонь. Не на голове, а… Глазищи зелёные, забыть не могу. Нет, Алёшка, рвану к ней сегодня. Васи-то наши расслабятся, может, и Костыч подобрее будет. Погоди, я перехвачу. Мех скользит, отсырел.

– А что они тут на болоте делают?

– Косули-то? Так зверь железо чует лучше нашего. Примечай: справа – путанка, слева – путанка. Вон, видишь, край? Ну, трава зелёная. Там сыро совсем, там трава. А здесь – ты-то хоть понял, как мы проехали? Сейчас бы все колёса в проволоке были. Говорю же, Чаркин умница, весь зигзаг выучил. Тут к водопою дорога. Мы же проход оставили. Нас местные попросили. Староверы. Зато нет глаза зорче, чем у староверов-то. Видят то, что мы не увидим. Они испокон веков-то дальше нас видят, всё в душу да в небо смотрят. Вот. Они к Амуру ходят рыбки наловить. Тропинку видишь?

– Нет.

– И я не вижу. Почти. Вон, видишь, следы?

– Нет.

– Горожанин ты, Алёшка. Аккуратно ходят. Хитрые мужики.

– Как ты замечаешь? Не показал бы – ни за что не увидел бы.

– Э-э-э, Алёшка, походил бы ты, как я за батей, все следы научился бы примечать. Так, давай, закидывай его. Чаркин, давай, затаскивай. Стоп! Хорош. Оставь так. Головы снаружи. Да нет, не так! Головы вниз, чтобы кровь текла. Во-о-т. Чаркин, тащи сюда котелки. Сей-час, сей-час мы кро-вуш-ку ему спустим! Да поправь клеёнку ты! Отлично. Котелки мыл?! А это что? Давай чистые. Давай-давай, не жмоться! Быстро!

Мышкин ловко приладил котелки, полоснул ножиком по шеям косулей, и две струйки крови потекли в котелки, подставленные у борта машины.

– Класс. Ну, Филиппов, теперь минут пять есть. Покури. Я до ветру.

Утренняя заря прихорашивалась, яркой помадой подкрасила тучки, румянилась, ожидая восхода огненного властелина. Филиппов обошёл БТР, встал с восточной стороны, закурил, пыхнул дымом на заполошного комара, решившего напоследок насосаться кровушки, и всё смотрел вперёд, где спал Амур.

Он очень любил стрелять – стрелять метко. Пить – пил, но в меру, с ребятами. Ребята – лейтенанты-«любители» – классные подобрались, интересные. С такими не скучно, не стыдно, не глупо. Зосю любил всем сердцем, Зося его любила всей душой – куда по бабам бегать? Это Мышкины грызлись непонятно почему. Что-то не получалось у них. Куда там – душа… Семья чужая – вот где потёмки.

В его планшетке всегда лежала плоская жестяная коробка из-под монпансье, в которой была припасена катушка очень хорошей японской лески, коробок с мелкими крючками, грузилами, свёрток с перьями, несколько винных пробок, чтобы сделать поплавок для живца. Конфискованные у китайцев сети Филиппов хранил в ремонтном кунге ГАЗ-66, поэтому всякий выезд «на границу» завершался толковой ухой или роскошной жарёхой.

Северная Сувалда могла сколь угодно нежиться на июльском солнце, притворяться, что забыла Алёшку, гневаться, пенить волны, проливать слёзы затяжных дождей и замолкать под морозным панцирем. Но, очутившись на очень дальнем Дальнем Востоке, он немедленно изменил ей с Бирой. В первый же выход к Бире он научился ловить местных ленков, крупных сазанов и смешных сомиков. Сорную мелочь Филиппов просто не считал – восточная красавица щедро одаривала своего нового фаворита.

Почти каждый день в штабном рационе, да и на заставах, появлялась первоклассная рыба – да не просто так, а в изобилии. Если Изгельдов был спецом по мясу, то камчадал Корень – высокий, долговязый детина, словно из выворотней рубленный – был мастером рыбу солить, тушить, жарить, шкварить – пальчики оближешь. За рецептами Кореня фибролитовские хозяйки гонялись, друг другу в блокноты заветные переписывали.

– Ну, Алёшка, что глазами стреляешь? Сходим, сходим к Амуру, посмотришь на воду. Что глазами голубыми сияешь? – добряк Мышкин был в самом лучистом настроении, вытирая сполоснутые руки чистой ветошью. – Давай, быстро сейчас разделаем косуль, всяко руки отмыть от крови надо будет сходить… Ну, с богом! А ты, что же? Крови боишься, рыбак?

– Да нет, что ты. Просто с детства осталось – у нас куры были, родители держали с десяток. А тут однажды мама попросила двоюродного брательника куре голову отрубить. А брат, он в девятом классе был, знаешь какой у меня? Чума! Ну, зимой дело было. Погоди, я перехвачу. Здесь держать? Сейчас, вот. Подрезай. Ну вот, пошли мы все – четверо нас было. У сарая колоду взяли, топорик, брат средний, Жорка держит куру за лапы, а она с перепугу сраться стала. Я малой был, мне лет шесть было. Ну а Яктык Абрамыч…

– Кто?!

– Брата старшего в шутку прозвали Яктыком Абрамычем. Долгая история, расскажу как-нибудь. Ну, так он курице голову тяпнул, а Жорка с перепугу лапы отпустил. Она и полетела.

– Курица?

– Угу. Через сарай перелетела да вдоль всего огорода, к низине. Метров сорок – без головы. День яркий, мороз. И вдоль всего огорода – красный зигзаг. Мать увидела, чуть не прибила… Ну а я с той поры как-то не очень. Вроде и не боюсь крови, и не брезгую, но как-то предпочитаю без. Мне рыбачить нравится. Да и край у нас речной. Сувалда – край тысячи озёр. Финляндия бывшая.

– Понятно. Ну, у нас-то совсем другое. Алтай – это, брат… Так. Стоп. Требуху я здесь выброшу, пусть лисы какие поедят. А туши… Чаркин, ты старые простыни взял? Молодец. Оботри внутри, вроде крови нет, в простыни замотай, а мы сейчас сходим к реке, воды наберём, руки отмоем. Я из фляжки всю выплескал. Не хочу я болотной водой руки мыть. Давай, не усни только, боец. Если что, КПВТ-то под рукой. Да шучу я, что вылупился. А вот АКСы подай. Ага. Алёш, на, держи свой…

БТР – классная машина! Я бы расцеловал того, кто её придумал. Ты подумай, какой умница! Знаешь, а я ведь автодорожный-то окончил. Ну. У меня мечта – такую машину придумать, чтобы как наш БТР ходила, чтобы везде – и в колхоз, и на заимку, и чтобы везде-то проехать могла. Но не такая дура, как КрАЗ, а полегче, чтобы приятная была, для хозяйства, но чтобы проходимая и лёгкая. И лучше чтобы была, чем ЗИЛки. ЗИЛки – они какие-то непонятные. Не нравятся мне…

Ты только посмотри, туман-то какой над Амуром. А у нас таких огромных-то рек нет и в помине. Воды-то сколько, мама родная, море целое. И тихо-то так!

– А я люблю туман. Как молоко пьёшь. Я молоко очень уважаю.

– Нет, ты посмотри: десять метров – и всё, молоко. Ни хера не видать. Осторожно, не сверзься тут!

– Да смотрю я, смотрю. Давай здесь, вроде тут лучше спуститься к воде. Сейчас, канистру наберём.

Они сами не заметили, как погрузились в туман, накрывший великую реку, словно густой манной кашей. Молчалось. Тёмная вода еле-еле наползала на песчаный бережок потаённого заливчика. Справа и слева поднимались хмурые стены высокого тростника. Было безветренно. И тихо-тихо.

Вода была на удивление тёплой, потому и парила. Мышкин сел у воды на корточки, засучил рукава гимнастёрки, сдвинул часы повыше, стал руки мыть. Алёшка тоже набрал сырого песка в ладони, энергично потёр их, стараясь выскрести кровь из-под ногтей, счистить её с мозолей. Ну не любил он звериную кровь; рыбью – ещё куда ни шло, рыбью он не замечал. Но вид слипшегося от крови звериного меха и мух на сохнущих глазах…

Привычный глаз выхватил суету стайки мальков у дна.

Алёшка улыбнулся.

Только он повернулся что-то сказать, как Мыш, побелев лицом, быстро положил мокрую руку Алёшке на губы. Алёшка выпучил глаза, но Вовочка уже тихо тащил из-за плеча автомат. Дико гримасничая, показал на глаза и уши: «Замри! Делай, как я! Слушай!»

Алёшка прислушался. Большая река неуловимо гудела, как гудит всякая огромная масса воды. Вдруг послышался всплеск. Вроде как рыба плеснула, но… Ещё плеск. Тихий-тихий. Рыба так не плещет. Если большой сазан какой дурит, то так подпрыгнет, так шлёпнет, резвясь, что вся округа услышит. А тут – сторожкий, неуловимый, крадущийся звук.

Мыш завёл ремешок фуражки под подбородок. Алёшка положил руку на затвор, но Мыш показал: «Тихо! Потом! Жди!»

Они так и сидели на корточках, с головой в тумане. И ждали.

Ближе.

Ещё ближе.

Ещё.

Плеск прекратился.

Впереди из тумана медленно-медленно показалась большая тень.

Лейтенанты одновременно вскочили на ноги.

И затворы пяти автоматов лязгнули как один.

5

Пять автоматов.

Сто пятьдесят смертей.

Простая арифметика.

Китайский катер вмёрз в туман в каких-то десяти метрах. Три высоких китайца, плохо похожих на сельских рыбаков, целились в моего будущего отца и его товарища. Ещё один китаец недвижно сжался на первой банке, скрыв лицо под капюшоном серого дождевика. Филиппов и Мышкин держали китайцев на прицеле. Капли оглушительно падали в воду с мокрых пальцев Алёшки. Слышно было, как часы на руке Вовочки всё время сбивали ход Алёшкиных часов: «Тк-тк-тк-тк-тк-тк-тк-чик-тк-тк-тк-тк-чик». Эта неритмичность страшно раздражала. В животе высохла солёная выпотрошенная косулья пустота.

«Почему они так спешат?! Дёргаются! Вот, ещё одна секунда! Сейчас же… Сейчас! Сразу! Мама, Зося… Господи! Я же ребёнка не назову! Не увижу. Они оба целятся в меня. В меня. Тот, что справа, – в Вовку. Господи, как сердце схватило… Всё. Всё, мамочка. Мамочка, всё. Он так громко дышит. Не надо! Как громко!»

В любое мгновение треснет ветка, плеснёт рыбка, бултыхнётся в воду заполошная лягушка – захохочет тогда Смерть – и всё.

Пассажир катера очень плавно поднял руки, показал белые ладони и снял капюшон:

– Доброе утро, господа офицеры!

6

Русский.

Седой. Маленькие умные глаза. Очки в роговой оправе, как у сельского учителя или колхозного счетовода. Тонковатые губы, сухонький нос. Открытая улыбка.

– Господа офицеры, – очень вежливо произнёс русский в китайском катере. – Вы нас поймали. Мы сейчас тихо-тихо развернёмся и поплывём назад.

Опустите оружие, прошу вас… Понятно. Сейчас я успокою этих болванов.

Господин Мышкин скосил глаза на господина Филиппова. Господин Филиппов не менее осторожно зыркнул на господина Мышкина. Мальчишечья улыбка поползла по их губам.

Русский что-то промяукал по-китайски.

Китайцы не шелохнулись. Прошла секунда, две, три – и вдруг они как-то сразу разморозились и опустили автоматы.

Ещё мяуканье.

Китайцы, обмякнув от смертельной усталости, сели за вёсла. Опустив головы, в любую секунду ожидая пулю, двое начали очень осторожно грести, разворачивая катер. Третий судорожно сжал ручку мотора – ему было просто невыносимо спиной чувствовать два ствола за спиной. Катер медленно-медленно заскользил прочь от берега и растворился в кремовом тумане.

– Спасибо, господа офицеры! – прозвучало громко и очень чётко.

Два лейтенанта недвижно стояли у воды. Амур тихонько лизал их сапоги, как большой умный пёс. Руки побелели на рукоятках. Плечи затекли. Прошла ещё минута. Загудел мотор катера. Басовитое ворчание становилось всё тише, удаляясь в сторону китайского берега.

«Тихо Амур свои волны несёт»…

Туман вспыхнул червонным золотом – солнце выкатило свою колесницу для дневного забега.

Мышкин опустил автомат. Забросил за спину. Зашёл по середину голенищ в воду, набрал в пригоршню воды, напился, умылся – обильно, с фырканьем.

– Вкусная вода, Алёша. Алёша? Всё… Всё закончилось, Алёша. Аллес.

– Гурьеву расскажем?

– Обязательно расскажем. Вставит нам по первое число. И прав будет. Но рассказать-то надо. Ты понял, что это было?

– Да.

– Вот потому-то и рассказать надо. Алёшка, если бы не нас двое, не наши с тобой погоны…

– Они решили, что тут отделение рядом залегло.

– Если не взвод. Два лейтёхи – никак не дозор. Пересрались не меньше нашего-то. Ты видел, какая выучка? Я в жизни не видел, чтобы китаёзы так автоматы выхватывали. Ковбои. Давай, умойся. На тебе лица нет. Умойся и пойдём. Водички Чаркину принесём.

– Сходили за водичкой…

– Граница, Алёша. Это – граница. Ну что, пошли?

7

– Ясно. Что ещё хотите добавить? Выводы, товарищи лейтенанты! – Гурьев колол глазами Филиппова и Мышкина.

– Товарищ капитан… На этом участке заброса в ближайшее время не будет. С местным населением надо поговорить – предупредить. Обязательно. Технические средства. Немедленно по всем линейным заставам – сообщить о возможном повторении. Думаю, что через неделю. Как раз дожди пойдут.

– Согласен. Лейтенант Филиппов! Лейтенант Мышкин! Никому. Федорычеву доложу сам. В свою минуту вы уложились. Что смотрите? Запомните на всю жизнь. Каждое подразделение имеет своё время для выполнения боевой задачи. Боевая задача дозора – предупредить о возможном нарушении государственной границы. Не устроить пальбу и геройски-бесславно погибнуть. Ни в коем случае. А предупредить заставу. Пока не предупредили – не имеют права умирать. Дозор обязан продержаться от минуты до десяти. Можете загибать пальцы.

Застава. Линейная застава организованно обороняется. Организованно и умело, товарищи лейтенанты. По мере усиления огневого воздействия противника застава отходит в укрепрайон и занимает круговую оборону. Не в штыковую ходит, как в кино, а связывает собой превосходящие силы противника. Задача заставы – сообщить и продержаться до подхода Манёвренной группы. Нас с вами, товарищи лейтенанты. Застава не имеет права умирать три часа. Ни малейшего права.

Манёвренная группа есть мобильное подразделение пограничного отряда в помощь линейным заставам на направлении вторжения противника. До подхода доблестной Советской армии. На это всё удовольствие – сутки. Манёвренная группа обязана вести активные боевые действия против любых – подчёркиваю, любых – сил противника и не имеет права умирать двадцать четыре часа. А после подхода армейских частей – обязана отойти в тыл, где обеспечивать порядок и охрану коммуникаций, короче, продолжать уничтожать противника – внешнего и внутреннего, где бы и каким бы он ни был. Короче, войска Комитета государственной безопасности!

Всё понятно?!

– Так точно, товарищ капитан!

– В двадцать ноль-ноль – быть при параде. Марчук вас приглашает. Идите!

Мышкин и Филиппов вышли. Гурьев сел за стол. Постепенно прищур его глаз размягчился:

– Мальчишки-мальчишки…

Молодые, полные сил мужчины в начале похода – да с боевым оружием, да вдали от мам, жён и любовниц – находятся в том особо горделивом возбуждении тела и души, о котором, призывая в помощь олимпийцев, ещё старик Гомер писал. Не будем мудрствовать и мы. Впрочем, давай, старик, посмотрим на карту.

Каждый наш ребёнок знает это особое широкоглазое удивление и восторг, когда папы-мамы, дедушки-бабушки – или учительница первая моя – в первый раз показывают ему границы нашей родины. Ведёт малыш пальчиком по листам широко раскрытого атласа или указкой по здоровенной карте на стене кабинета географии – и везде широкая красная линия пересекает горы, реки, пустыни – ого-го сколько!

«Бабушка, это всё – наше? Это всё – мы?! Ух ты!»

Эта широкая красная полоска вмещает наш мир, наш труд, нашу силу, нас самих. Но не надо забираться на высоту спутников, достаточно просто пролететь на самолёте, чтобы увидеть, что на лице Земли никакой особой черты, стены, полосы, которая соответствовала бы душевно-парадному восторгу русского человека, и в помине нет. Да, конечно, есть всякие дозорно-следовые полосы, сигнальные системы и прочая хитроумная чертовщина, придуманная нашими инженерными искусниками. Но по-настоящему границу делают границей люди в зелёных фуражках.

Их откровенно мало.

Невидимый пунктир из людей.

Наших людей.

Настоящих людей.

Тонкая зелёная линия.

Глава 5

Хризантемы

1

«Понедельник похож на похороны. Угу. Точно – похороны. На еженедельные похороны воскресенья. А если был праздник? Тогда – всё. Каждый гуляка бережно несёт мозг черепа головы, как гроб. В гробу мутно плещется прожитая весёлая ночь. Похмелье, твою мать. Так. Чёрт знает что. Головой не двигать. В смысле не крутить. То есть не вращать.

Головой.

Из черепа можно чашу сделать. В серебро оправить и сделать чашу. Вроде из китайских мандаринов монголы тоже делали. Чаши в смысле. Из китайских голов.

Ты о чём, Эл?

Раз-два. Хорошие сапоги. Всё-таки Орешкин мастерски голенища ушил. Как куколки на ноге. Так только австрийские шузы сидели. Самые первые купленные туфли. На первую зарплату. В глазах – Райка. Рая-Рая, где ты, Рая… В горле комок. Совершенно неожиданно.

Спокойно, Эл…

А сапоги, всё-таки шикарные. Любо-дорого смотреть. “Эй, кто там шагает левой? Правой, правой, правой!” А хорошо получилось с маршем. Мама моя рˆодная, как голова болит… Пройдёт, Эл. И не такое было.

Зося… Жози уже проснулась. Точно. Наверное. Сейчас. Часы. Стрелки бегут. “Алёшеньке от Зоси в первый день”. Да. 1964 год. Наш первый день вместе. Первая секунда. Первый вздох как стон, первый стон как вздох. Время. Время – это философская категория. Так? Прямо на кандминимум.

Стоп. Надо подышать. Холодно. Морозец, наверное, градусов семь. Нет. Семь плюс один. Это сколько? Это уже время, не температура. Вроде уже считал. Ты же умный, Алексей. Да, Алексей. Ещё Анатольевич. И ещё Филиппов. Это восемь. Восьмое ноября. Так думать противно, просто ужас. Ручей. Срочно нужен незамерзающий ручей на выход вечной мерзлоты. Лечь. Открыть все сфинктеры. Все клапаны то есть. Глотать воду и выпускать. Прополоскаться. Точно. Хорошая идея. Нет, очень плохая. Во рту эскадрон гусар летучих. Переночевал то есть. Да, так вернее. Верно. Нет всё-таки это свинство. Так, надо подышать. То есть покурить. Покурить, но осторожно.

“Эл. Алёша, послушай”, – ночной голос Зоси – в ушах, где-то внутри. Или снаружи. Доносится откуда-то отовсюду. Потусторонний. Обращённый внутрь, уже не к ко мне, а к кому-то третьему:

“Алёшенька, вот, послушай. Что-то непонятное. Будто часы внутри. Так странно: «Дёрг, дёрг, дёрг». Помолчит, и опять: «Дёрг, дёрг»”. – “Жози, погоди, мы же читали с тобой. Рано вроде. Третий месяц только, там же всё ещё крохотное, как горошина”. – “Говорю тебе, Эл, я точно знаю. Слышу. Ну, в смысле не басом чихает, а как часики. Не щекотно, а такое. Вот! Дёргается! Легко-легко. Тик. Тремор. Подёргивание такое. Вот, опять! Хочешь послушать?” Одеяло в сторону, холодное ухо к тёплому животу. Тишина. Ничего. Хотя… Вот – побулькивание после на скорую руку ужина. Кишочки. Хе-хе. “Ну же! Ну, Эл”. Звук доносится даже не из головы, а из груди, бьётся в ухо, чуть больно отдаётся в голову, в обложенное горло. “Эл! Слушай!” Нет, ей-богу, тишина. Ничего не слышно. Тёплый животик. Чуть-чуть, слегка увеличенный. Совершенно незаметный, маленький плотный мячик внизу. Там, где ребёнок. Мягкий животик. Родной-родной. Зосей пахнет. От этого запаха привычная дрожь по телу – от пяток по ягодицам, по лопаткам. Внизу упругое желание. Рука нежно-нежно по животику, по лобку, очень нежно по мягким губкам. “Эл, не сейчас. Погоди. Послушай же ты, ну вот же!”

И тут в ухо: “Д”.

Не “тук”, не “дёрг!”, нет. Просто будто кто-то очень маленький, невидимый, незаметный тихо-тихо говорит “Д”. Даже не “Д!”, а просто – “Д”. И ещё раз: “Д”.

И ещё.

“Д”.

Вот так, Эл. Приплыли. Жил-был на свете. Вчера ещё – сам себе мужчина. Да, есть женщина. Моя. Друг. Жена. Родная, единственная. Везде за мной. Спина к спине – твоя Зося. А это. Господи, опять!

“Д”.

Жизнь. Новая жизнь. Моя жизнь. Мной сделанная. Какое-то это слово неуклюжее, деревянное, пыльное. Нет. Вот! Мной зачатая. «Зачинать». Это слово пахнет кислыми тряпками. Мной зачатая. Начатая. Вот! Начало. Значит, я – начало жизни.

Я.

Кто ты – там?

“Д”.

Упорный. Почему “-ый”? Может, “-ая”? Девочка? Да не. Ну не знаю. Хочу, чтобы мальчик. Или всё-таки девочка? Ну, такая, толстопопая – колготки, бантики, длинные волосы путаются, ножкой топает, на шею прыгает: “Папоцька!” Класс. С ума сойти. Так. Перекурить это дело».

Ранним утром 8 ноября 1969 года Алёшка Филиппов остановился возле штаба Манёвренной группы, повернулся спиной к морозному ветру, хмуро тянувшему с бурых, бесснежных сопок. Плевки луж на асфальте съёжились белыми звонкими пузырями. Каблуком сапога – «дзынь!» Как в давным-давно позабытом детстве. Расстегнул шинель, достал спички, руками прикрыл огонёк. Тепло. Даже чуть больно – когда оранжевое пламя, дразнясь, слишком близко к коже. Язычок рукотворной плазмы (ага – четвёртое состояние вещества!) заплясал, нырнул внутрь сигареты, горячий дым заполнил гортань.

«Хорошо!

Голову чуть отпустило. Затылок ещё тяжёлый, но с глаз помрачение сошло. Уже утро. Светло. Зося, наверное, подходит к проходной завода. Сколько ещё осталось? Год и хвостик. И всё. Да, хвостик в три недели. И всё – домой. Сколько же случилось за этот год…

“Д”.

“Д” – это круто, старик. Это невероятно шикарно. Твой ребёнок. Среди бульканья живота. Среди тепла твоей женщины. Твой сын. Или дочка. Да, банты, конечно. И ручки на шее. Зелёнка на коленке. И вёсла. Каким ты будешь отцом, Эл? Как папа? Папа. Погоди, сколько ему было, когда я? В сорок пятом – он же четырнадцатого. Тридцать один. Интересно, он слышал, как я – тоже – “Д”? Должен же был. Вроде.

Поплотнее прикрыть дверь в штаб. Дежурный вытянулся. “Здравия желаю”. О, “особняк” стоит. Что это он в такую серую рань? Не похоже на него».

– Здравия желаю, товарищ майор.

Лелюшенко чуть неуклюже, «по-граждански» козырнул, уколол слезящимся взглядом. Тоже головой страдал. Очевидно, в то ноябрьское утро весь штаб стал дальневосточным филиалом Института мозга.

– Товарищ лейтенант. Пройдёмте.

– Есть, – Филиппов поднял брови. – «Это что-то новенькое».

Внутри – то ли в душе, то ли в голове, то ли ещё не пойми где – сухим стуком мячиков для пинг-понга посыпались-поскакали всяческие панические мысли – Алёшка крепко запомнил заботу трудолюбивых «бурильщиков».

Глубоко бурят. Ох, глубоко. Всегда.

Лелюшенко пухлой ладонью неслышно прикрыл дверь кабинета. Показал на стол, на котором сиротливо-симметрично съёжился абсолютно белый лист бумаги. Напротив листа стоял графин, наполненный ровно наполовину. Вода была явно кипячёной. В глубоком обмороке строго посредине листа лежала ручка. Казённый стул был уже отодвинут.

– Присаживайтесь, товарищ лейтенант. Пишите.

– Что писать, товарищ майор?

– Что?.. Пишите всё, что знаете.

– Да что писать-то?!

Лелюшенко постоял у окна, разглядывая стёсанные подошвы холодных туч, шаркавших по китайскому горизонту.

– О всех известных вам обстоятельствах вчерашнего самоубийства младшего лейтенанта Козина.

2

– Товарищ капитан, я понимаю – пулемётчики, – голос подполковника Чернышёва дребезжал задавленным смехом. – Я понимаю, когда «Дежнёво» или «Амурзет». Линейные заставы, как-никак. Я даже допускаю, что связисты. Но, Константин Константинович, ты как себе это представляешь – объявить на общем построении, что по результатам ночных стрельб первое место взяли повара и сапожники?!

– Нормально я себе представляю, Василий Сергеевич. Считайте, что у нас при штабе появился взвод снайперов. По-моему, это неплохо.

– Да, – Чернышёв побарабанил по столешнице какую-то заковыристую мелодию отменно вычищенными ногтями. – И все-таки, повара-снайперы. Это очень… – ещё цоканье. – Это очень поучительно и… назидательно, что ли. Хорошо, Константин. Посмотри, пожалуйста, чтобы к торжественному прохождению всё было в полном ажуре. Я, это… Попытаюсь речь подготовить. Да-да, Костя, отлично, ступай. Минут пятнадцать ещё есть.

Подполковник был в самом лучезарном настроении.

Учения заканчивались, судя по всему, без каких-либо эксцессов, чрезвычайных происшествий и прочих неприятностей и непредвиденностей, вызывающих изжогу и зуд в организмах высокого проверяющего начальства. Неделя затяжных дождей, которой пугали из Хабаровска, так и не случилась, поэтому прелестная, обворожительная и, даже можно сказать, чарующая таёжная осень согревала романтическую душу Василия Сергеевича. В беготне облаков он видел танцы придворных фрейлин блестящего двора Людовика XIV, тёмные таёжные ручьи журчали о тайных заговорах, а золото берёз и лиственниц бередило сердце, словно локоны Луизы де Лавальер.

Да-да, старик. Чернышёв, кроме преферанса, запойно зачитывался приключенческими и любовными романами. Справедливо полагая, что преферанс лишь добавляет особый блеск к его командирскому авторитету, но любовная беллетристика может быть понята как-то… не так, он очень стеснялся своего второго тайного увлечения, подобно тому, как всякий сорокалетний мужчина при виде старшеклассниц в слишком уж коротких мини-юбках умеет скрывать неосторожный взгляд от пристально-ревнивых взоров уже всё понимающих сверстниц.

Брезент штабной палатки не скрывал гула сотен голосов: Манёвренная группа, при полном параде, умытая, подстриженная, надраенная, начищенная и впервые за месяц выспавшаяся, готовилась провести конкурс строевой песни. Василий Сергеевич умиротворённо зевнул, выдвинул ящик видавшего виды «походного» стола, достал «Десять лет спустя», пролистал до ученической закладки и…

И вот уже синеглазая Луиза спешит к возлюбленному.

Чернышёв провалился в книжку, как грешник в ад.

Вдруг входной полог по-старушечьи противно прошамкал под невежливой рукой, и на пороге штабной палатки возник «комсомольский бог», «недокомиссар», «слишком освобождённый» Сергей Маркович Вайнман. Вайнман отдал честь и, привыкая после яркого утра к альковному, будуарному, несомненно, интимному сумраку, захлопал пушистыми белыми ресницами. Поэтому он не увидел, как одним неуловимым движением подполковник уронил книжку в ящик, чересчур сильно толкнул его вперёд и зверски прищемил пальцы.

– Да?! – взревел застигнутый врасплох подполковник, тем не менее не решаясь высвободить пальцы из капкана.

– Товарищ подполковник! – не ожидая такого хтонического рыка, «комсомольский бог» закричал в совершеннейшем испуге. – Разрешите доложить!

– Докладывайте! – зашипел Василий Сергеевич, бледнея, как Луиза де Лавальер при виде короля-Солнце.

– Т-т-товарищ под-подп-полковник…

Вайнман, очевидно, страдал. Он так мчался к подполковнику, он подгадал момент, когда подполковник окажется один, без свидетелей, он наконец-то получил возможность заложить, нет – сообщить. Нет же! Подать сигнал! Вот! Просигнализировать должным образом, а на него так кричат?.. Понимая, что запинаться и мямлить ещё хуже, чем обделаться, он, совершенно неожиданно для себя, придурошно-молодцевато гаркнул:

– Товарищ подполковник! Политическая диверсия! – и осёкся.

– Диверсия?! – Чернышёв даже забыл о прищемлённых пальцах и воззрился на «недокомиссара», изумлённо внимавшего эху своих же грозных слов. – Ди-вер-си-я? А ну-ка, ну-ка, Сергей Маркович, порадуй старика. – И, пока Вайнман на ватных ногах преодолевал дистанцию до стола, успел-таки вынуть пальцы из ненавистной ловушки.

– Товарищ подполковник. Сейчас. Только что. Совершенно недопустимо. Пятьдесят вторая годовщина. Великой Октябрьской. Комсомольцы должны, а они… – Вайнман с ужасом видел, как на каждое его лепетание подполковник благожелательно кивает головой, словно добрая детсадовская тётя-логопед. Но недаром Серёга Вайнман занимал своё место. Он с усилием проглотил репейно-колючую слюну, взял себя в руки и закончил, звеня металлом сигнала: – Ровно через двадцать минут, во время торжественного прохождения, хозяйственный взвод будет исполнять белогвардейский марш.

– Марш. Белой. Гвардии… – подполковник смаковал каждое слово, незаметно для себя цокая ногтями по столешнице. – Контрреволюция. Взвод Филиппова. «Филипповцы».

– Так точно. Взвод лейтенанта Филиппова.

– Вы уверены, Сергей Маркович?

– Ну… Да.

– «Да»? Или «ну. да»? – ласково спросил подполковник. – Какую именно белогвардейскую песню собирается исполнить взвод, занявший первое место на стрельбах? Взвод, представляющий практически все народы нашего Социалистического Отечества?

– Не могу знать, товарищ подполковник, – пламенный комсомолец Серёга с ужасом осознал, что использует самые махрово-контрреволюционные обороты речи. – Но…

– Товарищ лейтенант, – промурлыкал подполковник, незаметно растирая под столом кончики пальцев, – Вы что, решили мне голову морочить? Вы издеваетесь?! Нет, что я спрашиваю?! Вы – издеваетесь, – заключил Чернышёв и воздвигся во весь свой немаленький рост. – Вайнман!!!

– Товарищ подполковник! Совершенно ответственно докладываю, что взвод лейтенанта Филиппова будет исполнять песню, не согласованную ни с командованием, ни с комитетом комсомола! Я своими ушами слышал. Они тихо. Но песня незнакомая и белогвардейская!

– Ах так? – подполковник сел на стул и мечтательно посмотрел в окошко, за которым промелькнула улыбка прелестной Луизы. – Никому ни слова. Будете рядом со мной. Если что, партком поддержит комитет комсомола. Мятеж не пройдёт.

Василий Сергеевич достал пистолет, выщелкнул магазин, меланхолически его осмотрел, одним движением зарядил, передёрнул затвор и спрятал «макар» обратно в кобуру.

Сергей Маркович онемел.

– Ну, время! – товарищ подполковник упруго поднялся и отечески похлопал товарища секретаря комитета комсомола по обмякшему погону. – Р-р-раздавим гадину контрреволюции! Лейтенант! За-а-а мной! – и лихо двинул на выход из палатки.

Вайнман поплёлся за ним, вытирая испарину со лба.

3

Серёга Вайнман совершенно определённо родился не в своё время. Ещё в школе он бредил Революцией, тайком от всех надевал рядом с октябрятской звёздочкой ордена деда-прокурора и тихонько, чтобы не разбудить бабушку Риту Ефимовну, горячо шептал перед зеркалом старого шкафа, отбивая кулачком ритм:

Клянёмся так на свете жить,

Как вождь великий жил,

И так же Родине служить,

Как Ленин ей служил!

Клянёмся ленинским путём —

Прямее нет пути! —

За мудрым и родным вождём —

За Партией идти!

Как любой начитанный мальчик, он добротно учился, несмотря на бесконечные «общественные нагрузки». Стенгазеты, торжественные линейки, митинги дружбы и протеста, особенно товарищеские суды не могли обойтись без Серёжи.

Сероглазый, неуловимо рыжеватый блондин, высокий и широкоплечий, но, правда, чуть склонный к полноте (последняя черта лишь придавала его облику какую-то особую основательность и выделяла среди тощих сверстников), он с одинаковой убеждённостью пропесочивал двоечников, призывал к ответу безынициативных мечтателей и клеймил позором стиляг.

Школьная библиотекарша Елена Игоревна Борисенко, добрая, одышливая сердечница, разрывалась между любовью к мальчику, читавшему так много и такие правильные книги, и желанием откусить ему голову за бесчисленные карандашные пометки. Скрепя больное сердце, она перелистывала сданные Вайнманом книги страницу за страницей, лёгкой рукой тщательно стирала подростковое буйство и за несколько неспешных лет поняла, как движутся пружины Серёжиной души. Именно пружины – хорошо смазанного, точного механизма. В иные времена… Она предпочла ни с кем не делиться своими мыслями о Серёже, а вскоре – уже о Сергее. Так только поглядывала на энергичного молодого человека, чуть прищуривала усталые глаза – и помалкивала.

В институтском комитете комсомола Сергея терпели. Даже для активистов он был какой-то «слишком правильный». Нет, Серёжа пытался научиться танцевать и даже ходил на студенческие вечера, но девчонки предпочитают понимать, с кем они дружат. В отличие от Елены Игоревны, у них не было универсальной шпаргалки Серёжиной души, поэтому за Вайнманом закрепилась довольно странная репутация «противотанкового надолба». Особо злоязычные особы попросту считали его мудаком, и лишь Вероника Осадчая, мучительно переболевшая первой влюблённостью в Сергея и поэтому самая догадливая, в сердцах назвала его фанатиком.

К досаде своей, в Манёвренной группе Сергей обнаружил себя не на острие общественной жизни, как он привык себя ощущать. Ему бы оказаться в Советской армии, там он, конечно, смог бы раскрыться. Но Чернышёв-Отец, Гурьев-Сын и Марчук в роли Духа Святого – это была такая особая «Несвятая Троица», что Вайнман растерялся. С таким сплавом характеров он никогда не сталкивался. Он не обладал ни блестящей уверенностью Чернышёва, ни беспощадной немногословностью Гурьева, ни бессмертным спокойствием Марчука.

«Пиджак»-лейтенанты были временным явлением.

С кадровыми офицерами, вроде совершенно сумасшедшего Козина, вечно потустороннего медикуса Красного или наследников «Несвятой Троицы» – старшими лейтенантами Семёновым, Блинковым и Тахаутдиновым – запросто можно было нарваться на давно обещанный мордобой самого свинского толка. К этому, при всей своей упёртости, Сергей Маркович не был готов.

Но он нашёл спасительное решение.

Бдительность стала убежищем его самолюбия.

С переводом в Мангруппу «особняка» Лелюшенко освобождённый комсорг С. М. Вайнман поначалу воспрял. В любой части симбиоз «сигнализирующего» комсомольского вожака и «опекающего» начальника Особого отдела мог вогнать в тоску самые буйные головы. Но очень быстро и Олег Несторович, и Сергей Маркович пришли к ошеломительному открытию «парадокса Лелюшенко – Вайнмана»:

«В данной части Пограничных войск КГБ СССР сигнальные волны не распространяются».

Не буду преувеличивать масштабы открытия. Конечно, решающее влияние оказала совершенно ортодоксальная вера бойцов в «Троицу». Любой салага, даже разбуженный глупой ночью, готов был отчеканить: «Верую! Верую в Отца Чернышёва, Сына Гурьева и Святого Духа дядю Васю Марчука!» Конечно, не такими словами, но смысл был таков.

И вот именно в этих психологических декорациях подполковник Чернышёв с наслаждением приступил к подавлению политического заговора, раскрытого бдительным комсоргом Вайнманом.

Шутки в сторону, старик: лейтенанту А. А. Филиппову, командиру хозяйственного взвода в/ч 2495 и моему будущему отцу, настала крышка.

4

Солнце сияло во всю термоядерную мощь, разогревая стальные шкуры бронетранспортёров, раскаляя кунги ГАЗ-66 и облизывая тенты командирских «козлов» ГАЗ-69. Любой уважающий себя кот мог бы гордиться вылизанностью плаца, на котором выстроились взводы и заставы. Уже отзвучали положенные речи, уже дядя Вася Марчук трижды промокнул платком пушистую лысину, а Серёжу Вайнмана всё продолжал колотить ледяной озноб при виде непонятного веселья, в котором буквально купался подполковник Чернышёв.

И – команда!

Протопала техобслуга, прошёл амурзетовский взвод, за ним первая застава, вторая. Третий взвод отлично спел, между прочим:

На заре и в темноте беззвёздной,

По жаре и по ночи морозной

Вдоль границы идёт дозор.

У реки не шелохнутся травы…

Огоньки моей родной заставы,

Не мигая, глядят в упор.

Потом довольно корявенько прошли штабные связисты, сообщив непреложную истину, что «от тайги до британских морей Красная армия всех сильней».

– Городские интеллигенты, – мягко, как бы извиняясь, отметил Чернышёв. – Богема.

Непроницаемому лицу Гурьева могли бы позавидовать гуроны, которых жарили могикане. Или могикане на костре гуронов.

Без разницы.

– А вот и дежнёвские. Смотрите, сейчас Козин своих поведёт. Ну-с, Сергей Маркович, приготовьтесь. За ними пойдут «филипповцы». Константин Константинович, вы помните?

– Да. Мышкин пулемёты уже развернул.

Услышавший это «особняк» Лелюшенко выпучил глаза, но сдержался. Только уши-локаторы шевелились.

«Какие?! Какие пулемёты?! – душа освобождённого комсорга уже готова была освободить внезапно очень уставшее тело. – Как?!» – и, не в силах даже слово молвить, Вайнман осторожно скосил глаза на Марчука.

Дядя Вася безмятежно улыбался. Разморило дедушку на солнышке.

Вдали выстроилась плотная коробочка взвода младшего лейтенанта Козина. Было очень хорошо видно, как Козин несколько раз быстро прищёлкнул пальцами, и взвод, чуть наклонившись вперёд, напрягся единым организмом.

– Вот мерзавец! – ласково молвил Гурьев.

«Взв-у-о-а-ад!» – донёсся звенящий голос Санечки.

Где и когда успели натренироваться, каким образом?! – было решительно непонятно, но за честь своей заставы козинский взвод пошёл таким шагом, которым могли бы гордиться лучшие экзерцицмейстеры Е. И. В. Павла I. Шаг, шаг, шаг! Линия, дистанция, темп! Лица, просветлённо исполненные фирменным «козинским» гонором. Шаг-шаг-шаг!

– Однако, – заметил Марчук. – Наглецы. Наглецы – а, Костя?

И рядовой Билялетдинов, лучший голос Манёвренной группы, залился соловьём на два тона выше обычая:

Слу-ш-а-а-ай, рабо-очий!

Вой-на на-а-ча-ла-ся!

Бро-са-ай сва-ё де-е-ло!

В па-ход са-а-а-бирай-ся!

Мороз по коже! Шаг-шаг-шаг – и!

И взвод запел истово:

Сме-ла-а-а мы в бой пай-дё-о-ом!

За-а власть! Са-ве-та-а-ав!

И как! А-адин умрём!

В барь-бе за э-э-та-а-а!

Манёвренная группа замерла, любуясь. Голос Фахраза, звеня уверенной удачей, летел выше тайги, к небу, к солнцу. Маленький отряд проводил свой парад рядом с Вратами Поднебесной империи, сердца одним ударом бились, сапоги один ритм печатали.

Наваждение, сказка, легенда, быль.

«Какой восторг!»

Серёга Вайнман немножко разморозился, оглянулся и поразился лицам Чернышёва, Гурьева и Марчука.

Они стояли, словно идолы. Те, ещё дохристианские, которые слетели с кручи Днепра. Но доплыли по Амуру до границы Ойкумены, до края Руси – седые, непроницаемые, изначальные.

Свои…

Взвод прошёл.

– Уф-ф-ф. Однако… Константин Константинович, это явно победители.

– Да, Сергей Васильевич, согласен. Так, товарищи офицеры, секунду. Вон, «филипповцы» вышли.

– Ну вот и пришёл ваш час, Сергей Маркович, – подполковник задумчиво оглядел комсорга. – «К барье-е-еру!» – пропел он неожиданно чисто.

Повторить подвиг «козинцев» было невозможно. Каждый знал, что у Билялетдинова дар от Бога. Такой голос рождается в степях, взлетает над выжженной травой и заставляет жаворонков трепетать под сапфировым куполом неба, висящим на серебряных нитях мироздания. Нужно было что-то другое.

Хозвзвод замер в строю. В отличие от сиявших вдохновением лиц «козинцев», «филипповцы» были сосредоточены и как-то неприятно задумчивы. Опустили глаза, как девушки. Затаили что-то.

«Взвод! Шагом. Марш!»

Взвод пошёл неожиданно медленно. Ни звука. Не уставные сто двадцать, а семьдесят пять шагов в минуту. Все замерли, не понимая. Тишина. И лишь единый удар сапог в гравий: «Хрум!.. Хрум!.. Хрум!..»

– Они сговорились?.. Константин? Почему они все молчат?

Идолы внимательно рассматривали упрямо молчавший взвод. Комсомольский божок мучительно напрягся.

«И!» – совершенно неуставное восклицание Филиппова донеслось до импровизированной трибуны. «Хозсброд» взмахнул руками отчётливо резче и пошёл уставным темпом, а в глазах вспыхнули искры смеха:

В том саду, где мы! С вами встретились!

Ваш любимый куст! Хризантем расцвёл!

И в моей груди! Расцвело тогда!

Чувство яркое! Нежной любви!

Андреев пел так, будто от этого зависела его жизнь – голос дрожал зажатой силой; было ясно, что он может ещё прибавить. Все замерли от неожиданности. А «хозсбродовские» мальчишки вдохнули одной грудью и рявкнули единой душой:

Атцвели-и! Уж давно-о-о!

Хризанте-е-емы! В са-ду-у-у!

Но любо-о-овь! Всё живё-о-о-от!

В ма-ём сер-ц-це! Баль! Ном!

И вся Мангруппа заулыбалась, оценив хулиганство. Погранцы любят умную дерзость. Такое уж это войско – особое. Бойцы переглядывались, ряды фуражек пришли в лёгкое движение, будто весенняя изумрудная трава под тёплым ветром.

Опустел наш сад! Вас давно уж нет!

Я брожу один! Весь измученный!

И невольные! Слёзы катятся!

Пред увяд! Шим! Кустом! Хризанте-е-ем!..

Особо печатая шаг напротив трибуны, взвод сделал самые невинно-постные лица, переведя взгляды с Деда на комсорга. Мол, «а что такого? Что мы сделали? Мы молоды, сильны, красивы и… И хер тебе! Съел?!»

В точном соответствии с эффектом Доплера звонкий распев сменился удалявшимся глухим эхом:

Атцвели-и! Уж давно-о-о!

Хризанте-е-емы! В са-ду-у-у!

Но любо-о-овь! Всё живё-о-о-от!

В ма-ём се-е-ер-дце! Бально-о-о-ом!

Повара и сапожники сделали своё дело. Они могли уйти. Что и проделали с особым удовольствием…

– Знаете, товарищи коммунисты, – словно реченька, прожурчал подполковник Чернышёв, – я предлагаю чуть изменить порядок обсуждения. Давайте-ка предоставим слово нашей юной смене. У вас тридцать секунд, Сергей Маркович.

И три товарища коммуниста, три идола, три грации разом повернулись к освобождённому комсоргу.

– Удивительно, – заметил дядя Вася. – Впервые вижу такого разноцветного секретаря комсомольской организации.

– Я… – Серёге мучительно хотелось размять деревянное горло. – Я полагаю…

– Десять секунд, комсорг.

– Второе место!

– Кому? Второму взводу первой заставы? Третьему взводу второй? «Амурзетовским»? «Дежнёвским»? – товарищ подполковник был неумолим. – Не мямлите, товарищ комсорг. Ну?!

– Взводу лейтенанта Филиппова.

– Во-о-о-от, товарищ лейтенант. А вы говорите купаться. Надо быть вместе с вашими друзьями. Не просто знакомиться, а быть в гуще жизни комсомольской организации. Головокружение от успехов? Полагаю, нам с вами следует подробно побеседовать на эту увлекательную тему. Ну что, партком? Василий Фёдорович?

– Потешили старика. Молодцы.

– Олег Несторович, вы что думаете?

– Думаю, да, – у Олега Несторовича была зверская реакция.

Чернышёв молодцевато развернулся.

– Р-р-равняйсь! Сми-и-рна-а!..

И строй Манёвренной группы замер. Бывают такие секунды, когда мальчишки чувствуют себя мужчинами, а мужчины – мальчишками.

Время женщин наступает потом.

И это совершенно здорово и правильно.

5

Старик, ты любишь оказываться в ситуации дежавю?.. Ясно. Никто не любит. Но… «надо, Федя, надо!» Вернёмся к нашему грустному происшествию – к самоубийству подполковника Санечки Козина.

Итак, 7 ноября, 21:14, знакомый нам ресторан «Восток». Праздник. Филипповы, Серовы, Васька Очеретня и Санечка Козин. Крупнокалиберный Мыш, как временно холостой, заступил на сутки, поэтому в ресторане его, к сожалению, нет. Лейтенанты-«любители» и примкнувший к ним Козин обмывают Зосину премию.

(Между прочим, Алёшка придумал отменное техническое решение. Я серьёзно. Любители покопаться в архивах патентной библиотеки – это недалеко от метро «Киевская» в Москве, – так вот, интересующиеся могут изучить соответствующий патент: «Финкельштейн А. С., Лондон М. З. и др. “Устройство автоматической остановки двигателя комбайна при уборке сахарного тростника”» – Зося как раз была этими самыми «др», а весь Алёшка уместился в точке. Но наши ребята нисколечко не обиделись на Финкельштейна А. С. и Лондона М. З.

Кто же обижается на мир в двадцать три года, да ещё когда накануне праздника, да под возвращение Алёшки с полигона совершенно неожиданно выдают премию в два полновесных оклада, да ещё со всеми «дальневосточными» добавками?..)

– Что значит – «украл староверку»?! Козин, что ты заливаешь?!

– Точно говорю, украл. Погоди. Слушай, Филиппов, ты, что же, не знаешь нашего старшину Трухачёва?!

– Погоди, кажется, помню его, ну сколько раз я у тебя был – раз пять, не больше? Вроде мужик серьёзный такой.

– Да что значит – «серьёзный»? Лютый. Особенно лют до женского полу. Извините, Зося, из песни слов не выкинешь, – Козин заулыбался Зосе, одновременно краем глаза «срисовывая» взгляд Юли.

– Продолжайте, Саня, продолжайте.

– Спасибо, – церемонно поклонился Козин. – Расскажу я вам, ребята, о старшине Трухачёве славной линейной заставы «Дежнёво», командиром которой является заслуженный диверсант всех времён и народов и любитель всего живого, что только гавкать может, классный парень, товарищ старший лейтенант Володька Семёнов.

Старшина Трухачёв Николай Никандрович, одна тыща девятьсот сорокового года рождения, член КПСС с 1960 года, отличник боевой и политической подготовки, он у нас любит не только бойцов гонять, но и вольтижировать.

– Вольти – что?

– Вольтижировать, Очеретня. Вольтижировка – трюки на лошади. Джигитовка по-нашенски, по-русски. Нет, барьерист, ты мне ответь, какого ляда ты перебиваешь, штабная морда?! Не сбивай! Потом же не простишь, если детали забуду!

– Всё, молчу-молчу.

– И молчи! Лучше обнови. Спасибо. Так! О чём я?.. Вот… О старшине, получается, о Трухачёве. Вот. Так вот, Колька наш – мужик взрослый, серьёзный, саратовский. Знаете, очень похож на Алёшу Поповича, что на картине в Третьяковке. Волосы светлые с волной, физия румяная, брови чёрные, сильный, как дьявол. Вот только ноги колёсиком. Рыбьего жира не хватило, что ли. Не знаю. Так этот чёрт повадился шастать в соседний хутор к одной девчонке-староверке.

Любовь у них закрутилась невероятная. Та староверка оказалась девочка буйная, горячая, что твоя цыганка. Может, и цыганская кровь в ней. Хотя не чернявая она. Просто смугловатая. А волосы русые. Глаза серые. Нет, не цыганка. Но с какой-то цыганщиной, точно говорю. Вообще староверы, они такие, в свою глухомань кого угодно сманят или скрадут – не с медведицами же им размножать свой род. Ты не смотри, что до веры они истовые. Это, конечно, есть. Но вера верой, как они говорят, а «Господь всё сверху видит, тут – тайга, и в тайге свои законы».

Старшина влюбился в ту староверку невероятно. По ночам спать не мог. Дежурных до обмороков довёл внезапными проверками. А у самого глаза горят, исхудал, бляха начищена до блеска, грудь колесом, ну вылитый мартовский кот. И почти каждую ночь, значит, доведёт постовых до изумления, а сам – коня выведет, проберётся мимо всех систем охранных, мимо «соток», обойдёт, сигнализация не пикнет, потом верхом, без седла, как есть – и к староверам. Скакал так, что фуражку зубами держал. Но ни разу не потерял. А уже там у них любовь была.

Как и что – сочинять не буду, свечку не держал, но старшина наш жениться не хотел. Любовь крутить – это пожалуйста. А жениться ни-ни. Староверка ему от ворот поворот уж сколько раз показывала. Гордая. Дикая. А он… Походит день-два чёрный от нервов, бойцов погоняет, китайцев распугает, потом опять ночью на коня – и к ней. Заставского коня в староверский табун пускает, потом – уже на заре возвращается, счастливый весь, усики торчком. Ну, мы с Володькой не трогали его. Старшина – вояка исключительный, а любовь поломать много ума не надо.

Козин раздавил окурок в пепельнице.

– Девушка! Де-вуш-ка! – подозвал он густо накрашенную тётку-официантку.

Разогретая девушка недовольно переместила свои обширные формы к их столику и затопила пространство густой волной «Дзинтарс»:

– Слушаю.

– Красавица, повторите, пожалуйста, ещё триста коньячку, и салатик… Ты какой салат будешь? А вы, Юленька? О! Нет! Что я?! Давайте же десерт! Не-е-ет, нет! Зося, вы сегодня уже угощали, теперь я угощаю! Васька, не спи. Так, ослепительная, раз-два… пять! Пять кофе. Девушкам со сливками. Что? Хорошо, просто кофе. Ещё один чай. И два. Три. Три мороженых!.. А что у вас есть? Хорошо, тортик. Девушки? Ну же. А какой тортик есть? Хорошо. Не надо тортики. Чем ещё побалуете? А кроме эклеров? Вы чрезвычайно любезны. Надеясь на ответную любезность, молю, заклинаю – несите, несите всё, но только самое вкусное. Давайте, луноликая, я в вас почти влюблён.

Проводив взбодрившуюся тётку ослепительной улыбкой, Санечка как-то загрустил, закурил опять:

– Вот, ребята… Поломать любовь много ума не надо, – повторил он засевшую в душе фразу. (Может, болело ему? Да мало ли кому что болит?..) – Вот. А потом старшина «спалился». Представляете? Это как раз месяца два назад случилось. У нас комиссия, а он в самоволку дёрнул. К девочке своей, к староверке. А под утро не разобрал, что и как, где чьи кони, короче, перепутал – и в темноте вскочил на колхозную кобылу, а утром – уже на заставе чухнулись. Володька орёт: «Где Абрек?» Абрека нет. Стоит кобыла чужая. Кобыла-староверка. А тут комиссия через час. Ну, тут Володька, он добрейший парень, а психанул. Ревёт медведем: «Старшина! Абрека – после комиссии – сюда! Любовь свою – сюда – за косу! Не пойдёт – на БТРе сгоняем! Не дадут так – силой отобьём! Украдём! Женю вас, черти! Зае…» Извините, Юля, рассердился он, Володенька наш. Заколебали, говорит, своей любовью! Кобылу – староверам чтоб вернул!

А тут прибегает «кусок» наш, Терещенко, а сам без лица. Ну, лицо на нём было, конечно, на черепе его хитрохохляцкой головы, но белое совсем. Трясётся, так и так, докладывает, мол, «товарищи лейтенанты, мяса недостача на складе, да не десять, не двадцать, а кил триста». Тут уже Володенька даже кричать уже не кричит, а просто за кобуру хватается. А когда он становится тихим, тут уже тикай кто может. Лучше, когда он добрый. Не надо никому видеть, каким бывает Володька Семёнов, когда злой. Классный парень, между прочим, я вас познакомлю.

Вот… Хватается старлей за кобуру и Трухачёву шепчет: «Я комиссию до утра по флангам погоняю, там мы на пасеку заедем, но чтобы до утра мясо на складе было!»

– Триста килограммов? – не поверил Алёшка.

– Да, всю недостачу чтобы закрыл за несколько часов.

– А тот?

– А старшина – ничего, глаза злые, не любит, когда ему хвост щемят. Да и кто любит? Мужики все с гонором. Честь отдал: «Так точно! Мясо будет!» Ну, тут и комиссия подъехала на двух «козлах». А там им уже наплели, что сержант Громкий с ключами – на другом фланге, запасные ключи тоже уволок, вот мерзавец, ай-я-яй, а наутро склад откроют, извините-простите – виноваты – нет, не повторится, не желаете ли с дороги ушицы? (Застава у нас очень рыбная.) Те не поверили, но тут уже Семёнов им культурную программу нарисовал – сначала по флангу, потом рыбалка в протоке, потом на пасеку к деду Фролу. А они, комиссия, уже предупреждённые были – даже с бидончиками приехали. Ну, жёны вручили. Для мёда, значит, совсем не для глупостей каких… Ну, про глупости я вам как-нибудь потом расскажу.

Вот…

А наутро старшина склад открывает – а там мяса – гора. Кил двести излишков. Туши все свежие. Комиссия довольна. Сержант Громкий в изумлении. Старшина Трухачёв молчит. Семёнов вида не подаёт, дальше их по заставе водит. Так всё классно получилось и закончилось.

– А откуда этот… Трухачёв, да? Откуда он мясо взял?

– А просто, лейтенант Алёшка, – Санечка прищурился. – Как раз наш дозор шепнул. Китайцы коз пасли на нейтральной полосе. Ну, комиссию увезли за мёдом, а пастухов – подобру-поздорову, да пинками-пинками на ту сторону, а стадо загнали поближе к нашей стороне и пулемётами положили. Полоса-то ней-траль-ная. «Пьян от запаха цветов капитан мертвецки, ну и ихний капитан тоже в доску пьян», как там Высоцкий пел, да? А за ночь всех коз выпотрошили, ободрали. Ну, маленькие туши, не те, что были. Но – мясо же? Хорошее, свежее мясо. Не заморозка какая. Да. А потом Семёнов таки сгонял на БТРе к староверам. При полном параде. Те почёт оценили. И заставил старшину жениться.

– Заставил?

– Ну да. Ослушаться невозможно. Семёнов, если что, или спасёт, или пристрелит, или своего Амура спустит.

– Амура?

– Ну, пёс его любимый, Амур. Семёнов, вообще-то, со странностями. Зимой ходит в валенках на босу ногу. А днём сидит в штабной, босые ноги на Амура ставит. А тот, волкодав, под столом у Семёнова спиртометром работает.

– В смысле?! – Юля Серова не отводила глаз от подполковника.

– В смысле детектором паров этанола. Представляете, Юленька, если кто «подшофе» или даже только думает употребить, так Амур, не гляди, что тупой кобель, так сразу из-под стола рычит. Да так рычит, что у бедняги шкалики в планшетке трясутся. Замечательный в этом смысле пёс. Семёнова любит всей своей собачьей душой. Ну и Семёнов Амура любит – всей своей человечьей. Ладно, ребятки, это всё такие истории, что только Григорию Александровичу Печорину впору рассказывать. Там линия, Кавказ, тут линейная застава, Амур.

Вы танцевать? Класс! Покажите класс, ребята!

Ну что, Вась, выпьешь ещё? Ну, давай. Что-то сегодня день какой-то… Сердце поёт. Чудесный день, штабная ты душа. Помнишь, как Билялетдинов пел? Талантище. И Алёшкин «хозсброд» – ну красавцы же. «В том саду, где мы с вами встретились…» Кстати, Вась, ты не знаешь, кто та брюнетка, что рядом с этими залётными сидит? Вроде я их не знаю. Хабаровские, что ли?

– Нет, не знаю, Саша, – Очеретня обернулся и рассмотрел компанию, шумевшую за соседним столом. – Нет. Новые какие-то. На морячков не похожи. Может, фарца? Надо будет пробить, откуда такие красивые у нас. Покурим? Здесь будешь курить? Ладно, а мы с Толей выйдем, подышим кислородом. Пошли, Толя, тебя проветрить надо. Пошли-пошли.

Козин остался за столиком один.

По соседству «гусарили» четыре довольно бˆорзых, хорошо одетых парня, явно при деньгах, и три девушки. Две были самые обычные местные «восточные красавицы», завсегдатайки ресторана «Восток», что на Шолом-Алейхема, 1, в славном городе Биробиджане. Брюнетка, о которой спрашивал Козин, была явно очень даже не местного розлива. И как-то не принимала участия в веселье, помалкивала, хотя понимала, что два «гусара» положили на неё глаз и начали извечное занятие подвыпивших мужчин. (Ну чем всегда мужики при девушках меряются?)

То-то и оно-то.

Претенденты, не будь дураки, тоже увидели задумчивый взгляд Санечки, устремлённый на коленки брюнетки. И завелись с пол-оборота. Хмуро хлестнули по рюмке водки. Переглянулись. Самый высокий, чуть полноватый блондин с несколько бабьими чертами лица, закурил от импортной зажигалки, которую быстро поднёс чуть суетливый рыжеватый парень. Козёл за соседним столом явно нарывался на серьёзный разговор. Да ещё улыбался и внаглую пил дорогой коньяк. Когда же брюнетка пару раз оглянулась на придурка, терпение у красавцев лопнуло.

(Ты ж ещё пойми, старик, что пограничники гуляли в «Востоке» как свои, по-домашнему, в штатском.)

Претенденты плавно поднялись и встали перед Санечкой. К их изумлению, придурок, не обращая ни малейшего внимания на их многозначительный вид, ладонью показал, чтобы они отодвинулись. Его жест был столь обыденно прост, что они не поняли сами, как сделали шаг назад. Придурок положил кулак под щеку и продолжал рассматривать их девушку самыми влюблёнными глазами. Это было чересчур.

– Эй! – блондин не выдержал первым.

Молчание.

– Ты чё, баклан? – рыжеватый пнул крепким ботинком ножку стула, на котором сидел Санечка.

Молчание.

– Слышь, ты, быстро встал. Чё зыришь? Разговор есть. Пошли-пошли, живо. Не, ты глянь, Валера, какая нынче стала резкая прослойка меж пролетариатом… И чем там, Валера? Ты чё, мудила, самый резкий? Чё сидишь?! Давай, пошёл, козёл.

Козин посмотрел на них, на брюнетку, допил коньяк, словно воду, и пошёл, как было ему приказано, в ресторанный туалет. Хабаровские пошли за ним. Оставшиеся проводили их взглядом, заржали, потом что-то сказали «восточным красавицам». Те визгливо захохотали. Брюнетка открыла сумочку. Закрыла. Оглянулась. «Восток» бурлил, все были заняты собой. Лабухи дудели угарный твист. Снова открыла сумочку, достала пачку сигарет. Её пальцы дрожали…

– О, ребята! – Вася Очеретня подошёл и мягко опёрся на плечи Толи Серова. – Как потанцевали? Ага, Алёшка, водичка в ход пошла? Кстати, а где Санечка?

– А он разве не с вами вышел? – Алёшка обнимал Зосю за плечи.

– Нет, на улицу не выходил.

И всё бы ничего, и быть бы горю, но «пиджак»-лейтенанты не зря почти год учились жизни в войсках КГБ. Продолжая трепаться, чтобы не испугать любимых женщин, они поглядывали в зал. Среди возгласов кабацкого веселья – слишком тихий соседний столик. Девахи прятали глаза от вставших Алёши и Васи. Два оставшихся блатаря сидели и неприятно кривили губы, улыбчиво покуривая. И брюнетка… Совершенно белое лицо. Спина балерины выпрямлена судорогой. Только однажды она подняла залитые слезами глаза на Васю.

Тот всё сразу понял и сделал шаг вперёд, ощущая, как тренированный организм впрыскивает в мышцы бешеные дозы адреналина:

– Добрый вечер, соседи.

– Тебе чё надо, братишка?

– Я вас не знаю. Вы из Хабаровска?

За спиной Васи встал Алёшка. Подошёл Толя. Юля увидела абсолютное спокойствие Зоси, закурившей сигаретку. И быстро повесила сумочку на локоть.

– А не пошёл ты?..

– Вот как? Последний вопрос, спрашиваю очень вежливо. Вы таки совершенно случайно не видели, куда пошёл товарищ подполковник?

– Подполковник?.. – напряглись хабаровские.

– Ай! – ахнула полненькая «восточная красавица» и сразу сделалась обычной перепуганной позавчерашней десятиклассницей. Её подружка закусила губу.

В гуле кабака еле слышно упали стулья. Хабаровские вскочили на ноги и метнулись через зал. За ними бежали лейтенанты. Барьерист Вася тенью перескочил через два столика, бешено дёрнул дверь в мужской туалет. В его спину врезались остальные.

Тусклый свет над кабинками. Журчанье воды. Ноябрьский сквозняк из открытой фрамуги. Густой запах мочи – слишком много посетителей в праздник. Возле дверей кабинок ничком лежал Валера. Толстые подошвы рыжих ботинок неприятно подрагивали. На коричневой плитке грязноватого пола – густой развод крови.

– Маешь, как ты ошибся, предлагая отсосать у тебя? Ты меня очень огорчил. Ну, давай, еще раз, как хороший мальчик: «Опустел наш сад, вас давно уж нет, я один стою, весь измученный». Повторяй.

– Офуфеф аф фаф фаф фафоо уф еф йа афыф ффау…

– Плохо стараешься.

– Афуфеф аф фаф! А-а-а! А-ы-ы!

Лампочка над умывальником освещала бледно-голубые глаза распластавшегося по стене блондина. Крупные капли пота медленно стекали по прилипшим волосам, по бровям, заливали глаза и щёки. Он вытирал затылком побелку, задыхался, судорожно глотал и пускал слюну по стволу пистолета.

– Уже лучше, – Санечка Козин ещё глубже вдавил пистолет в рот блондина. – А-а-а, товарищи лейтенанты… – не оборачиваясь, проговорил он. – Вы представляете, я встретил невоспитанных молодых людей. А вот ещё два их друга. Тоже невоспитанные.

Влетевшие в туалет «залётные» оценили расклады, метнулись назад, напоролись на Филиппова и Серова, как на стенку, подёргались и замерли. Алёшка видел только побелевшую руку подполковника, сжимавшую пистолет. Козин говорил всё тише, медленнее и нежнее, борясь со смертельным искушением:

– Представляете? – продолжал Козин. – Мы сейчас повышаем культурный уровень молодого человека. Вот, разучиваем романс «Отцвели хризантемы в саду». У нас получается. То есть. Получилось ведь?

– Ы-ы-ы, – блондин рыдал и трясся мелкой дрожью.

– Знаешь, Очеретня, – подполковник Санечка говорил уже почти шёпотом, – я думаю и думаю. Зачем мы на границе – там? Зачем наши деды Революцию делали? Зачем отцы в войну гибли? Зачем ребята там – на Даманском – легли? Чтобы эти вот так – жили? Скажи, Пэ-Эн-Ша, зачем? Ведь гораздо проще.

– Александр Ростиславович, товарищ подполковник.

– А-а-а, лейтенант Серов. Не слышно, не видно. Невидимка-связист. Что тебе?

– Товарищ подполковник, отдайте пистолет. Он того не стоит.

– Это мой пистолет. Что хочу, то и делаю. И оно того стоит. Хоть душу отведу. День сегодня такой. Именем Революции! Ведь так справедливо будет, да?

– Нет. Товарищ подполковник, пожалуйста.

– Ну что ты заладил, Серов? Что ты занудничаешь?.. Кх-х-х! – резко, как мальчишка, вдруг выдохнул Санечка и выдернул ствол «макара» изо рта свалившегося в обмороке блондина. – Ведь жить будет, гад, – Козин шёл к Очеретне, бормоча под нос и не замечая животного ужаса в глазах двух хабаровских. – Будет жить? Чёрт меня побери. На, Серов. Держи пистолет. Пойдём, ребята. Да, вы, двое, – он вдруг, как танцующая змея, завис перед блатными. – Забирайте этих «героев». И чтобы я вас больше в Биробиджане не видел. Понятно?.. Вот ведь как бывает…

Ему было невыносимо печально.

6

Надо было расходиться, чтобы не опошлить вечер ненужно-натужным весельем. Чего уж там – всё было ясно. Всему своё время. Алёшка вынул магазин из пистолета Козина и положил Зосе в сумочку.

– Филиппов, верни пистолет. Ну что я буду как дурак? Верни.

– Держи. И хватит куролесить, подполковник Саша. Всё, хватит. Хороший день. Хороший вечер. Пошли по домам, – Алёша держал Зосю за плечи, вдыхая родной запах волос. – Ну, давай, будем на сегодня прощаться. Вась, идёшь? Толя!

– Идём! – Серовы стояли уже на крыльце.

Юля отводила глаза. Зося чмокнула Козина в щёку. Юля заторопилась и как-то сказала «пока» – вскользь, неловко. Мужа стеснялась.

– Саша, идёшь? – Очеретня уже надел пальто, держал кепку в руке.

– Да-да, сейчас. Иду.

И подполковник Санечка Козин уже укутывал горло шарфом, когда заметил у гардероба ту самую брюнетку. Без компании.

– Вася. Будь другом. Пока. Всё, шагай. Видишь? Королева… Ну же.

– Козин… Не дури.

– Вася. Чёрт нас всех побери! Пойми же!

Вася Очеретня был сильный и ловкий мужик. Умный и хитрый. Женщин любил и свою жену обожал. Помолчал, потом кивнул:

– Ладно. Саша, только чтобы было всё спокойно. Хорошо?

– Иди, Пэ-Эн-Ша, шагай. You’ll be all right, boy. You’ll be all right.

– Что?!

– Шагай, Вася. Когда ты выучишь английский?

– Прям сейчас начну. Может, проведу ночь с миссис Бонк, ах-ха-ха! Ладно, вояка, до завтра.

– Вот и ладушки. Давай, до завтра.

Они пожали друг другу руки, чуть меряясь силой. Заулыбались. Вася, как большой олень, понёсся догонять далеко ушедших Филипповых и Серовых. Саша стоял у зеркала, аккуратно поправляя шарф. Поднял воротник пальто и смотрел на подошедшую к зеркалу брюнетку. Она поправила шапку и повернулась идти.

– Извините. Пожалуйста. Можно вас проводить?

Он стоял перед брюнеткой и ждал, чуть наклонив голову. Красивый, быстрый, чужой. Подполковник. Она молчала. Родинка возле губы. Чуть тонковатые губы. Густо подведённые глаза. Лицо артистки. А может, она и была артисткой? Ну, из какого-нибудь провинциального театра? Может быть. А может, и нет. Ночь уже давно кружила землю, спешить было некуда, дома его никто не ждал, а она не торопилась к подруге. Придёт Олег, ей придётся объясняться.

– Да.

И сердце ударило его в горло. Простое «да». Женщина. На расстоянии руки. Запах духов. Нежность кожи. Тихий голос. Длинные брови. Он помог ей надеть пальто и вдохнул запах её тела. Поднял глаза. Она смотрела на него в отражении зеркала. Им одновременно пришла в голову простая и оглушительная мысль, насколько они хороши как пара.

Неожиданно он сделал четверть шага вперёд и прижался грудью к её спине. Она почувствовала биение его сердца – так сильно оно колотилось. Запах мужчины. Он почти касался щекой её щеки и смотрел на неё в зеркале. Мужчина. Воин. Дикарь. Тёплые руки на плечах.

Внутри всё оборвалось. Такие тёплые руки. Через ткань пальто. Обжигают. Сильные руки. Он держал её за плечи и чувствовал, как возбуждается. Закрыл глаза. Открыл. Она смотрела на него.

– Александр.

– Светлана.

– Пошли?

– Да.

Они пошли по Шолом-Алейхема. Просто вперёд. Потому что тепло её руки на его локте было важнее всего на свете. Он понимал, что скоро она скажет, что ей надо идти домой. Что всё закончится, что сейчас эта женщина скажет ему «до свидания» и – всё, абсолютно всё для него сейчас, в этом куске его жизни, его непонятной, странной, ненужной жизни, закончится, что он вернётся в барак, откроет свою комнату и будет лежать, будет смотреть в окно на чёрные тучи в чёрном зимнем небе. В эту самую секунду для него невыносимо остаться без тепла – без тепла вообще. Он устал, он чертовски устал за эти годы, у него жива мама, которую он обидел. Обидел нарочно, чтобы иметь возможность не жалеть, чтобы избавиться от чувства опеки, чтобы не думать, что и как будет со стареющей женщиной, давшей ему жизнь, но отнявшей (так он думал!) отца, чтобы сделать всё возможное и невозможное, чтобы отца найти. У него никого нет на этом белом свете – да, есть отец, которого нет, который не может ему слова сказать больше тех слов, которые до сих пор рвут ему душу: «Как там мама, сынок?» – а что он мог ответить? Что? Что мама жива? Что мама состарилась, ожидая отца? Что отец – живой и мёртвый для неё одновременно и что ей непонятно что привычнее – думать о нём, о муже, как о живом или всё-таки как о мёртвом? И что ему было сказать – отцу, постаревшему, такому вдруг беззащитному, состарившемуся настоящему герою – сказать все слова любви, броситься на шею? Чем жить? Как жить, чтобы снова найти – их? Зная, что не соединить то, что было в далёком детстве? Чёрные облака на чёрном небе – и не спать до утра, а потом, серым утром, возвращаться на заставу, и всё опять, и всё снова, и холодно, холодно, холодно?

Он не замечал, что говорит это всё вслух – горячо, запальчиво, быстро, взахлёб, выкрикивая в пространство перед собой простые слова человеческого одиночества, а она слушала его и молчала. Молчала, потому что он пугал её своей дикой энергией, своим одиночеством, своим клокочущим сумасшествием, мужской силой, которую она так хотела ощутить. Она молчала, насколько и настолько он был для неё чужой; он говорил о Москве, которую она видела только по телевизору, те маленькие кусочки передач, которые могли они с мамой увидеть, пока пьяный отец не переключит на любимый хоккей. Она не понимала половины слов этого полковника, потому что он совершенно неожиданно начинал говорить на английском и ещё на каком-то непонятном языке, нет, английский она различала, а второй, похожий на испанский, но какой-то шипящий. Мальчишка, седой мальчишка, изо рта пар, глаза блестят. Одинокий и такой красивый. Такой сильный, такой желанный и такой сумасшедший. Ей хотелось сжать замёрзшие колени. Или почувствовать его горячую руку – меж ног.

Он торопился, он хотел её задержать, он не понимал, разучился вести себя с женщиной. Была бы она дешёвой блядью – он тогда не пошёл бы за ней. Но у неё были не глаза шлюхи. Он знал, что она другая. Даже нет, не так. Он не знал, как быть. Что думать. Он понимал, что этой ночью хочет женщину. Хочет именно эту женщину. Хочет всем собой. И сходил с ума от одиночества – рядом с ней.

Она чувствовала холод рядом и думала, что это ветер. Ноябрьская ночь. И впереди – возможно всё. Сумасшедший. Сильный. Честный. Подполковник – так они сказали – те, московские ребята. Думала о том, что ей ни о чём не хочется думать, ей не хочется ничего слышать, различать его слова, потому что они падали перед ней сгустками боли, его боли. И она ступала вперёд, смотрела на носки поношенных, но аккуратно начищенных ботиночек и думала, что давит эти его комки боли и хотя бы так делает ему лучше – этому странному Саше.

У него грохотало сердце. Он не понимал, куда идёт, зачем и почему. Ноги несли его невыносимо быстро, слишком быстро, он не знал, что и как делать, потому что больше всего на свете он хотел впиться поцелуем в её губы, зацеловать глаза, целовать, любить Светлану – да, её зовут Светлана – светлое имя чёрной ночью под чёрными облаками. Будет светло. В комнате будет светиться её кожа. И он покроет поцелуями её бедра. И будет дрожать от счастья, вдыхая запах её кожи – уже родной и такой любимый. Ему хотелось любить – ведь он заслуживает любви? Заслуживает, чтобы его любили? Чтобы его любила женщина – этой ночью и всегда? Ведь так можно? Поперёк всего, поперёк всей жизни – ведь есть, должна же быть на этом белом свете женщина – для него? Которая согреет теплом, успокоит голосом и напитает запахом тела. Есть же?

Светлана молчала. Он говорил безумные вещи. Он говорил о её ногах, её теле, он бредил. Саша бредил наяву, не замечая, что кричит в ночь о том, о чём никогда никому не сказал бы. Он сходил с ума от одиночества. Одиночество сожрало его, и он больше всего на свете хотел спрятаться от одиночества на груди женщины, шедшей рядом с ним. А она молчала, молчала, молчала, потому что хотела прижать его к себе и боялась чего-то страшного, лютого, непомерного, непонятного, не по силам. Откуда ей знать о ласковой и внимательной Смерти, шедшей рядом с ними? Мама далеко, мама в Чите. Ждёт, когда же успокоится отец, когда можно будет сесть на кухне, надеть очки и написать коротенькое тёплое письмо, чтобы Света прочитала и порадовалась… Подполковник? Ей двадцать семь лет, он кажется совсем юным. Похоже, что он даже чуть младше её. Поцеловать эту умную голову. Остановить его крики. Ей страшно. Ей невыносимо страшно, потому что он плачет, он читает стихи на непонятном языке, завывает, как волк, поднимая хищное лицо к чёрным тучам, за которыми проносятся бесконечно одинокие звёзды.

Он понимает, что она – его женщина. Здесь и сейчас. В этом мире, где не видно людей, где никому до него нет дела, где он болтается, как песчинка в огромном мире, везде и навсегда – она – здесь. Вот она – тёплая и родная. Родная! Вот слово! Вот то, что его спасёт. От этой усталости. От этого невыносимого ужаса одиночества. Он больше не может, так грохочет сердце. Он устал, он больше не может. Смерть… Смерть улыбается в лицо. Так больше нельзя. Он оглядывается. Пустая улица. Холодно. Светлана замёрзла. И он начинает молиться. Он рассказывает ей, как его зовут, что с ним было, что будет, говорит страшные вещи, за которые можно потерять жизнь вернее, чем найти смерть, он рассказывает о себе всё, что только знает.

Она молчит. Она не понимает ни слова по-португальски. Слова шуршат в замёрзшем воздухе, словно галька по дну быстрой речки. Подполковник пьян, она устала, она не ожидала, что он устроит такое сумасшествие. Он сумасшедший. Она это знает почти точно. Наверное. Так легче думать, чем принять его боль. Это уже невыносимо. Ей холодно. Господи, он плачет. Этот мальчишка плачет, размахивает пистолетом и что-то требует!

Он признаётся в любви. Он требует её любви, он говорит о любви самые прекрасные слова, которые только слышал в жизни. Сердце! Сердце колотится так, что заглушает все слова. Господи, она замёрзла, она боится его. Глупышка, зачем она боится? Ведь он – живой, сильный, он защитит её, это не страшно, вот – пистолет – послушное руке железо. Он просит её поверить, поверить один раз в жизни, поверить – и довериться. И подарить себя. Всем сердцем, всей жизнью заклинает и молится Санечка. Он просит и умоляет – женщину – подарить себя.

Ну же! Ты, женщина, ты любовь моей жизни, ты моя находка и моё сокровище, услышь меня! Услышь, как мне одиноко, как мне плохо, защити меня от боли, от меня самого, от этого сердца, которое стучит невыносимо громко. Пожалуйста, всем собой молю, услышь, пожалуйста, Светлана, полюби меня! Полюби здесь, сейчас, такого, какой я есть, живой, больной, уставший, невыносимо уставший, мне плохо, Светка! Пожалуйста, чужая женщина, святая шлюха, пожалуйста, подари себя, сжалься!

Он молит, он что-то бормочет, он кричит о любви на смеси всех языков, а она молчит в ужасе, видя, как он сходит с ума у неё на глазах. Его шатает, он прикладывает ледяную сталь к воспалённому лбу, он стонет, его голова невыносимо кружится. Он смертельно пьян от усталости. Он смертельно устал от напряжения. От чужой ненавистной шкуры, от чужой фамилии и чужой судьбы. Он больше так не может. Невыносимо. Если она его не полюбит, он застрелится. Он её молит, заклинает, он смотрит на неё, как грешник на святую, как святой на грешницу, он видит в ней всё, что искал, что мог найти, о чём никогда не думал.

Вдруг он улыбается Светлане – он знает выход, он ей поможет. Ведь всего лишь нужен маленький, крохотный толчок, который поможет ей сделать выбор, принять решение. Он убьёт себя. Убьёт понарошку. Это не страшно. Пусть она сделает выбор, пусть остановит его недрогнувшую руку. Сейчас. Сейчас она поймёт, как сильно она ему нужна, она сообразит, что это такое – остановить Смерть тонкой рукой, потом прижаться тёплыми губами к его губам и вдохнуть жизнь. Жизнь! Вот! Вот для чего жить – для жизни, которую она несёт на своих губах. Сейчас. Сначала – смерть. Это не страшно. Это понарошку – ведь женщины слабы. Слабый щелчок – и всё. Он поймёт – настоящая она или нет.

Его женщина или пустышка. Сколько он пустышек видел, о скольких думал, что любит. Он благодарит Смерть за верную подсказку и улыбается Жизни. Сейчас, ну же!

– Света! Если ты меня не полюбишь, я убью себя! – улыбнулся он.

Измученная Света посмотрела на Санечку, заплакала от ужаса и засмеялась от любви. А он приложил разряженный пистолет к сердцу и просто нажал на курок.

И забытая в патроннике Смерть радостно вспыхнула и толкнула вперёд пулю.

Маленький медный круглоголовый цилиндр, наполненный свинцом, пронзил обугленную ткань пальто. Хрустнула кожа. Со звоном лопнули рёбра, и чмокнула вздувшаяся рана. Пуля вспорола грудь и рванулась к сердцу, разрывая плоть.

«Д!» – успело сказать сердце.

Глава 6

Пластическая хирургия в полевых условиях

1

– «Шлемофон»! «Шлемофон», дайте Серого!..

– Серый слушает.

– Серый, дело на два восемьдесят семь.

– Три девяносто пять. Вижу тучи. Ту-чи. До встречи.

– Подтверждаю, «Тучи». Жмот. Жеральдин, Марибелла, охренел, Тамара. Тэ-че-ка. «Шлемофон», дай «Сопку».

– Сам такой. Даю.

– «Сопка».

– Здравствуйте, «Сопка», это Серый.

– Здравствуйте, Алёшенька.

– «Сопка». Узнала…

– Узнала, Алёшенька.

– «Сопка».

– Да, Алёша?

– «Сопка», дайте «Утёс».

– Даю… Алёша, мы.

– «Утёс».

– «Утёс», это «Шлемофон», Серый, дайте «Кедр».

– «Кедр».

– «Кедр», это «Шлемофон», Серый, дайте «Малахит».

– Толику привет. Даю.

– «Малахит».

– «Малахит», «Шлемофон», дайте «Волну».

– Ждите.

– «Волна».

– «Волна», дайте «Дуб».

– Привет «зелёным». Даю.

– Спасибо.

– «Дуб».

– «Дуб», здравствуйте. Дайте «Стрелу».

– Даю.

– «Стрела».

– «Стрела», «Шлемофон», дайте «Камыш-12», пять минут.

– Добранiч. Зачекайте.

– Вот ведь жмот! – Алёшка Филиппов прикрыл трубку ТА-57 и повернулся к Очеретне, стараясь не смеяться очень громко.

– Толька-то? – помощник начштаба Манёвренной группы 63-го погранотряда доблестного Краснознамённого Дальневосточного пограничного округа Вася Очеретня поставил валенки поближе к печке, тщетно пытавшейся наполнить теплом промёрзшую «гостевую» палатку учебного пункта. – Он может. Настроение, видимо, такое – эдакое.

– Скотина очкастая, не «два восемьдесят семь», а «вижу тучи».

– «Тучи»? А рыло не треснет? Может, ему ещё две «Тучи»?

– Явно не треснет. Приглашает к себе, как вернёмся. Пойдёшь? Ну, как хочешь. Так, тихо! Секунду. «Камыш»? «Камыш»!

– Дежурный.

– Дежурный, это «Шлемофон». Василия Добровского! Алло! Василия Добровского!

– Дежурный Добровский у аппарата.

– Папа! Не узнал, такой серьёзный. Папа, это Алёша! Папа, с днём рождения! С наступающим старым Новым годом!..

– Боже. Да как же это? Боже, дети, вы где?

– Папа, всё хорошо. Всё хорошо, мы на месте. На месте.

– Алёша, сынок, как Зося?

– Папа, всё хорошо! Всё очень хорошо. Зося сейчас дома. Я от «друзей» звоню. Папа! Мы желаем тебе здоровья, самого крепкого-крепкого! Чтобы всё-всё получалось, чтобы счастья было с горкой, чтобы всё было замечательно!

– Сынок! Сынок, спасибо! Погоди, так это же. Здесь же только четверть первого. Полночь же только. А у вас сколько?

– Пап, всё хорошо. Здесь на семь часов больше, восьмой час утра. Папа, Зося спрашивала, как ты себя чувствуешь, как мама Тася.

– Мама хорошо. Работает много. Начало полугодия, сам понимаешь. Передай Зосе, что всё у нас хорошо. Вот кабанчика зарезали, сала заморозили, на веранде всё лежит, тушёнки наварили, наготовили домашней колбаски. И кров’яночки, как ты любишь, сынок. Боже, как мама обрадуется. У меня дежурство утром заканчивается, я ей всё-всё расскажу! Сынок, как же хорошо, что ты позвонил! И ещё скажи Зосе, что приезжала Козя из Киева, тоже приветы передавала, спрашивала, как вы. И торжевские спрашивали, и наши все спрашивали – как и что. Мы ваше письмо получили, читали много раз…

– Спасибо, папа. Папа, тут такое дело, мы вас очень-очень любим и…

– Да, сынок?

– Папа, всё хорошо. Папа, скажи ещё маме Тасе, короче, пап, вы скоро дедом и бабушкой станете!.. Алло, папа! Папа? Папа, ты слышишь? Папа!

– Сынок. Господи, сынок, да как же?

– Всё хорошо, папа. Да, у нас будет ребёнок. Точно будет. Зося чувствует себя хорошо. Хорошо. Ходит в консультацию здесь. Здесь хорошие врачи, сам понимаешь.

– Да, понимаю. Да. Господи. Зося! Сынок, обязательно скажи ей, чтобы хорошо, тепло одевалась!

– Всё хорошо, папа, здесь всё-всё хорошо, вы с мамой только берегите себя!

– Сынок, спасибо. Спасибо, сынок. Это самый лучший подарок мне. Нам! Сынок, ты даже не представляешь, какой подарок. Мама плакать будет. Сынок… Обязательно. А… Когда? Ну – когда?

– Пап, где-то в конце весны. Врачи говорят, конец апреля или самое начало мая.

– Сынок, так как же? А Зося? Где же она?..

– Папа, Зося прилетит к вам? Мы так думали, что…

– Даже и не думайте! Не вздумайте! Сразу к нам! Слышишь! К нам, сразу! Господи, Тася будет так рада, так рада! Сыночек, обязательно поцелуй Зосю от нас, скажи, что папа и мама её очень любят, что просят очень себя беречь и ребёнка!..

– Папа! Пап, всё хорошо. Папа?

– Всё хорошо, сынок. Я радуюсь. Радуюсь очень. Очень. Сынок, и вас с наступающим старым Новым годом, мы желаем вам, чтобы у вас с Зосей очень-очень всё было хорошо!.. Вы молодая семья, вам друг друга держаться надо, мы вас очень-очень любим и очень ждём Зосю, чтобы… Сынок, а ты же позже, да?

– Да, пап. Пап, время заканчивается, Зося просила маму Тасю поцеловать и всем-всем-всем приветы передавайте!

– Сынок! Да, Алёша, да, я понял. Всё в точности скажу. Обязательно! Обязательно! Сынок, всего хорошего! Сынок?! Алёша?..

Трубка молчала.

Вася Добровский обнаружил себя стоящим возле пульта коммутатора Топоровского райвоенкомата. Рубашка прилипла к спине, испарина на лбу. Страшно хотелось пить. Губы дрожали. Вроде бы и заплакать, но такая бешеная радость толкала сердце, что… Он быстро повернулся, глянул на большие цифры, кошачье-зелёным светившиеся на стене дежурной: «00:27». Никто уже не позвонит. Неловко ступая негнущимися ногами, он вышел в коридор. Дежурная лампочка даже не пыталась расшевелить коричневый сумрак, пахнувший масляной краской и плакатами «Защитник Отечества».

Толкнул дверь.

Первые минуты 13 января 1970 года. Неожиданная оттепель сменилась звёздным морозцем. Подтаявшие днём сугробы ярко блестели серебряной коркой льда. Где-то далеко, на окраине Топорова, лениво лаяли собаки. Под ногами шуршала снежная крупа.

Он сошёл с крыльца, наклонился, отбросил ладонями хрустнувшие льдинки, зачерпнул душистый сырой снег и медленно, с наслаждением умылся.

Закурил. Выдохнул дым навстречу неслышно звеневшим звёздам.

Сорок восемь лет. Он точно знал, что будет внук.

Дождался.

2

– Ну, что тесть? Обрадовался?

– Да. Очень. Не ожидал, – Филиппов сидел на раскладушке, механически скручивая в трубочку написанный Толькой Серовым список нужных позывных, так невероятно обыденно соединивших его с другим краем Большой страны. – День рождения на старый Новый год.

– Ну классно же получилось, а? Скажи, правильно я придумал Серова напрячь? Не всё же его, как суслика, по дебрям гонять? Умный он парень, конечно, но, знаешь, без пяти копеек рубль.

– Не знаю, дело твоё, – Алёшка знал, что Очеретня недолюбливает слишком хитрого Серова, однако «подмосквичи» Филипповы с москвичами Серовыми дружили, поэтому Васины интриги он не поддерживал. – Так… Что у нас там по расписанию?

– Сейчас, – Очеретня потянулся к листочку, лежавшему на краю стола. – Так, смотри. По идее, к двадцати двум ноль-ноль мы должны быть в сборе – и уже у наших почтовых красавиц. Слушай, во сколько ты вернёшься?

– Из Воскресеновки? Смотри, Абрамов через пятнадцать минут подгонит «шишигу». Ребята уже грузят. Туда мы им «абрамовские» валенки привезём в девять-тридцать. Сдать добро, чай, заступить, то да сё… Там фланги сколько? Семнадцать и двадцать два? Думаю, часов восемь-девять буду топать. Ну и сюда еще часа два с половиной, если гнать. Переодеться, помыться, если всё нормально, к двадцати трём ноль-ноль буду.

– Ясно. Ну да… Быстрее никак. Вымерзнешь там к чертям… Бабичу привет передавай. Ладно, а что с этим деятелем делать?

– С Мышом? А что делать? Сам устроил себе Хиросиму, тоже мне Чингачгук. Вид у него, конечно, не товарный. Прямо скажу тебе, Очеретня, видок у нашего Мыша… Девочки там точно ребёночков порожают – даже которые не беременные совсем. Поохотились, называется. Володя Мышкин – человек и кентавр.

– Бедняга. Еле дышит.

– Спит. Ему полдня спать. Он спирта сколько глотнул? Из фляжки, да ещё у начмеда. Хорошо, что Красный приехал. Хотя рисковал, конечно. Вовочка ему бы…

Вдруг в палатку зашёл огромнейший тулуп. Из маленькой норки, образованной шапкой и поднятым воротником, виднелся красный носик начмеда Красного. Он стряхнул иней с воротника и скептически воззрился на лейтенантов-«любителей»:

– Здравия желаю, товарищи офицеры. Ну, господа вивисекторы, больше никакого выдающегося живодёрства?

Следуя неискоренимой моде практикующих медицинских работников, старший лейтенант Андрей Фомич Красный воспитал в себе замашки цинические и живорезные. В пантеоне командиров Манёвренной группы он занимал позицию отстранённую и независимую, поскольку был действительно хорошим врачом. Ушибы, ожоги, порезы, занозы, фурункулы, переломы, мозоли, отравления, геморрои, пулевые и осколочные ранения, контузии, гастриты, ветрянки, психозы «невеста вышла замуж», мордобои «жена застукала», ангины, гриппы, рыбьи кости, вывихи, растяжения, симуляции, подагры, обморожения, опрелости, сотрясения содержимого молодых черепов, вши, собачьи укусы, триппер, энцефалитные клещи, вырвать зуб, вынуть металлическую стружку из глаза, лишаи, мигрени, запои и белые горячки – он давно понял, что эта свора маниакальных самоубийц лишь по какой-то ошибке именуется Манёвренной группой. Андрей Фомич был умничка, поэтому с олимпийским спокойствием и хитростью пользовался положением хранителя теоретически неприкосновенного запаса целительного, полезного и вкусного спирта. К его счастью, он ухитрился не спиться, не впал в грех уныния, общественных клоунад и обязанностей старался по возможности избежать. Он даже бабником не был. Просто себе служил, что на самом деле штука была совсем непростая.

Тулуп распахнул жаркие объятия. Взорам «живодёров» предстал собственно старлей Красный – щупленький, тонкогубый парнишка. Он достал из футляра пижонские круглые очки (старик, представь бритого налысо Джона Леннона, заблудившегося в биробиджанских сопках) и склонился над Мышкиным:

– Красавец. Умопомрачительное зрелище. Так… Температуры нет. Клистир ставить не будем. Скажите этому «Марлону Брандо», что Красный заходил и настоятельно посоветовал никуда не дёргаться, отлежаться. Во избежание. Сон творит чудеса, – Андрюша зевнул, потянулся всеми косточками. – Ребят, у вас чай есть? Хочется попить.

– Присаживайся, эскулап. Как раз, видишь, сержант чайник заварил. Тебе сколько сахара?

Только Красный присел на раскладушку рядом с Филипповым и взял в руки горячую чашку, как на них опять дохнуло морозом, и в палатку изволил пожаловать помтех Николай Семёнович Загребельный, более известный как старлей Загребущий. С первого взгляда не было ни малейших сомнений в очевидно болезненном состоянии товарища старшего лейтенанта – настолько страдальчески слезились его глаза. Со всей неотвратимой мстительностью нелюбимой женщины жестокая мигрень взбивала гоголь-моголь из нежного мозга Николая Семёновича.

Певцы бескрайних пространств Арсеньев и Купер лучше меня описали бы те особые индейские взгляды, которыми Верный Муж, Эскулап и Физик встретили товарища Загребельного. Крупнокалиберный Мыш не мог присоединиться к этому созерцанию – его храп могли оценить лишь высококвалифицированные дизелисты. Грохочущий выхлоп Крупнокалиберного Мыша свидетельствовал о хорошем качестве топлива. Загребельный превосходно разбирался в керосинах, бензинах, соляре, этиловом спирте и его производных, поэтому слегка занервничал:

– Зд. Здрасьте.

– Здравия желаю, товарищ старший лейтенант, – эскулап спрятал улыбку в чашку с чаем. – Как себя чувствуете?

Вряд ли измученный организм помтеха был в состоянии сообщить точную сводку о состоянии всех органов и систем жизнедеятельности. Загребельный провёл ручищей по бледному лицу:

– Да, – услышал он эхо своего голоса. – Вот. Это. Да.

Мигрень свирепствовала. Мозг мяукал. Желудок корчился. Кишечник превратился в клубок проснувшихся змей или еще каких-то гадов, настойчиво рвавшихся на волю. Организм боролся из последних сил.

– Э… Ребята… Да. Тут… Это… А что это было у вас тут попить?

Старик, тут внимательно: именно «попить». Железный этикет Манёвренной группы предписывал очень аккуратно использовать термины, обозначавшие утренние страдания воина. Унизительное «похмелиться», вульгарное «сушняк», придурковатое «трубы горят» или простое мычание не годились ни разу. «Попить» – сколь прекрасна эта просьба! Так и видишь усталого путника, благодарно берущего кружку колодезной воды из тёплых рук хозяйки. И первый глоток – вкусный, живительный и небесный, как смех ангела.

Аборигены недвижно-спокойно рассматривали страдальца. Тревога помтеха нарастала.

В другой раз он, конечно, послал бы мерзавцев куда подальше и прекратил бы этот малоинформативный разговор. Но была ещё одна причина для беспокойства – прошлым вечером предприимчивый помтех спёр… Хотя это, конечно, неправильно – лучше сказать, тайно позаимствовал для срочного опохмела – короче, в отсутствие хозяев палатки взял бутылку «Токайского» из ящика под раскладушкой Филиппова. По крайней мере, этикетка свидетельствовала о благородном происхождении содержимого.

Тяжёлая судьба довела Николая Семёновича до такой жизни. Его жена-в-пушку-заряжена посадила благоверного на короткую цепь – после чересчур развесёлого Нового года «эта стерва Райка» сходила в партком и добилась, чтобы на неё выписали доверенность на получение оклада жалованья – «иначе пропьёт, окаянный!». Уважаемый, солидный и рачительно вороватый помтех в одночасье обнаружил себя банкротом. Приходилось изворачиваться, побираться и… Ну, ты понял, старик.

Рысью добежав до своего прогретого кунга, ценностью заначенных запчастей соперничавшего с пещерой Али-Бабы, помтех радостно вышиб пробку ладонью, одним глотком влил в себя стакан золотистого нектара и призадумался.

К возрасту Христа он продегустировал всё, чем славилась Большая страна. Все чувствительные пупырышки, сосочки и нервные окончания его лужёной глотки были настроены на поглощение крепких горячительных напитков. На отдыхе в солнечной Грузии он пил чачу. У тёщи в Жданове баловался бражкой и отменным самогоном. С тестем обильно пригубливал армянский коньяк. С московским шурином-лётчиком презрительно изучал импортные ром и виски. Но сам предпочитал водку. Особенно «Тучи», столь любимую работниками Севера. С аккуратным достоинством умел употребить спирт, добываемый из разных источников. Медицинский спирт – это банально. А вот зверская жидкость хабаровских авиаторов, в которой плавали скорчившиеся от ужаса ягоды клюквы, ему запомнилась. Вина он не жаловал, считая забавой городских хлюпиков и быстро растолстевших подружек жены.

Поэтому вкус удачно позаимствованного «Токайского» его неприятно озадачил. Глухо выматерившсь, он не придумал ничего лучшего, как хватануть ещё один стакан слабенького винца, и улёгся спать прямо в кунге, приказав сержанту разбудить себя за четверть часа до построения. Но Николай Семёнович вынужден был проснуться задолго до рассвета. Он чувствовал себя ужасно. Во-первых, он замёрз даже под тулупом. За ночь свирепый мороз и ветер выледенили кунг, хотя педантичный сержант Марунич и старался сохранить запасы тепла. Во-вторых, к знакомому стону извилин добавился истошный вопль кишок. Пытаясь оттянуть неумолимый выход на лютый мороз, сменивший недавнюю оттепель, помтех постарался уснуть, но естественное желание напоролось на угрюмую ухмылку реальности. Он ещё успел с достоинством спуститься из кунга на стеклянную траву, но секундой позже рванул в направлении ближайшей растительности, явно намереваясь обогнать волшебника Боба Бимона. Только вот буржуазный спринтер не бегал со спущенными ватными штанами.

Ещё через полчаса взору бледной зари предстала застывшая тайга, побелевший от стужи кустарник, окоченевшие сопки, бритвенные лезвия зимних облаков, серебрившиеся инеем палатки учебного пункта и бледный голый зад несчастного Николая Семёновича. Встреча рассвета в таких особых погодных условиях и жизненных обстоятельствах – это особый опыт, которым настоящие мужчины никогда не делятся с маменькиными сыночками, но помнят всю жизнь.

Помтех выдержал это испытание. Онемевший от стужи, он вернулся в кунг, надел опрометчиво забытый тулуп, но ненавистные крючки застегнуть задубевшими пальцами, естественно, не смог. Загребельный скорчился в недрах тулупа и попытался проанализировать события последних часов. Чем ярче пламенел румянец на его оттаивавших щеках, тем мрачнее было чело воина. Желая понять загадку природы, помтех, сам того не осознавая, действовал в точном соответствии с предписаниями средневековых алхимиков. Он взял с верстака пустую бутылку «Токайского» и понюхал. Нос был заложен. Тогда исследователь вылил несколько капель себе на ладонь и лизнул.

Что-то было явно не то.

Проклиная венгерских виноделов до седьмого колена, помтех просуществовал построение, после чего решил всё-таки проконсультироваться со штабными пижонами и направился в палатку, в которой гостили и точно так же вымерзали гости заставы – «пиджак»-лейтенанты Филиппов, Очеретня и Мышкин…

– Э… Ребята… Да. Тут… Это… А что это было у вас тут попить?

– Чай, – наивно ответил эскулап. – Крепкий чай. Индийский, со слоном.

– Не. Ну, мне тут говорили, у вас вино было.

– Вино? – Алёшка метнул, как нож тяжёлый, взгляд в Очеретню. Тот прикрыл глаза ладонью. – Вина не было.

– А как же. А может, какая заначка была? Мне тут, это. Может, «Токайское» оставалось где?

Ужасная, чудовищная, дикая догадка одновременно озарила глаза Очеретни и Филиппова. Оба одновременно заглянули под раскладушку, на которой сидели, и обнаружили пустой ящик. Но они уже были не мальчики, но мужи и за время учебы в институте вытянули жуть сколько экзаменов.

– Пэ-Эн-Ша, – вежливо обратился Алёшка к Васе, – ты же из виноградной республики Молдавии, университетское образование, проконсультируй, пожалуйста, товарища старшего лейтенанта.

– Конечно. Товарищ старший лейтенант, вас интересуют органолептические нюансы букета венгерских вин?

– Н-н-ну… Да. Пожалуй, – согласился похмельный помтех, оглушённый ужасным словом «органолептические».

Начмед заинтересованно посвёркивал очками, но благоразумно помалкивал.

– Видите ли, Николай Семёнович, Венгрия со времён таки ещё римских, так сказать, древлеисторических…

Помтеха шатнуло.

– Ребята, я присяду? – он осторожно опустился на уголок раскладушки, на которой заливисто грохотал Мыш.

– Так вот, римские легионы приносили в оккупированные провинции не только римские порядки и законы, но и римские технологии. Приходили они, скажем, на территорию современной Венгрии и говорили: так и так, именем императора Пробуса все живо на четыре кости. Легион строил укреплённый лагерь, по-нашему военный городок-крепость. А виноделие и винопитие было одним из любимейших занятий римлян. Поэтому римские легионеры не только строили знаменитые дороги, по которым империя перебрасывала подкрепления, но заодно сажали лозу, делали вино. Ну а потом уже, когда местные мадьяры, которые лучше всех, как тот поп, танцевали вприсядку, те тоже вина пить стали. С тех времён венгерское виноделие процветает. Токайские вина… Они производятся по специальной технологии. Там ещё работает специальная бактерия. Как называется, я не помню, честно. Я не Сара – всё помнить. Эти вина отличаются особой органолептикой и крепостью. Граф Дракула, «король-Солнце», сам вольнодумец Вольтер – все они наслаждались этим восхитительным вкусом. Вам нехорошо, товарищ старший лейтенант?.. Ну, хорошо. Так вот, букет токайских вин сложен и несколько необычен. Некоторые виноградники произрастают на солоноватых почвах, местами закисленных, поэтому лоза, так сказать, впитывая полезные микроэлементы, раскрывает в вине особые оттенки – не только кисловатые, но и даже слегка-таки солоноватые или вообще солоноватые. Надеюсь, вы смогли оценить эту божественную амброзию?

Филиппов внимательно следил за словесной эквилибристикой Очеретни. Красный пил чай, но слушал так, что кончики ушей шевелились. Загребельный сидел с самым похоронным видом, чувствуя, что сейчас придётся опять бежать на мороз.

– Солоноватые? Кисловатые? Сложный букет… – он надел шапку. – Ладно, мужики. Мне пора. Э, а что это с ним? – и в изумлении показал толстым, как сосиска, пальцем на перевернувшегося на спину Мыша.

– Ничего. Устал человек. Спит. Видите, даже врач у постели больного.

Помтех хмуро огляделся. В это тёмное утро все, решительно все ему врали. Но он всё-таки решил сделать последнюю попытку:

– Ребят, а. попить ничего нет?

– Чайку? – Алёшка заглянул в коробку, стоявшую рядом с раскладушкой. – О. Сушки. Старлей, хотите, вот сушки? Медикус, бери.

– А не откажусь, – и Красный энергично захрустел на всю палатку.

Помтех постоял-постоял да и вышел вон, лишь махнув рукой в отчаянье.

– Тофарифи офифевы, фто… Так, секунду, – Красный запил сушки чаем. – Ребят, а что это было за явление тени отца Гамлета? Эй! Очеретня! Что ты тут заливал?! Токайское вино сладкое. Даже очень вкусное. Это же почти изюмное вино. Какие «кисловатые», какие «солоноватые тона»? Ребята! Да что с вами?

Алёшка уткнулся лицом в подушку. Его плечи тряслись. Очеретня поставил свою чашку на кирпич возле кипятильника и закрыл лицо ладонями.

– Да ребята! Вася! Алексей! Что здесь было?!

– Ы-ы-ы! Ы-ы-ы! Орга… Органолептические нюансы! Зараза! Вася!

– Таки ша! Не надо тут делать рейвах! Это не одесская очередь за керосином в 1918 году! – Очеретня попытался сделать серьёзное лицо, но повалился на рыдавшего со смеху Филиппова, вытирая слёзы.

– П-п-поним-м-маешь, медикус, вино закончилось вчера. Т-ты же умный, понимаешь, что… А-а-а! Римские легионы! Короче, Вася…

– Филиппов, ну что ты? Хорош. Хорош кончаться. Да хватит ржать! Ну, всё просто, эскулап. На такой мороз ни один уважающий себя собака не выйдет. Вот и культурно воспользовались пустой тарой. А этот начпрод, – Очеретня показал на хохочущего Филиппова, – решил, что нечего пробками разбрасываться, вот и… заткнул.

– Стоп… Вы… Вы хотите сказать, что это… Это то самое, о чём спрашивал наш боевой помтех, было не вино?!

– Доктор. Ой боже ж ты мой боже! Вы делаете мне смешно! Доктор, ты никогда не пробовал поиграть в «Спортлото»?

– Играл. Три рубля выиграл.

– М-м-молодец. Продолжай. Все де-девушки будут твои. А-а-а!

Красный посмотрел на валявшихся со смеху друзей ещё какую-то секунду, потом попытался сделать глоток. Но лишь пред его пытливым внутренним взором предстала стодесятикилограммовая жертва уринотерапии, губы задрожали, он прыснул чаем на землю и заржал, как красный конь товарища Петрова-Водкина.

3

За неделю до старого Нового 1970 года наши бравые лейтенанты оказались в Кирге не по злому умыслу, но по совершенно предопределённому порядку военной подготовки и приказу очнувшейся после новогодних праздников Москвы, взбодрившей доблестный Дальневосточный Краснознамённый округ вестью «об изменении стратегической обстановки на сопредельной территории».

На полигоне Манёвренная группа стала табором по уже раз и навсегда заведённому порядку. Кунги грелись, печурки палаток дымили на морозе, грозные БТР-60ПБ с самого раннего утра носились по полигону, словно шустрые тараканы. Очередное бронированное чудище выскакивало на позицию, и тут же начинал гавкать башенный крупнокалиберный пулемет КПВТ, с ходу разнося мишени трассерами, зажигательными и бронебойными.

Заставы бегали, прыгали, ползали по твёрдой, как камень, бесснежной земле, по сигнальным ракетам штабистов учились «слаженности боевых действий при помощи световых сигналов». Красная ракета – «застава, броском вперёд, в атаку!», зелёная – «отбой», жёлтая – «внимание, приготовиться» и – снова и снова, по кругу, до изнеможения бойцов. Красная, жёлтая, зелёная… В любом порядке – как и что бог штабному на душу и за пазуху положит. И так, сверяясь с конспектом занятий, до обеда. Благо ракет было достаточно: сжигали всё, что было «просрочено» и на самой границе не использовалось.

После обеда или ночью опять бежали на стрельбище, отстреливали бесконечные цинки (патронов не жалели, но подсчёт вели свирепый), бежали назад… «Несвятая Троица» – Чернышёв, Марчук и Костин – гоняла Мангруппу так, что бойцы и даже офицеры передвигались только бегом или, в виде исключения, рысцой. На морозе – в ватниках и валенках. На все недоумённые вопросы любимчиков Чернышёв отвечал таким взглядом, что наглецы бледнели и лишь обретали дополнительную стремительность. Обморожений не было.

Товарищи-господа офицеры располагались в палатках по четыре или шесть человек. Обычно харчевались кто как мог – в столовке и на ночных посиделках. Раньше никогда, ни при каких обстоятельствах скромные вечера офицеров-«любителей» не могли соревноваться с застольями профессионалов. Но случилось несчастье, трагедия, катастрофа, Земля таки налетела на небесную ось – измученные новогодним свиданием, «кадровые» жёны попросили Райку Загребельную поделиться опытом передового домохозяйства, обсудили, оценили… и накатали Марчуку такие же заявления, приложив уже заранее заготовленные доверенности.

Недаром испокон веков Русь на бабах да на челобитных держится.

Желая провести посленовогоднее оздоровление боевого коллектива, командование «пошло навстречу пожеланиям семей товарищей офицеров». Демоны уныния и тоски поселились в палатках кадровых, а их жёны довольно заурчали, обнаружив реальные суммы мужниных окладов. Вот и зачастили товарищи профессиональные офицеры в палатки товарищей офицеров-«любителей».

За присадками к топливу или подлечиться.

«Попить», старик. Попить.

Эти присадки собирались в складчину и включали: кофе, чай, сигареты, сухое вино (румынское, болгарское, венгерское, особенно уже известное нам «Токайское»), консервы, печенье разное – и были в общем пользовании. Водка отсутствовала. И не по причине девичьей застенчивости отцов-командров, а просто потому, что водка – это такая сущность, такая вещь в себе – сама её идея уже греет, границы предвкушения не определены, а уж высоты возгоняемого духа вообще экзистенциально не ограничены.

И непонятно, то ли в точку тебя свернёт жёсткое похмелье, то ли воспаришь ты к хрустальному небосводу, разглядывая светила и ангелов. Некоторые «натурфилософы» в своём рвении доходили до подсчёта демонов на кончике мушки своего пистолета. Поэтому «Несвятая Троица» такой любительский экзорцизм искореняла и направляла на заставное послушание в наряды разной степени беспощадности.

Знаешь, старик, любители абстрактной мудрости во все века ломали головы над изначальным сосредоточием мира. Древний технократ Архимед искал точку опоры, чтобы перевернуть Землю, не менее древний гуманитарий Диоген, как и положено гуманитариям, бегал с факелом среди бела дня и искал человека; вставшие на его плечи утончённые французы советовали искать женщину. Объединяя эти философские максимы, нетрудно было вывести всем неимпотентам известную практическую мудрость, что мир вращается вокруг женщин. Или что женщины могут перевернуть твой мир вверх тормашками. Вокруг своей мягкой точки. Это тебе не демонов считать. Или «вещи в себе» мудрствовать.

Так всё всегда происходит. Так всё и случилось. Рыжие волосы, голубые глаза и длинные ресницы всегда сильнее грома, огня и блеска стали.

…Думаю, ты помнишь, что ещё осенью товарищи лейтенанты намеревались познакомиться с прекрасными работницами советской почтовой службы в Кирге. Но после того, как Мыш и Филиппов напоролись на китайскую группу заброса, мудрое командование направило энергию «тонкой зелёной линии» в русло несения службы – да так, что вся граница на уши встала и ещё полтора месяца простояла в этой неудобной позе – до самого Нового Года, когда граница, в отличие от гражданских и Красной армии, не спит совсем – тут и праздники, и усиление службы, – чтобы не поймать от заречных соседей новогоднюю «саечку за испуг».

Максимум, чего добился Мыш, – так это ремонта почтового отделения в Кирге. За три дня в Биробиджане он плешь проел начштабу дяде Васе Марчуку, ухитрился самого Чернышёва оторвать от вечернего преферанса, сверкал глазами, звенел голосом и описывал, в каких совершенно невозможных условиях вынуждены работать почтовые работники – рядом с учебным пунктом погранотряда. Подполковник, поджав губы, дослушал вдохновенно стрекотавшего комвзвода крупнокалиберных пулемётов и молвил: «Лейтенант… Если вам нравится женщина, это похвально. Тяга к женщинам – это естественно. Лучше бы, конечно, чтобы вас тянуло к вашей жене. Ещё лучше – к вашей службе. Но мы здесь не идиоты, так же, товарищи коммунисты?» – он обратился к извечным своим партнёрам – вечному капитану Кость Костычу Гурьеву и начштаба дяде Васе Марчуку. Те обратили взоры на возбуждённого лейтенанта, вспомнили себя на фронте, хмыкнули, спрятали улыбки и молча кивнули.

Наутро «Троица» выстроила бойцов. Подполковник Чернышёв присмотрелся к рядам воинства и рявкнул: «Плотники! Два шага вперёд! Каменщики! Четыре шага вперёд! Электрики! Шесть шагов! Печники! Есть печники? Печники есть, спрашиваю?! Восемь шагов вперёд!»

Плотников набралась на две бригады. Каменщиков – пятеро. Три электрика. И два печника стояли навытяжку, недоумевая и немножко гордясь редкостью своей профессии.

Ещё через три часа чаепитие почтового отделения глухой таёжной Кирги было прервано рёвом двух бронетранспортёров. Взволнованные женщины повыскакивали на крыльцо, похлопали глазами, мгновенно сообразили, что творится, и тут же, тысячелетним инстинктом вооружённые, напустили вид неприступно-пушистый. Они кошачье-сверкающими глазами следили за ордой пограничников, лихо таскавших доски, брусы, инструмент, кирпичи, мешки с цементом, краску, всякий мужской инструмент, и уже прикидывали расклад неминуемого застолья.

Вовочка Мышкин выступил вперёд. Искренний и портупейный, хитроумному данайцу подобный, он произнёс краткую речь о том, как взволновала сердца пограничников просьба коллектива киргинской почты помочь с мелким ремонтом. И от лица всех воинов подтвердил решительный настрой не жалеть своих сил, способностей и… И вообще. Заведующая почтовым отделением Евгения Владимировна Воробейкина, на самом деле рыжеволосая и голубоглазая, внимательно посмотрела на миловидного мальчика, старавшегося казаться таким неотразимым и покорительным, и…

И приняла дары.

Хотя в Кирге наличествовали электрификация вместе с советской властью, коммунизм в отдельно взятой тайге почему-то ещё не успел наступить. Поэтому Евгения Владимировна предложила рассчитаться за способности товарищей добровольных помощников русским эквивалентом труда – «казёнкой», по какому-то удачному стечению обстоятельств расфасованной в мелкую тару – «мерзавчики». Ударили по рукам – и работа закипела.

Видавшая ещё царских урядников изба съёжилась от ужаса, как сладкоежка в кабинете стоматолога. Завизжали гвоздодёры, срывая рассохшееся деревянное кружево, с глухим стуком стучали молотки, сбивая с выгоревшей старинной печи по-старушечьи густые белила штукатурки, с крыши летела щепа и мусор сдираемой дранки. Евгения Владимировна и её помощница Софья Яновна Потоцкая сидели на куче вынесенного добра, заботливо прикрытого покрывалами и простынями. По-женски настырно, они порывались поруководить мужской работой и вмешаться в творившийся разбой и погром, но их с шутками и прибаутками усаживали на место, просили чайку заварить, не мешаться, отойти в сторонку, лишь подсказывать что, как и где.

Словно любопытная белка, Софья Яновна, маленькая, гоноровитая, из недобитых сосланных поляков, выглядывала из-за плеча Жени – ой, да, конечно, Евгении Владимировны. Это было упоительное варварство – два десятка русских мужиков – обозартившихся, хохочущих или намеренно серьёзных – там, где надо было показать умелую силу и рукодельное искусство.

Армейскими домкратами избушка была вывешена и выставлена по уровню, сгнившие венцы заменили на новые, фундамент переложили по-сухому, новые рамы и двери заполнили беззубые отворы, палуба пола была заново сплочена, да так, что капля не просочится, новое крыльцо сияло свежим деревом на фоне почерневшего от старости сруба, крыша была выстелена рубероидом с щедрым перехлёстом, прогоревшие стенки печи переложены, а боров дымохода вычищен от птичьего сора. Как же измучились печники, деликатно переводя энергичный язык русских строителей на доступный нежному женскому слуху литературный: «Хозяйки, это полный. непорядок, ну, ведь… это, да. Могли сгореть на… Совсем, там, в борове, мусора было до… Крыши, чуть что, и… конец. А мы вам тут при… способили эти… вьюшки вычищать и лежанку сделали, одежду и обувь сушить, вот!»

Знаешь, старик, как раньше деревенские мальчишки обленившихся лягв через соломинку надували? Нет? Вот и замечательно, поберегу городскую психику.

Невероятное любопытство раздувало Киргу. Как надутые лягушки нырнуть не могут, так и местные аборигены не могли погрузиться в свой ежедневный распорядок. «Аграфена! Аграфена-то! Графка, глуха тетеря, быстро на улицу-то давай! Там военны пограничны приехали, на танках, почту ремонтировать! На танках, говорю! Беги скорее, давай! Да подождёт коза-то, там такое! А наша-то, Женька-то! Ну, Володьки Воробья бывша невестка, ишь кака! «Барыня лягли и ждуть»! Всё с охвицерами, с охвицерами! А они там крушать, крушать там всё!»

Кино и немцы.

Уже поздним вечером бойцы помогли хозяйкам затащить почтовое имущество, подвигали шкафы, повесили полки, проверили электричество, телеграф и телефон, расставили цветы по подоконникам и, нарочно скромничая, отказывались от попыток хозяек покормить ужином. Сделали как в старину – за световой день, да не за летний, а за короткий ноябрьский.

Мышкин, затеявший всё и урвавшийся больше всех, задержался на пороге: «Евгения Владимировна… Я…» – он почему-то совершенно неожиданно растерялся. Его донжуановский настрой куда-то улетучился – таким материнским теплом светились глаза Воробейкиной: «Спасибо вам, Володя. Вы такой заботливый и отзывчивый». Рука в руке. Незнакомое тепло нежной руки. Незнакомые ноготочки. Мороз по спине. Он постоял столбом, растворившись в голубых глазах: «Я могу приехать?.. Когда-нибудь? Женя… Я хочу позаботиться о вас». – «Приезжайте, отчего ж нет. У нас места славные. Всего хорошего, Володя, – и после неуловимой паузы парфянской стрелой: – И вашей жене наше спасибо передавайте. Вы её берегите».

Лучше бы ударила.

Спрятавшись в головном БТРе, Крупнокалиберный Мыш угрюмо отмалчивался, отвечал невпопад и озадаченно тёр лоб всю дорогу в Биробиджан. Впервые его так продинамили. Даже так сказать неправильно. И не то чтобы продинамили, и не оттолкнули, и не обидели, но. Он не знал, как и что думать. Где-то на другом конце Большой страны его ждала жена Варя. Скоро родится его ребёнок. Всё будет хорошо и правильно. Но тепло Жениных рук на пальцах. Чёрт побери. Чёрт, чёрт, чёрт!

Думаю, совершенно понятно, каким ликованием наполнилось сердце Вовочки, когда узнал он, что сразу после новогодних праздников Манёвренной группе надлежит опять выехать на полигон в Киргу. Он загонял своих бойцов до писка. Убойные КПВТ сияли воронеными стволами, порядок царил, конспекты политзанятий были безупречны, взвод был приведён в чувство, письма Варе – со всеми возможными подробностями, нежностями и поцелуями – были заранее написаны и отправлены, воспоминания о семейных распрях обезболили совесть, все препятствия были устранены, сердце гремело и толкало молодую кровь.

Перед его глазами стояли глаза прекрасной рыжеволосой Жени…

Отпросившись под благовидным предлогом отправить письма жене, сходя с ума от желания и незнакомой робости, он домчался до Кирги, спрыгнул с уже известной нам «семёрки», приказал Чаркину не глушить движок, взлетел по сиявшему новой краской новому крыльцу почты, открыл обитую дерматином дверь избы и… В почтовом отделении пахло женской чистотой, сургучом, ёлкой, Новым годом и – чуть-чуть – пирогами. Потрескивали дрова в печи. Воробейкина стояла у окна, закутавшись в пуховый платок, и поливала цветок алоэ. Господи, хоть что-то делать, хоть что-то – ведь стёкла двойного переплёта гудели от рыка стального зверя на улице. И чувствовала спиной взгляд мужчины.

Молодой, сильный, такой взволнованный, такой рядом.

И такой чужой.

Поздоровались. Обычные фразы взрослых людей. Обычные улыбки, как графы надоевших инструкций: «куда», «кому», «обратный адрес», «правильно заполняйте индекс». Всё было совершенно смутно и непонятно. Слова всё путали и портили.

Чай. Варенье из облепихи. Урожайный год. Очень. Договорились встретить старый Новый год. «И ребят приглашайте, я Соню позову. И ещё подружек». – «Да, обязательно. Спасибо, Женя. Женя, я…» – «Ступайте, Володя, вас ждут». – «Подождут. Я…» – «Потом. Всё потом, Володя».

Окрылённый этим ненужным «всё потом», всё неправильно поняв, сияя от надежды и чувств, Крупнокалиберный Мыш выскочил вон, запрыгнул на бронетранспортёр, бешено замахал шапкой и, пока слишком большая для маленькой полянки, восьми-колёсная махина разворачивалась перед почтой, смотрел в сторону окошка. Ему казалось, что за белой занавеской он видит силуэт милой, взрослой, такой желанной женщины. Охотник знал, чем покорит её сердце. Он добудет косулю и угостит женщину лучшим мясом, лучшим вином…

Двенадцатого января был его день.

Всё повторилось, как на той, китайцами памятной охоте.

«Филиппов! Я счастлив! Гони, Чаркин! Давай, ещё! Быстрее!! Чаркин, что ты копаешься?! Быстрее! Гони! Гони!»

БТР № 7, счастливая «семёрка», выбросил два густых шлейфа дыма и понёсся вслед стремительному стаду косуль. Та же болотистая равнина. Морозный туман, зябкое солнце. Сильные холода схватили кочкарник ледяным панцирем, по которому стальной мастодонт легко нагонял добычу, порыкивая-утробно. Рёв охоты нёсся до горизонта. Два лейтенанта, словно два скифских всадника у границ Поднебесной, были молоды и дики.

Ещё. Ещё чуть-чуть.

Хорошо быть молодым, старик.

Филиппов упёрся спиной в край люка, расслабился по-кошачьи, выдохнул, выцелил.

Д-ду-дуц! Д-ду-дуц! Мимо!

«Мазила! – Мышкин засмеялся, привстал в командирском люке, слился с металлом машины – кентавр, а не человек. – Смотри, как надо стрелять!»

Горизонт поперёк неба. Фонтан грязи. Удар.

Дышать!

Словно раздавленная кошка, Филиппов хватал воздух широко раскрытым ртом. Внизу матерился и ворочался Чаркин. Володьки в люке не было. Совершенно по-дурацки глянул вперёд. Нет, Вовочка не вылетел. Из командирского люка показалась макушка, лоб, левая рука, залитая ярким дымящимся красным лаком.

Лицо Вовочки – без носа. Кровь по полушубку. Белые глаза.

«Вовка! Вовка!!!» – «Ы-ы-ы! Фос… фос сфо-фав». – «Вовка, что?!» – «Фи. Филип. Пов. Фаю мать! Хер… Херкаво нафо. Ноф сфофав оф люг. Херкаво фафай». – «Зеркало?!» – «Фа! Уйфи! Уйфифе фсе! Уфью на фуй! Заффелю! Уйфифе!»

«Товарищ лейтенант, помогите. Подвиньтесь, – сержант Чаркин снизу по ноге. – Зуб выбил. Чёрт…

Владимир Адольфович, держите зеркальце! Владимир Адольфович, может, помочь чем?»

«Уйфифе!! Уфью! Заффелю! Ы-ы-ы!»

Филиппов и Чаркин, стараясь по-взрослому сдерживать стоны, выползли из люка в сторону задравшейся кормы бронетранспортёра. Их счастливая «семёрка» влетела в непромёрзшую яму, пробила корку льда и уткнулась носом в противоположный край, расплескав липкую грязь и ледяное крошево. Двигатель заглох. В ушах звенело. Алёшка поразился, как ярко и по-звериному пахла человеческая кровь на морозе – даже перебивала вонь болотной воды и бензина.

Спрыгнули на землю. Закурили. Ждали. Когда делать нечего – мужчины курят.

«Неудачно как получилось. Товарищ лейтенант, он же нос совсем раздробил. Об люк, что ли? Как неудачно».

«А-а-а! А-а-а! – дикий рёв и визг из машины. – А-а-а! А-а-и-и!»

В голове хруст. Чёрная пелена. Больно-то как! Сильнее! Сильнее нажать! Ещё. Не получается. Надо сильнее. Куда сильнее-то?! Мама!! Слёзы из глаз. Подождать. Ногтём большого пальца выдавить слезу. Так. Уже видно. Опять. Нет! Господи, как больно!

Вовочка Мышкин дрожащими пальцами складывал фарш из хрящей и мяса в подобие носа. В маленьком зеркальце от футляра электрической бритвы – измазанная кровью маска.

«А-а-а! А-а-а! О-о-о-же! А-а-а! М-а-а-а-м-а-а!»

Не приведи господь такое слушать. Умом понятно, когда один человек другого мучает, а тот визжит и совсем уж кончается. Понятно, что есть такое, что невозможно не кричать. Но слышать, как мужик сам себе пытку делает, плачет, орёт и визжит дико – это неловко и непривычно.

«Вроде затих». – «Ну». – «Отключился?» – «Да нет, наверное передыхает». – «Долго тихо. Надо глянуть». – «Сейчас гляну. Товарищ лейтенант, ну куда вы в валенках?! Я сам. Нет. Не отключился. Кровь вытирает бинтом». – «Чёрт». – «И не говорите, товарищ лейтенант. У меня батя когда топором ногу правую рубанул, тоже кричал шибко». – «Отрубил, что ли?» – «Нет. Просто рубанул крепко. Мы осины рубили на баньку. На болоте. Он поскользнулся. Ну. Это я его под руку саданул нечаянно. Малой был, лет десять. Батя у меня молодец, «казёнкой» промыл, потом сложил кости, рану промыл, значит, ниткой зашил сам, по-живому, кричал, конечно, вот как товарищ лейтенант кричит. Мохом обложил. Болотный мох – ну, который снизу, белый такой. Он микробы вроде убивает». – «Знаю. У меня отец тоже плотник. Про мох всё знает». – «Точно. Врачи в районной больнице потом говорили, что если бы не мох, заразился бы батя, ногу бы отрезали на хер». – «Так спасли ногу?» – «Конечно. На тракторе довезли быстро, часа за четыре. Просто хромает батя. Подвижность не очень. Кости как-то не так срослись. А так ничего, даже танцует. Прихрамывает, да». – «Опять!»

И снова дикий крик.

Вот так, в несколько приёмов, оскальзываясь и удерживаясь на краю обморока, Вовочка Мышкин сложил себе полностью расквашенный нос. Даже лучше получился, чем сам по себе вырос. Не рязанской пуговкой, а прямой, римский. Вот только лицо совсем почернело от ушиба. И гундосил сильно – всё внутри распухло от кровавых соплей. Зато зубы не выбил. Что уже плюс. Можно было спирту выпить. Что Вовочка и сделал. Дорогу назад он плохо помнил – охмелел от спирта и слабости – все силы выкричал.

Всё-таки, старик, БТР-60ПБ – удивительная машина! Завелась, сама вылезла из ямы. Восемь ведущих колёс – силища! Назад ехали не торопясь, чтобы не растрясти уснувшего лейтенанта. Прикрыли брезентом, для тепла. Да ещё пока назад ехали, Филиппов умудрился-таки подстрелить двух косуль. Тихо ведь ехали… И так бывает. Вот только праздник…

Ну и что, что праздник? Как-нибудь придумаем. Справимся.

Не маленькие.

Не впервой.

4

– Сколько? Э? У-у-уйди!! А-ы! – душа лейтенанта Мышкина попыталась вернуться в тело, но безуспешно. Он опять обмяк и захрапел пуще прежнего.

– Вовка, спи. Спи. Тихо. Тихо. Всё хорошо, спи. Филиппов, положи на него ещё одеяло. Пусть угреется, отоспится, – Красный был непривычно ласков.

– Хорошо, Андрей. Да уж, угораздило.

– Похуже твоего клеща. Чёрт, вот вы, самоубийцы и душегубы, норовите нарушить всё что можно! Ну как можно?!

– Как – «как можно»? А ты сам себе тогда сделал прививку? Ну, начмед, колись – сделал? Только честно. Без этих ваших медицинских циничностей.

– Болезненная прививка, да.

– Медикус, ты не юли, – Очеретня вступился за друга. – Делал?

– Да. Конечно. Что ржёшь? Нет, что ты ржёшь? Черти!

– Андрей Фомич, врать нехорошо. Ну, ладно. Знаешь, медикус, жизнь – длинная штука, увидим, кто прав, кто не прав.

– Нет, Васька, ты серьёзно считаешь, что шляться по тайге, заражённой энцефалитным клещом, и без прививки – это нормально? Ну глупость же!

– Считать не считаю. Сам вспомни, какая жара была.

– А что – жара клещу помеха? Ему плевать, где ты родился – в тайге или в столице и чем твой костяной орех наполнен. Хочешь сдохнуть от воспаления мозга – твоё дело! Но не моё! И не жены твоей. Понял?! Я за твоё здоровье несу ответственность, как бы ты ни старался себя угробить! И за его здоровье! – Красный махнул на храпевшего Мышкина. – И за твоё, Очеретня! Достали уже! Детский сад! Вы же взрослые люди, серьёзные институты окончили, а ведёте себя как дети! Ладно, нечего мне тут с вами рассиживаться, вон, уже светлеет.

Старший лейтенант вскочил. Он терпеть не мог, когда «всякие посторонние военные и гражданские» оспаривают простые и надёжные правила по сбережению жизни. Да ещё и смеются! Красный яростно сунул ноги в здоровенные валенки, прыгнул в выходной тулуп, напялил шапку, снова превратился в гиганта:

– Ладно! Алексей, ты в «семнадцатую»? Ребятам привет передавай. Скажи Бабичу, что, если опять от меня спрячется, я ему отрежу кое-что посерьёзнее! На всю жизнь запомнит! Всё, бывайте! До вечера!

– Тварш!.. Здравия же… – сержант Абрамов, сапожник из взвода Филиппова, столкнулся у палатки с бушующим начмедом. – Да ёлки!.. Здравия желаю, товарищи лейтенанты! Докладываю. «Подварки» погрузили. Всё посчитали. На десять минут раньше можно выехать.

– Ну, Вася, давай, до вечера. Вовку не буди. Гурьев сказал не будить, иначе всем раздаст.

– Ну, давай пять… Сержант!

– Чегойсь? Тьфу ты! Слушаю, товарищ лейтенант!

– Хорошо там одевайтесь. Мороз зверский. Берегите лейтенанта! Удачи!

– А чего ж не сберечь? Так точно, сбережём! Не маленькие. Спасибо, товарищ лейтенант!

Всю дорогу от Кирги до Воскресеновки Алёшка дремал. Абрамов был не только классным сапожником, но и заядлым водилой. Ехали быстро, мотор верной «шишиги» ГАЗ-66 тянул ровно, в кабине было тепло и даже уютно.

Думалось. Спалось. Жилось. Или наоборот – кто знает?

Добравшись до Воскресеновки, Филиппов зашёл к командиру заставы № 17 старлею Васе Бабичу, послушал местные байки, рассказал городские новости, попил чаю с лимоном и ждал, пока придирчивый заставский «кусок» примет у Абрамова подваренные валенки.

С этими валенками была целая история. Потомственный сапожник Абрамов ещё по шиноремонту был мастак – в дядькиной артели выучился. Поэтому никто лучше него не умел подваривать валенки – продлевать срок службы этой гениальной русской обуви, дожившей до ремонта с прошлого сезона. Суть процесса заключалась в подварке «на горячо» подошвы из резины. Такие валенки становились тяжелее, но были просто незаменимы для службы на Амуре и Уссури – в слякоть и на «пирогах» такие валенки сохраняли здоровье бойцов.

«Пирогами» называли сырые места, наледи, намороженные в местах выхода тёплых и даже горячих родников, бьющих со дна Амура. Даже в двадцатиградусные морозы родники размывали метровый прибрежный лёд и растекались под снегом. Такие сырые участки могли быть десятки, изредка сотни метров в размерах – обходить их было неудобно. Как раз «абрамовские водостойкие» валенки и выручали.

С первыми настоящими морозами лейтенант Филиппов стал развозить полезный груз по «речным» линейным заставам. Кроме того, по графику несения боевых дежурств ему предстояло в очередной раз отдать личный боевой долг по охране границ нашей крайне бескрайней Родины – как раз на семнадцатой заставе.

Все командированные должны были лично выходить на охрану границы. Эти наряды на охрану записывали в Чёрную книгу – книгу службы охраны границы, которая была своеобразным подобием флотского судового журнала. В Чёрную книгу вносили все виды службы, даже выходные дни солдат и сержантов, а прикомандированных посылали в удобное время или дозором по флангу, или в наряд по проверке службы. А фланги на заставах были немалые – если застава располагалась в условном центре охраняемого участка, то влево или вправо могло быть и пятнадцать, и двадцать километров. На заставе № 17 левый фланг был семнадцать километров, а правый – двадцать два. Туда и обратно даже летом было чувствительно, осенью тяжко, а зимой прошагать сорок четыре километра, да при развесёлых минус двадцати с бодрящим ветерком, – заранее впечатляло.

Даже очень.

5

«Шаг-шаг, шаг-шаг. Быстро шагается – ребята тропу натоптали, снега нет, идти легко. Хоть бы снег выпал – тогда в тулупе было бы совсем по-зимнему. А то прусь, как белая ворона. Тулуп – незаменимая вещь! Походная печка. Внутри мохнатый, шее щекотно. Воротник поставил – только пар наружу. Вон как обмёрз мех. Градусов двадцать мороза, не меньше. Амур ещё не встал, дышит, берег заиндевел весь. А нет – вон уже языки льда вдоль берега. Ветрено. Красиво. На камышах белые кристаллы. Как там Галилео Галилей писал герцогу? Нет, какой же умница, простой укладкой брусчатки растолковал форму снежинок. Именно шестиугольники. И все разные. Максимальная площадь минимальным числом многоугольников и без пустот раскладки. Красота и логика, скрытая в обычном снеге. Ну да, зародыши кристаллов. Шестиугольно, свободно растут водородные связи. А какие связи – когда ребёнок в животе? Ну что он там думает? У Зоси живот ходуном. Ребёнок внутри ворочается. Если ухо приложить – такой раздутый мячик. Вдруг – бум! – коленка или пятка. А если попа – ого как видно. Гуднуть туда – внутрь – поздороваться: “Привет, дочка! Или сын?” Судя по размеру попы, дочка.

А назвать как? Так, Алексей Анатольевич, овраг обходить будем или вдоль берега переться? А давай!

Ну-ка? Сейчас-сейчас… Сейчас… Вроде держит лёд.

Молодой лёд крепкий. Мелкокристаллический. Это к весне вырастают кристаллы льда – шестигранные, словно карандаши, столбики. Тоже шестигранные.

Те же водородные связи. Весной на такой лёд не встать – распадётся со звоном, будто люстра хрустальная. В магазине на Шолом-Алейхема видели с Зосей такую – вся из висюлек, с такими смешными острыми кончиками. Рукой провести – звенит-звенит. Красиво. Никогда такую не видел. Зося хотела купить – может, через полгода. Привезём в Залесск.

Не знаю, вроде ж Сова обещал, что квартиру дадут.

Письмо прислал. Молчит, как сова, да всё понятно. Не полетела Лунная ракета. Нехорошо. Такая большая. Такая… Мечта. Толком рассказать нельзя.

И по телефону нельзя. Вроде движки в рассинхрон, судя по “в нашем ДК народный оркестр всё вразнобой играет”. Ушла «за бугор». Жалко. Там ребята рубятся, а я здесь… Окуньки. Окуньки подо льдом.

Сантиметра полтора лёд, не толще – а в тулупе такого дядю держит. Так, не поскользнуться. А то никакие валенки не спасут.

Шаг-шаг, шаг-шаг. Хорошо шагается. Только холодно. Камыши жёлтые, мороз белый, небо голубое-голубое, а у горизонта – молоко светится. Это снег вьётся – мороз воду выжимает из атмосферы. Вон как пляшут искры в воздухе – морозно. Очень морозно. Так… Всё это замечательно, но в балочке надо подзадержаться. Тулуп расстёгивать не хочется, но надо. АКМС на шею, овчинные рукавицы в зубы, пуговицы расстегнуть, пока руки не заледенели. Пар. В детстве все мальчишки писают фигурно – по снегу подписи. Пацанская забава. Девочки так не могут. Это точно. Чёрт, какой ветер. Пальцы заледенели сразу. Согреть. Согреть дыханием. Пальцы красные. Сначала застегнуть. Рукавицы упали. Хорошая штука – АКМС. Десантный вариант. Любимая штука. Злое, умное железо – так Вяйнемёйнен пел? Это где же? Как раз в следующем заливчике – во-о-он там, за следующим овражком. Ну да, точно. Сейчас дошагаю.

Шаг-шаг-шаг-шаг. “Железный шлем, деревянный костыль, домой король возвращался с войны”. Точно. Здесь. Прошлым апрелем как раз отсюда щучку подбил очередью. У поверхности ходила, серо-жёлтое перо показывала, икрянка. Андреев тогда не поверил, всё руками размахивал: “Товарищ лейтенант! Товарищ лейтенант!” Килограмма на три. Хорошая щучка. У самого берега – мальками обжиралась в заливчике. Очеретня тоже глаза выпучил. А, да. В Кирге тогда тоже смешно получилось. Две щучки за неделю из АКМСа. Потом, когда клеща нашли, не смеялись. Ну да, угораздило. И не заметил, как он на макушку сел. Фуру снял, чтобы по кустам не цеплялась. Красный стоит весь белый, не ожидал, как доставать, – трясётся, что энцефалитник попался. В зеркале даже видно было шишку. Раздулся, насекомая скотина. Красный придумал гитарной струной-леской – вывинчивать. Подвязали-резанули по мясу. Кровь свистнула только так. Ну да – артериальное давление. Атмосферу превозмогаем. Как там Бендер шутил, что на него давит атмосферный столб? А тут наружу брызнуло. Надо перечитать.

Как же солнце светит… Левой щеке тепло, правую скулу сводит льдом. Щека свежебритая задубела. Оно, конечно же, лучше бы не бриться, но не по уставу. Странная штука этот устав. Громкие слова – закон для мужчин. А по делу – посмотришь – детский сад какой-то. Всё расписано, всё продумано, понятно, кому козырять, с кого спрашивать. И не парься. Миллионы мужиков – а за них всё продумано. Удобно. Даже умирать просто. Как у “белоцерковников”. Шаг – лейтенант, шаг – майор, шаг – куда-нибудь в Краснодар-Ставрополь – и на подполковничий пенсион. Жизнь – мечта. С виду армия, армия, а так – инфантилизм сплошной. Толпы мужиков. Ну да, война, конечно. Только вот войну не кадровые вытягивают. Бабы вытягивают тыловые. Да те, кто кишки наматывает добровольцами, – хоть кадровый, хоть из тыла.

Шаг-шаг-шаг. Да, давление. Давление. Как его держать – при таких деформациях нержавейки при водородных температурах? А кислород? Раньше понятно – паронит или графит, а на кислороде органику нельзя, графит нельзя. Надо что-то инертное, стойкое при таких температурах. Эх, плохо учил химию! Если бы был какой-то пластик, какой-то полимер, чтобы стойкий и пластичный да на жидком водороде – тогда и температурные мосты можно было бы переделать по-другому. Попроще, да и подрывать на расход надежнее. А так, получается, у нас водорода-то толком и нет. Керосина не хватило. Тяга не та. Американцы смогли сделать движок на кипящем водороде, а у нас… Водород нужен. Водород. Водородные технологии. Это не кислород, это другое. Это совсем-совсем другое. А без движков, без насосов, без нужного вакуума никак. Две красавицы за бугор ушли. Должны же сделать! Должны…

Шаг-шаг-шаг-шаг. Никак. Тамара. Тома-Тома. Глазища. “Мне больно, Алёша”. Да… И Зося. Не “и”. Просто. А Томка – где? Уже у Зоси ребёнок. Наш. В Зосе. Живой такой, шевелится, живот растягивает. А вечером – сборище. Мыш затеял. Ему всё Вари мало. Варя хорошая. Танцует хорошо. Грудь маленькая, да. Перед глазами фигура. Всегда так – чужая женщина перед глазами. Всегда новая, неизвестная, тянет. Видна вся. До ямочек на попе.

Ну да… Ходуном. Мыш бесится, с цепи рвётся. Сам не знает, чего хочет. А сам-то знаю, чего хочу? Так… Вроде щёк не чувствую. Растереть. Растереть. Не стоять, растереть. Вода на овчине. Конденсат. Много надышал, как у тех чукчей? Не помню. Забыл – куда там Алитет уходил в горы! Чёрт, забываю такие вещи. И там женщины… Да. Вовочка говорил, что заведующая почты подружек позовёт. Какие они? Новые. О чём? Как пахнут? Как дышат? Ну да, Зося. Зося, конечно. Женское тепло самое лучшее для замороженного солдата. Так, говорят, немцы в лагерях экспериментировали. Согреться… Согреться. Быстрее, быстрее шагать.

Идём, Алексей Анатольевич, граница у нас большая. Граница – думал, другая. Особое место. Совсем не особое. Такая же река. Такой же камыш. Такая же трава. И вода, и небо, и свет с неба. Снег ложится одинаково. И холодно одинаково. Вон там, за рекой – только там уже другой народ. Другие люди. Другой язык. Кто вы суть люди? Так в летописях писали? Суть люди. Есть люди. Не просто один есть. А много когда – суть. Всё-таки старый язык – он точнее был. Наверное, потому что молодой язык – говорили-обозначали, а не забалтывали. Кто вы суть люди? Суть. Изнутри. На самом деле. А не снаружи – просто посмотрел, какой есть. Существует. Ты объясни, что за суть у тебя внутри. Что за племя вы суть. А коммунизм? Какое там племя будет? Чтобы растопить шапку Килиманджаро и послать луч к туманности Андромеды? Как там у Ефремова: “Женщина увидела перед собой что-то, встала, её глаза сияли”? Не помню на память. А Мвен Мас – он всё хотел женщину на другом конце Вселенной найти. Рядом никак. Видно, что-то не так с ним. Женщина женщиной пахнет. Кожа тёплая. Маленькие пупырышки, если замёрзнет. И гладкая-гладкая, нежная-нежная кожа. И вздох “ах-х-х”. Когда ты – внутри. Тепло, горячо, и навстречу – движение – и разноцветные глаза. Какие глаза ты хочешь увидеть, Эл? Чьи глаза? Карие, синие или разноцветные? Ресницы. Сумасшествие. Насквозь, навылет. Сладость по всему телу. Подружки? Какие они – вечерние? Обтянутые водолазками, надушенные, пушистые? Или смеяться будут? Или стонать? Зося-Зося… Зосе рожать уже скоро. Домой надо, назад поворачивать.

Дошёл. Ни черта себе. Семнадцать километров фланг. Четыре часа. Неплохо. Неплохо. Подышать. Закурить. Огонёк по коже. Сразу даже и не понять – обжигает ли. Волос пахнет палёной курицей. Или палёная курица пахнет волосом горелым. Одна и та же органика. Новой никто не придумал. Это мы думаем, что мы такие герои. А живём всего-то ничего. Десятки лет. А там миллионы лет нужны были, чтобы на коже перья отрастить. А мы их палим – эти перья. Эту рудиментарную шерсть. Потом срываем шкуры, шьём тулупы и в шерсть заворачиваемся. Чего-то не хватает, как ты в космос ни рвись. Холодно… Как у Ефремова внутри романа. Как-то всё очень по-гречески. Даже психуют его герои холодно. Словно статуи, мраморные статуи. Слишком хорошо у слишком хороших людей. Даже гнев какой-то странный, абстрактный гнев абстрактных героев. Не хочу так жить. Перекусить бы. Как есть хочется… Волка бы съесть, не то что косулю. Что там Абрамов положил в пакет? Хлеб разогрелся на груди. И сало! Сало на морозе да с чёрным хлебом – вкуснее не бывает. Сало настоящее, с прожилками мяска. Соль каменная похрустывает-тает каждым отдельным кристалликом. Желудок бурлит. Вкусно!

Шаг-шаг-шаг. Как по Луне. Только на Луне сила тяжести в шесть раз меньше. А тут тулуп тяжеленный скафандром поверх. В вакууме перенос тепла идёт излучением, никакой конвекции. Попал в тень – замёрз. Холод космоса. Сколько там остаточная температура космоса? Четыре кельвина? Вроде четыре. Как у жидкого гелия. И? В тени тебя никакая звезда не согреет. В тени ты никто. Холодно. Пот остывает. Надо шагать быстрее. Вот. Свои же следы на инее. Вот здесь по пузырю лужи шагнул. Сухой песок распаханной земли, колючка. Тень длинная – до горизонта. Великан шагает. У маленького человека тень великанская. Это если солнце низко. Если солнце высоко, так и тень короткая. Если правду говорить, так и лжи мало. Мало правды – ложь тянется во всю жизнь длиной. Как же быстро приморозило! Градусов двадцать пять. Щёки. Щёки опять. Как там Зося? И Тамара. И Варя. Ну да, да, да.

Всё, Алёшка, забыли, проехали. Не надо. Грудочки перед глазами. И вкус пота. Горячая кожа. Тихий голос – до мурашек по коже.

Шагать. Шагать. Дошагать. Ещё успеть назад. Там Абрамов заждался уже. Как он просто сказал: “Батя по ноге рубанул”. Батя. Батюшка. Матушка. Отец кашляет много в последнее время. Курит много. Да, кстати, сколько там осталось? Полпачки уже скурил. Две в час. До заставы хватит. Есть хочется. Слюна во рту солёная. Прошагал уже километров двадцать пять. Ещё часа полтора. До заставы совсем недалеко… Коммунизм? “От каждого по способностям, каждому по потребностям”? Легче в космос полететь, чем человека переделать. А так-то – да, конечно. Эх, лет через десять увидеть, что будет. Наша жизнь – будто медленная машина времени. Такое путешествие. Интересно. А дальше – что? После смерти. Как лампочку выключили или как-то иначе? Не знаю. Не знаю… Жизнь – во мне. Жизнь – уже дал. Дай боже, не отниму. Человек не косуля, не щука. Человек помнит. Оттого и мучается, что всё забыть не может. Оттого и счастлив бывает.

Вон уже заставу видно. Дымком пахнет. Почти пришёл. Да не почти. Считай, что на месте. Ноги гудят. Ну, сколько там натикало? Пол-одиннадцатого – восемнадцать-десять. Семь часов с хвостиком. Здорово.

Вот так. Шагал-шагал и дошёл. Теперь в Киргу ехать».

Филиппов смотрит в глаза сержанту:

– Ну, Абрамов, заждался?

– Товарищ лейтенант, вы бегом, что-ли? А я вас ещё через час ждал, уже потемну. Чичас мы живо домчим, будьте любезны. Давайте в кабинку, я всем уже уши прожужжал, говорю, высматривайте товарища лейтенанта. Вот движок завёл, согрел. Отдыхайте. Во-о-от, сейчас поедем. Да, докладываю, всё сделали самым лучшим образом, научил ребятишек, да и показал – цельный день сапожному делу. Да… Всё самым наилучшим образом – будут из них мастера. Товарищ лейтенант? Спите, товарищ лейтенант, спите… Да, лейтенант… Намотался ты. Вроде ж и не примёрз. Спи, парень. Доедем быстро.

6

– А-а-а, лейтенант! Лейтенант, заходи! Как раз успел, мы провожаем старый год! Заходи! Знакомься! Маша, Софья, Женя, Вероника. Это наш Алексей. Прошу любить и жаловать, девушки, нашего бога тыла. Да! Да, вы обратите внимание на товарища лейтенанта! Москвич и ещё ленинградец, будущий великий конструктор самой секретно-космической техники! Штрафную! Штра-а-афную лейтенанту! Сонечка, поднесите опоздавшему, вот, возьмите, возьмите.

Новый гость – новый интерес. Воробейкина не обманула, позвала подружек, и весь женский коллектив изучал Алёшку в четыре пары глаз.

Это только Наташи Ростовы смотрят в глаза Андреям Болконским. Настоящие, живые, не книжные женщины оценивают-ощупывают мужчин всеми сенсорами. Складывают картинку многомерную и сразу: прямые или кривые ноги, какая попа, поджарый или одутловатый, какой голос, не дрожат ли руки, глазки бегают или смотрит прямо, весёлый, зануда, дурак, умница или блядун. И такими экстрасенсорными возможностями обладают все Евины дочки – от трёхлетней кокетки до дремлющей бабушки, уже приготовившейся кокетничать с апостолом Петром.

Сонечка Потоцкая подала чарку лейтенанту Филиппову. Офицер. Погоны. Москвич. Голубые глаза. Блондин. Высокий, сильный – Матка Бозка Ченстоховска… И ямочки. На ватных ногах пробралась за спинами подружек к столу и примолкла, слушая, как шумит кровь в ушах.

– Давай, лейтенант! Что, приморозился? Сберёг самое ценное? В смысле – рубежи нашей Родины, – Вовочка Мышкин был уже основательно весел.

Он бесился. Что-то шло не так. Да всё шло не так! Мало того, что вид его был ужасен и башка разваливалась: «Это всё херня, лицо заживёт, шрамы на лице – что перья на жопе, но вот, блядь, не по делу как-то, что она сидит, как примороженная, смотрит, как на лягуху, вот ведь цаца». А Воробейкина, действительно, сразу задала такую непреодолимую дистанцию, что не перепрыгнуть. Осознавать себя «хорошим мальчиком, с которым дружат», было мерзко. Друг – не возлюбленный. С другом дружат. Другу не отдаются. Ни с радостью, ни без радости не дарят горячее тело.

– Ну, давай, Филиппов, скажи красавицам тост! Водка киснет!

Алёшка на секунду замешкался. Он не был говоруном. Ни на одном застолье не тостовал – разве что совсем когда свои, когда совсем-совсем родные, когда домашние – тогда он чувствовал себя тем самым маленьким мальчиком, который уводил лодку по неизвестным протокам Сувалды. Но хотелось сказать от души – очень уж смотрела на него Евгения… Владимировна, да.

– Друзья, – голос его скрипнул, но зазвучал глубже. – Друзья! Да, друзья. Самое ценное, что есть в этой жизни, – это новые люди. Хорошие люди. Настоящие люди. На Земле столько людей-человеков, мы проходим мимо, проезжаем на поездах, пролетаем в небе – всё мимо, мимо, на бегу, в суете, некогда даже посмотреть глаза в глаза, где уж услышать, понять, принять. И я очень рад, что здесь, сегодня, на нашем маленьком празднике, я вижу новые, прекрасные лица. Я очень надеюсь, что сегодня мы станем – уже стали – богаче. Богаче – новыми людьми. Новыми друзьями! За вас, друзья!

Зазвенели чарки. Зашумели голоса. Мышкин как-то сразу почувствовал, каким взглядом впилась не его Женя в чёртова начпрода.

– Ну, ты загнул, начпрод! Ты ещё тут про ценность анабиоза расскажи, а-ха-ха! Знаете, Женя, наш Алексей просто набит всякими рассказами, как начнёт занудничать – не остановить. Ну, Вася, давай, не спи, обнови – видишь, у Вероники, да… Красный! Ну что ты красный такой? У Маши тарелка пустая. Сонечка, давайте я за вами поухаживаю. Хорошо, хорошо. Женечка, вам? Может, ещё салат? А селёдочку? Ну, давайте тогда я вам ананас порежу. Вкусно. Ананас вкусный, афродизиак, знаете. Сегодня ночь волшебная. Настоящий новый год, вы же знаете, не декретный. Давайте, Женя. Ну же? Вот и хорошо. Давайте выпьем за волшебство! За волшебство предстоящей ночи, да, Женя? Проводим старый Новый год! Ур-р-ра!

– А я хотела бы услышать про анабиоз, – Евгения Владимировна поставила чарку на стол, незаметно стряхивая с плеча потную руку Вовочки, который, уже на грани истерики, пытался сделать вид, что не понимает смысла этого её движения. – Вот все говорят и говорят об анабиозе, недавно в «Технике молодёжи» писали, а я толком не понимаю. Для меня это китайская грамота.

– Так где же изучать китайскую грамоту, как не на китайской границе? – хохотнул Мыш. – Вот скажи, Красный, ты что-нибудь понимаешь, как заморозить самое… ценное? А? А вот наш начпрод знает. Да, физик?

Дважды прозвучало это «начпрод». Это было как-то слишком. Так старшеклассники младшим «смазь» делают – проводят потной рукой по лицу. Вовочка не понимал, что Алёша был немножко совсем не городской мальчик. Филиппов глянул серыми глазами, моргнул пушистыми длинными ресницами – и «жидёныш» Эл улыбнулся Крупнокалиберному Мышу:

– Да, Володя. Ну, смотри. Ты, конечно же, слышал о Роберте Эттинджере? Ну, недавно вышла его книжка о крионике. Читал? Он пишет, что замораживать нужно всех, кто надеется получить спасение от неизлечимой болезни – и тех, кто уже мёртвые. Потому что смерть… Извините, девушки, за такое мрачное начало. Смерть – это не лампочку выключить, это длительный процесс остановки разных химических реакций в организме, метаболизм называется. Если человек умер и врачи это подтвердили – то, что называется смертью мозга, то биохимические процессы в теле ещё продолжаются. Вот на этой грани если удержать человека, остановить метаболизм, то есть надежда, что через несколько десятков лет, при коммунизме, когда медицина сделает рывок, тогда можно человека будет оттаять, вылечить, оживить. Такой пациент получит возможность жить. Главное – вылечить.

– А сейчас-то что для этого нужно? Положить умершего комсомольца или члена партии в холодильник? Пусть лежит себе, ждёт коммунизма? Пока другие за него коммунизм строят?

– Ты не понимаешь, Володя. При чём тут – кто что за кого делает? Вопрос даже не в том, чтобы заморозить космонавта перед полётом к другой звезде, заморозить на несколько сот лет, и даже не в том, чтобы положить тело в холодильник. Речь идет даже не о технологиях – как сделать так, чтобы не повредить самые тонкие структуры тела человека – структуру клеток, нейроны, всё-всё. Понимаешь, вопрос, прежде всего, этический. Вопрос в том, что может дать наше общество, наша цивилизация, какую надежду может дать каждому, слышишь, каждому члену общества. Ты, что, сомневаешься в том, что совсем скоро медицина будет творить чудеса, не доступные нынешней медицине? Да люди будут выращивать руки-ноги-органы человека из его же клеток. Очеретня, представляешь? У ребёнка больное сердце. Неизлечимая патология. Но ведь неизлечимая – всего лишь сейчас. А ведь через лет десять-двадцать ему смогут вырастить из клеток его же сердца – новое. Пересадят новенькое – и будет жить. Представляешь? Спасти ребёнка. Надо только дождаться, пока медики научатся это делать. Но ведь никто не сидит на месте – постоянно работают лаборатории, лучшие умы бьются над этим – и сделают! Надо только сохранить человека до этого времени. Эскулап! Андрей, ну, скажи, ведь медицина…

– Всё-всё! И слушать не хочу! Делать мне нечего! Пятьдесят лет ждать? Да только время тратить. Я сейчас живу. Один день живём! День живём, ночью любим. Так ведь, Женя?

– А вы живёте одним днём, Володя? – Воробейкина задумчиво улыбнулась. – Алёша, передайте мне, пожалуйста, огурцы. Вы пробовали? Я сама закрывала. Попробуйте.

– Я? – вскричал Мышкин, уязвлённый огурцами в самое сердце, – Да, я каждым днём хочу наслаждаться! Что толку занудствовать, когда наша жизнь такая – я не верю в бессмертие. Надо каждый день так прожить, чтобы дышать полной грудью, чтобы всё попробовать, чтобы на полную катушку. Давайте же жить – «чтобы не было мучительно стыдно за каждый напрасно прожитый день» или как там классик – Горький, да? – говорил. И, вообще, «человек – это звучит гордо». Я хочу… Красный! Красный! Маш! Машенька! Извините, можно я отвлеку? Красный, секунду, скажи, Красный, ты же врач, можешь сказать – «человек – это гордо»? Это – гордо? Что – надо каждого человека – каждого замораживать? Кто это будет решать? Ведь не ты же – а кто-то очень умный и очень важный, так?

– Вов, ну что ты. Человек? Ну… Человек – довольно уязвимая биологическая система, – Красный покраснел, перестал обнимать разодетую по последней киргинской моде пухленькую Машу, поправил очки и сел на любимого конька. – Мы живём на дне воздушного океана микроорганизмов, желающих нас сожрать. Всё время наш организм борется, да. Да и «гордо» – это по отношению к кому-то. Перед кем гордиться? Перед собакой? Перед китом? Только ведь перед другим человеком, который…

– Ну, хватил! Человек, другой человек, третий! Я тебе говорю: наша жизнь – ну сколько нам, семьдесят или восемьдесят лет отмеряно? – вот она один раз дана. Вот и говорю: надо так жить, чтобы вкусно было. Понимаешь? Прав тот, кто дольше проживёт – своей жизнью. Кто своего добьётся. Не ради эйнштейновской «эм-це-квадрат», не заморозиться-починиться, нет. А тот, кто своего добьётся. Он и будет гордиться.

– Каким способом? – Очеретня зацепил вилкой ломтик сала. Вроде же не слушал, а тут проснулся.

– Вася, что значит – «каким образом»? Каким образом добиться? Или гордиться? Добиться – не нарушая Уголовный кодекс, конечно. Как там в «Золотом телёнке»: «Я чту Уголовный кодекс». Так? Вот и всё. Так, девочки. А что притихли все? Маша, Вероника, давайте, Соня, Женя! Не-е-ет, мы ещё танцы устроим. Знаете, как у нас начпрод танцевать умеет? Я по понятным причинам сегодня не очень танцор, зато могу кое-что другое! Женя, давайте выпьем на брудершафт! Давайте-давайте! За ваши глаза! За ваши прекрасные голубые глаза, Женя!

– Володя, спасибо, я сейчас не хочу пить, – Евгения Владимировна отвечала Володе, а сама смотрела в глаза задумавшемуся Филиппову. – Спасибо, Володя. Чуть позже… Чуть позже.

– Ну, хорошо. Но первый танец за мной!

– Договорились, Володя. Хорошо… Алёша, так всё-таки, можно человека, человеческий мозг сохранить – навечно?

– Можно, Женя. Я могу вас называть – Женя? Так вот, Женя. Самое сложное не просто погрузить тело в жидкий азот или жидкий гелий, а в том, что при замораживании, пусть даже при самом быстром, какое сейчас возможно… Спасибо, мне хватит. А вот заливное? Это из щуки? М-м-м, как вкусно. Моя мама очень хорошо заливное из щуки готовит. Так вот, при даже самом резком замораживании между клетками тела потом растут ледяные кристаллы. Эти кристаллы постепенно вырастают и разрезают клетки.

– Погоди, Алёш, – подал голос Красный, – погоди. А как же протекторы – тот же глицерин? Я слышал, ещё этиленгликоль?..

– Да, конечно. Но пока ещё не научились большие объёмы тканей правильно готовить. Плюс ещё токсины получаются. Но это всё решается, конечно. Представляешь, ещё пять, максимум десять лет, и можно будет останавливать смерть. Знаешь, старик, что самое смешное? Что там, в Америке, это всё продают как средство для вечной молодости. А у нас – это забота общества о каждом члене общества.

– Погоди, физик, прямо-таки о каждом? Ты как себе это представляешь? Ну, заморозят, скажем, меня. Потом отморозят через пятьдесят лет, вылечат и: «Здрасьте, внучки, вот ваш дедушка! Кормите меня!» Так?

– Ну почему же, Володя, – Евгения Владимировна улыбнулась. – Ведь вы зато сможете рассказать своим праправнукам что-то такое, о чём они, даже при коммунизме, знать не будут. Ну, скажем, о том, как мы тут сидели и разговаривали. Или о том, как люди друг другу верили. Или не верили. Или мечтали. Это же очень важно – рассказать. Научить.

– А они отмахнутся и скажут: «Деда, на фиг нам твой нафталин, нам до старта на Тау Кита, (как там Высоцкий пел – “на Тау Ките живут в красоте”? – осталось пять минут». И буду я стоять, весь такой починенный и ненужный?

– Ну почему же? Будешь на Тау Ките на каких-нибудь кракозябров охотиться!

– Очеретня! Заканчивай заливать! Вот скажи, тебе бессмертие нужно? Ребят! Вот кому нужно бессмертие?

– Алексей! Скажите, – вдруг подала голос Софья Яновна. Она так незаметно молчала, что все даже как будто проснулись и посмотрели на неё. Соня неожиданно густо покраснела. – Скажите, Алексей, а вы верите в бессмертие души? – она быстро поправила воротник своей лучшей блузки, выглаженной со всей провинциальной тщательностью.

Эл уже ничему не удивлялся. Отмахать-отробинзонить за день больше тридцати километров по морозу, выпить водки натощак, снова вспомнить, кто ты по-настоящему есть на белом свете, вдохнуть запах чужого уюта и неожиданной, незаконной, недозволенной – и такой возможной женской ласки – да что его могло в тот вечер сдержать?

– Почему – «бессмертие души». Человек. Человек бессмертен. Мы – бессмертны. И безо всякой техники. Уже сейчас.

– Э! Эй! Эй, Очеретня! Вероника! Так, Красный, оторвись от Маши, слушай, что наш начпрод говорит! Ну-ка, ну-ка, Филиппов, повтори. «Человек – бессмертен»? Бессмертен – сейчас?

– Да.

За столом затихли. Алёшка спокойно улыбался Сонечке, которая даже краснеть перестала. Он кожей чувствовал каждое движение Евгении Владимировны, чувствовал красивую женщину за два метра от себя и наливался мужской силой. Давно он так сильно не возбуждался. Что только с мужчинами делает близость незнакомой женщины…

– Ну-ка, Филиппов, скажи, скажи. Ты у нас в бессмертие веришь?

– Не верю – знаю.

– Да как же?

– Да просто, Вова. Вот скажи, например, Ломоносов. Да-да, Михайло Васильевич. Знаешь такого? Он что, сейчас рядом с нами? Жил бы он, скажем, в Свердловске или Омске, гремел бы на всю страну своими изобретениями и открытиями, даже если бы наш современник, знал бы ты, что он живой? Ну нет же. Тебе о нём бы другие люди рассказали. Или по телевидению показали. Вообще, если человек не нос-в-нос – он для нас живой ровно потому, что о нём нам рассказали. Ты маму часто видишь, Вова?

– Нет. Раз в год.

– Но она же для тебя живая? А для меня мой дед, которого я никогда не видел, он – живой. В моей памяти. Понимаешь, мне отец так о нём рассказал. Вот Женя правильно говорит – важно, как и что рассказать. Не просто рассказать. Передать. Передать что-то такое, что важнее любых архивных или музейных подробностей. Это пусть историки хранят на своих магнитных лентах рассказы обо всём. А люди друг другу передают не просто память о других людях, люди любовь передают. Понимаешь? Любишь ты свою бабушку, передашь своим внукам любовь к ней – вот и.

– Вот как? Ну что, за бабушек и дедушек наших? – Вовочка поднял чарку. – Ребят, давайте за родителей наших. Со старым Новым годом нас – их! Сколько там осталось? Ох ты ж господи! Зануда ты, Алёшка, зануда! Пять минут до Нового года! А ты о бессмертии заболтал всех! Слишком ты умный, Алёшка. Вероника! Ника, позовите ребят, пожалуйста. Хорош им курить, замёрзнут. Алёшка, где там шампанское? Женя! Женечка, прекрасная Женя, и где вы только достали такие прекрасные фужеры? Ребята! Ребята, давайте быстрее к столу! Ну, быстрее! Не пугайтесь, девочки! А! А? Видали?! Мастерство не пропьёшь! Сонечка, ваш фужер. Алёшка! Давай. Вася, Андрей. Ника, вы прекрасны. Машенька! Ну, ребята, кто скажет?

– Я скажу, – Евгения Владимировна встала, подняла бокал с шампанским. – Ребята! Друзья. Несколько секунд. Я загадаю. Пусть все из нас загадают то, о чём мечтают, что вам снится. Что даже не мечтается. Пусть в новом году всё-всё сбудется, всё самое лучшее! Ну? Не бойтесь мечтать! Мечта – это настоящее чудо, чудо, которое мы делаем! За мечту!

– А я вот тоже побуду волшебником, прекрасная фея Женечка. Алаверды! Алаверды! Расскажу о мечтах, пока есть несколько секунд. У вас, Женечка, будет прекрасная любовь. Да-да, не смотрите так. У Красного… Андрюшка! У тебя – тоже. Да-да, Машенька. А вот у Васи… Вася дембельнётся! Ах-ха-ха! И Алёша – тоже дембельнётся, назад вернётся. И ещё, скажем, у Алёши нашего скоро ребёнок родится! – окончательно взревновавший Мышкин безупречно «сдал» Филиппова. – За новую жизнь, Алёша! Вот! Ну, с наступающим? Считаем!

Воробейкина, побледнев, улыбнулась сероглазому Алёше, словно падая с обрыва. Но вокруг зашумели:

– Пять! Четыре! Три! Два!! Один!!! С Новым годом! С Новым годом! С новым счастьем! Ур-р-ра-а-а! Ур-р-р-а!..

7

И были танцы. И были взгляды в душу. И разговоры, разговоры, которыми люди друг друга узнают. Или прячутся друг от друга. Все они были так молоды, красивы, сильны. Так доверчивы. Растворялось время, которого нет, кружились над ними звёзды, гудела большая планета, торопясь повернуть очень Дальний Восток навстречу Солнцу.

Мыш сделал своё дело, Мыш мог бы уйти. Но он тихо и мирно напился и спал на стульях под чьим-то полушубком. Очеретня и Красный пошли провожать девушек.

Алёшка стоял перед Женей.

Не было сил сказать ни единого слова. Всё было понятно. Будто вспомнился забытый сон. Когда падаешь вверх, разноцветно головокружась.

Женя положила тёплую ладонь на его грудь и испугалась, как сильно гремело сердце. Она закусила губу, заглянула в его такие печальные глаза. Пушистые длинные ресницы. Такой серьёзный. Такой родной. Так не бывает – чтобы вот настолько родной.

И, повинуясь извечному мужскому инстинкту бешеной скачки, дальних странствий, огня и войн, он обнял её дрогнувшие плечи.

И, повинуясь стародавней мудрости мира, сбережения, спасения и домашнего очага, она погладила его такую умную голову, навсегда запоминая жар и удивительную нежность волос:

– Алёша.

И сильно-сильно поцеловала его в губы.

Первый и единственный раз.

Прощение.

Прощание.

Она налегла на дверь и задвинула за собой стёсанный деревянный засов. Не включая света, прошла по холодной веранде, построенной отцом незадолго до смерти. Тень за окнами растворилась в темноте. Открыла дверь в тёплую темноту пустого дома.

Пахло печкой и разогретой периной. В темноте шуршали ходики. Чуть серебрилось запотевшее стекло. Над тайгой моргали древние, как мир, звёзды. Лоб горел. Снежинка на волосах растаяла в домашнем тепле, капля воды защекотала переносицу. Совсем не было сил. Голова кружилась. Еле смогла расстегнуть старенькое пальто и бросить на стул. Села на мамину кровать. Молнию на правом сапоге заело. Подёргала. Посидела в темноте, чуть успокоилась. Пальцем поддела мех, дёрнула чуть посильнее, боясь сломать молнию.

Сняла сапоги. Словно ненавистную чужую кожу, содрала новые чулки, передавившие бёдра. Хотела расстегнуть неудобную молнию платья, которое так берегла. Но пальцы занемели совершенно. Она понюхала кончики пальцев и вдруг совершенно отчетливо различила запах его волос. Сердце заколотилось в припадке. Женя упала на подушку и грызла руки, чтобы не завыть…

Глава 7

Охота на подполковника

1

Убить маму легко.

Нет, старик, ты не подумай, это действительно легко. Мама – она же женщина, уязвимая, мягкая, добрая, податливая, слова лишнего не скажет, разве только потянется согреть, защитить. Как тут не воспользоваться? Как не врезать – если по беззащитному? Ведь это действительно легко – главное, чётко понимать – или, что лучше, не понимать, – что делаешь. Можно дурака свалять, можно рассчитать спокойно, можно нечаянно.

Убить.

Облить бензином с головы до ног. Например. Ну, да, такой пример. И смотреть, как она стоит, ничего не понимая, маленькая женщина, смотрит на тебя с ужасом, растерянностью и смехом: «Ты же не нарочно, сынок? Ты же случайно?» Верит. Любит. Ох, как любит. Какие секунды – странные, страшные, страстные. Как же – вот она – любовь, что любит тебя больше жизни, такая живая, такая мокрая. Бензин испаряется, дрожит воздух и пахнет так, что голова кружится и внутри всё пульсирует. Она же просто женщина – мама. В голову лезет всё – все забытые обиды, все твои неполученные шлепки по попе – ты же не получил, но мог ведь, тебе же страшно было – тогда, когда ты боялся получить за дело, но ведь – о чудо! – не получил. Все поцелуи. Понимаешь, что никогда ты не будешь любить так, как любит она – эта так смешно моргающая женщина, которой бензин разъедает слизистую носоглотки. Она даже ничего не успевает понять, даже не спрашивает: «Ты же случайно, сынок? Сынок, что с тобой? Тебе плохо, сынок?» Что ответишь? «Да, плохо, мама, случайно, ха-ха». Так? А она в глаза смотрит – и пытается тебя разглядеть.

И прощает, что бы ты ни сделал.

Это же не-вы-но-си-мо.

Не помню, рассказывал ли байку о материнском сердце? Не помню, то ли Горький, то ли Короленко написали. Забыл совсем. Ха-ха. То ли у Сухомлинского вычитал, то ли Павла Тычины, ну, помнишь? Ну как же: «На майдане коло бани спыть Тычина в чемодани. Дайте мени кирпичыну, я прыбью того Тычину». Смешно. Ха-ха. Класс, да? В каком классе учили? Не помнишь? А я не знаю. И сейчас уже никто не помнит. Ха-ха. Смешно. Ну, слушай, слушай, что смотришь? Не шарахайся, старик, вот тебе история.

Решил парубок жениться. А красавица невеста особого подарка пожелала. «Принеси, – говорит, – мне сердце твоей матери!» И ножкой так топнула. Ах, старик, есть ли что слаще ножки юной красавицы? Помнишь, про красные черевички, да такие, что сама царица носит? И не с таким чёртом свяжешься. Вот, бежит, значит, домой парубок, сынуля, сынок родненький – и к матери. Рубит маму свою, грудь разрывает, сердце живое вырывает, бежит со всех ног, мˆатерино сердце в руках несёт, а оно стучит, живое такое, простое мамино сердце: «Ту-тук, ту-тук, ту-тук». Бежит влюблённый парубок, ног перед собой не чует, ох и знатно отблагодарит его красавица – телом своим молодым да белым, сладким да вкусным. Есть ли что вкуснее тела любимой, да? Подбегает козак к дому дивчыны, да на пороге ка-а-ак запнётся, да как ударится оземь, аж дух зашиб. А сердце мамино ему и говорит: «Ты не ушибся, сынок?»

Ну? Ну, вспомнил? Да что ж ты молчишь, что смотришь? Нет, я серьёзно. Ведь это так просто – приладиться и ногой – по сердцу. Толкнуть. А сердце охнет. Собьётся с ритма, повиснет на жилках, что кровь качают, и задрожит – такое маленькое сердце маленькой женщины. Большой, уже силы много, с развороту – и ногой второй удар – бац! Бац, старик! Прямо под дых. И в глазах её темнеет. Она уже не стонет, она ведь всей собой укрывает, от бед мира защищает, привыкла любить, значит, а её – бац! В дыхалку – маму. Да так, что вниз отдаёт, будто тело разрывается пополам. Маму – на разрыв. Каково – маму рвать? Руками-ногами бить? Сколько она весит? Совсем ничего, так, тьфу, воробышек, а её – на разрыв – и в сердце, и вниз – туда где всё так мягко и нежно, как у всех женщин. Бац! Так, старик? Так! Ну что же ты смотришь, что молчишь, что мелькаешь глазами? Что прячешься? Не думал?

Ха-ха.

Ну в самом деле, какое до неё дело? Вот ты всё время думаешь – о маме? Да не ерунди, не прячься. Думаешь? Ну что ты боишься? Некогда? Вот. Жить! Жить – вот что самое главное! Для чего живёшь, дёргаешься в этом мире? Ну нельзя же всё время быть привязанным? Вырастаешь же. Требуешь себе – кусок мира. «Нет, мама, нет, хватит тепла, надоело, надоела, некогда, извини, попозже, да». И ногой в сердце – ещё раз. Да так, что ей даже кричать нет сил. Даже на помощь не позвать – потому что стыдно. И страшно. Потому что любовь сильнее ужаса. Невозможно ей понять, как та сила, то добро, то, что дороже всего на свете, что любит каждой клеточкой, её – на разрыв. Молчит, губы кусает, бледнеет, только выдыхает.

Не вдыхает.

Ты сечёшь, старик?! Она задыхается. Выбиваешь из неё дух. Каждый раз – весёлыми ударами. В сердце и в дыхалку – и туда, где мягче всего на свете. «Кха!» – и меньше воздуха. «Кха!» – и слюна изо рта, только помада размазывается. Ну, остатки помады, сколько там, после съеденного бутерброда, у мамы на губах помады? Совсем чуть-чуть – и то слюной размазывается. Ещё! Ещё! Ещё – ты понимаешь?! Ты понимаешь, каково это? Каково это – ногами бить в сердце? Каково ей терпеть эту боль? Задыхаться и тихо раскачиваться под ударами. Лишь ослабевшими руками стараться удержать. И чуть-чуть – защититься.

Спастись.

«Ты не ушибся, сынок?»

Это же первейший инстинкт убиваемого живого существа – спастись от дикой боли, избавиться, сохраниться. Жить! Жизнь! Воздуха! Дайте же света! Дайте всего, что так незаметно, что не замечаешь, когда всегда есть – воздух, свет, всё тихо-мирно, можно потрогать, почувствовать, на вкус распознать, звук услышать. А невозможно – потому что боль. Боль такая, что в глазах черно. И даже обиды нет, просто недоумение – такая сильная боль, что тупеешь. Она тупеет. Понимаешь? Она тупеет! От боли, старик, тупеет. Только выдыхает – по пузырьку воздуха.

Бац! Кха… Бац! Кха…

«Ты не ушибся, сынок?»

Устаёшь, замираешь, отдыхаешь. Делов-то – маму ногами в сердце бить. И в дыхалку. Даже такое лёгкое дело бывает утомительным. Отдохнуть. Понимаешь? Отдохнуть – важнее. Замереть, приладиться – и потянуться. Изо всех сил. Чтобы плечи-руки-ноги размять.

«Что же ты делаешь, сынок? Сынок. Сыночек… Что же ты делаешь?! Что с тобой?! Что с тобой? Что?..»

– Девушка! Девушка, что с вами? Эй! Что с вами? Что?!

Чёрная вода отхлынула от глаз. Как утопленница, Зося открыла мутные, ничего не соображающие глаза. Перед ней в проходе на корточках сидел молоденький бортпроводник, из-за кресел на неё смотрели чужие лица с такими странно испуганными глазами.

– Отпустите, пожалуйста.

Медленно-медленно она повернула голову и различила свою руку, вцепившуюся в запястье пассажира справа. Дядька побелел и ойкал от дикой, дробящей кости, силы:

– Ой! Пожалуйста, отцепись. Ну же. Ой-ё! Ну отпусти. Отпусти, пожалуйста!

Резкий запах нашатыря. Голова дёрнулась назад. Белые точки перед глазами. В уши ворвался гул двигателей Ил-18.

– Товарищи пассажиры! Есть ли среди вас врач? Есть ли в салоне врач? Пройдите, пожалуйста, в хвост лайнера. Товарищи! Есть ли врач? Пройдите, пожалуйста, в хвост лайнера!

– Здравствуйте! Вам врач нужен?

– Вы врач?

– Вообще-то, да. Да. Что случилось?

– Пассажирке плохо. Видите?

– Девушка… Девушка, дайте руку. Так. Товарищ бортпроводник, попросите не толпиться. Так. Смотрите на меня. Какой месяц?

– В-в. Вось. Восьмой.

– Она, что, рожает?! Прямо сейчас рожает?! Здесь? У меня?!

– Товарищ бортпроводник! Прекратите истерику. Вы же мужчина! Так. Как вас зовут?

– Зося Добровская. Ой, Филиппова.

– Вы откуда летите? Из Ленинграда? Дышите спокойно. Товарищ бортпроводник, воды. Бегом! Так, Зося Добровская-ой-Филиппова, спокойно. Секунду. Товарищ, посмотрите в иллюминатор. Любуйтесь поздней зарёй над Украиной. «Тиха украинская ночь, а сало надо перепрятать». Нечего пялиться. Хорошо. Так, Зося. Всё хорошо. Чуть раздвиньте бёдра. Хорошо. Принесли? Погуляйте. Да где-нибудь, но не далеко! Давайте. Зося, выпейте. Медленно. Вот, возьмите таблетку. Запивайте. Вот так, потихоньку. Тихонечко дышите. Отпустило? У вас двойня ожидается?

– Двойня? Нет. Мне ничего не говорили про двойню.

– Крупный ребёнок. Хорошая мама. Вот, возьмите ещё таблетку. Да-да, запивайте. Так, опустите спинку кресла.

– Мне… Мне не разрешают.

– Что значит – «не разрешают»?! Кто?! Женщина, как вам не стыдно! Товарищ бортпроводник! Подите сюда. Товарищ бортпроводник, меня слушайте! Немедленно… Замолчите вы, вздорная скандалистка! Товарищ бортпроводник, немедленно обеспечьте нормальное положение беременной. Да. Вот так. А вы потерпите. Тем более что вам ничто не мешает. Да, я – врач! В вашем возрасте вам не мешало бы проверить кровь на сахар и сесть на диету. Нет, диету от скверного характера ещё не придумали. Помолчите!

– Она рожает?! Она здесь рожает?! Слушай, не рожай, пожалуйста!

Молоденький бортпроводник бледнел из-за спины пухлощёкого лысоватого парня, совершенно неожиданно ставшего главным героем мизансцены. Зося смочила ладонь водой и провела по лицу. Полегчало. Ребёнок уснул. Устал толкаться. Она сама устала. Устала донельзя. Переоценила силы, да. Сколько она в дороге? Это же с разницей во времени. Встала в пять, пока на поезде до Хабаровска, пока самолёт.

– Так, Зося Филиппова, дайте ещё раз руку. Пульс лучше. Вы в Ленинграде в какой консультации наблюдаетесь? Первая беременность?

– Пе. Вторая. Товарищ врач. В Биробиджанской. Я лечу из Хабаровска.

– Погодите. Вы что себе думаете?! – смешные бровки врача прыгнули, как у клоуна. – Вы сколько часов в дороге? Вы где-нибудь отдыхали? Вы с ума сошли, Зося ой-Филиппова?!

– Я домой лечу. В Киев. К маме и папе. Это рядом с Киевом. Всё хорошо, не волнуйтесь. Не волнуйтесь, я потерплю. Мне уже легче. Мне легче, спасибо. Я не хочу никого беспокоить.

– Она не будет рожать?!

– Да замолчите вы! Видите – молодая женщина терпит, а вы тут дёргаетесь. Тихо! Не будет ваша пассажирка рожать. Сейчас не будет. Но может.

– Что?!

– Цыц! Всё! Займитесь своей работой. По-жа-луй-ста. Так. Зося, постарайтесь уснуть. Ещё лететь часа полтора. Вас кто-нибудь встречает?

– Нет.

– Авантюристка! Какое вы имеете право так рисковать ребёнком?!

– Я думала… Думала, что…

– Выпороть бы вас. Потом. Когда родите. Так, всё хорошо. Товарищ, вы не пересядете на моё место? Ну да, видите, жизнь. Такие жизненные обстоятельства, я должен побыть рядом с пассажиркой. Двенадцать-бэ. Большое спасибо, товарищ. Ну, всё, Зося Филиппова, отдыхайте. Закрывайте глаза, дышите спокойно, ничего не бойтесь. Послушайте, вас встречают? Господи! У вас есть кто-то в Киеве, чтобы встретили? Товарищ бортпроводник! Вы сможете попросить, чтобы рейс встречала скорая?

– Ой, не надо скорую, пожалуйста, не надо. Я потерплю. Я. У меня есть тётя в Киеве. Да, тётя. Ну не сердитесь, пожалуйста, я потерплю. Не сердитесь.

Может. Там могут встретить. Вот. Ноль-сорок-четыре. Двести сорок два, четырнадцать, двадцать шесть. Двадцать шесть. Да. Сможете? Ой, спасибо вам. Спасибо большое.

– Чудесно. Хорошо, Зося ой-Филиппова. Закрывайте глаза и отдыхайте. Отдыхайте, я буду рядом. Ря-дом. Сейчас, только схожу возьму книгу и вернусь. Постарайтесь уснуть. Спать. Спать, это я вам как доктор говорю.

2

– Кузьмук! Поставь машину вон там, у лиственницы. Да. И жди. Мы с лейтенантом дальше сами пойдём. Да, вон у той. Точно. Да не гони, не гони. Уже спешить не надо. Хорошо доехали. Да-да, вот здесь. Глуши свою «шишигу», а то всю тайгу нам распугаешь. Ну, лейтенант, бери автомат, посмотрим, чему ты выучился! Кузьмук, ты потом подъезжай к распадку, мы туда дотянем сами. Костерок разведём, посидим немножко. А ты дым увидишь, время засекай и через часок подъезжай. Ну а если кабанчик тяжёлый попадётся, тогда уж лейтенант за тобой туда придёт. Да? У него ноги молодые.

– Товарищ подполковник, что вы! Ну как вы так можете такое говорить? Вы нас перебегаете. Я своей Валентине всё говорю: «Валя, наш подполковник всем салагам фору даст – перебегает!» – старшина Кузьмук Николай Федотович, беспартийный, 1938 года рождения, уроженец Краматорска, польстил подполковнику Чернышёву прямо и без прикрас, то есть артистически безупречно. – Ну, давайте, товарищ подполковник, я хоть сам и рыбак, но тесть у меня, Валентины отец, он охотник заядлый. Ружьишко, то да сё, лодочка, значит, на утку умеет. Мы с ним железно, обязательно ходим, когда в отпуск ездим. Вот, товарищ подполковник, ни пуха ни пера вам с товарищем лейтенантом, – и почтительно заметил: – А день-то какой знатный. Душа поёт!

День был действительно прозрачности и солнечности необычайной. После февральских ветродуев, сотворивших сугробы и замёты самой причудливой формы, с застругами и ямами, после плаксивой, какой-то пьяно-сырой оттепели, надоевшей всем за две недели донельзя, наступили, очевидно, последние лёгкие морозы. Небо распахнулось во всю стратосферную синеву – так что ангелов было видно. Что-то кружило очень высоко в небе. Самые умные болтали о новых «Сушках» – перехватчиках, заступивших на боевое дежурство на китайской границе, но серебряные точки скользили столь бесшумно и легко, что гораздо легче верилось в небесные чертоги, открывшиеся грешному миру.

Предполуденное солнце хозяйской рукой осадило подмёрзшие сугробы. Мартовский крупнозернистый снег хвастливо сиял, оспаривая роскошь сокровищ Голконды. Морозец схватил уплотнившийся снег – валенки не проваливались совсем, подниматься по сопкам и холмикам было легко и радостно. Дышалось так чисто, кислородно и сладостно, что даже чуть побаливала грудь, смаковавшая все струйки тёплого карамельно-солнечного ветерка. Чуть впереди, по гряде змеившегося холма, прямо в звенящую синеву брызнули буро-розовые заросли вербы, густо усыпанные пушистыми «котиками». По круглым бокам сопки густой бело-розовый березняк перемежался салатово-пушистыми сосёнками, разросшимися после давнишних пожаров. Впереди холмы расступались в довольно широкий распадок, спрятавший заповедный таёжный лесок.

– Ну, лейтенант, сейчас бы на лыжах – и вниз! Туда, по балочке, да с посвистом! Любите кататься на лыжах, Алексей Анатольевич? Вы же вроде спортсменом были в институте? В Ленинграде, да?

Алёшка Филиппов ответил не сразу. И не потому, что запыхался или забыл субординацию, вовсе нет. Просто засмотрелся на красоту. Да и подумать перед ответом было очень полезно. Жизнь научила – как разговаривать с подполковниками. Хоть и погранвойск, но всё того же нежно памятного Комитета госбезопасности.

– Да, товарищ подполковник, в Ленинграде. Только какой из меня спортсмен? Так, гандболом баловался. За институт выступал, было дело, но ничего серьёзного.

– А мне капитан Гурьев говорил, дыхалка у вас будь здоров. Всё время бегом своих кашеваров гоняете. Вообще-то, лейтенант, это дело правильное – если гонять, то тогда вся служба спокойнее идёт. Мы с Константином Константиновичем это сразу заметили. Правильно, лейтенант, так и надо. Правильно найти подход к бойцу – это главное. Ну и гонять – без этого никак нельзя. Ну что? Поднимемся ещё чуток? Вон туда? А там за сопкой уже по распадку походим-посмотрим, может, найдём свинок.

Филиппов подозревал, что подполковник не просто так потащил его на охоту, поэтому больше улыбался, отмалчиваясь и сверкая улыбкой в тридцать два зуба. Улыбаться у него замечательно получалось. Если улыбаться, то и жить полегче. Улыбается человек, смеётся, значит, лёгкий, весёлый, попроще. Не простак, но и не себе на уме. Умники или дураки – они всегда многозначительные. А это лишнее. Ни к чему свой ум или дурость показывать лишний раз. Многозначительная хмурость тревожит начальство и распугивает красивых девушек.

– Ну вот, лейтенант, поднялись. Покурим, подышим свежим воздухом. Да, лейтенант, как жену проводили? Зосю… Васильевну, да? Как она добралась?

– Ещё не знаю, товарищ подполковник. Сегодня должна телеграмма прийти. Прямых билетов на Киев не было. И через Москву никак. Хабаровск – Иркутск – Ленинград – Киев.

– Да уж, путь не близкий. А через Москву – я бы помог. Ну что же вы отмолчались? Как всегда, лейтенант. Она в Киеве будет рожать?

– Не совсем. Рядом с Киевом – Топоров, вот там. Пятьдесят километров на северо-запад.

– Топоров. Топоров. Что-то знакомое. О! Ну конечно, Топоров-два. Точно. Там мой друг служит. Лётчик-налётчик. Часть стоит новых МиГов-перехватчиков. Край Полесья и больших лесов. Ох и леса, огромные. Охота отменная. Утки, глухари, но я птицу не очень, зайцы ещё туда-сюда, лисицы… А вот кабанчики – уже интересно. Если подобраться подальше да с егерем поговорить по-свойски, так вообще можно волка. Ух!

Чернышёв помолчал, потом решил не темнить:

– Знаете, Алексей Анатольевич, у меня к вам дело. Думаю, что вы уже сами поняли. Мне, Алексей… На вас бумагу прислали. Из самой Москвы. Запрос. Да-да. Именно оттуда. По нашему ведомству, но несколько иного рода, чем вы думаете.

«Влип, – Алёшка затянулся горячим дымом, выигрывая пару секунд на обдумывание ответа. – Подполковник хитрюга. Дождался, пока Зося улетит, чтобы никаких бабьих истерик. Тёпленьким берут».

– Что, лейтенант, курится-молчится? Хорошая тактика. Марчук с Гурьевым уши прожужжали, что, дескать, лейтенант Филиппов хитёр весьма, но наш парень. А им я верю как себе. Поэтому и позвал вас – прогуляться. Да и кабанчика добыть мне ко дню рождения.

Лейтенант, я, конечно, дам на вас хорошую характеристику. Врать не приучен, да и ни к чему. Вы нужны Родине, как я понимаю, раз Родина в лице нашего комитета так вами озаботилась. Но у меня есть сомнения другого рода, поэтому поговорить надо по душам. Меня Гурьев просил. Лейтенант, я даже и не знаю, почему Константин Константинович так в вашу семью влюбился, но меня просил понять доподлинно – вы-то сами хотите служить в финансовой разведке?

Тут даже и дым в горло не полез. Алёшка закашлялся:

– Г-где?!

– Ясно. Алексей Анатольевич… Заявление в кандидаты члена Партии. Далее – приём. Марчук в курсе. Далее – по окончании срока службы – вас и Очеретню, как молодых членов Партии – в Москву, на переподготовку. Вы нужны не просто Родине. Вы нужны Партии. Оба. Охрана социалистической собственности и вообще особо ответственные поручения.

Есть и другой вариант. Не менее достойный. Подписываете все бумаги – и остаётесь служить. Здесь. Это приказ. Очень даже вероятный, возможный и гарантированный.

– Товарищ подполковник!

– Что, товарищ лейтенант? Потому и разговор без свидетелей. Нарушаю всё что можно. Были бы вы просто исполнительным болваном, разговор был бы другой. Приказ – и выполнять. Но, насколько я понимаю, у вас другие жизненные планы. Я понимаю, чем и какими делами вы занимаетесь. Или хотите заниматься. Лейтенант, хотите? Подумайте, прежде чем ответить. Вы прекрасно понимаете, какое вам предложение Родина сделала. Это совсем другая жизнь, совсем другая судьба. А пока давайте пройдёмся – во-о-он туда, по гребню. Очень мне во-о-он тот распадок интересен. Что толку тут отсвечивать? У вас тулупчик белый, а у меня чёрный, солнце просто калит, да и приметно, ветерок закручивает, распугаем свинок, у них нюх дай боже. Пошли, лейтенант!

Какой день! Правильно Кузьмук сказал: «Душа поёт!» Это хорошо, когда человек радуется красоте мира, красоте природы, правильному её устройству. Бери, что тебе нужно, лишнего не трожь. Зачем оно тебе? В три горла жрать? Распухнешь, да и толку-то? Разве заглушишь этот голод? Разное бывает, лейтенант. Этот голод – он особого рода, его никакими лозунгами и запретами не взять. Только с детства воспитывать – правильно и справедливо. За это наши отцы революцию поднимали – за справедливость. Разве только брюхо набить думали? Думали о лучшей жизни для всех. Чтобы всё в нашей стране было хорошо – для всех, поровну, по справедливости. А-а-а, лейтенант, улыбаешься. Поймал, да. Поровну и по справедливости. Точно. Кто эту справедливость будет определять? Ни в каком уставе не пропишешь смелость или храбрость. Да и поровну – всегда найдётся целесообразность особого рода… Да уж. Давай постоим, лейтенант. Пришли. Смотри, лесок какой. Прямо синий. О! Гляди! Во-о-он, видишь? Ну, видишь? Смотри – ну! Ах, ты, городской. Следы. Ну, следы – кабанчики прошли.

Подполковник прикрыл глаза от слепящего солнца.

Далеко-далеко, под согнутой берёзкой с такой розовой и нарядной корой, что хотелось облизать, по жёсткому снегу прямо в густо заросшую балку плавно спускалась цепочка следов кабаньей семьи. Чернышёв сразу весь обазартился, глаза прищурились и засветились тем особым охотничьим блеском, который так кружил головы самым роскошным отпускницам Геленджика:

– Сейчас я сбегаю посмотрю. Дальше сам пройду – обойду. Подстрелю – так подстрелю, а не получится, пошумлю, на тебя, лейтенант, погоню. Ну, лейтенант, давай, отдыхай. И думай. Думай, Алексей Анатольевич, тебя Партия зовёт помогать справедливость восстанавливать и отстаивать. Думай, лейтенант.

Подполковник перехватил АКМС поудобнее и длинными скользящими шагами стал ловко спускаться в распадок – наискосок, как раз к неприметной цепочке следов, увиденных им с чёрт знает какого расстояния. Но на то она и страсть. Рыбак видит рыбу в любой воде, чует всем собой. Так и охотник сердцем, по самым незаметным приметам понимает, скорее даже верит, что охота будет доброй.

Алёшка стоял, напружинившись, словно часовой, и смотрел вслед Чернышёву. Жевал губами. Цеплял губами твёрдую кожу на губах и кусал. Нервничал. Чёрный полушубок уже мелькал далеко внизу, среди невероятно синих теней леса, куда так рвалось охотничье сердце.

«Финразведка. Приплыли, Алёшка. Это с ментами, да с твердозадыми стукачами, да с ворьём – всю жизнь. Каждое слово за хвост ловить. “Скорость стука быстрее скорости звука”. В точном соответствии с законами физики – в плотных средах звуковая волна передаётся быстрее. Это не то что в газах. Чёрт. И надо было учиться? Справедливость – слово-то какое. Для лозунгов. Или для церкви? Для мирной жизни. А вон в бою за высшую справедливость – какая справедливость? – Алёшка вспомнил автоматы перепуганных, сжавшихся китайцев и внимательный взгляд мужика в плаще. – Думай, Алексей Анатольевич, думай. Что ты Криштулу скажешь? Просто так – взять и исчезнуть? А Боб ведь ждёт. Письмо написал, не забыл. Говорит: “Все ждут нашего Ломоносова”. Черти. Аккуратное, хорошее письмо. Жалко, что Зоська не через Москву улетела. Да-да, жалко, но кто ж его знал, что билетов вообще не будет?.. Да и тянуть нельзя уже. Пора. Это такое дело, что не терпит, хоть тебе мир, хоть война, хоть какая справедливость, а ребёнка зубами не удержишь. Рожаться ему – и всё. Сроки пришли. Как она там? Как?»

Алёшка очнулся, оглянулся и понял, что механически дошёл как раз до того места, где ему показал Чернышёв ждать. Действительно, отсюда, сверху, был виден весь овражек, словно круглая чаша, с трёх сторон окружённая крутыми сверкающими склонами. Плоское дно овражка заросло кустами, смыкавшимися с лесом. Сюда Чернышёв погонит своих кабанчиков.

Было тихо-тихо. Где-то очень высоко над головой еле-еле слышно трубили серебристые ангелы. Заслезились глаза. Всего изнутри колотило. Стоять было как-то глупо. Алёшка грузно, неуклюже сел прямо на скрипучий сухой наст, потом перевесил автомат на грудь, лёг на спину, упёрся галошами в снег и улетел серо-голубыми глазами в синее-синее небо. Тёплый тулуп и «абрамовские» валенки были лучше всяких грелок, шапка держала затылок, будто мамина ладонь. Постепенно его разморило на солнышке, он подуспокоился, вернее, новость стала привычной.

«Что, Алёшка, допрыгался? Вот тебе и “Баба Лина” и “Бопа Лула”. Прыгал-прыгал, учился-учился и доучился. И что выбрать? Как жить, каким жить? Вот что они скажут? Что скажет Князев? Ну, если узнает? Ведь ничего не скажет. Промолчит. Или вежливо пожелает “всего наилучшего на новом поприще”. Он умеет – одним коротким взглядом. Отец, мама, папа Вася, мама Тася. Они как посмотрят? Переродиться? Ради чего? Взять и другим человеком к ним явиться – серьёзным, солидным. “Поймите”. Поймут?

Волкодавить, брать за горло или оленем вперёд бежать, надеясь добежать туда, где фиолетовая высота? Горло волкодавам подставлять? Или самому летать… Туда – в фиолетовое небо, как в энциклопедии, помнишь? Игрушечный красный самолётик: “11 000 м, высота полётов авиации”. Ещё выше – маленькая серебристая капелька стратостата, оторвавшегося от Земли в космос. Полярные сияния. В руках шелестит папиросная бумага, чудесным образом не вырезанная на цигарки предыдущими поколениями школяров, библиотекарша Зинаида Захаровна смотрит внимательно – книга дорогая. А руки в цыпках, с обгрызенными ногтями книгу держат и дрожат – такие слова, как колдовство: тропосфера, стратосфера, мезосфера, ионосфера…

Вены, голубые жилки на животе – там ребёнок. Вот где колдовство – как ребёнок зарождается. Жизнь. В Зосе – ребёнок. По глазам – наискось – кульманы, белые листы ватмана, осевые линии и косая штриховка металла. Разрезы. Живот тоже режут. Могут резать. Что с температурными мостами делать? Не хватает, ох, как не хватает нормального уплотнителя, чтобы держал водородные и гелиевые температуры. Бум! Это коленка. Бамс!! Смеётся Зося – это попа ребёнка. Девочка? Или мальчик? Зося-Зося, как же ты смотреть на меня будешь, да, знаю, всё понимаю, всё примешь, но.

На самом деле, что же думать? О чём? Как это – всю жизнь доверять и клясться – всей молодостью, что горы сверну, сделаю всё, о чём мечтаем, мечтали, а тут – бац! – “Вы нужны не просто Родине. Вы нужны Партии”. Справедливость. Какая она – справедливость? Подбирать слова? Думать, что говоришь, вместо того, что говорить то, что думаешь. Так? Дальше-то что? Или здесь? Здесь оставаться? Остаться? Нет, серьёзно, остаться? А что, здесь тоже люди живут. И хорошие люди. Вон их сколько. Живёт же Гурьев. Ну да, один, но какой дядька! Настоящий. Честный, замечательный, слишком честный. Да… Или вот Марчук. Преданно, восторженно, по-другому не скажешь, любит жену. А ведь контуженный с войны, виду только не показывает, болит ему ежечасно – Красный шепнул. А на Фибролите – разве не такие же люди живут, как в Залесске? Да всё то же самое. Или махнуть после демобилизации, удрать? Ведь не выпустят. Всё равно догонят. Ох, не знаю.

Вот только. Мечта. Мечта, будь она неладна, это же как честное слово – ведь поклялся себе, что сделаю, что будет всё хорошо, с Криштулом договорились – запустим мы красавицу к Луне, сделаем же. Сколько сил положено! Это же на разрыв души, до вскипания мозга – как же Сова колени Преображенской целовал, а ведь взрослые люди, но на него не смотрели, знали, что не заложит…

Коленки… Коленки – это здорово. У Преображенской круглые коленки. У Воробейкиной? Не знаю. Наверное. У Томы? Не помню. Как так? Уже забыл. Это же семь лет. Ну да, седьмой год. Ни слуху ни духу. Наверное, круглые. Забыл. Не целовал же. Лучше всех запоминаешь целованные коленки – или недоцелованные. Глаза карие. Глаза голубые. Как небо, где ангелы трубят. Разноцветные – Зосины».

Солнце светит алым сквозь закрытые веки. Жёлто-синие радужные вспышки прямо в горящий мозг. Геометрические узоры. Чуть двинуть зрачком, чуть подумать – своя картина сумасшествия, случайная и предопределённая. Психика такая. Фосфены. В «Науке и жизни» статья была. Мозг так устроен. Легче в космос заглянуть, чем в мозг. Легче других учить, чем себя понять. Легче в бой послать, чем самому себе – один на один, когда никто не видит, не слышит, не знает – правду сказать. Ещё бы! В себя заглядывать – это как в пропасть падать. Это такой страх, что преодолеть могут только подлецы, фанатики, сумасшедшие или влюблённые. Этим особенно некогда… Открыть глаза – всё вокруг становится зелёным-зелёным – как в детстве. Бирюзовое небо, морские волны сугробов, зелень ветвей и сладко шепчущий на ветру малахит леса. Всё светится изумрудными радугами – от чёрно-синего провала неба до салатово-лимонного ветра, облизывающего щёки.

Алёшка Филиппов дремал на краю овражка, ждал Чернышёва, думал о Зосе, о себе, о жизни и слушал, как под ним медленно гудит и поворачивается земной шар.

3

– Ну наконец-то! Боже ж ты мой, Зосечка! Зосечка, боже! – тётя Козя бросилась на шею дремавшей Зосе. – Зося! А мы ж тебя полчаса уже везде ищем, по всему Борисполю бегаем! Ты что же, не слышала объявления? Валентин уже у дежурного был, – Казимира улыбнулась Валентину, явно гордясь. – Такая суета, беготня! Ты извини, мы сразу не смогли приехать – Валентин только в час ночи вернулся с совещания, пока дозвонились, пока машину вывели из гаража, пока доехали, ты же пойми, Зося, у Валентина такая работа, что так просто нельзя, знаешь, ванитатус ванитатум, да. Господи, как я рада, что тебя поймали, нашли!

– Да-да.

Зося совершенно отупела от усталости, пропитывавшей каждую клеточку тела, и того характерного спокойствия, защищающего беременных в самых тяжелых ситуациях. Да и пять минут успела поспать – только глаза сомкнула в зале ожидания, как приехали Казимира с Валентином. Слишком долго ждала. Устала донельзя. Уже привычно болело внизу и очень отдавало в спину. Надо было на такси поехать. Но неудобно – уже ж позвонили. Из самолёта. Когда выходила на трап – командир самолёта, седой дядька, так хвалил, что дотерпела, да. И девочка-бортпроводница в щёку ж поцеловала.

И парень-бортпроводник. Смешной. А какой хороший мужик Игорь! Акушер, свой телефон ленинградский оставил. Какой-то потерянный. Одинокий, наверное. Добрый, надтреснутый какой-то. Да-да, лучше потерпеть. Дотерпеть, перетерпеть. Дольше же ж терпела. Ещё капельку. Совсем же чуть-чуть. Хорошо, ребёнок спал. Спать-спать-спать… И ещё сыру очень хотелось. Такого золотистого сыру. Чтобы молочной слезой. Такой запах, такой мираж, слюна в горле. О чём Казимира говорит всё время?

Говорит, говорит… Такой сыр только в Топорове делали на молокозаводе. На том самом, куда она должна была вернуться из Ленинграда. Если бы не Алёшенька… Как много она говорит, тётя Козя. Как гордится Валентином. Любит его. Любит им гордиться. Есть чем – полгода назад заместителем прокурора Киева назначили. Это много. Это очень много, если понимать, что такое – для топоровского босяка, первого красавца выпускного класса топоровской школы, подняться от первой работы на Западеньщине до цэковских коридоров Киева. Говорит, говорит, говорит. Слова-то какие. «Ванитатус…» Господи, дай силы! «Ванитатум». Лучше бы на такси поехала.

– Да, тётя Козя. Да, здравствуйте. Здравствуйте, Валентин.

– Пр-р-ривет! Ну, где твои вещи? Это всё? Один чемоданчик? Это ты из Еврейской Республики один чемоданчик привезла? От же ж жиды какие хитрые!

– Валя! Люди кругом!

– А что – «люди»? И что? Кто услышит? Ну, как она там – Еврейская автономная, да? Вы подумайте! Или уже надо тебе «шалом» говорить? Ой ви таки делаете мне смешно! Козя, прекрати! Что хочу, то и говорю! Что ты мне рот закрываешь? Да прекрати ты шипеть, ты! Что значит – «что люди скажут»? Это как я скажу – то они и скажут. Так и смотреть будут! Вот так!

Сонно мечтая о такси, Зося медленно шла на улицу за тихо препиравшимися Козей и Валентином. Было неловко – дёрнула киевскую родню среди ночи; она не хотела, да, но так испугалась. Очень. Столько пролетела, всё было хорошо, только бы до Топорова добраться. Её ноздри подёргивались от густого шлейфа французского одеколона, которым щедро полил себя Валька. Хорошо, что завтра, вернее, конечно, уже сегодня, суббота. Очень хорошо. Спать. Спать хочется.

Козя шла рядом с благоухавшим мужем, тоже разнаряженная – слишком, но с умыслом – для поездки в Топоров. Как в доме мод. Хотя почему – «как»? Именно в Киевском доме мод были пошиты и платье, изумительно сидевшее на изящной фигуре, и пальто. «Вавилон» на голове, белый тончайший пуховый платок, сапфиры в ушах, перстень – полный гарнитур. Благородный жемчуг на шее. Сапожки австрийские, новенькие. Каракулевая шуба. С ума сойти! «Наши всю вулицю зайняли!» На Вальке была высокая пыжиковая шапка, такую только в спецраспределителе ЦК можно было достать, мохеровый индийский шарф, очень пушистый, серое пальто «в рубчик», как влитое. Старик, ты только посмотри на ноги Валентина: настоящие австрийские ботинки! Вот! И костюм английский, очень добротный. На них поглядывали хмурые, по-ночному помятые пассажиры. Красивая пара. Такие нарядные. Такие молодые. Наверное, артисты.

Посмотрите, люди!

Как не посмотреть – отчего же, посмотрим.

Любит наш народ артистов.

Между прочим, бывшая босота Валька Карпенко внешне был точной копией поручика Ржевского – знаменитого московского артиста Юрия Яковлева, только на полголовы пониже и с характерно-хохляцким хитрым прищуром. Антонина Михайловна Кравчук, очень приятная жена молодого завсектора ЦК, с расстройства даже пустила интригу, мол, «эта выскочка Карпенко, ну, эта, из села которая, да, а вы не знали?! Из Академии наук которая, вы только подумайте, Фаина Соломоновна, эта Карпенко таки совсем совесть потеряла, при живом муже-то к ней каждую субботу из самой Москвы сам Яковлев прилетает. Как какой, ну, этот, Юрий! Ну, поручик Ржевский!» Ржевского все знали и уважительно соглашались с Антониной Михайловной, что это было как-то слишком уж чересчур и вообще ни в какие ворота. Из самой Москвы в Киев прилетать…

– Зося, знаешь, Валентин, он же с такими людьми знаком – это же порода! Квартира на Русановке, очень престижный дом, хорошие соседи. Я уже познакомилась с ближайшими. Снизу сосед – профессор, с самим Патоном работает. Очень, очень приличный человек. У него, представляешь, очень обходительная супруга. Сверху – военный. Генерал, такой видный. Его жена, Маргарита Михайловна, всё время заходит, приносит журналы польские, выкройки все такие замечательные, по фигуре; она посоветовала мне хорошую швею, надо будет зайти на примерку в воскресенье. Все люди очень достойные, только вот на площадке – одна семья «из простых». Но тоже, это же не простые «простые», я узнавала, они же тоже из шляхты. Ну, ты же понимаешь, да?

Зося понимала. Как не понять-то? Кому щи пустые, кому жемчуг мелкий. Но было как-то чуть неловко, да. Нет, всё понятно: столичная киевская жизнь, Крещатик, прокуроры, Центральный комитет, Академия наук, Партийная школа, панство-дворянство, польская порода, конечно, где уж нам уж выйти замуж. Всё понятно. Но всё-таки… Будто не было возов с луком и самой простой картошкой, политой самым простым обильным крестьянским потом. Будто мама Тася не вырастила Козю, пока бабушка с дедушкой вкалывали, как черти, да болели после смерти Лиды, болели оттого, что не спасли. Война войной, конечно. И от сажи отмывала, и все болезни, и все уроки, и все капризы, и все танцы. И лучшие платья Козе, и сапожки новые – тоже младшенькой. А Тася? А что – Тася?.. Тася ж была уже взрослая, всё понимать должна, война же закончилась. Понимала, конечно, как и положено старшим сёстрам понимать. Можно было и обойтись. Так всегда старшие сёстры обходятся: «Ты же наша помощница, Тася». Да, конечно. А сколько шуму было, когда Валька Ковбасюк стал за Козей ухлёстывать в выпускном классе – бабушка Тоня на пуп кричала, чтобы не губила судьбу, что «Карпенки эти – босота клята, Ковбасюки! Не знала, да?! Их люди испокон веку за жадность Ковбасюками зовут! Гриша, да дай же воды, сердце! Господи, Козя!» Да куда там! Всё напрасно – характера было в Казимире «с горочкой». Как у всех Завальских. Даже мёртвый первый ребёнок. Ну, старик, ты что, забыл? Ну, я же рассказывал, как в Западеньщине бандеровцы беременную Козю оглоблями убивали, как ползла по снегу недобитая? Вроде ж рассказывал. Ладно, потом. Так даже то горе не отвернуло Казимиру от Вальки, хоть и распустился он после перевода в Киев. Ох и хорош был собой Валька!..

– Тётя, а как Эдгар? Это какой класс? Второй?

– Да, Зосечка, второй. Знаешь, мы его в очень хорошую школу отдали. Ну, на Русановке плохих школ нет, но мы всё равно подобрали. Валя говорил и с классной, и с директрисой. Предупредить, чтобы все всё поняли. Та сразу поняла, кто пришёл, оценила. У них очень хороший класс, все ребята из хороших семей, есть даже два мальчика, семьи – старая профессура. Я их по университету знаю. Очень хорошие родители подобрались. Ты же понимаешь, как это важно, чтобы у ребёнка было правильное общение. Ой, Зосечка, мы Эдгару такой чудесный купили гарнитур – польский, ореховый, с такими бронзовыми накладочками. Заедешь, погостишь, слушай, ты обязательно приезжай, посмотришь, как мы устроились. Трёхкомнатная квартира. И Валя ещё один гарнитур взял – уже в залу. Чешский, полированный тёмный орех. И две люстры чешские. Хрустальные. Ну, ты понимаешь, да. А Эдгар учится очень хорошо, похвальный лист получил. Отличник. Такая умничка. Знаешь, он говорит, смешно так, вот, значит, говорит: «Мама, а у тёти Зоси когда Игорь родится, мы обязательно им одеяло подарим!»

– Игорь? Почему – Игорь? Он думает, что мальчик?

– Да, вот упёрся, и всё. Эдгар, он же ж у нас такой, очень умный. Порода же. Ты же помнишь, бабушка Тоня, она же всего Пушкина и Лермонтова наизусть, гимназию с отличием окончила. И прабабушка Текля – училась хорошо. Ну, ты же понимаешь, по-другому нельзя было. У князей была ключницей, это ж понимать надо.

– Ой, паны, ой, паны! – заржал Валька. – Давайте, пани Казимира, садитесь. Аппарат готов! Довезём красиво, – он открыл двери новенькой «Волги», радуясь и чуть хвастаясь. – Садитесь, доедем быстро. Город спит. Сколько сейчас? Уже пять утра? Ого! Поехали!

Они быстро доехали до спавшего Киева, перемахнули Днепр, где-то постояли на пустых светофорах. Тихо-тихо. Люди спят. Выходной день. Первые пустые трамваи, больше похожие на заблудившиеся ёлочные игрушки. Дома, дома, дома. Голые метёлки пирамидальных тополей. Чехарда каштанов… Красавец Киев.

Но вот теснота города закончилась, и, сколько глаз хватало, открылись поля.

Киевщина.

Родина.

Рай на земле.

Валька быстро и уверенно вёл машину. Под колёсами тихо рычала брусчатка шоссе. Как ни хотела спать Зося, но сердце стучало сильнее. Глаз не могла оторвать от кусавших душу видов, каждой веточкой, холмиком, дорожным указателем радовавшихся: «Зося! Наша рыжеволосая девочка приехала!» Серое, сырое, сонное утро субботы наливалось зыбким светом. Кое-где по полям уже видны были проталины. Справа и слева высоченные стены тополей укрывали шоссе от зимних заносов. Мимо проносились сёла со знакомыми с детства «вкусными» названиями: Малиновка, Калиновка, Мечта, Борщёвка… Снег на участках был испещрён чёрными и бурыми пятнами пепла, которым хозяева всю зиму удобряли землю. Над крышами тянулись печные дымки.

Оттепель.

Зося дремала на широком заднем сиденье. Хорошо, что ничего в горло не лезло, – всё время ощутимо подташнивало, но терпеть можно было. Казимира глянула на уставшее, опухшее лицо племянницы, и думала свою думку. Посматривала на мужа. Валька перехватил эти взгляды и потихоньку ёрзал и бесился, как только может беситься гулящий муж под внимательным взглядом надоевшей жены. Но устраивать ссору при Зосе ему не хотелось.

Валька хорошо относился к Зосе, да и не забыл старинную, но памятную всему Топорову драку 1947 года. Дело было довольно банальное. Поддавшись на уговоры жены, Таси Завальской, Вася Добровский пошёл разыскивать Козю, задерживавшуюся с очередных танцулек молодёжи. Приоделся, в центр Топорова же идти, да. Весь при полном морском параде, он нашёл Козю за эстрадой Панского сада в компании десятиклассников-переростков: Вальки, пары вертихвосток и ещё каких-то трёх балбесов – дальней Карпенковской родни. Козя стояла среди них такая влюблённая, податливая и на всё готовая, как барашек на заклании, что Вася подивился педагогической проницательности жены. Подошёл. Слово за слово, сразу всё как-то не так пошло, короче, раздражённо-горделивый Валька подло ударил не ожидавшего Добровского между ног. Эх, старик… Если бы среди Ковбасюков тогда был хоть кто-нибудь постарше, он бы на коленях умолял племянников не трогать Добровского… Но не судьба. Итог был сокрушительный и разрушительный: отдышавшись и попрыгав на корточках, бывший командир полковой разведки разбросал младших Ковбасюков, после чего погнался за стремительно убегавшим Валькой. Быстро бегают десятиклассники, но фронтовики научены бегать быстрее. Поймал Добровский Вальку и, не обращая внимания на мольбы, швырял того через и сквозь соседские заборы и калитки, самыми жестокими подсрачниками гонял незадачливого кавалера – кому на потеху, а кому и убытки подсчитывать – будто танк прошёл по переулкам за Панским садом. Поэтому, когда всё-таки пришло время породниться, Валька вёл себя с Васей почтительно и, можно даже сказать, трепетно.

– Зось! Зося! – Валентину надоела тишина в машине (можно было уснуть и угробиться к чертям). – Зось, скажи, а что, жиды, они там и газету, и театр свой держат – всё так серьёзно? И всё там, как страна своя? Как тебе у них?

– Да нет. Враньё. Там всё по-нашему. Наше, – Зося не хотела скандалить. Живот уже прихватило основательно. – Там места изначально казачьи, каторжные. Там, считай, в основном русские. Украинцы есть. Думаю, что евреев, ну. Думаю, что каждый восьмой или даже десятый. Не больше. Но всё, конечно, на языке – «Биробиджан штерн», театр, улицы, места все по-своему названы. Так ещё с довоенных времён пошло.

– И что же, сколько их – «этих» – оттуда уезжает? Много? Здесь говорят, что жидовская республика вся уехать хочет. Как там только с Китаем началось – повод появился, да, да и потом – народ такой.

– Валентин!

– Да тихо ты, Козя! Тут все свои. Чего ты?!

– Тётя, погоди. Какой – «такой»? Какой – «такой народ», Валентин Григорьевич? Разные люди бывают. И украинцы, и евреи, и русские. Во всяком народе и подлецы воровские, и честные трудяги. Я даже больше скажу! Вот сколько я тут, сколько в Ленинграде была, сколько там прожила – мне наши, свои, больше сала за шкуру залили, чем евреи. А евреи всегда помогали. Вот как так получается? Да и они идейные там. Патриоты даже. Они там говорят, что те, кто уезжает, те, значит, жиды. А кто остается, вот те – евреи.

– О как?

– Да, так!

– Даже патриоты?!

– Даже!

– Ну точно – бандеровщина. Помнишь, Козя, мы в Тернополе были? Я тебе так расскажу, Зося, – Валентин сел на любимого конька, проснулся, машину быстрее погнал. – Туда первые после войны поляки приехали, социалистические, вот, могилы искали. Ну, знаешь, там же крови пролили… Это просто ужас. Пшеки резали украинцев, ну и… И – эти, которые теперь тоже наши, да, Козя? Бандеровцы – поляков. А евреев, этим вообще беда была. Их били и пшеки, и бандеровцы, те, которые за немцами пошли. А что? Книжку Базимы читала? Ну, про рейд партизанского соединения Ковпака?

– Конечно, читала, все читали.

– А знаешь, что Ковпак у нас дома на Русановке был?

– Да вы что?! Тётя! А вы ж не писали!

– Ну, – довольный эффектом, Валентин аж поёрзал на сиденье. – Сам Ковпак, генерал, командир самого большого партизанского соединения, что даже по нашим топоровским лесам ходил. Эдгара на колени посадил, дядька то что надо. Только вот в Западеньщине, в районе Делятина, их разбили. Да не немцы, как нам говорят, а бандеровцы.

– Валентин!

– Козя! Да прекратишь ты?! Такое молчать нельзя, пусть знает, вон, погляди, какая взрослая. Нет, а что такое? Разное бывает. Вон у нас всякое говорят, а ты жизнь их ту видела? Сама же знаешь. Всех бы подушил. Сами кланяются, ходят: «Слава Исусу Христу!» – не пьют, а сами всё смотрят, запоминают, припоминают, ждут как бы прирезать. Ненавидят. Своих.

– Да что ты говоришь?! – Казимира вдруг заговорила ледяным голосом лектора Высшей партийной школы. – А ты забыл, что Галя рассказывала? Как они этих «своих» – наших солдат в 1939-м встречали – помнишь?! Помнишь же! Её дядька двоюродный хоругвь нёс, а мати – хлеб испекла. А её соседки сын Шевченка прочитал перед всеми. Пятнадцать лет хлопчику было. Помнишь?! Всё село вышло с иконами и цветами. А на следующее утро – ни хлопчика, ни дядьки. «Не так встретили»! Помнишь?!

– Казимира!

– Забыть хочешь?! А потом всех, кто не так, не то говорил – батька, матiр, так ycix геть чисто, – позабирали? Що ж не так? Що б ти зробив, якщо б твого батька забрали – за те що з iконами зустрiли, а не з портретами Сталiна й Кагановича?! А те, що всяка сволоч доноси писати стала – забув? Чи ти з тiэю сволоччю не пив?!

– Молчи!

– А-а-а! Задёргался. Только рот мне не закроешь! Ну а немцы пришли, винтовки дали – вот и взяли их, винтовки эти, и старая сволочь, и те, у кого родных забрали. Так что там не так всё совсем. Я когда в Тернополе в военном госпитале лежала, много передумала. Там все друг друга таким горем перекрестили, что ужас просто. Не то мы знаем, что нам говорят. Не то слушаем, что слышим. Не то помним, что нужно, а то, что нам приятно. Люди кругом люди. Так?!

– Молчи, Казимира!

– Сам молчи. И дурное не мели. Тоже мне, прокурор выискался. Всё забыл? Или чего ещё напомнить?!

В другой раз Валентин врезал бы этой зарвавшейся дуре, но при Зосе сдержался, только желваками играл, руки сжал на руле так, что кулаки побелели, и на дорогу смотрел, на всю жизнь припоминая обидный бабий бунт.

– Ну, так вот, – продолжил он глухим, задавленным голосом. – Как раз рядом с местом, где Ковпака головной отряд, бандеровцы, значит, разбили, там и Руднев, комиссар его, погиб. Так там село такое, Дора называлось. Пять тысяч евреев жило, а никого не осталось. Постреляли. По-соседски… Ну и немцы помогли, но в основном местные. Четыре тысячи евреев легло в землю, остальные, кто мог, разбежались. Зато теперь там всем хат хватает. Из-за хат их и побили. Были и такие из бандеровцев, кто евреев прятал. Тоже по-соседски. Но… Да.

Так к чему это я? Ну так вот, слушай. А через три года приехали туда польские евреи, ну, те, кто выжил тогда, а им из парткома дали сопровождающих. Стали эти поляки по ярам ходить, смотреть, искать места, рвы, где их, значит, родню постреляли. А в сопровождающие старую бабку дали. А бабка старая уже совсем, политику не соображает и всё время приговаривает: «А ось тут жидiв геть чисто положили! А ось туточки ще жиди лягли!» А наш Василь Миколайович, ну, там как раз был, он по-польски хорошо говорит, ходит белый, говорит: «Стефана! Стефана, не жиды, а евреи!» Сам думает, что донос пойдёт. Времена-то какие. Ну. Так вот, а эти, которые старые жиды из Доры, так они говорят: «Нет, – говорят, – Хiба ж ми хебрэи? Разве ж мы хебрэи? Были у нас хебрэи, с книжками ходили. По-своему читали. А ми – жиды. Жиды мы». Обижались, если их хебрэями называли. Видно, Зося, твои, идейные которые, «патриоты», как ты называешь, они и есть эти самые хебрэи.

– Они действительно идейные. Там есть, кто из Аргентины приезжал, из Америки. Со всего Союза приезжали. А места там… Там только казаки могут жить и строить. Дикость – сопки, болота, тайга. Евреям там сложно. Даже идейным. Вот и… Всё там, как везде, – Зося помолчала, чувствуя, как в ней заколола-зашипела кровь, будто водолаз с глубины всплывала, давление, дикое давление спало, и всё, что было внутри, – задавленное, страшное, испуганное – вспыхнуло-взорвалось. – А знаете, что там сейчас на самом деле?! Хотите знать? А там – сразу за Амуром – миллиард китайцев! Вот вы их различаете? Все узкоглазые, да? Все одинаковые, так? Так их же миллиард одинаковых! И для них мы – все, слышите, Валентин? – для них мы все на одно лицо! Просто – одинаковые и неразличимые. Мы тут думаем себя разными, смотрим, с дедов-прадедов запоминаем, кто какого рода, а для них мы одинаковые. Если ударят не понарошку, а сразу, волна за волной. Они же не различают, не могут да и не хотят разбирать – по лицам не разбирают, – кто из нас еврей, кто русский, кто белорус… Это вот надо было семь… Семь суток поездом проехать или надо день самолётом лететь, чтобы потом понять, увидеть, почувствовать. Что мы одинаковые. Да. Только вот… Вот… Совсем…

– Зось. Зося? Ты спишь, что ли?

– А?! Почти.

– Зось, а. Зося, там совсем война?

– Нет… Почти…

Зося закрыла глаза. Нанервничалась, угрелась, разморило. Сутки в дороге. Сколько можно? Невыносимо…

Фибролит. Почти каждый день тревога. Провокации постоянно. Алёша на нервах, все люди на нервах. Тревожные чемоданчики у всех собранные у дверей стоят. Последняя тревога перед глазами. Сапоги по деревянным ступенькам. Алёшка сразу просыпается. Одевается мгновенно. Никогда таким не видела. Как пружина сжимается. Молчит… Стук в дверь. «Товарищ лейтенант!» – «Да, уже бегу!» Поцелуй. Господи! Прощается. Глаза шальные, зажался, врать не хочет. Опять ступеньки. Убежал.

Тихо. Во рту солоно. Губы покусала. Ребёнок толкнулся: «Ну же! Спи, мамочка моя, спи!» И – рёв проносящихся бронетранспортёров. Фары, фары, рёв за окнами. Стёкла дрожат, стены барака гудят и стонут, будто старое рассохшееся пианино. Стальные звери рычат. Чудище за чудищем, на полном ходу.

Ребята поехали.

Родные. Родненькие. Наши.

Туда.

И женщины – наспех одетые. Повыходили из комнат, на неё смотрят, на жену лейтенанта. Ничего не говорят, нервы вымотаны, все знают, что опять не учения. И что скажешь? Ждать. Ждать, пока вернутся. Циля кричит: «Не могу! Не могу больше! Это ужасно! Сколько можно?! Кто-нибудь мне объяснит, сколько можно?!» Кричит, плачет и хохочет страшно. Просто в темноту. В ночь. Римма держит её за плечи, водой поит, а сама молчит. Ужасно. Жутко. Страшно. Страх пахнет бензиновым выхлопом, кислым потом и валокордином. А что скажешь? Нечего сказать. Просто ждать. Когда ребята вернутся. Когда он вернётся. Единственный… Откроет дверь в комнату и скажет тихо: «Жози, милая моя Жози, здравствуй, моя хорошая!» Как он там? Как он? Сильный, такой родной, такой хороший, целую тебя, ты единственный мой, ты ненаглядный мой, мой, только мой, единственный мой…

– Зосечка. Зосечка!

Машина стоит у родных ворот. Мама? Мама! Мама обнимает. Мамино тепло. Папа!

Добралась.

Дом.

Господи!

Всё.

4

Есть такие невидимые нити между родными людьми, такие связи, что натянуты меж душами, как струны. Звенят эти струны, когда люди любят или ненавидят. И поёт мир по-разному – песню любви или ненависти. Прислушайся, старик. Слышишь? Ну же! Эти песни слышны только тем, кто услышать может, кто не закутался в тёплое тряпьё безразличия, лени и самолюбования, кто хочет слышать – или радужно сияющим, любящим сердцем, или чёрно-красным углём, дымящимся от нерастраченной злобы.

Даже если люди ненавидят, они породняются. Страшно, противоестественно, но навечно. До скончания жизней. Что уж говорить, когда любят – искренно, сколько могут, да так, чтобы всем собой согреть – того, кто за тысячи километров или рядом, на расстоянии вздоха, на расстоянии любви. Родной. Родная. Не «свой – чужой», но родной. Кровью ли определяется эта музыка? Нет, конечно. Неважно, какого ты рода-племени. Вот что ты за человек… Если нашёл родное сердце, пойми. Если можешь. А сможешь понять – удержи, заслужи – чтобы ниточка тонкая протянулась. И не заметишь сам, какими нитями, какой тканью пронизывается подпространство любви, что мир петь начинает, да так, что неважно, где твой родной, по-настоящему родной человек. Слышишь его, видишь, любишь, живёшь собой, внутри него, чувствуешь его, не просто в душе, но в каждой клеточке. Не потянешь – струна провиснет, из какого бы золота-серебра не была изначально сделана. И нету музыки. Только заузленная путаница старых и новых обид остаётся и множится. Трудись, натягивай струну, не забывай. И душа запоёт тогда. К чёрту пространство-время, если не лениво и тебе, и твоему любимому человеку. Но прежде всего – тебе.

Что смотришь, что сопишь, какую думу думаешь?

Ох, старик, сколько же мы не знаем об этом мире.

Губы. Мягкие губы. Неслышно, невидимо, но отчётливо – мягкие губы по губам. Нежно-нежно. Чище мороза, теплее ветра. Филиппов точно знает, ощущает, понимает, что Зося добралась, что всё хорошо. И такое тепло его обнимает, такое счастье вспыхивает внутри, что кровь в нём закипает звериной, светлой, пульсирующей радостью.

Он открывает глаза.

Синяя бездна отражается в его серо-голубых глазах северного человека из далёкого русского края. Он – человек. Мужчина. Муж. Скоро отец. Воин. Добытчик. Сильная грудь дышит ровно, поднимает приятную тяжесть автомата. Оружие – это сверхсила. Запах железа любого мужчину пьянит сильнее водки. Это такое дикое наслаждение – быть молодым, сильным, дышать морозом и умной сталью!

Сколько он спал? Секунду? Меньше. Но ведь почувствовал женщину – свою женщину! Всем собой. Лучше всех телеграмм и звонков. Это всем чудесам чудо. Бьётся сердце. Всё. Время. Пора. Время горячей гонки, тёплой крови.

Час охоты.

Время мужчин.

Человек садится. Мир вокруг сияет всеми сполохами сине-зелёно-золотой радуги. Кустарник на дне оврага переплетается причудливой вязью. Радуясь своей силе и ловкости, он ловко ложится на живот, высматривает в кружеве веток светлую проплешину тропы, прикидывает расстояние. Устраивается поудобнее. Внутри нарастает ликование. Щелчок предохранителя, затвор плавно сжимает пружину, тихо скользит вперёд, вынимает патрон из магазина и неслышно гонит просыпающуюся смерть вперёд, в патронник. Человек улыбается умному железу. Прижимается щекой к нежной прохладе оружия. Вдох-выдох. Вдох-выдох. Сердце успокаивается. В глазах медленно вальсируют и гаснут зелёные вспышки. Длинные ресницы чуть прикрывают синие глаза. Впереди, в кустарнике возится тень. Есть!

Мушка послушно ложится неуловимо ниже середины и вперёд – чтобы первая пуля попала точно в грудь матёрого кабана.

Палец ласкает спусковой крючок, как сосок желанной женщины. Нежно-нежно. Невесомое нажатие. Человек любит своё верное оружие. Человек управляет послушной смертью, улыбка застывает, мир исчезает – человек видит лишь цель и весь растворяется в ожидании выстрела.

Но ангел взмахивает крылом над Алёшкой.

Чуть точнее прицел…

И тут кабан встаёт на дыбы:

– Лейтенант! Лей-те-нант! Э-э-эй!

Кабан превращается в подполковника.

Чернышёв выдирается из кустов, распрямляется, радостно машет рукой и идёт к Филиппову. Чёрный полушубок. Чёрный.

Господи Боже, твоя воля!..

Жутким, разрывным, последним усилием Филиппов распрямляет судорогой сведённые пальцы, роняет автомат и, без сил, падает лицом на снег. Крупные капли пота стекают по раскалённому лицу и расплавляют шершавый наст. Алёшка тяжело дышит, пытаясь сообразить, что и как с ним, его мучительно мутит, спазмы рвут и скручивают тело изнутри. Сердце визжит. Кровь свистит в ушах. Не хватает воздуха.

Ангел тихонько улыбается.

Человек. Секунду назад сверхчеловек – лежит бескостно, плачет бесслёзно и боится выкричать свой ужас.

Подполковник Чернышёв быстро, лихо поднялся по склону к бледному лейтенанту. Замечательный день. Воздух пьяный, весенний. Подполковник смеялся. Всё тело пело молодой силой, будто на свет народился. В свои сорок три такое ощутить – дорогого стоит.

– Эй, лейтенант! Ты что тут разлёгся – спал, что ли? Не слышал, что ли, выстрел? А? Одним выстрелом!

– Поздравляю, товарищ подполковник, – Филиппов бесцветно улыбнулся. – Одним выстрелом. Здорово. Замечательно.

– Ну! Я уж тебя и не стал звать – они на меня вышли. Думал, буду шуметь, в твою сторону пойдут, а там кабанчик – в сторону порскнул. Некогда было. Секача нечего валить – мясо старое, на любителя, свинью и подсвинков – тоже глупо. А вот кабанчика – сразу! – Чернышёв засмеялся, начал носком валенка чертить на насте, как и что случилось. – А вот тут как раз я стоял. Видишь? Пошли, веток нарубим, волокушу сделаем, дотащим до выхода из распадка – туда Кузьмук подъедет. Ну, вставай, лейтенант. Не сердись, что тебе не пришлось пострелять. Такая уж охота сегодня получилась… А знаешь, лейтенант, что у меня настоящий день рождения вчера? Нет? Не знал? Мало кто знает. Мама моя рˆодная родила меня тринадцатого марта, да забоялась записывать такую дату, даже отца уговорила. Короче, записали пятнадцатым. Так что настоящий день рождения у меня вчера, а не завтра. Ты что, лейтенант? О чём задумался?

– Поздравляю, товарищ подполковник! С днём рождения! Счастья, здоровья и… удачи!

– Спасибо, Алексей! Знаю, что от чистого сердца. Спасибо… Знаешь, лейтенант, вот всё-таки день рождения – особый день. Такой… Светящийся, что ли. Шёл к тебе, всё детство вспоминал, всю жизнь. Пока по кустам продирался, думал, что вся жизнь наша такая – продираешься по кустам, по всяким буеракам, тропа, может, и рядом, а сам ломишь-ломишь, где уж начал идти – иди. Вот уж характер у меня такой – не свернёшь. И у тебя такой же – думаешь, не вижу? Вижу, лейтенант. Такая уж у нас у каждого дорога – есть такие, кто дорогу всё время выбирают, а есть такие, кто встал и пошёл. Идёт себе, в ямки падает, где-то тропу ломит, прорубает, дорогу делает. И судьба его вроде несладкая, а потом ведь люди пойдут по этой тропе – дорогу сделают. Знать не будут, кто тропу проложил, обычно люди такое забывают.

Осторожно, ветка! Ты на пару шагов отстань, я погромче говорить буду. Что-то мне говорится сегодня… Дышится. Живётся. Живётся сегодня, говорю! Вот… Люди забывают, лейтенант, что и как раньше было, оно же проще – только себя видеть, свои заботы и труды ценить. А вон, граница наша – сколькими людьми сделана… А мы их знаем – тех, кто сюда дошёл? Ну, хорошо, если знаем графа – сатрапа, как его принято называть, – графа Муравьёва-Амурского. А сам ли граф по Амуру спускался? Сам ли эти тысячи километров обживал, городки ставил? Сколько их – переселенцев, казаков, каторжников беглых, сколько их – русских людей – землю эту всю прошли? Сколько их в эту землю легло, видим же только живых наследников. Мы знаем первых?

Нет. Могли бы знать? Пожалуй. А толку? Ну вот, представляешь, назвали каждый бы камень, каждый ручей или горку какую – именем человека, впервые увидевшего, дошедшего сюда. Ты бы запомнил их всех – тысячи и тысячи имён? Да нет же. Так всегда бывает, что первопроходцев, первооткрывателей – помнят только атаманов, вельмож или самых первых, кто прогремел, может. Вроде вот Гагарина. Он же первый. А сколько людей работало, чтобы он полетел? Миллионы, думаю. Так и с границей этой – она, как оболочка какая, как в шарике резиновом. Мы с тобой вроде оболочки, а сколько за нами людей? В спину подкрепляют, кормят, поят, одевают, обувают, оружие дают, всё, что нужно.

Надеются. А перестанем – все вместе – дёргаться, жизнь нашу жить, перестанем вовне, наружу давить, усилия прикладывать, начнём друг другу в карман смотреть, жрать поедом – так и граница сдуется, как ни тяни, как ни растягивай. Лопнем, как шарик, если за нами пустота. Да, кстати, напомни мне, лейтенант, про пустоту. Я тебе расскажу, что думаю.

Полковник огляделся, сдвинул на затылок шапку, с удовольствием почувствовал, как весенний тёплый ветер поцеловал потный лоб.

– Так, лейтенант. Вот, смотри, вон за теми ёлочками как раз. Вон, видишь? Лежит кабанчик. Хорош! Ну, видишь, какой выстрел? А? То-то! На бегу! Ну, давай сделаем волокушу. Рубанёшь эту сосёнку? На мой нож. Специальный, охотничий, тульской стали. Давай-давай, руби её, не смотри, сталь особая. Выдержит. Так. Погоди, а зачем ты эту загогулину оставил?

– Товарищ подполковник, сейчас мы на две руки поперечину сделаем, сюда зацепим – будет в самый раз.

– Вот ведь! Вот ведь душа твоя инженерная, лейтенант! Так, на, бери, тут у меня бечёвка, давай поросёнка привяжем. Давай его, давай сюда! Ну, вяжи ноги. Так, давай, я подержу. Вот. Ты пока перекури, а я быстро свинёнка освежую. Остынет, нехорошо будет… Вот, пока он горячий ещё… Эх, лейтенант, день-то какой! Жарко в тулупе-то. Можно было и полегче одеться. Весна совсем. Перезимовали. Слава Господу Богу и нашей Коммунистической партии. Оставим требуху здесь. Будет животине всякой пир горой. Шкуру сюда привяжем. Нет, не так. Вот здесь, подержи. Ну, пойдём? Собирайся, лейтенант. По-та-щи-ли! Ну, точно, так легче. Голова, лейтенант, у тебя светлая, только вот молчаливый ты какой-то сегодня. Призадумался. Из-за жены волнуешься? Не переживай, лейтенант, не переживай, Алексей. Всё будет нормально. Это нормально – детям рожаться. Очень правильно и всегда своевременно – какое бы время ни было. Родит, всё хорошо будет, будет мальчик или девочка. Имя-то придумали?

– Не думал, товарищ подполковник. До конца не определились. Родится – решим.

– «Родится – решим»? Это что ещё за разброд и шатания? Родится. Назовёте. Ещё пяточки обмоем. Давай, лейтенант, нос выше! Ну, пошагали? Давай! По-тя-ну-ли! Пошли-пошли!

Русскому человеку вольно ходить по границе.

5

Дом.

Родной дом.

На веранде стёкла отпотели. Морозные узоры растаяли. У входа в кладовку – антоновка в ящиках. Столько антоновки, что в кладовку не помещается. Голова кружится – такой яблочный дух. На столе, под полотенцами, – банки со свежепосоленным салом. Рядом, в большой эмалированной кастрюле, залита смальцем домашняя колбаса. Вкусно! Глаза кричат, знают, узнают – если поднять скатерть с кистями (вон две косички остались заплетённые – это ж какой класс был? Второй? Мама не расплела, сохранила) – там, под скатертью, в выдвижном ящичке, папин инструмент. Напильники, отвёртки и брусок править ножи – слева. Дратва, кусок смолы и кривое шило – справа, можно даже не гадать.

Дверь на кухню дёрнуть. Привычным коротким движением. Папа Вася новую кожаную накладку набил, чтобы плотнее дверь закрывалась. Рука сама вспоминает. Всё тело вспоминает родной дом. Куда ни уезжай, где ни живи – дом, где родился, твой дом – он в тебе живёт отпечатком, частью тебя. Или ты сама – отпечаток дома? Дома ты без брони. Ты забываешь, что взрослая.

Дом врастает в тебя.

Облизывает всеми прикосновениями – всё, абсолютно всё – родное. К чему ни дотронься. К шершавости старенькой дверной ручки, жёсткости клеёнки – ну да, конечно, если разуваться, сапоги вот сюда, за занавеску, направо возле газового баллона, то на клеёнку – опереться левой рукой. И кричит рука от радости – узнаёт прикосновение. Занавеску на окне дёрнуть – не глядя, при любом освещении, в полной темноте, или когда месяц в окошко кухни светит – ты помнишь ту ночь, когда стояла у этого окна, проснулась попить? И так за душу взяло, так сжало сладко-сладко – так любви захотелось… Не маминой, а такой, чтобы… Помнишь? Ведро с самой вкусной на свете колодезной водой – той, что из колодца, что у Григоришиных прадед прокопал, на улице Калинина. Какой воды ни выпить – горной или горней, которую только ангелы пьют, – такой воды нигде нет. Той воды, из детства, которой ты пропитана с первых ромашковых купаний.

Каждый звук… Даже не звук, нет. Каждое эхо любого движения, скрип половицы, ритм, с которым покачивается занавеска, мурлыканье огня и сполохи в поддувале поют заветную песню. Папа с тёмного утра печи вычистил, золу на огород тазиками вынес, дров нарубил, щепу сложил – с одной спички – «чух!» – да какие ещё спички так пахнут? – только дома так можно согреться. Ноги ступают, тело тяжёлое покачивается. Внутри несёшь своё драгоценное дитя. Устала… Устала, конечно, сейчас время отдохнуть. Дом обнимает, укутывает, умывает родными звуками и запахами. Садишься на стульчик, смотришь, как язычки пламени пляшут, подставляешь то одну, то другую щеку или всем лицом отогреваешься. Здесь ты в утробе. Из этой утробы ты уехала в новый мир – когда пора пришла. Сюда ты вернулась – в своей утробе дитя принесла – здесь рожать.

Жизнь продолжить.

Хлеб на столе. Тёплый. Запах такой, что плакать хочется. Руки дрожат, вся тошнота уходит. Комок в горле. Хруст корочки на зубах. Так хрустит только родной-родной хлеб. Откусываешь кусочек, языком прикасаешься к ароматной шершавости, рот наполняется слюной – никогда, нигде ты такого вкуса не найдёшь. В этом хлебе – поля до горизонта, в этом хлебе вся земля, которую весь твой род поднял, все те труженики, что жизнь тебе дали; в этом хлебе вода и небо, дожди и радуги, снег и половодье, весна пьяная, оглушительный стрекот кузнечиков – помнишь, как ловила, чтобы с папкой Васькой на рыбалку поехать? – и роса, и пот, и покалывание пяточек по стерне. Не наесться этим хлебом. Это не магазинный хлеб большого города. Это то, что тебя по клеточке лепит, пока растёшь.

Причастие.

Молитва.

В комнате на стенке тихо бубнит радио: «Говоˆрить Київ. Останнi новини». Звук родной речи взрывает и переворачивает всё, что знала, чему выучилась. Да каким бы языком ни говорила, какие бы слова ни учила, что бы ни думала – родное, с детства, с самого первого вздоха – родное, неуловимое, ускользающее, ускользнувшее и прозвучавшее слово – но оставшееся в тебе.

То слово, что тебя тобой сделало.

Ты идёшь по дому, который оставила семь лет назад. Идёшь и не замечаешь, что выбираешь себе гнездо. Все комнаты проходные – первая, где мама спит, – мама рано встаёт, чтобы тетради проверить. И сейчас ушла тётю Козю с Валентином проводить, потом на работу зайдёт – классные журналы заполнить. А в следующей комнате, в самой большой, в зале, – вся, как на выставке – окна на юг и запад. Нет. Слишком светло. А вот твоя любимая дальняя комната. Твоя комната. Этажерка, заполненная книгами. Ты их все прочитала. Да, круглолобая рыжая девочка? А вот твой стол. Если выдвинуть правый ящичек. Сейчас… Господи… Тетрадки. Мама сохранила. Тетрадки. Первый класс. Прописи. Петелечки «с нажимом». У тебя с той поры очень разборчивый почерк. Да…

Петля времени замкнулась. Здесь. Ты наклоняешься – постельное бельё наилучшее. Пахнет утюгом и морозом. Мама ждала, ночь не спала, всё приготовила.

Папа. Выглядывает из первой комнаты. Залысины. Постарел, такие морщины. Улыбается. Взгляд неуловимый. Никогда так не смотрел раньше. Да, взрослая стала дочка. Вернулась. Всем всё понятно, но всё же… Не просто дочка, не просто жена другого мужчины. Женщина с ребёнком под сердцем.

– Пап, как хорошо! Васька, у тебя есть сегодня дежурство?

– Нет, доця. Вчера было.

– Погоди, так ты спать… Ты вообще… Стоп, Васька, вы с мамой спать ложились?

– Доця… Доця, когда к тебе будет дочка лететь рожать с Дальнего Востока – я посмотрю, как тебе спаться будет.

– Посмотрю. Посмотрим, конечно. Васька, а бабушке сказали, что я приехала?

– Все знают, все ждут. Бабушка не спала долго, ночью приходила. Говорила, что дождётся, да ты ж её знаешь, уже возраст какой. Пошла отдохнуть. И Рая, и Нина, все ждут, когда только команда будет. Я им строго-настрого сказал, чтобы никто не дёрнулся. Да и понимают они, что тебе отдохнуть надо. Сколько ж можно-то? Такая дорога. Доця. Доця, там очень опасно?

– Нет. Просто тревоги каждый день.

– А тут говорят, что договорились вроде. Что тихо.

– Так потому и тихо. Потому и договорились, что каждый день тревоги. Постоянные учения. Алёша замотался. Все замотались. Но, знаешь, там и техника, там столько техники нагнали. И всё-всё такое, что вам даже не говорят. Просто мало людей там. Не то что здесь. Дальний Восток. Знаешь, как они эту часть называют?

– Союза? Нет.

– Дикий Запад.

– Придумали же. Доця, ты приляг, поспи. Давай-давай, помогу. Я стул сюда поставлю, сюда платье снимай. Давай, помогу расстегнуть. Совсем ты у меня взрослая стала, доця. Ты моя мася масенькая, такая рыжая моя. А завтра мама сходит к тёте Гале Марунич, к заведующей роддомом. Она её мальчика учила и девочку. А там уже договорится, когда вы пойдёте – завтра или в понедельник. Там все-все ваши женские дела решите. Ты ж моя хорошая. Так, ложись-ложись, а я одеялком накрою. Спи, Зося. Спи, доця. Да, мама скоро из школы вернётся, просила узнать, что бы ты хотела покушать. Хочешь, курочку приготовим? Бульончик. С такой домашней лапшичкой. Или борщику. Давай? Можно жаркое из кролика. Твоё любимое. «Кйолице зайкое». Или суп с балабушками. И пуп куриный. Ну, доця! Хочешь супчику с балабушками и с куриным пупочком? Что моя доця хорошая хочет? Или голубчиков? Свининка есть, колбаска домашняя. Есть кров’яночка. Всё что хочешь.

– Пап.

– Что, доця?

– Пап… Умираю. Умираю, так хочу сыра.

– Сыра? Какого?

– Пап, такого жёлтого. Чтобы с дырочками. Как у нас когда-то на молокозаводе тётя Валя Хомченко делала. Помнишь? Неделю снится сыр. Руки трясутся просто. Папа, купи сразу много! Я много сыра съем сразу. Я. Ты не думай, я много денег привезла. Там много платят. Я инженером на заводе триста сорок рублей получаю.

– Сколько?! Триста сорок?! Ничего себе.

– Пап, ну так Дальний Восток же. Там всё такое… Большое. Пап, ты к маме зайди в школу, скажи, что я её очень люблю… И тётю Козю. Они уже, наверное, до Киева доехали. Папочка. Ты не сердись, пожалуйста, я знаю, ты устал после дежурства.

– Прекрати, доця! Конечно, принесу, ты не волнуйся.

– Принеси, Васька. А то я пока ехала с тётей Козей да с Валькой Ковбасюком, только о сыре думала.

Запах прямо чуяла… Даже слюна. Слюна во рту. Принеси сырочка, папочка, принеси, мой хороший, а я посплю, я дождусь тебя, дождусь. Посплю вот только немножко. Так сыра хочется, папка! Папка мой хороший. Мой папочка. Хороший…

Вася Добровский прикрыл распашные двери. За ними спала его дочка, которая только что вернулась с ненужной, непонятной, неизвестной войны, которую и войной-то не называли в нашей Большой стране. Он всё-всё понимал. Вышел в первую комнату, открыл шкаф, достал выходные брюки, рубашку, джемпер (польский, очень хороший, подарок Зоси). Достал пиджак. Тот самый, самый лучший, «майский». В этом пиджаке он всегда на 9 Мая ходил.

Тут такая закавыка. Не стал Зосе говорить. Но как-то так получилось, что замечательный топоровский сыр стали весь отправлять в Киев, а в сам Топоров привозили, уже из Киева, странные палки «колбасного сыра» какого-то настолько непонятного происхождения, что его не ели даже бродячие собаки. Неужели не добудет кусок хорошего сыра в Топорове? Что за жизнь дурная какая-то, что сыр надо идти где-то доставать? Не купить, а доставать. Добывать. Он «языка» в Кёнигсберге добыл перед штурмом, а сыра не добудет? Найдёт, обязательно найдёт любимой доченьке сыр. Весь Топоров на уши поставит.

И найдёт.

Обязательно.

6

Свинёнок Чернышёва оказался довольно увесистым. Вроде и сами подполковник с лейтенантом были ребята отнюдь не маленькие, но тянуть по кустам кабанью тушу было дело затейливое и слегка даже матерное. С прибаутками, а где и жилами тянули, однако пришли на место. Заветный таёжный лесок, сохранившийся в распадке, подобно кусочку сказки, закончился, на опушке было солнечно и благостно. Было уже часа три пополудни, зевалось и ощутимо хотелось съесть волка.

– Ну что, лейтенант, упарился? Славного кабанчика добыли! Давай разведём костерок. А там как раз и Кузьмук подъедет.

– Хорошо, товарищ подполковник. Давайте только чуть сдвинемся вон к той поваленной берёзе. И посидеть, и береста на растопку. Да и что на снегу сидеть. Я быстро.

Так и сделали. Подполковник удобно расположился на трухлявом стволе берёзы-перестарка, поваленной старинной непогодой, достал портсигар и закурил, присматривая за действиями «москвича». Алёшка, никуда не спеша, отправился к ближним ёлочкам и быстро наломал нижних веток. Вернувшись, поддел штык-ножом и отодрал хороший кусок бересты, быстро скрутил кулёк. Выбрал проплешину возле берёзы, где уже виднелась вмёрзшая в ледок прошлогодняя трава, свалил туда еловый сор, расположил бересту и, отчаянно пижоня, одной спичкой разжёг весёлый, сухой, быстро занявшийся бездымный костерок. Наступая ногой, изломал ветви волокуши – вот и пища огню готова. Бледно-оранжевое пламя облизывало медную сосновую кору, потрескивало, превращало в кружево хвою и подбрасывало бесплотно-гаснущие искорки вверх.

– Я сейчас, товарищ подполковник! – неугомонный лейтенант опять отправился куда-то к кустам.

Совершенно машинально Чернышёв бросил окурок в костёр (нечего оставлять следы – кострище не в счёт, умный человек по окурку понимает) и засмотрелся на игру пламени. Есть такие минуты, когда человек в огне видит целую сказку. Огоньки скользят, лижут, разгораются, согревают, ласкают, съедают добычу, раскаляя внутренние слои древесины. Струйки пара выбиваются из толстых веток, посвистывают и сгорают бесцветно. Если присмотреться, старик, то пар сгорает, как и положено водороду. Но это уже слишком сложная материя. Будем проще. Огонь есть огонь, человек есть человек.

Вместе вековечно – и ладно.

– Вот, товарищ подполковник, держите! – Алёшка вернулся с очищенными от веток прутиками. – Вот, давайте, я тут хлеба припас. Вы в детстве жарили хлеб на огне, товарищ подполковник? Можно и мяска чуть пожарить.

– Жарил, конечно. А ты соображаешь, лейтенант. Я гляжу, ты не городской. Огонь развёл с одной спички, сделал всё по-своему. Видно, ухватка есть. Не зря ты рыбак наш первейший. Но, голову на отсечение даю, у тебя есть ещё что сообразить. Колись, лейтенант, что припас?

– Ничего особенного. Вот, хлеба немножко, кусок сала да луковица, – Алёшка развернул пакетик. – Жена засолила. По-украински, с чесночком. Соль в магазине увидела крупную, сразу сообразила. Гостинец оставила мне перед отъездом.

– Ишь ты! Ну-ка, ну-ка, сало – это вещь. Величайшая вещь! Пить мы, лейтенант, сейчас не будем. На охоте пьют, если стрелять не умеют, пить надо после охоты. Вот и мы – ещё ни охоту нашу, ни разговор наш не закончили. Благодарствую, – Чернышёв взял из рук Филиппова кусок хлеба с салом, откусил с аппетитом, наслаждаясь чувством утоляемого свежего голода. – М-м-м! Свежее сало, да на хрустящем хлебушке! Мечта поэта! Молодец, лейтенант, – и мгновенно, синим взглядом, глаза в глаза. – Ну, Алексей Анатольевич, говори, что надумал.

Мой будущий отец посмотрел на костёр, медленно пережёвывая удивительно вкусное сало с чёрным хлебом, и особенно остро ощутил течение жизни вокруг себя. Но не только он умел молчать. Чернышёв безмятежно хрустел хлебушком и довольно щурился на косые солнечные лучи, тихонько улыбаясь своим мыслям.

– Товарищ подполковник! – такие заявления, конечно, лучше было бы делать стоя, но вполне достаточно было звонкости голоса. Так звенит весенний лёд. – Товарищ подполковник! Нет. Спасибо. Но ни в какую финансовую разведку или службу я не пойду. Поймите, я всю жизнь мечтал заниматься космосом, выучился, с такими ребятами подружился – уже на работе, столько всего задумали – и что же? – всё забыть, всё сдать, в контору сесть – «Контора пишет!» – так? Не могу и не буду! – закончил Филиппов вдруг совершенно детским голосом.

Иногда возраст – великая вещь. Подполковник молчал и улыбался. Лейтенант почувствовал, что всё пространство вокруг него натянулось по линиям напряжения поля. Две воли – его и Чернышёва – вот и всё поле выбора. И линии этого поля закручивались тугими спиралями. Перед глазами мелькнул Мальстрём Эдгара По и металлические опилки на листе картона, под которым физичка Анна Сергеевна Золотова водила красно-синей подковой большого магнита.

– Товарищ подполковник! Ну не приучен я. Не могу приспосабливаться! Не смогу. Я всё понимаю – справедливость, я понимаю, что надо, но ведь я тоже – я же не приспосабливаться! Я работать хочу – дело делать так, как я лучше всего умею. А я умею, товарищ подполковник, знаю, что и как. Это ведь тоже важно – сделать то, что умеешь. Я же не для себя, не под себя гребу, я же делать хочу вместе с теми, кто… Я не умею вот так!

– Как – «так»?! Хитрить? Привилегии зарабатывать?

– Да, – Алёшка достал из кармана пачку «Явы», достал сигарету губами, прикурил от дымящегося прутика. – Не хочу так. Не буду.

– Ясно с тобой всё. Для всех, значит? Идеалист. На миру и смерть красна?.. А Партия, значит, без тебя управится. Понятно. Впрочем. Вот тебе даже не утешение, а ещё один урок. Ты, лейтенант, помнишь, как убили полковника Аристарха Леонидова?

– На Даманском? В танке? Снайпер китайский в сердце.

– Да. Только вот какая штука, лейтенант… Ты не думал, почему полковник поехал в головном танке? Были же ещё офицеры – да, бой, да, тяжёлый, да, полно раненых, но – почему старший офицер перехватывает танки, случайно оказавшиеся в районе боя, и лично ведёт в бой? Это же не лейтенант или капитан какой-то. Это же целый полковник, – Чернышёв помолчал, будто сомневался, стоит ли говорить, потом продолжил задумчиво. – Видишь ли, лейтенант, полковники тоже человеки. Они живые и чувствительные ко всякого рода превратностям судьбы. А человеки разные бывают. Подумай, Бабанскому после первого боя – какому-то младшему сержанту! – всесоюзный почёт и уважение, Председатель Президиума Верховного Совета СССР Николай Подгорный самолично вручает в Кремле орден Ленина, звезду Героя, все трудящиеся Союза знают имя героя. Великий Кормчий Бубенина называет личным врагом, Бубенина с почётом переводят на Дикий Запад – ещё один Герой! А полковнику, командиру отряда, – «спасибо» и мухой летать по кордону укреплять границу Отечества. Каково? А тут – вот она, новая провокация, другие силы и уже не сраный бронетранспортёр, из которого крупнокалиберный пулемёт решето делает, а почти танковая рота. А?

– Товарищ подполковник…

– То-то, лейтенант. Об этом не говорят и не скажут. Никогда не скажут, как полковник Аристарх Леонидов скатался за звездой. В танке-то поинтереснее. Только вот китайцы очень не дураки. Выводы сделали из первого боя, запомнили, как Бабанский их батальон на колёса бронетранспортёра намотал, гранатомёты припасли. Сожгли танк за секунду. А для всех – погиб в бою. В бою ведь? Вот так.

Ну что, лейтенант, пригорюнился? Это всё кислые материи. Сейчас повеселю тебя. Тебе, Филиппов, лейтенант Козин привет передавал.

– Кто?! Санечка? Как?! Жив?!

– Жив, мерзавец. Для всех погиб. Что смотришь? Вдох-выдох, лейтенант. Вдох-выдох. Вот. Прекрасно.

Всё просто. Пуля по грудной фасции скользнула, только ребро сзади поломала. Живучий чёрт. Его тут же военным аэропланом вывезли в Москву. Лечат там секретно.

– Товарищ подполковник! А как же?! Как вы узнали?!

– Да позвонил из госпиталя, стервец. Его спрятали, для всех он покойник, но этот паразит ничего ведь не боится, зараза, по всем нашим кодам – на нас, на «Шлемофон» вышел. Думаешь, лейтенант, только вы с лейтенантом Серовым по личным делам спецсвязь используете? Так вот. «Здрасьте, – говорит, – товарищ подполковник, в Москве погода миллион на миллион и девушек миллионы, привет всем нашим». Я уже ничему не удивляюсь. Когда-нибудь из-за баб свернёт себе голову подполковник. Но вояка уникальный, конечно, такие неугомонные ребята нашему Отечеству всегда нужны. Тоже справедливости ищет – для всех, не для себя.

– Товарищ подполковник…

– Ох, лейтенант-лейтенант. Ну что ты на меня смотришь так влюблённо, я тебе не Гриша, а ты не Попандопуло. Ты ещё, слава богу, не различаешь справедливость для всех, справедливость для некоторых и справедливость для себя. Тебя что, на танцульки зовут? Нет. Тяжёлую работу предлагают. Настоящую. А ты романтику развёл, когда Партия борется. Партия тоже ведь… И Партии помогать надо. Везде люди разные – это я тебе как секретарь парткома говорю. Знаешь, сколько у нас заявлений? А твоего нет. Думаешь, не говорили о тебе? Говорили. Марчук, Гурьев. А ты свободы хочешь. Только понимаешь ли ты, что твоя свобода тебе дорого обойдётся? Делать то, что хочешь, – большая привилегия, товарищ лейтенант. Осознанная потребность создавать своё – это уметь шагнуть в пустоту. Туда, куда проще не шагать…

– Товарищ подполковник.

– Что, Филиппов?

– Товарищ подполковник, вы просили напомнить о пустоте. Рассказать что-то хотели.

– О пустоте? Лихо ты разговор переводишь, лейтенант. Ладно. Дай-ка мне прутик. Порисуем немного. Смотри. Немножко географии. Видишь? Вот – Карелия. Вот здесь Белоруссия, Украина, вот эта блямба – Крым, здесь Кавказ, Каспий, вот тут наш Памир, Алтай, мы здесь, Сахалин, как рыба, вот Камчатка, вот Новая земля. Это – наш Союз.

– Похоже.

– Конечно, похоже. Штабные черви… Лейтенант, ты видел когда-нибудь карту плотности населения Союза?

– Плотности населения?

– А есть и такие карты в нашем славном Генштабе, лейтенант. Как ты потери в ядерной войне рассчитаешь? Вот, смотри. Это только на географических картах мы прирастаем Сибирью. А если посмотреть, где сколько наших людей живёт, то получится вот так.

Подполковник быстро нарисовал что-то похожее на комету. Огромное ядро вокруг Москвы, лучики в сторону Ленинграда, Киева; к Уралу хвост кометы истончался, дальше прерывался, в районе Новосибирска истаивал отдельными пятнами и точками-каплями – к Владивостоку и Сахалину.

– Видишь, Алексей Анатольевич, как получается. Вот эта капля вытянутая с головкой в Москве – это мы все. Люди. Население. Дикий Запад весь занят. Там люди живут везде. А вот здесь, где тоненький хвостик, даже точки – здесь мы с тобой и нашими всеми. А над нами что?

– Пустота?

– Пустота… Послушай, лейтенант. Запомни на всю жизнь. Я тебе скажу, что я об этом думаю. Не пустота это. Это пространство. Понимаешь? Сейчас поймёшь. Китайскую фигуру «инь-ян» помнишь? Ну, давай нарисую. Вот, в круге две капли? Мужское-женское начало, тепло-холод, движение-покой – неразрывное. Ну? Вспоминай. А тут посмотри. Вот наш Союз. Вот наша плотность населения. Капля. Видишь? Наша капля – наше тепло. Наше движение на восход солнца. Видишь? А над нами – великий холод Севера, великий покой. Капля наоборот. Понимаешь? Это у буржуев – там всё плотненько и понятненько. Загнивают. А у нас – видишь? – великая земля. Только ведь это нам пространство. Для нашего движения. Для нашей мечты. Понимаешь, лейтенант? У нас, русских людей, всегда так – посади нас в расчерченную, понятную жизнь – загнёмся, сопьёмся от тоски. Нам подавай космос, нам подавай высоты, глубины, дали. Понимаешь? Наш человек не может без великой мечты. Иначе какие мы русские тогда? Так что, лейтенант, это не пустота. Это отсюда, от границ Китая, понятно, что это – русский инь-ян. Это наша великая мечта. Просто спит она. В нас спит. Видишь, как нас пока здесь мало? А будет – много. Ну-ка, лейтенант, глянь, что там?

– Кузьмук едет! – Алёшка, Алексей Анатольевич Филиппов, лейтенант Манёвренной группы повернулся к своему подполковнику. – Товарищ подполковник. Спасибо вам. Спасибо большое! Я… Я никогда не забуду.

– Брось, лейтенант. Пустое. Знаешь, что? Давай споём! Ну, лейтенант! Давай! Моего отца любимую: «Сме-е-е-ло, това-а-арищи, в но-о-огу, ду-ухом окре-е-епне-е-ем в борь-бе-е, в царство-о-о свобо-о-оды доро-о-огу грудь-ю проло-о-ожим себе-е-е!» Ну, лейтенант! Давай, Филиппов! Вперёд!

Отчего ж не спеть, если душа поёт? И они рявкнули хриплыми голосами – во всю ширь, всласть, полётно да до неба – как только русские мужики петь могут:

Выш-ли мы все-е-е из на-ро-о-ода,

Де-ти семьи-и-и трудо-во-о-о-ой.

Брат-ский сою-у-у-уз и свобо-о-ода,

Вот наш девиз ба-ево-о-ой!

…Вот так, старик, у подполковника Чернышёва появился третий день рождения.

Но он об этом так и не узнал.

И мы никому не скажем.

Глава 8

На живца

1

Смерть – тёплая.

Ни боли, ни веса. Ничего. Пропасть. Бездна. Невесомость. Боли столько, что жить не хочется, не можется, не желается. Растворение, забвение, чёрная смола. В эту смолу погружаешься каждой клеточкой тела. Эту смолу любишь, ею пропитываешься, она везде – неразличимая, всепоглощающая. Это ерунда, что смерть страшная. Ничего она не страшная, даже наоборот.

Усталость.

Смерть такая ласковая, что хочется плакать от счастья. Понять смерть – значит испытать абсолютное счастье. Забвение. Ни мысли, ни содрогания, ни чувства, ни тени сомнений. Вкусная, слаще мёда, темнота. Ни звука, ни света. Только ослепительно-чёрные круги в темноте. Круги превращаются в пульсирующие сферы, раскрашенные в шахматную клетку. Клетчатые круги зарождаются, разрастаются, схлопываются – неуловимо, мгновенно, неодолимо.

Чёрное на чёрном.

Красота.

Чёрный бархат мягче шерсти чёрного кота. Кот кружит вокруг, гладит колени, смотрит в душу, вырастает, пульсирует, лижет ледяным языком, забирает тепло, обездвиживает, обжигает холодом, скальпелями усов разрезает душу на ломтики, проводит морозом по позвоночнику, растекается от копчика по телу, расцветает ночными цветами. Ничего-ничего, цветы – это такая беззвучная ласка.

Тишина.

Кубы беззвучия и пирамиды немоты, пляшущие спирали, затягивающие воронки, в которые непрерывно соскальзываешь и проваливаешься, как в детском сне, когда растёшь. Нет движения, нет развития – ничего, бесконечное скольжение на краю звукового колодца, в который заглядывает душа. Нет души. Ничего нет. Ты точка. Ты – всё. Точкой ты тождественна миру. Ты соприкасаешься со всем миром – смерть показывает тебе красоту недвижной, беззвучной, непостижимо прекрасной бесконечности. Точкой скользишь по воронке уравнений тёплого хаоса и поёшь последнюю песню вечного экстремума.

Ничто.

Недостижимое, непостижимое, ненужное. Ты. Ни границ, ни обязательств, ни волнений – ничего. Ты сразу везде. Ты всесуща. Всеведающа. Ты – темнота, боль, тишина и чёрный бархат. Ты – точка, и в точке – бесконечность. Тебе не нужно зрение, обоняние, осязание, сострадание. Зачем сострадание, кому сострадать, когда столько оглушающей, растворяющей, покоряющей боли?

Время умерло.

Ни связей, ни событий, ни выдуманного времени. Ничего не происходит. Ничто не заканчивается. Только боль – нестерпимая, разрывающая, убивающая. С чем сравнить столько боли?! Она не проходит, не исчезает, не начинается и не повторяется. Она всегда. Тёплый труп времени разлагается в каждой клеточке чёрного забвения. Ни ужаса, ни страха, ни смерти. Вечное бессмертие смерти.

Хаос боли.

Боль отовсюду и сразу. Боль везде – в точке и в бесконечности, в темноте и в тишине. Невозможно ожидать, невозможно повернуться, встретить, увидеть эту боль, столько боли. Ни укола, ни удара, ни начала, ни перерыва – везде, всюду, во всём – боль. Пульсирует темнота, плещется ничто, гниёт беззвучно каждая чёрная радуга тебя – и всего мира.

Бесконечность корчится в бескрайней вечности.

Чёрное пламя лижет Вселенную, растворяет движение. Ни дрожи, ни спазма, ни судороги – бездна плещется волнами. Кружит тебя водоворотами. Ты – волна. Волей сумасшедшего мучения ты собираешь тишину и поднимаешься приливом. Затапливаешь пустотой смерти. Ты любишь смерть. Невидимое ничто цветёт смертью. Ты дышишь, глотаешь, вдыхаешь, гладишь, скользишь, любишь эту молчащую пустоту.

Ты – пустота.

Нет изъянов. Нет уродства. Нет острых углов, краёв и структур. Нет порядка. Порядок – это замершая воля. Жизнь – это самоусложняющийся порядок. Нет. Не надо. Пожалуйста, не надо. Не надо порядка, не надо воли, не просите. Не нужно больше заставлять меня жить и бороться, я больше не выдержу столько боли. Раствориться, растечься, распасться, сгореть, сгинуть, пропасть-провалиться в пропасть боли, улететь в небытие, не быть.

Равновесие.

Молчание.

Безмыслие. Бессмыслие. Бесконечность.

Я устала. Устала, устала, устала, пожалуйста, не надо. Пощадите. Не мучьте меня. Я больше не могу. Я падаю, пропадаю, распадаюсь. Всей собой растворяюсь в тишине. Забудьте меня.

Прощайте.

Простите.

Спасите…

2

Уже два раза я не родился.

А в третий раз довелось слушать молитву двух ангелов:

– Досчитали! Хором, гады! Выдох! Выдох! Ладонь на ладонь, пальцы в замок. Вот так. Воображаем крест по грудине выше мечевидного отростка. Здесь. Смотреть! Раз! Два! Три! Четыре! Пять! Ещё! Ещё выдох. Пауза! Раз, два, три, четыре, пять! Ещё! Ещё выдох. Пауза! Руки не отпускать, иначе рёбра раздробите! Раз, два, три, четыре, пять! – полуголый, босой и растрёпанный ангел милосердия зло и упрямо запускал слишком уставшее сердце Зоси Филипповой. – Девочка моя, деточка, дыши! Дыши, Зосечка, дыши! Ну же!

Галя Марунич чётко, размеренно и самозабвенно нажимала на грудь Зоси, наклонялась к губам, делала резкий выдох, второй, опять считала громким шёпотом, не замечая ни своей наготы, ни горячего пота, стекавшего по телу, ни тихого ужаса врачей, старавшихся не оглядываться.

И не сама молитва, и не тихий шёпот и даже не сверкающие глаза ангела мести пугали их, а ржавый топор в руках Таси Завальской. Она стояла в дверях реанимационной и тихо и чётко произносила:

– Боже! Боже правый, Боже милосердный, Боже, Твоя воля, сила и правда. Спаси, Боже! Ни о чём не прошу, только спаси, не дай случиться, Господи…

– Раз, два, три, четыре, пять!

– Господи, Боже милосердный…

– Стас, подними ей ноги, кислород к мозгу!

– Твоя сила и правда…

– Выдох! Выдох! Пауза! Раз, два, три, четыре, пять! Марина, ноль-ноль-пять адреналина.

– Пресвятая Богородица Дева Мария…

– Не получается. Мало. Мало! Женька, за кислородом! Да хоть из-под земли! Мы полчаса продержимся, если надо. Стой! Беги ко мне, подними Василя Захаровича – и в автопарк. Скажи там, что я просила. У сварщиков возьми. Живей! Стас, продолжай! Азбука Сафара: выдох – выдох – обязательно пауза – и пять толчков! И не останавливайся. Марина, вперёд. Я посмотрю, как ребёнок. Тася, брось топор! Поднимай ноги Зосе. Что вздрагиваете, что остановились?! Боитесь, сволочи?! А двух живых людей в морг отвезти?! Сама этим топором порубаю!..

По-стахановски поддерживая друг друга, перепуганная бригада врачей Топоровского родильного отделения уже пять бесконечных минут реанимировала роженицу Филиппову. Никогда они не забудут чудовищного мата, с которым в жизни не повысившая голоса заведующая Топоровским родильным отделением Галина Викентьевна Марунич выбросила из окна дежурки тяжеленный телевизор «Рекорд», и грохота, с которым заслуженный учитель и орденоносец Таисия Тимофеевна Завальская вышибла входную дверь отделения каталкой с телом покойницы. А потом – дрожащая, босая – схватила топор, которым рубила замок мертвецкой, и встала в дверях, пытаясь не впустить Смерть…

– Так! Тася, сестричка, слышишь?! Держись. Не дадим. Стас, раз-два, пауза, раз – два – три – четыре – пять! Получается? Получается! Давай, Стас. Темп, темп, темп! Что, сразу взмок? Вот так. Самому родить легче? Учись! Так. Марина, проверь зрачки! Ну-ка. Ну, зайки, теперь мы всё сделаем! Стасик, держись, теперь ты мотор! Тася, поднимай ноги! Что-то есть… Вот же! Быстрее, Марина! Ну?!

– З… Зр… Господи! Зрачки реагируют, Галина Ви…

– Пульс?! Проверь по сонной артерии. Да не дрожи ты!

– Есть. Есть! Есть пульс! Есть пульс, Галина Викентьевна!

– Что плачешь, дурочка?! Готовься, сейчас ребёнка принимать будем! Вон как заворочался. Полное раскрытие. Пора, пора уже на свет божий. Зося! Зосечка! Зосечка, слышишь меня?! Зосечка, проснись, пожалуйста! Очнись, девочка моя! Деточка! Зося! Тася, растирай ступни! Стас, живее, растирай правую! Быстрее! Зося. Зося… Зося, слышишь меня?! Зося, смотри, смотри на меня! Это тётя Галя, тётя Галя! Узнала?! Зося, смотри на меня, дочка, пожалуйста. Смотри на меня! Зося, солнышко моё, девочка милая, дыши! Дыши. Ну же! Так, моя девочка! Сожми мою руку. Так, теперь чуть сильнее! Зося, постарайся, пожалуйста, постарайся. Зося, ангел мой, не спи! Тася, Стас, ноги – сильнее трите! Марина, беги, глянь, где Женька, может, кислород. Ну, нет, теперь мы заживём, заживём, ребята! Зося, что, что, моя девочка? Зося, это тётя Галя, узнала? Зося!

– В…

– Зосечка, что? Что, Зосечка? Дышать? Пить? Что, моя девочка? Пить?

– П… Пить.

– Марина, воды! Так, беру. Вот, девочка, вот, пей, пей, моя хорошая. Ты что? Ты кого? Тася, сюда. Таська, улыбайся. Так, смотри, вот мама, вот. Видишь, вот мама твоя. Тася, растирай ей виски! Зося, Зосечка, слушай меня, пожалуйста, всё хорошо, всё очень хорошо, ты просто уснула, устала, вот и уснула на минутку. Зосечка, киця, посмотри на меня. Вот, вот, моя девочка, смотри на меня. Видишь, это тётя Галя, а мама здесь! Да, моя хорошая, да, моя девочка. Так, теперь, пожалуйста, постарайся. Ещё минутка. Нужно, Зося, пожалуйста, ты моя хорошая девочка. Теперь мы с тобой будем радоваться, теперь мы чуть-чуть потрудимся и сильно-сильно порадуемся. Да, доченька?

– Д… Да.

– Зося, родненькая, Зося, киця моя, слушай внимательно. Дыши. Смотри на меня. Дыши носом. Тебе лучше? Вижу, что лучше. Ты у нас смелая, ты у нас сильная, ты у нас распрекрасная девочка, давай тихонечко сильнее носом. Ещё носом, ещё. Теперь соберись. Мы сейчас всё сделаем. Дыши, моя хорошая. Дыши сильнее. Ну же, чувствуешь? Зося? Зося, слышишь?

– Больно… А-а-а…

– Зосечка, так ребёнок пошёл! Давай, давай, моя хорошая! Давай, ну пожалуйста! Давай, ты можешь, ты же сильная, ты моя сильная-пресильная, ты чудо моё, дыши, дыши, толкай ребёнка, толкай, ты же можешь! Давай, Зосечка, ещё. Молодец, молодец, доченька! Так. Всё, стоп. Расслабься. Не бойся. Держи маму за руку. Женька! Господи, давай сюда. Тащи. Ставь вот здесь. Стас, прикрой форточку. Так, Женя, стой, держи баллон, я посмотрю. Нет, всё нормально. Маринка, помоги Жене. Женя, теперь ты. Слушай, открывай чуть-чуть, чтобы еле шипело. Направь ей на лицо. Внимание! Кто щёлкнет чем электрическим, сгорим все. Поняли? Работаем. Зося, дыши. Давай, Зося. Легче? Легче?! Моя ты девочка… Тася, стань так, чтобы она тебя всё время видела. Зося… Смотри на меня. Все стоп на десять секунд. Все молчим. Сейчас всё сделаем.

Все замерли. Лёгкий свист кислорода нарушал тишину. Все смотрели на Галю, стоявшую с закрытыми глазами. Вдруг за окном раздалось абсолютно наглое и торжествующее кошачье мяуканье. Зося попыталась улыбнуться. Слеза скользнула по её щеке. Галя Марунич открыла глаза.

– Что, Зося? Даже здесь твои коты тебя нашли? От же ж котяча мати! А теперь пора. Слушай, деточка. Всё, что есть, всем, что есть, дыши и толкай, как я тебя учила. Понятно? Моя ты умничка, моя ты радость. Давай. Ещё. Ещё! Ещё, Зося! Зося, плохо стараешься! Ещё! Ну же! Ты можешь! Давай! Всей собой! Марина, Стас! Зося! Давай, девочка! Раз, два, три! Давай! Раз, два, три! Есть! Марина, здесь. Да. Давай. Держу! Держу… Вот ты какой! Так, держу, ещё. Пуповину, Марина! Стас, очнись, подними Тасю. Ух ты какой! Зося! Зося, мальчик! Мальчик! Какой большой у нас мальчик… Обрабатывайте… Тася! Тася, внук у тебя! Гляди какой! Зося, мамочка, сынок у тебя! Зося? Зося, держись! Стас, пульс! Зося, нет! Не смей! Зосечка, не смей! Я тебе не позволю! Женька, атропин!..

3

– Да. Милиция дала ориентировку. Русский, лет тридцати, худощавого телосложения, рост 175 сантиметров, волосы короткие, тёмно-русые, глаза серые, особых примет нет. Одет в чёрную нейлоновую куртку и чёрные брюки. Владеет приёмами борьбы, очень силён физически. Охотник, хорошо стреляет. Вооружён. При проверке документов убил заточкой постового, забрал табельное оружие. Понял, Филиппов?

– Так точно, товарищ капитан, понял. Соседи в курсе?

– Спрятаться ему особо негде, городская милиция поднята по тревоге. Люди видели похожего по ориентировке в южных кварталах. Выбирается из Биробиджана. Проверять весь автотранспорт без исключения. Без исключений, лейтенант.

– Так точно, товарищ капитан. Товарищ капитан…

– Что, Филиппов?

– Константин… Константин Константинович, для меня не было ничего?

– А? Нет, лейтенант. Ни телеграммы, ни звонков не было. Я проверю ещё раз. Если что, сообщу немедленно. Усиление будет через тридцать пять минут. Лейтенант… Поаккуратней там. За ребятами там присмотри. И без геройства. Всё, отбой.

– Есть. Отбой.

Лейтенант Филиппов щёлкнул переключателем рации и открыл дверцу ГАЗ-69. Свежее и румяное апрельское утро дохнуло ветерком, чистым и влажным, словно дыхание младенца. Посидел секунду, подумал. Да ни о чём не подумал толком. Всё было понятно. Жизнь продолжается. Погладил автомат, как котёнка. Гладкая сталь, нагретая коленями. Ну всё, пора. Вышел из машины:

– Изгельдов! Андреев! Ко мне!

– Есть! Да, таварыщ лэйтэнант! Таварыщ лэйтэнант, можно поздравит?

– Отставить, Изгельдов! Так, бойцы. Слушать. Гурьев только что. Побег. Рецидивист. Лет тридцати, русский, худощавый, сто семьдесят пять сантиметров, волосы тёмно-русые, особых примет нет. В гражданской тёмной одежде. Убийство милиционера. Вооружён пистолетом Макарова, возможно, ещё заточка. Охотник, спортсмен. Занимался борьбой. Так… Проверить личное оружие. Полный досмотр автотранспорта. Усиление прибудет через полчаса.

– Товарищ лейтенант…

– Что, Павел?

– А он что, вот так, в простом автобусе или на машине – внаглую поедет? Ну не дурак же он.

– С пистолетом, Павел, стрелок может рискнуть. Изгельдов, очень прошу, не горячись. Повнимательнее. Без самодеятельности. Только по моему приказу. Если что, огонь на поражение. Если будут гражданские – огонь не открывать ни при каких условиях.

Филиппов говорил все эти странно-взрослые слова бойцам и не верил своим ушам. Будто робот какой – спокойно, бездушно, монотонно. Откуда что только взялось.

Ожидание всегда изматывает и отупляет. Час за часом. День за днём. Жизнь, пропитанная ожиданием телеграммы. Алёшка сам договорился с Гурьевым и подменил Серова в заурядном наряде на мобильном КПП – Серов уже завывал от неслыханной доброты и памятливости подполковника Чернышёва. Хоть чуть отоспится.

Обычная рутинная работа. Останавливать. Смотреть. Запоминать. Проверять. Знакомиться. Заносить в журнал. Присматриваться. Курить. Учить. Учиться. Думать, думать, думать. Механически отдавать честь. Держаться. Не сметь скучать. Сух-паёк. Терпеть. Это такая работа, лейтенант. Да, рутина. Но кто-то же должен делать и такую работу. Постоянно. Аккуратно. Тщательно. Конечно, если совесть есть.

А тут такое.

Словно разряд тока. Когда смертельное дело избавляет от неопределённости, жизнь становится проще. Надо жить. Надо делать. Больше некому. Только ты. Когда не на кого сбросить свой кусок жизни, проще сделать. Вот и делай, лейтенант.

Дорога была пуста и умыта ночным дождиком. Все травинки, все веточки и листочки, весь мир был покрыт бриллиантами капель, сиявших в ярких лучах рассветного часа. На западе небо ещё было закрыто стеной уползавшей непогоды, над самым краем которой висел неправдоподобно яркий месяц. Было довольно тепло, лёгкий ветер гладил верхушки деревьев и стряхивал шелестевшие радужные водопады. Миру было абсолютно плевать на людей.

– Товарищ лейтенант!

– Да, Андреев. Что?

– Товарищ лейтенант, разрешите закурить?

– Да. Пока тихо. Курите.

Во влажном воздухе все запахи были обострены до предела. Подобно больному, очнувшемуся после долгой болезни, Алёшка жадно вдыхал всю жизнь вокруг. За несколько метров учуял солёную гарь спички. Дымок сигареты.

«Усиление. Значит, Гурьев решил перестраховаться. “Пиджакам” не доверяет. Пришлёт кадровых. Значит, беглый действительно очень опасен», – Филиппов достал пачку, закурил, сунул обгорелую спичку в коробок, краем глаза глянул на Изгельдова и Андреева.

Те стояли возле шлагбаума, перекрывавшего ленту асфальта, и всё время посматривали в сторону Биробиджана. При всей внешней непохожести в ту минуту они выглядели как братья. Губы сжаты в искрящейся нервной улыбке. Подобрались, чуть набычились, брови сдвинуты, глаза прищурены. Даже незаметно для себя одинаково сигареты в кулак покуривали. Мужики. Зыркали друг на друга, на него. Присматривались.

Одно дело – на зверя охотиться, и совсем другой коленкор – охота на человека. Это не случайная драка, не дворовый междусобойчик. Это в крови. Это запах крови и зов крови. Есть всё-таки в мужской жестокости особый первобытно объединяющий мотив – охота на врага. Всё предельно понятно. Не прохожий, не случайно мелькнувшее лицо. Конкретная цель. Свой – чужой. Ублюдок, противопоставивший себя людям.

Вне стаи.

Вне племени.

Душегуб.

Поймать. Если доведётся… Да что там! Каждый понимает это искушение – если повезёт – убить. Когда вся сила и воля твоего народа дана тебе и сконцентрирована в досланном патроне. Ты же присягу давал. Когда только предохранитель, закон и совесть удерживают от абсолютной власти – воли распоряжения чужой жизнью. А тут такое – на преодолении страха, себя, человеческого в себе самом – когда можно узнать, что есть сам. Насколько силён, насколько человечен, насколько зверь. И только палец поглаживает штампованный выступ предохранителя.

Целый год тебя учили стрелять, боец. Год ты смотрел за Амур. Там, за рекой, – чужие. А здесь свои – вот он, там, ночным дождём вылизанный, спит твой город, где живут твои люди. «Любимый город может спать спокойно». И сейчас там – оттуда – побежит он. Будет рваться на волю. Против твоей воли, боец. Против твоей памяти, любви, детства, против твоей совести, присяги – и жизни, боец! – побежит тот, кто умеет отбирать жизнь. Тот, кто постарается… Ну… Попытается – отобрать.

Твою жизнь…

Нет уж, это не он опасен.

Это мы – опасны.

Это мы – пограничные войска Комитета государственной безопасности. Мы – зелёные фуражки. Тонкая зелёная линия. Это нам нельзя умирать пятнадцать минут, час и сутки. Это нам пойманные урки хрипят в припадочно-показушном угаре: «Эсэсовцы!» Пусть кричат. Это мы – граница. Граница Союза Советских Социалистических Республик. Это наша страна, это наши папы и мамы, наш народ доверил нам оружие. Так в присяге? За нами любимые, ещё не целованные девчонки и будущие дети. Это наша правда.

Правда, сила и воля.

Не того, кто бежит.

Мы – предел.

Пусть бежит.

4

Туман. Ничто. Пространство без верха и низа.

Везде и всегда.

Частичкой незнания, кошмаром беспамятства, неназываемое, безымянное, недостижимое, непостижимое. Что это? Как это называется – то, что вокруг? Безвкусное, бесцветное, ненужное, забытое – всё. Ничто не шевелится, не прикасается, не ощущается. То, что пронизывает, то, что ты пропитала, осознала собой. Сон. Марево. Что-то случилось. Что-то очень важное. Сокрушающее, безмерное, безразмерное. Что же?

Пить. Что это? Пить – это как? Это внутри всё просит. Внутри? Есть снаружи? Чего? Или кого? Меня? Что так течёт? Что так стучит? Что так щекочет? Тёплое. Давит-отпускает. Сжимает и отпускает. Что-то внутри. Инородное, иновозможное, невозможное, то, что силы даёт… Всему есть название, всему есть смыслы, постижимые мысли. Имена? Можно поименовать? Назвать, постичь, узнать? О чём я? Невесомость, невозможность, непознаваемость – того, что внутри. «Ту-тук. Ту-тук. Ту-тук». Ты кто? Ты что? Что ты – то, что внутри? «Ту-тук, ту-тук, ту-тук». Онемение, оледенение, обмирание. Смирись с миром.

Что-то тянет-давит-колет. Далеко-далеко. За сто веков отсюда. Хочется пошевелиться. Чем? Это как? Подождите. Дрожь. Я её чувствую. Я слышу – внутри – это усилие. Моё. Что так шумит? Я слышу этот свист. Он наполняет меня. Студит. Сушит. Выскальзывает. Не удержать. Сейчас. Подождите, я его поймаю. Сильнее. Получилось.

Выскальзывает – само, тёплое, ненужное. Это что-то такое. Я его знаю. Это что-то невероятно знакомое. Только не помню, как это назвать. То, что вырывается с первым криком. С первым вздохом. Это – вдох? Понять. Кричать. Воздух! Это – воздух. Внутри и снаружи. Я дышу. Я слышу свой вдох и выдох. Я слышу шум крови. Больно в висках, и глаза не раскрыть. Я слышу стук сердца и боль в руке. Мне больно, значит, я живу. Я – живу? Живу… Сердце. Моё сердце.

Сейчас. Ещё чуть-чуть. Капельку. Я всё пойму. Я всё вспомню. Ещё одно усилие. Тяжело. Чего-то не хватает. Чего-то дико не хватает. Страшной боли. Что такое боль? Что-то ненужное, утомительное, надоедливое. Чего же? Сейчас. Щекотно. Слеза. Это я знаю. Погодите. Сейчас. Я смогу. Я потерплю. Неудобно так перед всеми. Надо ещё потерпеть. Я смогу. Туман разливается жемчужным сиянием. Туман дышит и звенит высокой нотой. Так всё кружится. Так всё невероятно красиво, что только уснуть.

Уснуть. В пустоту. Улететь. Пустотой наполниться… Что?!

– Мх-х-ха! Мха! М-м-м!..

– Зося? Зосечка?! Зосечка, доченька! Господи! Очнулась! Деточка моя! – Тася Завальская вскочила, взрывая себя пожаром последних сил, грохотом сердца, свистом давления в ушах, пережитым горем, вспышкой счастья и опять ужасом. – Зосечка! Зося! Моя девочка, подожди! Не волнуйся… Подожди, моя хорошая, не волнуйся, Зося, это мама, это мама, Зося! Моя хорошая, моя киця, моя такая хорошая девочка, моя доця…

– Ма-м. М-м-ма?.. Мама. Мама! Мамочка! Мама, где! Что с ним?!

– Тише, Зосечка, тише, солнышко моё, дай же слово сказать, Зося! Пожалуйста, Зося, не дёргайся! Господи, люди, помогите! Зося, слушай! Зося, всё хорошо! Хорошо! Замечательно! Господи, девочка моя, не кричи! Услышь меня, Зося! Мальчик! У тебя – мальчик! Слышишь?! Зосечка! Зося, ты просто уснула крепко, Зося, ты просто уснула, всё хорошо, теперь ты проснулась, теперь всё хорошо, теперь всё-всё замечательно, моя ты девочка, слышишь?!

– Мама! Мама! Ты врёшь! Мама, я знаю! Ты хорошая, ты слишком хорошая, ты очень добрая, ты невыносимо добрая, ты хочешь спасти меня. Ты хочешь меня успокоить, я знаю! Ты плачешь! Мама, я вижу, я знаю эти слёзы!.. Мама, не надо меня успокаивать, не надо, не надо, не надо, молю тебя! Прошу тебя, не надо! Мама, господи, мамочка!

Зосе казалось, что она кричит во весь голос, но лишь горячечный шёпот разрывал пузырьки запёкшейся слюны. Лишь глаза – такие разноцветные, такие сине-каре-золото-зелёные, удивительные глаза моей мамы – молили с ужасом и надеждой.

– Та-а-ак. Эт-та что тут такое? – с чёрными от бессонницы глазами, благоухая валидолом, валокордином, валерьянкой, коньяком и табачным перегаром, в палату вошла Галя Марунич. – Зося? Ну, Зося Васильевна! Ай-я-яй! Зося, это тётя Галя, ты слышишь меня? А ну-ка, смотри сюда. Давай, давай, глянь, кто это у нас? Ну, смотри. Просыпайся-просыпайся, нечего летать, хватит, налеталась уже. Ну, смотри быстрее, гляди, какой тяжеленный! Я тебе не Жаботинский. Во! Ну-ка, погляди. Пять двести! Это как это ты ухитрилась, деточка? А? Видала, какой? Твой! Это же не мужик, а разорение! За полдня выдул всю глюкозу в родильном отделении! Видишь? Сколько ни дай, ревёт басом, мол, ещё давай. А сейчас надулся и спит. Ну, видишь? Что молчишь? А-а-а, не веришь? Тася, ну-ка, давай, держи внука. Давай мы мамочке поможем…

И круглая тяжесть. Тепло под боком. И среди больничных запахов – лекарств, хлорки из коридора, разогретых котлеток и мясной подливы, расчёсок, халатов, одеял, множества человеческих тел, запертых в медицински регламентируемой духоте, радости, слёз, горя, болезней, апельсиновой цедры на подоконнике – твой, единственный.

Такой запах, что ноздри щекочет. Такой, что всегда узнаешь, среди всех запахов отличишь – волчицей поскачешь, тигрицей прыгнешь, куницей побежишь – за семь морей, за тридевять земель, босыми ногами по железным мечам да по стальным топорам дойдёшь, диким зверем учуешь, вылижешь и согреешь, вдохнёшь, спеленаешь, в зубах унесёшь, шкуру с себя снимешь, укроешь – родное! Не отдашь! От всего мира заберёшь, спасёшь, себя забудешь.

– Боже… Боже мой…

– Да не «боже мой», а сынуля твой. Ишь, как смотрит. Таська, хорош реветь, бабка! Ну, Зоська, теперь заживём. Пригласишь путы резать? Когда пойдёт, не забудь. Или увезёшь? Увезёшь в свою Москву? Такого нашего богатыря? А наши девки тут как же? Полно девок нарожалось. Пищат стадом. А твой, говорю же, басом ревёт. Ну… Ну, Зося, давай, отдыхай. Таська, заканчивай. Перестань ты, дура. Я сама заплачу. А ну, прекращай! Тише ты, тише. Ну что ты, что… Сейчас… Сейчас уснёт она. Всё. Всё уже хорошо. Стоп! – Галина Викентьевна повернулась к Зосе. – Зося, а как назовёшь-то? Придумали, как назвать?

– Н-нет. Не п-п-при. Не придумали. Тётя Галя. Сп… Спасибо.

– Так! Прекрати! Пожалуйста! – Галя уже сама заплакала, улыбалась и вытирала щёки воротом белого халата. – Ты вот что, Васе скажи, пусть молодому папаше телеграмму даст. Там же ещё и отец где-то ведь есть? Где он у вас – на границе? Ну, так бейте телеграмму. Что он там волнуется-прохлаждается? Мужик у него, вон какой. Небось, весь в папу? Папаша такой же рыжий? Вот пусть и называет!..

Вот так, с третьего раза, я всё-таки родился.

И не надо сейчас о Троице…

5

А он, лейтенант Филиппов, и не прохлаждался, и не волновался. Совсем. Некогда было. Двенадцатая машина подряд – как прорвало – город просыпался. Люди ехали по своим делам – утренние, невыспавшиеся, хмурые, весёлые, зануды и труженики, уставшие, больные, вялые, бодрячки, курящие и наоборот, всякие, обычные советские граждане и на персональной «Волге» Сергей Сергеевич («Здравствуйте! Что, на боевом посту? Ну-ну. Если что… Ну, вы знаете»). Глаза, документы, глаза, салон, глаза, багажник, опять глаза в глаза. Не сказать, что все сияли радостью: «Опять погранцы свирепствуют, лучше бы на границу, всё бы им у города тереться».

Совсем чуточку осталось, суткам конец, скоро приедут сменять. Всё хорошо и даже совсем замечательно – жаль, конечно, что не погеройствовали, как в бравых мальчишечьих мечтах, и нет темы для будущего хвастовства, но ну его на хрен такое счастье, а то мало ли что, да и вообще, не малина, могут и другие такого счастья попробовать. Стоп, ну его на хер, такие мысли. А если тебе судьба, то куда деваться? И вообще, откуда такие мысли берутся, так что даже тошнит от их мерзости? Но не успеваешь подумать, потому что вон, в километре, гудя и погромыхивая железками, ползёт, не торопится первый автобус, и сердце как-то противно кудахчет и говорит: «Вот и всё. Всё, лейтенант. Всё».

– Товарищ лейтенант! – Андреев тоже что-то почувствовал.

– Изгельдов!

– Да, товарыш лэйтэнант!

– Павел, Асланбек, слушайте. Лейтенант сегодня у вас дурак. С придурью. Колхозник. Ничему не удивляйтесь. Асланбек, пойдёшь с борта водителя. Как я пойду.

Павел, встанешь в дверях. Если что увидишь, пойдёшь с другой стороны. Огонь не открывать! Оружие на предохранитель. Если он там, то ближе к водителю. Постараюсь, чтобы себя выдал, но не успел ничего. Асланбек, быстро положи мой автомат под сиденье, закрой машину, ключи в карман. Павел, держи мой пистолет.

– Товарищ лейтенант, вы, что же… Без оружия?!

– Павел, если он там, на живца будем брать. Что ему, второй пистолет дарить?

– Таварыш лэйтэнант…

– Всё, Асланбек, всё. Отставить разговоры. Исполнять!

Довольно плотненько, но не битком заполненный автобус истерично взвизгнул тормозами перед шлагбаумом. Полно женщин. Несколько мужиков в середине. Утро. Дремали. Отчего ж не поспать? На работу же ехали. Двери лязгнули. За баранкой – полноватый, седой водила с тяжёлым взглядом человека, вставшего в четыре утра и успевшего перелаяться со сменщиком и диспетчером. Обычные наши люди. Смотрели с досадливым любопытством: «Когда же этот цирк прекратится?»

А случился действительно цирк.

Изгельдов готов был поклясться, что лейтенанта подменили. Шаг, второй – и спина размягчилась, ссутулилась, чуть завихляла – лейтенант поставил носок хромового сапога на первую ступеньку и несколько раз прищелкнул пальцами. «Танцуэт?!» Фуражка чуть на бровь, улыбочка лёгкая – к водиле уже поднялся не лейтенант-погранец, а залесский «жидёныш», весёлый такой раздолбай.

С придурью.

Валенок.

– Здравия желаю! Проверка документов. (Взгляд на приборную панель.) Доброе утро, Николай Агафонович, как рейс?

– Да ничего так. Едем помаленьку.

Всем взглядам взгляд водилы: «Ты чё, пацан, совсем дурак? Что пристал?»

«Сам дурак», – и шёпотом:

– Николай Агафонович, ключи из замка зажигания вынул быстро, – и лёгкая улыбка глаза в глаза: «Только молчи, Николай Агафонович, только догадайся молчать».

Водила было дёрнулся осадить придурка, но что-то в улыбчивых глазах погранца ему не понравилось. Николай Агафонович отчётливо ощутил, как щекотно сочится пот сквозь кожу лба. Он послушно вынул ключи, положил в карман рубашки и даже застегнул, стараясь понять лейтенанта, с ленивой улыбочкой рассматривавшего путевой лист:

– Молодец. Сиди ровно.

И Алёшка сделал шаг. Две тётки слева, не прекращая тараторить, протянули пропуска. Справа, сразу за водителем, сидел дедок с большой сумкой. Рядом, видимо, благоверная супруга. За ними клевали носами две девчонки. Взгляды. Раздражение. Никто не возмущался. Привычка.

Второй шаг. Слева сидела женщина в тёплом не по сезону пальто и голубом платке. Деревенские. Явно возвращалась из гостей. На плече женщины спала девочка лет семи – ротик открыт, тоненькая ниточка слюны, бровки подняты. Разоспалась рядом с мамой. Мамино тепло самое баюкальное.

В дверях на нижнюю подножку встал Андреев. Слишком бледный. Слишком серьёзный. Честный парень. «Ай-ай-ай, – подумал Филппов. – Ай-ай-ай, как нехорошо». Но уже ничего нельзя было поделать. Ничего нельзя было исправить – во всём автобусе, остановленном на проверку, спали два человека – девочка и мужик у окна, впереди справа. Левая рука на переднем сиденье, голову опустил.

Недвижно.

Слишком неподвижно.

Всё, можно было уже не дёргаться.

Алёшка улыбнулся во все зубы. Перед глазами – Томка, старая кирха, дождь в глаза… И «финка» Штырова – «Сука!» – сквозь вопли первейшего панка Ронни Селфа: Oop-scooby-dooby-lena, go-gal-go!

«Потанцуем, “Жидёныши”».

Сдвинул фуражку на затылок. Вытер ледяной лоб.

– Жарковато одеты, мамаша. Весна уже. В Ленинское?

– В Ленинское, – тихо и устало ответила женщина, упрямо сверля ненавидящим взглядом чересчур развязного погранца: «Ещё Лизочку разбудит, ирод!»

А ирод сделал четверть шага дальше по проходу. Пол-оборота. Незаметную синкопу. И повернулся пограничный придурок боком к спящему мужику. А на портупее – расстёгнутая кобура – «как надену портупею, всё тупею и тупею».

«Ну же! Ну!»

Так бьёт блесну хищная, уверенная, обожравшаяся щука – нахрапом, рывком, жёстко – двумя руками мужик вцепился в кобуру – и заледенел, ощутив пустоту. А сверху на него уже падал лейтенант и зло, по-лиговски, как брательник Яктык учил, изо всех сил ударил по глазам растопыренными пальцами.

И хрип, и рывок за пазуху – за стволом. Но погранец уже вцепился в руки. Повязал, навалился, прижал к стеклу.

«Как лоха на куклу!» – обожгло позором.

– С-с-сука! А-а-а! С-с-сука!

И дикий крик пассажиров в салоне.

Вскочившие мужики и тётки вышибли Андреева из дверей, будто не стоял, деревенская тётка бросила девочку между сидений и прикрыла телом, квочкой растопырив руки.

И ждал мой отец выстрела и чуда – беглый борец умело выкручивал руки, пальцы не выдерживали, скользили, разжимались, злости уже не хватало, секунду-две – и всё. И тогда Изгельдов, видя белые губы лейтенанта, сжал автомат, заклекотал отчаянно по-горски и изо всех сил ударил прикладом по стеклу – туда, где была голова зэка. Сталинит взорвался белым снегом, удар, второй!

На отца и беглого сыпалось крошево разбитого стекла, вокруг мучительно визжали и бестолково толкались очнувшиеся люди, перепуганный водила выпрыгнул из кабины и бежал в кювет, руками закрывая затылок и смешно шаркая стоптанными сандалиями.

И услышал беглый душегуб самый страшный, самый беспощадный и окончательный, морозным снегом шершавый, колючей проволокой звенящий, лютым лаем конвойных собак наполненный тихий лязг затвора – и ствол автомата воткнулся ему в левое ухо, раздирая кожу до крови.

– Атпусты лэйтэнанта! Зарэжу! – заорал Изгельдов, стоя на цыпочках и вдавливая ствол в ухо застонавшему убийце.

«Почему “зарэжу”, когда автомат?!»

И Алёшка Филиппов захохотал, без сил, и беглый зэк хмыкнул, сдаваясь, и даже сам Асланбек брови поднял в изумлении от своих слов.

Господи, да что такое человек, если в секунду смерти смеётся? Что отделяет человека от зверя? Случайность? Судьба? Долг? Совесть? Господь Бог? Что смотришь, старик? Что не так? Было уже? Всё нормально. Не будем тревожить старика Хемингуэя.

Всё проще.

Рыбак поймал охотника.

6

– Ну, что ты на меня смотришь, Константин? Ну вот что? – подполковник Чернышёв шёл на плац Манёвренной группы, легкомысленно-белогвар-дейски пощёлкивая прутиком по голенищу отменно сиявшего сапога. – Что не понял?

– Не понял! – вечный капитан Гурьев вздёрнул подбородок в раздражении. – Отказываюсь понимать. У него что, взыскание? Или наши наилучшие друзья оттуда на него ещё какую папочку прислали? Да что он натворил такого, кроме того, что, не умея ничего, взял рецидивиста? Да ты себе понимаешь?

– А-а-атставить, капитан! Отставить! Правды ищешь? Какой правды тебе, правдоискатель?! Ну-ка, Костя, с двух раз вспомни, ты куда сейчас идёшь?

– Как – куда, Вася? На построение.

– А на какое построение? – подполковник был терпелив, как нянечка в яслях, подносящая пятую лишнюю ложку каши к перемазанным губам капризули.

– Торжественное.

– Ах, торжественное. Молодец, Костя. Мо-ло-дец. Столетие со дня рождения вождя мирового пролетариата. Знаешь… А то, что у меня всю ночь телефон звонил, знаешь? А то, что Сергей Сергеевич очень, понимаешь ты, правдоискатель, очень просил, такое знаешь? Соображаешь почему?

– Шурин?

– Умница, Костя. Правильно, шурин. Ну, давай, поднимем, что доблестная милиция упустила рецидивиста, да под такую дату. Да со смертью сотрудника. Все, кому нужно, знают, что и как было на самом деле. А всем, кому не нужно, уже наши коллеги в поте лица работают, всем уже говорится, что погранцы хулигана поймали. Понимаешь? Ху-ли-га-на. Постовой отдельно, автобус отдельно. Ни к чему народ тревожить.

– Гадство.

– Гадство, товарищ капитан. Даже свинство. Сытенько и спокойненько. Юбилейно даже. Парады, торжественные построения и речи. Чтобы чего не вышло.

– Слушай, Вась…

– Ну что ты хмуришься, Костя? Что не понятно?

– Да не понимаю я. Ведь такое… Врать-то зачем? Ложь-то к чему? Людям-то лучше знать, как есть на самом деле, они же не слепые, сами видят, какая жизнь кругом.

– А какая жизнь, Костя? Хорошая жизнь. Никогда так не жили. А то, что лишнего никто не говорит, не болтает. Как знать…

– Да я понимаю, о чём ты. Но ты же понимаешь, что слово пули сильнее. А надо, чтобы спокойно было. Чтобы Сергей Сергеичи с их шуринами – милицейскими чинами…

– Так. Стоп, капитан. Отставить. Всё. Слушать не хочу. И на парткоме не вздумай поднимать этот вопрос. Вопрос закрыт. И, так, тебе для справки. С Филипповым я уже поговорил.

– А он что?

– А ничего. Парень умный. Только попросил Изгельдову и Андрееву внеочередной отпуск. Себе ничего.

– Предоставишь? Надо.

– Конечно. За кого ты меня считаешь, Костя? Им и так уже полгода осталось. Всё хорошо, капитан, всё хорошо. Ну, Костя, давай, улыбнись. Хорош хмуриться. Пошли, сейчас ка-а-ак хлопчики наши пройдут да душу порадуют. Це дiло, как говорит мой однокашник.

– Погоди. Стой.

– Ну что ты, Костя, что?

– Вась, а Филиппову? Что ему?

– А ничего. Он офицер, а не Зорро. Лейтенант погранвойск. Это работа наша, Константин Константинович.

– Совсем ничего? Награди его.

– Да что ты пристал, Костя?! Думаешь, я совсем дурак?!

– Ты не понял. Награди его его же мечтой. Понимаешь? Сможешь? Ну, ты же подполковник Манёвренной группы, ты же не штабист.

– Да что ты меня подначиваешь?! На понт меня не бери, Костя. Думал уже. Сделаю. Но сразу не скажу. Мало ли… А вдруг передумает? Вот возьмёт и передумает, пойдёт служить туда. Ему ещё о-го-го сколько служить, взрослеть и думать. Пусть думает. За него решать не буду. А нужно будет помочь – помогу.

– Спасибо, Вася. Вот большое тебе человеческое спасибо.

– Ты меня не благодари, капитан. Благодарят за случайность. А это то, что по совести. Пошли, капитан. Ты посмотри, утро-то какое… Птички поют, солнышко смеётся, детки в садик идут, школьники, школьницы с бантами. Ну же, Костя. Ты понимаешь, что со времён неандертальцев ничего не меняется? Ну, не знаю, с неандертальцев ли, а с кроманьонцев точно.

– Ты о чём?

– А о том, умный ты мой правдоискатель, о том, что со времён пещерных людей ничегошеньки не меняется в душах. Это мы, коммунисты, с тобой тут стараемся, новых людей воспитываем, а сами чем занимаемся?

– Да чем же? Вот парады-хороводы водим.

– Отставить такие шуточки. Не брюзжи, Костя. Ты же не старик, тебе жениться надо. Сразу приобретёшь нужную плавность речей.

– Сам женись!

– Поживём – увидим. И тебе жену найдём. Хватит бобылём жить. И нечего, не сбивай меня с мысли. Так вот, Костя, со времён рисунков пещер Альтамира в Гишпании да пещеры Ласко во Франции – ничего не изменилось. Помнишь, рисунки на потолке? Быки, олени, антилопы разные. Я тут в «Науке и жизни» как раз статейку оч-чень внимательно прочитал. И тебе полезно почитать-подумать. Тогда мужчины племени не просто так искусство делали – быков рисовали да прочих оленей. В этом был большой сакральный смысл, целый ритуал.

– Ритуал?

– Мужской ритуал, товарищ заместитель по боевой. Тебе понимать это надо как никому. Представляешь? Семнадцать тысяч лет назад, в пещере Альтамира, мужчины – охотники племени скакали вокруг костра да копьями в свои художественные произведения тыкали. Понимаешь? Чтобы помощь им боги или духи оказали. В этом глубокий смысл. Рисунки для них были не рисунки, а смыслы, живые, одушевлённые символы. Не в богах, конечно, дело. Мы же с тобой коммунисты-атеисты, так же? А дело в том, что мужчин объединяла общая идея и энергия и общая вера в успешный исход охоты. Вот мы с тобой сейчас парад наш проведём, копьями, конечно, размахивать не будем, а то, как техника да в каком состоянии наше воинство, проверим. И в этом совместном мужском действе, капитан, есть наша человеческая вера в то, что враг будет разбит и победа будет за нами. Ты слушаешь меня?

– Слушаю, даже очень слушаю. Смотри. Бежит, красавец.

– Ну и зрение у тебя, замбой. Ну-ка, ну-ка. Что это наш писарь такой несерьёзный? Ну, Костя, что ржёшь? Ты тоже думаешь?.. Стоп, похоже, я тоже знаю, что это такое.

– Товарищ подполковник! – обычно вальяжный писарь Андрюшка Денищенко подбежал кубарем и прищёлкнул каблуками. – Телеграмма! Для лейтенанта Филиппова! Только что получил.

– Давайте сюда, сержант. Угу. Ну что ж, ты прав, Костя. Бегом на построение, сержант… Товарищ сержант, вернитесь.

– Слушаю, товарищ подполковник!

– Товарищ сержант… Если вы по какому-то стечению обстоятельств, или по нужде какой, или по дурости случайной сейчас проболтаетесь или ещё какую утечку информации… Храни вас господь бог от такой ошибки. В Киргу сошлю навечно. На медведице женю.

– Товарищ подполковник! Есть – молчать!

– Бегом, сержант!.. Читай, Костя. Нравится?

– Очень. Ну что, товарищ подполковник, вперёд?

– Вперёд, товарищ капитан. «Мы рождены, чтоб сказку сделать былью!»

7

И были сказаны все нужные и ненужные слова, прозвучали речи, славословия, призывы, клятвы и дежурно-парадное многократное «Ура!», прошли торжественным маршем коробочки застав и взводов. Манёвренная группа опять выстроилась единым строем. Почти триста душ. Чуть правее в ожидании своих наездников грели на солнышке стальную шкуру сонные мастодонты-бронетранспортёры.

Все смотрели на «Несвятую Троицу». Всегда мрачный замбой Гурьев сдерживал лукавую улыбку, словно кабальеро на свидании. Подполковник Чернышёв был ослепителен, будто сошёл с фотографии: «Выдающиеся выпускники Академии Генштаба». Но дядя Вася Марчук… По случаю столетия Василий Федотович надел не привычно широкую колодку, а весь иконостас боевых наград. Даже невозмутимый Гурьев то и дело изумлённо косился на сияющий панцирь на груди подтянутого Деда – к такому зрелищу привыкнуть невозможно. Пауза затягивалась. Разогретый великолепной погодой и ожиданием не пойми чего, строй слегка загудел.

– Вот ведь красавцы! – отметил Чернышёв, любуясь воинством. – Сплетничают с закрытыми ртами. Нам косточки перетирают. Ну, пора, – он сделал шаг вперёд и рявкнул. – Лейтенант Филиппов!

– Я!

– Ко мне!

– Есть! – отменно чеканя шаг, Алёшка прошагал к «Троице», всей шкурой ощущая всеобщее любопытство. – Товарищ подполковник! Лейтенант Филиппов по вашему приказанию…

– Товарищ лейтенант!

Сердце Алёшки ёкнуло. Давешний разговор с подполковником сидел в сердце: «Что на этот раз? Или?!»

Подполковник шагнул к лейтенанту и вручил телеграмму.

– Читайте, – и, не дожидаясь, пока Филиппов соберёт пляшущие буквы в какое-то подобие смысла, сделал шаг вперёд. – Товарищи пограничники! Вчера, точнее тринадцать часов назад, у нашего лейтенанта родился сын! Бойцы! На одного пограничника стало больше! Ур-р-ра!

Пауза. Словно море зашелестело под порывом ветра. Триста душ одним дыханием набрали воздух до звона в груди.

И рявкнули – но не казённо, а дико и весело – извечный русский клич победы:

– Ур-р-ра!!!

Подполковник смотрел на своих веселящихся бойцов, на дрожащие губы лейтенанта, на хохочущего Гурьева, на педантично разинутый рот Марчука. Смотрел на небо и на сопки, радовался и думу думал.

О том, что напротив ворот Поднебесной империи встало русское хороброе гнездо. Далече залетело! Как там – «О Русская земля! Уже за шеломянем еси!»

Так?

Да нет же. Нет, старик. Не так!

Что толку в земле, если нас на ней не будет? Что толку, если россыпью живём? Если дедов-прадедов не помним? Если не трудимся, не верим, не любим, детей не рожаем?

Не за шлемом. Не за плечами. Где мы все вместе, хозяева – там и наша земля.

Здесь.

В этой земле лежат те, кто нас родил.

Она наша – пока мы есть.

Она жива будет теми, кто после нас родится.

Так было, есть и будет.

И ныне, и присно, и во веки веков.

Эпилог

(или бонус-трек, если угодно)

Три года, старик.

Три года я рассказывал о послевоенных индейцах, первой любви и первой смерти, как они стали студентами и оказались товарищами офицерами на уже забытой войне – и впереди им становиться настоящими инженерами Звёздных войн.

Знаешь…

Когда-то, сто лет назад, восторженно предвкушая пижонский ответ, я спросил отца: «Пап, а ты был стилягой?» Он затянулся сигаретой, помолчал и ответил, будто извиняясь: «Нет, сын, не был». Я как-то даже не поверил. С детства я слышал, как они с мамой твистовали в клубе имени Капранова, о Ленинграде, о мамином твисте на комбайне, о пластинках Яктыка Абрамыча, моего двоюродного дядьки: «Да как же, пап?» – «А вот так, сынок. Денег не было. Ты знаешь, сколько австрийские туфли стоили? Мою месячную зарплату ученика плотника. И рубашка. И брюки. Вот и научился работать. А стилягами богатенькие были».

Потом, когда отца не стало, мама рассказала много.

Только я уже научился не задавать глупые вопросы. Хотя можно было – мамы всегда прощают глупых своих сыновей.

Я хотел рассказать о танцах и веселье, а видишь, что получилось в этих трёх романах. Своевольные они, герои книг, – сильные, самостоятельные, себе на уме трудяги, сами всё прожили. Только успевал за ними вдогонку жить, только успевал записывать то, что придумалось. Это простая жизнь. Обычная, не парадная, не из Дома на набережной увиденная. Эта жизнь – она с намозоленными руками, открытыми душами и взглядами.

Ну, что молчишь? Хочешь знать, что дальше будет?

А дальше… А дальше они будут строить Большую страну – смело, радостно и упорно. По-другому они жить не умеют – дети фронтовиков, дети Победы. И ведь построят – для нас.

А те, кто не строил, назовут их труд застоем.

Время придёт, и я расскажу новую историю.

А совсем уж напоследок…

Ты видел кадры американской хроники, как американские войска покидали Сайгон? Последний день эвакуации. Ужас, как вспомню этих девчонок, тех, кто жил с американскими ребятами, как они, девчонки эти, рыдали, кричали и бросали своих детишек через плечи военных полицейских, через ограду посольства, чтобы хоть детей спасти.

Помнишь эти кадры? А ещё найди ролик о входе коммунистических вьетнамцев в Сайгон.

Я на всю жизнь запомнил.

Ревущий танк. Наш советский танк, облепленный ликующими победителями, врывается в ворота, мчится по территории посольства и останавливается у входа. Обязательно найди кадры, как вьетконговцы бросились внутрь здания. И ты увидишь то, что увидел майор ЦРУ Джеффри Баррет на секретной хронике 1 мая 1975 года.

Вернее, кого.

Того, кто первым вошёл в американское посольство.

Майор попросил фотослужбу отобрать лучшие кадры. А на них – худощавый, с тоненькими противными усиками вьетконговский офицер.

В тот день майор напился. Он никак не мог понять, что делал во Вьетнаме этот мальчишка-переводчик из «Штази», которого лейтенант Баррет запомнил во время своего плена на Кубе. Понимаешь, кто это был? Ты догадливый, старик.

Санечка Козицын.

А ещё… А ещё расскажу о том, как придумал свою чудо-машину Вовочка Мышкин по прозвищу Крупнокалиберный Мыш и как плакал он в кабинете всесильного Косыгина. Как Вася Очеретня искал свою любовь… И нашёл ведь! О министерском работнике Толе Серове и упорных мечтах его. И о том, как влюблённые Зоська и Алёшка запустили свои ракеты и как кричали на всю пустыню от восторга.

Они уходят. Начали уходить. Они уже седые, полные, уставшие, у них в сумках приборы измерения давления и валидол в карманах. Они так много сделали и так много потеряли. Но, старик, если случайно услышат они по радио дикий вопль Чабби Чеккера, ты увидишь, как загорятся глаза, как прищёлкнут пальцы – и сделают они несколько своих лучших синкоп, станцуют свой лучший твист, пусть даже завтра вся скорая сойдёт с ума.

Немного жаль ставить точку.

Люблю я их.

Очень.

Конец

Content

Дмитрий Конаныхин
Тонкая зелёная линия

Последний пролог

Глава 1 Вокзальная любовь

1

2

3

4

5

6

Глава 2 Фибролит

1

2

3

4

5

6

Глава 3 Идеалисты

1

2

3

4

5

Глава 4 Повышение потенции в полевых условиях

1

2

3

4

5

6

7

Глава 5 Хризантемы

1

2

3

4

5

6

Глава 6 Пластическая хирургия в полевых условиях

1

2

3

4

5

6

7

Глава 7 Охота на подполковника

1

2

3

4

5

6

Глава 8 На живца

1

2

3

4

5

6

7

Эпилог (или бонус-трек, если угодно)