Карьера подпольщика

Пролетарии всех стран, соединяйтесь!

С. ВАСИЛЬЧЕНКО

КАРЬЕРА

ПОДПОЛЬЩИКА

ПОВЕСТЬ

ИЗ РЕВОЛЮЦИОННОГО ПРОШЛОГО

МОСКОВСКИЙ РАБОЧИЙ 1924

Отпечатано в 5-й типо-литографии „Мосполиграф", Мыльников пер., дом 14, в количестве 10.000 экземп. Главлит № 4260. Москва. Рисунки и обложка Н. Малиновского.

КАРЬЕРА ПОДПОЛЬЩИКА

I. МОТЬКИНЫ ШАШНИ.

(Вместо пролога).

На богатой, но тихой улице, где в удобных дворцах и художественных декадентских особняках отдыхают богачи, делающие свои дела в более шумном центре города, ротозеет слоняющийся от скуки тринадцатилетний отрепыш Мотька, сын железнодорожного стрелочника.

Он приходит в город искать приключений по нескольку раз в неделю и когда попадает в эти кварталы богачей, то так и ищет, где бы ему выкинуть что-нибудь такое, чтобы за ним гнался несколько кварталов какой-нибудь дворник, или чтобы от него прятались херувимоподобные, прилизанные молокососики из барских домов.

Мотька травит их с инстинктивной ненавистью обойденного, неизбалованного пролетарского мальчика-оборванца.

Скучно.

Пусто.

Солнце печет, изливается, и как-будто тают маячащие в отдалении деловой походкой фигуры редких горожан.

Это все не то, что нужно Мотьке. Показалась бы хоть бродячая собака, что ли? Хорошо бы загнать ее вон в ту открытую дверь парадного крыльца — в комнаты дома какого-то консула. Вот бы можно было надебоширить, а затем самому напасть на хозяев за то, что они держат дверь открытой и заманивают чужих собак, да Мотьку же еще и ругают за учинение беспорядка.

Обязательно выкинет эту штуку Мотька, только покажись какой-нибудь пес.

Но тротуар пустынен. Городовой на дальнем углу забрался в холодок. Извозчик едет на другой стороне улицы и то ли спит, то ли дух испускает вместе с своею полуживой клячей от нестерпимого зноя.

Мотька очутился перед раскрытыми воротами сада, окаймлявшего аристократический двух-этажный особняк, заглянул во двор и на веранде увидел несколько стволов распустившихся в кадках олеандров.

Пышные розы бросились ему в глаза. Возле цветов никого не было: прийти домой из города хоть с цветком и показать его сестренке Нюре? Это стоило труда, и Мотька сделал два шага во двор.

Никого на веранде?

Как-будто никого!

А возле этого черного флигелька возле ворот, за углом, возле дверей? Тоже никого.

— Ну, великолепно! Везет.

Мотька с сладко закружившейся головою быстро подошел к веранде, протянул руку и цапнул цветок.

— Ох! Тут же испуганно вздрогнул он, пробуя попятиться.

Не тут-то было: за руку, крепко держала его пухленькая, раззолоченная кудрявыми косичками, но разозлившаяся до слез, нарядная девочка.

— Что? —шипела она, —попался, жулик?

Оглянул ее Мотька, выпустил цветок и думает:

— Ну с тобою-то еще не попался — справлюсь!

А у самого мелькает в голове: вот если бы с нею составить компанию, отвесть на Кавалерку, чтобы играла с ним там; Володька регентов и Митька шорников лопнули бы от зависти.

Девочка же, трясясь возле него бантиками, ленточками и дергая меняющимся, возбужденным личиком, повторяла;

— Что попался, жулик? уж теперь тебе капут, братец!

Однако, в ее словах не было уверенности.

Вдруг скрипнула дверь наверху, откуда шла на веранду лестница.

— Папа! —испуганно воскликнула, девочка.

Мотька, глянув вверх, увидел спину закрывавшего дверь дяди в шляпе и с тростью.

— С этим мне ни за что не справиться! — тут же решил про себя Мотька.

И он хотел уже дать стрекача и от цветка, и от своей новой знакомой, и от ее папы.

Но еще быстрее дернула его девочка, толкнув Мотьку вглубь веранды за спуск лестницы, притаясь, и сама прижавшись к Мотьке.

По деревянной лестнице спустился мужчина, скрипя ступеньками. Посыпались с лестницы соринки. Зашаркали ноги по веранде. Пошел страшный папа через двор на улицу.

Глянули друг на друга Мотька и девочка.

— Ну, больше не будешь воровать?

— Не буду! —буркнул Мотька, но продолжал стоять, исподлобья глядя на чудную девочку..

— Что же тебе еще надо?

— Ничего!

— Ну, иди!

Мотька, нехотя повернулся.

— Обожди!

Девочка шагнула к олеандру и сорвала цветок. — На, да не воруй больше! Что тебе еще надо?

Мотька взял цветок, поглядел на него, потом на девочку. Сделал шаг вперед. Остановился. Сделал еще шаг... и вдруг чмокнул в щеку девочку.

— Видала? — отчаянно спросил он, не трогаясь с места.

Девочка взглянула снова на лестницу и боязливо дернула себя за передник.

— Скорее уходи отсюда. Ты будешь приходить ко мне?

— Буду!

— Только смотри: у меня мистрисс, чтобы она не видела!

— Хорошо!

И Мотька, взглянув еще раз на крепко овладевшую его душой разряженную девочку, исчез; пошел домой и понес с собой свое приобретение — олеандровый цветок.

II. МОТЬКА ДУЕТСЯ.

Мотька вел полунезависимый образ существования.

Его отец — стрелочник, мать — поденщица, сестренка-девочка были сами по себе, а он — сам по себе. Но все складывалось в семье таким образом, что Мотьку необходимо было куда-нибудь сбыть с рук. Мотька расчитывал больше всего на то, что его отдадут в школу. В школе были все его товарищи, в школе можно было достать сколько угодно книг для чтения. В школу ему необходимо поступить особенно теперь, чтобы не стыдно было встретиться с той оранжерейной козявкой, которая спасла его от палки своего папаши.

Мотька чувствовал, что для продолжения его романической карьеры ему необходимо цивилизоваться.

И вдруг дело с отдачей его в школу начало застопориваться. Учитель, к которому обратился забитый человечек — отец Мотьки, дал ему список учебников и высчитал расходы, которые бедняка стрелочника так перепугали, что все разговоры о школе сразу осеклись.

Шутка сказать: кроме единовременной годовой платы в три рубля, нужно было по расчету учителя, по крайней мере, полтора рубля в месяц на учебники да письменные принадлежности. А мать Мотьки за эти деньги по три дня в неделю ходила резать рыбу в коптильный завод и от зари до зари гнула спину, стоя в разъедающем тело рыбном рассоле, чтобы только свести кое-как концы с концами и заработать на черствый кусок хлеба семье.

Вот об этом Мотька и узнал, когда пришел домой после путешествия в город и знакомства с обладательницей олеандров.

Мотька надулся. Вареный картофель и пару кусков рыбы на обед в стрелочную будку понесла отцу сестренка Мотьки, Нюра.

Когда вернулся отец и семья расположилась ужинать, Мотька демонстративно сел на порог хаты и буркнул на зов матери, что есть не хочет.

Отец и мать нахмурились, глотая трудовые опостылевшие куски хлеба, не подавая виду, что понимают демонстрацию Мотьки. Слишком из сил выбились бедные люди, чтобы не учитывать того, как зимою отзовется каждая копеечка расхода на учение мальчика. Они жили на полтора десятка рублей в месяц. Это была хотя и дружная, но самая бедная семья в пригородной убогой Кавалерке, как называлась нищенская окраинная улица города, на которой ютился стрелочник. Этот выжатый поденщиной и нищенским существованием человек все отдал бы, чтобы мальчишка как следует выучился. Чему мог, он уже сам научил сынишку и дочь по грошевым азбукам, но его собственные познания не шли дальше начального чтения и письма и отец чувствовал, что этого весьма мало, чтобы считать учение законченным.

Он поэтому старался не глядеть ни на сидевшего на пороге сына, ни на то варево — постную похлебку, которую вся семья хлебала из одной миски, и запах которой соблазнял только сонмы жужжавших по всем комнатам и двору мух.

Только тринадцатилетняя девочка внесла некоторое оживление, сообщив, что она была у подруги и та рассказывает, что на шерстяной мойке набирают детишек для раскладки шерсти на лугу и платят за это по двадцать копеек в день. Нюра скромно сказала, что она хочет итти зарабатывать, что сможет, так как дома все равно ничего не делает.

Никто девочке ничего не ответил, но и отец и мать почувствовали, как облегчающая горе новость заставила у них что-то подступить к горлу.

Когда поели, вопрос о Мотьке так и остался нерешенным. Мать еще раз позвала мальчика поесть похлебки. У Мотьки навернулись на глаза слезы, но он ничего не сказал и разобиженно вышел на двор.

— Придется пойти еще раз к учителю, — сказал матери отец. —Может быть чем-нибудь отработаю ему.

— Иди, Максимович. Без путей мальчик останется, если будет думать, что он хотел учиться, а мы до ума его не довели. Для них ведь и живем только.

— Да для них же, репяхи мужицкие. Сдохнем без хлеба, да зато корить не будут, если вырастут. А то и умрем — путного не услышим даже от детей.

И Максимович стал заправлять фонарь, чтобы быть готовым к следующему дежурству.

* *

*

Мотька тоже работал несколько дней на шерстяной фабрике. Для Кавалерской детворы это была самая веселая работа. Она производилась на открытом воздухе, под летним солнцепеком и выражалась в том, что детишки раскладывали промытые серой и щелоками клочья шерсти на травянистом грунте луга или на специальных помостах для сушки, перекладывали их здесь по нескольку раз, переносили с места на место. От зари до зари под управлением казачки, бабки Марьи — команда детишек в несколько десятков душ носилась по территории шерстомойки на берегу Дона, столько же дебоширничая друг с другом, сколько и балуясь шерстяными ворохами.

Работа в поле, среди оравы других ребят, казалась Мотьке настоящим раздольем. Но он, проработав там всего несколько дней, напроказил так, что о дальнейшей его возможности пребывания на мойке не могло быть и речи.

В самом предприятии, работавшем на заграничный рынок, основная работа производилась более взрослой, нежели Мотька и вся детвора, беднотой.

Прежде всего тут производилось мытье шерсти в кадках и чанах с серой и щелоками. Им было занято несколько мужчин и женщин. Это была тяжелая и вредная работа.

Затем промывка шерсти на берегу реки на специальном помосте. Работа тоже тяжелая, которую выполняли пожилые женщины. Сюда шерсть поступала с чанов и кадок, а отсюда шла для просушки. Затем начиналась очистка сухой шерсти от репейника и мусора, не разъедавшегося щелоками. Сортировка. Все это делали уже девушки. Самой привилегированной работой считалась выборка репейника с цельных овчин шерсти, с так-называемых руно. Эта работа оплачивалась лучше всякой другой; ее производило десятка полтора стоявших в два ряда друг против друга по деревянному сараю девушек.

Администрацию фабрики составлял управляющий, его помощник и два приказчика. Они были владыками тех двух сотен работниц, которые заняты были в предприятии. Все они были молодыми недоучками, ограниченно-самодовольными бабниками, не исключая и женатого управляющего, жившего с семьей тут же при мойке.

И население Кавалерки, и детвора, работавшая на мойке, сплетничала о том, что все пятнадцать девушек, стоявших на чистке овчинных руно, были по очереди любовницами приказчиков и управляющего. Эти пятнадцать были, отобранные из среды остальных поденщиц, соблазненные легкой работой и недурным относительно заработком. За то мужская часть Кавалерки не выносила администрацию мойки; и ни приказчики, ни управляющий на Кавалерку никогда не рисковали показываться, чтобы не подвергнуться нападению здешней мстительной ревнивой молодежи.

Мотька в первый же день работы удостоился оплеухи от красивой большеглазой рунщицы, Лизы Суржиной, когда задел ее, пробегая через сарай.

Он несся с «подушкой» шерсти на спине. Так назывался тючек из нескольких овчин, в которые было завернуто фунтов двадцать шерсти. Впереди и сзади Мотьки бежала гуськом с такими же тючками вереница кавалерских, гниловских и темерницких ребят и девочек. Бежали они между двумя рядами рунщиц.

Лиза Суржина тряхнула руном под ноги Федьке Штукатурщикову, бежавшему впереди Мотьки, и тот растянулся с своей ношей. Споткнувшись об него, шлепнулся и Мотька.

В то время, как другие ребята со смехом побежали мимо, а Федька озабоченно подбирал рассыпавшуюся шерсть, стараясь сделать это быстрее — чтоб не заметил приказчик, Мотька азартно уставился на ехидную Лизку и, не разгибая спины от тючка, над которым стоял, бросил ей:

— Лучше управляющего брыкни, когда поедете кататься где-нибудь. Азовская шлюпочка!

Это было кавалерское прозвище Лизы Суржиной.

— Ах ты, мерзавец!

Мотька схватился за тючек, но вспыхнувшая рунщица настигла его и начала дубасить.

Мотька, нагруженный «подушкой», не мог даже сопротивляться, и Лизка колотила его под общий хохот девиц рунщиц, пока ему, наконец, не удалось ускользнуть.

Мотька решил отомстить высокомерной красавице в ближайшее же время.

Случай скоро представился. Однажды, балуясь во дворе во время обеденного перерыва, Мотька увидел как Суржина прокрадывалась в дом управляющего с заднего крыльца. На пороге ее уже ждал управляющий.

Тут же Мотька увидел в садике и жену управляющего, беспечно наслаждавшуюся на вольном воздухе кофеем, в то время, как нянька играла возле с детьми. Очевидно, управляющий устраивал свидание на глазах у своей жены.

В одну секунду Мотька оценил положение. Он бросил вырезывать на деревянном столбе свое имя, чем занимался до сих пор и вскочил на ноги.

— Вор, вор, полез в окно! — закричал он, привлекая внимание и баловавшихся в разных местах ребятишек, и жены управляющего.

— Вор, госпожа управляющая! Босяк какой-то полез к вам сзади дома в окно.

Женщина всполошилась. Ребята бросились за Мотькой, направляясь к дверям домика-особняка. Жена управляющего обогнала его и опережая всех ринулась к двери.

Управляющий, услышав шум, открыл двери комнаты, впопыхах выталкивая оттуда красивую рунщицу и вдруг наткнулся на жену и испуганных ребят.

Жена, чахоточная дама, застигнув вместо босяка взъерошенную девицу и растерянного мужа, только на одну секунду остолбенела, а затем в истерике бросилась на Лизку. Мотька же с искусственным удивлением развел руками и шлепнул себя по швам.

— А я думал — вор!

Началась катавасия, через полчаса ставшая известной всей мойке. А когда она улеглась, рассвирепевший управляющий прежде всего вспомнил о Мотьке и распорядился не подпускать больше зловредного мальчишку и близко к работе.

С тех пор Мотьке на мойку и носа совать нельзя было. А между тем теперь, именно, когда стал вопрос о крушении Мотькиных надежд на учение, ему нужно было поработать хоть пару недель для того, чтобы поднялось настроение у отца и чтоб завелся в семье рубль-другой на учебники.

Он поэтому отчаянно завидовал Нюре, которая шла туда работать. Нужно было и ему что-нибудь делать, чтобы отец начал с ним считаться. Но что именно?

Этим на другой день после безотрадной новости и была занята голова Мотьки.

Продолжая дуться и, не сев с матерью запить мутным чаем утреннюю кормежку — воблу с хлебом, Мотька взял в карман список учебников, который учитель дал отцу, и вышел со двора.

Он сел на солнцепек на окраинном пустыре возле сиротливого десятка Кавалерских домиков, для того, чтобы в одиночестве обмозговать свою несчастливую звезду, не сделавшую его сыном хотя бы собственника кирпичного завода Брандукова, владения которого раскинулись возле пустыря, а босяком-наследником заеденного нуждой стрелочника Юсакова.

Эх, учился бы Мотька, если бы у его. родителей были деньги, учился бы не то, что «дедке да бабке, да курице рябке» по отцовской азбуке и книжкам, которые мог раскопать у соседей, и содержание которых он мог рассказать всей Кавалерке, а выучился бы таким штукам, что мог бы сделаться, когда вырастет быльшой, любым барином: захотел быть капитаном, может капитанствовать и ездить в какие угодно страны, захотел пароходы делать — открыл завод и выпускай пароходики. А на велосипеде не только сам ездил бы, а надарил бы их всем ребятам, с которыми не расстроил дружбы в Кавалерке.

Мотька размечтался и не замечал, что он хватает через край. Наоборот, все это казалось весьма просто: стоило только поучиться какой-нибудь год в двухклассном городском училище, и все остальное шло бы уже само собой. И вот такой блестящей карьеры хотел лишить его отец. С самого же начала Мотька решил, однако, в этом вопросе твердо гнуть свою линию и заставить отца устроить его судьбу.

Но как?

Будучи пасынком городской цивилизации, Мотька уже вкусил кое-что от познания города. Он знал, что город дает не только лохмотья, грязь, нищенство, объедки, но также и изысканнейшие предметы роскоши, барское довольство, самые неожиданные вещи.

Если последнее для него и было недосягаемо, то все же искать какой бы то ни было удачи можно было только там.

До сих пор Мотька насчитывал два-три случая неожиданного заработка, который дал ему город. Один раз приказчик какого-то магазина нанял его афишки раздать на улице. Другой раз его позвали в пароходе котлы чистить и заплатили за день работы полтинник. Еще однажды он три дня подряд работал с артелью обойщиков, которым нужен был подручный мальчуган.

Но все это были случаи, на повторение которых расчитывать не приходилось.

Между тем Мотьке нужно было именно теперь, сейчас же, найти способ систематического добывания денег, чтобы не пошли прахом все его мечты.

Он сидел на обрыве глинища, откуда брали глину для кирпичного завода Брандукова, разгоряченный летним солнцем, изливавшим свое сияние и на Кавалерку, и на панораму города, возвышавшуюся перед ним за обрывистыми пустырями и на синевшую за заводами ленту реки. Панорама города, которому стоило, казалось, лишь шелохнуться, чтобы превратить Мотьку в счастливейшее существо, особенно возбуждала его активность, дразнила его.

— Эх, люди! живут, и никто не подумает о том, что здесь — мука! Ничего им больше не надо, как только богатеть.

Но Мотька чувствует, что выручить его все-таки может только город. Он долго смотрит на очертания зданий, загромоздивших горизонт и впившихся в небо. Большие они, крепкие, тесные! Чудовищно богатые! Какая их уйма!

От голода у Мотьки, не евшего ничего и вчера вечером и сегодня утром, сохло во рту.

И вдруг ему пришла в голову мысль о том, как можно подступиться к городу и достать денег на учебники.

Он вспомнил о том, как добывают себе денег для похождений в городе мальчишки одной окраиной улицы, славящиеся озорством. Когда он ходит собирать угольные отбросы для печки, они занимаются тем, что на станции железной дороги воруют ломаные костыли, болты, брошенные гайки, носят все это в скобянные ряды рынка в город и продают там с пуда ломовщикам-скобейникам. На этом они зарабатывают мелочь, которой хватает для того, чтобы сходить в цирк, поиграть в карты и даже купить папирос и накуриться, подражая старшим.

Вот где действительно заработать можно, и босяки зарабатывают.

Но каждый огарок коптит по-своему. Они добывают деньги на баловство - Мотька будет добывать их себе для того, чтобы завести учебники. Найдена зацепка-выручка. Мотька знал, где находятся скобейные ряды, и как добыть денег.

Он живо вскочил на ноги.

Через полминуты он был дома. Он вытащил из кладовки у матери лежавший без дела грязный мешок из-под рыбы, и через минуту уже путешествовал с этим мешком сперва по проходившей от пристани мимо Кавалерки к городу дороге, потом на задворках станции, а затем забрался к докам.

Здесь он стал высматривать бросовый железный лом, подбирая его себе в мешок. Смотрел под ноги, по сторонам дороги, по местам ремонтных работ и овражкам, и каждый раз, находя какую-нибудь заржавелую скобу, остаток выброшенного замка, забытый костыль, или кусок подковы, чувствовал себя так, как-будто он все больше и больше богатеет. Занимался этим до полудня и не заметил, как пролетело время.

Через несколько часов, после того, как он вышел на свой промысел, он почувствовал, что его мешок сделался для него заметно тяжелым. Тогда загорелый, вспотевший, разгоряченный и усталый, но счастливо радующийся, как золотоискатель, открывший прииск, он направился с своей ношей на городской рынок в скобяные ряды.

Раза три ему пришлось остановиться, чтобы отдохнуть и набраться новых сил, пока он дотащился до рынка.

Но вот он добрался до заваленных горами железного старья миниатюрных лавченок.

Что это за странные коммерческие предприятия были эти лавки для тех, кто их ни разу не видел! Сами лавки состояли из каких-то деревянных будочек. Но перед этими будочками и на этих будочках и за этими будочками пирамида на пирамиде лежало, валялось, торчало столько железного хлама, что казалось будто никакая в мире сортировка не могла бы привести этот хлам в порядок. Тут были и железнодорожные рельсы, и, откуда-то взявшийся, пушечный снаряд, и десятки кузнечных клещей, и какие-то допотопные инструменты, и корабельные цепи, и воровские отмычки, и поломанные трубы, торчали даже остовы двигателей. Если ко всему этому прибавить еще, что будочки, растянувшиеся на два квартала, так слились одна с другой, что очутившийся возле них Мотька не мог даже разобрать, где начинается хлам одного лавочника и кончается склад другого, то картина этих рядов, поставщиком которых сделался Мотька, станет ясной.

Увидев в раме дверей, увешанных гирляндами ключей, старыми косами и самоварными остатками, одного лавочника, Мотька остановился.

— Старое железо вы... и... и.. принимаете?

Мотька только теперь потерял уверенность в том, что ему легко удастся сбыть железо. А вдруг не возьмет лавочник? А вдруг никаких таких покупок никто никогда и не делал, а просто он Мотька, что-нибудь перепутал из рассказов мальчишек?

Лавочник, ростовщического вида еврей, искоса взглянул на Мотьку и поведя напильником по ножу, который он усердно полировал, превращая его из старого в новый, кивнул головой.

— Давай сюда, посмотрим! Давай сюда!

Мотька воспрянул духом и живо очутился возле лавочника.

— Высыпай!

Мотька вывернул содержимое своего мешка на каменную мостовую возле десятичных весов, стоявших у порога будочки. Лавочник скептически оглянул железо, как-будто жалея о том, что Мотька хорошие когда-то вещи превратил в такую перержавевшую дрянь и, собрав ржавые остатки железных предметов на весы, поставил гири.

— Полтора пуда! — сказал он, вынимая из кармана кошелек.

— Почем же пуд? — отважился Мотька узнать цену своих трудов.

— Сорок копеек, — ответил лавочник.

«Ух ты, богатство какое! Выходит шесть гривен. Это почище мойки, это выгодней чистки котлов. Ну и открыл же Мотька клад! »

Сам себе не веря, Мотька дождался пока лавочник отсчитал ему мелочь. Предприимчивый сын стрелочницы, ничего неведавшей о том, где пребывает ее проходимец, получил три двугривенных и, прикинув в уме доход, сообразил, что если его дела и завтра так пойдут, то через несколько дней у него будут не только учебники, а заведется и ранец, да еще матери и мяса можно будет купить на его доходы.

Ура! По этому поводу можно было и покутить.

Мотька купил на пятак сальников и мороженого, сходил домой, чтобы оповестить мать о заработке, успел еще раз прийти в город, купить первые книжки по своему списку, и с нетерпением стал ждать следующего дня, чтобы продолжать свой промысел.

С этого времени Мотька обеспечил себе учение. Он ни в ком больше, как ему казалось, не нуждался, чтобы выйти лучшим грамотеем во всей Кавалерке. Во всяком случае, удивленный его предприимчивостью отец не только уже не отклонял мысли о школе, а наоборот, выпросив у начальника станции досок и красок, пообещал одному из учителей сделать лодку для катания и заручился его согласием заниматься по часу в день с сыном, чтобы подготовить мальчугана прямо во второй класс.

III. ШКОЛА И УЛИЦА.

Когда Мотька начал ходить в училище, он оказался сидящим за одними партами не только с двумя-тремя мальчиками, проживавшими, как и он, в славящейся бедностью Кавалерке, но тут же были и дети более обеспеченных горожан и жителей окрестного населения.

Тут учился дуропляс, сынишка атамана Гниловской станицы, расположенной по берегу Дона почти в непосредственной близости от Кавалерки — Ванька Гапонов.

Было несколько казачат — сыновей урядников с более отдаленных станиц, которых родители устроили на пансионное довольствие у своих родственников в Гниловской станице или в городе. Учился тут же кавалерский закадыка Мотьки — Толька Сабинин. Кавалерская артель, обособившаяся под руководством Мотьки, включала, кроме того, сына станционного сторожа Петьку-музыканта, прозванного так за свою знаменитую игру на гармонии, которой он увеселял все кавалерские пирушки.

Вся эта артель детей бедноты, внедрившись в школу, не только не падала духом среди своих, более уверенных в прочности своего положения сверстников, а наоборот налево и направо откалывала дерзости, воевала с детьми коренных горожан, глумилась над черноземной степной неотесанностью и наивностью казачат и училась так легко, как-будто учеба для этой компании, частью исхудалых, частью жульнически-продувных голодранческих физиономий, была не менее аппетитным кушаньем, чем порции тех сластей, которые они выманивали у более сытых своих товарищей.

Но все они всегда действовали сообща, подчиняясь авторитету своего верховода, который вошел скоро во вкус заправского атамана настолько, что даже начал всегда носить с собой за пазухой знак бандитской неустрашимости, большой азиатский нож, которым до того его мать резала рыбу в заводе.

Однажды Мотьку оставил без обеда отец Глеб, ненавидимый учениками священник Троицкой церкви, преподававший в школе закон божий.

Мотька, уже наметивший было себе шикарную программу дня на послеурочное время, должен был остаться в училище и, проклиная все на свете, отдежурить несколько часов в классном помещении.

— Что тебе нужно? —спросил Мотьку костистый хулиганченок Толька Сабинин перед тем, как уйти из училища. — Есть хочешь?

Мотька уныло оглянул классное помещение. Это было помещение училища с инвентарем, собранным путем случайных пожертвований. Вероятно поэтому здесь стоял не только столик для преподавателя, большой глобус на тумбочке, пестрели карты на стенах и стояла школьная доска рядом со столиком, но тут же, немного поодаль от столика, стоял на деревянном основании хорошо собранный человеческий скелет.

Как только взгляд Мотьки остановился на этом скелете, все нутро мальчишки вдруг передернулось от скрытого смеха. Он быстро обернулся к Сабинину.

— Вот что, Толька: у тебя брат мастерит, а мне очень— очень нужно принести суровых ниток побольше, маленьких колес четыре штуки с какой-нибудь старой кровати, и четыре небольших винта. Принеси-ка, пожалуйста, это мне, брось в окно. Мы нашему батюшке отколем одну штуку.

— А есть не хочешь?

— Не хочу.

— Все, что надо принесу, — кивнул головой Сабинин.

И действительно, не прошло часа после роспуска учеников, как Мотька через открытое окно увидел приближавшегося к училищу товарища со свертком в руке.

Оглянувшись вокруг, Сабинин кинул в окно принесенный им комок и пошел мимо школы.

А Мотька взялся за свою штуку. Он вынул гвоздь в стене и начал ковырять дырочки в том досчатом основании, на котором стоял скелет, перегнув все сооружение на столик. Потом он привернул винтами к этому основанию колеса. Провел между ключевыми и локтевыми суставами скелета нитки. Испробовав, наконец, действие всех своих махинаций и, убедившись, что все выходит именно так, как он расчитывал, Мотька успокоился, снял нитки и до времени спрятал их в одной из парт. Когда сторож пришел сказать узнику, что ему пора итти, Мотька сидел на скамье с таким невинным видом, как - будто потерял представление о времени.

На другой день он посвятил в секрет своего намерения Тольку, Володьку и остальных кавалерцев.

Для выполнения его плана нужно было только дождаться урока священника.

Посвященные в заговор ребята ждали своего законоучителя с нетерпением.

Наконец он пришел в положенный час. Это был сорокапятилетний тощий, чернобородый мужчина, всем своим видом и злой подвижностью производивший впечатление живого Кащея, проглотившего хорошую порцию французского скипидара. Кавалерские ученики тем более не любили попа Глеба, что, наделяя детишек кличками, вместо того, чтобы вызывать их по именам, он давал самые обидные прозвища детям кавалерской бедноты и более лестные — детям тех родителей, подачками которых он существовал в бедном кавалерском приходе.

— Сапатый! —звал он Володьку регентова. —Малахольный! —обращался к Сабинину, смотревшему на него злыми глазами. —Дохлый! —аттестовал он Петьку-музыканта.

В то же время глупый хвастун, Ванька Гапонов, носил лестный эпитет Золотоголового, хотя всякого другого священник назвал бы рыжим за ту червонную шевелюру, которая украшала голову атаманского наследника; сын кабатчика Жолобова назывался Синеглазым.

Поп начал урок.

Положив войлочную шляпу, сев непринужденно на стол и заглянув в классный журнал, он обозрел первую парту.

На ней рядом сидели Мотька и Гапонов, сзади которого находился один из главных заговорщиков сегоднешнего дня, Толька Сабиненок.

— Сороконожка! —позвал ехидно усмехаясь и глядя на Мотьку священник. Мотька вспыхнул, покраснел, видя, что новый злой эпитет относится к нему и сделал вид, что ищет книгу в парте.

Школьники с десятка скамей, следя за направлением взгляда своего педагога, остановились глазами на Мотьке.

— Ученик Матвей Юсаков, я говорю тебе, —это ты, изо всего училища, самое зловредное насекомое, которое не выполняет ни одной заповеди господней. Иди сюда!

Мотька, переглянувшись с Сабиненком, вышел из-за парты и остановился возле столика.

— Читай нагорную проповедь! —подал поп евангелие. —Да не барабань, как прачка вальком по белью, церковное чтение, а по-славянски читай, с ударностью и сладкозвучием.

Мотька остановился на указанном месте и деревянным голосом, без знаков препинания, выговорил пяток фраз первого обращения проповеди.

— Стой, перестань! Читай так, как я прошлый урок тебе велел читать. Произнося господни слова, остановись, подумай и дай другим подумать. —Слушай:

— Блажены кроткие, ибо они наследуют землю! Бла-жены алчущие и жаждущие правды, ибо они насытяся. — Понял?

Поп, сладко протянув слова, остановился, выразительно подчеркнув поднятием пальца значение фразы и вопросительно взглянул на парты, как бы наслаждаясь эффектом выразительности своего чтения.

В это время сзади его. вдруг ожил, стоявший недвижимым до того, человеческий костяк.

Как-будто отвечая на вопрос черного тощего человека, поднявшегося перед столом, скелет вдруг поднял руку кверху.

Похоже было будто скелет отдал попу честь.

Кое-кто из мальчишек вдруг взвизгнул, пытаясь задушить смех.

Рука скелета опустилась.

Поп втянул в себя воздух, осмотрел учеников, оглянулся назад, но ничего не заметив, стал продолжать:

— Блаженны милостивые, ибо они помилованы будут. Блаженны чистые сердцем, ибо они бога узрят. —Ясно, что это значит?

Скелет вдруг снова в ответ поднял руку к оскаленным челюстям.

— Гы-гы-гы! —Вырвалось у ученников, которые схватились за животы.

— Не можем! Ой, нельзя же так!

Это действовал Сабиненок, то натягивая, то опуская под партой нитку. Мотька с невозмутимым видом, выпучив глаза, стоял перед священником.

Поп побагровел, снова оглянулся и решил изменить тактику, не подавая ученикам вида, что насторожился.

— Читай дальше, —дал он Мотьке евангелие.

Мотька, подражая священнику, полуобернулся к партам и, выразительно передразнивая подчеркивание фраз, выговорил:

— Вы соль земли. Если же соль потеряет силу, то чем сделать ее соленою? Она уже ни к чему не годна!

И, подняв палец, остановился с вопросительным взглядом на учеников.

В ту же секунду новое движение руки скелета вызвало новый взрыв хохота. Поп, уже поняв, что малыши над ним издеваются, быстро обернулся. На этот раз он увидел нитку, которая шла из-под парты, где сидел Гапонов. Он вскочил, чтобы схватить ее и вдруг шарахнулся. Скелет двинулся с места, стремясь прямо на него. Скелет будто погнался за ним.

Поп взвизгнул, охваченный минутным страхом, которого не мог сдержать. Пробежал на мгновенье мороз по коже и у большинства, не посвященных в затею Мотьки детишек. Но вдруг все сразу увидели, что скелет был на колесиках.

Ученики снова прыснули. Поп растерянно остановился и посмотрел на Ваньку Гапонова. Он считал, что это проделал казаченок, но тот имел влиятельного отца. А раз это так, то к этому можно было отнестись, как к шутке. И священник, вытирая на лбу холодный пот, сел для того, чтобы кое-как кончить урок.

— На тебя, Золотоголовый, я пожалуюсь папаше, —заявил он ничего неведавшему рыжему Ваньке.

Когда урок кончился, разобиженный поп действительно отправился в Гниловскую станицу.

Кавалерские сорванцы вволю посмеялись, узнав об этом.

Мотьке, между тем, не во всем везло после того, как он попал в школу.

Начав ученье, он решил завести более близкое знакомство с юной, счастливой обитательницей особняка в городе.

Разыскать памятный ему по редкому происшествию двор и проторчать возле него полдня, по временам заглядывая через решетку сада, не составляло для Мотьки никакого труда. Но ничего из этого предприятия не вышло сначала.

В самом барском доме долгое время не видно было никаких признаков жизни. В саду — по одну сторону дома — с несколькими аллеями, беседкой и фонтаном — то же самое. Из двухэтажного флигеля, стоявшего рядом с конюшней, должно быть, и сараем, показался однажды сторож, а другой раз вышла и возвратилась с бутылкой, купив где-нибудь поблизости масла, пожилая еврейка.

Никакого намека на пребывание здесь кружевной, нарушившей Мотькин покой, девочки, не было.

Мотька сделал первый свой визит сюда в такое время, когда дворники только что кончили подметать улицы и простоял почти до полудня, но без результата. Он, однако, не упал духом. Раза два в неделю стал он систематически дежурить возле притягательного дома, отрываясь для этого от своего промысла — розысков и продажи железного лома. Во время этих дежурств он замечал — то выезд на рысаках папаши девочки, то приезд его, вместе с дамой, то выход той же дамы, то возвращение из школы каких-то учениц, обитающих, очевидно, во флигеле; раз показалась гувернантка, пройдя с бутылками в какое-то помещение в саду, за домом. Там, как узнал потом Мотька, был ледник.

Наконец, долготерпение Мотьки увенчалось полным успехом. Потеряв почти уже надежду увидеть девочку живой, он в одно воскресенье приблизился к решетке и застыл от неожиданности, увидев ее с гувернанткой вблизи группы школьниц и пары мальчиков, игравших с увлечением в мяч.

Ворота были раскрыты и дети возились у самых ворот. Мотька быстро пришел в себя и вошел во двор.

Девочка тоже увидела покушавшегося на цветок бродяжку и тоже вспыхнула.

Рива! —позвала она одну из игравших девочек.

Школьница, евреечка в коротенькой юбочке и блузке с галстухом, побежала с мячем в руках к ней и, полминуты пошептавшись, обернулась к Мотьке.

— Иди играть с нами, замазур!

Вслед за этим мяч из ее рук полетел к Мотьке. Мотька быстро переменил позицию и, подхватив мяч, бросил его другой евреечке в матросской рубашке, а сам шагнул к двум мальчуганам, видя, что с ними надо знакомиться, и остановился возле них.

— Ты кто такой? —тоном распорядителя попробовал спросить его курчавый малыш, напоминавший евангельского младенца на картинках библии, в роде тех, с которыми Мотька до сих пор только воевал.

— Никто. Отставной козы барабанщик.

Очевидно распорядительский тон, хотя бы и херувима с евангельской картинки, Мотьке не понравился. Он сам привык командовать. Знакомство грозило сорваться. Курчавый школяр учел это и обратился к Мотьке несколько сдержаннее.

— Ну... откуда ты взялся?

— От сырости завелся.

— О, чорт! Показать тебе пугач?

— Покажи!

— Сенька, выстрели — просительно тронул за руку разговаривавшего другой крохотный мальчуган.

Сенька вынул из кармана пугач и заложил в него пистон.

— А стрелять пойдем на берег — важно поднял он голову, —здесь селедки [1]) не дают: пугач отнимут.

— Я могу стрелять из настоящего револьвера — объявил Мотька с независимым видом, хотя и кивнул одобрительно головой в ответ на приглашение итти на берег»

— А револьвер у тебя есть? — живо заинтересовался Сенька.

— Шестизарядный бульдог — не моргнув, соврал Мотька, зная что он не рискует быть изобличенным, если Сенька захочет проверить наличие такой редкой собственности. Револьвер был у сторожа — отца Петьки-музыканта. Но Петька для общей надобности ребят таскал его время от времени у отца, а патроны сообща добывались благодаря знакомствам Мотьки с железно-скобяными коммерсантами. Благодаря этому, стрельба для кавалерцев новостью действительно не была.

— Ты покажешь револьвер мне?

— И стрелять будем!

— Как тебя зовут?

— Мотька.

— Ну, давай играть!

Малыши обернулись к девочкам, которые, между тем, будучи оставлены, тоже обособились и начали было терять интерес к игре.

Мотька, пробежав взглядом по двору, увидел возле частокольчика несколько пустых, опрокинутых цветочных горшков и, надеясь еще несколько затянуть свое пребывание с ребятами и девочкой, от которой не отходила гувернантка, указал на горшки Сеньке.

— Чьи это?

— Ничьи. Лежат так, пока садовнику не понадобятся.

— Давайте бросим мяч — и поставим чучела...

Мотька повел взглядом на горшки.

— Горшки бить? —досказал Сенька. — Ты умеешь?

— Да.

— Давай. Девочки сюда! Новая — игра: горшки бить будем.

— Я найду палку, чтобы бить, а ты на эту ставь горшок.

— Идет!

И тотчас же Сенька побежал к беседке искать палку, в то время, как Мотька поднял другую, замеченную им возле стены флигеля и начал водружать ее среди двора.

Девочки собрались к этому сооружению и, догадавшись в чем дело, стали тащить камни, чтобы укрепить шест. Мотька водрузил на нем горшок. Явился Сенька с палкой.

— Кто начинает?

— Конаться!

Вышло Сеньке.

Сенька, которому завязали глаза и отвели за пятнадцать шагов от шеста, повернулся, будучи оставлен товарищами и неровно пошел на флигель.

— Дуй, Сеничка, до вечера! —крикнула ему в догонку одна из его сестренок.

Все игравшие, вслед затем, тут же захохатали над неловкими попытками Сеньки найти горшок, путем размахивания палкой то в одну, то в другую сторону. Из попыток Сеньки ничего не выходило, так как он находился в совершенно другом конце двора.

Игра заинтересовала и старую деву — гувернантку и ее воспитанницу; последняя, бросив чинное наблюдение за резвившимися ребятами, потащила свою воспитательницу ближе к детворе.

Сенька, оставив наконец бесплодное размахивание палкой, рассердился и, сняв с глаз повязку, вернулся к месту игры.

Второй пошла младшая, в коротенькой юбочке, евреечка, Зося.

Взрыв смеха вызвала беспомощность, с которой приготовишка прошла свои точно отмеренные пятнадцать шагов, при чем не схватила необходимого расстояния, сбилась в сторону, но все-таки, еле-еле подняв палку, так уверенно бухнула ею перед собой, что. тут же свалилась и сама.

Ребята взвизгнули от удовольствия.

Следующим был инициатор игры — Мотька. Ему повезло, но он потому и подстрекнул к этой игре горячего Сеньку, что был уверен в своем уменьи отличиться в ней.

Он цокнул горшок так ловко, что и шест не поколебался и черепки посыпались.

Смеявшаяся больше всех над братом, другая сестра Сеньки, Ривочка, не так ловко, как Мотька, но все же умелой рукой разбила другой горшок, удачно взяв направление и верно отсчитав шаги.

На этом игру кончили. Очень хотели ребята, чтобы Бонечка, как звали, охраняемую гувернанткой, богатую сверстницу Мотьки, тоже приняла участие в игре, но Боня объяснила что гувернантка должна получить на это разрешение у мамы.

Мотька теперь видел, что знакомство с Боней было бы не так-то легко поддержать, если бы девочка сама не проявила к нему интереса. Она уже успела спросить его, когда подходила к игравшим:

— Ты еще за цветами пришел?

— Нет, к тебе обещал прийти.

— Еще придешь?

— Приду.

— Ну, смотри! Меня зовут Боней. Я когда вырасту большой — сделаюсь артисткою. У меня не будет ни гувернантки, ни сада, только собачка Ахметка останется со мной, и я везде буду путешествовать. А ты?

— Я поступлю к астрономам и буду учиться звезды смотреть.

— Это хорошо! — одобрила она, — может быть и я этому буду учиться. Приходи!

— Приду...

Больше им говорить не пришлось, так как подошла гувернантка и увела Боню за руку. От Сеньки Мотька узнал затем, что отец Бони богач и имеет „собственный банк“. Обучают ее дома — англичанка и учитель. Родители богачи ездят вместе с ней за границу. Она уже может говорить и читать „не по нашемуи. Играть она приходит к ним, но только — когда позволят. Один раз она без позволения была с ними весь вечер, но за это гувернантка получила выговор. Не допускают родители ее к ним, так как боятся, что знакомство с простыми детьми испортит Боню.

Мотька еще больше возненавидел дядю с палкой — папашу Бони, и решил покрепче подружиться с Сенькой, чтобы иметь по крайней мере, сообщника в одном дворе с Боней. К его счастью Сенька сам уже весьма горячо привязался к нему.

В тот же день, когда он и Мотька впервые познакомились, Сенька позвал к себе после игры нового знакомого смотреть его книги.

Мотька пошел.

Сенька повел его на второй этаж флигеля, стоявшего во дворе. Все население двора, не исключая и банкира с дочерью и женой, было еврейским. Но в то время, как население особняка не имело во внешности и в образе жизни почти никаких национальных черт, обитатели флигеля, —семья сторожа внизу и люди, с которыми знакомился Мотька на втором этаже, еще весьма заметно сохранили эти черты.

Отец Сеньки — „николаевский солдат“, бывший когда-то старостой солдатской синагоги в городе, разорился во время пожара городского рынка, где имел магазин одежды. Благодаря дальним родственным связям, он после этого получил право проживать во флигеле двора банкира Бродского, стал старьевщиком и чрезвычайно бедствовал со своими четырьмя детьми и женой.

Звали его Борис, или иначе Барух Айзман. Это был преклонный, но еще бодрый, жизнерадостный и словоохотливый старик, у которого было достаточно любви к детям не только для того, чтобы постоянно укреплять среди них взаимную дружбу, но еще радоваться и их резвой, детской дружбе с другими ребятами.

Жена Айзмана, когда дети привели к себе в гости Мотьку, была во временной отлучке, а сам старик собственноручно готовил на кухонном открытом столе обед из картофеля и дешевых мясных внутренностей. Сенька хотел повести Мотьку к себе, но старьевщик, увидев детей, сейчас же живо задержал их:

— Та—та—та—та, хорошо что вы пришли, мой гуляльщики, —заговорил он загородив рукою дверь, в которую хотели итти дети. —Стой, сосульки! Уж вы не бегайте пока больше никуда. Скоро поспеет картофелька, такая горячая и аппетитная, что слюнки текут. Зося, доставай вилки из нашего американского буфета! Сенечка, подвигай стулья к столу и дай один гостю твоему, он тоже с нами будет картофельку и гусачек кушать! Ривочка, подай лучку и горчички сюда!

Дети метались во все стороны, между тем как Мотька остановился между столом и входом в комнату, пока освободился Сенька.

— Чи вы — не баньщиков сын, дорогой гость наш, молодой человек? — спросил вдруг старик, высыпая в миску картошку и обращаясь к Мотьке.

— Он отставной козы барабанщик, —выпалил вдруг Сенька, ставя стулья и мигнув с приятельским смехом Мотьке.

— Он от сырости у нас завелся! воскликнула весело Ривочка, сообщая подробности Мотькиного знакомства с Сенькой.

— Ух вы, буяны сорви-головы! — скорее одобрил, чем остановил отец развеселившихся детей. И, продолжая обращаться к Мотьке, который ответил, где он живет, он воскликнул:

— Ой-о-ей! Как же далеко вы живете от нас! Ну за то вы с аппетитом покушаете у нас картофельки с маслом и печеночки, —и может чаю выпьете с мягким хлебом. Отъобедаете так, что, можно сказать, сам губернатор в центральной гостинице не найдет такого удовольствия. Садись ты тут, Зосечка, ты тут, Ривочка, а вы там с Сеней, молодой человек.

Мотьке его новая компания городских девочек и, выглядевшего задирой, Сеньки пришлась по душе. Он весьма неуверенно и застенчиво шел за Сенькой в квартиру обычно мещански-церемонной городской семьи. Но простота обращения старого Баруха Айзмана и простецкий обед из картофеля, на который он попал, так быстро освоили его с новыми людьми, что Мотька сразу почувствовал себя здесь, как дома.

Ребята под благодушный говор Айзмана, взаимно друг друга подзадоривая, с аппетитом быстро справились с двумя мисками, расшалились за чаем и затем всей гурьбой просмотрели имевшиеся у Сеньки книги, наделили частью их Мотьку, и Сенька взял с него слово на следующий день итти вместе купаться.

С этого времени Мотька стал постоянным гостем двора банкира, а Сеньку он в свою очередь, свел с компанией кавалерских ребят.

В то время, как Мотька посещал школу, его сестренка обучалась по букварям, которые пренебрежительно забраковал братишка.

Нюра, еще когда отец обучал Мотьку, не упускала случая, чтобы заглянуть в букварь через плечо брата и запомнить хотя бы несколько букв алфавита. Теперь же, когда Мотька основательно погрузился в школьную учебу, за грамоту девочки решил взяться в свободное от дежурств время стрелочник.

Работая в большой комнате, превращенной в сенцы, над сколачиванием какого-нибудь старого стула или возясь с починкой старой лампы, он усаживал поближе к себе дочь, заставлял ее разбирать склады, помогал ей выводить с прописи буквы и в результате Нюрочка скоро сделалась сотоварищем Мотьки по чтению всех тех занимательных лубочных повестей и фантастических сочинений, которые Мотьке удавалось купить или достать у кого-нибудь из школьников или соседей.

У Нюрочки преобладали хозяйственные наклонности и любовь к домашним. Она бывала, не в пример Мотьке, больше дома и ко всякой вещи относилась бережно, как хозяйка — словно взрослая.

На этой-то почве между братом и сестрой и произошло однажды столкновение.

Мотьке для одной игры в школе потребовался воск. Не долго думая, он полез по иконам в углу комнаты, собрал оттуда огарки от свечей, которые мать, молясь по большим праздникам, ставила иконам, и уже выдернул было из одного—двух огарков фитильки, намереваясь затем все остатки свечей бросить в жестяную коробочку и сплавить в один кусок, чтобы на другой день унести с собой. Для этой операции Мотька выбрал вечернее время, когда и отец и мать по случаю праздника пошли в церковь, но он упустил из виду сестренку, которая застала его за новой проделкою.

— Ты что это делаешь,. Мотя? Мама будет сердиться, оставь!

Мотька оставил бы, если бы не считал, что путь к отступлению уже отрезан: огарки были испорчены. Поэтому он только огрызнулся:

— Не мешайся не в свое дело! Не говори маме, вот никто знать и не будет.

Девочка вспыхнула, подошла ближе, взяла огарки, но увидев, что они без фитилей, секунду посмотрела на Мотьку.

— Дуросвет зловредный! Арестантюжка! —И девочка, сердито схватив все снаряжение Мотьки, хотела его швырнуть в лохань.

Мотька, на минуту опешив от энергичного нападения сестренки, вдруг взбесился и налетел на девочку. Миг, и Нюрочка, пошатнувшись от удара в живот, свалилась.

С минуту Мотька испуганно смотрел на сестру, а затем приблизился к ней:

— Нюрочка! Нюрочка!

Он заметался возле сестры, пока она поднялась.

Ему пришло в голову, что Нюрочку обижают и родители больше, чем его — и что соседние ребята ее не любят. Он вспомнил, как она пошла работать на мойку, когда остро стоял вопрос о том, отдадут ли его в школу. Он же не пожалел ее из-за каких-то огарков.

Со слезами на глазах, он начал успокаивать сестренку:

— Нюрочка, я зверюка. Божусь, что никогда я больше и пальцем не трону тебя. Что хочешь со мной делай. Станем к иконам, присягнем, что будем любить друг друга.

Девочка между тем сквозь слезы упрекала:

— Ты как к собаченке только с кулаками ко мне и лезешь, любишь только товарищей. А меня будто на свете нет, или я тебе не сестра...

Мотька чувствовал всю основательность упреков, но с горячной наивностью он решил сразу загладить несправедливость своего обращения с сестрой. Он стал с ней на колени перед иконами.

— Давай помолимся, Нюрочка, вместе, и вечно с тобой будем друзьями, родными. Всегда за одно. Давай прочтем «Отче наш» вместе. Давай поцелуемся и дадим обещание никогда друг друга не обижать.

Нюра, увидев, что брат образумился, припала к нему и дети растроганно обнявшись, стали возле икон, чтобы дать молитвенный обет на братскую привязанность друг к другу.

* *

*

Мотька в самом деле решил не забывать теперь в забавах сестренку, поэтому он, при первом же посещении дома Айзмана, как только увидел, что там не только Сенька, но и все девочки учатся бегать на коньках, решил завести коньки как себе, так и для Нюры, чтобы потом свести ее с Айзмановской детворой.

Немного нужно было Мотьке для того, чтобы выполнить свое намерение: надо было только отнести в скобяные ряды два пуда железа. Но не так-то легко добывать его зимой, когда земля покрыта снегом,

Подошел Мотька к этому иначе. Расспросил у Сабиненка и у Петьки-музыканта, нет ли у них в сараях железного старья, под разными предлогами собрал у соседей старые обручи, заброшенные замки, подпилки и прочий хлам и набрал такую кучу железа, что отнести его смог только за два раза. Получив выручку, он тотчас же купил коньки.

Нюрочка засияла от подарка. В постель взяла коньки. Нахмурился отец, увидев дорогие вещи у детей.

— Тятька, мы за это учиться будем хорошо, только не сердись!

Пришлось ограничиться стрелочнику ворчанием.

А Мотька с Нюрочкой в свободные часы читают, а затем книжки вдруг по боку, пальтишки на плечи и на Дон, кататься на коньках.

Сенька подружился с сыном сторожа городского сада, где был каток, и детишки овладели этим катком, пользуясь им в то время, когда не бывало платного катанья.

Девочки Айзмана сдружились с Нюрой. А Сенька Айзман однажды, когда расставалась вся компания, вдруг завел неожиданный разговор с Мотькой:

— Вот что, Мотька, ты не давай играть Нюрочке ни с кем другим, кроме меня. Отшей других. Я хочу, чтобы она в нашей компании всегда была.

— Да, а теперь у нас не одна разве компания?

— Она все время Петьку-музыканта вашего затрогивает, а других не видит... Я женюсь на ней, когда вырасту. А то я и на тебя рассержусь!

— Хорошо. А ты для меня заставь Ривочку стянуть карточку Бони. Она говорила, что у ней целый альбом.

— Заставлю. В следующий же раз получишь. —Хорошо?

— Хорошо!

И Мотька с Сенькой сделались сообщниками,

IV. МОТЬКУ ХОТЯТ ВЫВЕСТИ «В ЛЮДИ».

Весной следующего года умер Мотькин отец. Он простудился на дежурстве и заболел воспалением легких. Его отправили в соседний город, где находилось правление и приемный покой железной дороги, на которой служил стрелочник. Оттуда мать получила телеграмму о его смерти и съездила с Мотькой схоронить покойника.

Смерть отца не произвела на Мотьку впечатления, но она оказалась чреватой всякими последствиями в смысле перемены образа жизни семьи.

Мать Мотьки, до того забитая, робкая женщина, очутившись с семьей со смертью отца в отчаянном положении, вдруг обнаружила необычайную энергию. Она была хохлушкой Каменец-Подольской губернии, выросшей среди маковых полей, конопли, подсолнухов, щебетанья птиц и затаенного шопота парубков и дивчин. Увлеченная ремонтным рабочим Федором Юсаковым, вышла она за него замуж, переехала на Дон, пошла двадцать лет назад на поденщину, в то время как муж стал на стрелку, и с той поры билась с ним, как рыба об лед.

Первое время еще были надежды в жизни молодоженов. Сообща работая, купили они домик, мечтали завести хозяйство, но однажды Федор сильно заболел, а затем его значительно оштрафовали, позже стали появляться дети, из которых четверо умерли; желованья стало не хватать на существование, несмотря на то, что отец не переставал прирабатывать гроши в свободное от дежурства время запаиванием ведер, чисткой корыт и ремонтом всякой другой старой утвари соседей.

Маялась и Алена на поденщине.

После смерти мужа она решила предпринять все, что могла, для спасения семьи от голода. Уже во время болезни мужа Алена Максимовна стала ходить в город на поденную стирку в кустарную фабрику химической чистки и краски платья.

«Химия» в этом заведении оказалась весьма несложной и, сметливая, «себе на уме», Алена Максимовна за две недели узнала откуда хозяйка заведения выписывает краски, в каких составах вываривает разные костюмы и сколько она при этом зарабатывает, работая при помощи Алены, одной девушки и мальчика для посылок.

Похоронив мужа, Максимовна начала с того, что добилась единовременного пособия и постоянной ежемесячной рублевой пенсии. Затем она продала на Кавалерке домик и наняла квартиру подальше в Гниловской станице, за три версты от города. В квартире устроила печь, поставила пару котлов, купила купоросу, анилиновых красок и прочей «химии» и начала брать у казаков и казачек одежду в краску.

Сестра Мотьки Нюра, маленькая хохлушка, вся в мать, должна была быть ее главной помощницей.

Об учении Мотьки на следующую зиму нечего было и думать, ибо мать решила уже выводить его «в люди».

В результате всех преобразований, произведенных матерью, семья оказалась в лучшем положении, чем это было до сих пор: у Мотьки и Нюры появились чистенькие платья, квартира стала напоминать более культурное жилье, чем на Кавалерке, исчезла нужда в хлебе. Мотька был подавлен энергией матери и сопротивляться ее намерениям уже не собирался, тем более, что книг у него теперь было вполне достаточно и он читал их запоем.

А Алена свою линию вела твердо. Мотьку нужно было сделать если не хозяином какой-нибудь торговли, то по крайней мере управляющим или доверенным. Поэтому она стала разнюхивать в городе, куда определить сына.

И вот не успели распустить школу на каникулы, как Мотька оказался определенным в ученики к одному пройдошливому бакалейщику.

Если бы мать Мотьки знала, что это «учение» означает самую бесстыдную эксплоатацию малыша, который кроме искусства сворачивания бумаги в фунтики, и сведений о цене изюма да соли, ничего другого не мог узнать, а за это должен был, по проекту бакалейщика, три года таскать в лавку из оптовых магазинов покупки, дежурить от шести часов утра до одиннадцати вечера в лавченке, обслуживать семью своего господина, вытаскивая ночные горшки, то она лучше оставила бы и его, как девочку, в своем красильном заведении. Но Алена с почтительно-суеверным и наивным трепетом думала о том, что для обвешивания, объегоривания и торгашества нужна особая, дающаяся только годами ребяческих мытарств, премудрость.

Что касается Мотьки, то этот последний понял очень быстро, что тут мудрости особой никакой не нужно.

Зато он понял очень скоро, что в том мире, в который он попал, ему нужна мудрость совершенно особого свойства: мудрость змеи, не имеющей никаких средств самозащиты, кроме молниеносной изворотливости.

Как бы то ни было —Мотька очутился в торговом деле.

Из оборвыша, каким он был на Кавалерке, хозяин преобразил его в «коммерсанта». От подбородка до подъема сапог — холщевый фартук. Белобрысая с продувным лицом и жульнически сверкающими глазами, голова. С вывертцем отвешивает покупки, с подходцем оглядывает людей. Мотька, к счастью своему, прекрасно, однако, понимал, что это именно только вывертцы и подходцы, а не настоящие человеческие манеры.

Когда покупателей нет — спереди кричит хозяин: «Мотька сюда», сзади — шлет хозяйка: «Мотька, туда». Встает Мотька в пять часов, ложится после того, как лавка закроется — в двенадцать. Но так как хозяин, кроме лавки живет большими коммерческими делами и часто отсутствует, то Мотька по его запискам и товар покупает сам, и продает его и таскает для десятипудовой бакалейщицы из водопроводной будки воду.

Все бы однако ничего, но вздумал раз хозяин, рыжий, мужиковатый ярославец, открыть при бакалейной лавке мясную торговлю. Еще больше хлопот у Мотьки стало после этого.

Стал торговать мясом и купил однажды где-то дешево баранину его хозяин. Привез бакалейщик целый воз этой скотины, соответственно отделанной на бойне и начали таскать баранов в лавку.

Один, два, три — целый воз битой облупленой скотины. Посмотрел Мотька на туши и еле смех сдержал: это были не бараны, а настоящие крокодилы с ободранной шкурой и запекшейся кровью. Но Мотькино дело маленькое: смотри на хозяина, да делай, что тот прикажет.

А хозяин разложил баранов на стойке, под стойкою, в погребе, и для соблазна кухарок всего города распял, как двух разбойников на крестах, на каждой створке наружных дверей лавки по одной здоровенной туше. Там они должны были красоваться до закрытия торговли. Затем, предоставив Мотьке продавать баранину желающим, он удалился по своим делам.

Наступил вечер. Хозяин возвратился домой. К нему в гости пришла теща. Вся семья, состоявшая еще из жены лавочника, сына и начавшей ходить дочки, расположилась в комнате, следовавшей непосредственно за лавкой, пить чай, а Мотька, зажегши две «Молнии», стал, по обыкновению, у дверей. За семнадцати-часовой рабочий день он так основательно уставал, что хотя он и считал по простоте такую свою каторжную работу совершенно естественной, все же к девяти—десяти часам вечера почти на ходу спал. Немудрено, что и на этот раз, лишь только он, став у двери, прислонился к косяку, как его голова немедленно начала сама собой клониться на грудь.

Один раз он ее поднял и оглянулся на дверь задней комнаты, где раздавался неясный говор пивших чай, другой раз попробовал прибодриться — ничего не выходило: голову нельзя было удержать в естественном положении, несмотря на самые героические усилия. Во рту у него было слалко, а голова безнадежно валилась.

Вдруг снаружи ему послышался сквозь сон шорох. Мотька встрепенулся. Секунду он подумал было, что это ему со сна что-нибудь померещилось, но вдруг он вспомнил о висевших снаружи баранах. Он моментально очнулся, впился глазами в стекло, ища туши, и тут же, как пойманный преступник, затрепетал: одного крокодила на наружной створке двери не доставало. Мотька выскочил на улицу, но похищенным уже и не пахло.

Мотька вернулся, быстро взглянул на дверь комнаты, в которой находился хозяин и, сам не свой, от страха застыл на том месте, где стоял, не зная, что дальше делать.

В первую минуту мелькнула было мысль позвать хозяина, и сообщить ему о краже. Но он удержался от этого. Затем он подумал, что как бы ни бесился хозяин, все же самое большее, что он может сделать — это прогнать его домой. Бить себя Мотька решил не давать. Потом, сообразив, что от кулачной расправы можно отделаться, просто убежав при попытке хозяина избить его, Мотька стал усиленно думать над тем, как бы вообще вывернуться перед хозяином и избежать всяких последствий происшествия.

И вдруг он почти взвизгнул от удовольствия, обмозговав выход из положения.

Он стремительно раскрыл снова на улицу дверь, отбежал десятка два шагов от лавки и вдруг завопил:

— Василий Михайлович! Василий Михайлович! Караул! Караул!

И увидев выскочившего хозяина, он бросился ему на встречу:

— Барана воры потащили, что вы сидите там? Уже полчаса вам кричу!..

— Где потащили? —вскипел бакалейщик, сразу войдя в азарт собственника и намереваясь гнаться. —Сколько человек?

— Сюда, за этот угол побежали! —мотнул рукой Мотька, поворачиваясь сам бежать и увлекая хозяина. —Двое босяков каких-то. Я побежал, а один из них с камнем за мной. Я вам кричу, а вы в задней комнате.

Ярославец, ни на минуту не заподозрив злостного обмана, жертвой которого стал, и не слушая Мотьки, пересек улицу и очутился на углу, весь клокоча, как на парах.

Мотька торжествующе следил за ним, скрывая смех, чтоб не выдать себя.

Бакалейщик же, взглянув в потемки пустынного переулка, где никого не видно было, разразился бранью:

— О, чорт! Шарлатаны, арестанты, ночлежные раклы^2), пудом мяса соблазнились. Все ты, растяпа! —решил он все-таки на Мотьке сорвать зло.

— Да что же я! Я не кричал разве вам? А погнался за ними, так один за мной, да каменюкою в меня.

— Каменю-юкою! Бежал бы и бежал за ними, пока не натолкнулся бы на городового. Каменюкою! Иди, лавку закрывай.

Мотьке только этого и нужно было. Он был рад своей проделке не меньше, чем радовался тогда, когда ему пришло в голову итти собирать железные отбросы, чтобы сколотить деньги на учебники. Этот случай заставил его сделать вывод, что не такие уж мудрецы взрослые деловые люди.

Никаких других следов в голове Мотьки, кроме этого критического отношения к взрослым, ставшего более или менее прочным, от этого события не осталось. Он продолжал еще месяца полтора после этого свою «учебу» в бакалейной лавке, но с каждым днем убеждался все больше и больше, что проку от учения бакалейной мудрости извлечет весьма мало. Находясь все будни безвыходно в лавке, Мотька чувствовал, что рискует кроме того растерять всех своих товарищей. Поэтому Мотька, сперва всерьез отнесшийся к своему поступлению на службу, очень скоро охладел к ней.

Однажды, в праздничный день, хозяин с хозяйкой, уйдя куда-то в гости и оставив дома гимназиста сына и пятилетнюю девочку, не пустили, по обыкновению, Мотьку домой, оставив его, на всякий случай, при детях. Мотька рассвирепел, надулся на ребятишек, вышедших играть на улицу и расположился возле ворот читать книжку Майн-Рида.

Вдруг ему показалось, что он слышит голос Сеньки Айзмана, затем раздались крики бакалейщикова гимназиста-задиры.

— Жиденок! Жиденок! Пархач! Морду разобью!

Мотька мгновенно вскочил и выглянул за ворота. Он действительно увидел у лавки своего приятеля, которого гимназист держал уже за руку, размахивая другой для нанесения удара. Мотька не долго колебался. С одной стороны бакалейщиков лоботряс, а с другой Сенька, сын славного еврея Айзмана и друг их общей приятельницы — этого было достаточно, чтоб сделать выбор. Он ринулся к сцепившимся мальчикам.

— Брось, кобель, Бориска!

Но гимназист, увлеченный ненавистью и физическим превосходством над противником, продолжал теребить Сеньку, намереваясь ударить его по спине.

Мотька вышел из себя. Подскочив к дравшимся, он схватил за загривок гимназиста и, двинув его под ногу, свалил на землю.

— Садись, Сенька! —указал он на сваленного. Он не любил гимназиста, хвастуна и буяна, неоднократно дразнившего и его, а затем обычно бегавшего с жалобами к родителям. Теперь пришло время посчитаться за все обиды.

Сенька бухнулся на ноги гимназисту, а Мотька одной рукой придавил его голову к мостовой, а кулаками другой начал дубасить лежачего противника.

— Пусти! Папе скажу! Он тебя вышвырнет. Караул Убьете меня!

— Не пищи, а то зарежем, —буркнул Мотька. Возьми еще на закуску! И огрев еще раз по уху бакалейщикова наследника, Мотька отпустил его голову.

— Бежим теперь, Сенька!

Ребята дернули.

— Идем ко мне, —сказал Сенька — я за тобой пришел.

— Ну! Играть собралися?

— Нет. Боня зовет всех к себе. Гувернантка куда-то ушла, а она хочет нам комнату и книги показать свои.

— Бежим скорее!

С этих пор о службе в лавке ярославского бакалейщика Мотьке, конечно, нечего было и думать. Вернувшись домой после счастливого визита к приятелям, Мотька, ни о чем не рассказывая, заявил матери, чтобы она ему искала другое занятие и больше ни о чем не стал говорить.

***

Мать отправилась в лавку за кое-какими вещами Мотьки и там узнав подробности бегства неугомонного сына, напала на мальчугана, едва ли не намереваясь отослать его снова торговать бакалеей.

Но Мотька уперся и заставил мать считаться с собою. Он объявил ей: лучше он умрет, а не останетси на побегушках у хозяина и у его детворы и не станет возиться с их пеленками. Лучше он уйдет из дому и сдохнет под забором где-нибудь. Тогда самой матери жалко будет, да будет поздно.

— Ах ты, наказание господне, всплеснула руками Алена Максимовна, когда Мотька изложил ей свою декларацию. Да мать тебя кормила, поила, что бы ты такие ей речи говорил? Для того она тебя учила? И Нюра с матерью работает, чтобы ты паршивым босяком каким-нибудь вышел?

— Лучше босяком быть, чем горшки из-под лавочника выносить. Про босяков самый умный человек не скажет, что они аршинники, как всякий лавочник. А что до работы вашей, — то никто вас не просит работать.

— Ах ты, Махомет! Замолчи и слушай, что мать тебе скажет... Вот отдам тебя хвосты волам крутить к какому-нибудь казаку, тогда ты узнаешь, как быть таким умником.

— Узнаю!

— Нюра! Обратилась мать к дочери, которая с любовной улыбкой слушала эти пререкания и весело разглаживала при свете лампы свеже окрашенные юбки. —Помоги мне сосчитать, сколько надо получить еще денег от Полуяновых за коричневое платье.

Нюрочка, подняв голову, посмотрела на мать и брата. Она хорошо понимала, что и мать любит Мотьку и что

Мотька только фасон держит, а из послушания не выйдет, и поэтому тут же натолкнула братишку на любовное примирение:

— Мотя, сосчитай ты маме, а то у меня утюг остынет.

Мотька с некоторого времени весьма сильно подпал под влияние Нюрочки.

Он тотчас же смирился, подошел к матери и взглянул в глаза мужиковатой Алены Максимовны.

— Я буду слушать вас, только не делайте меня последней прислугой у всяких голодранцев.

— Э, сынок, покорное телятко двух маток сосет!

Мотька вдруг затрясся, быстро задышал и неистово начал выкрикивать, схватив в кулачок передник матери и теребя его. — Не хочу! —Я не теленок. —Не хочу! Я буду кусаться. Я зарежусь. Не хочу!

Он закатился в спазмах припадка и мать перепуганно схватила его за голову. Это был первый припадок у мальчика и Алена растерялась, не зная, что с ним делать.

Нюра бросила утюг и быстро подошла к брату с водой.

— Это он хочет чего-нибудь другого, мама, а не пойти в лавку. Надо оставить его в покое.

— Много ты еще понимаешь в этом.

— Вот увидите, мама; не говорите.

— Ну, ладно уж, будет мать у вас учиться, что делать. Умные...

Алена Максимовна все же решила о лавке больше не говорить и посоветоваться с соседями о дальнейшей судьбе сына. Посоветовали ей отдать Мотьку в экипаж одного прасольского судна, принадлежавшего богачу — казаку Фетисову и плававшему под командой его зятя из Ростова в Азовский залив и порты Черного моря.

Так как ее советниками были солидные хозяйственные казаки, то она решила поступить по их указаниям и направилась однажды утром к атаману судна.

Головков, высокий, с большим кадыком, загорелый казак-прасол кончал завтракать, когда пришла Алена. Он весьма оживился, когда женщина сказала ему о цели своего прихода.

Безродную чужачку, каковой была для высокомерных казаков в станице содержательница прачечной, он сперва не пригласил даже присесть, но услышав, что речь идет об определении на его судно мальчика, тотчас же сообразил, что ее приход пахнет выгодой.

— Вы же закусили уже, Максимовна, чего бы нам не за хлебом-солью говорить с вами?

— Да, я уже, Евдоким Гаврилович!

— А вы пирожечками или красной рыбкой посолонце

вали бы? Да рюмочку не откажитесь выпить?

— Куда мне, вдове, до пирожечков или красной рыбки! Я веревочкой, на которой коптят красную рыбку, насолонцуюсь так, что донская водица покажется лучше выпивки, —униженно ответила Алена.

— Ну, давайте поговорим, пойдемте сюда в зал.

И казак, введя Алену в комнату, где его тесть Фетисов, перелистывая старый псалтырь, искоса взглянул на женщину, предложил сразу Максимовне заключить с ним об отдаче Мотьки для учения на судно контракт на четыре года.

К счастью Максимовна не оказалась настолько безрассудною, чтобы согласиться на это предложение.

Как ни убеждал ее Головков, что долголетний контракт принесет Максимовне только одну пользу, как ни сулил он, что превратит Мотьку за это время чуть ли не в капитана, Максимовна, величая будущего хозяина своего сына Евдокимом Гавриловичем, все же решительно отвела его предложение.

— Пускай он этот месяц или два пробудет у вас без контракта, посмотрите вы, Евдоким Гаврилович, какой из него послух будет вам, посмотрю и я, сумеет ли он угодить вам, а на будущий год, с новой навигации, помолимся богу, запьем магарыч, и сдадим вам его по контракту. А так ведь темный я человек, Евдоким Гаврилович, —напиши контракт, поставь три крестика на бумаге, а потом твое же дитя и проклянет тебя за добро, что ему делаешь! Не могу, Евдоким Гаврилович!

Как ни раздосадован был казак такой несговорчивостью, но Максимовна о других условиях не хотела и слышать.

Поэтому он перестал уговаривать женщину и грубо заявил наконец:

— Ну, ладно! Я еще попробую, годится Ли мне он на что-нибудь, если вы так канителитесь из-за того, чтобы ему же пользу принесть. Пускай приходит к отправке судна.

Максимовна попрощалась и вышла.

— Злыдня! —Выругался ей вслед раздраженный неудачей казак. И обернувшись к тестю, выразил свое недовольство.

— И скажите же, Апанас Акимович, гниду какую-нибудь сама не знает куда девать, а к казаку отдать на дело боится....

— Забеглые же, Гаврилович! Рази это народ? —Изрек матерый казацкий тысячник — старовер.

— Хамы!

— Ну с рейса все одно не уйдет пацан! — решил Головков.

И вот, ждавшего решения своей участи Мотьку, мечтавшего стать со временем если не ученой знаменитостью, то завоевателем полумира, мать послала к прасолу.

Мотька, успевший уже увлечься описаниями морских приключений Фенимора Купера, обрадовался узнав, что станет моряком.

Ученье его теперь началось с того, что он вместе с Головковым и двумя работниками Фетисова поехал с Гниловской станицы по течению Дона на баркасе в город к пристани, где находилось судно. Атаман и работники повезли с собой туда провизию, посуду и мелкие предметы полурыбацкого, полукорабельного инвентаря.

Уже здесь, в баркасе, Мотька заметил, что и его хозяин, которого он знал в качестве отслужившего военную службу и славившегося пьянством чванного ералашника и оба работника, также казаки, большие жиганы и сквернословы. Когда же они подъехали к судну и он взобрался на него, то первое, что он услышал здесь, было такое извержение никогда не слыханных им циничнейших словяг и замечаний, которыми матросы обменивались по поводу проходивших мимо женщин, что Мотька даже рот разинул, изумленно глядя, то на находившихся на палубе людей, то на поднявшегося сюда же Головкова, делавшего распоряжения о том, куда сгружать груз с баркаса.

Мотька недолго рассматривал окружающее.

Мать мальчугана, отправляя сына к прасолу, одела его, в виду торжества вступления в круг новых людей, в лучший, имевшийся в его распоряжении школьный костюмчик, она послала предварительно его также в парикмахерскую, дав гривенник, чтобы он постригся и Мотька среди грязных оборванных матросов выглядел настоящим маменькиным сынком.

Команда обратила на него внимание, тотчас же догадавшись, что это вновь принятый мальчик, и окружила Мотьку.

Это что за фертик? — уставился на него казачуга Рыбаконев, в порыжелых штанах в лампасах и изодранной дерюге вместо рубашки.

— Кто ты? - приставал Рыбаконев.

Мотька, видя, что над ним издеваются, нехотя ответил: — Стрелочников сын.

— Со станции?

— Да.

— Под вагонами бегал, а на судно попал; зачем тебя сюда привели?

— Служить.

— Служи-ить! А можно подумать, что куда-нибудь за Жар-Птицей едешь. Ну, посмотрим, какой из тебя служака. Хомка, мигнул казак, а ну, благослови его!

Хомка — двадцатилетний дылда, хихикавший над мальчуганом, метнулся куда-то. Команда расступилась и на Мотьку вдруг хлынули струи мазутного масла, пущенные с квача на мальчика, и потекшие у него и по лицу и по курточке.

Мотька нелепо взмахнул руками, как бы хватая брызги и растерянно опустил их, увидев на них мазут.

— Гы-гы-гы! — прыснули собравшиеся в то время, как Мотька замер, не зная, броситься ли ему бежать куда-нибудь или ринуться в неравный бой с Хомкой.

Увидев валявшийся конец мочалы со старого каната и заметив, что команда только и ждет, пока он станет драться, чтобы еще больше натешиться над ним, он поднял конец и начал им вытирать лицо и стирать с курточки масло.

Команда, произведя руками Хомки дикую операцию, с минуту наблюдала за мальчуганом, а затем, убедившись, что Мотька не лишен некоторой выдержки и упорно молчит, удовлетворилась.

— Добре, хлопец, — отвернулся, наконец, от артели остановившийся здесь чернявый красавец по имени Степан Чайченко, о котором Мотька позже узнал, что он рулевой из настоящих матросов. —Терпи, казак, —атаман будешь. Спервоначалу тебя испытать хотели, а больше зря трогать не будут. Иди до руля, сядь или ляжь, пока не позовет кто-нибудь. А нет, иди помогай стряпать Шушере, туда в трюм.

— Как тебя зовут? —спросил Рыбаконев.

— Мотька!

Красавец Чайченко ошибся, однако, когда предположил, что Мотьку больше не будут обижать.

На судне с Головковым и Мотькой было одиннадцать человек. Кроме рулевого тут было еще двое бесхозяйственных молодых казаков, в число которых входил дикарь Хомка, два неопределенного происхождения бурлака забродчика, бурлачивших ранее на Дону, три сомнительной опытности матроса, целыми днями дувшиеся в карты и напивавшиеся на берегу до потери человеческого образа, и, наконец, судовой эконом Шушера, из николаевских солдат.

Только прасол имел осмысленную цель в работе судна. Перевозя из портов Черного моря в Таганрог и Ростов грузы, перекупая попутно рыбу и торгуя водкой среди прибрежных рыбаков, он собирался скопить денег и открыть торговлю в Гниловской станице.

Рулевой Чайченко был большим мечтателем и это делало его человеком более мягким по сравнению с остальной компанией, хотя и он свирепел, когда напивался. Он отбыл семь лет флотской службы на одном из Черноморских крейсеров. После этого он остался одиноким на свете человеком. Была лишь где-то у него в рыбацкой Синявской станице какая-то зазноба Анця, имя которой никто на судне, однако, не решался произносить, боясь тяжелой руки рулевого.

Остальные члены артели не имели ни стремлений, ни целей. Весь смысл их существования заключался лишь в кандере из пшена, и каше с жиром из рыбьих внутренностей; второе получали они сравнительно редко. Напиться и подебоширить на какой-нибудь пристани было для них высшим удовольствием.

Мотька взят был на судно для услуг этой артели. Эти услуги выражались в мытье котлов из-под кандера, в беготне на пристань за водкой, в перекладывании тяжестей, в прислуживании самому Головкову и, конечно, меньше всего было на судне при этих условиях материала для изучения Мотькой мореходного искусства. Грубых издевательств, брани и подзатыльников было сколько угодно. Не мог Мотька здесь усвоить правильно даже просто названия частей судна и его оснастки, так как все это было тут окрещено по своему. Якорь —кошка, лодка-каюк, палуба — платформа и т. д. Мотька сам в первые же две недели напрактиковался лазить по мачтам, обследовав все их перекладины и ощупав все узлы парусов. Но после того, как эта премудрость им был усвоена в такой мере, что в лазании он мог успешно соперничать с любым цирковым гимнастом, учиться больше оказалось нечему.

Случилось между тем нечто, что дало новый повод для издевательства над Мотькой.

Мотька в числе тех немногих вещей, которые он захватил с собою на судно, взял, карточку Бони, похищенную им в сообщничестве с Сенькой, во время посещения квартиры банкира. С этой карточкой он с тех пор, как всамделешный влюбленный, не расставался и носил ее все время за пазухой.

Однажды, когда команда только что пообедала на палубе за общим низким столом и Мотька начал отставлять скамейки от стола, карточка у него из-за пазухи выскочила.

— Это что же такое за шлюпочка? — стал рассматривать фигурку кружевной девочки преследователь Мотьки Рыбаконев, тыча пальцем в подхваченную карточку. Это же не иначе, как возлюбленная Матвея Федоровича — и он оттолкнул Мотьку, который схватил его за руку, пытаясь

вырвать карточку.

— Гы-гы-гы! Залился Хомка, а барышня-то настоящая... с кандибобиром!

— Настоящая марафета! На, Хомка!

— Отдай! —крикнул истошным голосом Мотька, — отдай! И не зная что делать, он схватил со стола пузатый рыбацкий нож, которым сильная рука могла уложить быка. Он рванулся с ним на Хомку, у которого оказалась карточка.

— Ого! - Схватил его за руку бобыль-кашевар Шушера— горячий жиганенок! —И тихо стиснув руку Мотьки он с сочувствием уставился на мальчика, который вдруг побледнел, забился и начал тихо опускаться на пол.

— Пусти его! —вмешался подошедший рулевой, дернув нервно плечом и двигаясь к Шушере. Не видишь, —мальчик припадочный...

— Припадочный! А чего же он с ножем?

— А он вам, что кутенок что ли, что вы связываетесь с ним, как чорт с младенцем! Чигоман, ты! Отдай карточку. — Спрячь ее, Кобылка! — обратился он к Шушере, да не трогай сам и не давай другим трогать больше мальчика. И без вас атаман всю юшку^3) из него выпьет. Живоглоты! Пускай отходит — обратился он к остальным, уходя от лежавшего.

Очнувшийся Мотька, придя в себя, минуту соображал что произошло, затем у него из глаз хлынули слезы и он с тоской посмотрел вокруг себя. Судно стояло в это время у Таганрога, возвращаясь из Феодосии, куда они уже раз с’ездили, перевезя по уговору с каким-то греком лимоны, виноград, орехи, изюм и тому подобный товар. Мотька имел только самое смутное представление о том, насколько это далеко от его родной Кавалерки и Гниловской станицы. Ему очень бы хотелось теперь бросить свое учение мореходному искусству и очутиться дома. Но как это сделать? — этого он себе не представлял. А между тем терпеть дальше ему становилось не под силу. До возвращения судна в Ростов оставалось еще около месяца.

— Чего нюни распустил, стола не убираешь! — Взвыл на него Головков, проходя к трапу, у которого находилось его логово, —достукался, что по шеям надавали, так делай дело, а не рюмай. Мамино сокровище!

Мотька проводил его немым взглядом забитого существа и, молча оглянув пускавшую судно команду, охватил обеими руками котел, чтобы перетащить его в кладовку у грот-мачты.

С этого времени положение его на судне ухудшилось. Лишь рулевой да Шушера, не выражая прямо своей симпатии Мотьке, блюли его относительную неприкосновенность и не допускали расправы над ним.

В конце октября судно выехало из Ялты. По дороге оно должно было зайти в Керчь и оттуда возвратиться в Таганрог, а затем и в Ростов.

Здесь, как этого и можно было ожидать в это время года, судно было застигнуто бурей.

Судно Головкова представляло из себя недурно оборудованный, но выходивший в это время, на ряду с другими парусниками, из употребления барк. В руках опытного моряка это судно с его снаряжением легко справлялось бы на Черном море со своей задачей. Но Головков был не моряком, а рыбачившим казаком, который после трех-четырех поездок со своим тестем по Черному морю вообразил, что может командовать судном и пустился с ним за наживой.

Две прошлые его поездки сошли случайно благополучно. На судне, непропорционально снаряжению, было мало экипажа. У Головкова не было ни помощника, ни необходимого штата матросов.

Впрочем, не только сам атаман, но боцман Чайченко и те три матроса, которые были на судне, плавая с детства по Черному и Азовскому морям, считали естественным обходиться без карт, без инструментов, определяя общими силами направление судна более наугад, чем наверняка.

Недостаток экипажа давал о себе не раз знать тогда, когда начиналось волнение и для использования ветра или для ослабления его силы нужно было поднять оснастку корабля. Тогда матросам и прислуге корабля приходилось работать каждому за трех человек. И матросы в это время обычно начинали ворчать на порядки казацкого судна.

Но пока корабль не попал в трепку хорошего урагана, производившаяся временами человеческая кутерьма и трата сил забывались и экипаж продолжал оставаться беспечным.

Так продолжалось дело до того дня, в который разразился описываемый нами шторм, запечатлевшийся в голове Мотьки на всю жизнь.

В этот день Головков, порядочно накопив денег со времени выхода судна из Ростова, распорядился выезжать, и судно на всех парусах вышло из Ялты. День прошел благополучно. Вечером же вдруг расхлябалось, море остервенело и гребни воды располоскались не только по волнам, а стали врываться на самое судно.

Головков то выходивший на бак, то делавший что-то в своей каюте, будучи подхвачен всплеском ветра и воды, когда остановился на палубе, вдруг почувствовал вплотную ужас положения судна и тут же растерялся, испуганно следя за тем, что делает команда.

А люди, между тем, также тревожно высыпали наружу, не зная, что делать и то растерянно хватались за ванты, чтобы приниматься за уборку парусов, то бежали к стоявшему у рулевого колеса Степану Чайченко.

По собственной инициативе они начали снимать косые паруса с бушприта и фок-мачты, увидев яростное биение ветра по ним.

Пошел холодный мелкий дождь, продолжавшийся несколько минут. Почему-то остановилось судно на четверть секунды. Потом дернулось и качнулось...

Одного матроса, снимавшего паруса, снесло ветром, другие, не слыша атаманских распоряжений, которые единственно могли бы организовать в одну сторону их усилия и, не зная, что делать, то бросали работу, растерянно ожидая помощи, то опять начинали взбираться на мачты, и тут же снова спускались с них.

Головков, увидев, что корабль захлестнется и пойдет ко дну, в охватившем его страхе, скомандовал было спустить якоря и несколько человек, ворочая в темноте смерзшиеся канаты, исполнили его распоряжение. Но море глотнуло двадцатипудовые крючья как игрушки и судно продолжало нестись.

Степан Чайченко, который до сих пор стоял у руля, бросил его и пристроившись возле кладовки в отчаянии начал снимать с себя теплую куртку, которую было одел когда сделалось холодно, он, очевидно, решил. бросаться в воду. Матросы окружили его, не решаясь делать тоже самое.

Между тем, с каждым порывом урагана расшатывало рангоут, ломало реи и рвало паруса с удерживавшими их веревками.

— Руби мачты! Вдруг попробовал еще раз распорядиться Головков, думая, что это также легко сделать, как и сказать.

Но на судне находился только один топор, за который схватился было Шушера, попробовав стукнуть им раз-другой по базель-мачте. Немедленно он оставил это, успев перерубить лишь ванты, так как врывавшиеся через борт волны, легко могли унести его вместе с топором. Он в отчаянии взглянул на остальных своих товарищей.

Головков, у которого выступил холодный пот на лбу, приблизился к команде и, увидев, что рулевой уже без сапог, без фуражки и куртки, а остальные одевают спасательные пояса, в ужасе схватил Чайченко: за руку.

— Братцы! Зачем же вы меня оставляете одного? Ратуйте! Ратуйте! Да ведь вы же не разбойники, а работники мои, на одной улице живем почти все вместе...

Чайченко вырвал руку у Головкова и злобно крикнул:

— Иди к чортову батьке, алтынная жила чортова! Атаман называется. Кабанище несчастный! — Он хотел было ринуться в воду и вдруг увидел, что на палубе засветился фонарь, который не переставал гореть. Что это за чудо? В то же время ему показалось, что ветер стал слабеть. Он оглянул ждавшую неизбежного конца команду и посмотрел на судно. Тут же он решил попытаться спасти себя и товарищей.

— Шушера! Бросай твой калач и живо беги к рулю, правь в бок по ветру. Лезьте другие на мачты, снимай все до одного паруса! Ветер меняется. Рыбаконев и Хомка, помогайте матросам!

Сам Чайченко еще раз осмотрелся, взглянув и в темноту носа корабля и взад, как будто нюхая воздух и пытаясь чутьем угадать удасться ли спастись экипажу.

Между тем матросы исполняли команду; судно, освободившееся от главных парусов, перестало бросать ветром.

Но болтался еще грот-марсель, сорванный со своего основания, запутавшийся нижнею своей частью в оснастке фок-мачты, и надувались еще по бизань-мачте все три верхние паруса.

— Нельзя снять, Петро Арсеньевич, этих пеленок, — об'яснил боцману матрос, — сносит ветер и не за что удержаться, все в гололедице.

— Эх, и матросы! Не матросы, а червоточина одна, — рассердился Чайченко, направляясь к фок-мачте. Нужно марсель убрать, потому что в нем, и есть наша погибель.

Действительно, порывы ветра, кружась над судном и налетая на свободно-болтавшееся полотнище предательского паруса, несли и колебали судно, увеличивая его крен то в одну, то в другую сторону.

Чайченко, подойдя к фок-мачте, попробовал подняться по ней, но тотчас же увидел, что это действительно немыслимо; мачта вся обледенела.

Чайченко схватился обеими руками за единственный, уцелевший от топора и ветра вант и попробовал по нем подняться кверху. Но он почувствовал, как только напрягся, что вант вверху тронут и не выдержит его тяжести.

К фок-мачте собрался весь экипаж; подошел и беспомощно обмякший Головков.

— Веревка растрепалась, — подтвердил один из матросов, гоже берясь за вант, ее заело, я еще утром видел.

— Нужно, чтобы полез полегче кто-нибудь, — сказал Чайченко. Иначе перекинемся с судном.

Все оглянулись, соображая, кто из них легче.

— Мотька пускай лезет! — вдруг вспомнил Головков.

— Да, Мотька... Где он? Ищите его, сюда, живей!

— Он на юте!

И несколько человек бросилось искать Мотьку.

Мотька, между тем, вцепившись в какое-то кольцо в полу палубы, пролежал почти без движения все время.

Он чувствовал, что корабль гибнет, знал, что сам он теперь никому не нужен и с тоскою думал о Кавалерке, о матери, Нюре и Гниловском убежище семьи. Но он меньше чем кто-либо другой понимал, как может быть спасен корабль.

И поэтому он, трепеща, ждал с одинаковой готовностью смерти или избавления.

Раза два за это время его заливало волнами и едва не уносило в море. Один раз прямо возле него бухнулась с парусом рея, тут же откатившаяся куда-то. Его куртка кое-где обмерзла. Понемногу мальчик коченел.

Но незадолго перед тем, как его хватились, он увидел, что на судне не светится ни один фонарь. Ему пришло в голову, что если судно спасется, то ему придется отвечать за то, что он не смотрел за фонарями, что лежало на его обязанности. И тогда, употребляя героические усилия, чтобы не очутиться за бортом и не разбиться на палубе, он добрался до кладовки, зажег запасной фонарь и кое-как повесил его на носовой части корабля.

Затем он снова приблизился к тому же кольцу, которое спасало его, и опять начал коченеть возле него.

Тут его и нашла команда; двое матросов подняли его на ноги.

— Жив? —окликнул один из них.

— Жив.

— Веди его.

— Пойдем с нами!

Только это и услышал Мотька. Он весь с'ежился от страха, но повиновался. В полминуты его доставили к фок-мачте. Немедленно Мотька оказался окруженным командой.

— Видишь, этот парус болтается вверху? Указал ему Головков в потемки наверх.

— Вижу.

— Лезь, сруби его! Живо!

Мотька посмотрел на хозяина, побледнел и отступил.

— На смерть посылаете? — Понял он, оглядывая матросов и ища защиты у них.

Те испытующе-испуганно смотрели на него, сами не веря тому, что бы кто-нибудь мог решится сделать то, что они предлагали.

Чайченко положил руку Мотьке на плечо.

— Вот что, Матвей: иначе судно перекинется и все утонем. Умирать все одно всем.

Этого было достаточно. Мотька достал из-за пазухи рыбацкий нож, с которым после своего обморока больше не расставался, и, обняв ногами мачту, схватился за вант.

— Не трещит веревка? —спросил Чайченко.

— Не-ет.

— Смотри, она порванная. Взрослого не выдержит, может лопнуть.

Мотька, напрягая мышцы всего тела, старался подняться вверх. Сперва он держал нож в зубах. Потом, убедившись, что на обледенелом дереве и веревке ему опоры мало, он пустил вход и нож, сцарапывая им перед собою лед с веревки. Самым трудным был под‘ем на мачте. Раза два он подавался на поларшина, на четверть назад, но затем, кусая губы и нечеловечески крепясь, он все же выкарабкивался опять и опять подавался вперед, останавливаясь на пару секунд, чтобы перевести дух. Когда он делал последнее усилие, чтобы добраться до стеньги, но вдруг почувствовал, как раскручивавшаяся вверху веревка подается вниз. Он изо всей силы потянулся вверх по ней и, прежде чем она лопнула, схватился за стеньгу. Тут были стеньванты. Они почти все уцелели. Значительно легче, поэтому, было подняться по форстеньге. Наконец, Он очутился на фор-брам-рее. Это уже было высоко над палубой судна и здесь Мотька был у цели.

Ухватившись за фор-брам-стеньгу, он взглянул вниз по тому направлению, откуда поднялся. Прилипнув к мачте, он чувствовал, как ветер влечет его вместе с этой мачтой вниз к бушующей бездне моря. Внизу он увидел фонарь, который недавно зажигал, удалявшийся от него по мере того, как мачту относило в сторону.

Момент и затем дунувший с новой силой ветер понес опять и парус и мачту и Мотьку на ней в другую сторону, как бы выбирая, в какую сторону удобнее перевернуть корабль.

Мотька отрезал от одного ванта конец веревки, сделал одну петлю на рею, а другую завязал вокруг пояса. Затем опустил руки на рею. К счастью перта под реей уцелела. Мотька схватил ее и несколько раз дернул веревку, сбивая с нее лед о рею. Затем, не доверяя ступням ног, сел на нее и рассек ножом сперва один, а потом другой конец веревки, на которой держался марсель. Тут же его рвануло ветром и, трепнув несколько раз о грот-мачту, унесло. Корабль сразу стало качать легче. Работа Мотьки была выполнена. Он вскарабкался снова на рею, освободился от петли и спустился к мачте. На секунду он остановился здесь, не решаясь спускаться вниз, где его ждали новые издевательства от тех, кому он спас жизнь, и бесконечная обида комом рыданий подступила ему к горлу.

— Мо-отька! Мо-о-тька! —вдруг услышал он с низу далекие голоса людей, которые, увидев, что его подвиг совершон, забеспокоились о его судьбе.

Мотька не выдержал.

Так несправедливо относились к нему, что все сделанное им потрясло его. Он безвольно скользнул по мачте и, пошатнувшись возле нее, упал. Он был без чувств.

— Мотька! —воскликнул Чайченко, схватывая его за плечо. —Морячок!

Мотька не отзывался.

— Ах, звери! —взвыл Шушера, — такого артельного коренняка мы травили все время.

— Он фонарь зажег, когда шквал пер нас, куда хотел, — сказал один из матросов.

Команда инстинктом, несмотря на всю свою грубость, поняла поведение мальчика и искренне хлопотала вокруг Мотьки.

— Принесите водки немного, возьмите у Головкова, — распоряжался Чайченко, —несите его в кубрик, мы его туда отнесем, положим.

Один из матросов побежал в каюту Головкова, который ушел, как только убедился в том, что судно скорей спасется под командой Чайченко, чем под его управлением. Через минуту матрос возвратился и команда начала возвращать мальчика к жизни.

Мотька очнулся на матросской постели Чайченко. Возле него столпилась половина команды, ухаживавшая за ним. Один матрос предлагал ему водки. Другой одевал его в большущую, должно-быть пожертвовал собственную, чистую, сухую рубашку.

Бывший солдат Шушера хлопотал больше всех и таинственно подзадоривал Мотьку:

— Знаешь, что у тебя под подушкой, хохлик? Посмотри! Посмотри!

Мотька, наконец, протянул руку и, сам себе не веря, быстро поднял к глазам предмет, который нащупал там — это была карточка Бони, которую у него отняла команда.

Мотька мигнул несколько раз веками, взглянул благодарно на кашевара, на глазах у него выступили слезы. Он всхлипнул, но удержал рыдания. Затем отвернулся и зарылся с головой в брезент.

Корабль спасся, буря скоро прекратилась. В Керчи Головкову пришлось затратить часть своих доходов на покупку якорей и на восстановление пострадавшей оснастки. Спустя пару недель судно пришло в Ростов.

Как ни любовно себя теперь вела артель по отношению к Мотьке, он решил все-таки на судне больше не оставаться, тем более, что и матросы с него разбегались, а оставались только казаки.

Морская карьера Мотьки на этом была закончена.

V. МЕХАНИКА ЖИЗНИ.

Мотьке недолго пришлось настраивать мать против казака прасола, после того как он возвратился со своей котомочкой домой. Стоило ему показать свою залитую мазутом куртку и рассказать, как атаман посылал его взбираться на верхушку мачты во время бури, чтобы заботливая Максимовна заахала и больше не помышляла о том, чтобы снова отправить сына на судно.

Приходилось придумывать для сына что-нибудь другое и пока его не тревожить.

Мотька в один из ближайших же дней решил проведать своих друзей.

Он зашел к Сабиненку и от него узнал новости.

Сенька Айзман кончает ремесленное училище и намеревается поступить в железнодорожные мастерские, где работает старший брат Сабинина, Илья. Из их компании в мастерские поступил Петька-музыкант. Он сильно вырос, но почему-то ударился в богомольство, стал постоянным гостем попа, у которого берет для чтения книги, не хочет больше знаться с кавалерцами и собирается в монастырь. Так как из заработка, получаемого в мастерских, он домой отдает только половину, то денег на дорогу возьмет из получки и тогда поедет.

— А ты что думаешь делать? — спросил приятеля Матвей.

— Поступлю тоже в мастерские, — ответил Анатолий. —Там день проработаешь, а вечер, что хочешь, то и делай. С Кавалерки, все одно, в мастерских соберемся все. А там, если сговоримся, заработаем денег, то и путешествовать куда-нибудь направимся. Поедем в Америку или еще куда-нибудь.

— Буду проситься и я у матери, чтобы отдала в мастерские, —решил Матвей.

— Принимают только шестнадцати лет, — сказал Анатолий недовольно.

У Мотьки сжалось сердце. Ему не хватало до шестнадцати еще несколько месяцев. Сенька Айзман и Петька-музыкант были немного старше его и Анатолия,

Он простился с Анатолием, и товарищи дали при этом друг другу обет в том, что в мастерских все-таки они будут работать вместе. Матвей пошел в город к Семену.

Семья Айзмана радостно окружила Матвея, когда он пришел; обрадовался не только Сенька, но и Клара и Ривочка. Потянули его в комнату. Старики Айзманы тоже приветливо встретили неудавшегося моряка. Матвей рассказал, как он путешествовал в команде Головкова по морю.

С широко раскрытыми глазами смотрели девочки на Мотьку, когда он описывал иМ, как колебалась мачта то в одну, то в другую сторону, когда он обрезал на ее верхушке веревки паруса. Сказкой увлекательной казались эти фантастические картины бури на открытом море и спасения судна, но Матвей и сам не подозревал своего героизма.

А Сеньке странствование друга показалось до того необыкновенным, что он, кажется, все бы отдал, чтобы и самому попасть на судно Головкова в какую-нибудь бурю.

Но отцу Сеньки Айзмана было не до фантазий сына. Он узнал, что администрация мастерских очень дорожит учениками из ремесленного училища, ставя их на отборную работу, и решил через знакомого монтера определить в мастерские Сеньку. Он уже хлопотал о паспорте для Сеньки, и через несколько недель судьба мальчугана должна была решиться. Поэтому Клара, Ривочка и Зося уже теперь относились к Сеньке с некоторым почтением, как к взрослому. О том же, что Матвей поднялся сразу в их глазах на недосягаемую высоту после своих приключений, и говорить нечего.

Сами девочки еще только учились, при чем Зося была даже приготовишкой.

— А где теперь Боня? — спросил Матвей, наконец.

— О, Боня! —воскликнула сразу сочувственно вся группа приятелей Матвея. И девочки, из которых одна поправляла косичку, другая завязывала ей поясок, а третья демонстрировала перед мальчиками школьный подарок, сразу обернулись к Матвею.

— Отец Бони очень, очень сильно разорился. Его имущество хотели описать, и он уехал куда-то. Одни говорят— за границу, другие — что в Сибирь, на золотые прииски, Бедная Бонечка, только что начала учиться, а ее взяли и увезли!

Сенька, который не интересовался судьбой банкирской семьи, но знал, что Матвей лелеял тайную мысль увидеть хоть издали свою знакомую, решил немного смягчить неожиданность сообщения и сказал товарищу:

— Бродский этот дом не продал совсем, а только передал кому-то. Ты не беспокойся, что не увидишь Боню. Он поехал за границу к какой-то компании, а оттуда едет в Сибирь разрабатывать золотые прииски, чтобы опять разбогатеть. Потом вернется, и здесь будет жить.

Мотька ничего не сказал в ответ и, пригласив к себе в Гниловскую станицу приятелей, собрался уходить.

После этих визитов Мотька стал скучать. Мать и сестренка работали, его приятели тоже были заняты каждый своей работой, а у него не было никакого занятия.

Вот почему он почти обрадовался, когда, со специальной целью взять Мотьку на место, к Максимовне пожаловал гость. Это был хотя и житель станицы, но горожанин по всему образу жизни, приказчик Андрей Лондырев, носивший. выразительное прозвище — «Баронет». Он стал хорошо известен в станице с того времени, как женился на дочери богатого казака Селиванова, взяв за ней в приданое дом, где и поселился, приходя из города несколько раз в неделю домой на ночлег.

Он был молодым красавцем мужчиной. Он носил всегда крахмальную рубаху с галстуком, ходил с зонтом, имел галоши, часы, менял, в зависимости от сезона, шляпы, и к нему в станице относились как к независимому барину.

Нюра, весело открывшая дверь, когда вошел Лондырев, увидев городского господина, растерялась и поспешила позвать мать из комнаты. Затем, начав готовить завтрак, она стала наблюдать за посетителем, так рано явившимся, когда они только приступали к своему трудовому дню. Почуяв в госте что-то имеющее отношение к нему, вышел и Мотька, читавший уже, несмотря на ранний час, книжку. Максимовна предложила Лондыреву стул, но тот отказался. Он прямо приступил к изложению цели своего посещения. Он сказал, что он служит в обувном магазине. В этом магазине нужен мальчик. Мотька как раз для этого подошел бы, поскольку он о нем слышал. Служить ему будет хорошо. Дела почти никакого, —только смахнуть пыль, принести обед, да сбегать за кипятком. Покупатели и хозяин магазина — народ все самый приличный. Мотька сразу же, в первый год службы получит пятьдесят рублей жалованья, а на второй год хозяин положит ему жалованье месячное, по пятнадцать рублей. Сейчас же можно отправляться в магазин, если мать Мотьки хочет и сам мальчик согласен попасть на службу.

Максимовна грустно посмотрела на Мотьку сыночка, сдержала готовые выступить от жалости за постигающие его неудачи слезы, но случай мог оказаться счастливым и она не колебалась. Мотнув головой, она велела Мотьке одеться в праздничный костюмчик, уже приготовленный ею на смену тому, который был испорчен мазутом.

Мотька, беспокойно взглядывавший то на щеголеватого приказчика, то на мать, подобрался, покорно подчиняясь матери, шмыгнул в комнату и, выйдя оттуда в костюмчике и теплой куртке, пошел за приказчиком.

Мать на прощанье кивнула сыну головой, выскочившая Нюра поцеловала брата, и Мотька, взглянув на грубую

Максимовну и любимую сестренку, зашагал и больше не оборачивался.

Три версты ему с приказчиком нужно было пройти до города, при чем, когда они проходили вдоль берега реки, приказчик, на всякий случай, указал Мотьке свой дом; он был на версту ближе к городу, чем квартира матери Мотьки. Затем они вышли на наиболее богатую торговую улицу города. Здесь приказчик ввел Мотьку в обувный магазин, где уже находился хозяин — худощавый еврей с рыжеватой бородкой, Абрам Самойлович.

Приказчик, поздоровавшись с хозяином, указал на Мотьку.

— Это — мальчик очень честной вдовы из нашей станицы. Если хотите, можно его принять, а, если сомневаетесь, пусть на несколько дней останется, пока найдем другого.

— Документы у него есть? — спросил еврей приказчика.

— Документы он принесет.

— Как тебя зовут? — обратился он к Мотьке.

— Мотька...

— Грамотен?

— Грамотен.

— Где-нибудь уже служил?

— В бакалейной лавке, на судне, - в городе еще нет.

— Воровать учил тебя кто-нибудь?

Мотька, не отдавая себе отчета в причине своей вспышки, рассердился, покраснел и на мгновение глянул исподлобья на незнакомого человека.

— Я у торговцев еще не учился!

Он, однако, рассмотрел, что морщинистое, несмотря на моложавость, лицо его будущего хозяина печально, а глаза пронизывают его насквозь и глядят ему внутрь, ощупывая его, и как бы отделяя в нем добро от зла.

Искра неясной симпатии к еврею мелькнула у него и он добавил:

— Меня приказчик вел-вел пять верст сюда, а теперь вы спрашиваете. Как-будто он не мог раньше там спросить об этом у кого-нибудь?

Еврей торговец почувствовал протест и сказал.

— Ну, не сердись, посмотрим, что будет! Андрей, —он указал на приказчика, —скажет тебе, что делать.

— Возьми чайник, пойдем со мной! — распорядился тот, — я поведу тебя в кухмистерскую, будешь там всегда брать кипяток.

Мотька последовал за ним с эмалированным чайником в заднюю комнатушку магазина, а затем на улицу.

С этого времени для него началась эпоха наблюдений над неведомой ему до того жизнью коренных горожан.

Не в пример бакалейной мелочной окраинной лавке Ковалева, обувный магазин Закса, как и другие магазины на Московской улице, открывался не по произволу, едва ли не с восходом солнца, а в девять часов утра летом и в десять зимой. В девять часов, а зимой в семь часов вечера, магазин закрывался. Мотька, если бы захотел, мог на ночь уходить домой и использовывать досуг, как он хочет, но ему отведена была прикухонная комнатка в доме многочисленной семьи Закса, и Мотька до весны жил в ней, посещая мать, обычно, только по воскресеньям, когда магазины торговали до двух часов дня, или в годовые праздники, когда торговля не производилась совсем.

Вся та часть Московской улицы, на которой обосновался теперь Мотька, была занята магазинами разных торговцев, представлявших как местные фирмы, так и отделения столичных предприятий.

Рядом с магазином Закса, по Одну сторону помещалась торговля фуражками и шляпами Померанца; затем шел мануфактурный магазин Елицера, дальше галантерейный— Гроссмана, еще дальше посудная торговля Ильина, отделение чайной фирмы Василия Перлова и С-вей, по другую сторону были — депо одежды Я. Хосудовского и С. Геронимуса, русский обувной магазин Дамочкина, книжный магазин московской фирмы «Сытин и K-о», магазин дамских нарядов и т. д. и т. д.... По другую сторону улицы, напротив магазина Закса, помещалось богатое одежно-мануфактурно - галантерейное и обувно-шапочное отделение Переделенкова, в котором, до поступления к Заксу, служил Лондырев, рядом с ним помещалась ювелирная мастерская Середницкого, «галантерея» Квассмана, отделение магазина Зингера...

В свободные часы в те дни, когда торговля шла слабо, а это бывало обычно после праздников, хозяева магазинов и приказчики наведывались друг к другу, не зная, очевидно, как убить время и сплетничали. В более занятое время они дежурили неотступно у стоек. Младший служебный персонал магазинов, мальчики и подручные, утром и после обеда околачивались в кухмистерской, куда почти все прибегали за кипятком. Тут Мотька узнавал подноготную деловую и семейную городских торговцев и богачей, и делал о них свои первые заключения и выводы.

Вскоре после того, как Мотька поступил в магазин, он стал свидетелем того, насколько ненавистничество со стороны русского торгового населения к евреям держит последних в страхе за свою судьбу.

В кухмистерской Мотька услышал обвинение против евреев в том, что они сожгли, рядом с синагогой, сиротский дом православной общины. Мальчишки со слов взрослых передавали, что соседство этого дома мешало евреям в синагоге «шабаши устраивать».

Мотька иногда с Сенькой, а теперь с мальчишкой, племянником Закса, шнырявший по вечерам по синагоге, охотясь за свечными огарками, мог только недоумевать, какие шабаши могли устраивать в синагогах богомольные евреи, когда, как ему было известно, в синагогу кто угодно мог прийти в любое время.

Между тем, мальчишки говорили шопотом не только о шабашах, но и о том, что с евреями будет расплата за сиротский дом.

Тут же мальчишки вспоминали картину еврейского погрома, происшедшего в городе несколько лет тому назад.

Они смаковали подробности этого погрома, сопровождавшегося убийствами, и продолжавшегося два дня. Они считали, что погром — самое справедливое, чем можно угостить, «жидовских пархачей».

Слушая эти рассказы и представляя себе возможность нападения на семью гостеприимного и доброго Айзмана, Мотька трепетал и спрашивал себя, неужели он, Мотька, незаметно для себя, продался «жидам» и перешел на их сторону, ибо погромные разговоры вызывали у него инстинктивно готовность защищать от громил семью Айзмана. И неужели, в самом деле, русские начнут вдруг без разбора бить евреев?

Вечер того же дня показал Мотьке, что погромные слухи распространялись не зря.

Мотька к этому времени прослужил у Закса только около двух месяцев и еще почти не получил представления о том, какие пружины двигают интересами населения Московской торговой улицы.

Вечером в тот день, когда Мотька услышал о том, что «жиды» сожгли сиротский дом, приказчик поручил ему купить для себя какое-то лекарство. Мотька купил, но затем его еще послал хозяин на телеграф и он забыл возвратить покупку приказчику. Когда закрылся магазин, он по обыкновению направился в дом Закса и только тут заметил, что лекарство осталось у него в кармане. Но было уже поздно, чтобы передать его «Баронету».

В кухне старая еврейка, мать Закса, готовила вместе с прислугой ужин.

Мотька не любил старуху, которая ругалась постоянно с прислугою за смешивание трефных и кошерных кухонных вещей. Ведьма! И она верховодит всем домом! Сейчас, тоже, проведя по Мотьке взглядом, чтобы посмотреть, кто вошел, она метнула в сторону какое-то кухонное орудие, дернула себя за передник и взвизгнула: —Трефной полонник! Трефная ложка! Повылазили у тебя глаза, что ты даешь это?

Прислуга, покачав в отчаянии головой, нагнулась к шкафу.

«Сама ты трефная, яга чортова», подумал Мотька. Если бы во время погрома убили только эту еврейку, Мотька был бы весьма доволен.

В кухне были две отгороженные комнатушки; он спешил забиться в одну из них, чтобы там зажечь огарок свечи и взяться за «Всадника без головы».

Буська, племянник Закса, ворвался в кухню.

— Мотька, пойдем иллюминацию посмотрим, в саду. Хорошо там. Ракеты пускают.

— А почему иллюминация?

— Именины Переделенков устраивает, пойдем!

— Нет, давай лучше читать.

Буська пристал было как смола, но Мотька решил не поддаваться. Только что он отделался от него, как дверь кухни открылась и влетела барышня, одна из сестер Закса,

— Матвей здесь?

— Здесь.

— Матвей, проводи Флору к Хосудовским.

— Тьфу, черти!

Однако, отказаться нельзя было и «Всадник без головы» очутился под подушкой.

Матвей оделся, чтобы провожать младшую дочь Закса к подругам.

Когда он затем шел обратно, спеша домой, на одном перекрестке перед ним мелькнули фигуры «Баронета» Лондырева и Дамочкина, служившего у Закса перед тем, как на его место поступил Лондырев, а теперь открывшего свой магазин и мастерскую, в которой несколько мастеров изготовляли обувь, подделывая ее для магазина Дамочкина под «варшавскую».

Матвей схватился за оставшееся в кармане лекарство для приказчика и ринулся за ними в догонку.

Приказчик и Дамочкин повернули к парадному бань, которые содержал местный адвокат-делец Сапрыкин.

Мотька на минуту задержался, удивляясь, что могло приказчику и Дамочкину понадобиться здесь в такой день, когда бани были закрыты, но затем он решил все-таки лекарство отдать, чтобы избежать головомойки за забывчивость.

Он вошел в под’езд.

Кто-то из служителей, пробегая по коридору, уставился на него.

— Что надо?

— Мне надо приказчику лекарство отдать, он сейчас сюда вошел.

— Там! — указал номерной на комнату за колонной.

Мотька, завернув за эту колонну, очутился сзади чучела медведя. В комнате он увидел десятка полтора народу. Она была превращена во что-то в роде кабака. Здесь играли в карты, — очевидно, пили, потому что на столах красовались батареи бутылок, а сидевшие за столами возбужденно жестикулировали; какой-то рыжий санитар с жетоном красного креста держал речь.

Сапрыкина среди них не было, Матвей знал адвокатскую тушу.

Чахоточный Дамочкин и галантерейно выхоленный «Баронет» в этой компании были, повидимому, своими людьми, потому что с ними сейчас же начали на перебой здороваться, как только они вошли.

Дав им поздороваться, азартно ораторствовавший санитар изрыгнул фразу:

— А если мы пожар им простим, то завтра они нам сделают еще что-нибудь. У нас под боком детей наших резать будут, как поросят. У них и шабаш, и кагал, и пасха с кровью русских младенцев... А мы как будто в своем же отечестве, попали под их кабалу! Что мы без них не обойдемся что-ли?

И санитар, обведя глазами присутствующих, отпил из стакана, чтобы засесть потом за стол с картами.

— Нужно, чтоб полиция на нашей стороне была, —заметил кто-то. —Иначе нас разгромят.

— А в полиции не православные люди, что ли? Полиция сама рада будет, что жидов потреплют.

— Жиды ее всю купили...

— Кто это говорит, что жиды ее купили? — Санитар уставился глазами на говорившего. — Ты много знаешь.

И когда все подняли головы, ожидая спора, санитар отчеканил: — Сапрыкин говорит, что если только у нас

Что-нибудь выйдет, то половину полиции и В городе Завтра не найдешь. Понял? Бей жидов и ничего не бойся!

И санитар вернулся к игре.

Дамочкин и Лондырев стали шушукаться, а затем Дамочкин поднялся со стаканом и мигнул сидевшим за столом: — За завтрашний день, господа истинно-русские граждане!

— Для хорошего начала!

— За нашу патриотическую полицию, если Сапрыкина не обманули!

Мотька юркнул из-за своего прикрытия обратно в коридор и с бьющимся сердцем выскочил на улицу.

Он понял, что попал на собрание заправил завтрашнего погромами «Баронет» тут же. Сказать ли об этом кому-нибудь?

Нет, лучше он запомнит сам и никому об этом не скажет, потому что ничего в этом деле он не понимает. Знает только одно, что страшное несчастье грозит Сеньке, Ривочке, Кларе и старикам Айзман. Базарные пропойцы и картежники, что они задумали? А богач Сапрыкин их натравляет.

Мотька, прибежав домой, забился, забыв о книжке, и не скоро заснул.

На другой день слух о предполагающемся погроме распространился уже повсюду.

Хозяева магазинов — евреи не смели показаться на улицу.

Мотька наблюдал за тем, что делается на улице. Закс раза два нервно подходил к двери и тоже смотрел на улицу, но в полдень послал Мотьку принести для Андрея и для себя обед. Мотька потратил на это около получаса.

Лишь только он возвратился, как по улице разнесся повторяющийся тревожный крик: «Закрывай магазины! Закрывай магазины»! — Это городовые, получив распоряжение от своего начальства, передавали приказ по улице.

Крик вызвал на лице хозяина Мотьки, Абрама Самойловича, страдальческую судорогу. Мотька взглянул на него и увидел, что у Закса показались на глазах слезы, которые, однако, он скрыл. С видимым спокойствием хозяин велел закрыть магазин и итти, покамест, кто куда хочет.

Мотька спустил шторы, дождался, пока Андрей, не обнаруживший ничем своего отношения к происходящему, запер замки и передал хозяину ключи. После этого Мотька повернулся и во всю прыть бросился через ближайший переулок к банкирскому дому, к своим приятелям.

Мотька, подбежав к флигелю и поднявшись во второй этаж, застал всю семью своих друзей дома, за исключением самого Айзмана, который был на Новом Базаре. Тот должен' был тоже с минуты на минуту притти, но почему-то задерживался. Мотька сообщил о том, что погром на Новом Базаре именно и начался, он об этом успел узнать у мальчика, когда бежал сюда.

В кухню вошел угольщик, привезший уголь жене Айзмана, ворчливой старухе Хаве Моисеевне. Схватив куль с углем и оставив на сковородке кусок рыбы, который начал подгорать, она обратилась к Мотьке и угольщику:

— Проклятый, несчастный жидовский народ! И несчастный звериный русский народ! Сам пухнет с голоду, а у жидов выворачивает все потроха! Скажет его одурелой голове кто-нибудь, что жиды виноваты в том, что подорожали акцизы, он, как угорелый, бросается на жидов и жиденят, так что от них только пух летит! И ни за что жидам ни пощады, ни милости нету. Богатому за то, что разбогател, да наживается на русских, бедному — за то, что он пархачем ходит, да лапсердак не имеет на что переменить. А сами же несчастные не видят того, что под носом у них делается, не могут понять, отчего они так по-свински живут, легче всего с жидами, да с жиденятами расправиться!

И старая Хава Моисеевна, ткнув в угол куль, повернулась к сковородке, тыча ножом по рыбе.

Девочки забились в угол и прижались одна к другой. Сенька уныло вертел в руках линейку, собравшись было перед приходом Мотьки заниматься черчением.

Мотька шепнул ему что-то и мальчики спустились во двор.

— Давай, соберем каменьев, —предложил Мотька. —Закроем ворота и будем бросать, если будут лезть.

Сенька с увлечением ухватился за эту идею и через несколько минут у мальчишек начали выростать кучи булыжника.

В это время во двор вошел Айзман. Лицо старика было взволнованно; увидев ребят за воинственными приготовлениями, он махнул им рукой.

— Э-э, молодые мои люди, уже никакой драки не будет! Уж погром покончен и зачинщиков повели в участок. Все уже успокоились, только побили одного мальчика, да успели разбить пару окон на Новом Базаре. Бросайте ваше занятие, пойдемте обедать!

Мотька, Поднявшись на верх и присев к Сенькиному стулу, пока семья обедала, слушал то, что рассказывал Айзман жене о попытке произвести погром.

Депутация евреев ходила и накануне и сегодня просить полицмейстера, чтобы он принял меры против ожидавшегося погрома. Тот сообщил о том, что ему известен план громил и заверил депутацию, что погрома он, пока служит в городе, никоим образом не допустит. Свое обещание он добросовестно выполнил. Немедленно же после того, как группа громил, затеяв ссору с каким-то евреем на базаре, избила его и перешла к нападению на лавки, явившийся наряд полиции открыл стрельбу в воздух, несколько человек было арестовано и погром тут же прекратился.

Все обошлось, таким образом, благополучно. Семья Айзмана повеселела и детишки начали шалить. Старик Айзман шутливо рассказал о том, как он встретил Мотьку и Семена у ворот за военными приготовлениями. Девочки рассмеялись. Айзман похвалил мальчиков за бесстрашие. Мотька сконфузился, попрощался с друзьями, схватил шапку и побежал на Московскую.

Магазин уже был открыт. Закс стоял у порога.

— Где ты был? — испытующе спросил он; у него мелькнуло подозрение.

— У Айзмана, на Пушкинской.

— У старика Айзмана, на Пушкинской, —-удивленно обернулся хозяин. —Зачем ты туда ходил?

— Сказать, чтобы приготовились к погрому. Я знаю его сына Сеньку и сестер. Хотел, чтобы они спрятались...

— А! — Лицо хозяина просветлело. —Ты, Матвей, хороший мальчик, — сказал он коротко, и, закурив папиросу, стал ходить по магазину.

Мотька в уме зачел себе в доход похвалу хозяина, но, ничем не выдав этого, взялся за уборку стоек.

Возвратился и «Баронет». Приказчик, очевидно, был разочарован неудачей погрома.

На другой день во время чаепития «Баронет» с увлечением рассказывал Мотьке о том, как во время прошлого погрома любители наживы растаскивали ценности из магазинов и домов.

Удивительный человек был этот Андрей Лондырев.

При расходовании денег он был до неприличия скупым на пищу, парикмахерскую, на расчеты с прачками и во всех других мелочах и в то же время он не жалел денег на карточную игру, на женщин и франтовство.

Трусом он был отменным — после каждой авантюрной ночи он боязливо целыми днями ощупывал себе нос, и разглядывал в зеркало полость рта, не выступила ли там сифилитическая сыпь. Мало этого, он сплошь и рядом брал с собой в уборную увеличительное стекло для того, чтобы и там производить самообследование. Однако, это не мешало ему вызывающе задевать каждую проходящую мимо магазина девицу или даму, вступать с ними в разговор, и тут же назначать свидания. И так как он очень был красив, то женщины сплошь и рядом отвечали ему и, иногда после церемонных — иногда без церемонных разговоров, шли туда, куда он их приглашал.

Мотька думал, что если бы приказчику удалось каким-нибудь путем внезапно разбогатеть, о чем тот днем и ночью грезил, то единственно, что «Баронет» сделал бы — это на одну часть завел бы себе гарем, на другую — открыл бы игорный дом.

Но пока Лондырев мечтал лишь о том, чтобы урвать что-нибудь с погрома.

— Сволочи в управе сидят, полицмейстера этого поддерживают. Если бы все такие были, как Сапрыкин!.. —откровенничал он с Мотькой за чаем.

— Да ведь вы же с Дамочкиным знаете, что евреи в пожаре сиротского дома не виноваты. Почему вы тогда на них сваливаете все? —попробовал возразить Мотька.

— А ты думаешь, кому-нибудь интересно, действительно ли виноваты они. У ихнего кагала денег столько, что на полгорода русских хватит, вот и нужно их расчехвостить.

— А зачем вы в таком случае идете к евреям в приказчики и морочите голову покупателям, которых обдуваете, чтобы евреи богатели? Ведь наш Закс и ребенка не проведет: если к нему являются купить ботинки, он скажет цену и стоит, как утопленник, не может обойтись с покупателями, а вы только и делаете, что кто в магазин ни зайдет, со всех норовите слупить так, что покупатели даже кряхтят, когда уходят. И так делают везде приказчики. Ведь вы на пользу евреям обдуваете всех.

— А кому я нужен был бы, если бы я не делал этого?

— Можно что-нибудь другое делать.

— Да, умный ты! Мешки таскать на баржи? Для этого много дураков в ночлежки приходит из деревни. Выкуси!

И «Баронет», с презрением прервав разговор с Мотькой, встал из-за стола, погляделся в карманное зеркальце, подправил усы и пошел к двери, чтобы оттуда наблюдать за улицей, в то время как Матвей начал убирать со стола.

Как это ни странно, но взаимоотношения между приказчиком, являвшимся первой персоной в магазине, и подчиненным ему мальчиком сложились так, что «Баронет» никак не мог овладеть духовным миром Мотьки. У воспитанного Кавалеркой мальчугана были свои собственные интересы и хотя еще неясная, но уже твердая моральная позиция. Приказчик ничем не интересовался, кроме тех грубых наслаждений, которые были ему доступны на его гроши. Помыслы об этих наслаждениях и владели всецело его душой.

Однажды Мотька привез товар из конторы транспортно-страхового общества. Это была партия заграничных мужских и дамских ботинок. Ее распаковали и начали метить. Хозяин, проверив накладные и передав их «Баронету», вышел посудачить в соседний магазин Померанца, а приказчик и мальчик взялись за разметку.

— Эх, ботиночки! —похлопал одну пару приказчик, стряхивая с нее пыль щеткой, — картинка... Если бы за месяц перетаскать к Дамочкину десять пар, можно было получить у него за них тридцать рублей. Тебе полгода работать нужно, чтобы получить столько. А Дамочкин чистоганом платит за такие.

Мотька искоса посмотрел на приказчика.

— Если начать таскать, да по десять пар, то тогда и Закс скоро останется без сапог.

— Ты о Заксе не беспокойся. У него есть еще собственный дом.

— А мне деньги не нужны...

— Дурак... — с чувством произнес приказчик и, снова взявшись за разметку, продолжал про себя соображения, в характере которых Мотька не сомневался: он мечтал о поправлении своих дел.

Удача однажды выпала на долю сластолюбивого «Баронета». Эта его удача была связана с прошлой его службой в обувном отделении богача Переделенкова. После этой службы Лондырев оставил след на нравственных достоинствах младшего сына Переделенкова, научив его премудрости разврата.

Молодому бездельничавшему Владимиру Переделенкову он не только преподал науку установления связей и первоначального знакомства с поддающимися искушению прелестницами, но познакомил его и с теми изощрениями эротического азарта, которые только и могли выработаться практикой полусутенерских вкусов Андрея.

Он посоветовал своему «воспитаннику», между прочим, брать у каждой из «принадлежавших» развращенному юнцу женщин прядь интимной растительности.

Для извращенного молодого человека пополнение этой коллекции стало чем-то в роде вопроса его личной мужской доблести. Время от времени он снисходил до посещения своего воспитателя, обычно тогда, когда Закс уходил из магазина обедать. Не стесняясь присутствия Мотьки, приятели вели специфическую беседу, склонясь над элегантной коробочкой с коллекцией, которую этот, одетый по последней моде, франт с наглыми глазами приносил с собой.

— Этой ты не знаешь, этой не знаешь... — об‘яснял развратный молодой человек. —Это пустяк, — горняшка у нас... А это знаешь кто?

И Переделенков склонялся к уху Лондырева.

— Да ну? —удивлялся тот.

— Она! — подтверждал молодой фат.

— Но ведь она же... она... —шепотом отвечал приказчик.

— Какой чорт! — оттопыривал губу и задорно поворачивался в своем английском пальто юнец. — Она!..

И шептал в свою очередь что-то непристойное.

— Значит постриг ее? — захлебывался упоенный приказчик.

— Постриг, —хвастал тот... И оба джентльмена чувствовали себя героями.

Но как ни хвастал Переделенков своими успехами, нарвался и он на неудачу.

Он завязал знакомство с артистками, среди которых была одна певица, кружившая голову всем городским франтам. „Воспитанник“ Лондырева направил свои устремления на то, чтобы снискать ее расположение. Однако это ему не удавалось. Об этой своей неудаче Переделенков и поведал Лондыреву.

— Что? —удивился приказчик, — не дается Мурочка Грунская? Да ты, должно быть, не с того конца приступил к ней. Что же она — с шестнадцати лет не мечтает о мужчине — что ли? Эх ты, а еще денег не жалеешь. Хвастун!

— Не помогают деньги, —буркнул юнец.

— Знакомь меня с нею!..

— Пострижешь?

— Если не пожалеешь несколько ужинов, —сам увидишь. Только имей в виду: я остригу — даю тебе, что тебе надо, чтобы и ты своего добился, но ты мне должен заплатить.

— Сколько?

— Двести рублей.

— Согласен.

С этого времени для Лондырева наступила масленица: на средства Переделенкова устраивались сногсшибательные попойки.

Вскоре после уговора об ужинах, Переделенков, зайдя снова к Лондыреву, начал с того, что с нетерпением спросил его: —Ну, что, — говори!

Андрей хлопнул себе по карману.

— Тут! —и вслед затем достал сверточек в розовенькой ленте.

— Давай сюда, давай! —повернулся к сверточку Переделенков.

— Деньги! —коротко произнес Лондырев.

— Бери, вот. Давно держу их для тебя.

И приказчик получил двести рублей.

— Как же ты свихнул ее? —жадно уставился повеса на «Баронета».

Андрей пригладил одним пальцем ус и поднял глаза.

— Ты же видел, что она поехала со мной?

— Видел. В «Палермо»?

— Да.

— А там?

— А там пошло все как по маслу. Сперва: «Я не могу жить без нее... Я ничего не хочу от нее»... Ну, а конец ясный...

«Баронет»-Лондырев слишком хорошо владел каждым движением своего лица, чтобы можно было по оскалу его зубов, смеющемуся рту и бесстыдным глазам уловить истину.

Но именно потому, что Андрей так отчаянно и хвастливо играл сейчас лицом, Мотька, прислушивавшийся из-за стойки к разговору, заподозрил, что приказчик надувает Переделенкова, что ничего того, о чем должен был бы по расчетам Лондырева «догадываться» богатый тупица, в самом деле не было. Скорей всего Андрей дал ему подложное свидетельство своего обладания артисткой.

Хвастливым смехом Андрей отделался от него. Но когда тот удовлетворенный добычей вышел, приказчик процедил ему вслед — дурак! И не переставал затем улыбаться про себя почти до вечера.

Между тем обман Лондырева имел свои последствия.

Молодой Переделенков в тот же день обратился к артистке и, будучи уверен, что теперь ее неприступность сломлена, повел себя в отношении к ней с грубой откровенностью.

Пригласив ее с группой своих собутыльников и артистов на ужин в отдельный кабинет, он заставил уйти всех, как только счел, что наступило подходящее время для выполнения его намерения, и остался один с певицей.

Не дав ей и одуматься, он подошел к ней и схватил за руки.

Не развращенная еще окружавшей ее атмосферой, только - что начавшая в погоне за куском хлеба выступать на подмостках и до сих пор мечтавшая счастливо избежать всех особенностей артистической жизни, Мурочка Грунская недоумевающе посмотрела на сорившего деньгами маменькиного сынка и, поняв чего он хочет, попыталась освободить руки, не выказывая сперва ему своего возмущения.

— Пустите! Я не могу остаться с вами, когда все ушли...

Но разгоряченный юнец, встретив сопротивление, совершенно остервенел от животного порыва. — Не можете остаться? —задыхался он. —Не делайте вид невинности... Я уже знаю, что вы отдаетесь.

— Что с вами? Вы пьяны!

Мура Грунская, наблюдавшая вольности мужчин в обращении с другими артистками во время ужинов, не ожидала в отношении себя такого прямого заявления даже в отдельном кабинете. Она осталась беспомощным существом после смерти отца — товарища прокурора, на подмостки попала вследствие того, что директор сада-ресторана, приятель отца и ее сравнительно бескорыстный покровитель мог помочь ей только предоставлением амплуа певицы. Переделенков, между тем, тяжело дыша от нетерпеливого возбуждения, выпустил ее руку, но не оставил своего намерения и старался оттеснить ее за драпри, где помещалась постель.

— Я знаю, знаю, что вы в «Палермо» были с одним приказчиком, у меня есть доказательство.

— Какое доказательство? Вы сплетни собираете? Ведь вы посмотрите на себя, вас принимают за джентльмена, а вы ведете себя как хулиган.

— Хулиган? А вы кто? Вы еще хотите спорить. Думаете поразить благородством? Смотрите, узнаете это? И

Вова Переделенков показал прядь, полученную у Лондырева.

— Что это? — удивилась ничего не ведавшая, но оказавшаяся очень энергичной, вчерашняя воспитанница института благородных девиц — локон?

— Это то, что у вас остриг на постели приказчик Лондырев, когда вы ему отдавались.

— Что такое? Негодяй!

И не успел Вова Переделенков сделать к своей жертве движение, как певица из всей силы хлестнула его по щеке.

Молодой богатый выродок ринулся на девушку.

Но та встретила его внезапным движением ноги так, что Вова неожиданно растянулся на ковре в то время, как возмущенная артистка порхнула за дверь.

Некоторое время поруганный фат лежал на полу; а затем, начав соображать, решил восстановить истину, обратившись к Лондыреву за разъяснениями.

И вот Переделенков снова явился в магазин к Андрею, намереваясь потребовать с него отчета за свою неудачу; он начал с того, что спросил у «Баронета» обратно деньги. Но тот, расспросив его в чем дело, расхохотался. Приказчик хорошо знал, что теперь все это является уже делом прошлым и что мести Переделенкова ему совершенно нечего бояться, так как тот будет избегать скандала. Молодой богач и не пытался грозить, а приказчик, бравируя своей ролью, предложил искать правосудия в этом споре у старого Переделенкова. От этого Вова отказался.

С ругательствами ушел он и перестал с той поры показываться в магазин.

Мотька, поняв из отрывков разговора, что произошло, долго и безудержно хохотал, радуясь этому финалу. За одну эту проделку над повесой из привилегированного общества, к которому Матвей питал уже довольно отчетливую вражду, Андрей «Баронет» в его глазах возвысился до того, что он готов был многое ему простить.

* *

*

В течение всей зимы Мотька не только имел возможность познакомиться с характером и нравами Московской улицы, но он мог также присматриваться и к тому, как живет семья Закса.

А это была большая еврейская семья, состоявшая не только из Закса, его жены, четырех взрослых детей и двух маленьких, но еще и старухи матери Закса, сестры-вдовы с сыном Буськой, приятелем Мотьки, двух братьев и двух сестер девиц. Почти все младшее население семьи училось в гимназии. Девицы, кроме того, еще учились дома музыке. Младший брат Закса бездельничал, время от времени поступая куда-нибудь работать, но скоро бросал работу, околачиваясь в магазине, где зубоскалил с Андреем. И только старший брат Мотькиного хозяина то ли служил где-то в магазине красок приказчиком, то ли участвовал в торговле, как компанион.

Прикинув в уме, однажды, сколько должен Закс расходовать на содержание всей оравы своих родственников, Мотька пришел к заключению, что доходов от трех магазинов Заксу тоже было бы мало, чтобы семья жила так, как живет. А между тем расход сразу же можно было уменьшить хоть немного, поставив пару родственников, например, в магазин вместо него и Андрея.

Однако Мотька знал, что одна мысль об этом подняла бы в семье Закса бурю. Девицы готовились не к работе, а к замужеству, молодые же люди, чтобы стать коммерсантами, по мысли Закса должны были не бегать по кухмистерским за кипятком и прислуживать в магазине, а учиться.

После того, как Мотька пригляделся к отношениям в семье хозяина, ему стало понятно постоянное раздражение, застывшее на лице Абрама Самойловича. В семье, как заметил Мотька, молчаливо, мелочно, но упорно и хронически, воевали между собою две группы — мать Закса с своими еще не устроившимися дочерьми и жена Закса с своими детьми.

Закс мирил семью, стараясь предотвращать скандалы.

Ежедневно утром он шел открывать магазин. В три часа дня кто-нибудь из детей или сестер приходил его сменять, пока он сходит домой пообедать, но чаще в магазине оставались только Андрей и Мотька.

Пообедав, Закс возвращался, садился за кассовые книги, за счеты, читал местную ультра-патриотическую газету, которую зачастую тут же нервно отбрасывал. Если в магазине одновременно появлялось два-три покупателя, Закс принимал участие в их обслуживании, но в таких случаях бывал крайне беспомощен; подав несколько пар ботинок и предоставив покупателю самому выбирать, что ему нужно, он говорил цену, иногда предупредив о недоброкачественности товара и предоставляя покупателю уйти ни с чем, если тому хотелось поторговаться.

В этом отношении иначе совершенно вел себя Андрей Лондырев и даже Мотька, быстро научившийся у него приемам торговли и тоже становившийся за стойку, когда набиралось много народу.

Однажды в какой-то унылый день торгового затишья в магазин вошло двое почтовых чиновников, одному из коих нужны были штиблеты; другой пришел с ним в качестве эксперта.

Справившись о том, в какую цену, примерно, нужны штиблеты, Андрей начал подавать образцы мужской обуви.

Варшавские, гамбургские — цена шесть с полтиной. Не понравились. Еще гамбургские, второй сорт гамбургские, лайковые. Козловые с союзками. Все не нравятся.

— Да вы примерьте, пожалуйста; штиблеты как по ноге. Что вам еще нужно?

— Но товар никуда не годится. Разве это товар? —И эксперт беспомощно вертел в руках ботинок, очевидно, не зная даже, как называется бокс, только-что входивший в моду.

— Может-быть, возьмете эти, — подал Андрей шевровые. —Двенадцать рублей.

— Нет, это дорогие.

Андрей терялся от досады, видя, что покупатель, воображавший себя знатоком, и его молодой, менее уверенный товарищ, не знают сами, чего хотят.

— Неужели у вас хорошей пары штиблет больше нет? — спросил эксперт, собираясь уходить.

Андрей, отчаявшийся было уже, все-таки решил попытать еще один прием.

— Есть, конечно, —заявил он, —но что же вам показывать, когда вы хотите подешевле?

— Цена — это потом, вы товар покажите сперва.

Андрей достал ту же пару, которую показал с самого начала, и с удовольствием, будто сам не может не полюбоваться еще раз товаром, хотя бы пощупав только кожу, показал снова ее эксперту.

— Да, — произнес тот удовлетворенно. — Об этих уже стоит поговорить. А какая им цена?

— Девять рублей.

Мотька с большим интересом следил за тем, чем кончится продажа. А кончилась она тем, что эти именно штиблеты чиновник и купил, заплатив за них после длинного торга вместо шести с половиной, которые запросил приказчик, когда показывал эту пару в первый раз, восемь рублей с четвертью, переплатив таким образом около трех рублей. И эксперт ушел с видом победителя.

— Дурак! —не мог не буркнуть себе под нос Мотька, закрывая за покупателем дверь. Закс, также иронически наблюдавший из-за конторки за этой сценой, молчаливо улыбнулся и начал ходить по магазину, а Андрей удовлетворенно вышел из-за стойки, озабоченно пощупал себе переносицу, которая его беспокоила больше всего на свете, и стал с газетой возле двери, ожидая следующего покупателя и читая новости о деле Дрейфуса, волновавшие всю Московскую улицу.

Мотьку чрезвычайно интересовало, на что приказчик употребит те деньги, которые он получил от Переделенкова. Долгое время Андрей вел себя так, как-будто денег у него и не было. «В банк он их положил что ли? » думал Мотька, когда приказчик жаловался на то, что у него нет денег на новый галстук или манишку.

Лондырев по обыкновению покупал утром на пятачок сливочного масла или осьмушку колбасы, разорялся в исключительных случаях на то, чтобы заменить сахар к чаю халвою на три копейки, но ничем не обнаруживал того, что разбогател от случайного куша. Но вот однажды возле магазина появился какой-то беспомощный и забитый человек в тулупе. Этот человек вызвал приказчика на улицу. Похож он был на мелкого торговца с лотка. Андрей вел с ним какой-то повелительный разговор.

— Кто это? —спросил Мотька приказчика, когда тот вошел в магазин.

— Отец! —раздраженно бросил Андрей. И тут же добавил:

— Дурак, с готовыми деньгами патента не может взять!

Мотька насторожился.

А зачем вам патент. Торговать будете?

— Пивную отец будет держать, —сообщил приказчик.

Положение дел для Мотьки разъяснилось.

С этого времени зачастил беспомощный человечек в тулупе к Андрею, и Мотька узнал о том, что пивная, в которую Андрей посадил отца, была не столько пивной, сколько тайным домом терпимости. Таким образом Андрей и отцу нашел занятие, чтобы тот «не дармоедничал», и деньги пустил в оборот, чтобы не лежали без прибыльного применения.

* *

*

Пробыл Мотька зиму в магазине и поправился; окреп, порозовел и из заморыша незаметно превратился в хорошо вымуштрованного и сметливого городского подростка. Склонность к обморокам у него исчезла. Но он не переставал себя чувствовать на службе у Закса кем-то в роде временного гостя, рассматривающего как-то со стороны все подробности жизни — и семьи Закса, и магазина, и всей Московской улицы.

Было во всей окружающей его жизни что-то, что Мотька силился постигнуть, но что ему никак не удавалось. Во имя чего, с раннего утра до вечера в какой-то лихорадочной суматохе, шумела Московская улица?

Ведь не для того же в самом деле изо дня в день шла здесь сутолока, чтобы только каждый из жителей города мог наесться, вечером вернуться домой и на другой день начать лихорадочную канитель сначала?

Или только для этого и живут люди?

Еще Мотьке было бы многое понятно, если бы горожане, которых он наблюдал, вели человеколюбивую дружную жизнь или хотя бы верили в бога. Но тогда они совсем иначе жили бы.

Очевидно, посещение церквей и все благочестие этих горожан было для вида, показное.

Но, с другой стороны, если никто из окружающих не ведет себя таким образом, чтобы спасти душу благочестивыми делами и верой в бога, если все люди живут по существу так, как живет, например, Андрей Лондырев, знающий только один способ отношения к ближним — кто кого смог, тот того и с ног, — то спрашивается, что плохого будет от того, что и сам Мотька пойдет по тому же пути, станет рвачем еще и почище других? Разве у него не хватит смекалки надуть кого угодно? Или у него не может ожесточиться сердце? Или он не может превратиться в безжалостного себялюбца? Но если он это сделает, то будет ли он счастлив оттого, что нахватается по горло всяких благ. Ведь не в этом же, очевидно, счастье! Но в чем?

В том, чтобы сделаться хозяином? Чепуха! Это будет вечная неудовлетворенность, как у Закса!

Сделаться миллионером? Недоразумение одно, ибо вот Переделенков хотя и богач, но разве не было гнусно Мотьке от одного его вида.

В чем же вообще смысл жизни и как ему, Мотьке, жить, если этакая путаница во всем?

Эти вопросы Мотька никак не мог решить, хотя они все настойчивей и настойчивей вставали перед ним, каждый раз все больше осложняясь новыми противоречиями. Он чувствовал, что ему пора об этом думать, ибо скоро он станет взрослым парнем и надо будет существовать самостоятельно.

Он, ночуя в комнатушке в доме Закса, читал много фантастических и бытовых книжек. Но ответа на его вопросы книжки ему не давали. Мотька начал думать, что если жизнь не идет просто бестолковым сумбуром, то ею движет какая-то совершенно особая, непостижимая для него, механика. И от этого он чувствовал себя беспокойно.

Весною Мотька начал ходить ночевать домой, иногда путешествуя в Гниловскую вместе с приказчиком, который наведывался время от времени к жене и ребенку.

В первый же вечер, когда они вышли вместе за город и перешли на полотно железной дороги в районе больших пустырей станицы, приказчик вспомнил об имевшемся у него револьвере. Он имел у себя старенький полузаржавевший бульдог. Он не рисковал ходить без него, ибо часть станицы, которая прилегала к городу и была отделена от него пустырем, изобиловала ворами, производившими нападения на товарные вагоны на станции и нападавшими иногда на прохожих.

Но своего револьвера приказчик боялся не меньше нападения. Он слышал, что в дуле заржавленных револьверов иногда застревает пуля и барабан разрывается. Приказчик и боялся, что с его бульдогом произойдет именно такая история. Он поэтому решил его испробовать.

— Хочешь выстрелить из револьвера, Матвей? —спросил он, косясь на шлепавшего рядом с ним в потемках мальчугана.

Мотька, зная с какой опаской носит свое оружие приказчик, сразу сообразил, почему приказчик дает ему пробовать револьвер. Ему пришла в голову проказническая выходка и он немедленно выразил согласие.

— Ну вот: я отойду немного, а ты выстрели и тогда подойдешь ко мне.

Мотька взял револьвер и начал взводить курок.

— Постой, постой! —завопил перепугавшийся приказчик. —Не стреляй, пока не скажу. Отойди прежде.

Мотька заглянул в барабан и, убедившись, что он, по обыкновению, заряжен пятью патронами, вставленными в гнезда чуть ли не предыдущим собственником оружия, опустил револьвер.

Лондырев с развевающимися полами летнего пальто долго, шел в потемках весеннего вечера, отсчитывая сто шагов и наконец, скомандовал!

— Стре-еляй!

Огонь сверкнул раз, другой и третий...

Мотька выстрелил. Приказчик, напряженно следивший за ним, секунду выжидал, как-будто не веря, что все кончилось благополучно и затем крикнул, чтобы Мотька шел к нему.

Но в Мотькины расчеты не входил такой неинтересный результат. Он взвизгнул и изо всех ног бросился к приказчику:

— Андрей Васильевич! Андрей Васильевич! Крутится барабан! Сам выстрелит сейчас! Курок дергается!

Приказчик, направившийся было навстречу Мотьке, испуганно остановился, не зная что делать, и неистово крикнул:

— Обожди! Обожди, не подходи!

Но Мотька был уже возле него, делая вид, что намеревается сунуть ему в руку револьвер, и, не успел приказчик понять в чем дело, как огонь сверкнул в руках вопящего Мотьки и воздух загудел, второй раз, третий... У Андрея вырвались непроизвольные пачки известных всем возрастам звуков, одновременно ему показалось, что у него слетела шляпа с головы; «Баронет» не выдержал, повернулся и изо всех ног бросился под откос полотна железной дороги, успев только заорать: —Брось револьвер! Брось револьвер! Уходи!

Под откосом приказчик упал на землю.

Мотька, разрядив последний патрон, подпрыгнул и, взглянув на распластавшегося внизу приказчика, схватился в изнеможении за живот. — Ох, не могу! Ох, не могу, — сдерживал он себя. — В штаны наделал гниловский красавец. Голову боится поднять!

Мотька готов был умереть от смеха. Но нужно было кончить комедию. Боясь, что он выдаст себя, если не выдержит марки, он собрался с духом, притворно упал тоже на землю, и, делая вид, что ворочается, окликнул приказчика:

— Андрей Васильевич?

Тот осторожно поднял голову, разыскивая в темноте глазами мальчугана.

— Тебя ранило? Лезь ко мне скорей!

Мотька, ступив на колени, бросил ему издали бульдог.

— Нате ваш несчастный револьвер и больше я не возьму его пробовать, хоть озолотите меня. Мне еще пожить хочется на свете. Вставайте, больше стрелять не будет. Патроны все.

С этими словами Мотька поднялся, спеша уйти.

— Обожди! Ты не ранен? Возьми с собой револьвер, завтра принесешь в магазин.

Мотьке очень хотелось присвоить револьвер, Но он боялся, что тогда ему попадет от приказчика, поэтому он не поддался соблазну.

— Нет, дудки. Носитесь теперь с ним сами. До свидания! Приказчику ничего не оставалось, как тоже вскочить и итти. Осторожно подняв револьвер и рассмотрев его, он

нашел его в полной исправности.

— Ах ты, проклятый мальчишка: сочинил! Выдумал все поросенок... Мотька! —взбешенно закричал он вдогонку мальчику.

Но Мотька был уже вне пределов его досягаемости и догнать его нечего было и думать.

Приказчик сунул в карман разряженный револьвер и направился к жилой части станицы.

* *

*

На другой день с утра, как и вообще во все весеннее время, вследствие предстоящих пасхальных праздников, в магазине шла усиленная торговля. Отпуском товаров покупателям занимались и Андрей, и Закс, и Мотька. Это лишило приказчика возможности начать кампанию мелких придирок к мальчугану за его вчерашнюю проделку.

Однако, он уже два раза пробовал было прикрикнуть на него за то будто, что не перечищен товар. Мотька, однако, знал, что с этой стороны он забронирован. При-, драться к нему было трудно, ибо хозяин видел, как он накануне чистил во всех ящиках обувь, смахивая пыль. Приказчик, наоборот, мог нарваться.

И, действительно, как только Андрей стал было распекать Мотьку, пользуясь моментом, когда в магазине не было покупателей, на этот раз за то, что Мотька не пошел во-время за обедом, Закс вдруг вмешался:

— Вы что к нему придираетесь? В чем дело?

— Он за делом совершенно не смотрит. Ворон ловит.

— Ты что ему сделал? Что он на тебя злится? —обратился Закс к Мотьке.

— Ничего не сделал. Он напустил себе вчера в штаны и вот теперь пристает, как будто я виноват.

— Как в штаны напустил? Что это значит?

— Пусть сам расскажет. Он лучше знает.

Закс перевел взгляд на Андрея, который буркнул ругательство и направился к дверям.

Видя, что он толку не добьется, Закс коротко сказал, повернувшись к приказчику:

— За внеслужебные истории счета здесь не сводите. Мальчишка свои обязанности выполняет исправно.

Он твердо старался быть справедливым. И Мотька ценил в Заксе эту черту; но Закс вообще был особым человеком. Не к нему ли, Заксу, приходили торговцы соседних магазинов поговорить о том, что Городская Управа не обращает внимания на благоустройство улицы, на которой гласный Сапрыкин предложил даже не проводить трамвая, так как Московская улица — «жидовская». И не он ли стоял за то, чтобы торговлю по воскресеньям и праздникам не производить, хотя сам он и был еврей? А Переделенков, Ильин и тот же Сапрыкин коллективную просьбу приказчиков по этому поводу отвергли.

Однажды к Заксу вошло два знакомых еврея из старшин синагоги с каким-то подписным листом. Как оказалось, это был сбор „на хлеб-соль“ новому начальнику края.

Закс ответил им что-то такое по-еврейски, отчего Андрей, понимавший еврейский разговор, вдруг прыснул. И затем евреи стали ругаться.

Мотька заинтересованно посмотрел на них и спросил приказчика, что сказал хозяин.

— Он велел передать от всех евреев начальнику: „Киш мир ин тохус“... И Андрей объяснил, что это значит. От него же Мотька узнал, что его хозяин решил не допустить поднесения хлеба-соли, ругаясь из-за этого со всеми угодливыми евреями.

И поэтому Закс интересовался не имеющими прямого, казалось бы, отношения к торговле и к нему самому делами.

Местный богач Перевалов, собственник паровой мельницы в городе и владелец крупных рудников возле Новочеркасска, имевший к тому же несколько пароходов, единственный человек, у которого, очевидно, не было никакого повода для конкуренции с евреями, затеял выпуск новой газеты в городе. Он вел по этому поводу переговоры с недавно приехавшим в город помощником управляющего одного банка, Рабиновичем, ухаживавшим за младшей дочерью Закса. Миллионер Перевалов приглашал Рабиновича в качестве редактора будущей газеты.

И вот это намерение богача так нравилось Заксу, что он, кажется, если бы Перевалов не довел до конца этого дела, готов был продать свой дом и сам взяться за то, чтобы только газету основать.

Мотька, видя, как волнуется всякий раз его хозяин, когда обнаруживается какая-нибудь новая проволочка с выходом газеты, думал: —При чем тут Закс? И почему ему мало той газеты, которая выходит уже несколько лет в городе?

Закс горячился, доказывая молодому Рабиновичу значение газеты и язвил перед приходившими к нему в магазин знакомыми — провизором аптеки и пользовавшимся в городе популярностью адвокатом Штейнбергом за то, что они не хотят взяться за то дело, которое затеял Перевалов.

— Ему можно, — отнекивались те. —Пусть попробует, а мы «жиды»!

И по тому, как они спорили при этом, говоря о том, что нужно хоть посредством газеты найти щелку, через которую можно было бы что-нибудь сказать, Мотька догадывался, что этот интерес Закса уже перескакивает за рамки забот о том, чтобы есть, — плодиться и богатеть. А значит, он мог приблизить Мотьку к разрешению начавших возникать у него вопросов о механике жизни.

Как ни старался Закс быть справедливым, однако, Мотька скоро убедился, что он все же от натуры торговца отказаться не может.

Этой же весной, вскоре после пасхи, умерла мать Закса, считавшаяся по документам собственницей магазина. На вывеске и значилось не — «А. С. Закс», а «Берта Давыдовна Закс».

На это имя векселя Закса подписывались по сделкам старухой.

Когда Мотька явился к открытию магазина после традиционных семи траурных дней, в ознаменование смерти старухи, то застал над магазином уже новую вывеску, на которой значилось — «Яков Самойлович Закс». Яков Самойлович был младший брат хозяина.

Мотька удивился этой перемене, еще не будучи искушен в ее значении, но она от него потребовала много работы: в то время, как хозяин и приказчик спешно начали заводить новые книги магазина, ему было поручено заклеивать на всех коробках ярлыки старой фирмы другими с именем нового собственника торговли.

— Разве не Абрам Самойлович будет уже нашим хозяином? —спросил Мотька приказчика. —Для чего это делается?

— А вот увидишь дня через два, усмехнулся тот.

Действительно, Мотька увидел. В ближайшие же дни Закса начали осаждать кредиторы магазина. Были тут местные торговцы, комиссионеры иногородних фабрик, являлись даже приезжие коммерсанты из Привислянского Края.

Некоторые из них, хотя и были удручены тем обстоятельством, что со смертью их должницы и с переводом магазина к новому лицу они лишались следуемых им сумм, относились все же к операции переписки имущества как к естественной вещи и лишь пытались заключить сделку с Заксом о частичной хотя бы оплате долгов, другие возмущались, ругались, грозили, и владелица одной местной бедненькой посреднической конторы, которой Закс незадолго до смерти старухи много задолжал, —разрыдалась, впала в истерику. Закс от нее скрылся на полдня.

Закс принял совершенно недоступный вид и ни на какие уступки не шел, хотя и видно было, что сомнительность всей операции с подставным наследником он хорошо чувствует.

Наблюдая сцены нападок на Закса и прямых обвинений его в мошенничестве, Мотька понял, как бестолково одни торговцы приобретают богатство, другие — разоряются. Для него несомненно было, что посредническая контора наиболее обиженной Гутерманши, во всяком случае, благодаря приемам Закса, действительно, в конец разорена. Вдова с детьми жила на проценты, которые платил ей Закс за долги. Теперь же она лишилась сразу и своего капитала и процентного дохода с него.

Мотьку все это разочаровало в хозяине, о котором он начал было составлять хорошее мнение. Ему сразу стало противно служить в магазине. С другой стороны, его манила на простор из магазина и с Московской улицы жажда новых впечатлений.

Однажды Мотька отправился на пристань получитЬ прибывший для магазина товар. От разливающейся солнечной теплоты он размяк; шум набережной с копошащимися грузчиками, дребезжащими телегами и бурной размашистой работой в порту заражал могучей радостью бытия, делал все впечатления особенно четкими, заставлял жадно вглядываться во все детали залитой солнцем панорамы окружающего.

Вдруг возле самой пристани, на каменном борту набережной, он увидел человека, беспечно спустившего с набережной ноги к воде. Это была какая-то знакомая фигура полуматроса.

Мотька сделал шаг к этой фигуре, заходя в бок сидевшему, и воскликнул: —Дядя Чайченко!

— Э-эй, хлопче, да это ж Мотька, гниловский матросяга наш! Ну, иди, садись — покуремо.

Человек оказался украинцем, рулевым с казачьего судна Головкова.

— Примостился попариться на солнышке, —объяснил он Мотьке. —А попал сюда потому, что сажусь сегодня на один пароход и еду до Севастополя, с тем, чтобы там пересесть на какой-нибудь корабль, отправляющийся в дальнее плавание.

Чайченко рассказал Мотьке, что зиму служил у одного казака на хуторе в устьях Дона. Вентерями ловил рыбу и крутил быкам хвосты. Теперь лето наступило и довольно: — Еду в чужие края, посмотрю, откуда цыгане берутся.

Мотька, радостно встретивший заступавшегося за него рулевого, с удивлением посмотрел на странного путешественника, недоумевая, зачем ему понадобилось знать происхождение или родословную цыган.

Но бурый от загара красавец Чайченко и сам не мог толком объяснить куда и зачем его влечёт:

— Я уж видел казаков, жидов, румын, турок, поляков; все они живут так же, как и мы: —в городах и на речках коптят всю жизнь, как в свинушниках, все один другого ругают, понастроили тюрем. Имеют для порядка полицию, начальство, и попробуй злодею какому-нибудь голову свернуть — тебя же в тюрьму посадят. Цыгане ничего этого и знать не хотят. У них начальства и острогов нет. Припишусь к ним в цыганское царство и буду с ними вольным казаком жить.

Мотька не представлял себе до сих пор, чтобы где-нибудь было цыганское царство, но он понял, что Чайченко ищет себе счастья и хорошей жизни и готов ради этого ощупать собственными руками весь земной шар. А что же придумает сам Мотька, чтобы найти' настоящую счастливую жизнь?

Он еще несколько минут поболтал ногами, сидя возле оборванного рулевого, пожалел, что больше они не встретятся и что он не может просить мать, чтобы пустила и его в вольное странствие и встал с грустью, завидуя самостоятельности Чайченко.

После этого Мотьку еще больше потянуло к перемене своей жизни; путешествовать он не мог, но нужно было в городе найти что-нибудь, что его успокоило бы. Он решил взять у Закса расчет.

— Абрам Самойлович, —обратился он к хозяину, выбрав минуту, которую счел наиболее удачной для щекотливого разговора, —я служу у вас уже девять месяцев. Сколько вы расчитываете платить мне, когда я кончу первый год?

Закс уже сам думал об этом. Развитой, сметливый подросток не мог удовлетвориться жалованьем ученика. В его честности Закс не сомневался, без него воровство в магазине давно уже началось бы, но отступить от обычая и платить Мотьке жалованье полувзрослого подручного при условии, что и Лондырев оставался бы в магазине, Заксу было не под силу. С другой стороны, утаивать от Мотьки его предполагаемое положение Закс тоже не решался. Может-быть, мальчик из привязанности к магазину все-таки останется. Можно будет потом улучшить его положение.

— Пять рублей в месяц, —сказал он, закуривая папиросу и наблюдая за Мотькой.

— Андрей, когда меня звал сюда, то сказал, что когда я научусь, мне будет положено пятнадцать рублей.

Тень недовольства промелькнула у Закса на лице. Он согнал ее, затянувшись папиросой, и с видимым равнодушием сказал:

— Я его на это не уполномочивал.

Мотька и сам предполагал, что Андрей ему соврал, но Мотька только этого и хотел.

— В таком случае ищите себе мальчика, я прослужу еще только неделю.

Закс вспылил, догадавшись, что главная причина ухода Мотьки, это осуждение его, Закса, и, обернувшись, пытливо посмотрел на Мотьку, сказав: —Можешь сейчас уходить, если не нравится тебе...

Мотька посмотрел в свою очередь на хозяина, взял фуражку: — «до свидания! » и направился домой.

Приказчика в магазине не было, иначе он задержал бы Мотьку пока не нашел бы на место него другого мальчика.

VI. НА НОВЫХ РЕЛЬСАХ.

Вдова стрелочника была очень озабочена, стараясь выполнить одну из своих материнских обязанностей. Как только Нюре исполнилось шестнадцать лет и Максимовна определила Мотьку в магазин Закса, центром ее внимания сделалась дочь; ей нужно было справлять приданое. Теперь с каждым месяцем приближалось время, когда Нюра должна была выйти замуж. Максимовна прикинула в уме, как это может совершиться, сообразила, что девушка не будет даже знать женихов, если будет работать с нею дома на стирке и краске, и решила предоставить дочери возможность показаться где-нибудь людям.

Нюрочка пошла туда, куда шли все девушки пригородной бедноты — на табачную фабрику в качестве одной из помощниц мастериц. Пока Мотька служил у Закса, дело его сестры подвинулось настолько, что в квартире матери уже появилась часть приданого для Нюры — кровать, шкап и гардероб, новенький самовар, комплект постельного белья в гардеробе. По настроению Максимовны видно было, что она «черного дня» не боится. Нюра относилась ко всем вновь появляющимся в доме вещам, как к совершенно естественному делу, и не представляла себе, чтобы ее судьба могла сложиться как-нибудь иначе, вне зависимости от этих уже собранных для нее вещей. За полгода она сделалась папиросницей, приобрела подруг и раза два-три Мотька был свидетелем тех девичьих вечеринок, которые устраивала

Нюра при участии гнилрвских и городских кавалеров и своих ближайших подруг.

Нюра переросла не только Мотьку, но и всех его сверстников. Так как компания Мотькина по мере того, как дети подростали, временно расстроилась, то, вообще, Мотька оказался теперь одиноким.

То обстоятельство, что Мотька однажды совершенно неожиданно явился домой и сказал, что он не хочет больше работать у Закса, грозило нарушить все расчеты Максимовны. Мать пробовала воздействовать на сына причитаниями, пыталась его ругать, но Мотька отпарировал ее упреки тем, что, мол, «Баронет» надул их, пообещав после года работы большое жалованье, которого Закс не думает давать; Мотька потребовал у матери, чтобы она устроила его в железнодорожные мастерские.

Максимовна подумала и решила, что мастерские тоже выход не плохой.

От покойного отца Мотьки в семье оставалась одна наследственная ценность — казенный кожух стрелочника, полученный им незадолго пред смертью.

Отнесла этот кожух Максимовна одному нескладному мастеровому железнодорожных мастерских — рессорщику Моргаю, или иначе — Евдокиму Моргаю, договорилась с ним о хлопотах насчет сына и, получивши у него обещание устроить мальчугана, сообщила об этом Мотьке.

Мотька поднял голову вверх.

Через несколько дней после этого прибежал во двор Максимовны, запыхавшись, сам Моргай, чумазый здоровяк. Он явился в замусоленной одежде, сорвавшись, должно-быть, прямо с работы. Увидев Максимовну, он воскликнул: «готово! » И после этого объяснил, что его протежэ требуют с паспортом в контору мастерских.

Мотька разыскал паспорт, пока Моргай наскоро выпивал стакан чаю, и затем устремился с рессорщиком к мастерским. Сам себе не верил Мотька, что он поступает в мастерские, когда, очутившись в конторе кузнечного отделения, он отвечал высокому мастеру инженеру Стразову, что фамилия его Юсаков, что он грамотен, что в феврале ему исполнилось 16 лет.

Ответы и внешний вид Мотьки удовлетворили мастера, но Мотьке еще нужно было на следующий день пройти медицинский осмотр в отделении железнодорожного приемного покоя. Ему выписали бюллетень и сказали куда итти.

Здесь тоже все сошло благополучно и после этого Мотьке дали рабочий номер.

И вот наступил день, когда Мотька, поднявшись в пять часов утра, направился в Кавалерку к Евдокиму Моргаю, а оттуда с ним в мастерские. Взяв медные номерки в проходной будке, через которую уже вливались лентами тянувшиеся на работу группы мастеровых, Моргай и Мотька прошли в кузницу.

Они проходили по насыпи искусственной, мощеной площадки, между закопчеными складочными заводскими зданиями. Тут лежали кучи железного лома и нового железа. Рядом с бортом площадки, которая вела к входу в кузницу, пересекался десяток подъездных рельсовых линий, по которым маневрировали пара „кукушек“ и паровоз.

За линиями возвышались здания других цехов. По самой площадке шла колейка линии для подвоза груза ручным способом. От проходной будки по разным направлениям в здания двигались группы рабочих, казавшихся козявками среди кранов, проводов и корпусов, поднимавшихся и распространявшихся так, что домики поселка сзади большого двора мастерских казались разбежавшимися в закоулки и бугры. В кузнице точно так же в первую очередь поражал контраст между суетливым муравейником казавшихся букашками людей и колоссальными размерами помещения. Паровые молота— большие двухколонные великаны, с неуклюже взятыми в медные обручи цилиндрами — торчали до самых потолков. И таких молотов, высоко нависших над суетящимися внизу фигурками, в кузнице было восемь. Мимо их, разделяя продольно на две равные части все помещение, проходила на колоннах из рельсов центральная система воздухогонных, нефтеносных и паровых труб. По некоторым из этих труб легко могли пройти два человека. Горны, покрытые зонтами, конусообразно идущими вверх были также обвиты трубами, но уже более тонкими, если не считать тех, которые поднимались вверх, и глотали из горен дым. Между горнами— проулочки. В проулочках деревянные короба с крупными инструментами и на них шкапчики для провизии и чайной посуды мастеровых. Возле горен — наковальни, железный материал, наново откованные паровозные и вагонные части, —то крупные, в виде пятидесятипудовых поршней, то мелкие — в виде гаечных барашек для замыкания болтов. Кроме обыкновенных кузнечных горен, в кузне были еще особые печи для специальных работ. В одном конце уперлись тылом в поперечную стену два сварочные пекла, доводящие металл до жидкого состояния, а в углу на противоположном конце возле маленького молота была расположена рессорная печь с равномерной температурой для легкого нагрева стали.

К этой печи, усадив подростка на приспособление рессорных работ, привел Мотьку Евдоким Моргай, оставив его тут пока начнут работу кузнецы, являвшиеся к своим горнам и вытаскивавшие из коробов инструменты.

Пока работа не началась, звуки отдавались в этом огромном помещении с странной четкостью; мастеровые нехотя перекликались, обмениваясь утренними приветствиями и замечаниями, и Мотька, присматриваясь к ним, поворачивал голову то в одну, то в другую сторону.

Но вот прогудел третий гудок в какой-то далекой кочегарке мастерских. Через дыру кузнечных ворот стало вливаться в кузню больше людей. Почти через мгновение после того, как смолк гудок, возле Мотьки, за Мотькой и где-то впереди, раздался одновременно гудящий шум. Что-то пробежало по большим трубам и с них осыпались кусочки обволакивавшего их асбеста и пыль. Еще через секунду прибавился какой-то новый шум. Теперь слегка тронулись менее мощные паровые трубы; кое-где во фланцах, которые соединяют стыки труб, слегка зашипело и запарило. Возле горен кузнецы начали зажигать концы пакли, пропитанные нефтью. Сразу в нескольких местах под железными зонтами начали летать вверх раскаленные уголинки, кузница стала в то же время заволакиваться дымом. Тох! Тох! Тох! —застучал вдруг какой-то выскочка ручник по наковальне. Так! Так! — стукнули кувалды. Так! Еще раз!

— Та-та-та-та-та! —затрещали как по команде десятки молотков сразу в разных местах.

— Бух! Бух! —заговорил, начиная работу, и молот.

Еще несколько минут и кузница была в полном ходу. От утренней прохлады не осталось и следа. Воздух стал накаляться. От движения, биения огня, звона, угольного смрада помещение, где работала пара сотен человек, уже к десяти часам утра превратилось в клокочущее пекло. Сами люди разгорячились, глаза у них начали гореть гипнотизирующим блеском, -, лица накалились так, что на них краснели даже сажа и копоть, а на всем теле выступал пот, после которого рубашки покрывались солью и несносной тяжестью висли на спинах.

Мотька приглядывался и убеждался, что после Московской улицы он в мастерских словно в каком-то новом мире. Кузница не напоминала ни лавки Ковалева, ни судна Головкова, ни тем более магазина Закса.

Как только в цехе показался монтер Садовкин, под командой которого находилась артель слесарей кузнечного отделения, Моргай, уже давно начавший с другими рессорщиками работать, кликнул Мотьку и подвел его к будущему его начальству.

— Это мой родственник, Иван Кузьмич, Леонид Сергеевич принял его в кузницу. Велели, чтобы вы определили...

— Магарыч, — подмигнул Садовкин Моргаю. —Идем, родня Как фамилия?

— Юсаков! — И Мотька последовал за низким, коренастым монтером, командовавшим артелью подростков и несколькими мастеровыми.

Садовкин провел его мимо горен в противоположный от рессорной печи угол кузни, где почти рядом стояли два небольших молота, указал на один из них Мотьке и кивнул работавшему на нем мальчугану, дождавшись, пока тот кончил бить кузнецу ковку.

— Возьми, Солдатенков, этого товарища и покажи ему как работать. Будет учиться у тебя.

И, не останавливаясь, он пошел дальше.

Мотька подошел к рыжему мальчугану, которого монтер назвал Солдатенковым.

— Становись рядом, смотри! — крикнул тот, пересиливая шум, чтобы Мотька слышал. —Когда под молотом ничего не будет, буду учить...

Мотька стал. Уже через минуту рыжий подросток объяснял ему:

— Эта ручка только для того, чтобы пустить пар к молоту. Ее надо перевесть, пока работа идет и пусть она без движения стоит. Этой ручкой, —указал он на рычаг, ведущий к золотнику цилиндра, — регулируется движение. Ее нужно держать в руке твердо и не упускать. Попробуй!

Мотька оглянулся, не смотрит ли кто-нибудь из кузнецов, и робко взял рычажок в руки.

В ту же секунду рычажок, как живой, задергался у него в руках, а молот со звоном забухал по голой наковальне.

— Не можешь, — сказал рыжий, схватывая рычажок и поднимая молот для появившегося с раскаленной полосой кузнеца. —Смотри, как я буду бить... —и он без единого слова команды кузнеца, не перестававшего вертеться и вертеть под ударами молота работу, начал то редкими ударами приглаживать полосу, то мелким и быстрым боем оттягивать и приравнивать ее, как-будто знал заранее, чего именно хочет от него взлохмаченный, подергивавший плечами в такт движению рук, с видом завзятого работяги, кузнец.

— Новый? —взглянул тот вопросительно на Солдатенкова, ткнув при этом клещами в сторону Мотьки.

— Новый! —подтвердил рыжий товарищ Мотьки.

Кузнец покровительственно кивнул головой, взглянув еще раз на Мотьку и посторонился, чтобы пустить под молот кузнеца с молотобойцем, подскочивших оттягивать спицы для колес из накаленного добела железа.

Рыжий быстро заработал рычажком и вокруг молота начал лететь фонтан огненных брызг. Молотобоец и кузнец щедро поливались ими, но, несмотря на обжигавшее их дыхание каленого железа, волочили его по наковальне то от себя, то к себе, перекидывали со стороны на сторону, подкладывали то конец, то середину и, наконец, только тогда, когда оно совсем почти стало синим, остановились, чтобы перевести дух. Но в это время другой кузнец уже подал под молот новую работу и рыжий снова принялся за рычаг и так — до самого перерыва на завтрак, потом на обед и потом до шести часов вечера, когда кончали работы.

Как только загудело где-то на завтрак, рыжий Солдатенков, схватив эмалированную кружку и налив в нее чаю из чайника одного кузнеца, устремился к группе рабочих, начавших устраиваться на коробе возле ближайшего горна для игры в карты. Кузнецы и молотобойцы видно очень любили играть в «короля», и в разных местах кузницы они одновременно и завтракали и, держа в руках веера замусоленных карточных «святцев», переругивались и азартно дулись с партнерами.

Другие рабочие чинно закусывали картошкой, воблой или колбасой, запивая горячей жидкостью из своих кружек завтрак. Было несколько таких счастливцев, у которых были пирожки и даже лимон к чаю. Кое-кто из рабочих прилег на коробах с инструментами минут на двадцать передохнуть.

Мотька позавтракал возле молота застуженной рыбой и редиской, которые ему положила мать, выпил чаю, присоединившись к артельному чайнику рессорщиков и затем пошел смотреть картежную игру. Подойдя к коробу, где пристроился Солдатенков с кузнецами и прислонясь за спиной игравших, Мотька увидел, что кузнецы играют не на «интерес», ибо перед четверкой игравших мастеровых денег не было.

И, однако, несмотря на это, игравшие так волновались и с таким рвением старались объегорить друг друга рядом наивных уловок, в чем, по всей видимости, и был главный смысл игры, что это заинтересовывало и начинало увлекать не только самих игравших, а и тех, кто подходил посмотреть на игру.

Лохматый пожилой кузнец Воскобойников с маленькими проворными глазками и подвижным коротким туловищем, которого Матвей уже видел сегодня под молотом, когда тот вертелся с железом, составлял с Солдатенковым партию против двух других игроков; он то неуловимым будто бы для противников движением пальцев показывал Солдатенкову свои крупнейшие козыри, то движением бровей спрашивал товарища, с какой ему масти ходить, убивать ли карту противника или пропустить, чтобы убил ее Солдатенков. В то же время он не переставал громко выражать свое удовольствие по поводу выигрышей такими выразительными междометиями, которые где-нибудь в другом публичном месте вызвали бы переполох и составление полицейского протокола.

Противная сторона — чахоточный бандажник Простосердов и атлет молотобоец Гвоздев также сговаривались знаками, но они играли с молчаливым ехидством и, когда им удавалось выигрывать партию, они как дети гоготали, подтрунивая над Воскобойниковым. Когда прогудел гудок, Солдатенков вскочил и кивнул головой Матвею: —Идем!

В течение десяти минут, пока кузнецы нагревали остывшие за время завтрака горны, Солдатенков объяснил Матвею процесс работы на молоте и в заключение дал попробовать ему управлять рычажком.

Матвею, наконец, удалось правильно поднять молот, стукнуть им несколько раз с неуверенными выдержками и остановить, а затем еще стукнуть и остановить.

Первый успех был налицо. После обеденного перерыва урок повторился. Тоже делалось в течение нескольких последующих дней и скоро Матвей стал работать, сменяя Солдатенкова сперва урывками, а затем, на равных правах, чередуясь с ним ежечасно.

* * *

Матвей, выглядевший в это время уже определенно сложившимся здоровяком-подростком, начал присматриваться к жизни кузнечного отделения, а затем и других цехов.

Но, прежде всего, он определил свое положение в кузнице. Он узнал, что он вместе с остальными подростками и мастеровыми, работавшими на паровых молотах, входит в одну команду, с полдюжиной слесарей — инструментальщиков, подчиненную монтеру Садовкину. Артель подростков должна была не только работать молотами, но и вести их ремонт, а также выполнять некоторые работы по содержанию в порядке особой кочегарки, обслуживавшей кузнечный цех. Для этого Матвей с другими подручными при надобности должен был оставаться на работе в обеденное, вечернее и праздничное время, когда работы под молотом не производились.

Зато в рабочее время, пока Матвей только учился работать и с молотом управлялся Солдатенков, он мог вырывать часа полтора до обеда и столько же после обеда на то, чтобы обойти один за другим сборно-паровозный, механический, вагонный и ряд других цехов, обнюхивая их помещения и примечая, где что делается.

Нечего и говорить о том, что он, составив первое представление о мастерских и присмотревшись несколько к установившимся в них порядкам, постарался прежде всего разыскать Сеньку Айзмана, еще с весны работавшего в сборном цехе.

Он его застал возле одного ремонтируемого паровоза, над которым под управлением седоволосого монтера Иванова возилась артель слесарей. Семен поддерживал в переносном железном горне огонь, между тем как слесарь, с которым он работал, прилаживая нагретую на горне коленообразную скрепу между рамою основания паровоза и цилиндром, старался, чтобы отверстия колен совпали с отверстиями в раме и в металлической обшивке цилиндра.

Выждав пока Айзман освободился, Матвей показался ему из-за паровоза, где до того времени стоял и кивнул головой.

Вспыхнувший от неожиданности Семен оглянулся, сказал слесарю, что уходит и подошел к приятелю.

— Идем в «клуб», — предложил Матвей, с радостным чувством здороваясь с товарищем.

Айзман кивнул головой и они направились в одну из общих уборных двора, куда мастеровые сходились для того, чтобы за пятиминутным разговором друг с другом покурить и перевести дух от работы.

Приятели уселись в уголке на стопочках из кирпичей. Матвей любовно посмотрел на старого приятеля своих игр и сообщника своих мероприятий.

— Ну, что будем теперь делать? —Спросил он довольный тем, что они опять вместе.

— Работать... читать... сказал Семен. Я люблю теперь возле театров торчать, потому что иногда удается обойти билетеров и попасть на спектакль.

— А в мастерских работать всю жизнь будем? —нерешительно спросил Матвей.

Семен об этом еще не думал. Он минуту помедлил, между тем как Матвей обратил внимание на, то, что его товарищ даже на работе, выйдя из-под замасленного паровоза, благодаря прилаженному костюмчику, все же имеет более городской вид интеллигентного, подростка, чем он сам в своей некроенной базарной синей рубахе. Это вызвало в нем сожаление, что он не является таким же аккуратненьким.

Семен, соображая о том, как в самом деле может сложиться их будущая жизнь, ответил:

— Ты знаешь, многие, ведь, наоборот, радуются, если знают, что навсегда останутся здесь работать. Но тебе не придется, потому что тебе может-быть в солдаты ещё итти.

— А это лучше разве?

— Нет. Но что-нибудь делать нужно же?

— Хотелось другого.

Да, совершенно верно, хотелось другого. Им так улыбалась разнообразная жизнь книжных искателей приключений, попадающих в самые заманчивые положения и по прихоти распоряжающихся не только собою, но и окружающей обстановкой. А между тем, судя по тому, что и в мастерские-то попасть на работу составляло в их жизни целое событие, никакие более блистательные перспективы им совершенно не улыбались.

Товарищи на минуту задумались. Семен поднял глаза, вспомнив что-то.

— Ты помнишь, Матвей, у тебя на Кавалерской улице был один приятель, Петька Развозов?

— Знаю, —подтвердил Матвей.

— Он тоже работает у нас в сборном...

— Ну? —удивился Матвей.

— Давно уже. Но дело в том, что он подличать в мастерских начал и за счет других к мастеру подмазывается. Про меня несколько раз говорил, что я из кагала, который ты развел на Кавалерке. На мастеровых и мальчишек наушничает. Чужую работу у кого-нибудь возьмет и говорит, что он сделал. Мы думали, что он просто не знает, где по мордасам себе подработать, а он оказывается с целью все это: добивается, чтобы его перевели в главную контору кем-нибудь. —Тогда, —говорит, —из меня выйдет человек, я дослужусь до бухгалтера или техника, а вы и сдохнете под какой-нибудь машиной.

— Фу, ты, цаца! —Выругался Мотька. —Это Петька-то Развозов сделается техником? Растяпа! Губошлеп!

— Да, брат, растяпа. Он об этом уже и перед мастером антимонии разводил и в контору дорогу нашел. Если подмазываться не перестанет, что ты думаешь, не вылезет? А мне проходу не дает — только „жидом“ и честит. Про тебя говорил, что тебя поп правильно назвал сороконожкой.

Матвей вспыхнул на мгновенье,.

— Ну, если хочешь, с таким на Кавалерке можно побеседовать так, что он перестанет трепаться.

— Поманежить, как следует?

— Да!

— Трудно поймать его на Кавалерке. А в мастерских это не выйдет.

— Он далеко от тебя работает?

— Возле верстаков, копается всегда. Испортился. Превратился совсем в гнусного типа. Недавно дают ему нарезать несколько медных трубок, а он их вертел-вертел, ничего с ними не сделал, взял подбросил одному соседу, а у него нарезные украл. Год работает.

— Вот пассажир! У своих же товарищей?.. —изумился Матвей. —И еще метит в техники! То-то будет гадить всем.

Семен махнул рукой.

— Ну тогда надо взяться за него непременно. Приобщим Тольку Сабинина к этому делу, чтобы он последил за ним и на Кавалерке когда-нибудь его застукаем.

— Да, нужно что-нибудь сделать...

Матвей поднялся.

— Как поживает Нюра? — спросил его Семен, подавая руку.

— Работает папиросницей у Кушнарева. Собирается замуж выходить.

— А... пришпилила мне нос, — засмеялся Айзман, и не знает, что я метил к ней в женихи.

— Да. Позовет шафером на свадьбу. А как Боня?

— Фю-и-т! —свистнул Айзман. —Как уехала с отцом, — ни слуху, ни духу.

— Ха-ха! Спекся значит и я, —засмеялся в свою очередь Матвей. —Думал, совсем, было мои амуры на мази, и оказался один пшик. Будем заниматься теперь чем-нибудь другим.

— Чем?

— Посмотрим. Каким-нибудь мужским уже делом, а не бабьим.

— Посмотрим. До свиданья!

И молодые люди, дружески расставшись, направились каждый в свой цех.

* *

*

Матвей работал в кузнице уже месяца три. Научился работать на большинстве молотов. Познакомился со всеми мастеровыми артели Садовкина. Знал каждый уголок кузни. Начал понемногу слесарничать на отделке частей для машин. Работал сплошь и рядом вечерами и в воскресные дни, чтобы выработать на рубль больше.

В это время он начал призадумываться над своим положением; что толку из того, что он сделается через год-два лучшим слесарем и затем начнет бродить по заводам.

Правда, интересного в тех человеческих массах, которые заполняли мастерские было не мало. Жизнь тут царила трудовая, артельная. С первого же дня Матвея, не взирая на то, что он был подростком и только учился еще работать, все стали называть товарищем. Через несколько дней уже после того, как он поступил, его фамилия начала аккуратно фигурировать в табелях заработка, отмечавшегося возле доски, на которой вывешивались номера рабочих. Но что из всего этого было Матвею, когда, заглядывая в будущее, он не видел никакого смысла в вечной работе во имя того, чтобы сомнительно обеспечить свое существование на следующий день.

Он глядел на старого кузнеца Склярова, работавшего в мастерских со времени их основания. Скляров работал здесь и в такое хорошее время, когда рабочим, чтобы удержать их, поднимали заработную плату. Благодаря этому Скляров, подобно полдюжине других пожилых кузнецов, получал четыре рубля в день. Он имел собственный домик уже. Но и Скляров, для того, чтобы этот дом не проесть, должен был работать, как вол.

С двумя молотобойцами он бегал то к наковальне, то к паровому молоту, ворочал тяжести, клевал разогретое железо ручником, правил ударами молотобойцев в течение четверти часа, пока железо не застывало, а затем, когда становился весь мокрым и красным, как-будто его тоже только что хорошо нагрели в горне, подымал с полу ведро холодной воды и через край выливал себе в горло добрую его часть. Этот старичина, действительно же был здоров, как богатырь, когда его не брала никакая простуда! После такого охладительного приема он полминуты отдыхал, а затем снова набрасывался на ковку железа.

Но чего ради он с таким остервенением работал? Мотька знал, что у Склярова целая уйма детей, для которых не хватало даже Скляровского жалованья и вот он нагонял себе так называемые аккордные. За работу, произведенную кузнецом сверх вычисленной инженерами и технической конторой нормы, полагалось дополнительно вознаграждение пропорциональное выработке каждого мастерового, и это гнало Склярова, гнало также пожилых кузнецов Пусто— войтова, Мокроусова и Соколова, а за ними тянулись и другие.

И сколько не работал Мотька, когда он ни стоял на молоте, все время продолжалась эта свирепая работа с дышущим печью металлом. Все время ухойдакивались под работою кузнецы и молотобойцы.

— Неужели всю жизнь так? —снова и снова спрашивал себя Матвей.

Работа слесарей не была такой отчаянною. Слесаря за некоторым исключением, работали обычно с прохладцей. Труд возле верстаков не требует такого напряжения физической силы, как движение кувалд или ворочанье клещами с ручником в руках. Но разве от этого дело было лучше, если слесаря могли приработать что-нибудь только сверхурочной работой? Разве, в итоге, можно было кому-нибудь из них мечтать хотя бы о маленьком перерыве, о недельном отдыхе? Отдых могла принести безработица или болезнь, но этого все рабочие боялись до того, что избегали даже думать об этом.

Молодые мастеровые такого возраста, как Матвей, вроде Солдатенкова, знали кроме работы единственный вид отдыха; они в субботние получки и в воскресные дни ходили в пивные, играли в карты, напивались или занимались грубым и недвусмысленным, иногда для них самих противным, ухаживанием за девушками, которых потом меняли, ради новых ухаживаний, заканчивавшихся всегда до тошноты одинаково.

Все это делалось на-ряду с нищенскими недостатками у всех на глазах, без возможности разориться на лакомство или израсходоваться хотя бы на устройство товарищеской прогулки за город.

Стоила ли, наконец, такая жизнь того, чтобы так зверски работать, как это приходилось делать в мастерских?

Матвей не мог этого допустить и тем больше мучился новыми вопросами.

Он понимал бы свое положение, если бы знал, что от давшись работе, примирившись с положением труженика, он приносит тем самым пользу людям, но он чувствовал, что его работа на молоте с подлинно-общественной пользой не связана как и вся работа других таких же поденщиков как и он; эта работа вызывала со стороны всякого горожанина и не горожанина только пренебрежение. Заводской труд презирался, а что касается пользы, то Матвею ясно было, что получают от работы ее только богачи. И вот Матвей терялся.

Он знал бы еще, что ему делать в том случае если бы ясно было, что в человеческой жизни ничего ни святого, ни полезного для других людей нет. Что в ней есть только право хищника, который умеет все заставить служить на пользу себе, а затем проповедывать добро и делать вид, что он лучший человек на свете. Если бы ясно было, что так именно установилось отношение между людьми — что иного положения не будет и быть не может, то тогда у Матвея сразу все сомнения исчезли бы. Он ни одной минуты не остался бы дальше работать, как животное всю жизнь. Он-то нашел бы в себе достаточно и ловкости и воли и защитной хитрости, чтобы сделаться самым счастливым пройдохой, хотя бы для этого нужно было стать даже на путь разбоя.

Хотя Матвею и казалось, что есть все же люди, которые что-то о смысле жизни знают, присматриваясь вокруг, но он таких людей не находил.

Ему самому делалось несколько раз смешно от того, что он так много думает о том, на что никто другой, казалось, не обращает внимания. В один из таких моментов ему вдруг пришло в голову огорошить своими недоумениями никого другого, как заведующего отделением, инженера-мастера Стразова.

Это было уже в то время, когда Матвей окончательно освоился с работой в кузнице и мог работать на любом молоте с такой ловкостью, как-будто он и родился возле наковален паровика.

К нему подошел, бросив свой молот Солдатенков и начал его уговаривать, заключить с ним сделку на одолжение денег.

Матвей слушал его, отшучиваясь от навязчивого парня и в то же время думал о своем.

Он не мог теперь и мечтать о том, чтобы летом побродяжничать за Гниловской станицей, по ту сторону реки, по Приазовской степи — вволю поваляться на траве на солнце, посидеть за увлекательными повестями и рассказами — этих возможностей он почти лишился с того времени, как сделался мастеровым.

В это время между горен, наковален, приспособлений для ковки, он увидел остановившегося Стразова.

Высокий, стройный инженер в форменной фуражке, остановившись возле номерной доски, окидывал взглядом одно горно за другим и что-то соображал.

Мотька знал, что Стразов является одним из наиболее образованных и интеллигентных мастеров в мастерских. Он даже кончил будто бы институт, но будучи бедняком получил должность, только женившись на бывшей горничной начальника. Между тем, мастеровые говорили, что он по своим знаниям и аттестациям мог бы управлять всеми мастерскими.

Матвею вдруг пришло в голову посягнуть на казенную неприкосновенность кузнечного инженера и испытать его понимание жизни.

Он обернулся к искушавшему его Солдатенкову.

— Артем! Поработай-ка две минуты, мне нужно со Стразовым поговорить. А потом поговорим насчет денег.

— Надумал?

— Надумал.

— Дашь?

— Дам

Солдатенков без оговорок взялся за рычажки.

Матвей шагнул с деревянного помоста и направился к Стразову. Тот продолжал стоять и издали увидел приближавшегося мастерового.

— Леонид Сергеевич! не сердитесь, и скажите мне: в чем смысл жизни и в чем счастье человека? Для чего мы работаем, как звери? Вы это наверно знаете, потому что вам видно все это.

Стразов покосился вспыхнувшими глазами на остановившихся в двух шагах кузнецов и обернулся к Матвею.

— Тебе для чего это знать?

— Потому что я не хочу жить, не зная, для чего.

— А что же, ты хочешь быть всезнайкой?

— Нет, Леонид Петрович, я прошу, чтобы вы мне объяснили, какой смысл в том, что мы всю жизнь будем работать в кузне? Для чего рабочие, мастерские и весь свет? Ведь вы же командуете всем этим... Вы все должны знать...

Мастер еще раз посмотрел на слушавших разговор кузнецов, к которым присоединилась еще пара человек, привлеченных вопросами Матвея. Последний их не замечал: они стояли сзади него и с испытующим интересом следили за мастером, хотя делали вид, что смеются.

Инженер закусил губы и с презрением оглядел умничающего подростка.

— Иди работать, — распорядился он, —сюда поступают не для того, чтобы выдумывать разные бредни. Всех счастливыми даже бог не может сделать.

— Бог? А для чего же мы работаем?

— А для того, чтобы не фантазировать о счастьи. Иди работай, и не думай о том, чего и поумнее тебя — никто не решил. Мудрец!

И Стразов, повернувшись, пошел к рессорным печам..

Мотька взглянул на кузнецов, сразу утерявших интерес к разговору, как только Стразов уклонился от ответа.

— Что, узнал больше половины? Смотри теперь. Уволит Стразов, — сказал один из них, предупреждая Мотьку.

За это? — Пускай увольняет. — Возразил Матвей, хотя угрозы испугался.

— Сами они ни черта не знают, хоть и ученые, — констатировал Воскобойников, узнавший о чем спрашивал Стразова Матвей.

Однако, мастер на этот раз не уволил Матвея. Вместо этого он предупредил о дерзости подростка Евдокима Моргая. И вот естественный опекун Матвея в мастерских,. Моргай, подошел к нему на другой день с выговором.

— Как ты смел Леониду Сергеевичу какие-то контры устраивать? Хочешь ты, чтобы и тебя и меня выбросили из кузни или. ты жиганом хочешь сделаться? Ты думаешь, тебя контры против твоего мастера до добра доведут?

Удивительным чудилой был этот Моргай: мужчина силищи богатырской и один из тех легендарных кузнецов, на груди которых можно ставить наковальню, чтобы без страха отковывать на ней под парой молотов железные полосы, он в то же время был самым боязливым существом, с которым когда-либо имел дело Матвей. И не то, чтобы он боялся какого-нибудь мордобоя или уголовщины. Наоборот, Моргай мог похвастать запальчивым бесстрашием. Будучи в молодости известным кулачником он и теперь тайком от жены ходил иногда на бои и, зачастую, войдя в азарт, кидался в драку. Но его боязнь вытекала всецело из того непрочного положения пролетария - мастерового, вследствие которого он каждую минуту мог оказаться без работы, а значит и без пищи, без необходимейшего, хотя бы обглоданного куска хлеба.

Странно было наблюдать, как этот здоровый с широкой физиономией, которую выразительно называют «рождеством», человек, ежился перед мастерами и подмастерьями, как он обходил по улице каждого городовика, как он готов был прижаться к стене перед любым человеком, о котором он мог думать, что тот имеет хоть какое-нибудь отношение его судьбе.

Но вместе с тем, Евдоким Моргай был и воспитанником окраины, а следовательно, отчаянным горлопаном.

Поэтому, стоило только ему подумать, что его благополучию это не повредит, как он делался смельчаком, поднимал голос и даже отчаивался на буйство.

Как только Стразов вызвал его в контору и сказал, что подросток-молотобоец нуждается во внушении и в том, что бы за ним смотрели, как Евдоким Моргай перепугался на смерть и очутился со странным словом «контры» возле молота Матвея.

— Ты понимаешь, кого ты затрагиваешь? Ведь это же тебе не товарищ, не Солдатенков: —он чихнет и тебя здесь не будет... Этого ты хочешь?

— Да бросьте, Евдоким Мартынович. Только света, что в окошке — эти мастерские, не пропаду без них.

— Отчаюга ты, отчаюга, Матвей! Пойду матери скажу...

— Ладно.

Но отделавшись от нелепой опеки Моргая, Матвей все же не переставал думать о том, что его больше всего мучило. Среди кузнецов его обращение к мастеру стало скоро известным; кузнецы посерьезней вкривь и вкось толковали Мотьке, в связи с этим, о смысле жизни и о том, что такое счастье, но от их объяснений веяло само утешением людей, принимавших жизнь так, как она есть Матвею же этого было мало.

Но совершенно неожиданно Матвей нашел ответ на свои вопросы.

Однажды, —это было уже осенью — Матвей, придя сравнительно рано на работу, направился в стоявшую за кузницей дежурку, где сходились явившиеся до гудка кузнецы, чтобы побалагурить с бывалым кладовщиком Арефьевым из старых солдат, который с помощником, молоденьким конторщиком, приходил обычно еще в четыре часа утра, чтобы выписать кузнецам материалы по требованиям, поступавшим к нему с вечера.

В маленькой дежурке, образованной из корпуса товарного вагона, когда вошел Матвей, горела лампа; на чугунной печке грелся чайник, а возле стола, кроме самого Арефьева, сидели, близко склонившись друг к другу, кузнецы: Василий Терентьевич Соколов и Мокроусов, бандажник — кузнец Простосердов и молотобоец Воскобойникова, — Качемов.

Всех их Матвей знал уже, так как он обычно работал для них, то под тем, то под другим молотом.

В свою очередь, кузнецы выделяли шустрого мастерового из среды таких же, как он, подростков, подметив в нем какой-то больший интерес к общечеловеческому. Ясно было для них, что Матвей был серьезнее своего возраста и чего-то ищет.

Когда Матвей открыл в дежурку дверь, —все, сидевшие за столом, отшатнулись от лампы и взглянули на вошедшего.

Одно мгновенье они нерешительно молчали, очевидно, прервав какое-то занятие. Затем Мокроусов, угрюмый, похожий на цыгана мужчина, отличавшийся тем, что в рабочее время, обычно, он ни с кем не разговаривал и злобно огрызался от тех, кто к нему обращался, в праздники же пил водку, пиво и спирт, как верблюд воду, повел мутными глазами на Арефьева и отрывисто-хрипло буркнул:

— Продолжай. Не съест!

Бандажник Простосердов одновременно кивнул головой кладовщику: — Можно, наш мальчишка! Остальные тоже, очевидно, препятствия в приходе Матвея не видели, и Арефьев, положив на стол какой-то печатный листочек, начал продолжать прерванное было чтение.

Матвея заинтересовала таинственная сообщническая обстановка, которую было нарушил его приход и он, тихонько подсев ближе к читающим, внимательно начал слушать. Часть прочитанного он пропустил, но и того, что он услышал было вполне достаточно, чтобы он почувствовал, что у него в голове вдруг все закружилось, подобно маховому колесу.

Все, что было раньше прочитано, продумано, пережито и прочувствовано, всколыхнулось. В этом печатном листке, который боязливо читали бородачи-кузнецы шла речь именно о тех вопросах, которые больше всего мучили Матвея: должны ли рабочие, которых листок называл пролетариями, всю жизнь нести каторгу работы и влачить за это вечное нищенское существование, или они могут мечтать о действительно человеческой жизни.

Но что же это был за листок, который ставил так прямо те вопросы, на которые до сих пор Матвей не находил ответа и ставил их никому другому, как именно рабочим же, давая на них горячий и ясный ответ?

Матвей затаил дыхание и слушал чтение, жадно глотая каждое слово.

Арефьев кончил чтение. Кузнецы оторвались от стола. — Да, — сказал словоохотливо Простосердов, делая из махорки цыгарку и передавая кисет с табаком Мокроусову. —Правда, то оно правда, жизнь собачья, но один рабочий в поле не воин. А у нас и совсем нет таких, чтобы темной кареты не испугались, и добивались этого социализма.

— Не все испугаются, — придирчиво буркнул Мокроусов.

Остальные молчали. Соколов, неопределенно оглянув Простосердова и Мокроусова, поднялся:

— Сейчас рявкнет нам Соловей-Разбойник. Пойдем посмотрим, что сегодня нашему начальству снилось по поводу прокламаций. Идем, Кузьма.

Он и Простосердов пошли, за ними поднялись другие. Матвей вдруг решил опередить всех и догнал Мокроусова. Он видел, что Арефьев после чтения сунул листок свирепому нелюдиму и тот его спрятал.

— Товарищ Мокроусов!. — Остановил мастеровой необщительного кузнеца. — Очень прошу вас, что хотите делайте, а дайте мне листок прочесть!

Мокроусов взглянул на подростка из своих провалившихся глазных ям, до половины скрытых бровями, ехидно улыбнулся большой нижней губой, но ничего не сказав, вынул из кармана листок.

— На, только смотри, чтобы никто не видел, принесешь обратно и не говори никому, что брал у меня читать, иначе на тебя же все я сверну потом. Скажу, ты мне подбросил.

— Ладно!

Матвей не стал спорить, и направился было к своему молоту, но уже близко было к началу работы. Намереваясь под прикрытием молота усесться читать, Матвей оглянулся и увидел, что возле ближайшего горна Васька Качемов выбрасывает из короба инструмент, а Воскобойников, бросив на наковальню рукавицы, подвязывает дерюгу фартука и готовится закладывать железо в горно, попутно сквернословя в виде приветствий дружно собирающимся вблизи соседям. Ко второму молоту, стоящему рядом с Матвеевой машиной подошли работавшие на нем будущие слесаря Архип Карпенко и сверстник Матвея Лисичанский. Карпенко, высокий, угреватый, но очень самостоятельный парень, знавший уже всю подноготную нескольких пивных и с видом знатока судивший о том, какое отличие для него представляет жизнь с женщиной или девушкой, как только пришел, сейчас же направился к Ваське Качемову делиться с ним сообщением о том, как он провел вчерашний вечер. Лисичанский был новым только что поступившим учеником, сыном молотобойца, работавшего с патриархом кузни Скляровым. Он поэтому еще от молота не отходил — и то стоял возле Карпенко, учась у него, то шел смотреть как работают кузнецы, Матвей решил воспользоваться несколькими минутами времени перед началом работы и направился в кузнечную кочегарку, где артелью подростков накануне был оставлен на печах различный инструмент и поэтому никто не мог бы заподозрить, что Матвей находится там без дела. Действительно, ему здесь никто не помешал.

Когда Матвей возвратился оттуда он был всецело под впечатлением прокламации. Он словно бы переродился и все рабочие цеха казались ему теперь новыми людьми. Это уже были не распыленные единицы мастеровых и подмастерьев, из которых одни были домовладельцами, хотя и продолжали тянуть поденщину, а другие не имели и хлеба вдоволь, чтобы быть сытыми, а все они были людьми одного общего классового положения — пролетарской массой.

Он, становясь на молот встретился взглядом с поступившим в мастерские из другого завода кузнецом Учужаниным, который держался всегда как-то особняком и отличался сдержанностью манер, что создавало впечатление некоторой его интеллигентности. Матвей раньше объяснял эту сдержанность молодого кузнеца гордостью. Но теперь, встретившись с его случайным взглядом, он подумал, не знает ли У чужанин о бессмысленности вечной работы мастеровых за нищенское вознаграждение, и не молчит ли он об этом только потому, что ждет, пока все сами это поймут. Да вероятно и другие кузнецы знали это, но считали, что это не их дело. Разве Склярову, Соколову, Простосердову неясно было, что они за работою света не видят? Этого мог не понять разве только Воскобойников, ни о чем, казалось, никогда не задумывающийся или Моргай, боявшийся больше смерти всякого неповиновения, — Карпенко, лучше всего себя чувствовавший в пивных, но таких безразличных к какой бы то ни было мысли об общем положении рабочих было все же едва ли больше, чем тех, кто так или иначе был способен задуматься о своей жизни не только под угрозой нужды сегоднешнего дня. Как бы то ни было, но Матвей решил немедленно же приступить к тому, чтобы розыскать в кузнице людей, которые могли бы быть его единомышленниками и вместе с ним образовать общество рабочей партии, как это предлагалось пролетариям в прочитанном Матвеем листке.

Матвей возвратил прокламацию Мокроусову. Но он тут же узнал, что подобные листки были разбросаны по мастерским и в других цехах. Несколько из них ходило под большим секретом по рукам кузнецов и один такой секрет Мотька разгадал сам, увидев, как один слесарь из артели Садовкина, не разговаривавший до того с Карпенко из-за одной ссоры, о чем-то сообщнически заговорил с последним и затем сунул в руки листовку, после чего Карпенко на четверть часа куда-то исчез. В остальном, если не считать того, что с утра по кузнице ходил безотлучно, наблюдая за работами, помощник инженера Стразова мастер Нейман — никаких других последствий, очевидно, прокламация не имела.

Но за четверть часа до обеда к Матвею вдруг пришел Семен Айзман. С видом заговорщика, имеющего важное сообщение, он до той поры, пока Матвей не кончил работу, ничего существенного не говорил, дождался, когда Матвей завернул рычажки парорегуляторов и освободился, и только тогда осведомил приятеля о новости дня.

— Знаешь, в мастерских прокламации были разбросаны, — сказал он, следуя за Матвеем в уголок кузницы, где мастеровой собирался обедать.

— Знаю. Читал одну.

— У нас сегодня арестовали рабочего, который разбрасывал их в сборном цехе — Соколова. Симпатичный слесарь, недавно поступил, приехал из Москвы. И знаешь, как узнали? Выдал Развозов.

— Ну! — вскочил с короба Матвей. — Откуда он знал?

— Он рано пришел, хотел опять должно быть что-нибудь у соседей выкрасть, а этот парень не заметил его, тоже раньше всех пришел и подбрасывал по одной в инструмент на верстаки. Петька посмотрел одну, прочитал и сейчас же к мастеру. Тот к жандармам по телефону. Развозова вызвали на допрос, а через два часа Соколова вызывают в контору и оттуда в тюрьму.

— А откуда известно, что это Развозов наделал?

— Табельщик же из конторы и рассказал монтеру.

— Вот сволочь завелась! —выругался Матвей. —И он работает?

— Да, а что же? Теперь за него будут не только мастер, а и жандармы.

Матвей, задумавшийся о сделанном приятелем сообщении, стал обедать. Проглотил кусок мяса. Затем ему что-то пришло в голову.

— Ты Тольку Сабинина давно видел? —спросил он Семена, который между тем молчаливо ждал, что скажет его приятель.

— Прошлое воскресенье вместе с ним ходил менять книги.

— Он еще на Кавалерке живет?

— Скоро переходит на Темерник, а сейчас там.

— Пойдем сегодня вечером к нему?

— Идем. У вас вечерних работ сегодня не будет?

— Чорт с ними. Это нужнее.

— Прямо с работы?

— Да.

— Ну, я зайду...

— Заходи и там вместе поговорим.

* *

*

Негодующий Матвей решил, что Развозова надо проучить. Вечером у Анатолия Сабинина он и двое его товарищей вырабатывали план мести. Старший брат Анатолия Сабинина, Илья, также работавший в мастерских в механическом цехе, узнав, что товарищи затевают взбучку виновинка ареста подпольного революционера из сборного цеха, через брата передал поощрение приятелям на их предприятие. Он заявил, что он знаком с социалистами, но его покамест еще «испытывают» и в организацию обещают принять только, когда составится кружок человек из пяти или восьми. Но он обещал, если ребята выполнят свое намерение, познакомить Матвея с одним токарем, который имел связь с организацией.

Это Матвея окончательно пришпорило. Судя по опыту сегодняшнего дня, когда ему никто в кузнице не только не хотел что-нибудь сказать об организации рабочей партии, а даже боялись слушать его, когда он говорил, что кузнецам необходимо организоваться, он уже думал, что дело знакомства с социалистами и проникновения в организацию придется отложить в весьма долгий ящик. Он даже слышал, что в подбрасывании листовок мастеровые, вообще, ни при чем, что Соколов арестован зря, а делают-де все это студенты тайком в городе. Но Матвея это не успокоило, а только разожгло в нем желание разыскать этих таинственных студентов. И неожиданно брат его приятеля Тольки, Илья, с которым Матвею до сих пор не пришлось даже разговаривать, вследствие того, что тот был старше, почти устраивал его в том, что ему было больше всего теперь необходимо. Нужно было только, раз на то пошло, не оскандалиться с этим пантюхой Развозовым и, действительно, устроить ему баню.

Узнав от Анатолия, что Развозов по вечерам в праздники начал гулять с одной девицей, Матвей и Семен уговорились, что они придут к Анатолию в воскресенье на Кавалерку, где и будут подстерегать Развозова, когда тот выйдет с девицею гулять.

Семен подал одну хорошую мысль.

— У моего старика полная кладовая разного подержанного старья. Давайте переоденемся, чтобы Петька нас не узнал.

— Антик! — обрадовался Матвей. — Никто и не подумает, что мы оказались такими мастерами. А для того, чтобы меньше обратить на себя внимания, давайте возьмем с собою Клару и Зосю. Сделаем вид, что гуляем тоже, а потом, когда нужно будет, пошлем их домой.

— Великолепно!

В следующее воскресенье на Кавалерской улице, в той ее части, где она оживленным переулком соединяется с городом и дает начало местному Новопоселенковскому саду, кроме прочей публики, гуляло две парочки весьма молодых людей и особо стояло трое юных парней мастеровых.

К компании, решившей свести с Развозовым счеты, пристало еще двое друзей. Один из них был старый школьный приятель Юсакова — Володька регентов, он же Напрасный, служивший теперь на водокачке, а другого Матвей неожиданно открыл в новичке, только-что поступившем в артель Садовкина на работу в кузнице. Это был подросток моложе Матвея, весьма скромный сирота, мальчуган Сигизмунд, оказавшийся сыном вдовы, у которой квартировал арестованный Соколов.

На этого мальчика произвел большое впечатление их бывший квартирант и его арест. Как только Матвей, ведя среди товарищей самочинную агитацию, заговорил с ним о том, что всем мастеровым нужно делаться социалистами, тот сейчас же привязался к Юсакову, рассказал все, что знал о Соколове, предложил Матвею меняться книгами, и молодые люди сделались в несколько дней лучшими друзьями. Матвей после этого не захотел скрыть от Сигизмунда своего плана расправы с доносчиком. Сигизмунд начал настойчиво просить, чтобы и его привлекли к этому делу.

Все они и были налицо у Новопоселковского сада. Матвей гулял с Кларой, Сигизмунд с Зосей, отдельно стояли Анатолий, Семен и Владимир Напрасный.

У старого Айзмана в числе того старья, которое он закупал по дворам, чинил, а затем продавал, заговорщики нашли из наиболее подходящего по размеру платья один костюм ученика-реалиста старшего класса и один — ученика мореходного училища. С разрешения старого Айзмана Семен и Матвей забрались в кладовую для учинения маскарада, там переоделись и в таком виде учащихся франтиков пошли гулять со старшими сестрами Семена Айзмана.

Зося не подозревала об истинном смысле прогулки. От Клары же не укрылось то обстоятельство, что друзья ее брата что-то затевают. Но она ничего не говорила об этом.

И Семен — в виде ученика мореходного училища в матросской фуражке и черном мундирчике, и Матвей — в шинели реалиста выглядели весьма недурно; они вполне вошли во вкус роли франтов, но они не подумали, что они на улице могут нарушить какое-нибудь правило учебных заведений, форму которых они одели, а тогда их остановили бы, и они могли бы оказаться в весьма скандальном положении.

К счастью, им отчаянно повезло, и на них никто не обратил внимания, несмотря на то, что они не блистали естественностью манер в первые минуты, когда вышли на улицу.

Их сообщница Клара, в качестве гимназистки шестого класса, хотя и видела, что ни Матвей, ни Семен не найдутся, как поступить, если какое-нибудь школьное начальство остановит их, но решила рисковать вместе с ними. Сама она своей гимназической формы не одела, а вышла в скромной осенней кофточке обыкновенной горожанки и в теплой шапочке.

Начинало темнеть, когда вся компания заговорщиков собралась возле сада. По сведениям Анатолия Сабинина, Развозов в это время должен был итти гулять в город. Но молодежь, прохаживаясь по тротуару, заглядывая в сад и выходя оттуда, провела целый час в напрасном ожидании и начала терять уже терпение. Наконец, Сабинин решил пойти к подруге той барышни, которая гуляет с Развозовым, чтобы узнать, не изменилось ли что-нибудь в привычках Петьки. Однако, только что он сделал два десятка шагов, как повернул обратно к товарищам.

— Идет! —с напряженным волнением сообщил он.

Волнение передалось всей компании.

— Но что же мы будем делать? — обеспокоился Семен; — драться сейчас рано еще — публики много.

Матвей в качестве инициатора расправы секунду соображал.

— Вот что, —решил он, —пусть Сигизмунд проводит домой Зосю и вернется сюда. Сабинин пусть будет здесь. Когда Сигизмунд придет, то ты, Анатолий, и он — оба ждите нас здесь. А я с Семеном и Кларой, шаг за шагом, будем заним следить, пока он станет провожать обратно девицу. Пойдет он не иначе, как здесь же мимо сада, тогда мы соединимся и нападем на него.

Все выслушали этот план. Анатолию, Сигизмунду и Зосе не хотелось отставать от компании, но для успеха нужно было делать то, что надумал Матвей.

В ту же минуту приблизился, беседуя со своей спутницей и прошел, не заметив их, по другой стороне улицы Развозов. Матвей удивленно проводил его глазами.

— Он в крахмалке ходит!

— Да, —заметил Сабинин. — Крахмалка еще ничего, а белый галстук! А брюки под английский фасон с толкучки! Хочет одеваться джеком. Супчик!

В самом деле, у Развозова брюки на коленках бесформенно отдувались, в то время как внизу они округлились в виде неправильных дудок, что в сочетании с дорогим белым галстуком на крахмальной бумажной манишке производило нелепейшее впечатление.

— Вот гусь лапчатый! —воскликнул Матвей. —Таких и дубасить не жалко. Фрукт!

Матвей, Семен и Клара, дав достаточно уйти Развозову, чтобы он и девица не обратили внимания на преследование, пошли за уходившей парой.

Семену хотелось поскорее кончить все их предприятие. Прижимаясь с одной стороны к Матвею и поправляя на голове свою мореходную фуражку, он шепотом выражал Матвею сомнение, не навлекут ли они на себя своим поведением подозрение и не станет ли кто-нибудь еще следить за ними посерьезнее, чем они за Развозовым.

Но Матвею казалось, что не было ничего естественнее прогулки двух молодых людей учащихся с девицей гимназисткой. Вообще, то обстоятельство, что они прибегли к переодеванию, наилучшим образом, по его мнению, гарантировало от опасности обнаружения когда-нибудь виновников избиения Развозова. Сам Петька ничего в этом нападении не поймет. Семен успокоился и, чтобы быть совершенно неузнаваемым, решил еще одеть пенснэ, которое захватил с собою в карман.

Не в пример брату, совершенно не волновалась Клара. Она всю дорогу смеялась по поводу подробностей костюма Развозова. Она хотела бы получить его карточку в том виде, в каком он был сейчас, для того, чтобы разсказать в гимназии, что это кавалер, ухаживающий за ней. Это, вероятно, ее подруг привело бы в неистовое веселье. Таких поклонников-мастеровых вероятно еще никто из них не видал.

Одновременно она рассказывала о возможности пробудить в гимназии симпатии к социалистам. Она просила достать прокламацию, о которой ей говорили и Матвей, и Семен. К удивлению Матвея, Клара не схватилась с такой горячностью, как Семен и сам он, за идею организации всех трудящихся в одну партию, как это рекомендовалось в листке. Она отнеслась к сообщению и общим усилиям Семена и. Матвея распропагандировать ее весьма спокойно, как-будто сомневаясь во всей важности этого дела. Но она во всяком случае понимала горячее отношение к этому со стороны брата и этого милого, беспокойного Матвея, с которым приятно было делать все, что он хотел. Она, поэтому, сказала, что если от нее что-нибудь потребуется, то она все сделает по указанию своих друзей.

— И прокламации будете подбрасывать, если надо будет? — поймал ее на слове Матвей.

— Буду, —подтвердила Клара, решительным движением откидывая с лица черный локон.

— Великолепно.

Матвей не мог не проникнуться симпатией к решительной девушке. Он с удовольствием держал ее под руку, думая о том, что он примет все меры к тому, чтобы не остаться безличным существом — одним из многих в нищенской массе рабочих, а воспитает в себе готового на самопожертвование героя и сурового не знающего отступления борца за общечеловеческое счастье.

Матвей давал мысленно себе и той девушке, которую чувствовал возле себя, обет отдать всего себя этой борьбе.

Они вышли уже из Нахаловки, следуя за наблюдаемой парой и направлялись за нею к центру города.

— Куда это он, в сад что ли? — спросил Семен, когда они повернули за угол, пересекавшего центр города, проспекта.

Матвей отрицательно качнул головой.

— Нет, в сад он пошел бы прямее, через задние ворота. Идет в театр, кажется. Конечно: — переходит на ту сторону.

— Пойдемте и мы, — решил Матвей. Затем он вопросительно повернулся к Кларе.

— Нам сейчас может понадобиться ваша помощь, Клара. Может-быть, мне удастся проделать одну неблаговидную штуку с ним... Отчаетесь вы рискнуть вашей репутацией?

— А что надо сделать? — спросила с спокойной заинтересованностью девушка, взглянув черными большими глазами из-под угла наклона головы и образовавшегося таким образом косяка девичьих круглых бровей, что выходило по-мальчишески и нравилось, как она это знала, всем.

— Я не знаю, удастся ли это мне... Но вы сделаете вот что: когда он будет покупать билет и станет отходить от кассы, вы загородите ему дорогу, столкнитесь с ним, чтобы не дать ему двигаться, как-будто вы спешите взять тоже билет. Семен побудет в это время в стороне, чтобы тот его не увидел. А мне тем временем, может быть удастся сделать то, что я хочу. Отважьтесь на хулиганство?

Клара вспыхнула.

— А если не сумею?

— Тогда попробую сам, хотя это труднее.

— Ну, согласна на все.

— Даже хулиганить согласны?

— Согласна.

Семен пырнул локтем Матвея и шепнул:

— Втрескалась в тебя Кларочка, поэтому и согласна.

Матвей вспыхнул, всей пятерней схватил за бок Семена, улыбнулся ему, и прошипел:

— Молчи, чорт! — и, взглянув на Клару, указал затем на подъезд театра:

— Теперь, молчите. Идем.

Была пора действовать, ибо Развозов с своей барышней уже входил в подъезд. Матвей и его друзья сделали несколько быстрых шагов и непосредственно за преследуемыми вошли в вестибюль театра, минуя перепродавцов билетов и праздную публику, околачивающуюся у входа.

Развозов в растегнутом деми-сезоне и его барышня, круглолицая, пухленькая девица, жеманно озиравшая публику, подошли к кассе.

Следом за ними тут же очутились Матвей и Клара. Семен стоял у порога. Человек пять окружало кассу, ожидая очереди или разменивая деньги. Матвей стал с одной стороны Петьки, Клара осталась несколько сзади.

— На галлерею два билета, потребовал Развозов, доставая деньги, в то время, как девица остановилась рядом.

На галлерею билетов не оказалось. Балкон.

— А балкон сколько? Дайте два — балкон.

Матвей, не упуская ни одного движения своей поглощенной расчетом жертвы, слегка отстранил чуть поджавшуюся, когда он до нее дотронулся, „симпатию“ Развозова и одним взглядом уловил, как Петька сунул в карман пальто билеты и сдачу.

Этого ему только и нужно было. Матвей был воспитанником Кавалерской улицы. На его глазах некоторые соседские мальчишки делались карманщиками. Выполняя в городе различные поручения Закса и путешествуя то на пристань, то на вокзалы, он не раз видел их прямо на месте кражи «за работой». И для него самого, поэтому, было сущим пустяком вытащить у изменившего Кавалерке доносчика те театральные билеты, которые едва успел взять в кассе Развозов.

Только что Петька отвернулся от кассы, ища взглядом свою спутницу, как натолкнулся на загородившую ему дорогу Клару, видимо тоже стремившуюся к кассе за покупкой билета. Это вызвало секундное замешательство в движении Развозова и он, повинуясь толчкам встречной публики, задержался.

Матвей, между тем, предоставив занять место у кассы какому-то горожанину с дамой, в ту же секунду втиснулся между Кларой и Развозовым. Под толчки публики он скользнул рукой в карман Петьки, вынул у него билеты и, сделав Кларе движение глазами, отступил.

— Идемте домой. Билеты есть только на балкон.

Ни Семен, ни Клара не заметили, что сделал Матвей. Они только поняли по его злой удовлетворенной улыбке, что он не зря атаковал Развозова. Но что же он устроил? Развозов между тем повернулся к театральной лестнице, очевидно, не подозревая никакой пакости.

Клара и Семен вышли за Матвеем на улицу и перешли на другую сторону.

— Давай здесь подождем. Сейчес выйдет обратно наш щеголь, — сказал Матвей.

— Что вы ему сделали? — одновременно спросили Матвея брат и сестра, как только они остановились.

Матвей улыбнулся.

— Билеты на балкон, —сказал он, вынув из кармана только что вытащенные у Развозова билеты и показав их друзьям. Он перервал их и бросил на ветер.

— Вы вытащили у него?

— Да.

— Ну и жулик! С вами, действительно, знакомство вести опасно. Вы что захотите, то и сделаете... — удивилась Клара.

— Воровать я все-таки не собираюсь.

— Еще бы... Вдруг ловят нас всех на месте преступления: пропала и я и все на свете!

— Вы сердитесь?

— Нет. Интересно. Расскажу в гимназии, никто не поверит. А я для важности расскажу: именно потому, что никто не поверит. Только позавидуют, что я могу хвастать такими приключениями. Ворую билеты, скажу, у кавалера, который пошел в театр с моей соперницей. Все сочтут меня героиней.

Матвей улыбался. Он и Семен поглядывали на подъезд театра.

— Идет! —сказал Матвей. —Не солонно хлебал!

Действительно, в подъезде театра показалась пара, которой так были заинтересованы ожидавшие ее друзья.

Развозов был растерян и не знал, куда ему девать глаза. Девица раскраснелась, была в слезах, кричала на своего спутника. Очевидно, перед билетерами злополучная пара оказалась в скандальном положении людей, заподозренных в намерении пройти в театр «зайцами».

Приблизившись к выслеживаемым, трое молодых людей слышали, как Развозов пытался оправдаться перед девицей. Но для той его лепет был, очевидно, только маслом, вылитым в огонь.

Она вскипела, выругалась и, отвернувшись, зашагала прочь.

Развозов закричал, останавливая ее:

— Муся! Муся!

Девица прибавила шагу и стала удаляться еще быстрее, через секунду скрывшись в потемках улицы.

Развозов минуту растерянно постоял, колеблясь, очевидно, что ему предпринять, а затем махнул рукой и направился в сторону окраины тем путем, каким прежде шел в театр.

Матвей и его друзья быстро зашагали следом.

Теперь они шли значительно скорее.

Тем временем движение на улицах уменьшилось. Матвей предложил обогнать преследуемого другими переулками и соединиться с Сабининым и Сигизмундом возле Кавалерки.

Так и сделали. Пришли во-время. Нашли обоих товарищей, терпеливо ожидавших конца всего предприятия. Сигизмунд уже проводил Зосю.

То обстоятельство, что Развозов теперь был один, значительно упростило дело. Чтобы Клара не стеснила участников нападения, Матвей, обменявшись парой замечаний с Семеном, уговорился, чтобы кто-нибудь пошел с нею в сад. Решили, что это сделает Анатолий, которого Развозов легче остальных друзей мог узнать.

Только что шаги девушки и Анатолия смолкли, как показалась в освещении редких новопоселковских фонарей фигура Развозова.

— Идемте немного вперед, —шепнул друзьям Матвей.

Они, волнуясь, прошли шагов десять в глубину потемок и, чувствуя сзади себя шаги, вдруг остановились. Развозов поровнялся с ними.

— Стой! — шагнул к нему Матвей

Развозов остановился.

Тяжелый удар по голове сразу свалил его с ног.

Думали прежде мастеровые, во главе с Матвеем, только поосновательней «поманежить» Развозова, как это было принято по отношению к неприятным типам на Кавалерке, то-есть намеревались заставить его поплавать в пыли на улице или покукурекать на заборе, но после того, как он выдал товарища, разбрасывающего в мастерской прокламации, этого уже показалось мало.

Семен и Сигизмунд расправлялись со сбитым с ног Развозовым беспощадно, из груди которого вырывались дикие прерывистые крики. Матвей прислушался, не идет ли какой-нибудь запоздалый кавалерец или гуляющая пара вдали улицы и, убедившись, что улица не подает признаков жизни, наклонился также к избиваемому.

— Закрой ему рот! —шепнул он Сигизмунду.

Тот сунул кулак в рот Развозову, но Развозов, благодаря тому, что один из нападавших бросил его, освободился, и попытался защищаться.

Матвей одной своей рукой охватил руку противника, другой нащупал его ногу. Он взмахнул чём-то тяжелым и изо всей силы стукнул по кости ноги схваченного.

Развозов нечеловечески крикнул и бухнулся снова на землю.

Тогда Матвей вскочил и потянул за собой Семена.

— Идемте! Идем, братишка, — схватил он также Сигизмунда. —Живо в сад!

Кто-то выбежал из одного дома на крик Развозова на улицу.

Молодые люди, как тени, мелькнули в ближайший переулок и пустились по Кавалерке с таким расчетом, чтобы войти в сад с противоположной стороны.

Попутно они переводили дух, отряхивались и оправляли платье. За пять минут они успокоились, и в сад уже входили без видимых следов только что происшедшей свалки.

Возле входа в сад Матвей купил орехов, и ребята начали их грызть, ища Клару и Анатолия. Они увидели их на одной скамье. И Клара и Анатолий с нетерпением вскочили при их приближении.

— Ну, что? — вполголоса спросили они.

— Хорошо, — сказал Семен. —Больше не будет подличать.

— Вы не убили его? —вырвалось у Клары.

— Нет, —успокоил Матвей. —Кажется только — слукавил он - кто-то ногу ему поломал, потому что он не мог подняться. Завтра узнаем. Давайте расходиться. Возьмите орехов на дорогу, Клара.

Друзья вышли из сада.

Семен с Кларой направлялись в город. Матвей же решил проводить Анатолия и Сигизмунда, которые при нем чувствовали себя увереннее. Они снова пошли на Кавалерку.

VII. СИЛУЭТЫ ПОДПОЛЬЯ.

Рабочие мастерских узнали об аресте Соколова в тот же день. Но так же быстро стало известно в мастерских и об избиении доносчика Развозова.

Развозов лишился возможности работать когда-либо в дальнейшем в мастерских, потому что у него на одной ноге оказалась разбитой кость.

Как и предполагал Матвей, Развозов успел только заметить в напавших на него парнях форму учащихся. Поэтому в мастерских и передавали словно по-писанному: «гимназисты избили доносчика». В кузне лишь недоверчивый Мокроусов с полусомнением, полунасмешкой ехидно буркнул во время разговора об этом событии возле молота:

— Здорово научились драться гимназисты. Ноги напрактиковались ломать лучше костоправов. Ученые, видать.

Матвей слушал эти замечания, скрывая просившуюся на лицо улыбку.

Через несколько дней после события на Кавалерке Матвей, по обыкновению работая рычагами молота, стоял на своей площадке возле чугунных станин, поднимавшихся выше его головы. Он был в бобриковой куртке и в вязаных перчатках на руках, которыми держался за железо рычагов.

Не сбиваясь с привычных полуавтоматических движений, он бесцельно окидывал кузню взглядом человека, которому был знаком каждый уголок и каждая деталь работы.

Когда его глаза скользнули в самый дальний конец кузни, он остановился взглядом на одиноко стоящем возле одного из горен Учужанине. Кузнец, сложив руки на груди и прислонившись к коробу, курил и посматривал на горн, в то время как его молотобоец вываливал из тачки за горн подвезенный сзади уголь.

Рядом с горном Учужанина возвышался закоптелый большой кивот кузнечной цеховой иконы, рисунка которой теперь почти нельзя было разобрать и на более близком расстоянии, чем то, которое отделяло от нее Матвея.

Ближе находились горна нескольких кузнецов, работавших под ближайшим для них молотом угреватого Карпенко и его ученика Сигизмунда. Затем зияла большим просветом дверь во двор, и после нее начинались горна Простосердова, Воскобойникова, Соколова, Склярова. Простосердов и Воскобойников делали мелкие вещи в роде гаек, болтов и кронштейнов. Железо так же быстро у них нагревалось, как и стыло. Вещи не представляли из себя сложных по форме предметов. Поэтому они то-и-дело возились то возле горна, нагревая железо, то под молотом, обрабатывая его, и если у Карпенко молот был занят, подбегали с работой к Матвею.

В центральной линии горен ближайшими к молоту Матвея были горна мрачного Мокроусова и хитрого начетчика Зинченко. Относительно этого начетчика Матвей никак не мог понять, верит ли тот сам в бога или только ухаживанием за иконой (он был чем-то в роде старосты при иконе) евангельскими проповедями, библейскими текстами и филантропическими начинаниями в пользу безработных, осиротевших членов рабочих семей и тому подобное, пускает пыль в глаза кузне, чтобы заслужить у окружающих признание. Он был совершенно никудышним кузнецом и держался на работе, кажется, только именно тем, что рабочие не дали бы уволить его, как своего духовного опекуна. Странный способ нашел человек, чтобы обеспечить себе неприкосновенность со стороны администрации цеха!

За десятком горен центральной линии, невидимые для Матвея, работали рессорщики, со стороны которых доносилось дребезжание стали. Они работали под молотом рыжего Солдатенкова. Вместе со штучниками-кузнецами, изготовляющими штампы, муфты, буфера и колесные спицы, под одним средних размеров молотом, у немца Бунге, работали Соколов и Скляров.

У этих двух ветеранов кузниц была сложная и крупная работа. Поэтому они двое занимали места больше, чем десяток других кузнецов. Соколов сейчас под молотом возился с тормозо-приводным рычагом и командовал то Бунге, делая наклоном головы такт ударам, то молотобойцам, поощряя их быстрей ворочать рычаг. С молотобойцами Гвоздевым и Трынкиным работал вручную на своей наковальне Скляров. Он отделывал колено системы паровозных поршней, имевшее такой вид, что его никак нельзя было уложить под прямые механические удары парового молота, и поэтому кузнецу пришлось налечь на живую рабочую силу.

Эти три человека развивали бешеную энергию.

Сам Скляров был высоким человечиной с окладистой седеющей бородой, которую обжигали сыпавшиеся искры.

Гвоздев и Трынкин были неуклюжими здоровыми ломовиками. Не мало, должно-быть, до поступления в мастерские поворочали они мешков на берегу в качестве грузчиков, но в такой азартной работе и там они не маялись.

Вынув из горна колено, Скляров ворочал его, держа одной рукой на наковальне, чтобы придать ему необходимое положение. В то же время другой рукой он бил ручником то по наковальне, то по нагретому месту, командуя таким образом ударами молотобойцев.

Последние, стоя против кузнеца перед наковальней, напрягались в спешке, чтобы не дать остыть железу. Размахивая мимо ног кувалдой, каждый из молотобойцев с силой выбрасывал ее за спину, после чего она, пролетев около плеча и головы, и описав полный круг, ударялась в красную мякоть железа, но тут же соскакивала с него к ногам, взлетала, ударяла, снова соскакивала к ногам и снова взлетала над головой. Гвоздев, не умевший работать с левой руки, как автомат шатался вместе с кувалдой, не чувствуя света в глазах. Трынкин же, измяв правую руку, не смел остановить работу пока не остыло железо и особым треском ручника по наковальне Скляров, не давая сигнала к перерыву, решил все-таки восстановить ослабевшую уже силу своих ударов. Тогда он, не прекращая движений, перебросил кувалду с правой руки на левую и с теми же надсадистыми, несущими его самого то к верху, то к земле, размахами, что и прежде, начал бить левшой.

Матвей, не переставая сам работать рычагами молота, глядел пока кончится ковка у Склярова. Наконец, характерной дробью ручника по наковальне кузнец скомандовал остановку. Остановился и сам. Тогда Гвоздев, шагнув к коробу и отерев снятой с головы фуражкой пот со лба, тут же сел, а Трынкин сделал шаг или два на месте, непроизвольно переступив ногами, и очумело остановился, дожидаясь, пока у него в глазах не перестанет кружиться кузня и сам он не почувствует свое тело твердо стоящим на ногах.

Матвей, понимавший состояние, в котором должен был находиться молотобоец, захотел выразить ему сочувствие.

— Трынкин! —крикнул он, не переставая работать, —закурим папироску.

Молотобоец, оглянувшись на зов, пошел за угощением к баловавшемуся иногда папиросой Мастеровому. Матвей одной рукой достал из кармана красную коробку «любительских».

— Что, заездил вас Скляров? — спросил он нескладного с одутловатым лицом парня.

— Чорт! —хрипло прогоготал Трынкин. —За полцеха работает. Спасибо за папиросу, товарищ!

И через пять минут он уже снова стоял у наковальни, чтобы опять продолжать работу с кувалдой.

Но работала и вся кузня, ходило ходуном все здание от шума и сотрясений, вызываемых ударами молотов.

Далеко сзади Матвея артель подняла заслон в сварочной печке, накалявшейся через форсунки нефтью. Она вытащила слившийся белый «пакет», составленный из десятков пудов обрубков железа. Сияние пылающего пекла печи метнулось фантастическим светом и длинными тенями встречных предметов по кузне.

Заслонку опустили, но свет, более слабый и еще более подвижной, продолжал бросать по кузне раскаленный пакет металла.

Через мгновение раздались удары самого большого в кузне молота при сварочной печке, на котором работало по очереди два брата Хмеленко, и поток света начал мигать. Целая артель сварщиков переворачивала и передвигала пакет. Сварочники гнали работу неимоверно, будто соперничая со Скляровым.

Работавший под молотом у Матвея косой начетчик Зинченко крякнул и то ли с осуждением, то ли с молчаливой завистью посмотрел в ту сторону, откуда брызнуло светом железо. Зинченко подумал о том, как здорово зарабатывают сварочники, слепнувшие прежде времени на своей работе. Зарабатывал много денег, впрочем, только монтер Дворянчиков, которому преждевременная слепота не угрожала, так как он, командуя работой, надевал черные очки.

Матвей передержал в руке рыжачок молота, так как Зинченко, кончив работу, уступал место Учужанину. Приладившись размеренно, без всяких интервалов бить по какому-то ободу, выправлявшемуся сдержанным серьезным кузнецом, мастеровой снова поднял глаза, чтобы наблюдать работу кузни.

Но на этот раз ему почти не пришлось ее смотреть.

Бросив взгляд в сторону соседнего парового молота, он увидел там проходящего с каким-то черномазым юношей Илью Сабинина,

Оба мастеровые поглядели на Матвея после того как Илья сказал что-то своему товарищу; затем они прошли мимо молота и, не останавливаясь, направились к выходу в том конце кузни, где была сварочная печь.

Матвея так удивило появление старшего Сабинина, обещавшего его свести с социалистами, что он невольно задержал в руке рычаг, провожая глазами удалявшихся рабочих, и на одну секунду перестал бить молотом.

В то же мгновение У чужанин поднял на него глаза и, придерживая в клещах остывший обод, выждал пока Матвей обернулся.

— Мух ловишь, Юсаков? работать надо...

Матвею хотелось всегда Учужанину польстить немного. Он любил его за спокойную выдержку и за то, что выделявшийся культурностью привычек кузнец не хвастал своей серьезностью и не отступал от нее. Он считал себя, очевидно, человеком не менее полезным чем не только любой другой кузнец, но и какой-нибудь инженер в мастерских, который едва ли так понимает жизнь, как он, Учужанин.

Поэтому Матвей не рассердился, а весело ответил:

— Слушаю, господин Учужанин. Виноват, —и заработал рычажком, между тем как кузнец, кивнув головой, закончил ковку.

Его сменил один и другой кузнец. Матвей начал было думать, что появление Ильи было результатом праздного любопытства кого-нибудь из его товарищей по работе, как вдруг, спустя некоторое время, брат Анатолия вошел в кузню опять. Теперь он был один и прямо подошел к Матвею. Без околичностей он поздоровался и спросил:

— Вы можете сейчас пойти со мной на четверть часа?

— Могу.

— Пойдемте, с вами хочет поговорить один товарищ.

Матвей позвал Сигизмунда, чтобы тот постоял у него на молоте, передал ему рычаг и направился за Ильей.

* *

*

Илья с идущим за ним Матвеем вышел во двор мастерских. Они спустились с насыпи, прошли мимо кузнечного и литейного цехов, перешли несколько запасных железнодорожных Линий, пересекавших двор, и очутились возле вагонного цеха.

Когда они подошли к нему, на площадке стоявшего у входа в цех вагона показался молодой рабочий.

Матвей узнал в нем того смуглого спутника Ильи, с которым старший Сабинин проходил сегодня по кузне.

Тот соскочил и все трое остановились у вагона.

— Знакомьтесь и разговаривайте, —предложил Илья, а я. ухожу.

Брюнет-юноша, с тонким нервным лицом и проницательными глазами, в куртке и черной с вышивкой рубашке, сунул Матвею руку и остановился на нем взглядом.

— Это вы изувечили провокатора Развозова? — сразу спросил он.

— Да, я с товарищами...

— Ага, вы! Садитесь сюда, —указал он на рельсы под вагоном, усаживаясь туда и сам. —Нам нужно поговорить.

Матвей сел.

— Вы прокламации читали? —Недавно распространялись тут.

- Читал!

— Ну, как вы относитесь к тому, что в них сказано?

Матвей опустил ладонь на колено и начал ею прихлопывать в такт словам.

— Я думаю, что все рабочие должны поступить, как в ней сказано: организовать партию, объявить борьбу, биться до последнего, чтобы капиталистов уничтожить.

— Правильно! А нелегальные книжки вы читали какие-нибудь?

Матвей с недоумением посмотрел.

— Нелегальные?

— Да. Так называются запрещенные книжки, которые печатаются и раздаются исподтишка революционерами рабочим.

— А разве такие книжки есть?

— Да, по ним только и можно узнать о социализме.

— Нет, не читал. За каждую книжку отдал бы всю свою получку.

— Ага, хорошо! Но вы знаете, что мы в бога не верим?

Матвей посмотрел на испытующе взглянувшего при этих словах на него рабочего и энергичней хлопнул себя по коленке. Он обрадовался тому, что его спросили об этом.

— Я недавно еще сомневался, есть ли бог. А когда прочел прокламацию, то решил, что рабочим бог нужен так же, как лесному волку подковы. Верно я думаю?

— Ха! —ухмыльнулся теперь агитатор. —А вы знаете, что с такими рассуждениями от тюрьмы не спастись?

— Не знаю, но это все одно. Если все будут как следует думать, тюрем не хватит.

— Правильно! А вы знаете, что это может кончиться и виселицей?

Матвей нахмурился, сжав губы, и оттолкнул ногой лежавший перед рельсами камень.

— Пускай повесят половину сейчас. Зато потом люди будут жить по-человечески, вместо всеобщего всемирного свинства, от которого теперь никто не знает куда деваться...

— Что же вы будете делать, чтобы добиться лучшего?

— Буду подговаривать рабочих, чтобы начали бороться. Стану писать и подбрасывать листки им. Подговорю когда-нибудь, чтобы стачку устроили...

— Все это вы сделаете сами? — изумился юноша.

Матвей, не понимая удивления незнакомца, в свою очередь поднял глаза на него.

— Конечно, сам. Сперва сам, а потом у меня будут товарищи.

— Ну, это не так просто, —со смехом возразил агитатор. — Вы знаете, что у нас есть уже целая организация, которая делает все, что вы собираетесь устроить и все-таки дело идет очень медленно.

Матвей нерешительно посмотрел на собеседника.

— Не знаю...

— Ну, вот, в эту организацию войдете и вы. У нас есть интеллигенты-пропагандисты, которые в кружках занимаются с рабочими. Есть техника, в которой мы будем печатать листки. И мы соединимся. Сами вы ничего не делайте. Одному все равно ничего не удастся, а в тюрьме вы очутитесь скоро. И о нашей организации вы никому не говорите. Мы сейчас составляем кружок, хотите вы войти в него?

— Конечно; что хотите сделаю, только примите к себе.

— Ну, так вот. В кружке буду я, Илья будет, вы и еще кое-кто из наших мастеровых.

— А моих товарищей можно пригласить в этот кружок?

— А кто ваши товарищи?

— Сигизмунд в кузне, брат Ильи — Анатолий, Айзман, подручный слесарь из сборного цеха.

— Нет, нельзя пока. И ничего не говорите им ни о кружке, ни о том, что будете брать у нас запрещенные книжки. Читать книжки давать им можно.

Матвей разочарованно смолк. Агитатор заметил это и еще раз сказал.

— О нашей работе, товарищ, никому нельзя говорить. Только когда вы убедитесь окончательно, что вас не выдаст тот, кому вы говорите, да и то лишь о себе, свое мнение, вы можете сказать; о других же чтобы не было и разговора. Только конспирация и даст нам поставить дело как следует...

— Ну, ладно, —согласился Матвей, примиряясь с положением. —Сами увидите их, тогда убедитесь, что их можно привлекать в организацию. Буду молчать.

— Ну, вот. Ваша фамилия Юсаков?

- Да.

Меня по-настоящему зовут Захаром Михайловым. Но в организации и где-нибудь на стороне меня лучше звать Зекой. Вас будем звать, скажем, Станко. Так звали одного болгарина-революционера. Если жандармы про Станко что-нибудь узнают, то и не доберутся до вас.

Матвей кивнул головой.

— Но лучше всего нам без надобности друг к другу не подходить, не здороваться и делать вид на улице, что мы не знакомы даже. Ha-днях. я или Илья вам скажем где мы первый раз соберемся, завтра передам вам пару нелегальных брошюр.

Матвей снова кивнул головой в знак того, что понял, доволен и будет ждать.

Михайлов встал и, подавая руку, сказал с удовольствием:

— Очень удачно и хорошо вы сделали, что этого провокатора Развозова уговорили... Всем теперь видно будет, что шутки в этом деле очень плохи. Вы — молодец! Если все так будут поступать, то мы своего добьемся скоро.

Матвей удовлетворенно пожал руку Михайлова, и новые знакомые разошлись.

* *

*

Та пассивная роль занимающегося самообразованием члена кружка, на которую осуждала Матвея конспирация Михайлова, ни в какой степени не могла удовлетворить проснувшейся жажды деятельности в молодом мастеровом.

В кружке говорили об основных понятиях политической экономии. Экая премудрость прочитать раза три книжку о труде, товаре и тому подобных вещах!..

Поэтому, после первого же собрания кружка, Матвей решил, не ограничиваясь занятиями, на собственный страх и риск вовлекать в интересы рабочей организации своих, по крайней мере, ближайших друзей. Он не только прочитывал сам те немногие нелегальные брошюры, которые ему мог дать в то время Михайлов, но давал читать их также Семену Айзману с сестрами, Сигизмунду и Анатолию. Кроме того, узнав от товарищей по кружку, что главным источником самообразования И для социалистов служит легальная литература, а также выяснив у них, по каким отраслям нужны книги для того, чтобы просвещаться, Матвей решил покупать побольше книг.

В кружке, кроме Захара, Ильи и его — Матвея, оказались еще двое рабочих с одного завода в Нахичевани, работница табачной фабрики Елена и молотобоец из кузни Качемов, участию которого в организации Матвей больше всего обрадовался, так как теперь в самой кузне он находил единомышленника.

Участники кружка собрались на квартире одного из нахичеванских своих членов — Грека. Молодой, как и все остальные вошедшие в кружок товарищи, Грек имел мать и сестру модистку, но, очевидно, как хозяин дома, он им себя подотчетным не считал. Наоборот, и мать и сестра повиновались ему, и он, предоставив им в одной комнате хозяйствовать и ставить самовар, в другую комнату, где был кружок, их не позвал.

Худощавый интеллигент-пропагандист, в фуражке инженера и с русской козлиной бородкой, Андрей Николаевич, настоящая фамилия которого была Шпак, как это скоро узнал Матвей, и который действительно был инженером-строителем, провел вводную беседу с членами кружка о значении знания политической экономии для сознательных рабочих в их борьбе за свое освобождение. Он сам политическую экономию, видно, знал хорошо, и сумел не только заинтересовать кружок, но и убедить его в необходимости продолжительных самостоятельных занятий предметом. Матвей решил, как советовал пропагандист, писать конспекты на прочитанные книги.

Тут же Шпак посоветовал запастись каждому члену кружка и словарем иностранных слов.

Да, это было чрезвычайно необходимо. За какие-нибудь несколько дней Матвей узнал значение слов: «нелегальный», «конспирация», «революционеры», «провокатор», «конспекты», «прокламация», «пропагандист», а когда инженер вел беседу, то, несмотря на его старание быть понятным, у него то-и-дело отчеканивались такие книжные выражения, или знакомые слова получали такой неожиданно новый смысл, что Матвею казалось, будто ему придется учиться грамоте сначала.

Его утешало только то, что другие члены кружка не только не были осведомленней его, а наоборот, даже Зека не знал некоторых вещей из политической экономии, которые Матвею были известны еще со времени его службы у Закса. Благодаря коммерческим разговорам, которые он слышал в магазине, ему и понимать многое было теперь легче, чем другим.

Матвей решил к следующему собранию кружка уже основательно двинуться вперед.

Но в общем Матвей полагал, что все-таки не в кружковых занятиях главное.

Поэтому, когда на следующий после занятия в кружке день Михайлов его вызвал из кузни и сказал, что для Соколова под видом розыгрыша его книг надо произвести сбор денег, потому что в тюрьме у него, кроме тюремной пищи, ничего не было, Матвей ухватился за это как за первое боевое задание организации. Для розыгрыша были предназначены два тома полного собрания сочинений Глеба Успенского в переплете. По всем цехам нужно было собрать денег по 20 копеек за билет и устроить лотерею. Матвей и Качемов немедленно начали подписку в кузне, между тем как остальные члены кружка должны были это сделать в других цехах.

— Ты только не конспирируй так, чтобы остаться при одной конспирации, —сказал Матвей молотобойцу, деля с ним билетики, заготовленные организатором сбора Михайловым и кем-то из его товарищей. —Прямо говори, что книги мол, Соколова, и Соколову пойдут деньги. А то как подумают, что розыгрываем в свою пользу, то нас же и взгреют кузнецы. Скажут потом: ни книг, ни денег нет...

Качемов, стоявший возле молота Матвея, широко улыбнулся, блеснув белыми зубами.

— Мы с тобой соберем за все мастерские. Нужно, чтобы кузня отличилась.

— Ну, вот. Посмотрим, что лотерея покажет, а потом, может-быть, и кружков пару организуем здесь. Согласен ты, что скучно в одном кружке?

Качемов горячо согласился.

— «Политическая», «экономическая», «точка зрения», «социалистическое учение», —взять просто, бросить работу, и душа вон со всей сволочи!

— Ну, это ты тоже, больно скорый. Но, смотри, спуску не давай рессорщикам и сварщикам, если заскесуют и денег кто не будет давать. Нужно, чтобы не только Соколову было, а и на технику что-нибудь осталось. За кузнецов я возьмусь сам сегодня.

— Ладно, все будет...

Сигизмунд знал, что в пользу Соколова организуется сбор. Но подросток сам не мог принять в этом никакого участия, потому что, как сборщик, вызвал бы к себе недоверие, а у него самого вся его сосчитанная получка необходима была, чтобы мать кое-как справлялась с царившей дома нуждой, близкой к голоду. Поэтому ученик Карпенкова только интересовался результатами предприятия своих товарищей и, подойдя после Качемова к Матвею, выразил горькое сожаление о том, что он еще не может принимать участия в делах Матвея.

— Карпенков, Солдатенков, вы, —сказал он, —все могут дать сколько-нибудь Павлу в тюрьму, а я не могу; не хватит на хлеб и дрова, если я украду из получки что-нибудь от матери.

Матвей подумал, что для самого Сигизмунда нужно бы тоже что-нибудь изобрести: он до сих пор выходил на работу только в теплой рубашке, не имея ни куртки, ни пальто.

Он успокаивающе кивнул головой товарищу, у которого показались на глазах слезы.

— Я, Мунчик, за тебя внесу на билет. Разве, думаешь, я не знаю, что ты больше других хотел бы дать.

Сигизмунд, прислонившись к станине молота возле Матвея, благодарно положил ему на спину руку.

— Я буду делать все, что вы скажете мне. Вы хороший, Матвей. Соколов тоже такой был.

Матвей улыбнулся.

Сигизмунд растроганно соскочил с площадки и пошел на свой молот.

* *

*

Матвей не обращался с предложением лотерейных билетов к аристократии кузницы, в роде монтера сварочников Дворянчикова, кузнеца Склярова и своего монтера Садовкина, —эти отнеслись бы свысока к предприятию, начатому мастеровым подростком. Но к остальным кузнецам, особенно к тем, которые выписывали газету или журнал, как Учужанин и Простосердов, и к середнякам в роде Мокроусова и Воскобойникова, он явился с настоящим штурмом. Но он натолкнулся на совершенно неожиданное препятствие: кузнецы, правда, соглашались: «Ладно. В получку», но билетиков они по большей части брать не хотели и шопотом предупреждали: «только смотри: попробуй сказать, что я дал! » За этим следовал угрожающий взгляд или многозначительный жест.

Кузнецы сочувствовали, соглашались помочь несколькими гривенниками арестованному товарищу, но боялись при этом на тысячу рублей.

Учужанин, всегда отказывавший себе даже в удовольствии купить за пять копеек пачку папирос, вопреки ожиданию ни слова не сказал, хотя и удовольствия при сообщении Матвея о том, что в мастерских розыгрываются книги в пользу Соколова, никакого не выразил. Очевидно он отнесся к этому, как к совершенно неизбежному расходу.

— Сколько нужно дать? —спросил он только.

— Двадцать копеек билет.

— Один билет. Я сам принесу тебе деньги.

— Хорошо.

С начетчиком кузнецом Зинченко у Матвея разговор вышел более длинный.

Кузнец кончал разгиб куска винтовой буферной пружины, когда к нему подошел Матвей.

— Здравствуй, Мотя, —кивнул он головой, не переставая бить ручником по стали. —Ты ко мне с делом зачем-то. Я сейчас кончаю.

И ударив еще несколько раз по остывавшему металлу, он сунул клещи с пружиной в горн.

Матвей остановился, полуопершись на короб.

— Мы разыгрываем в мастерской книги Соколова, который был арестован в сборном цехе, —сказал он, здороваясь за руку. —У его хозяйки нашлись книги, а он просил передать ему что-нибудь, так как голодает в тюрьме. Нам нужно собрать ему сколько-нибудь денег. Возьмете вы билет?

— А, бедняге Соколову? Это дело божье, Мотечка, Христос велел помогать узникам в темнице. Хорошо, что ты, Мотя, печешься о товарище. Другие побоятся об арестованном подумать. А я хочу собрать немного денег в получку побитому Развозову.

— Доносчику? —изумился Матвей.

Кузнец бросил на короб рукавицы, которые держал в руках, почесал затылок и посмотрел на Матвея.

— Ну что-ж, что доносчик, —возразил он затем торопливо. —Доносчик, значит надо его удалить, надо убить, надо не допускать к своей среде, а если от доносчика все отшатнулись: и те, которым он предался, и те, которых он предал, то уж это грешно будет допустить, чтобы он еще что-нибудь от голода сделал. Христос, который мытарей и грешников не осуждал, —простил бы, и пожалел бы такого. Он теперь больше доносчиком не будет. Он послал мать к жандармам просить пособия, а те прогнали ее. Несчастный калека ожесточится теперь и возненавидит то, что он сделал. Можно спасти его душу добрым делом.

Матвей подумал.

В самом деле, теперь Развозов клянет сам себя за свое угодничество администрации. Хотел отличиться перед ней, а ему — вместо того, чтобы наградить его — предоставили теперь дохнуть с голоду. Подлецы же, все-таки, хорошие, — господа жандармские ушкуйники.

Но Матвей вспомнил о Сигизмунде.

— Может быть, это верно, товарищ Зинченко, но у нас, ведь, не менее нуждающиеся товарищи есть. Вы заметили, что Сигизмунд с Карпенкиного молота до сих пор без пальто ходит?

— А ему негде пальто взять? У его матери квартировал арестованный Соколов?

Матвей движением головы подтвердил, что это так.

— Ну, Сигизмунду мы тоже что-нибудь устроим. Ты приди-ка, Мотя, с ним в воскресенье ко мне на квартиру. Мы сходим в магазин и подберем ему что-нибудь. Хорошо?

— А вы, что: за собственный заработок хотите его обмундировать!

-— Нет, нет, Мотя. Это мы несколько кузнецов сообща сложимся, да что-нибудь Сигизмундику устроим. Василий Терентьевич Соколов немного поможет, да Дворянчиков даст, да на Склярова нажмем, — так общими силами и выручим будущего товарища. Это дело божье.

— Опять божье! —возразил обрадовавшийся все же за Сигизмунда Матвей, смеясь. — Если мы с богом будем возиться, то про Соколова забудем.

— Ты не прав, Мотя. Ты думаешь, кто верит в бога, тот не пойдет против властей? Но это не верно. Посмотри, это в евангелии: «Воздайте кесарево кесарю, а божье богу». А что значит воздать кесарю? Не нужно кесаря, можно обойтись очень хорошо без кесаря. А бога никуда не денешь. Он —внутри нас. Бог не то, что существо какое или сила. Бог — это мысль. Это — слово. Все социалисты божье дело делают. Я заметил, какой ты интерес в кузне имеешь: и ты божье дело делаешь. Хоть ты как угодно назови меня за это.

Матвей улыбнулся торопливым рассуждениям кузнеца, он оставался при своем мнении.

— Ну, Петр Степанович, тогда мы станем все самыми святыми людьми. Ведь мы только и мечтаем, как бы это наделать таких божьих делов, чтобы все на земле вверх тормашками полетело.

— А ты думаешь — вы этого не сделаете? Про это и в библии предсказано так ясно, что только слепые не видят. А кто понимает библию, тот знает все и про социалистов. Ты приходи в воскресенье, я тебе прочту и докажу, что там много тысяч лет назад написали про это.

— Приду, —сказал Матвей, видя, что кузнеца с его конька не собьешь. —А билетик вы все-таки возьмете?

— Дай, дай, Мотя. Только ты ко всем не обращайся, а то донесет какой-нибудь угодник на тебя. Донесет, и будет плохо и тебе, и Соколову.

— Нет, я осторожно. К Бунге и к Шаталкину не пойду.

— То-то же.

Бунге — немец, полуслесарь, полумеханик, был в близких отношениях с мастером Стразовым. Осматривая в качестве механика на ходу воздухогонную машину, он получил однажды ушиб ребра. С той поры, хотя он и был тридцатилетним мужчиной, его, как слабосильного, поставили на паровой молот. Здесь он был, вместе с тем, и негласным доверенным мастера по надзору за кузнецами, осведомляя его о том, кто и как работает.

Шаталкин — один из сварочников артели Дворянчикова, был в другом роде неприятным субъектом. Он любил заговаривать с мастером и попутно намекать, что, мол, такой-то рабочий не годится, такой-то злословит на мастера, такой-то испортил материал!..

Обоих кузнецы презирали и немного боялись, хотя скрывали свои чувства под маской обычных панибратских грубых артельных отношений.

Знал и Матвей о роли каждого наушника в кузне, и поэтому всячески остерегался, предостерегая также против этих „типов“ Качемова и Сигизмунда. Только благодаря этой осведомленности мастеровых те, кому это нужно было, не знали еще, что в кузне начала заводиться крамола.

Вручив Зинченко лотерейный билетик из грошевой чековой книжки, Матвей пошел к следующему горну.

* *

*

В получку Матвей и Качемов — с одной стороны, Зинченко — с другой, —пожинали плоды своей предварительной агитации. В этот день, как и обычно в дни получек в мастерских, работы прекратились в двенадцать часов дня. Прямо в мастерские стали приходить родственники рабочих, что в качестве давно установившегося обычая не возбранялось администрацией. Пришло двое детей Склярова, девочка и гимназистик, с которыми отец собирался, получив заработок, итти за покупками. Пришла жена У чужанина с грудным ребенком, мать Солдатенкова, которой нужны были скорее деньги, брат и товарищ Карпенко, сестры Простосердова, жена Зинченко. Пришедшие располагались на коробах возле горен, на площадках возле паровых молотов, стояли у наковален, или, кто был в первый раз, проходили по кузне. Машины не работали, обычный кузнечный грохот не сотрясал воздуха.

И от того, что теперь иногда в кузне где-нибудь раздавался звонкий детский голос, а сама она в разных местах пестрела цветными женскими и девичьими юбками, кофточками и платками, она приобрела совершенно новый празднично-веселый вид.

Матвей с Сигизмундом и братьями Хмеленко остались работать сверхурочные, чтобы привести в порядок пару молотов. Внизу цилиндра, где по его шейке ходит, развивая сильное трение, поршень парового молота, перегорел менявшийся раза два в месяц сальник. —сплетенный из пеньки, как большая женская коса, и пропитанный салом веревочный конец, —его и предстояло теперь мастеровым забить в гнезда поршней. Эта работа не мешала Матвею несколько раз наведываться к конторе сзади кузни, где производилась выдача заработка рабочим.

Матвей собирал двугривенные за лотерейные билетики. Тем же занимался и Качемов, будто ожидавший очереди получки. Но оба они делали при этом вид, что ничего общего друг с другом не имеют.

Совершенно открыто собирал по подписному листу деньги Зинченко для Развозова.

— А, ну, Трынкин: нуждающемуся товарищу, —останавливал он одного из молотобойцев Склярова.

— Какому?

— Бедный, изувеченный товарищ. Не имеет работы. Гибнет от голода. Что же тебя полтинник на божье дело разорит что ли?

— Э, чорт лупленный! На, вот есть только пятнадцать копеек мелочи.

— Давай.

Но вот староста остановил родича Матвея — молотобойца Моргая, давно продавшего вследствие нужды шубу, которую тот получил когда-то от Мотькиной матери, и щеголявшего теперь в какой-то куртке, в роде женской кофты.

— Жертвуй на божье дело, Моргай!

— Что? —не понял Моргай, уставившись рыбьими мутными глазами из-под серых бровей на начетчика.

— Пожертвуй для нуждающегося товарища полтинник, говорят тебе. Я собираю одному товарищу.

Теперь Моргай понял, что навязчивый староста иконы покушается на его гроши, и весь вытянулся от вспышки возмущения.

— Э, зануда иконостасная! Если бы мне все по полтиннику дали, так я бы целый месяц холодцу себе на завтрак приносил, да еще и тебя угощал. А то отдай ему полтину. Богодул чортов!

Многие также ругались. Другие были сговорчивее, но все делалось открыто, вслух, и большинство считало совершенно естественным, что Зинченко не обращает внимания на брань и делает свое дело.

Другое дело — сбор Качемова и Матвея. Большинство кузнецов значительно охотнее дали бы денег для поддержки Соколова. Но вдруг об этом станет известно полиции!

Прощай тогда мастерские и возможность заработка. Поэтому одни старались уйти от Качемова и Матвея, другие откладывали расплату за билет до понедельника или кивали на кузню, куда и направлялись, чтобы там потихоньку дать двугривенный. Только кузнецы, уже приготовившие мелочь, чтобы отдать кому-либо из сборщиков, проходя мимо Матвея или Качемова, без проволочек совали серебряную монету и шли дальше.

Все-таки, у обоих товарищей вместе к концу получки оказалось около пятнадцати рублей, да в понедельник предстояло получить чуть-ли не десятку. Если так же обстояло в других цехах, то действительно денег не только должно было хватить Соколову, но могло кое-что остаться и для «техники».

Заходя время от времени в кузню, пока шла получка, Матвей остановился возле горна У чужанина посмотреть на гостей кузнеца.

Скромная, красивая молодайка, распространявшая сияние материнских улыбок, дала младенца на руки Учужанину и он осторожно держал перед собой кукольный сверточек, пока жена делала кое-какие исправления в туалете ребенка.

Учужанин при этом с гордым и счастливым удовлетворением смотрел и на ребенка, и на жену.

Увидев Матвея, он что-то шепнул жене, отчего та обернулась к Матвею, прыснула и, покраснев, живее завозилась с ребенком.

— Иди сюда, Юсаков! —крикнул Учужанин.

Матвей вспыхнул и подошел.

— Познакомься с моей женою, —указал кузнец. —Ты поучал меня, что я зря на свете живу, и думал, что мне следует кончить самоубийством, а вот теперь погляди на мою Анну Михайловну, да на это создание, и скажи понимаешь ты в этом деле что-нибудь, или зря подходцы свои делал.

Матвей, действительно, стараясь выпытать, что делается на душе у кузнеца, разводил перед ним раза два смертельный пессимизм.

Покраснев теперь, как помидор, он схватился за руку счастливой молодой жены кузнеца, и совершенно растерявшись от смущения, мог только выговорить:

— Вы, как-будто не в кузне, а в саду. Кругом вас горна, копоть, железо и уголь, а вы или вышли из рая или исчезните сейчас там.

Учужанин и его молодайка улыбнулись.

— А вы приходите к нам когда-нибудь, товарищ Юсаков, —сказала молодайка, —там посмотрите, как Юрка балуется с нами. Ко мне сестра приходит, поухаживаете за ней.

— Верно, приходи, —поддержал жену Учужанин. —Посмотришь, как живем.

— Приду, —пообещал Матвей, —приду обязательно. Я при вас и себя почувствовал счастливым. Даже жить как-то больше хочется, когда на такое счастье посмотришь. До свидания!

И весело взмахнув несколько раз фуражкой, он побежал снова к конторе.

Он в самом деле, очень обрадовался только что состоявшемуся знакомству. Оно разрешало для него загадку о том, почему некоторые просто жили, а не доискивались смысла жизни. Им хорошо было и без того. Довольствуясь своим счастьем, Учужанин должен был сторониться именно так, как он сторонился, бранчливости его товарищей, не обращать внимания на циничные выходки, экономить даже на куреве гроши своего заработка.

— Если бы еще он был социалистом! — подумал Матвей.

Но ясно было, что именно довольство Учужанина своим положением будет его дальше всех держать от всякой опасности быть уволенным из мастерских или арестованным, хотя Матвей и не сомневался, что именно Учужанин в душе больше всего обрадовадся бы успеху революционеров.

Матвей получил, наконец, одним из последних и свой заработок... Оказалось, что и его подстерегал Зинченко.

— Ну, Мотя, я дал Соколову, а ты жертвуй Развозову.

Матвей остановился, подумал: «Для этого я ему перебил ногу? » Однако, отказать он не решился.

— Ha-те, только превратите его в путного человека.

— Превратим, Мотя. Завтра не забудь зайти ко мне с Сигизмундом.

— Приду, Петр Степанович!

* *

*

Матвей условился с Сигизмундом встретиться, и на следующий день, это было в воскресенье, пошел к Зинченко. Последний жил на Темеринке в доме кузнеца Соколова. Молодые мастеровые застали начетчика и его жену за утренним чаепитием в компании с Соколовым и какой-то родственницей.

Жена Зинченко, не особенно радушная женщина, все же пригласила молодых людей пить чай. Она упрекала за что-то родственницу, которая сидела в комнате, где пили чай, на покрытой цветным рядном скамье. Скоро, впрочем, обе женщины вышли. Сам Зинченко чай почти не пил, а исчезнув на минутку в другую комнату, принес библию и тут же принялся убеждать Матвея, что ее тексты имеют социалистическое значение.

Для Матвея эти тексты не были новостью. В том обилии литературы, которую он до сих пор прочел, —начиная от лубочных сказок и Троице-Сергиевских ханжеских листков и кончая учебниками по истории и естествознанию, — он уже встречался и с разнообразными объяснениями библии, и с самими ее пророчествами. Ново было только их будто бы социалистическое толкование, к которому он даже не знал как отнестись. Но он все же пытался возразить Зинченко.

— Не верю, Петр Степанович. Вы говорите — переворот предсказывает здесь Еклезиаст и на богачей намекает; но что из этого толку, когда те прокламации, которые недавно были в кузне, говорят об этом проще, яснее и убедительнее. Библия только намекает, да еще может-быть и не на то, что вы думаете, а прокламация просто и ясно говорит: царям и богачам каюк! Царство небесное устраивайте на земле. Всем паразитам по шеям. Вместо грабежа и свинства, установите на земле рай!

— Так это же говорит кто? Неизвестно. А то пророки! Понимаешь, Мотя, —пророки! Люди, которые угадывали на тысячу лет вперед...

Но этой-то разницы будущий агитатор и не хотел признать. Он рассердился, покраснел и, надувшись от злости, перебил Зинченко:

— А кто такие эти пророки? А? Старые, вшивые, юродивые психопаты и больше ничего. Болтливые шаманы, моловшие всякую чепуху иудейским царям. Ешиботники!

Сигизмунд прыснул.

Соколов, видя, что Зинченко опешил, решил поддержать мастеровых.

— Ну, ты, Степанович, насчет пророков, действительно, запустил. Может быть, пророки и говорят против теперешней эксплоатации, но одним по библии выходит социализация, а другим — мордолизация. Это все надо разобрать. Теперь уже скоро станет все видно: или социалисты правы, или никогда правды на земле не будет. А что хорошего надо, то это наговорить может не только пророк, а заставь Моргая, так и он разведет тебе семь верст до небес, да все лесом. Вот... — прервал вдруг себя кузнец, — ты не замечаешь, Степанович, что в кузне другой дух теперь стал, чем года два тому назад, а я замечаю: ведь не то! И рабочие не так смотрят на администрацию, и администрация на рабочих. Заметил ты это: раскорячка какая-то у всех?

Степенный Терентий Васильевич скромно отхлебнул чаю.

— Да, это есть, —подтвердил Зинченко. —Ну, чтож— посмотрим! Посмотрим! —добавил он, закрывая библию.

— Вот то-то, что есть. А что выйдет, действительно, посмотрим, брат Степанович. Ну... —подал он руку вставая, пойду я.

— Идем и мы... в город идем! А ты, — обратился к Матвею Зинченко, — горячка, вскипел: психопаты старые!

Ха-ха-ха! Ну, брат, кремень из тебя выйдет. Уж сей час тебя не тронь, а что будет через пару годков, а? Идемте!

Матвей почувствовал, что Зинченко хочет загладить его вспышку.

— Я извиняюсь, Петр Степанович, погорячился я напрасно...

— Ничего, ничего, Мотя. Правду-матку всегда в глаза режь.

Все трое направились в город на знакомую Матвею Московскую улицу в посредническую контору той именно еврейки-ростовщицы Гутерман, кредитовавшей за большие преценты бедноту, деньги которой пропали за Заксом, когда умерла его мать.

Зинченко решил воспользоваться посредничеством Гутерман, чтобы одеть в пальто и костюмчик оборвавшегося и раздетого Сигизмунда.

* *

*

Настроение, действительно, в мастерских было напряженное, как это наблюдательно подметил Соколов. С одной стороны, как-будто и кузнецы, и молотобойцы, выгоняя аккордные заработки, изо всех сил напрягались, одна артель обгоняла другую, но с другой, несмотря на это, в кузнице все больше и больше почему-то оказывалось людей, не сводящих концы с концами и переходивших к совершенно нищенской нужде.

Однажды, уже после того, как Матвей сделался членом подпольного кружка, ему были переданы для распространения по кузне пракламации. Рано утром пришел он, чтобы подбросить их к горнам и коробам с инструментами.

Но памятуя о том, как за подобным же занятием был замечен Соколов, он, увидев одного-двух пришедших рабочих, постарался не обратить их внимания на себя.

Один из них — рабочий из сварочной артели — начал отделывать возле углового верстака нож, очевидно приготовлявшийся для собственных домашних надобностей.

Другой, молотобоец Трынкин, возбудил у Матвея большой интерес.

Молотобоец, гвоздивший целыми днями у Склярова кувалдой, озираясь и крадучись в черных тенях кузнечных сооружений и предрассветной рани, чего-то искал.

Он пошарил в пищевом шкафчике у Склярова и что-то достал оттуда. Потом тоже сделал за следующим горном со шкафчиком Соколова, наконец, перешел к шкафу Простосердова.

Сперва Матвею пришла в голову бросившая его в жар мысль о том, не делает ли Трынкин то же самое, что и он Матвей.

Это было бы настоящим открытием: иметь в кузне еще одного товарища — члена организации.

Но Трынкин всегда так резко обрывал агитационные подходы к нему, что мысль о нем, как о тайном члене рабочей организации совершенно не укладывалась в голове Матвея.

Матвей решил узнать, какие манипуляци производит шарящий по шкафам Трынкин и неожиданно приблизился к нему.

Тот вдруг повернулся от Простосердовского шкафика.

Каково же было удивление Матвея, когда в руках застигнутого молотобойца он увидел остатки нескольких засохших кусочков хлеба, которые тот, очевидно, вынул из шкафика.

Молотобоец, увидев Матвея, выронил их из рук.

Матвей понял, что он застал вынужденного голодом рабочего на краже, и рад был бы теперь провалиться сквозь землю, проклиная себя за то, что своим неуместным любопытством помешал поесть украденный кусок хлеба с тем счастливым удовольствием, какое должно быть у человека, полезшего в чужой шкап.

Молотобоец остолбенело посмотрел на Матвея, и на глазах у него — Матвей почувствовал это — показались слезы.

— Стой, Трынкин, —сказал он. —Что же думаешь я сам только готовое и ем, если ты не знаешь меня. Или я не вижу, как ты работаешь, чтобы хоть слово сказать тебе. Об этом знать никто не будет. Не стыдись!

— Я вчера с обеда ничего не ел и сегодня пришел без ничего — целый день работать, — объяснил молотобоец. —Моя старуха заболела. А без нее ни в долг не возьмешь, ни денег не достанешь. Пропаду, если еще оштрафуют за что-нибудь.

— Не пропадешь... Иди, успокойся. Потом что-нибудь, может быть, придумаем. Позавтракаем вместе сегодня, мне мать наложила — на трех хватит.

— Спасибо, товарищ!

— Иди, не думай ни о чем. — И Матвей крепко пожал руку такому достойному казалось бы, по всей его, усердной работе, но такому обокраденному, в самом деле, эксплоатацией работнику, каким оказался Трынкин.

Этот случай произвел на Матвея ошеломляющее впечатление. Он и сам знал в детстве голодные дни. Он и читал о страданиях бедноты достаточно. Но там же ведь дело шло о беспомощных людях или только о том, что выдумали писатели. А тут вопиющий голод вызывался безобразием общественного порядка, при котором сладость огрызков хлеба заставляет истомленного работой беднягу приходить до начала работ, чтобы обшарить у соседей ящики.

Позор, позор угнетателям бедноты, доведшим до этого положения рабочих!..

Но случай с Трынкиным обусловливался не каким-нибудь особым стечением обстоятельств, хотя может-быть сам Трынкин это именно и думал, а тем, что вообще в мастерских положение рабочих стало систематически ухудшаться.

Группа кузнецов, побуждаемая молотобойцами, начала говорить о ничтожности заработной платы.

Это было верно только по отношению к массе мастеровых.

Однако, в кузне же было еще около десятка старых служак, у которых заработная плата определялась еще тогда, когда соотношение между спросом на рабочую силу и ее предложением было более выгодным для мастеровых. Заработок у этих кузнецов так и оставался на более или менее сносном уровне. Между тем, эти кузнецы в цехе были решающей силой. Постепенно, однако, и они должны были уступить общему настроению и признать, что большинство мастеровых своим заработком не могут обеспечить себе возможности существования. Между тем, кузнецы и молотобойцы должны были еще покупать из собственного жалованья рукавицы, без которых в кузне немыслимо было работать, и каждой пары которых еле-еле хватало на две недели. Скудный заработок, таким образом, еще больше сокращался.

Молотобойцы по поводу рукавиц и начали штурмовать кузнецов. Им казалось, что, сбереги они деньги на покупке рукавиц, —не так остро, вообще, будет чувствоваться нищенская величина их получек. Да и с точки зрения воздействия на администрацию проще всего было начинать с этого вопроса. Кому могла быть неясной несправедливость траты рабочими собственных денег на вещи, связанные непосредственно с их работой? Разве только людям, намеренно закрывающим на это глаза.

И вот однажды, после разговоров во время завтраков и за паровыми молотами, когда возле них собирались группы ожидающих очереди кузнецов, влиятельнейшие мастеровые цеха — Скляров, Учужанин, Соколов и от рессорщиков старик Закадыка направились в контору говорить с мастером.

Кузнечный инженер Стразов был влиятельным человеком в главной конторе, управлявшей мастерскими. В цехе знали, что если он не захочет ссориться с рабочими, то дело кончится удовлетворительно для мастеровых.

Стразов, учтя настроение, солидарность делегации и то, что несправедливость отказа била бы в глаза, пообещал добиться удовлетворительного разрешения вопроса. Но зная, с другой стороны, что закупка рукавиц для трехсот рабочих цеха вовсе не входила в расчеты главной конторы, он отважился потребовать от конторы предоставления только по одной паре рукавиц на рабочего в месяц, что было явно недостаточным и, имея видимость удовлетворения рабочих, в самом деле только дразнило их. Делегацию он не предупредил об этом, обещая лишь вообще «похлопотать».

Активнее всех во время этого разговора держал себя плохо справлявшийся с чертежами всякой новой работы, вечный, несменяемый рессорщих Закадыка. Не обладавший ни весом Склярова, ни солидностью Соколова, ни выдержкой У чужанина, он работал в артели рессорщиков потому, что модель рессор была известна каждому подростку в кузне, и его работа сводилась к нагреванию и штампованию стали. Между тем Закадыка получал почти такую же основную поденную плату, как Скляров и Соколов, и только с аккордными у Закадыки ничего не выходило.

Этот Закадыка, худощавый типичный русачок с козлиной бородкой и с говором на «о», вел себя перед Стразовым так, как-будто решил без нескольких десятков пар рукавиц не выходить из конторы. Он подошел вплотную к самому мастеру, сидящему за столом, в то время как другие кузнецы окружили стол. С собою он принес вещественное доказательство своих прав: три пары рукавиц, превращенных от постоянного соприкосновения с ржавым или горячим железом и кусками угля в дырявые ошметки.

— Господин Стразов, Леонид Сергеевич, разрешите доложить, что мы так работать не можем...

И Закадыка положил на бюварную бумагу письменного стола свои вещественные аргументы. Ошметки красноречиво распластались перед Стразовым. Мастер, пробежав по ним косым взглядом, обозрел затем делегацию и остановился на статном седобородом Склярове, который, сняв, как и остальные, шапку, вперился в играющую чертежной линейкой на столе руку мастера.

— Такого приданого, — ткнул Закадыка на рукавицы, — у каждого кузнеца и молотобойца за год набирается целый мешок. Платим мы за них в месяц два, три целковых а получают некоторые двадцать рублей в месяц. Справедливо это, по-божески, или нет, Леонид Сергеевич?

Мастер, не глядя на Закадыку, поймал взгляд Склярова.

— Чего же вы хотите? — спросил он, обращаясь к наиболее авторитетному кузнецу.

Скляров осторожно опустил голову.

— Видите, Леонид Сергеевич, плата кузнецам и молотобойцам мучит людей. Вы знаете, какая теперь плата. Не то, что покупать две пары рукавиц, а, можно сказать, соску младенцу не на что бывает купить. Пустое это дело, а не хватает... А без рукавиц, сами знаете, кузнец все одно, что без клещей: нет того — не будет работать, нет и другого — тоже: хоть руки искалечь себе, хоть стань возле горна да зубами щелкай. Надо насчет рукавиц мастеровых облегчить.

Учужанин и Соколов молчали, при чем последний, одобряя речь Склярова, кивал головой на вопросительные взгляды мастера, а первый, затягиваясь дымом цыгарки, спокойно стоял со скрещенными на груди руками, смотрел на мастера и ждал, как-будто он происходившему разговору сочувствовал, но сам сказал бы более кратко и не так дипломатически.

Мастер перестал играть линейкой и бросил общий саркастический взгляд на уполномоченных.

— Ну, а что же — от того, что рукавицы будут казенные, Трынкин, Моргай, Закадыка или Зинченко разбогатеют?

Кузнецы нерешительно переступили ногами. Скляров крякнул, обхватив ладонью бороду и погладив ее. Одновременно он переглянулся со столь же политичным, как и он сам, Соколовым.

Закадыка затрясся.

— Не разбогатеем, Леонид Сергеевич! Никогда не разбогатеем. А если не богатеем и не разбогатеем, то значит за жабры рабочих? Чтобы работали и есть нечего было?

В брошенном на неосторожного рессорщика взгляде Стразова мелькнули мимолетные огоньки. В возражениях было что-то новое, бунтовщическое. Глупостью Закадыки пахло в нем или какой-нибудь определявшейся стихией, которой еще не замечали сами рабочие?..

Стразов слегка пренебрежительно заметил:

— Это пустое. Пару рукавиц купить и уже „жабры“! Скляров и Учужанин сдержанно, но одновременно вдруг возразили:

— Нам это трудно.

— Своих денег кузнецы тратить не могут.

Мастер еще раз оглянул делегацию, но уже заколебался с заявлением отказа.

Соколов сделал шаг вперед.

— Леонид Сергеевич! Кузня вас очень уважает. Что нельзя, мы у вас не просим, но становится все труднее и труднее. Неужели из-за рукавиц падать духом всем? А работают пока все один перед другим. Ведь не итти к начальнику с этим. А придется итти, да поговорить сразу уж и насчет всего заработка.

Стразов понял угрозу. Доводить дело до того, чтобы делегация пошла к начальнику, который получил бы случай убедиться в непокорном настроении рабочих, он не хотел. Во всех остальных цехах у мастеров еще не было никаких осложений с рабочими. Надо было уступить и добиться рукавиц путем личных хлопот.

Не подавая вида, как он расценивает все заявления уполномоченных, Стразов опустил голову и побежденно сказал:

— Ну, хорошо! Похлопочу, чтобы с будущего месяца рукавицы были казенные.

— Спасибо, спасибо, Леонид Сергеевич. Мы не сомневались, что вы за мастеровых постоите.

Обрадованная делегация пошла. В первую минуту сообщение уполномоченных вызвало восторг во всей кузне.

— Это все Закадыка наделал, —вывели из отчетного рассказа Соколова свое заключение рабочие.

— Молодец Закадыка!

— Качать его, старого снохача!

— «За жабры, говорит, хотите рабочих»!

Но спустя некоторое время, когда оказалось, что рукавиц дают только по одной паре, недостающее рабочим приходится все же покупать за собственные средства, настроение сразу изменилось. Рабочие поняли, что администрация их провела.

К мастеру больше по этому поводу обращаться не стали, — он принял недоступный вид, — но обиду затаили и происшедшее при случае решили вспомнить.

* * *

Матвей усердно штудировал литературу и просвещал своих друзей. Однажды он попытался собрать всех их вместе, не исключая и сестер Айзмана, для того, чтобы прочитать вновь переданные ему Михайловым брошюры. Но тут же он убедился, что, если книжки и газеты будут читаться каждым порознь, то вряд ли результат будет хуже.

Пришлось ограничиться тем, что Матвей побудил товарищей спеваться на революционных песнях.

Это заняло кружок значительно больше, чем чтение вслух «Южного рабочего», 'и группа для спевок решила собираться и впредь.

Сам Матвей знал уже все песни, какие только были известны в кружке Михайлова.

Кружок Михайлова некоторое время вел инженер Николай Андреевич Шпак, но потом он исчез. Из состава кружка выбыл Грек из Нахичевани и папиросница Елена, переведенные в другие кружки вследствие перегруппировки, произведенной во всей выросшей организации. Кружок сложился теперь таким образом, что состоял, за исключением пропагандиста почтово-телеграфного контролера Чайченко и его сестры Полины, из одних рабочих железнодорожных мастерских.

Кроме организатора кружка — Михайлова и прежних членов — Ильи Сабинина, Матвея и Качемова, в него теперь входили инструментальщики — рябоватый молодой человек Гущин и его сожитель по квартире Лиманов, рабочий сборного цеха Литвинов, рабочий чертежник Калашников. Все это были квалифицированные и развитые мастеровые. Большинство из них занималось не только книгами, но также и музыкой; почти у всех у них была заметна определенная склонность к личному сибаритству. Но именно потому, что всем им сравнительно недурно жилось, они и к собраниям подходили, оценивая их как один из видов запрещенного развлечения. У Матвея к этой группе товарищей перестала лежать душа, когда он с ними познакомился поближе. Несмотря на это, кружка он не бросал, связь поддерживал, но при очередной раздаче брошюр и распространении прокламаций только он с Качемовым и Ильей Сабининым и помогал Михайлову. Благодаря этой работе он скоро стал знакомиться и с другими революционерами, а среди последних он тоже скоро зарекомендовал себя таким образом, что его стали считать способным на самые серьезные предприятия, связанные с преданностью организации. И он стоил этой репутации.

Однажды в обед Захар позвал его пойти с ним безотлагательно в одно место по какому-то делу. Матвей, никогда не останавливавшийся там, где дело шло об организации, и ни о чем из любопытства не расспрашивавший, немедленно, под предлогом посещения доктора, снялся с работы и последовал за конспиративным Зекой.

Тот повел его мимо мастерских к станции.

По дороге к ним присоединилась девушка, и они пришли в багажное отделение вокзала.

Девица, только что приехавшая из Екатеринослава, привезла, как оказалось, в багаже транспорт нелегальной литературы, некоторые типографские принадлежности и собственные вещи.

Но упаковка конспиративного багажа была настолько легкая, что девица — интеллигентная барышня в плетеной шапочке и меховой кофте, назвавшаяся Верою Давыдовною —не решилась брать ни носильщиков, ни извозчиков, предпочтя обратиться по имевшейся у нее явке прямо к Михайлову в мастерские, откуда вызвала его по телефону.

Михайлов и Матвей получили багаж, и, не подозревая, что за ними стали уже следить, на собственных плечах отнесли его на пару часов на квартиру инженера Шпака. Туда же послали на извозчике и девицу, чтобы она провела время, пока Михайлов отыщет более надежное место и для нелегальщины и для девицы. До окончания работ Михайлов и Матвей возвратились в мастерские.

Между тем содержимое багажа уже было известно жандармам, и те откладывали арест только из расчета, что, благодаря легкомысленной неосторожности девушки, им удастся захватить еще других революционеров.

Поэтому жандармское управление поручило группе филеров проследить, куда будет доставлен багаж, и, когда оказалось, что двое мастеровых с Верой Давыдовной перенесли его в квартиру и без того выслеживаемого Шпака, возле дома впредь до ночного обыска и ареста был поставлен целый наряд шпионов.

Была суббота. Окончив в четыре часа работу в мастерских, на квартиру Шпака отправился, кроме Михайлова и Матвея, давнишний член организации, сидевший уже три раза в тюрьме, слесарь электрического цеха Ставский.

Приехавшая девица была его знакомой, и он хотел ее отвезти в более безопасное место, чем дом Шпака.

Но, когда все трое товарищей подходили к углу последнего квартала, перед домом Шпака, Ставский вдруг остановился.

— Шпион, — шепнул он, указывая на гороховую фигуру человека, делавшего вид, что он читает афиши. — Я его хорошо знаю: видел у жандармов.

Товарищи остановились, довольные, что сыщик не видел их, и Ставский махнул рукой, зовя товарищей итти назад.

Молча мастеровые повернулись и, не оглядываясь, пошли обратно. Ставский, немного подумав, предложил всем разбиться и зайти к дому с другой стороны, следуя друг за другом на некотором расстоянии. Он сам пошел впереди.

Обойдя несколько кварталов и приблизившись к последнему углу дома с другой стороны, Ставский вдруг замедлил опять шаги, сделал диверсию отступления и повернул назад, дав знак и следовавшим товарищам.

— И тут шпион, — указал он на человека в котелке и пальто, с тростью в руках, стоявшего возле дверей одной лавочки. — Зайдемте теперь сзади на параллельную улицу.

Параллельная Пушкинской, на которой жил Шпак, — Сенная, сравнительно, пустынная улица. Уже издали все трое увидели нелепую гороховую фигуру такого же бесцельно

торчащего с тростью субъекта, как и предыдущие.

— Шпик, —сделали все трое мастеровых заключение,

увидев разом эту фигуру. — Капут квартире Шпака.

Но надо было думать о том, что предпринять.

— Засыпались, —безнадежно констатировал Ставский, когда все трое, отойдя на несколько кварталов, присели на скамью посовещаться.

— Надо как-нибудь предупредить Шпака, — сказал Михайлов.

— Как?! За всяким, кто пойдет и выйдет от Шпака, сейчас же пойдет сыскало. А ночью арестуют уже не только Шпака, а и того, кто побывал у него.

Матвей вдумался в замечание Ставского и представил себе, как стоящая возле афишной тумбы гороховая фигура, увидев вышедшего из окарауливаемого дома рабочего, пропускает его мимо себя... Затем идет по следам... Шагает по городу...

Вдруг дерзкая мысль мелькнула у него в голове. Он вспыхнул.

— Товарищи! Поручите мне вызволить литературу и все остальное у Шпака. Лопни, мои глазыньки, но ручаюсь, что сегодня ночью какой-нибудь жандарм поносом обделает свою канцелярию, если вы мне немного поможете. Скорее! Нужно спешить засветло все сделать. Катайте — один на Кавалерку, другой на Темерник. Пошлите оттуда ко мне в сад кое-кого... И я все обделаю...

— Да что ты сделаешь? — спросил недоверчиво Ставский. И зная Матвея только по наслышке, он посмотрел на Захара.

Тот пожал с недоумением плечами.

— Всеми гайками, сколько найдете в мастерских, раскрошите мне голову, если не выйдет по-моему. Захар, вы же знаете, что я кое на что способен!

— Да что ты хочешь сделать?

— Не скажу. Потом увидите. Мне нужно, чтобы вы послали сюда моих знакомых. Товарищ Ставский, вы найдите и пошлите сюда Сигизмунда Поддубного с Темерника, а вы, Зека, Сабининых и Ваську Качемова,

— Куда их прислать?

— К ограде городского сада. Я там с одним знакомым буду ждать их. Только чтобы они летели сюда! Ни одной секундочки нельзя терять. Скажите мне, куда должна переехать Вера Давыдовна, чтобы ее у Шпака не арестовали?

Оба более старших подпольщика заразились, наконец, настроением Матвея. Он производил впечатление такой энергической решительности, что оставалось только на него положиться.

— Хорошо, — сказал Ставский. — Только смотри: не влопайся так, что и сам пропадешь и других в тюрьму посадишь.

— Знаю, — сказал Матвей — Летите! Если пришлете сюда ребят, мы жандармам выкинем штуку. Куда вы хотели поселить Веру Давыдовну?

— В Нахичевань, к Греку.

— Хорошо. Езжайте на извозчике, посылайте сюда Сигизмунда.

— Где он живет?

— Где прежде жил Соколов, на Каланчевской.

— Знаю.

— Ты знаешь, где живут Сабинины, Зека? Езжай к ним и к Качемову.

— Хорошо.

Ставский и Михайлов быстро направились к трамваю, а Матвей зашагал по Пушкинской к тому дому, где жил Семен Айзман.

Он не сомневался, что вызванные после работы из дому ребята придут все, как один. А они были необходимы, чтобы выполнить задуманное им предприятие.

Действительно, когда он сходил за Семеном и, разъяснив ему — что произошло, расположился ожидать остальных своих друзей возле оживленной кино-ротонды на садовой скамье, кавалерцы стали являться один за другим по его вызову. Не пришел только Анатолий, которого не оказалось дома.

Матвей, сообщил им о блокаде квартиры Шпака и о том обстоятельстве, которое предшествовало установлению дежурства шпионов. На кавалерцев, отличающихся тем, что они сумеют, по мнению Матвея, в чужом кармане при надобности завести часы, а не только обмануть шпионов, ложилась задача выручить литературу, и он придумал как это сделать.

— Согласны ли вы рискнуть только вместе со мной ради этого? Качемов, Илья! Спросил в заключение Матвей товарищей.

— Еще бы — не согласны! Книжки сегодня, да книжки завтра, — рассердился Качемов. — Надоест хоть кому. Даже в тюрьму никогда не попадешь. Верно, Илья?

Илья угрюмым кивком головы выразил согласие.

Товарищи переглянулись; Семен Айзман весело потер руки.

Тогда Матвей в продолжении трех минут посвятил всех товарищей в свой план и, убедившись, что он ими хорошо усвоен, стал писать Шпаку записку, в которой он сообщил— об окружении его квартиры и просил, чтобы Шпак, его жена и гостящая у них Вера Давыдовна верили тем товарищам, которые будут приходить к ним от его имени. Подписался «Станко».

— Идемте, —поднялся он затем. Ты, Илья, зайди с центра; ты Качемов, со стороны Нового поселения. После вас, немного погодя, пойдут Семен и Сигизмунд.

Сообщники стали расходиться. Матвей остался в саду один. Он несколько минут посидел, не переставая в то же время незаметно осматривать сад и провожать глазами прохожих, наблюдая, не следит ли кто-нибудь за его товарищами, но ничего подозрительного не заметил.

Тогда он поднялся и также пошел на Пушкинскую улицу.

Его план был очень прост. Он решил пуститься на мистификацию, с той целью, чтобы хоть на четверть часа отвлечь от охраняемого квартала дежуривших шпионов.

Поэтому всем участникам заговора Матвей рассказал приметы шпионов, места их дежурств и направил туда товарищей, поручив им вести себя так, чтобы шпионы начали за ними следить.

Первым приблизился к дому Илья Сабинин. Недалеко от указанного ему места он в самом деле увидел, как и описывал Матвей, человека в светло-коричневом пальто. Теперь он сидел на скамье возле стены, под парой уличных акаций и механически постукивал палкою по камням тротуара.

Илья стиснул зубы и бессознательно сжал кулаки. Он еще со шпионами дела не имел, но чем хитрить с дежурившим дураком, предпочел бы сграбастать его «за грудки» и несколько раз стукнуть так, чтобы у того полезли на лоб глаза.

Однако, он сделал вид, что не замечает его и пошел прямо к дому, за которым тот наблюдал. Проходя мимо агента, Илья увидел его физиономию: в черных очках, с нависшими усиками и бурой кожей.

Шпион даже приподнялся, увидев, что Илья пошел в крамольный двор, но тут же сел, вынул записную книжечку и записал приметы Ильи.

Почти одновременно с другой стороны улицы показался Качемов, которого заметил другой шпион, не пропустивший однако и Ильи, лица которого он хотя заметить не мог.

Котелок, почувствовав сразу, что рабочий в праздничном костюме попал в подозрительный квартал не зря, пошел под навес ворот.

От Качемова, однако, который еще издали, согласно предупреждению Матвея, увидел шпиона, это обстоятельство не укрылось. Он ехидно улыбнулся, радуясь заранее тому, что шпионы попадут на удочку и пошел также в дом.

По их следам пришли Семен и Сигизмунд. И шпионы все эти четыре явления записали.

Каждый из них теперь соображал о том, как быть, ограничиться ли только наблюдением, или отлучиться от дома и сделать сообщение своему начальству.

Но устное распоряжение, полученное каждым из них, диктовало, что они могли уходить только для слежки за подозрительными посетителями дома. О цели надзора никто из них даже не знал. Однако, если бы шпионы и хотели разрешить свои сомнения долгим обдумыванием, то времени для этого у них было мало.

Илья, придя к Шпаку, кратко информировал его о положении дел, дал прочесть записку от Матвея и сказал, что сейчас придут еще двое товарищей, а затем заявится и Матвей. Для того, чтобы увести шпионов от дома нужно было всем, кто придет, выйти отсюда с какими-нибудь свертками.

Шпак, его жена и Вера Давыдовна, только-что вставшие от вечернего чая, прочитав записку и узнав, что квартал окружен шпионами, были поражены как громом. Это было так неожиданно, но вместе с тем настолько несомненно, что они тут же бросились было уничтожать какие-то брошюры и записки.

Но Илья остановил их, требуя дать ему по крайней мере хоть старых газет, чтобы он немедленно мог уйти не с голыми руками.

В это время вошел Качемов.

— Видел ты своего архангела? — со смехом спросил он Илью.

— Видел, животное мордопьяное. Так кирпича и просит.

— Ну и мой дежурит.

— Давайте нам, товарищи, скорей какие-нибудь узелки в руки. Лучше всего книги повязать в газеты.

Пришли Семен и Сигизмунд.

Вера первая начала хватать с полки какие-то чертежные учебники и совать их Илье.

То же самое впопыхах начал делать Шпак и его жена, маленькая приземистая особа с такими крупными зубами, о которых Илья подумал, что ими можно перегрызть рельсы.

Но, затем, увидя, что этажерка сразу опустела, а заворачивать книг не во что, зубастая женщина-акушерка бросилась сперва к газетам, потом схватилась за салфетку, и вдруг вспомнила, что у нее есть в кухне сахарная бумага.

Илья заметил, что надо спешить.

От его слов суматохи не стало меньше.

Но четыре товарища и единомышленника Матвея быстро взялись за самостоятельное завертывание узелков и, покончив с этим, осмотрели друг друга, — достаточно ли „конспиративно“ выглядят они со своей мистификаторской ношей. Илья вместо книг завернул в бумагу несколько досок из шкафа Шпака и довольный ухмыльнулся взволнованным хозяевам.

— А теперь, что вы будете делать? — спросила мастеровых Вера Давыдовна, когда они столпились с узелками.

— Сейчас придет сюда Матвей. Он увезет литературу и скажет куда и как ехать прибывшему товарищу.

Илья повел глазами на уронившую пенснэ Веру.

— Идем, Сигизмунд! —обратился он затем к Мунчику.

Первая пара вышла. Каждый из мастеровых нес увесистый квадратный тючек.

Три минуты обождали Качемов и Семен, дав первой паре выйти за ворота и миновать несколько домов.

— Идем, —подал знак Айзману Качемов.

Из ста шансов только половина была за то, что дерзкий план Матвея удастся. Если бы жандармы и шпионы, например, будь они немного сообразительней, живее отнеслись к необычному собранию группы рабочих у Шпака и тут же прикатили бы для ареста, то целому десятку людей пришлось бы худо. Но шпионы в это время еще не напрактиковались. Служили в этих должностях по большей части невежественные отпетые головотяпы из бывших унтеров и городовых. И план Матвея удался на славу.

Вечерело. Народу на улице становилось меньше. В это время вышел Илья с Сигизмундом с тючками и направились в сторону Нового поселения.

— Уносят, — вздрогнул шпион, не спускавший глаз с подозрительного двора с тех пор, как он увидел, что туда сходятся молодые люди. И он пошел вслед за уходящими с тючками рабочими.

Он не обратил внимания на покупавшего в уличном киоске папиросы молодого человека в бобриковой куртке и рабочей фуражке, который следил за всей этой сценой.

Это был Матвей, который чуть не прыгнул от восторга, что ему так идиотски счастливо удавался его проект.

— Клюет! Клюет! Клюет! — сам про себя повторил он несколько раз.

Он оглянулся, не видно ли в этом районе еще подозрительных фигур, но ничего особенного не заметил. Тогда, расплатившись за папиросы, он медленно пошел по направлению к дому. Он смотрел далеко вперед, нашел взглядом фигуру другого шпиона, и тотчас же увидел, как из дому вышли Качемов и Семен, которые направились уже не направо, как Илья и Сигизмунд, а налево к Нахичевани.

Матвей, провожая их взглядом, смотрел, что будет дальше. Вот маячившая вдалеке фигура в котелке вдруг сорвалась и также зашагала.

— Клюет! — вырвалось у Матвея снова. Улица была очищена.

Он быстро обернулся и почти добежал до угла.

— Извозчик! — крикнул он за углом.

Извозчик подкатил.

Матвей подлетел к квартире Шпака и забарабанил в дверь.

Открывайте! Я, Матвей. Скорее!

Его впустили.

— Где литература? Живо давайте корзины! Еще одна где? Давайте и ее...

Корзины со времени их доставки так и не раскрывались; только Вера Давыдовна крепче увязала их веревками.

— Здесь ваши вещи, в сумке? Берите их Вера Давыдовна, и сейчас же уезжайте по этому адресу. Там живет товарищ Грек. Отойдите квартал, возьмите извозчика и немедленно убирайтесь. Того извозчика, который возле дверей, не трогайте. А вы, обратился он к стоящему у порога инженеру и его жене, сегодня все-таки ждите обыска. До свидания.

Он пропустил мимо себя Веру с сумкой и протиснулся в дверь сам.

— Идите туда за угол и там возьмете извозчика. Скорей!

Девушка, молча, повела бровями и быстро пошла от ворот.

— На вокзал, — сказал Матвей извозчику, укладывая корзины и садясь сам.

Извозчик покатил. Матвей закурил папиросу, чтобы дать несколько уравновеситься бурному настроению, которое как-будто заставляло держаться его все время на воздухе. Теперь оставалось только проделать заключительную часть его фокуса: спрятать надежней корзины, и все будет готово. Очень интересно- было знать, как справились со шпионами ребята. Матвей предложил товарищам обязательно отделаться от них, побольше поводив их по улицам, и никоим образом не вести за собой до квартир.

На вокзале Матвей поехал не к парадному, а к боковой двери и сам потащил с пролетки извозчика вещи в находящуюся тут же будочку знакомого стрелочника.

Договорившись со стрелочником о том, что он через час зайдет за вещами с уезжающим на Кавказ мастеровым, которому будто бы принадлежит багаж, Матвей пошел искать Ставского и Михайлова. Последнего он не нашел, а первому сообщил подробности всего вечера.

— Ну и гвоздь же вы! Ну и гвоздь! воскликнул Ставский, не находя слов от возбуждения.

— Где же теперь литература?

— На вокзале у одного будочника. —Говорите, куда ее сплавить?

Ставский подумал.

— Нужно куда-нибудь поближе к вокзалу... К Гущину. Через мастерские пронести - никто не увидит.

— Надо, чтобы кто-нибудь помог перенести.

— Пойдем к Гущину, он и поможет.

И Матвей направился кончать предпринятое. Но он не утерпел, чтобы в этот же вечер не сходить еще и к Сигизмунду, и к Сабининым узнать, чем кончилась их игра со шпионами.

Оказалось — и тут все сошло благополучно. Илья, путешествовавший с Сигизмундом, водил по всему городу шпиона. Затем, отпустив Мунчика, пошел сзади агента с целью манеженья его по окраинам.

— А там, я думал, или изобью его, если не отстанет, или крикну, —рассказывал Илья, —публике, что меня преследует сумасшедший. Но шпик предпочел сам удрать куда-то в переулке.

У Качемова вышло совсем смешно. Он пошел на бульвар возле собора и сел на скамье. Семена отправил домой. Сел недалеко от Качемова и шпион. Долго так они вместе дежурили, пока Молотобоец не убедился, что шпион уходить не думает. Тогда он выбрал минуту, направился к агенту и бросил ему в морду сверток.

— На, чорт! Тварь! —зарычал он на шпиона. И, пока тот приходил в себя, бросился с бульвара, завернул за угол и исчез от преследования.

Убедившись, таким образом, что все кончилось великолепно, за исключением того, что почти всех участников этого вечера шпионы должны были приметить в лицо, Матвей, довольный удачей, пошел домой.

На другой день он узнал, что супруги Шпак все-таки арестованы.

Но как же злился жандармский полковник Артемьев, прозванный арестованными, с которыми он имел дело, Мопсом, когда, явившись через два часа после посещения мастеровыми дома Шпака, он не нашел там ни литературы, ни привезшей ее Веры Карауловой! Он рвал и метал и имел еще глупость уволить одного из дежуривших агентов, несмотря на то, что тот мог быть полезен ему хотя бы позднейшим опознанием некоторых из героев происшедшей истории.

Позже Матвей узнал, что у Мопса даже было несколько образцов из той литературы, которая находилась в корзинах. Жандарм считал по крайней мере трех человек в своих руках. И вдруг шпионы остались без какого бы то ни было клочка бумаги, так как даже газеты, в которые были завернуты брошенные Качемовым агенту доски, оставленный в дураках сыщик не решился принесть начальству, предпочтя ему соврать какую-то небылицу.

Матвей и вся организация торжествовали.

VIII. ЛИЧНОЕ И ОБЩЕСТВЕННОЕ.

Время шло. Продержалась несколько месяцев и начала спадать еще одна зима.

Возвратившись однажды домой с работы, Матвей увидел в гостях у матери двух торжественно заседающих соседок и принаряженного в крахмалку тенора из хора местной церкви Чернышева.

Он поздоровался с раздувшимися от церемонной важности выполнявших дипломатическую миссию кумушек и прошел в комнату, где были его книги. Он застал здесь переодевавшуюся и прихорашивавшуюся Нюру.

— В чем дело, Нюрочка, что у нас за церемония приема?

— Сватать пришли меня. Вася Чернышев ухаживает за мною и теперь хочет жениться.

— Да? А ты как?

— А я, что же, — покраснела немного сестра. —Из казаков меня замуж никто не возьмет, знакомых больше нет. Если откладывать, то придется вечно сидеть. А он не хуже других. Может завести хозяйство. Меня сильно любит.

— Так вы не могли пожениться без этих своден, которые пришли торговаться. Разве нельзя проще было. Ведь ты же знаешь, что это старая мода: без кабака с ними не обойдешься...

— Ну, Мотя, смотри сам: ведь маму же на новый лад не переделаешь. Соседи пальцами все тыкать будут. Да и из молодых людей здесь над такой женитьбой будут только смеяться. Это не город ведь, чтобы делать как хочешь...

— А как же социализм, Нюра! Ведь ты говорила, что войдешь в кружок на фабрике, будешь распространять там книжки.

— А социализм что: Вася тоже говорит, что сочувствует революционерам и всему нашему делу. Фабрику я брошу, потому что Вася не хочет чтобы я работала. А тебе, если что нужно будет, вместе с мужем помогать станем. Ведь ты знаешь, что я от своего не отступлю, хоть и замужем буду.

Матвей посмотрел на сестру. Он ясно чувствовал, что в бездельничающем пустом обывателе, каким был проявляющий себя только в праздничных выпивках и гулянках молодежи предмет страсти станичных девиц — красивый тенор Василий Чернышев, его неосторожно решившая вопрос своей жизни сестра скоро разочаруется. Что уже там говорить о помощи революционерам со стороны Нюры после замужества с этим соловьем? Была бы хоть ее собственная судьба не изуродована. А что это случится, Матвей ни на минуту не сомневался.

Удрученный, он сел возле стола и не умея скрыть озабоченности, которая за долгое время впервые дала ему себя почувствовать, не глядя на девушку, подумал и затем примиренно сказал:

— Ну, Нюрочка, я от этой вашей женитьбы ничего хорошего не жду. Молодой я еще судить — это правда. Что тебе лучше сделать — не знаю. Я только люблю тебя и мне тебя жалко до слез. Но раз ты сама так решила, я сердиться не буду. Венчайся и будь счастлива, сестричка. Не мне портить тебе настроение.

Нюра просветлела.

— Мотечка, ты увидишь, что я тоже кое-чего стою. Я возьму его в руки и заставлю работать. И он поступит куда-нибудь на завод и я пойду опять на фабрику.

Матвей безнадежно улыбнулся.

— Посмотрим, Нюрочка.

— Ну, хорошо, Мотя, посмотришь. А ты не пойдешь туда... к гостям?

— Нет. Я всю эту компанию из пожарной кишки фонтаном вымел бы отсюда.

— Мне обидно, Мотя, и мама будет сердиться, что ты как чужой, когда я меняю жизнь.

И Нюра остановилась перед братом. Если бы не некоторое смущение перед братом, то все ее существо сияло бы счастьем расцветшей юности.

Она стремилась переломить это смущение, приобщая и Матвея к обстановке сватовства.

— Иди, Нюрочка. А я уйду тоже, будто по делу в город. Тогда никто из них ничего не будет думать.

И Матвей взялся за шапку и куртку.

— Выходит, что из-за меня ты уходишь, —схватила его за руку сестра.

— Все одно мне нужно пойти к товарищу. После меня ты выйдешь. До свидания. Не дуйся, не дуйся! Не кручинься.

И Матвей, поцеловав сестру, вышел из комнаты.

Вслед за ним вышла в сени мать и с порога остановила его.

— Ты уходишь разве? Ведь у нас свахи...

Максимовна заметно пополнела с тех пор, как завела красильное заведение и устроила детей. Чувствовала себя дома командиром..

— Ухожу, —ответил Матвей. —Гостям вашим нужен поп, а не молотобоец. Приду часа через два.

— Да ведь ты из нашей семьи, или басурманин какой?

— Мама! Теперь выходит из моды, чтобы при женитьбе одна дюжина свах аттестовала жениховы потроха, а другая — устраивала смотрины невесте и ее прорехам.

— А какая же теперь мода, —по-звериному сходиться, да там, где снюхаются, и жениться?

— Нет, самая лучшая мода теперь у пернатых женихов и невест: грачи крячут, да от пташки к пташке скачут.

— Ну, сынок, женись ты так сам. Посмотрим, что выйдет.

— Посмотрим!

Мать обиженно поджала губы и возвратилась. Матвей улыбнулся и зашагал в город.

* * *

Миллионеру Перевалову, вскоре после того, как Матвей ушел от Закса и поступил в мастерские, администрация края разрешила выпуск газеты. Матвей не знал тех побуждений, которые заставили крупнейшего капиталиста делать неприятное, очевидно, для других богачей города дело, но в результате переваловской политики газеты стали попадаться на улицах чаще. Перевалов газету свою пустил дешевле той, которая выходила в городе издавна, и многие мастеровые стали являться теперь на работу с газетными простынями.

В кузнечном цехе теперь во время завтрака не только дулись в короля, но кое-кто стал собираться возле бандаж-ника Простосердова послушать чтение газеты.

Простосердов часто читал газету вслух, и это притягивало к нему иногда десятка полтора народу.

Матвея больше всего интересовала подоплека того, почему так интересовался когда-то Закс со своими знакомыми переваловской газетой. Сам он пробовал найти в газете какое-нибудь отличие от той, которую тот же Закс ненавидел, но, ничего не найдя, решил, что ценою только они и отличаются, да и то на старую газету скоро тоже цену снизили с пятачка до трех копеек.

Но как бы то ни было, газета стала проникать и в другие цехи и приносить иногда неожиданные новости.

Через несколько дней после бегства Матвея с торжества помолвки его сестры, в мастерских были разбросаны гектографированные прокламации. В связи с их выпуском было арестовано в городе несколько человек. Провалился в числе их и Ставский. По прошествии еще нескольких дней к стоявшему за работой Матвею подошел взволнованный Семен Айзман.

— Знаешь, —воскликнул он возбужденно, —в Петербурге убит выстрелом из револьвера министр Боголепов и было покушение на Победоносцева.

— Ну?

Матвей остановил работу и впился глазами в товарища. Воскобойников, рубивший зубилом полосу железа, тотчас же почувствовал заминку молота.

— Ну, что там! задрал он кверху голову, — майдан завели?

Матвей возобновил работу.

— Откуда ты знаешь? спросил он приятеля.

— В газете сегодня есть телеграмма. А кроме того, говорят, что еще раньше в Петербурге на Казанской площади была громадная противоправительственная демонстрация. Студенты всех университетов и заводские рабочие ходили по площади, пели революционные песни и кричали: «Долой самодержавие!». Их избили нагайками и шашками.

— Неужели такой тарарам? Ах, черт возьми! А мы ни черта не знаем!

— Никто не приезжал еще оттуда.

— А теперь?

— Илья говорит, что у него есть какое-то воззвание от русских писателей по поводу избиения студентов, а на-днях будет пракламация у нас по поводу событий.

— Молодцы студенты! А кто убил Сипягина, —тоже студенты?

— Студенты.

— Здорово. У тебя газета есть?

— Да тут в кузне возьмешь у кого-нибудь.

— Ну, ладно; знаешь что: завтра праздник, не будем работать. Приходи ко мне. Надо будет вместе день ухлопать. Кружка не будет. Я сдохну от досады, если с кем-нибудь не увижусь и не узнаю в чем дело.

— Хорошо. А ты у Ильи возьми воззвание писателей и получше узнай все.

— Великолепно! Вместе прочтем и обмозгуем, как это вышло.

* *

*

На следующий день был незначительный праздник какого-то царского тезоименитства. Выдался теплый солнечный день. Вся компания друзей Матвея собралась после обеда у него на квартире. Прочли вместе сообщения о демонстрациях студентов в Москве и Питере и обращение к обществу с протестом против избиения во время этих демонстраций, подписанное известнейшими русскими писателями. В переваловской газете прочли правительственное сообщение об убийстве студентом Карповичем министра Боголепова и о покушении на Победоносцева произведенном Лаговским.

Оба покушавшиеся были арестованы без сопротивления и даже не выражали попыток к бегству, подчеркивая этим презрение к грозившей им участи.

— Молодцы наши в Питере! - резюмировал Семен общее настроение окружавших Матвея за столом приятелей.

— Это хорошо, только это не наши, — сказал Матвей, более посвященный в складывавшиеся партийные оформления подполья. Это другая партия, —социал-революционеры, которые имеют особую программу.

— А не социал-демократы?

— Нет, они хотят переворот совершить независимо от того, примкнут к ним рабочие, или нет. Без нас, думают, с самодержавием и капитализмом справиться можно.

— Значит готовое хотят дать рабочим. А если дадут не то, что нам надо?

—Вот в этом и штука вся: они думают, что ошибиться не могут, лучше других, будто, будут, если вместо Николашки станут всем заправлять. А мы говорим: нет. Лучше давайте-ка мы сами сделаем все, что нам нужно, тогда и террор ваш на пользу пойдет нам и товарищами вы нам будете.

— Террор — это политические убийства? — догадался Анатолий.

— Да.

— А разве он может быть вреден?

— Вреден тем, что рабочий класс будет думать: пускай, мол, смельчаки колошматят министров и всю гопкомпанию сановников, пока не доберутся до царя. А наша хата с краю, нам и делать нечего.

— Значит, мы против террора?

— Да.

— А как же мы добьемся своего?

Матвей с отчаянием посмотрел на друзей, чувствуя, что не на все вопросы и сам еще может дать ясный социал-демократический ответ, но, чтобы покончить с настроением симпатии к эсерам, сказал то, что сам думал о тактике своей рабочей партии:

— Сперва мы будем организовывать стачки, демонстрации, да сыпать по заводам прокламации. Потом начнем дубасить на улицах полицию, начнутся бунты и восстания, А затем — все на улицу. Министров и генералов всенародно на фонари. Сцапаем Николашку, произведем ему «секим-башка». А когда у него на кишке повесим последнего богача и жандарма, установим свою диктатуру и скажем: готово. Пожалуйте к нам со всех звезд в гости, господа марсиане!

Все рассмеялись.

— Скоро ли это будет? —мечтательно спросил Семен.

Матвей сделался серьезнее.

— Товарищи! Давайте, во-первых, сегодня по поводу убийства, произведенного во имя рабочей революции и по поводу первой демонстрации в Питере похулиганим как следует целый день. Во-вторых, так как мы делаемся уже молодыми людьми, — моя сестра на год старше меня даже выходит уже замуж — закатим себе мальчишник. Поставим крест на том, что мы являемся сегодня последний день недомерками какими-то, а впредь будем настоящими пролетарскими парнями. В-третьих, пока еще не раскисло наше кавалерское знакомство, благодаря которому мы сдружились, давайте, товарищи, дадим друг другу торжественное обещание, что всю жизнь мы отдадим войне со всякой сволочью, которая господствует над рабочими. Давайте дадим себе и друг другу зарок, что мы, мальчишки, доживем-таки до того, что заставим скрежетать зубами буржуев, а царя — посидеть в той чижевке, где сидят сейчас наши самые энергичные товарищи. Давайте, если нам это не удастся, и если мы увидим лет через пять, что никакая горячка не подымет на ноги весь пролетариат, давайте тогда, вместо того, чтобы зря коптеть свет, и задыхаться от эксплоатации, возьмем и какому-нибудь ненавистному душегубу своими зубами перегрызем горло. Но давайте прежде попробуем раскачать наш родной рабочий класс организованно. Кто, товарищи, за это?

Я, — вскочил первый, со сжатыми кулаками, самый младший среди собравшихся, Сигизмунд.

—Я, — мрачно присоединился Анатолий Сабинин.

— Я, — с беззаботной медлительной улыбкой, радуясь общему единству, сказал Семен.

— И я, поднял кулак перед собою Матвей. —Лучше сдохну, чем отступлюсь от борьбы с капитализмом.

И когда все эти четыре «я» прозвучали, товарищи сразу все поднялись с мест.

Они все кипели возбуждением и им хотелось что-нибудь натворить сегодня.

— Идемте куда-нибудь искать приключений, — предложил Матвей. —Хочется или побить кому-нибудь морду, или, если не это, то хоть сжечь стог сена в околице,

Приятели высыпали из квартиры, прощаясь с хлопотавшими в кухне матерью и сестрой Матвея. Они направились в город полотном железной дороги, минуя станицу. Все они были в буйном настроении. Поэтому уже дорогой, подбирая с оттаявшего полотна осколки щебня, они начали метать камни, по птицам на телеграфных столбах и проволоке. Затем затронули шедших в одном направлении с ними двух цыганок и позубоскалили с ними, наконец, пройдя пустырь и войдя в город в той части, где он трактирными улицами и рядами постоялых дворов приближался к станице, собирались уже остепениться.

Вдруг Матвей, с некоторого времени наблюдавший проезд отряда собакодавов, вылавливавших специально приспособленными мешками на длинных шестах и сетками на обручах бродячих дворняг и сажавших их в большую клетку на телеге, что-то надумал и, сдерживая готовый вырваться смех, посмотрел на товарищей.

Семен заметил возбуждение приятеля.

— Вот живодеры! Во имя царских именин всю собачню хотят передушить — сказал Матвей, смеясь и следя за двумя чернорабочими, бегавшими впереди телеги со своими ловушками за каким-то костлявым, но увертливым кобелем, в то время как их товарищ, сидя на высоких козлах, погонял городскую клячу, уныло тащившую клетку с несколькими десятками четвероногих пленников.

— Тебе собак жалко стало? — спросил Анатолий.

— Нет... Я думаю другое. Что, если мы по случаю нашего мальчишника объявим всей пленной стае манифест и дадим жертвам насилия Городской Управы свободу?

И Матвей указал на решетчатую дверь, за которой метались в животном страхе, просовывая наружу лапы и головы, пойманные псы.

— Выпустить собак?

— Да.

Товарищи взглянули на Матвея, потом на телегу и прыснули... Хотели сдержаться, но прыснули еще сильнее.

Семен Айзман, будучи не в силах итти, остановился и схватился за живот.

Сигизмунд, не зная еще шутит Матвей или серьезно предполагает устроить собачий ералаш, изумленно посмотрел на всех.

— Не попадет нам? — спросил он.

Но угрюмый Сабинин уже осматривался по улице, оценивая возможность выполнить безнаказанно проект Матвея.

— Давайте! —спокойно приготовился он действовать, как-будто собирался распространить сотню прокламаций на Кавалерке. —Дверь на простой щеколде. Вы идите вперед, как-будто не обращаете ни на что внимания, а я открою и догоню вас.

И, оглянувшись, он юркнул к телеге.

— Не оглядывайтесь, идемте! — скомандовал Матвей, — сейчас будет дело.

Друзья ускорили шаг и очутились впереди телеги, после чего пошли несколько ровнее.

Через минуту к ним присоединился Анатолий.

— Ну, что? —спросил с любопытством Матвей.

— Открыл. Один кобель чуть было за руку не цапнул.

Сейчас загудят.

И не успел он кончить, как раздался крик.

— Ратуйте, караул!

В ту же секунду вся улица огласилась неистовым лаем и паническими возгласами.

Навстречу телеге, прекратив погоню за кобелем, бросились капканщики. Прежде чем Матвей и его друзья успели обернуться, едва не свалив их с ног, промчалось несколько псов.

Безумствующие мастеровые, взвыв от восторга, прижались к стене какого-то дома и посмотрели назад.

Вот один из капканщиков, растерявшись от того, что произошло, хотел было броситься перед самой телегой на одну из выбежавших собак, чтобы хоть этим поправить дело. Но в ту же секунду несколько других вылетевших псов сбили его с ног, и он на корячках стал подбираться к упавшей с головы шапке. Одна перепуганная на смерть торговка сластями на углу с одним мешком выскочила на середину улицы, а содержимое ее лотка рассыпалось по тротуару.

Сидевший на козлах погонщик клячи прицелился было из-за угла телеги захлопнуть дверь клетки, но сейчас же боязливо отодвинулся и махнул рукой.

Все трое рабочих, наконец, сошлись в задок телеги, откуда убежали собаки и начали горячо спорить, оглашая воздух трехъ-этажной словесностью и упрекая друг друга в непринятии мер.

- Ну, браво! —сказал Матвей. —Теперь подерутся. Идемте дальше. Молодец Анатолий, не задумываясь, на всей улице переполох поднял.

— Собачий спаситель! — засмеялся Семен.

Анатолий с засунутыми в карманы руками спокойно шагал рядом с товарищами.

— Если бы так арестантов из тюрьмы... Вот мокренько

стало бы от буржуев, —высказал мечту Сигизмунд.

— Размечтался, Мунчик! Обожди, дружок, обойдемся и без арестантов... Сами еще лучше с ними справимся.

— Куда пойдем? —спросил Сабинин, когда компания оказалась вблизи главных улиц. —Может-быть, в Нахичевань зашагаем?

— Если деньги есть, пойдемте в театр сегодня, —предложил Семен, —Там опера.

— Опера? — с сомнением протянул Сабинин. Я один раз попробовал пойти на оперу, и довольно. Больше, извините, не ходок туда.

— И я тоже, —сказал Сигизмунд.

Матвей и Семен вопросительно взглянули на своих младших товарищей.

— Почему?

— Я в будни один раз пошел туда, — сказал Сигизмунд, — а пред этим таскал дома уголь в сарай; вывозился. Мне билет продали, а в театр билетер не пускает. «Такие собирают подаянки, а не по театрам ходят. Соберите на костюм себе». И начал с публикою зубоскалить насчет меня. От стыда едва выскочил оттуда.

— Сволочь! — выругался Матвей, —Буржуй тебе в морду наплевать может, а ты с ним в один театр войти не смей. Владыки!

— А я, —в свою очередь рассказал Сабинин, — купил раз на галерку билет, но билетер куда-то от двери отошел, а я по ошибке попал в партер. На меня там все уставились: «Жулик, жулик», а капельдинер посмотрел билет и выставил. Тоже все сверху, как Сигизмунда, биноклями провожают, пальцами тычут. После этого Васька Перелешин в театральной электричке стал работать, и хотел меня зайцем провесть, но я закаялся навсегда.

— Хоть бы раз буржуев самих разогнать из театра, как-нибудь, — сказал Семен.

— А можно! —задумчиво сказал Матвей.

— Как?

— Придется в хулиганов превратиться.

— Ну, страсти! Нас и так считают хулиганами.

— Твой приятель, этот с электрички, может провесть нас в театр перед началом спектакля, Анатолий? —спросил Матвей Сабинина.

— Проведет и еще поможет сделать, что нужно.

— Он там сейчас?

— Обязательно. Перед спектаклем электротехник и он раньше всех приходят.

— Ну, это нам и нужно. Нужно забраться сейчас, пока там никого нет, в театр. В театре в каждой ложе, перед каждым креслом давайте напишем наши изречения в честь буржуев. Заборные двухстишия и четверостишия. Знает кто-нибудь из вас подходящие?

Семен залился: —Еще бы!

Анатолий и Сигизмунд, хмыкнули и кивнули головой.

— Здорово!

— А потом? — спросил Семен.

— А потом буржуи разгонятся в ложи и приготовятся делать оценку оперы и выражать благородные мысли, и споткнутся об нашу литературу.

— Ну и благородство получится!

— Разбегутся черти..

— Или позовут режиссера да скандал сочинят.

— Посмотрим, что будет, — сказал Матвей. Идите и орудуйте, Сигизмунд с Анатолием, а мы с Семеном на бульваре вас обождем. Всем не имеет смысла итти. Потом пойдем на спектакль.

— А ты напиши, Матвей, несколько изречений позабористей; я мало знаю, — сказал Сигизмунд.

Матвей вырвал из записной книжки пару листов и, смеясь, начал вспоминать специфические произведения.

— Мелу и угля вы достанете? — спросил он отправляющихся, кончив запись.

— Найдем!

Компания разделилась. Сигизмунд и Анатолий пошли в театр, а Матвей и Семен завернули за угол, прошли несколько раз среди других гуляющих по главной улице и, выждав достаточно времени, вышли на бульвары.

Через четверть часа возвратились уходившие дебоширы.

— Ну, что? —спросил Матвей, видя, однако, и сам, что на каждом из возвратившихся еще белеют остатки мела на куртках — следы вытирания рук.

— Все сделано!

— Не артачился Перелешка? Провел?

— Нет! Мелу не хватило, так он еще из кладовки принес кусок и помогал нам.

— Хорошо! Счистите мел на себе. Кто знает, сколько сейчас времени?

— Половина восьмого, возле театра я видел.

— Через полчаса начало спектакля. Через двадцать минут мы можем итти в театр. Пойдем все четверо, и если какому-нибудь крокодилу там не понравятся Анатолиевы сапоги или мои штиблеты, то мы поднимем все вместе такой разговор, что они согласятся лучше для нас одних сыграть оперу, только не заводить с нами дела. Давайте закурим теперь. Кто хочет курить?

— Я, — сказал Сигизмунд.

— И я, —отозвался Семен.

Сабинин покачал головой. — Не хочу привыкать..

Покурив и побалаганив четверть часа, компания направилась в театр.

Матвей, зная, что билетов на галерку не купить, решил разориться на балкон, но в театр все-таки попасть. Он на сегодняшние дебоши собирался растранжирить весь свой аванс, полученный в субботу из конторы.

Вмешавшись в толпу «чистой» публики, которая проталкивалась ко входам, парни более или менее незаметно проскользнули наверх. Здесь, когда они заняли места, на них могли бы обратить внимание только ближайшие соседи, но для этого был скрыт главный повод, ибо не было видно ни больших братниных сапог Сабинина ни просивших каши штиблет Матвея, быстро спрятанных ими под скамьями.

Театр заполнялся. Галерка и балкон уже гудели. Партер запестрел платьями, заблистал лысинами и, подобно цветнику с распускающимися в апреле бутонами, покрылся дамскими шляпами и шарфами.

— Смотрите: вон, вон, в левом углу третьего яруса садятся, —шептал Анатолию Сигизмунд. —Там написано.

— Читают! —воскликнул Сабинин.

— Отвернулись, не нравится... Спорят.

— Уходят, —воскликнул, сдерживая дыхание, Матвей.

— Ха-ха-ха!

— А вон компания в литере, смотрите: пять человек, две девочки и все вместе читают и хохочут. Вот животные!

— Это выродок один, Переделенков, — узнал вдруг Матвей. —Это такой, что не уйдет. Он сам наизусть больше знает.

— Верно. Стирают платком, зовут капельдинера.

— Еще смотрите: в первом ярусе, в первом ярусе!

— Ха-ха-ха,

— Девица закатила пощечину франту.

— За что это она его?

— Разбирай теперь за что...

— Ха-ха-ха. И деваха, видно, грамотная.

— Ну натворили, ребят. Садятся. Звонок. Тише.

Раздался третий звонок. Во время первого акта «Гугенотов» администрация театра вероятно уже узнала о том, что в ложах на самых видных местах руками каких-то безобразников сделаны циничнейшие заборные надписи. Мужчины, наткнувшись на них, испуганно оборачивались и, не имея возможности не видеть неприличных изречений, за редкими исключениями, уводили своих дам. Полицмейстер, явившийся в ложу во время первого действия с женой и знакомыми, вызвал в ложу директора театра.

Во время первого антракта капельдинеры начали обход опустевших лож и тряпками старались стереть со стенок мел и цветной карандаш, который пустил, как оказалось, в ход Сигизмунд. Но публика в ложи уже больше не возвращалась. «Гугеноты» проходили в отсутствии буржуазных сливок города.

Четверо кавалерцев ликовали свою победу и слушали артистов. Смотрели пьесу. Они ни на одну секунду не тронулись со своих мест и поднялись только когда опустился занавес.

— Хорошие ребята были эти гугеноты. Жалко, что их расколотили, — сказал Сабиненок, когда друзья после ярких картин оперы очутились в ночных потемках улицы.

— Да, ничего драчуны. В нашу бы организацию таких хоть немного, — поддержал Семен.

— Ну, а что теперь будем делать? — спросил Сигизмунд.

— Проводим Сигизмунда домой и будем расходиться, — сказал Матвей.

Но когда компания переходила снова окраины, направляясь к квартире Сигизмунда, молодежь не утерпела, чтобы не проделать еще одного номера в довершение всех сегодняшних похождений. На одной из привокзальных улиц, по которой шли друзья, помещались казенная винная лавка по одну сторону улицы и трактир санкт-петербургского кухмистера Романова — по другую. Символическое совпадение в надписях вывесок уже давно привлекало к себе внимания Сабинина и он обратил на него внимание всех товарищей. Искушение оказалось слишком сильным, чтобы ребята не вздумали еще немного почудить.

— А ну, Мунчик, стань там на углу на «стрему» и говори, когда будет итти кто-нибудь, — распорядился Матвей.

Вслед за тем он осмотрел сперва одну вывеску, а потом другую. Они находились немного выше его роста. Он осмотрелся и увидел возле одних ворот скамью.

— Тащи, Семен, вот ту скамью, — скомандовал он.— Помогай ему, Сабинин, снимайте ту вывеску, а я эту. Они на пустяшной проволоке.

Через пять минут вывески были сняты, а еще через четверть часа приспособлены над дверями, но каждая на новом месте. Над трактиром теперь значилось: «Казенная винная лавка № 129», над казенной лавкой: «Трактир санкт-петербургского кухмистера Романова».

Улица была мертва.

Все время, пока возились спешившие и запыхавшиеся мастеровые, на ней не тявкнула ни одна собака. Маячивший возле лавочки одинокий фонарь Сабинин потушил с самого начала.

— На место скамейку! — еще раз распорядился Матвей.— Айда теперь домой, объявил он, когда и это было готово.— На следующей улице квартира Сигизмунда. Я еще провожу Семена, а вы, Толя и Мунчик, идите. До свидания!

— До свидания, братишка! До свидания!

— Спасибо за веселый день!

— Спасибо, Мотечка, за компанию!

* *

*

Между тем атмосфера в мастерских сгущалась. В кузне Стразов расчитал Закадыку, к которому не переставал придираться со времени столкновения с ним по поводу рукавиц, и сделал предупредительный выговор Склярову, что означало близкое увольнение и этого патриарха кузницы. В котельном цехе мастер беспрестанными штрафами и придирками довел рабочих до того, что в него вечером, когда он сидел в конторе, кто-то запустил гайкой через окно.

Через несколько дней, проходя по этому цеху в оглушающем шуме склепываемых полос котельного железа, Матвей вдруг наткнулся на знакомого как-будто молодого человека, разогревавшего для одной артели мастеров заклепки. Остановил и тот свой недоумевающий взгляд на Матвея.

— Петька-музыкант? — воскликнул вдруг обрадованный мастеровой.

— Мотька... Матвей?

— Ты где же пропадал все время, брат, что тебя не видно было, — изумился Матвей, сердечно пожимая руку товарищу.

— Я... Таскался, брат, по монастырям. Был послушником. Сходил с ума и думал живым на небо попасть, пока не знал, как спасаются монахи.

— Ну и узнал теперь?

— Вполне. Возратился, поступил недавно, буду работать и присосежусь опять к вашей кавалерской компании.

— Да ведь и Сабинин на-днях поступил в мастерские. Его брат работает в сборном, а его взяли в механический.

— Я видел его вчера. Он рассказал мне все. — Петр оглянулся и понизил голос. — Вы социал-демократами все сделались. Я тоже вошел в кружок, у нас. в котельном цехе!

— Значит у вас тут не спит публика; много в кружке народу?

— Пять человек.

— Хорошо. Если во всех цехах хоть по кружку есть, то, брат, комитету нашему нужно уже не листочки разбрасывать, а собрать все кружки и закатить что-нибудь такое, чтобы все вверх дном стало...

— Ничего, дождемся и этого... Ну ладно... Хорошо, что ты не отстаешь от нас. В воскресенье сойдемся вместе поболтать немного у Сабинина.

— Идет. Приходи после обеда к нему. — Хорошо.

Матвей отправился к себе в цех. Здесь к нему зашел Михайлов и на секунду остановился, чтобы шепнуть ему:

— Зайдешь сегодня к Гущину: завтра нужно будет распространить прокламации; а затем предупреди всю свою публику, чтобы вечером все собирались на Садовую, комитет хочет выступить с демонстрацией.

Матвей, весь затрепетав от радостного волнения, но не подавая вида, насколько его взволновало сообщение о готовящемся выступлении, кивнул головой. В то же время он продолжал смотреть под молот, чтобы вернее бить и только вынул из кармана папиросу, скрыть нервную приподнятость.

Михайлов появился, шепнул распоряжение о демонстрации и исчез, не дав Матвею даже спросить о чем бы то ни было.

Выждав удобное время, Матвей пошел к товарищам, которых он знал в качестве членов разных кружков. Всех их он предупредил о том, чтобы они в субботу не расходились, так как нужно будет после работы пойти вместе.

Пару следующих дней Матвей провел в нетерпеливейшем ожидании субботы.

Он, однако, не дождался демонстрации ..

Положение Матвея в кузнечном цехе уже давно стало рискованным, в особенности после того, как стало известно, что он является проводником социал-демократического влияния среди мастеровых цеха. Его спасала до сих пор только его молодость. Никому со стороны не могло прийти в голову, что организатором какой бы то ни было крамолы может являться неопределившийся на вид юнец, кажется ни о чем больше не могший и думать, как только о том, чтобы ему поскорее кончить срок ученичества и начать получать соответствующее жалование.

С одной стороны, ежедневно, как только раздавался гудок на обед, все рабочие видели его среди юнцов и ребят, крутящимся по нескольку минут возле каждой торговки за воротами, и выкраивающим себе за пятак или даже за три копейки что-нибудь вместо обеда, а с другой— надо было его представить себе в виде посланца партии, которая начинала овладевать всеми промыслами пролетариата.

Одно с другим не вязалось.

У Матвея чуть только начали пробиваться усики. У него было почти всегда плутовски или ехидно-смеющееся и улыбающееся из-за каждого пустяка лицо «своего парня», типичного „фартового“. Кто же мог заподозрить, что он целую треть кузницы неустанно агитирует, заводя в одиночку с нетронутыми кузнецами разговоры?

Но по мере того, как прокламации в кузне стали появляться все чаще и чаще, а вместе с тем яснее становились и другие признаки подполья, все стали осматриваться, ища источника заразы, и обнаружение деятельности Матвея стало зависеть теперь от любой мелкой случайности. На нем стали уже останавливаться, когда пробовали перебирать, кто это в кузне орудует. Одни стали бояться за Матвея, другие —подстерегать, и Матвей скоро это почувствовал.

К нему вдруг подошел однажды Моргай, который тоже что-то заподозрил.

— Матвей, в электрическом арестовали какого-то Ставского, смотри, брат, и с тобой тоже будет!

Матвей принял удивленный вид.

— А что, я разве жульничаю или медь таскаю из мастерских?

— Нет, бунтовщики хуже громил. Они такого наделают, что мы и без работы будем, и морду нам набьют, и волчьим билетом из-за них тебя наградят... Сам себя за локоть готов будешь кусать, да не достанешь. Смотри, Мотька, не заводи знакомства с этой социалией, — пожалей мать и сестру. И меня из-за тебя загонят куда Макар телят не гонял, а у меня дети; и ты сам молодой человек, тебе еще пожить надо... Они, брат, глаза отводить умеют!

Моргаевой особенностью было то, что у него не было царя в голове. Кто-то нагнал панику на глупого детину-рессорщика. И вот, перетрусив, он пришел прежде всего к тому, кто мог быть причиной всех его воображаемых несчастий. А между тем, будучи скандалистом и дебоширом и получая за каторжную работу заработок, на который только впроголодь жила его семья, горлопан опекун Матвея не вошел бы разве в аппетит, если бы увидел силу на стороне «социалии»?

Но Моргай, хотя и пролетарий до мозга костей, был кроме прочих достоинств, болтуном, способным от страха наговорить на самого себя любому ближнему, который захотел бы от него что-нибудь узнать.

Поэтому Матвей даже не подал вида, что его заставили насторожиться предостережения его беспокойного покровителя. Он ответил:

— Что же, разве я дурак, что буду знакомиться с анчутками, которые глаза отводят. Я даже не знал, что такая «социалия» есть на свете. Еще сделают так, что я познакомлю их с сестрой и матерью, а они и натворят что-нибудь. Нет уже, извините пожалуста. Я не забулдыга какой-нибудь и не дворянчик, чтобы надуть меня...

— То-то же, смотри, Матвей.

— Будьте спокойны, Евдоким Мартынович.

И успокоенный Евдоким Мартынович ушел с рассеянными сомнениями, провожаемый беззлобным смехом Матвея.

— Чудак же Моргай... Распояшется с «социалией»... Ну и балда несусветная!

После этого Матвей усилил было свою конспиративность, прекратив временно почти все подозрительные беседы и дискуссии с кузнецами, но сообщение о предположенной демонстрации и необходимость подготовки к ней заставили его забыть об этой осторожности.

Перед намечавшейся демонстрацией комитетом еще раз были выпущены листовки, а на другой день после их распространения Матвей был арестован.

Давно наблюдавший за ним молотобоец Бунге видел, что у Матвея есть прокламация, неосторожно оставленная мастеровым у себя про запас. Он донес об этом мастеру и жандармам, и когда Матвей шел с работы домой, его почти около самых мастерских задержали.

IX. ПЕРВОЕ ИСПЫТАНИЕ.

Посадили Юсакова в тюрьму, и началось дело. Через несколько дней он уже был на допросе в жандармской канцелярии подполковника Артемьева, по прозвищу «Мопс». В уголке приготовился записывать показания товарищ прокурора.

«Мопс» показал Матвею найденную у него при обыске в кармане прокламацию.

— Это что такое?

— Воззвание Донского Комитета о том, чтобы рабочие готовились к первомайской демонстрации.

— Откуда вы его взяли?

— Нашел в мастерских.

— Почему я никогда не находил таких бумажек?

— Воззвание для тех, кто работает на заводах, а вы этой работы и не нюхали...

— Вы мне отвечайте так, как арестованный должен отвечать своему следователю! Я вас сгною в тюрьме!

Матвей пожал плечами. Он знал, что на допросах самое лучшее не давать никаких показаний. Нужно только было придраться к чему-нибудь. Угроза ерепенившегося на стуле жандармского охранника давала хороший повод, чтобы замолчать, но Матвея интересовал «Мопс». Поэтому он хотел посмотреть, что будет дальше.

— Это книжка ваша? Показал жандарм записную книжку, куда Матвей записывал имена соседских ребятишек — школьников в станице, которым он давал читать лубочные издания, с детства сохранившиеся у него в большом количестве.

— Моя.

— Тут в ней записи. Кто их делал?

— Я.

— Зачем?

— Для собственной надобности.

— Для какой.

— Не скажу.

— Вам хуже будет. Вы понимаете, что вы привлекаетесь за участие в тайном преступном сообществе, которое именуется Донским Комитетом Социал-Демократической Рабочей Партии. Господин прокурор, прочтите, пожалуйста, какие последствия это для арестованного влечет.

Товарищ прокурора, наблюдавший из-за столика за допросом, развернул томик «Уложения о Наказаниях».

Жандарм, приведший Матвея, еще больше вытянулся, как-будто все репрессии «Уложения» могли бухнуться на его голову, если бы он не стал торчать, а закурил, что ему давно уже хотелось, и прислонился бы к косяку двери.

В прочитанной прокурором статье значилось, что обвиняемым по ней грозит каторга.

Матвей внутренно похолодел от мысли, что угроза хоть на половину может оказаться правдой, передернул плечами, но постарался не обнаружить страха перед жуткой перспективой быть похороненным заживо в тюрьме.

— Говорите, от кого вы получили прокламации?

— Так как вы только и делаете, что угрожаете мне то сгноить в тюрьме, то загнать на каторгу, а я с своей стороны даже не знаю за что, то я отказываюсь дальше говорить что бы то ни было.

—Вы отказываетесь от показаний?

— Да.

Жандарм вспыхнул.

— Вы у меня заговорите... Я вас заставлю сказать мне все, что вы знаете. Кто к вам ходил на квартиру?

Матвей невозмутимо молчал.

— Уведите его!

Со следующего дня Матвея стали выпускать из одиночки высокого «глаголя», в которую его посадили, на прогулку. Благодаря этим прогулкам Матвей скоро установил — частью по мимолетным встречам, частью из наблюдений над окнами, из которых выглядывали заключенные, что в тюрьме рядом с ним находятся супруги Шпак, Ставский, двое Чайченко, — сестра и брат, студент Серебряков, семинарист Щербинин и реалист Брагин. Соколов был к этому времени уже освобожден и поступил работать в мастерские станицы Тихорецкой, находящейся в двенадцати часах езды от Ростова.

Кто-то из заключенных товарищей через надзирателя передал Матвею табаку и продуктов. Затем Шпак подошел в коридоре к волчку камеры и разъяснил, что Матвей может выписывать из лавочки какие ему необходимы продукты. Раз в месяц заключенные расплачивались с тюремным майданщиком за забор продуктов из кассы помощи заключенным, тайное сообщение с которой лежало на Шпаке.

Но Матвей в первую очередь попросил книг и расспросил о том, к каким последствиям может привести его арест. Узнав, что самое большее, о чем может тут итти речь — это несколько месяцев тюрьмы, он успокоился и усиленно занялся чтением.

С этого времени для него потянулись будни ряда месяцев одиночного сидения.

В последующие недели к нему стали приходить мать и Нюра на свидание. Затем последняя однажды не явилась. Мать сообщила о том, что она повенчалась с Чернышевым и живет теперь с мужем. Еще один раз она пришла — это было уже после вторичного допроса Матвея — и принесла неслыханную новость.

Оказывается «Мопс» всерьез принялся за проверку каждой бумажечки, отобранной у Матвея, и к его записной книжке отнесся, как к документу, раскрывавшему если не подпольную организацию, то по меньшей мере нескольких опасных агитаторов. Поэтому он распорядился разыскать и вызвать для допроса тех лиц, имена которых значились в записной книжке Матвея. И вот жандармы отправились по станице. Жандармы по этим записям собрали целый взвод школьников не свыше пятнадцатилетнего возраста и двинулись с ними в город. Можно себе представить, какая паника охватила гниловских казачек и казаков, когда они узнали, что их детей вызывают на допрос по делу «гарнизации» и «социалии», подписавшихся на царя заговорщиков. Родители взятых в плен босоногих шкаликов взвыли. Максимовну немедленно начали штурмовать все Гавриловичи и Гавриловны.

- Твой сыночек-то, головорез окаянный, наделал делов! Сам дошел до темной кареты и наших детей топит. Из станицы тебя выкурим. Что нам делать, если детей в Сибирь погонят?

Но увидев детишек, «Мопс» и сам обалдел от удивления. Тотчас же он, не спросив даже их о, чем бы то ни было, прогнал их и свалил вину за происшедший анекдот по обыкновению на жандармов, приписывая случай их несообразительности.

Матвей, узнав об этом обстоятельстве и представляя себе картину, с одной стороны паники в станице, а с другой — разочарование «Мопса», когда он увидел предполагавшихся деятелей подполья, долго хохотал, но про себя отметил, что ему кроме пользы этот инцидент ничего не принесет.

Число „политических“ в тюрьме росло. Пред первым мая «Мопс», проявляя все усердие, на какое только был способен, произвел жандармские налеты на все рабочие окраины. В результате этой энергии для арестованных рабочих освободили две большие общие камеры, так как одиночки и без того уже были заняты. Но тюрьма от Этого только ожила и зашумела. Из-за решетчатых окон на площадь перед тюрьмой понеслись революционные возгласы и песни. На воле невозможно было такое открытое общение революционеров, как в тюрьме.

Не без некоторого удивления наблюдал Матвей появление в тюрьме таких единомышленников, о существовании которых он и не подозревал.

«Так значит, социалистическое дело все-таки развивалось и захватывало новые круги рабочих! — думал он. — Значит, движение не ограничилось мастерскими, а распространилось и на другие предприятия».

Среди арестованных были мастеровые из крупного нахичеванского завода «Аксай», два слесаря табачных фабрик, один мастеровой с небольшого ремонтного заводика Картожинского, два ученика высшего технического училища, несколько рабочих из мастерских: Гущин, Калашников и ряд лиц, которых Матвей прежде не встречал.

Один из арестованных аксайцев, бывший портовый и доковый котельщик Копылов, а по подпольной кличке «Бур», обладал здоровенным шаляпинским басом. Это был красивый тридцатилетний малый в русской красной рубахе и с русскими широкими ухватками то ли ухаря-купца, то ли босяцкого огарка. Он подбирал себе компанию из одного-двух также голосистых сокамерников рабочих, и тогда по вечерам из камеры политических неслась какая-нибудь волнующая песня, говорившая о насилии над рабочими или грозившая местью врагам пролетариата.

Это возбуждало публику возле тюрьмы и нервировало тюремную администрацию, но власти, считаясь с устройством тюрьмы и невыгодой по-тогдашнему времени скандальных конфликтов, терпели дерзость заключенных и только старались скорее расписать их на высылку в другие губернии, так как законных поводов для содержания под стражей большинства рабочих у «Мопса» все же не было.

Матвей, пользуясь пребыванием такого количества революционеров в тюрьме, затрагивал при всяком случае каждого товарища, чтобы раскусить, кто из них чем дышит, насколько тверда их уверенность в успехе революции, на чем она основана.

К нему в камеру, когда в тюрьме стало тесно, посадили техника Алексея Подобаева. Это был старший сын бедной семьи какого-то воспитателя гимназии из округа, кончавший уже училище. В училище он связался с революционерами и теперь „сел“, ожидая высылки...

Вдвоем они взбирались на окно: «по-праздничному» одетый, в синей рубашке под шнуром Матвей, с русой головой и неуступчивым взглядом на крепкочелюстном лице, облагороженном, впрочем, его нервной подвижностью, и в черной форменной куртке с пуговицами технического училища Подобаев, продолговатое правильное лицо которого бугрилось сучками угрей.

Оба сокамерника считали бесспорной святость того революционного дела, во имя которого они одинаково готовы были снова и снова подвергаться арестам лишь бы оно восторжествовало. Но Подобаев еще думал о том, что сделается инженером и не только восстановит пошатнувшееся положение семьи, которую он любил, особенно двух младших сестренок, но вообще определит своей карьерой ее будущность. Матвей же, как ему казалось, сжег все корабли каких бы то ни было других интересов, кроме предоставления самого себя целиком делу организации рабочего класса и его партии. Поэтому они без конца спорили, вместе прибегали к авторитету Шпака или много занимавшегося и ясно формулировавшего свои ответы Брагина, после чего спор у них на время приостанавливался, чтобы затем снова возобновиться.

— Я мог бы не обращать никакого внимания на социальную несправедливость. Сам я могу счастливей свою жизнь устроить, если буду спокойно учиться, а не лезть в организацию, — звенел юношеским голосом немного по-детски Подобаев, держась за решетку и чуть не упираясь лбом в голову Матвея. — Инспектор Шпак и женщина-врач Елизавета Михайловна тоже только понимают, что нужно помочь угнетенным, а сами в шкуре рабочих они не были. И Брагин — сын чиновника для поручений, и Чайченко, брат и сестра — интеллигенты. Однако, все мы обращаемся к рабочим и идем в тюрьму. Почему? Разве из нас самодержавие и капиталисты выжимают так, как из рабочих, душу со всеми ее принадлежностями? Нам еще можно жить, но костоед идеалистического народолюбия и совесть революционного интеллигента не позволяют нам спокойно смотреть на то, как поденщина доводит рабочих до вырождения.

— Значит, вы идете только из-за жалости к нам? — краснел Матвей, оскорбляясь за филантропические мотивы участия в организации молоденького разночинца.

— А из-за чего же? Разве мы получим в тюрьме аттестат зрелости или лавровый венок?

— А мы, Бур, Ставский, Соколов, я, что мы получим?

— У вас и шкурный интерес такой, что вам сдохнуть нужно или бороться, и ваше бездонно-ненасытное честолюбие заряжает вас такими чертячьими аппетитами, что вы из-за них и в тюрьму, и на каторгу, и на виселицы даже будете шагать и все будете думать: — «добьемся».

Матвей чувствовал, что это верно, но для него это было не осуждением, а похвалой, и потому он с изумлением спрашивал:

— А вы разве на это не расчитываете?

Подобаев смотрел на Матвея, переставая горячиться, и кончал спор.

— Те, кто расчитывает на лавровый венок за свой героизм. и пойдут до конца, а насчет других — увидим...

— Гм... Получается: шкурный интерес и честолюбие -это хорошие вещи — из-за них хоть лопнем, а «добьемся», а доброта и жалость — это в роде интеллигентского вицмундира. Пострадать за бедный народ для очистки совести, правда, надо, — такая уж мода, ничего не поделаешь, — но только в чистенькой тюрьме, с благородным обхождением надзирателей и прочее. А если в тюрьмах начнут зубы выбивать, да по этапам каторжным смешают самого тебя с парашечными лужами, да поставят возле тебя какого-нибудь детину с намыленной веревкой, то от всей жалости останется один пшик. Так выходит, что ли? А ведь до этого дело дойдет у нас наверно.

Но Подобаеву самому еще многое было неясно. Боязнь оказаться навсегда оторванным от семьи пугала его и заставляла от некоторых вопросов отмахиваться, хотя они и напрашивались. Поэтому он спора чаще всего не кончал, а только отмахивался:

— Оставь, надоело это.

Но Матвею трудно было оставить то, на чем хоть раз останавливалась его мысль. Со школьного возраста ему уже приходилось самому додумываться и доискиваться до всего. Уже давно жизнь смяла бы его и по-своему перетерла, если бы он так отмахивался рукой от всех вопросов, связанных с его существованием.

Поэтому не найдя ответа у своего сокамерника," он обращался к другим источникам и однажды в теоретическом Столкновении Шпака и Брагина почерпнул некоторый материал для своих выводов.

Спор между Шпаком и Брагиным разгорелся из-за книги, которую Брагин передал инженеру, чтобы тот ознакомился с курьезами, подмеченными в ней вдумчивым молодым пропагандистом. Это был сборник «О проблемах идеализма».

Николай Андреевич Шпак, весьма симпатичный интеллигент, с традиционно хорошим отношением к людям, любовно настроенный к рабочим и всему революционному движению, какое только было до того на свете, — не согласился с Брагиным в том, что статьи сборника излагают курьезные взгляды. Статью с идеалистическими взглядами о свободе воли он, наоборот, готов был считать евангелием революционного движения, о чем и возвестил с окна своей одиночки в третьем этаже гулявшему во дворе сыну чиновника для поручений.

Брагин расхохотался.

— Так ведь вы же проявляете удивительное невежество, Николай Андреевич, — воскликнул он, останавливаясь среди двора и задирая голову кверху, чтобы отыскать там в одной из решеток лицо старшего и потому, казалось бы, более теоретически подготовленного товарища. — Вы считаете себя марксистом, а в вопросе о свободе воли соглашаетесь с таким мистическим идеалистом, который в произведениях Маркса даже в гостях не был, что называется.

Тотчас же, как только первые фразы спора разнеслись по двору, к окнам поднялись и выставили в решетки носы другие заключенные. Просунул голову и Матвей, также «прилип» к решетке и посмотрел на Брагина.

Шпак, почувствовавший, что невидимая им из окна публика одиночек насторожилась, ожидая его ответа, решил принять вызов юноши.

— Невежество невежеством, — возразил он, — а вы скажите, что вы можете по существу возразить против признания принципа свободы воли? Тогда мы сможем разговаривать.

— Так, ведь, это же для нас, марксистов, решенный спор. Плеханов по этому поводу...

— Да не Плеханов... изложите ваши соображения по существу вопроса, а не плехановские.

— Вы — консервативный либерал или народник, Николай Андреевич; есть для нас уже некоторые установленные предшествующей очень убедительной полемикой вещи. Ну, например, то, что идеология, психология, право и так дальше являются не самообразующимися или самовозникающими фактами и комбинациями фактов, а что они являются производной надстройкой, возникшей на экономической базе, — вы это признаете?

— Признаю, — согласился Шпак.

— Признаете... Следующее положение...— И Брагин вопросительно протянув кверху руку в уровень с задранной головой продолжал: — явления воли представляют собой разве не психологический факт или комбинацию фактов?

— Психологическую комбинацию фактов, — подтвердил еще раз Шпак.

— Ну, так как же, теоретически, эта комбинация фактов будет свободной, если она является не самовозникающей или самообразующейся, а есть производная величина от этой экономической основы? Ведь даже с точки зрения формальной логики это явная нелепость, а вы хотите ее защищать.

И Брагин, закрепив под высоким лбом на серых мутных глазах пенснэ, снова вопросительно взглянул вверх, стараясь и сам себе разрешить явное противоречие нескольких отвлеченных положений с теми мыслями, которые где-то не к месту торчали у Шпака.

Воспитатель Матвея по первому кружку в мастерских секунду помедлил, а затем уверенно стал вскрывать свои соображения. Шпак говорил с остановками.

— Формальной логики для разрешения диалектического спора недостаточно, потому что она приведет к софизмам, и мы только попопетушимся... Остановимся на одном нашем положении: «данное явление представляет собой комби-на-цию психологических фактов».

Шпак процитировал медленно фразу, повторенную два раза Брагиным и подчеркнул слово комбинация. Затем продолжал.

— Комбинация может быть простой... Но, может быть, как это ясно, и весьма сложной. Элементами этого сложного являются один на другой нагромождающиеся и один другой порождающие психологические факторы... И, вот, если мы возьмем какую-нибудь суперсложную комбинацию, особенно нагроможденную, мы убедимся, что в ней последние производные — произведены не от экономических факторов... экономического базиса, скажем... а от первых психологических реакций на экономические поводы. Последние действуют на первые реакции, а затем начинается чистая психология... неизученная область. Тут мы еще из опыта ничего не знаем. Приходится делать заключения a priori. Первое заключение лично я могу сделать только от обратного: если бы мы считали волю не свободной, а зависящей, скажем, хоть от экономики, то нам осталось бы только быть квиетистами..., то-есть мы бы пассивно ждали воздействия экономических факторов... И на себя, и на массы... на рабочих... Однако, мы боремся, хотя непосредственных экономических факторов для нас с вами, например, видимых нет. Мы зовем к борьбе, воздействуем на волю. Ergo: считаем ее свободной и у себя, и у масс...

Брагин рассмеялся.

— Ну, вы беспросветно отстали, Николай Андреевич. Вы совершенно не читаете нашей новой литературы. Ведь и на это ответ марксистской теорией уже дан давно: у Маркса этот ответ гласит: «воздействуя на внешнюю природу, человек изменяет свою собственную природу». Плеханов же по этому поводу говорит: «Человек есть не только следствие явлений, совершающихся в природе и обществе, но он одновременно является и причиной явлений»...

— Это не ответ. Что значит «воздействуя на природу — изменяет природу»; в какой связи это находится с нашим вопросом?

Брагин удивленно посмотрел на Шпака. Он окончательно убеждался, что значительно более старый, чем он сам, пропагандист не знает или не продумал основных мыслей Маркса. Но поскольку спор уже надо было привести к какому-нибудь концу, он решил ответить.

— Разъясняю иллюстрацией, если это не ясно... Сидит с нами рядом, как вам известно, самое непримиримое существо — подросток Юсаков...

Матвей, и без того не пропускавший изо всего спора ни одного звука, при этих словах вытянул лицо и, взглянув на увлекшегося с одухотворенным лицом Брагина, прижался еще плотнее к решетке.

— Это, — продолжал тот, — настоящий действующий вулкан самой активной воли, которая не находит пока еще себе выхода. Ha-днях, по поводу сенсационных разговоров о мечниковской теории продления человеческой жизни, в разговоре с Полиной Чайченко, он отрезал: если бы кто-нибудь научился мариновать до двухсотлетнего возраста стариков, то он сам подсыпал бы своей матери яду и посоветовал бы своим товарищам то же самое сделать с другими зажившимися стариками, чтобы они не занимали места на земле.

Матвей, действительно, так думал.

— Вы понимаете, что это значит?

— Ничего, кроме того, что Матвей сказал крайность.

— А крайность как раз в данном случае и характерна. Вы знаете, что отец Матвея стрелочник. Мать поденщица или прачка, сам Матвей механик парового молота, которого ни его отец, ни мать и издали не видели. Его сестра работница фабрики, которая тоже ни отцу стрелочнику, ни матери прачке неведома. Если бы у Матвея были братья, то все они занимались бы, очень возможно, еще какими-нибудь работами, о существовании которых их отец, может быть, также не подозревал, например, сделались бы стенографистами. Но отсюда получается, что дети современных родителей, в частности — Матвей, ничему от своих отцов и матерей не учатся. Никакой необходимой им для существования помощи с пятнадцатилетнего возраста, то-есть, со времени сознательной своей жизни, от родителей не получают. Наоборот, научаются у общества, в мастерской, у товарищей, в среде, в которой вращаются, — научаются многому такому, что заставляет их даже свысока смотреть на родителей, и потому эти дети говорят: Продление жизни старикам? А зачем? Пользы им от этого нет...

— Но представьте себе, — продолжал Брагин, — что Матвей родился не теперь, а несколько тысяч лет назад в семье какого-нибудь, скажем, древнейшего египетского феллаха. Вы знаете, что доисторическое общество живет весьма устойчивыми формами. Грамоты там не знают, Календарей, расписывающих каждый день, на свете еще нет. Времена года, время посевов, сбора урожаев, разливов реки, выбор почвы для растений — все это определяется по приметам наблюдающих их и передающих потомству людей. Вы также знаете, что чем больше человек жил, тем больше он накапливал таких примет необходимейшего опыта. Подраставшим детям он по наследству передавал их. Растущие дети такие же земледельцы, как их отец, а не стенографисты, не инструментальщики, — ежечасно убеждались, как много для них значит опыт отца и матери, хотя старики и уже для работы переставали годиться. Как вы думаете, сказал ли бы при этом условии Матвей Юсаков, что он даст яду своим зажившимся родителям? Уничтожал бы он их или он отнесся бы, наоборот, как к словам самого бога к закону этих же родителей и всего тогдашнего человечества «чтить отца своего и матерь свою». А?

Брагин остановился.

— Ну, так что же из этого? — воскликнул Шпак.

— А из этого вытекает: первое, что сознание Матвея

Юсакова является следствием определенных форм бытия: Матвей в одном случае отцепослушник, а в другом — отцеед. Второе: Матвей не только следствие определенных условий бытия, а и причина: в одном случае он не только заботится о жизни стариков, но даже после их смерти в их могилу кладет пищу, утварь и чуть ли не ночной горшок, а в другом случае готовит для престарелых яд... Воля при различных материальных условиях получает совершенно иное направление, а в этом и суть...

— Так, ведь, мы опять на том же месте... — попробовал продолжать Шпак.

— Кончай прогулку! — крикнул Брагину надзиратель, и спор естественно прервался для того, чтобы возобновиться снова, когда Брагин окажется в камере и начнет переговариваться со Шпаком через окно.

Матвею этот спор дал много материала для правильных выводов.

Не все выражения и слова, употреблявшиеся интеллигентами, он знал еще в то время, но суть спора он понял и, начав передумывать, а также прочитывать книги, предоставленные ему Брагиным, он с течением времени составил себе вполне определенный взгляд на мотивы как своих собственных действий, так и действий других людей, независимо от того, были ли они в стане друзей или врагов рабочего класса.

* *

*

Первого мая демонстрации в городе не произошло, но в этот день не работал совершенно цементный завод «Союз», находившийся возле товарной станции в районе пустыря между городом и Гниловской станицей. В обед бросили работать все цехи мастерских; наблюдалось вообще напряженное настроение вследствие большого количества распространенных перед первым маем прокламаций.

Дня два или три после первого мая наблюдалось то же напряжение. Забастовали рабочие завода Зингера, выставив незначительные экономические требования, а когда через несколько дней они были удовлетворены, то вздумали вдруг почему-то повысить свои требования; потом тотчас же поняли, что это выходит несерьезно и стали на работу.

После этого наступило, казалось, не обещающее никаких выступлений со стороны рабочих затишье.

Тогда тюрьма постепенно начала пустеть. Высланы были, один за другим, в первую очередь те рабочие, которые были арестованы перед первым мая. Затем освободили супругов Шпак и Подобаева, предложив им выехать в соседнюю Кубанскую область; создать против них дело так и не удалось. Освободили Чайченок и даже Ставского, который, пойдя на аудиенцию к начальнику мастерских, сравнительно удачно добился того, чтобы его опять приняли на работу в мастерские.

В июле была организована во время спектакля небольшая демонстрация в театре, где по сигналу одного из участников разбросаны были прокламации и десятка два человек прокричали революционные лозунги: «Долой самодержавие!», «Да здравствует политическая свобода!».

После этой демонстрации в тюрьму привели еще двух новичков — безработного Федотовского и экстерна ученика Груднева.

Матвей увидел, что он уже закисает в одиночке и сговорился с товарищами о вызове «Мопса» в тюрьму для объяснений.

Вечером, во время обхода начальником камер для поверки, Матвей, Брагин, Щербинин и остальные заключенные, каждый в своей одиночке, потребовали, чтобы для объяснения с ними пришел жандармский полковник.

Встревоженный «Мопс» явился на другой день. Вошел в первую по порядку камеру корридора, где сидел Матвей. Звякнули шпоры, вытянулся помощник начальника тюрьмы и надзиратель сзади.

— Здравствуйте!

— Здравствуйте... — Юсаков встал.

— По какому поводу вы хотели объясняться?

— Я сижу, господин полковник, уже пять месяцев. На допрос вызывался три раза. Ничего из этих допросов не выходит.

—Установлена ваша причастность к Донскому Комитету, — перебил с раздраженной запальчивостью «Мопс».— Вы все делаете вид, что вы ничего не знаете...

Матвей тоже вскипел и раздраженно подступил к жандарму:

— Об этом Донском Комитете теперь знает вся округа. Вам мерещится Донской Комитет, так вы собрали из Гниловской станицы тринадцатилетних ребят, за которыми сзади бежали их мамки, и на посмешище всему городу привели их под конвоем к себе для допроса о тайном обществе. Казачьи школьники — это вам Донской Комитет, что-ли?

Жандарм, еще не забывший неприятного разочарования от своей неосмотрительности, вспыхнул окончательно, когда ему о ней напомнили и, выходя из себя, топнул ногой:

— Я вас лишу свиданий, чтобы вы не переговаривались о следствии.

— Я сделаю иначе, если вы не кончите комедии вашего

следствия и не освободите меня. Я в департамент полиции напишу заявление о ваших жандармских художествах, какими вы приобрели знаменитость уже здесь, и объявлю голодовку.

«Мопс» вспомнил о ряде неудач, которыми сопровождалась его деятельность. Он знал, что действительно его карьера в большой степени в руках революционеров. Стоит, например, только кому-нибудь донести хоть о том, как из-под носа у него была очищена квартира Шпака и скрылась революционерка, доставившая туда транспорт литературы, — его пребыванию на жандармской службе был бы положен конец. А тут еще эти детишки из казачьей станицы. Еще не было случая, правда, чтобы заключенные доносили на жандармов за неумение справляться с подпольем, но разве не мог кто-нибудь из них, наконец, отомстить ему?

Однако, столько же чванный, сколько и трусливый, он не показал вида, что угроза изменила направление его мыслей, а снова крикнул:

— Без свидания на месяц!

И, звякая шпорами, он вышел, прежде чем Матвей успел сказать что-нибудь.

Матвей в бессильном бешенстве забегал по камере, в которой был один со времени освобождения Подобаева. Затем он стал ходить тише.

Но по мере того, как он успокаивался, беспросветная тягость бессилия овладевала им значительно больше, чем тогда, когда он возбужденно нападал на жандарма.

В тюрьме теперь не было такого многолюдий, как незадолго перед тем. При наличии большого количества товарищей часто забывалось отсутствие свободы. Теперь же оно вызвало тягостный упадок духа, и Матвей не знал что с собой делать.

Он уныло сел на брезентовую койку с опостылевшим гнусным одеялом. Пустую, испещренную пятнами, надписями и царапинами одиночку разнообразило только несколько книг на почерневшем от употребления деревянном столике без скатерти. В коридоре где-то глухо, неровно шагал надзиратель... И это было все, что повторялось последнее время ежедневно, что могло тянуться и завтра, и послезавтра, и до той поры, пока не вспомнит о йем какой-то жандармский писец.

Когда же это будет?

А между тем на воле шла борьба, тысячи рабочих ждали, чтобы их дергал кто-нибудь своей бодростью, энергией, агитацией.

Матвей сжался на брезенте койки, прислонившись к подушке, стиснул зубы и замер, думая о том, что он не отступит от намеченной им цели жизни после первой же пытки заключения.

Но сердце у него сжалось, и он едва сдерживался, чтобы не вскочить и начать биться хотя бы в дверь, буйствовать. Он пересилил себя и только беспокойно вздрагивал.

Между тем жандарм выслушал в других камерах заявления аналогичные заявлениям Матвея и ответил на них теми же угрозами.

Несмотря на это, очередное свидание Матвей неожиданно получил. Обрадованная мать сообщила ему, что при получении пропуска ей сказали, что на днях Матвей будет освобожден.

И действительно, на другой же день после свидания, только-что Матвей пообедал, надзиратель открыл его камеру, вывел также Брагина и семинариста Щербинина, и велел итти с вещами в контору.

Помощник начальника тюрьмы выдал освобождавшимся документы. Ворота тюрьмы открылись, выпуская Матвея и его двух товарищей по отсидке.

Вследствие непривычной, после четырех стен тюрьмы, перспективы городских улиц и бурного темпа движений открывшихся сразу же за воротами, освобожденным показалось, что мостовая у них под ногами и здания по сторонам качаются. Вместе они прошли до первой большой улицы с узлами вещей. Здесь дали друг другу свои адреса, условились, при надобности, видаться и расстались, наняв извозчиков.

Матвей поехал за город в станицу. По тому, как встречали и провожали его глазами казаки, когда он въехал в Гниловскую станицу, изумленно, словно не веря себе, рассматривавшие его, Матвей понял, что его возвращения в станице никто не ожидал.

Максимовна, остававшаяся дома одна со времени замужества дочери, встретила Матвея со слезами радости и тут же, бросив кипячение каких-то юбок, взялась хлопотать о чае.

Матвей вошел в комнату с окном, выходившим в большой поросший травой казачий двор с конюшней и сараем. С умилением взглянул он на полки своих книг и этажерку. Пробежал глазами по постели и так же, как прежде, хотя будто бы что-то и было уже не так, сел на стул возле окна, взяв в руки первый попавшийся том. Это был роман Золя «Углекопы».

Но он не читал, а задумался.

Ему предстояло теперь найти себе работу.

X. В КАМЫШЕВАХИНСКОЙ БАЛКЕ [4])

Революционное сознание рабочих под влиянием двухлетней деятельности подпольной организации сделало большие шаги вперед. В мастерских особенно сильно назрело негодующее чувство, так как рабочие на каждом шагу осязали здесь свою силу и в то же время видели, что администрация не только не считается с ними, а как-будто делает нарочно все, чтобы показать свое пренебрежение к ним. Постепенно удалялись старики изо всех цехов, подобно тому, как это произошло в кузне с Закадыкой. Они заменялись более дешевыми молодыми рабочими. Но и молодые мастеровые третировались...

Однажды младший Сабинин, работавший уже несколько месяцев в механическом цехе, стоял возле точила, заостривая на нем резцы строгального станка для мастерового строгальщика, к которому был приставлен в качестве ученика.

Теряясь за гигантским кругляком точильного камня, то нагибаясь к нему, то выпрямляясь возле него, он целиком ушел в работу, не обращая ни на что другое внимания. Но вот он кончил заправку, выдернул из коробки конец пакли для того, чтобы стереть с резцов цементную грязь точила, и вдруг услышал возгласы резких пререканий. Он повернулся туда же, куда повернулось еще десятка два рабочих, стоявших за станками, и взглянул по направлению к одной болторезке, находившейся непосредственно возле махового колеса двигателя механического цеха. Здесь работал токарь Цесарка, как товарищи называли одного обиженного судьбой мастерового за то, что тот носил рябую, из пятнистой байки куртку. Возле него Анатолий увидел всеми ненавидимого цехового мастера Голоцюцкого.

Постылый мастер, придирающийся всегда из-за каждой мелочи к рабочим, застал Цесарку за дожевыванием соленого огурца, которым тот замаривал червяка, отойдя на минуту от станка к шкафику, где у него хранилась провизия.

Этого оказалось достаточным, чтобы Голоцюцкий вышел из себя и начал кричать на мастерового, требуя, чтобы тот бросил огурец.

Цесарка, несообразительный здоровый дылда лет двадцати пяти, сперва удивленно посмотрел на мастера, а затем, увидев направленные на него взгляды рабочих, заранее поощрявщих его на любую выходку против Голоцюцкого вошел вдруг в азарт и заявил, что он не только не бросит огурца, а еще возьмет и другой.

Действительно, возбужденно болтая руками, Цесарка повернулся к шкафику, не разжевав еще того остатка своей полукопеечной закуски, который держал в руках, достал еще огурец, и под носом Голоцюцкого, стоявшего перед ним в пиджачке и технической фуражке, начал чавкать, вызывающе отгрызая куски то от одного, то от другого огурца.

Рабочие ближайших станков, наблюдавшие эту сцену, хихикнули. Дальше стоявшие рабочие, хотя не совсем понимали что происходит, тоже смеялись.

Голоцюцкого взорвало явное издевательство над ним, и он топнул ногой на мастерового.

— Брось огурцы, иди к станку — рычал он.

— Не пойду. Ты мне их не покупал. Они мне дороже твоих соусов.

— Иди, говорю тебе, работай.

— Не пойду. Я вижу, как идет работа.

Голоцюцкий схватил Цесарку и толкнул его к станку так, что токарь споткнулся о лежавшую под ногами доску и чуть не. бухнулся руками в шкив станка; однако удержался и кинулся на Голоцюцкого.

Мастер снова толкнул его, и рабочий упал. Ближайшие рабочие ахнули, бросая станки.

Голоцюцкий вдруг спохватился, увидев, что смех сразу сменился возмущенным переглядыванием, и бросился поднимать Цесарку.

Но прежде чем он успел нагнуться, возле него уже было несколько молодых мастеровых.

Подскочивший Анатолий поднял Цесарку и, весь трепеща, стал с кулаками против мастера.

Тут же оказалось два-три рабочих из других цехов. Некоторые из них накануне были на тайном собрании группки котельщиков, где как раз говорилось о том, что необходимо при первом же удобном случае начинать стачку. Они переглянулись.

— Это, что же, товарищи, нашего брата уже швырять под машины начинают?

— Куска хлеба нельзя съесть, если вошел в мастерскую?

Молодые мастеровые, состоявшие членами подпольных кружков, стали лицом к лицу перед явившимися сюда же несколькими стариками и вопросительно смотрели на них.

Старики, выросшие в мастерских, сроднившиеся с ними и успевшие обзавестись уже своими домишками, в свою очередь были возбуждены. Они и без того знали уже, что почти каждый из них — кандидат к увольнению. Многие из этих ветеранов труда были свидетелями обогащения правления дороги. Сотни их сами своей работой обеспечили это обогащение, и вот теперь в них не нуждались, набирали вместо них приходящую со стороны более дешевую молодую мастеровщину. Перестали ценить рабочего. В то же время в повседневных разговорах они уже успели выяснить, что их собственные настроения становятся все ближе к взглядам активно проявляющих себя в Мастерских социал-демократов. Это решило их отношение к инциденту.

— Анатолий! — скомандовал, вместо ответа, старый монтер Осадчий, — беги, гудок давай!

Молодежи словно кто пару поддал. Она метнулась к станкам.

— Бросай работать, товарищи! Бросай работать! Бросай работать!

— Сообщите в другие цехи, чтобы бросали работу,— продолжал командовать Осадчий. — Вырывай инструмент у того, кто не присоединяется!

Но в мастерских уже и без того был дан сигнал к стачке. В котельном цехе молодежь, приготовившаяся к стачке, затеяла ссору с мастером Полубояриновым и почти одновременно с Осадчим, провозгласив борьбу, ворвалась в механический цех.

— Бросай работать! Бросай работать!

— Пустите этого кулачника, пускай идет к начальству с жалобами, — указал Осадчий на Голоцюцкого, которого все время держали двое мастеровых. — Не замай ты! — остановил он Цесарку, который, пользуясь случаем, хотел угостить своего обидчика затрещиной.

— Идемте во двор, товарищи!

Осадчий посмотрел на хлынувшую толпу, позади которой он остался, поплевал на руки, снял шапку, перекрестился перед серьезностью событий и пошел во двор за товарищами.

Анатолий, искавший выхода возбуждению вспыхнувшему в нем, как только он увидел налет мастера на Цесарку, не пропустил ни одного движения возмутившихся рабочих. Он стоял возле окруженного токарями мастера и по первому призыву любого объявившегося вожака рабочих готов был или броситься избивать Голоцюцкого, или начать вырывать из рук рабочих инструмент.

Когда заправила цеха, маститый староста аккордной артели — Осадчий, кивнул ему, чтобы он бежал давать тревожный гудок, юноша быстро обернулся, увидел в группе собравшихся возле болторезки техника мальчишку Эдгара, дернул его за рукав и побежал к выходу.

Сабинина с товарищами опередила другая группа мастеровых во главе с молотобойцем Качемовым. Две группы почти столкнулись у дверей кочегарки. Молодой, оборванный Качемов, прорвался в дверь, увлекая за собой обе группы, и молодежь подскочила к рукоятке гудка.

— Стой, что вы делаете! — заорали сразу машинист-бельгиец и двое кочегаров, занятые топкой котлов.

Качемов и Сабинин отстранили машиниста, а их товарищи осаживали в это время кочегаров, схватившихся было за железные прутья топочных мешалок.

— Послюшайт! Моя отвечает за гудок! Мои денежки пропадайт! Моя много раз штраф платит, если скандалист пускайт.

Качемов держал ручку свистка, уже ревевшего по всему двору с тревожными прерывистыми отдышками, и смеясь уговаривал сдерживаемого его товарищами бельгийца.

— Это у вас за границей, камрад, когда рабочие скандалят, то их штрафуют. А у нас за это рабочим дают казенную квартиру со столом, отоплением и освещением. Хо-рошая гостиница на Сенной!

Молодежь прыснула.

— Там тюрьма у нас, камрад! — пояснил один масленщик.

— Мы не желайт шютить. Моя работу потеряйт. Что мы будем делайт? Мы тоже мастеровой.

— Мастеровой! — возразил Сабинин. — Сказано: пролетарии всех стран, соединяйтесь, значит соединяйтесь, а не убегайте в Россию работать на хапуг наших! Мастеровой!

Анатолий сурово посмотрел на механика, дернул напоследок и с своей стороны за ручку свистка, чтобы и его рука была приложена к нему и повернулся бежать за товарищами.

Забастовщики вывалили трехтысячной толпой за двери проходной будки и остановились во дворе. Здесь сейчас же начало организовываться социал-демократическое ядро передовиков из рабочей молодежи. Братьев Сабининых и Качемова увидел и поманил за собой Михайлов, протискиваясь в центр гудевшей массы. Затем, они все очутились возле Ставского.

Масса знала, что руководство стачкой должны взять в свои руки социал-демократы, и понимала, почему молодежь протискивается к сидевшиму в тюрьме комитетчику Ставскому и почему никто еще не делает ей никаких предложений.

Тем временем молодежь решила собрания пока не устраивать, а ограничиться только призывом не становиться работать и не допускать штрейкбрехерства. Ставский и Михайлов из беглых пояснений товарищей уже знали, как началась стачка.

— Поднимайся и говори, что до завтра никто не должен становиться работать,— толкнул Ставский Захара,— а завтра в десять утра, чтобы все были здесь для выработки требований и выбора депутации.

Михайлов оперся на плечо одному товарищу, другие его подхватили на руки и тотчас же фигура черного юноши в засаленной шляпе поднялась над толпой.

Толпа смолкла и сдвинулась вокруг ядра молодежи.

— Михайлов! — пронеслось среди тех, кто знал юношу.

— Товарищи! — начал Михайлов, — четверть часа тому назад в механическом цехе на одного токаря набросился с кулачным боем мастер за то, что тот во время работы взял закусить хлеба, сбил его с ног и чуть не свалил в машину. До такого самоуправства мастеров довели мы сами тем, что все время молчали. Молчали, когда нас арестовывали изо дня в день, молчали, когда у нас убавляли жалованье, молчали, когда стариков у нас увольняли, а вместо них брали по дешевке новых рабочих. Будем ли мы, товарищи, молчать и тогда, когда нас начнет каждый мастеришко бросать под машины? Разве мы не честные рабочие, которые хотят только спокойно заработать тридцать — сорок рублей в месяц, чтобы не подохнуть в этих же мастерских, которые мы корпус за корпусом сами здесь строили?

— Товарищи! Те, которые видели, как под кулаками мастера загудел под машину голодный труженик — токарь

Цесарка, не могли стерпеть издевательства хозяйского холуя Голоцюцкого и они решили начать забастовку. Но они честные товарищи, они думают, что за бедного рабочего, насилуемого мастером, могут заступиться только рабочие, Больше некому! Они схватили Голоцюцкого, вышвырнули его из цеха и закричали: бросай работать! Котельщики первые, а за ними и все сознательные рабочие отозвались на призыв. Теперь вопрос: что же все мы, товарищи, заступимся за рабочего или не обратим внимания даже на расправу и согласимся быть лакеями хозяев, лишь бы работать, пока всех нас не начали бросать под машины? Товарищи, кто за то, чтобы с таким порядком покончить раз навсегда, кто за то, чтобы администрации раз навсегда заявить, что мы не хотим иметь мастеров-кулачников, не хотим трепетать за завтрашний день, не хотим, чтобы работа была каторгой? Кто за это, поднимайте руки!

Лес рук поднялся над толпой. Одновременно масса заволновалась.

— Стачка! Стачка! Чего там ждать еще, выбирайте депутатов! Давайте звать начальника! Пойдемте к конторе!

Толпа еще теснее сомкнулась вокруг оратора.

— Нет, товарищи! — воскликнул Михайлов, взмахом руки останавливая волнение. Итти к конторе и звать начальника сейчас не-зачем. Мы сперва сами должны выработать наши требования. Мы сперва сговоримся, чего мы хотим. Давайте соберёмся завтра и выберем депутатов...

Михайлова сменил Ставский.

Энергичная фигура самородка рабочего — трибуна с живым лицом, передававшим настроение вожака и другим, сразу сосредоточила на себя внимание всей толпы.

Ставский звучным гортанным голосом сделал несколько замечаний, решивших вопрос.

— Товарищи! Для того, чтобы из нашей стачки получился толк, нужно, чтобы нам помогал Донской Комитет нашей Российской Социал-Демократической Рабочей Партии. Мы же должны избрать стачечный комитет, который будет руководить нашей борьбой и которому мы все будем доверять.. Правильно я говорю?

— Правильно! Верно! Комитет!

— Вот! А если мы сейчас пойдем к конторе, то никто нами руководить не будет, и мы только зря будем кричать, каждый свое! Кузнецы скажут: давай нам рукавицы и больше ничего не надо, а токаря скажут: убери вот Голоцюцкого, котельщики скажут: убери Полубояринова. А завтра, если не в механической, то в литейной что-нибудь выйдет еще хуже мордобоя, и опять хоть начинай стачку снова. Правильно я говорю?

— Верно! Правильно! — снова подтвердила толпа.

— Ну вот, товарищи, значит давайте не спешить, а толком все делать. Тут вот я совещался с товарищами из разных цехов и мы решили до завтра ничего не делать. Завтра в десять часов утра сойдемся здесь опять. Выберем депутацию и стачечный комитет. Правильно, товарищи?

— Верно! Правильно!

— Значит, согласны, что до завтра никто к мастерским и близко не подходит, ни один на работу не становится?

— Согласны! Все согласны! Кто станет на работу — душа вон.

— Значит, до завтра, товарищи! А теперь по домам: Отдохнем, обдумаем все, да со свежими мыслями будем решать, что делать дальше. Расходитесь, товарищи!

Толпа двинулась, обсуждая событие. Ставский соскочил с плеч державших его товарищей. Группа организованных рабочих держалась вместе, пока Ставский и Михайлов, рисковавшие теперь каждую минуту быть схваченными жандармами, переоделись. Вожаки на ходу обменялись с товарищами по организации головными уборами и верхним платьем.

Ставский, скинув черную тужурку, одел на блузу рваное пальто какого-то мастерового и «джековскую» фуражку, почти без околыша, превратившись сразу в босяка, путешествущего по волчьему паспорту. Михайлов, обменял летнее пальто, в котором он был, на бобриковый пиджак и вместо шляпы надел теплый капелюх. После этой предосторожности они могли надеяться, что, не будучи узнанными, доберутся до ближайшей конспиративной квартиры, куда были вызваны для совещания члены партийного комитета. Товарищи попрощались с ними, и вся группа, опережая толпы расходившихся рабочих, растаяла.

Анатолий Сабинин не являлся членом организации и не был привлечен к работе активной группы товарищей, обслуживающих стачку. Ему не пришлось даже распространять прокламации, ибо и Илья оказался оторванным от Михайлова с тех пор, как Захар, подобно Ставскому, начавши являться, как невидимка, неизвестно откуда на собрание, также бесследно пропадал опять, как только собрание кончалось.

Но Анатолий не пропустил ни одного момента в ходе стачки, и чем больше она развивалась, тем более глубокое чувство удовлетворения испытывал он от того необычайного подъема, который охватил стачечников. Две недели он только и жил разыгравшимися событиями, вместе с Ильей не обращая внимания на те баталии, которые им пытался устраивать отец в короткие часы их пребывания дома.

Семья Сабининых в эти дни голодала, живя временными позаимствованиями у соседей хлеба, полтинников и двугривенных. Вся забота о пропитании семьи лежала на матери; из молодежи об этом никто не хотел и думать. Их влекло если не на митинги, то вообще куда-нибудь подальше из дому.

А митинги делались все более и более внушительными.

Уже на другой день собрание забастовщиков значительно разрослось. Пришли семьи стачечников. Как только открылся митинг, сюда явился начальник мастерских. Ставский в это время производил голосование, руководя выборами стачечного комитета и выработкой требований. Начальник, поднявшись на откосе у проходной будки, где происходило собрание, самоуверенно попытался прервать выборы, выступив с речью:

— Слушайте, господа. Я явился к вам, как ваш начальник...

Ставский, махнув голосовавшим рабочим, чтобы они опустили руки, решил сразу осечь плотного, блиставшего барским видом администратора.

— Господин Замшевский здесь вы не начальник. Когда мы кончим голосование, вы скажете то, что вы хотите.

— Я с таким, как вы, не хочу и говорить. У вас нет ни усов, ни бороды...

— Ум не в бороде, а в голове, — решительно отрезал Ставский. Если вы так цените бороды, то примите сперва на работу тех стариков, которых три месяца подряд увольняли, тогда мы поговорим. А пока идите и ждите наших представителей; тут вам делать нечего. Мы вас уже хорошо знаем, чтобы слушать, что вы нам скажете. А мы прежде выработаем требования, тогда придем к вам сами. Правильно я говорю, товарищи?

— Правильно. Долой его!

— Тю! Тю!

Начальнику, которого рабочие ненавидели, осталось только ретироваться. Через полчаса к нему пошли депутаты со списком требований и с наказом дать завтра собранию отчет о переговорах.

А наступивший на завтра день оказался днем провокационного искушения рабочих.

Убежденные, что в их среде нет ни одного изменника и потому несомневавшиеся в том, что может быть сегодня же администрация удовлетворит хотя бы часть их требований, рабочие сходились утром во двор мастерских к проходной будке.

На серых досчатых воротах висело объявление, напечатанное на машинке. Рабочие подходили к нему, читали его, испуганно озирались и разбившись на группы, надорванно делились убившими дальнейшую возможность борьбы сообщениями.

В объявлении значилось, что все рабочие должны немедленно же итти получить расчет, так как мастерские закрываются, и что кто не возьмет расчета, тот будет выслан на родину.

Рабочие старались не глядеть друг на друга. Прошел слух о том, что какая-то группа уже собирается завтра стать на работу.

От организованных рабочих не укрылось настроение-стачечников, вызванное объявлением. Они сами были смущены неожиданным оборотом дела. Как только пришли вожаки стачки, члены организации сейчас же окружили их, сообщая им новость.

Ставский отделился от товарищей и подошел к воротам, чтобы прочитать объявление.

Пробежав его глазами, он стал соображать, как ему объяснить рабочим уловку администрации. Машинально подняв голову и с тоской пробегая взглядом по крышам заводских цехов, он вдруг увидел за забором над кочегаркой электрического цеха несколько клубов дыма.

Сразу же лицо энергичного вожака оживилось.

— Смотрите! Смотрите! — воскликнул он, указывая окружавшим его рабочим на дым: — закрываются мастерские?!

— Греют котлы! — объяснил кто-то изумленно.

Все подняли глаза к трубе кочегарки. Секунду царило молчание. И когда тяжелые головы рабочих уразумели значение многоговорящего дыма, который уличил их хозяев в приготовлении для стачечников западни, их глаза вдруг сделались не менее черствыми, чем мозоли их одервенелых рук.

— Пугают живодеры, а сами уже приготовили и машины. Пойди в контору и сразу ткнут на работу. Сволочи!

Рабочие начали толпиться к ядру организованных товарищей, и Ставский поднялся, чтобы объяснить во всеуслышание о попытке спровоцировать их на отступление. Стачечники пришли в озлобление и вполне поняли урок.. Отныне они были связаны решением бороться еще тверже.

В этот день к концу митинга собрание разрослось настолько, что явилась необходимость перенести митинги со двора мастерских куда-нибудь в другое место. Решено было устраивать их за выгоном рабочего поселка, в так называемой Камышевахинской балке. Туда и приглашались на следующий день рабочие.

Матвей, бывший после освобождения еще без работы и придумывавший как ему присоединить свои силы к общему делу стачечников, встретился в этот день, во время расхождения митинга, с Моргаем.

Его пресловутый покровитель-рессорщик совершенно неожиданно для Матвея обрадовался.

— Матвей! И ты, тоже тут орудуешь? Пойдем ко мне, поговорим немного, повоюешь с моей бабой, а то она живьем грызет меня, что я плохо зарабатывать стал. Ничего не понимающая несознательная кацапка!

Матвей не верил своим ушам. Прошло всего несколько месяцев со времени его последнего разговора с детиной рабочим, и Моргай вместо боязни подвохов со стороны «социалии» говорил уже об отсталости жены.

Матвей решил пойти к Моргаю, чтобы понять, откуда у непостоянного и азартного здоровяка взялся новый дух.

Когда они пришли домой, Моргай заставил жену, действительно ворчавшую молодуху, дать на стол картошку с селедкой и достал остаток водки из полубутылки.

— Я непременно угощу тебя, хотя ты, про меня даже на митинг вынеси о том, что я водки выпил. Я же понимаю, что ты страдал пять месяцев за таких дураков, как я. Я и раньше все видел, да помалкивал, потому что нельзя мне, сам видишь: баба такая, что эх... Детей куча... Не до справедливости. А теперь я начхал и на Стразова, и на начальника, и на всю буржуазию. В морду каждому плюну, кто скажет, что социалисты не за народ.

— Наплевался уже, — обличала жена Моргая, обернувшись от керосинки, — довольно... Лучше бы подумал о завтрашнем дне, а то храбрец, подумаешь, — когда водку выхлестать нужно.

— Молчи, не вмешивайся... Выпей, Матвей, ей-богу,

кроме добра ничего не будет от рюмки.

— Да Вы, действительно, Евдоким Мартынович не щеголяли бы рюмкой, а то ведь получки теперь не особенно большие. Хорошо еще если полиция по-своему не повернет теперь.

— Что, стачку? Буйно возмутился расходившийся Моргай.

— Конечно!

— Да пускай только нос свой сюда сунет! Чтобы мы не заставили притти и поклониться себе Голоцюцкого и начальника! Первый стану в проходной будке, загорожу дверь, чтобы никого не пустить на работу, и силой пускай оттаскивают. Три тысячи народу бросило работу и все как один. Попробуй сказать, чтоб послушались их. Чорта лысого. Пусть поклонятся!

И Моргай так хитро мигнул Матвею, что тот уже не сомневался в искренности настроения рессорщика. Но вместе с тем, Матвею ясно было и то, что это настроение у Моргая, вызванное общим возбуждением рабочих, так же непостоянно, как и его недавняя брань по адресу организации социал-демократов. Моргай просто чувствовал безопасность своего бунта там, где возмущение охватило массу мастеровых. Но как только это возбуждение стачечников будет сломлено, несомненно и Моргай не только присмиреет, а скорее всего начнет опять социалистов поносить еще пуще прежнего.

Но как бы то ни было, сейчас он, подобно сотням других рабочих, носил в себе целый вулкан бурного остервенения против всех, кто лишал его возможности получить заработок на пятьдесят копеек больше, чем тот, который установился в мастерских за последнее время. Это свое остервенение он выносил на ежедневные собрания рабочих и им определял с остальной массой мастеровых характер митингов.

Последние же превратились в нечто до той поры невиданное в царской России.

Собрания, перенесенные со следующего дня за поселок в балку, стали привлекать постороннюю публику, живо заинтересовавшуюся открытой вспышкой революционного брожения огромной массы рабочих. Здесь среди собравшихся стачечников начали ежедневно разбрасываться прокламации Донского Комитета, освещавшие ход забастовки. Тут же для поддержки нуждающихся стачечников производились сборы в стачечный фонд. Появились новые ораторы, и среди них Брагин. Раза два выступала работница Елена.

Разговоры обо всем этом делались достоянием города, и интерес к стачке возрастал.

Но разрастались не только митинги, а также и стачка, распространившаяся и на другие предприятия. В первую очередь забастовала на день паровая мельница Перевалова, затем завод Пастухова, остановили ненадолго работу и табачные фабрики.

В срыве работ деятельное участие принимали молодые члены рабочей организации.

Отдельные их группы разыскивали на каждом предприятии знакомства, распространяли листки, которые появились уже и в отдаленных от города пунктах, в роде Екатерининского депо и цементного завода «Союз» в Гниловской станице. Иногда молодежь, собравшись небольшой группой, прямо являлась к воротам завода утром и останавливала идущих на работу, убеждая их присоединиться к стачке.

Об одной из экскурсий в этом роде узнал Анатолий Сабинин. Карпенко из кузни сказал ему, что он, Алешка Кравцов из колесного цеха и еще несколько товарищей собираются на следующий день с утра пройти на писчебумажную фабрику Панченко для того, чтобы остановить там работу.

Там уже создалось стачечное настроение; два—три члена организации, работавшие на фабрике, не находя целесообразным обнаруживать себя, стачку провозгласить не решались, но бумажникам не под силу было работать в то время, когда тысячи их товарищей митинговали. Хотелось воспользоваться случаем, и если не добиться хоть некоторых улучшений условий труда, то, по крайней. мере, на несколько дней оторваться от работы и провести их сообща с товарищами, собравшимися на балке на свое пролетарское вече.

Анатолий вызвался участвовать в срыве работ у Панченки и на другой день утром встретился по уговору с товарищами на улице. Собралось пять человек.

Харлампий Карпенко, несмотря на осень, был в одной длинной синей блузе, без пояса. Фуражка у него козырьком надвинута на один глаз так, что виден был только другой, полный презрения ко всему на свете. Высокий, ху дой, подвижной, как журавль.

У Алеши Кравцова, наоборот, фуражка была поднята и скошена на один висок. У него был открытый лоб и серые глаза, вид человека, который объявляет войну всему миру и щадить никого не согласен.

Еще двое сентиментальных юношей с ленивыми движениями и томными улыбками, от которых пахнет ночью проведенной с возлюбленными, и которые говорят о возлюбленных. Один из них, Петька-музыкант, после путешествий по монастырям превратившийся отчасти в социалиста, отчасти в Дон-Жуана, был старым знакомым Анатолия.

Молодые люди часа через два после того, как на намеченной ими фабрике началась работа, вошли в ее ворота и пробрались в помещение одного из корпусов, очутившись на какой-то лестнице. Как раз в это время только-что прозвонил звонок после получасового завтрака, и на лестницу начали выбегать работницы.

Некоторые из них тотчас же окружили молодежь; нашлись знакомые.

— Котик!

— Петя!

— А мы только-что говорили о вчерашнем вечере.

— А тут по вас вздыхает все наше отделение.

— Зачем вы пришли?

Бывший послушник, разнеженно улыбался, здоровался, но, не забывая цели прихода, увильнул от дальнейшего романического разговора.

— Не стыдно вам, девочки, работать, когда ваши товарищи уже целую неделю борятся за лучшую жизнь и домой из балки почти не показываются?

— Мы пришли просить вас к нам в гости, чтобы и вы пришли поддержать мастерские.

— Тысячи людей уже целую неделю ждут от вас помощи, а вы-то: не как товарищи, а словно чужие.

— Да мы хоть сейчас!

— Еще спасибо скажем, что выгоните отсюда, отдохнуть хоть недельку дадите.

— Уже давно бросили бы, если бы не мужчины.

— Где Колосков тут у вас работает? — спросил Карпенко.

— Тут, в эту дверь идите, в слесарной.

— Ну, мы пойдем к мужчинам, а вы бросайте работать, сейчас идите в балку.

— Где у вас звонок? — спросил Сабинин.

— Звонок вот тут, возле конторы.

— Ну, ты иди с ними к Колоскову, — решил действовать Анатолий, а я дам звонок, а потом все вместе пойдем за бабами.

Карпенко накануне условился с членом организации казаком Колосковым, что он заранее подготовит слесарей. Поэтому Карпенко, уверенно войдя в слесарное отделение и увидя слесаря за работой, подошел к нему и взял у него из рук дриль, которым тот что-то сверлил.

— Бросай работать, товарищи!

Сообщники Карпенко тоже очутились возле верстаков.

— Товарищи, бросай работу, подходи ближе, — звал Кравцов, — бросай работать!

На дворе раздался звонок, и в дверях показалось несколько полуудивленно, полуиспуганно заглядывающих в помещение работниц.

— Товарищи! Хотите вы присоединиться к стачке или нет? Говорите сразу — заявил Карпенко, увидев, что подходит какой-то администратор.

— Хотим! хотим!

— Стойте, что вы делаете, я полицию позову, — подошел администратор, оказавшийся доверенным фабриканта.—

Вы знаете, что конкуренций нас душит, что у нас перепроизводство?

— „Конкуренция“. „Перепроизводство“, — остановился сбитый с толку Карпенко, в то время, когда глаза рабочих направились на него. Конкуренция... И он даже поднял козырек фуражки, обнаруживая другой глаз. Он знал, что в книжках, которые ему давали читать пропагандисты, это слово значит что-то серьезное, но не мог вспомнить — что же. Вдруг ему вспомнилось другое слово из этих же книжек и из того же места.

— Конкуренция? — торжествующе переспросил он, — а промышленность знаете вы? Это кому на пользу, нам?

Рабочие одобрительно переглянулись, кивая головами, — эк, мол, сказанул слово!

Наступила очередь растеряться администратору, который удивленно раскрыл глаза, не понимая резона Карпенки.

Вмешался явившийся Сабинин.

— Товарищи, будем мы разговаривать или пойдем? Колосков, пиши требования.

Колосков, русый полнощекий казак в куртке, вынул из грудного кармана лист.

— Требования уже, товарищи, написаны. Идемте, будем обсуждать их на балке.

— Идемте! Идемте! Довольно работали на этих кабанов!

— Пусть теперь вспомнят, как штрафовали каждого.

— Идемте с нами, женщины!

— Уже бросили сами, идемте!

И кадры новых стачечников двинулись из помещения, предводительствуемые Карпенко, который, снова надвинув на глаз козырек, не обращал больше внимания на смех работниц, радовавшихся неожиданному отдыху, и шагал, как-будто выполнил очень великое призвание,

Они пришли на балку, когда там только еще начали собираться рабочие, Посидели с полчаса. А затем начался митинг, и на плечах у товарищей показался Ставский. Он в своей речи сообщил о том, что к стачке присоединились бумажники. Вслед затем слово было дано представителю забастовавших. Шатавшийся от волнения казак-слесарь, фамилию которого товарищи намеренно не называли, кое-как удержался на руках товарищей. Он прочел список требований, что вызвало крики «ура» по. адресу рабочих забастовавшей фабрики и спустился...

Так видоизменялось и обростало первоначальное ядро стачечников из мастерских примыкавшими к ним на один-два дня новыми кадрами забастовщиков, становившихся на работу после частичного удовлетворения их требований.

Полиция в первые дни растерялась и не принимала никаких мер.

Но, когда стачка достигла апогея, жандармы сразу арестовали почти половину состава стачечного комитета, состоявшего из старых рабочих в роде Осадчего из механического цеха, Соколова из кузни, монтера Гиркина из сборной и т. д. Тут же арестованные были куда-то увезены. Оставшиеся выборные были вызваны к наказному атаману, и вожаки стачки поручили им потребовать освобождения арестованных, свободы собраний для бастующих и их неприкосновенности.

На другой день было воскресенье. Часов в десять утра, по обыкновению, Камышевахинская балка, широкими откосами спускавшаяся к городу, наполнилась тридцатитысячной массой рабочих и горожан, День выдался, несмотря на середину ноября, теплый, солнечный. Вверху над балкой собралось несколько пролеток городской буржуазии, приехавшей посмотреть, что же тут творится. Тут же резвились ребятишки, бегавшие, прыгавшие и звеневшие криками. Продавцы носили в лотках сласти.

Но сегодня тут же видна была и группа жандармов. Кроме того, внизу в балке стоял эскадрон верховых казаков и расположилась спешившаяся сотня, вносившая немую настороженность в настроение рабочих.

Анатолий, стоя в одном конце балки, следил за всем что происходит и старался дать себе отчет в том, что может случиться благодаря присутствию войск. Угадать, однако, ничего нельзя было.

Но вот, в одиннадцать часов, на обычном месте появления ораторов среди моря голов поднимается пирамида и на ней показывается Брагин.

— Товарищи! — звучно, с перекатом по всему собранию, несутся его слова. — Вчера бросили работать рабочие гвоздильного завода. Мы получили известие, что к нам намереваются присоединиться также мастерские на станции Тихорецкой, поддерживающие все наши требования.

— Ура! — отвечает, ликующая толпа, прерывая оратора.

— Теперь,, товарищи, мы даем слово делегации бывшей у наказного атамана. Слово имеет товарищ Осадчий.

Старый монтер, которого события вынудили также сделаться оратором, поднялся и, то поглаживая бороду, то безнадежно махая рукой и скребя затылок, степенно рассказал, как нескольких его товарищей арестовали. Арестованных отвезли в поезде верст за двадцать к Новочеркасску и на промежуточной станции Аксай ссадили с поезда и велели итти, куда хотят.

— Малахольная у нас эта жандармерия что-ли, — не знает, что делает? — развел руками под дружный хохот митинга удивленный рабочий.

Затем Осадчий сообщил о переговорах депутатов с наказным атаманом.

Атаман предложил представителям рабочих выдать вожаков, стать на работу, и тогда возможные требования будут удовлетворены. Для обсуждения его предложений он разрешил сегодняшнее открытое собрание рабочих.

После сообщения делегатов поднялся Ставский, проникший, по обыкновению конспиративно, на митинг. Он сейчас был в своей тужурке, переодевшись в нее тут же среди товарищей. Ставский указал на особенности условий наказного атамана. — Станьте прежде на работу, выдайте вожаков, тогда возможные требования будут удовлетворены. Но какие же требования считается возможным удовлетворить? Об этом атаман не говорит. И не скажет. Правление дороги от него независимо. Атаман требует выдачи вожаков. Мы здесь все налицо; откажемся ли мы пойти в тюрьму? — Нет. Но что из этого выйдет? Атаман знает, что если вы одних выдадите, других арестует он сам, и тогда с вами не только не будут говорить об удовлетворении требований, а завтра же каждый мастер опять безнаказанно будет рукопашно расправляться с закабаленными рабочими. Но решайте сами, товарищи,— обращается вожак к собранию, не пропускающему ни одного слова, — скажите, и мы сейчас будем в тюрьме. Хотите ли вы этого товарищи? Хотите ли вы, чтобы мы были арестованы, а стачка сорвана?

— Нет!— гремит балка, — долой самодержавие! Не хотим слушать об этом.

— Вот этого пусть попробуют!— поднимается вверх несколько палок и кулаков.

— Может-быть, вы отвечаете не подумавши, товарищи, может-быть вы в глубине души думаете, что лучше сговориться с атаманом и развязаться с нами? Говорите тогда это прямо, товарищи!

— Нет! — снова гремят тридцать тысяч голосов.

— А если нет, то давайте, товарищи, держаться. Сегодня нас больше, чем было вчера. Сегодня у нас здесь собралось полгорода людей, сочувствующих нам. Товарищи, они пришли не только посмотреть на нас, а и помочь, чем могут. Товарищи, производите сборы для стачечников. Пусть жертвует, кто чем может, для помощи нуждающимся.

По толпе начинают ходить сборщики с шапками и кружками. Видно, как толпа дает им дорогу и суется руками к кружкам. В то же время среди собравшихся начинают раздаваться и разбрасываться очередные воззвания Донского Комитета. Пачки их взлетают белыми голубками над головами толпы, волнующейся возле них и подхватывающей их. В разных местах начинается чтение.

Но вот, на склоне балки задвигалась полицейская группа и из ее среды выделяется какой-то держиморда.

— Слушайте, эй, вы! — кричит он, выставившись всей фигурой на бугорке. — Слушайте, что я вам скажу. Собрание!

Толпа с недоумением оборачивается то к нему, то к месту, где находятся вожаки рабочих.

На плечах товарищей опять поднимается Ставский и взмахивает рукой, приглашая сохранять спокойствие.

Тогда полицейский чин получает возможность говорить. Многие узнают в нем полицмейстера.

— По распоряжению наказного атамана, — кричит внесли вы не выдадите зачинщиков, собрание должно разойтись, иначе оно будет разогнано. Здесь у меня наряд полиции для ареста ваших главарей. Расходитесь немедленно!

— Слыхали это!

— Долой отсюда!

— Долой его!

— Товарищи, тихо! — кричит Ставский, останавливая возмущение толпы. — Товарищи, тише!.. Товарищи — говорит он, когда ему удается успокоить собрание. — Мы уже говорили по поводу предложения атамана. Теперь мы только проголосуем этот вопрос, чтобы храбрый полицмейстер увидел наш ответ и передал его наказному атаману. Товарищи, кто за то, чтобы выдать вожаков, представителей Комитета Социал-Демократической Рабочей Партии полиции и разойтись — поднимите руки! Смотрите, полицмейстер,— кричит Ставский монументально красующемуся вдали на возвышении чину: — Никого... Товарищи! Кто за то, чтобы мы спокойно продолжали наше собрание, поднимите руки! Смотрите, гражданин полицмейстер, — снова обращается Ставский в сторону полицейского, — все!... Мы будем продолжать наше собрание, идите и скажите наказному атаману, чтобы он не мешал нам бороться с нашими хозяевами. Это единственное, чего мы хотим от него.

— Я сейчас отдам распоряжение о том, чтобы вас разогнали!

— Смотрите, полицмейстер, мы и в городе тогда вас найдем...

Ставский сходит. Вместо него показывается бескровное лицо Брагина. Трепещущий всеми нервами агитатор наэлектризовывает толпу одним своим появлением.

— Товарищи! — бросает он раскаленные брызги мыслей, сдернув с глаз пенснэ. — Ни полицмейстер, ни жандармерия, ни казаки, ни войска — никто сегодня нашего собрания, разрешенного наказным атаманом, не разгонит. У нас сегодня, здесь на балке, происходит разрешенное собрание забастовавших рабочих. Понимаете ли вы, товарищи, что это значит? У нас, в России не могут собраться трое рабочих для чтения какой-нибудь книжки. У нас в России за тайные собрания рабочих томятся тысячи людей в ссылке и крепостях. Допустить рабочие собрания царское самодержавие никогда ни за что не решалось, зная, что они приведут прямо и непосредственно к революции. А вот у нас сегодня происходит разрешенное собрание пролетариата целого города. Знаете вы, что это значит, товарищи? Это значит, товарищи, что мы не напрасно так упорно боремся вот уже две недели за наши требования. Это значит, что старший полицейский холоп в области признал нашу силу. Самодержавие признало нашу силу и свое бессилие перед мирной стачкой нескольких тысяч тружеников. Кто, в самом деле, сильнее из нас: мы, рабочие мастерских, или они, мастера полицейских участков и самодержавного насилия? — Мы, потому что на нашей стороне сочувствие всего пролетариата, почти всех слоев общества. А они могут опираться только на городовых, жандармов и на военщину. Давайте же, воспользуемся нашим сегодняшним собранием для того, чтобы запомнить, как пролетариатом достигается победа. Путем объединения, путем классовой организации, путем отчаянной борьбы...

В то время, как оратор говорит и толпа загипнотизированная его словами, не спускает с него глаз, группа полицейских чинов проявляет какое-то оживление, От нее вниз бежит гонец к расположенным на дне балки казачьему эскадрону и пешей сотне. Потом он также бегом возвращается. Войсковые части выстраиваются, Одновременно снова на той же возвышенности, где он появился и в первый раз, поднимается полицмейстер.

— Сборище, разойдись! — внезапно раздается полувизгливый, полусрывающийся злой голос, и головы собравшихся оборачиваются к нему. Оратор обрывается на полуслове,

У казаков уже взяты на руку пики. Пехота заряжает ружья.

— Тра-ра-та-та-та-та! — раздается тревожная игра военного трубача, и все смолкает.

Некончившего свою речь Брагина снова сменяет Ставский, поднявшийся для того, чтобы видеть происходящее.

Глубокое оцепенение, мгновенно пробежавшее по толпе, сковало ее на секунду, и казалось, что в этот миг совершенно иной вид приобрела и балка, залитая солнцем, и десятки тысяч собравшихся рабочих, женщин, детей и горожан, и широкая степь, с одной стороны которой развертывалась панорама города, а с другой — рисовался тонкой чертой смыкавшийся с ущельем балки горизонт.

— Разойдись, еще раз приказываю! — несется по балке полицейский окрик.

— Пей нашу кровь, душегуб, если хочешь! — кричат в ответ из толпы рабочие, делая движение по направлению к возвышенности, на которой стоит полицейский.

— Изверги! Кровопийцы! — вырываются восклицания.

Эскадрон казаков приходит в движение, и вдруг несется на замершую толпу... «Ах»! — вырывается из рядов собравшихся. Сабинин быстро проталкивается наружу из толпы и схватывает камень. Несколько его соседей делают то же самое. Несколько человек в то же время отбегают в сторону. Замерший Ставский смотрит сперва на эскадрон, потом убито оглядывает трепещущую массу собрания и. вдруг его что-то осеняет.

— Товарищи! — взывает он повелительно к собранию,— ни одного движения. Ни нападать, ни защищаться! Все садитесь. Падайте на землю! Садитесь!

И тут же, соскакивая, он и сам садится и заставляет сесть окружающее его ядро рабочих.

Его предложение сразу схватывается толпой; она садится, делая балку вдруг просторной, и подскочивший эскадрон оказывается перед решившимися умереть под ногами лошадей, но не разбегаться, сидящими людьми — мастеровыми, женщинами, детьми.

Это обескураживает и казаков и их начальство.

Некоторое время растерянно не движутся усмирители и выжидающе следит за ними сидящая толпа.

Наконец, командующий казаками чахоточный есаул, злобно вытянувшись на. стременах тщедушным телом в сторону поднявшегося Ставского, кричит ему, мучительно натужась от клокотавшей в нем ярости:

— Понимаете: изничтожим всех! Мы не посмотрим на это! У нас дисциплина! Растопчем!

— У нас тоже дисциплина! — кричит Ставский. Если хотите, бейте детей! Сидите, товарищи!

Есаул, подняв глаза в сторону полицмейстера, махнул с отчаянием рукой и повернул лошадь.

Эскадрон потоптался на месте перед крайними рядами, в которые почти уперлись головы лошадей, и отступил. Он не имел никаких инструкций для подобных случаев.

Тотчас же толпа вскочила на ноги.

— Ура! Ура! Ура! — завопила она, разражаясь ликованием. — Ура!..

Анатолий выбросил камень и почти подпрыгнул, вопя на всю балку «Ура!»

Брагин, поднявшись, продолжал речь, изобличая гнусности царского строя.

Еще раз была сделана попытка пригрозить стрельбой и выпустить эскадрон против митинга, но с тем же результатом: толпа моментально села, эскадрон остановился...

Продолжался сбор пожертвований, речи, и только часа полтора—два спустя был распущен этот надолго запомнившийся всем его участникам митинг.

Накануне этого дня Илья Сабинин с Кравцовым, Матвеем и еще несколькими товарищами, поехали по поручению партийного комитета на станцию Тихорецкую, чтобы призвать рабочих находившихся там мастерских той же Владикавказской железнодорожной компании поддержать ростовскую стачку.

Рано утром, на другой день после воскресного митинга, Илья возвратился из поездки и, разбудив Анатолия, сообщил, что тихоречане примкнули к стачке, выставив, в свою очередь, те же требования, что и ростовские рабочие.

В дороге ездившая в экспедицию молодежь практиковалась в проказничании: парни не только напичкали прокламациями карманы трех возвращавшихся из поездки в консисторию попов, но ухитрились подложить бунтовщические листки даже в узелок с подарками, которые один батя вез своей попадье. Матвей остался еще на день в Тихорецкой.

Илья, пока не проснулись старики, изображал одевавшемуся Анатолию — что произойдет, когда попадья развяжет сверток с принадлежностям дамского туалета и оттуда выпадут штемпелеванные Донским Комитетом листки.

Оба юноши хохотали. Веселый рассказ о проделке товарищей примирил Анатолия, обиженного тем, что Илья и Матвей не взяли его в Тихорецкую, и он только намекнул, чтобы в следующий раз его не оставляли слоняться зря возле митинга, когда ему можно тоже дать дело.

— Все что-нибудь делают, — упрекнул он Илью, становясь под рукомойник, чтобы умыться, — а я хожу, да ушами хлопаю, все одно как этот ишак — Цесарка!

— Ха-ха-ха! — захохотал Илья, вспоминая героя столкновения, послужившего поводом для начала забастовки, — что он делает?

— Да ничего! Ходит, хлопает себя руками по бедрам и диву дается: как он все это наделал?! что это творится?! как ему теперь быть?! Он думает, что если теперь забастовка кончится, то ему одному за все только и придется расплачиваться. Ha-днях уже спрашивал одного кузнеца: а что, мол, по чужому паспорту можно где-нибудь в другом городе жить.

— Ха-ха-ха! — снова захохотал Илья, — Цесарка хочет сделаться нелегальным. Вот умора! Чудак!

Старый Сабинин, растревоженный во сне смехом сыновей, вытянул на сундуке из-под шубы ноги, поднял измятое лицо и зло посмотрел на смеявшихся.

- Жеребцы! Ни свет, ни заря ржете, как в казарме. Где пропадал две ночи, брандахлыст?

Илья повернулся к отцу и с добродушной иронией поглядел на него.

— Не зуди: дам на шкалик! У меня сейчас хорошее настроение.

Анатолий прыснул и стал возиться с самоваром, чтобы скрыть смех.

Проснулась и захлопотала мать, молчаливая, энергичная Николаевна. Она налила воды и стала раздувать уголь, отстранив от самовара Анатолия. Подняв раза два голову на Илью, она, наконец, решилась обратиться к нему и надтреснутым голосом предупредила:

— У нас хлеба нет, дети, одна капуста! Лавочник не дает. Хотите завтракайте, хотите нет. Если бы достал, Ильюша, хоть рубль, можно бы еще обернуться.

Илья достал из кошелька три рубля и дал бумажку матери, а затем обернулся к проснувшемуся братишке:

— Скорей одевайся! Сходи купить хлеба, колбасы и шкалик водки отцу. Будем гулять сегодня.

— Где купить: рано! — попробовал возражать Сенька.

— Рано буржуям штаны надевать, да монатки собирать, а такие пистолеты, как ты, уже давно митинга ждут на балке. Ступай!

Подкупленный предстоящим угощением старик растерялся, не зная, какой ему ориентации держаться в виду необычного внимания Ильи: то ли нападать на весь белый свет, то ли поддабриваться к сыну и хвалить стачечников. Ничего не понимая, он неопределенно крякнул и начал натягивать сапоги. Мать взялась за веник. Илья ваксил штиблеты, расчитывая, что митинг пройдет также празднично, как и все предшествующие.

Семье, однако, даже не пришлось позавтракать. Открылась дверь и почти одновременно в комнату вошли соседка Сабининых — кочегариха Белокопытова и нагруженный покупками Сенька, который тут же остановился, очевидно, решившись всем своим видом подтверждать правильность новостей, принесенных соседкой.

— Вы дома, ребята? — поздоровалась и заговорила, не делая передышки, кочегариха. — Чего же ты их не гонишь, Николаевна? — ткнула пальцем она на парней. — Самые первые молодцы на весь Темерник, можно сказать, и сидят дома, а там казаки собираются устроить побоище мирным жителям. Как же вы это ничего не знаете? На митинг не дают собираться, а вы сидите здесь!

— Что такое, в чем дело? — удивился Илья. — Разве мешают на балку итти?

— «На балку!» Если бы на балку, так и разговаривать было бы нечего, а то весь Темерник заставили верховыми да пешими, так что даже к колодцу не думай итти воды набрать, а то «на балку»!

— Рабочие идут наверх к балке, а их гонят домой — подтвердил Сенька. — Ругаются везде на улицах.

Илья рассеянно взглянул на братишку, взял шапку и повернулся к Анатолию.

— Ну, некогда чай пить: бери, Анатолий, кусок колбасы с хлебом. Пойдем! Завтракайте одни, — сказал он домашним.

— Куда же вы пойдете, — попробовала остановить сыновей мать. — Вам больше всех надо? Матери вам не жалко!

Илья взял успокаивающе мать за руку:

— Вернемся, матуся, здоровехоньки. Разве мы маленькие? Мои тоже все пошли и слушать ничего не захоте

ли,— сочувственно кивнула Белокопытова.

Илья отхватил у Сеньки кусок колбасы и базарной булки и с Анатолием вышел на улицу, спешно закусывая на ходу.

Улицы неприглядного рабочего поселка были оживлены. Поселок расположился на обрывистой возвышенности, и для того, чтобы подняться на гору к степи, нужно было не только преодолевать крутой подъем мимо хибарок и домиков рабочих, но местами даже посчитать десятки ступеней на лестницах.

И вот все эти лестницы и трудные подъемы на гору оказались в этот день с раннего утра занятыми казачьими верховыми и пешими патрулями. Кроме того, на выгоне расположились эскадроны донских и кубанских казаков, образовавших резерв. Группы рабочих, тянувшихся по примеру всех предшествующих дней на митинг, остановились, пытаясь прорваться через заставы караулов и затеивали с ними перебранку.

Постепенно эти группы росли все больше и больше и превращались в толпы.

Между тем, в двух—трех местах несколько пытавшихся прорваться рабочих, были арестованы, и весть об этом моментально облетела весь поселок, волнуя семьи забастовщиков. Матери и жены мастеровых, прежде всего бросались к местам скопления рабочих, чтобы найти близких им людей. Но разыскать их было не так-то просто среди множества отдельных толп и групп у каждого караула.

И тогда женщины, начав с упреков казакам в продажной готовности к насилиям и полицейщине, присоединялись к мужчинам, помогая им прорывать заставы.

Не прошло и часа со времени появления караулов, как несколько проходов оказались прорванными, и на пустыре поселка, возле его выгона, собралась толпа, достаточная, чтобы митинг был открыт.

Весть об арестах дошла и до Николаевны, матери Сабининых.

Энергичная женщина тотчас же накинула на себя подбитую ветром шубейку, служившую уже нескольким поколениям Сабининых в качестве и одеяла, и подстилки, и верхнего платья, вышла из дома, наказав Сеньке сидеть с отцом, пока она не возвратится, вызвала стуком в окошко Белокопытиху и взволновав сообщением об аресте еще несколько соседок, двинулась с ними в верхнюю часть поселка.

Женщины очутились на одном подъеме, наиболее изрезанном куриными переулочками и больше всего загороженном казаками, напрасно пытавшимися гарцевать на своих конях перед толпой в спертых со всех сторон тупиках.

Здесь, действительно, было задержано несколько человек, из непробившихся к месту собрания. Подростки, нюхом оценивая соотношение сил между десятком диких, присланных из степей казаков и блокировавшей их раздраженной толпой рабочих, ждали неизбежного столкновения и. уже запасались камнями.

Мать Сабининых и ее спутницы присоединились к этой группе и еще больше подняли 'общее возбуждение, узнав, что тут же в переулке, в тылу казаков, находятся еще неуведенные в участки пленники.

Двое крепких молодых бочаров, подошедших к толпе, услышав, что митинг уже начался, и только здесь казаки не дают прохода, решительно повернулись к линии заграждения, и когда казак опустил пику, чтобы загородить им путь, конец пики оказался в руках одного из бочаров.

— Тебя прислали колоть рабочих, — зарычал мастеровой, силясь вместе с парой присоединившихся к нему товарищей выкрутить из рук донца казачье снаряжение.— Товарищи, помогите!

Но схватка и без того началась уже со всем караулом.

Белобрысый мальчуган, ковырявший в носу пока дело шло мирно, моментально нырнул к схватившимся, как только в руках решительного бочара застряла пика, и через образовавшуюся брешь хотел проскочить вперед между двумя донцами.

Здоровенный казачина поднял нагайку и повернул за мальчиком лошадь. Но прежде чем он опустил нагайку, его нога оказалась в руках какой-то женщины. Николаевна с кочегарихой, запыхавшись от напряжения, вцепились ему в пояс, кто-то сдернул стремена с ног, и казак, без пики, ружья и нагайки, очутился на грязной земле, барахтаясь под женщинами.

Остальные казаки, стегнув кое-кого нагайками попробовали по команде рыжебородого перепугавшегося урядника обнажить сабли. Но стоило увидеть это начавшей бунтовать толпе, как неудобные длинные пики, отнятые у усмирителей, затрещали, ломаясь на дубинки, у рабочих оказались доски с разломанного забора чьего-то дворика и верховые казаки, повернув лошадей, понеслись вдруг вскачь на утек к начальству.

— А, атаманы, арестантюги, азияты! Не нравится вам бабье угощение!

Толпа хлынула в следующий проход, где находилась пятерка казаков, охранявшая трех арестованных мастеровых. Но отсюда казаки бросились утекать без боя, увидев неожиданное наступление прорвавшихся рабочих и женщин. Арестованные присоединились к толпе. Те, кто хотел, двинулись отсюда к пустырю, в тот конец поселка, где происходил митинг. Женщины, убедившись, что в других местах победа также на стороне рабочих, пошли с обломками пик и отнятыми нагайками домой, кроме Николаевны, которая хотела во чтобы то ни стало прежде увидеть сыновей.

Она посмотрела, как вываленный в грязи казак, превратившийся из храброго вояки, каким он был на лошади, в плаксивого деревенского парня, хнычет перед каждой женщиной, чтобы ему отдали пропавшую винтовку. Увидев затем группу молодежи, направлявшуюся, очевидно, на митинг, она пошла следом за ней, решив без сыновей не возвращаться.

* *

*

Между тем братья Сабинины принимали активное участие в попытках собрать обычный митинг стачечников. Наткнувшись на караул, загораживавший проход и соединившись с товарищами из разных цехов, они, не говоря лишних слов, подступили к одному казаку и взяли под уздцы лошадь. Прежде чем тот успел что-нибудь сообразить, они открыли собравшимся рабочим дорогу и хлынули на гору по уличке, оттеснив других кавалеристов.

Во главе этой толпы Сабинины поднялись наверх и очутились на пустыре перед рабочей массой, остановленной новым заграждением — находившимися в резерве эскадронами казаков.

Дальше без настоящего боя с казаками итти уже было нельзя. Мысль о том, чтобы устроить митинг на балке, приходилось, очевидно, совершенно оставить.

Илья, ориентировавшись несколько в толпе и увидев двух—трех товарищей по организации, обменялся с ними сообщениями — кто как проник на это импровизированное собрание. Вместе с тем он выяснил, что никто из них не знает, что делать дальше. Приходилось, поэтому, взять на себя инициативу кому-нибудь из собравшихся.

—Будут или не будут ораторы? — возникал, прежде всего, вопрос у каждого из тех членов рабочей организации, какие здесь оказались. — Знают уже или еще не знают вожаки,— что предприняло самодержавие против стачки? — Надо было это возможно быстрее выяснить и поскорее связаться с комитетом партии. Во всяком случае, нужно было так или иначе объединить толпу, прежде чем она начала расходиться, не зная, состоится ли собрание.

Илья поднялся на камень возле забора и, махнув шапкой рабочим, потребовал внимания. Тотчас же толпа сдвинулась, группы, рассеянные по пустырю и одиночки сидевшие на заборах и переругивавшиеся с казаками, подошли ближе, и Илья объявил:

— Товарищи, через полчаса придет оратор из комитета. Митинг состоится сегодня здесь; не расходитесь, покамест мы не сговоримся, что делать дальше. Согласны товарищи?

— Согласны! — дружно ответили сотни голосов. — Согласны!

— Ну, так давайте ждать! Не дразните казаков. Нам свое нужно сделать, а не поддаваться на их провокацию; пускай стоят, смотрят, пока мы не добьемся своего.

После этого он спустился с камня на землю и обратился к Анатолию:

— Я не знаю, что делать дальше, если ораторы не придут. Стачка пропадет... А из комитета никого нет.

Анатолий, которого тоже всполошила эта мысль, готов был ухватиться за нитку.

— Говори, где искать кого-нибудь!

— Беги в «Донскую Речь», спроси Локкермана.

— Он в организации?

— Да! Только скажи, чтобы ни Ставский, ни Брагин и никто из замеченных не шли сюда, потому что все одно арестуют, а пусть пришлют кого-нибудь, кто еще не выступал ни разу.

Анатолий захватил с собой одного товарища и отправился с ним в город. Он нашел корректора газеты, которого ему назвал Илья, но тот сказал, что оратор уже послан. Анатолий вернулся на место собрания. Действительно, митинг кое-как наладился. Полный, бритый пропагандист, с внешностью хорошо одетого европейца, призывал рабочих продолжать стачку, не поддаваясь провокации. Его прослушали до конца, но то обстоятельство, что ни один из прежних вожаков не выступил, убило сразу всякую веру в успех.

Однако, по предложению Ильи, рабочие решили снова на другой день собраться здесь же, а если это не удастся, то во дворе мастерских.

В течение всего времени, пока шел митинг, казачья сотня безучастной шеренгой стояла вблизи, не предпринимая решительных военных действий против собравшихся и только время от времени маневрировала, надвигаясь вперед как бы с угрозой разгона митинга. Но вот митинг распущен. К казакам, занимавшим позицию, присоединились те, которых обезоружили женщины в другой части поселка. Они рассказали об инциденте, жертвой которого сделались.

Тогда казачья шеренга двинулась на отставших женщин, подростков и немногочисленных рабочих. Хлест нагаек обрушился на зазевавшихся.

Толпа пришла в ярость и ответила градом камней и выламыванием досок из заборов для самозащиты. Камни посыпались, ударяясь по головам лошадей и спинам усмирителей. Кони сбились в кучу. Казаки, осыпанные беспощадным каменным градом, отступили на прежнюю линию.

Толпа ликовала.

Но казаки, отступив и выждав немного, снова обрушились лавой на толпу, заметно уменьшившуюся. Однако и теперь рабочие ответили тем же. Подростки, ободренные успехом, преследовали казаков по пятам, отогнали их в степь и только там остановились.

Еще раз казаки выстроились и напали. Но теперь на почти опустевшем пустыре происходил бой с небольшой группой наиболее неугомонной рабочей молодежи, которая ни за что не хотела расходиться.

Анатолий находился среди нее. Он уже решил запустить в казаков последним камнем и уйти. Но вдруг произошло то, чего никто не ожидал: казаки сразу по команде сняли винтовки и-тара-рах-рах! Два залпа разорвали воздух.

То ли увесистый булыжник хватил кого-то из казачьих командиров, и он ответил стрельбой, то ли казаки просто захотели отличиться на детворе и женщинах и решили произвести преступнейшую расправу.

— Ах, зверье, казачье отродье!

Одни из подростков рассыпались от выстрелов, другие рванулись к казакам. Но те уже неслись вскачь от поселка. Они сделали свое дело: на пустыре валялось человек шесть раненых, убитый наповал старик и корчившийся мальчик. Анатолий метнулся к нему.

У него выступил холодный пот от бессильного озлобления и испуга. Он то наклонялся к умиравшему мальчику и целовал его, то, схватив камень, выпрямлялся и смотрел вслед удалявшимся казакам, не зная, что делать.

Раненый в предплечье мальчик, согнувшись на голой мокрой земле в жалкий комочек, в нестерпимой муке без стона смотрел на Анатолия. — Не трогайте меня, не трогайте меня, дядя, — просил он Анатолия, когда тот попытался поднять его на руки, чтобы нести в соседний дом к вышедшей женщине.

— Не говорите ничего маме, дяденька! Не говорите только ничего маме, а то бедная мамочка с ума сойдет, я шибенник, шибенник, мучитель... Ой, больно!...

Мальчик умер на руках Анатолия. Анатолий поднял его.

Какой-то благолепный старик с окладистой бородой и в осеннем пальто, скорей всего из поселковых домовладельцев, подошел к нему, чтобы помочь внести мальчика. Но ему пришлось только беспомощно семенить за Анатолием, да посылать по адресу казаков разозлившие вдруг Анатолия ругательства в то время, когда последний понес, словно родное, легкое тельце мальчика в своих объятиях.

— Надо протестовать, — кипятился старик. — Надо все обстоятельства описать и обо всем, что делают эти душегубы, самому его величеству донести. Вы думаете это пройдет так, если его величество узнает все? — заключил свои бранные выкрики старик.

Анатолий нетерпимо посмотрел на него и топнул ногой

— Идите вы, лижите пятки его величеству, если думаете, что он не знает всех этих штук. Живет человек, постареет, а дури не только не оставит, а еще другим голову забивает его величеством. Палач — ваш «его величество»!

Сдав трупик в хате семье драгиля, проживающего во дворике, где недавно ломали забор, и предоставив остальные хлопоты смятенному населению ближайших кварталов, Анатолий пошел в город, чтобы одному пережить и передумать то, чему он был сейчас свидетелем и в чем сам принимал непосредственное участие. Несмотря на свою усталость, овладевшую им и от напряженного состояния, в котором он провел весь этот день, и от того, что все время он был на ногах, — он быстро прошел узенькие улички Затемерницкого поселка, миновал железнодорожный забор, пересек линию, речку и вошел в город. Здесь, под гул кончающегося городского дня, его как-то еще глубже захватили мысли о расправе.

Наступал вечер. Ноябрьский холод заставил его спрятать руки в рукава пальто. Тяжелые полы пальто со сбившейся ватой хлопали его по ногам и мешали свободно шагать, но он ничего не замечал и думал свои думы — думы тронутого могучим движением жизни пролетария.

— «Написать его величеству», — мысленно возмущался он стариком, высказавшим ему свое патриархально-наивное предложение. — Сто миллионов дураков верят этому величеству, думают, что какой-то выродок будет о них думать. Сто миллионов всероссийских пантюх!

Анатолий высунул из рукавов руку, намереваясь сжать ее в кулак, опять засунул, прибавил шагу и выпрямился на ходу, поведя головой, как-будто ему было мало воздуха.

Он вспомнил, как и сам еще недавно верил во все то, во что верит большинство рабочих, крестьян и всей бедноты в России.

Пропаганда Матвея и чтение литературы, которую Анатолий получал от своего друга и от Ильи, разъяснили ему многое и сделали его социалистом. Он стал не понимать и ненавидеть всех, кто не принадлежал к рабочему классу или не боролся в его рядах.

И теперь, когда Анатолий, немного перегнувшись корпусом вперед, безотчетно шагал по улице, не замечая ничего вокруг, он с возмущением и горечью думал о том, как неотзывчива масса рабочих и бедноты на призывы к борьбе.

— Эх, если бы все думали, как Ставский, или были как Матвей, — нашли бы они виноватых в своих мучениях!

Но о том, что все поймут гнет богачей, Анатолий пока не мог даже мечтать. До этого еще было далеко-далеко...

— Эх, поскорей бы хоть самому знать побольше, да научить других. Только за границей рабочие и добились кое-чего, а когда же у нас будет организация?

Мысли о будущем внесли мир в настроение молодого рабочего и он постепенно становился спокойней. Он мог, наконец, итти домой и ждать новых событий.

Утром в верхней части поселка казаков оказалось еще больше, чем накануне. Собраться удалось теперь только на дворе, в мастерских. Но собралось не более тысячи человек. Кроме мастерских никто уже не бастовал. О тихорецкой стачке стало известно, что там также кончилось дело расстрелом... Рабочие были подавлены этим известием. С другой стороны, не являлись и вожаки, то ли арестованные, то ли скрывшиеся со вчерашнего дня.

Сабинин, кузнецы Соколов и Зинченко, инструментальщики Калашников и Бут, еще несколько сознательных рабочих напрасно вели разговор в группах товарищей о необходимости продолжать стачку: спаять забастовавших было некому. Стачечный комитет и то был не весь налицо.

В это время явился начальник мастерских.

— Господа! — обратился он уверенно к рабочим. — Ваши требования ведь удовлетворены: Голоцюцкий и Полубояринов удалены и больше служить не будут. Надбавка почти полная дается. О девятичасовом рабочем дне вопрос будет рассмотрен в правлении. На постройку столовой средства уже отпущены. Чего же вам еще надо?

Да, все это было правда. Почти все требования рабочих удовлетворялись. Но, несмотря на это, все чувствовали, что стачка сорвана, что они, рабочие мастерских, сделавшиеся за три недели борьбы центром внимания всей пролетарской России, оказались поруганными. Возвращаться было стыдно...

Почему?

Все чувствовали, что большинство стало бы на работу, если бы даже ни одно требование не было удовлетворено. При этих условиях достижения стачки были не победой, а подачкой хозяина. Еще одна обида рабочим.

Но что же было делать? — Нет организации, снята голова, блокированы войском самые квартиры рабочих, сломлена воля.

— Ну так как же, идемте, старички? — спрашивает Осадчий выслушавших начальника рабочих.

— Идемте! — раздается несколько голосов.

Никто, однако, не трогается с места.

Показывается в толпе привлекающий внимание могучий по встрепанной бушующей внешности Моргай.

Несколько человек с ним о чем-то спорят, но он еще больше поднимает торжествующий буйный голос:

— А что ты мне сделаешь? — Что я неправду говорю, что ли? Они наделали делов-то, а теперь ушли, а мы еще будем о чем-то думать! Итти надо!

— Зась*), Моргай! — кричит повелительно Качемов и хватает его за руку, чтобы уговорить. Остальные молчат.

Но вот от толпы отделяется переминающийся Цесарка. Он делает два шага вперед:

— Идемте, товарищи! — надтреснутым голосом зовет он.

— Идемте! — решительней уже говорит Осадчий, тоже выходя к нему.

И вся толпа хлынула в ворота. Через пять минут загудел гудок. Стачка кончилась, начиналась работа.

В этот день Анатолий пошел в «Донскую Речь» к Локкерману, единственному интеллигенту, которого он знал как связанного с комитетом, и со слезами на глазах просил привлечь его к отмщению за разгром стачки. Он потребовал введения в кружок его и ряда других товарищей.

Локкерман обещал.

* Означает -  "Молчи!"

XI. ПРОБА СИЛ.

Матвея стачка застигла в поисках работы. Возвращаясь в этот день из города, он догнал несколько групп мастеровых, живших в Гниловской станице, и уже одно то, что они, возбужденно разговаривая, шли домой в необычное время, взволновало его догадкой о том, что в мастерских что-то произошло.

Он немедленно подошел к двум рабочим, которых встречал, когда еще работал сам в кузне, и прямо спросил.

— В чем дело, товарищи, разве сегодня мастерские не работают?

Те обернулись к Матвею.

— Стачка началась! Завтра возле мастерских собрание...

— Все бросили работать?

— Все.

— А какие требования?

— Еще не предъявлены.

Матвей, вместо того, чтобы итти домой, повернул обратно к городу. Он пошел было искать на Темернике Ставского или Михайлова.

Но по дороге встретившиеся новые знакомые мастеровые сказали Матвею, что Ставский и Михайлов выступали на летучем собрании забастовщиков возле мастерских.

Тогда Матвей направился к Качемову, застал его на квартире и узнал от него все подробности начала стачки и законспирированное место пребывания Ставского в одной интеллигентной семье. Однако итти туда Матвей не решился, откладывая разрешение вопроса на завтра, когда, по словам Качемова, Ставский снова должен был явиться на собрание.

На собрании Ставскому было не до Матвея. Едва увидев его и догадавшись, чего от него хочет Юсаков, Ставский, еще не переодетый для выступления на митинге, на полминуты остановился, отвел его в сторону и, поздоровавшись, торопливо заявил:

— Если хочешь что-нибудь делать, то обожди пока, а самое лучшее, сиди дома. В комитете я о тебе скажу, и когда ты будешь нужен, тебя найдут.

Матвей с разочарованным удивлением посмотрел на товарища.

— Посидеть дома? — протянул он. — Так просидишь и революцию...

— Ну, тогда полагайся на собственную инициативу, но сейчас, все одно, самостоятельно пока ничего не делай. Через несколько дней, когда события развернутся, дело найдется всем. А если ты будешь сейчас вертеться везде и мозолить шпикам глаза, то и потом пользы от тебя не будет никакой...

Матвей решил последовать совету товарища, но он не мог спокойно сидеть дома и начал болтаться на митингах, стараясь возможно меньше встречаться с товарищами и прячась за спинами незнакомых с ним рабочих. Только от Моргая он не захотел прятаться, когда тот увидел его, и пошел с рессорщиком к нему домой.

Вообще же Матвей-первое время не знал, что с собою делать. Благодаря работе матери перед ним не стоял остро вопрос о существовании; с поисками себе занятий он мог не спешить до конца стачки. Но ему было стыдно, что он ничего не может предпринять для успеха забастовки. А между тем он ведь сидел уже в тюрьме и мог бы быть чем-нибудь полезным. Приходя на митинги, он, правда, видел также, повидимому, бесцельно толкающимися среди толпы семинариста Щербинина, вместе с которым он вышел на свободу из тюрьмы, и корректора «Донской Речи» Локкермана, который держал в своих руках все пружины организации. Однако их ничегонеделание не успокаивало Матвея насчет собственной непричастности к борьбе его. товарищей по мастерским...

Как-то Матвей вспомнил о Тихорецких мастерских, в которых теперь работал Павел Соколов, первый из известных Матвею по имени социал-демократов. Тихорецкие мастерские принадлежали одной акционерной компании с Ростовскими — это Матвей знал уже потому, что тяжело больных из Тихорецкой направляли в одну общую больницу предприятия, находившуюся в городе.

Всего года полтора или два назад рабочие Техорецкой, заступаясь за потерпевшую насилие от одного чинуши приезжую девушку Золотову, разгромили участок и наделали такого шума, что об этом стало известно по всей России.

— Сигизмунд, — соображал Матвей, — знает адрес Соколова и с удовольствием поедет, чтобы познакомить меня с ним. А тому, может-быть, будет полезно узнать, что происходит в Ростове...

И Матвей решил ехать в Тихорецкую.

Дождавшись после этого начала митинга, он немедленно же стал протискиваться к его центру, где обычно выступали ораторы и где говорил сейчас Брагин. Матвей знал, что там же, возле него, Ставский, Михайлов, Илья и большинство других товарищей.

Его стремительность обеспечивала ему немедленный пропуск. Все охотно сторонились, как только оборачивались к нему. А иногда какой-нибудь мастеровой, посторонившись сам, отстранял еще стоящих перед ним:

— Дайте человеку дорогу: видите по делу идет.

— А, к этим? — без возражения отступали все, подразумевая под «этими» сплоченную активную группу товарищей возле ораторов. «Эти» пользовались неограниченным уважением.

— Идите, товарищ!

Матвей очутился перед Ставским. Тут же толпились Качемов, Михайлов, Антон Лиманов, были и члены стачечного комитета — Осадчий и кузнец Соколов, обрадованно поздоровавшийся с Матвеем.

Но последний пришел по делу.

— Ваня, обратился он немедленно к Ставскому, я намереваюсь поехать в Тихорецкую. Поеду, узнаю, как там дело, сообщу сюда вам, и, может-быть, вы что-нибудь решите.

— А у тебя там связи есть? — схватился сейчас же за предложение Ставский.

— И связи не нужно. Там работает Соколов, который был арестован в сборном цехе в прошлом году.

— О, чорт! Это же Америка! Не езжай, а лети прямо. Скажи Соколову, что если еще они присоединятся к нам, то у правления дороги гайка сразу ослабнет. Сговорись с ним, и немедленно же сюда к нам, скажешь, как дело. Тебе деньги на дорогу нужны?

— Лучше, если вы дадите, потому что иначе я у матери возьму последнее.

— Есть. Осадчий, дайте Матвею десять рублей, он поедет в Тихорецкую. Из комитетских я вам возвращу.

Старик Осадчий, игравший помимо прочего роль казначея стачечного комитета, раскрыл шкатулку, которую он держал под мышкой, порылся и вынул красненькую, а также лист бумаги, на котором стал записывать расход.

Матвей, получив деньги, кивнул товарищам и начал выбираться из толпы.

Теперь ему нужно было найти Сигизмунда. Это было не трудно, так как забытый подросток находился здесь же. Он очевидно продолжал катиться в пропасть нужды, существуя с матерью только на те несколько гривенников, которые составляли его ученическое жалованье.

Матвей обратил внимание на то, как исхудал его товарищ по кузне. Как-будто на вешалке болталась на нем широкая старая куртка. Когда поступил Сигизмунд в мастерские, то был полнощеким, свежим крепышем-мальчиком, а теперь на вытянутом бескровном лице от этой свежести не осталось и. следа; из-под надвинутой на лоб фуражки горел угрюмый взор отчаявшегося оборванца.

Все-таки он очень обрадовался близкому товарищу. Молодые люди пожали друг другу руки. Матвей рассказал о своем проекте поездки к Соколову и спросил согласен ли поехать Сигизмунд.

Тому было все равно — ехать или сидеть дома, лишь бы не голодать.

Матвей, поняв, что у товарища нечего даже есть, дал ему немного денег и сказал, что ему еще нужно сходить домой. Они условились встретиться на вокзале перед отправкой поезда. На другой день часов в одиннадцать утра они были уже в Тихорецкой.

День был рабочий. Вызывать Соколова из мастерских, по мнению Матвея, было бы неосторожно, принимая в расчет цель свидания; поэтому товарищи, посовещавшись, решили провести весь день в каком-нибудь укромном месте.

Они отправились в поисках убежища за станцию.

Станица Тихорецкая оказалась поселком, который частью состоял из казенных квартир, — десятков двух домов, построенных по типу железнодорожных зданий, частью из собственных домиков рабочих, обывателей и железнодорожных служащих.

Дальше от станции за этими домами, шло несколько станичных улиц с обнесенными заборами дворами кубанских казаков. На пустыре между станицей и станционными постройками, вдоль полотна дороги тянулся двор железнодорожных мастерских, в которых работало около двух тысяч человек. Ближе к самой станции было расположено депо.

На большой улице непосредственно за станцией находилось несколько трактиров, столовая, чайная, пивные, парикмахерская, одна мануфактурная и пара бакалейных лавок. В конце улицы раскинулся базар. По улице, кроме останавливавшихся возле трактиров крестьян с телегами, бродили только ищущие дела по бойким железнодорожным местам нищие.

Вот все, что увидели, выйдя со станции, мастеровые.

Найти укромное местечко здесь было трудно.

— Купим чего-нибудь поесть да папирос и пойдем под мост, который мы проезжали, — решил Матвей.

Купив на целковый продуктов, ребята вышли на полотно железной дороги и по шпалам зашагали от станции.

Они прошли версты две—три, оставив поселок далеко позади, миновали одну и другую железнодорожные будки и, наконец, увидели над ручьем небольшой железнодорожный мост. На одном из его каменных оснований, под досчатым покровом оба товарища и расположились поесть, а потом и вздремнуть.

Однако, когда ноябрьский холод начал пронимать их, они опять вышли из-под моста под откос, собрали щепок и мелких деревянных обломков, разложили костер и после этого им действительно удалось на некоторое время заснуть, с тем, что каждый из них поочередно то снова искал щепок, то опять ложился.

Так они провели целый день.

Когда стало смеркаться и холод дал почувствовать себя еще сильней, Матвей решил, что пора итти.

Соколов снимал частную квартиру у какого-то обывателя. Чтобы не вызывать лишних подозрений у квартирохозяина Соколова и его соседей, Матвей сам в дом не пошел, а направил на. квартиру Соколова только Сигизмунда, чтобы вызвать товарища, несомненно находящегося под надзором местных властей, на улицу.

— Пойдемте к степи, —предложил он, когда Сигизмунд и Соколов вышли из домика.

Они медленно пошли по песчаному тротуарчику мимо заборов и домиков темной, только где-то в одном месте освещающейся, улицы.

Соколов был среднего роста, двадцатипятилетним развитым москвичом. Вследствие революционной деятельности он и из Москвы вынужден был выехать по распоряжению полиции уже года четыре назад. С Ростовом теперь он поддерживал весьма законспирированную связь для получения литературы и листовок и поэтому о забастовке имел только слухи, которые ему казались невероятными. Если бы это не навлекало на него подозрений, то он уже побывал бы в Ростове сам, чтобы узнать, что там происходит. Поэтому он несказанно обрадовался приезду двух товарищей из организации.

Матвей вполголоса начал рассказывать то, что сам уже знал о стачке. Возникла она так-то. Требований столько-то и такие-то. Стачка не только не будет сломлена, а наоборот, к ней несомненно примкнет еще ряд предприятий. Лучше всего, однако, было бы, если бы стачечников поддержали не пекаря и рабочие других профессий, а Тихорецкие мастерские этой же дороги. Возможно ли присоединение в критический момент Тихорецкой? Есть здесь хоть группа сознательных рабочих? Велась хоть какая - нибудь агитация или пропаганда?

Соколов был достаточно осведомлен, чтобы ответить на все эти вопросы.

Со времени золотовского бунта, вспыхнувшего после самоубийства изнасилованной девушки, в Тихорецких мастерских признаков готовности к выступлению не было. Часть активных рабочих в роде литейщика Кондакова была арестована, часть разъехалась сама. Собственно пролетарского элемента в мастерских только две трети. Часть рабочих не только работает в мастерских, но еще занимается хозяйством. Сознательность на самой низкой ступени, но недовольство есть, ибо заработная плата еще ниже чем в Ростове. Много значит, что тут есть сезонные рабочие. Есть и нечто в роде подпольной группы, которую самому Соколову удалось создать. При наличии этих условий можно попытаться выступить, раз это необходимо будет для успеха стачки ростовцам.

— Как вы это сделаете? — спросил Матвей.

— Только с помощью ростовской же организации...

— Каким образом?

Соколов посмотрел на Сигизмунда, попутно улыбнувшись ему, перевел взгляд на более возмужалого Матвея и подумал, что не мешало бы кому-нибудь сюда приехать постарше.

— Вам придется приехать сюда еще раз и сделать сообщение о стачке сказал он. Недурно, чтобы вас было человека два—три постарше, чем Сигизмунд.

— Когда надо приехать?

— Дня через два—три, пока я подготовлю тут почву.

— Хорошо. Я приеду с парой товарищей постарше. Если прокламации будут, куда вам их привозить?

— Прокламации очень нужны. Надо найти здесь на Церковной улице учительницу Лупани, Ольгу Алексеевну.

Если кто явится к ней, то пусть скажет: «Я родич того человека, который вам подарил пять рублей на калоши». Это товарищ, которому можно оставить все, что будет прислано и она передаст мне. Она по паролю тоже будет знать, что это из Ростова... Она квартирует при училище.

— Хорошо. Значит через два дня мы будем. До свидания.

— До свидания. Поезд скоро уходит. Спасибо, что приехали. До свидания, Мунчик.

По приезде в Ростов, Матвей информировал Ставского о поездке. Последнего он нашел на конспиративной квартире вместе с интеллигентом Локкерманом.

— Ну, что же ехать туда для того, чтобы работу остановить? — спросил он в заключение вожака стачки и политичного, не обнаруживавшего себя, Локкермана.

— Как ты думаешь, Локкерман? — спросил Ставский.

— Пока не надо. Посовещаемся в комитете, нужно ли это делать. А прокламации туда отвезти нужно. Съездит еще раз туда Станко, и когда выяснится, как дело пойдет у нас, можно будет дать директивы и Соколову.

Ставский в знак согласия кивнул головой.

Матвей повез к Лупани прокламации для Соколова. Когда он возвратился, против стачечников оказались стянутыми войска и все стало говорить о готовящихся репрессиях. Ставский, увидев его, заявил, что стачка тихорецких мастерских нужна во что бы то ни стало, и предложил Матвею опять поехать туда, подобрав себе для этого товарищей.

Матвей сговорился с Ильей и Качемовым, последний предложил еще одного мастерового из колесного цеха, некоего Кравцова, и четверо товарищей поехали, получив от Михайлова командировочные деньги на дорогу от имени комитета.

Так же, как в первый раз с Сигизмундом, Матвей приехал с товарищами в одиннадцать часов утра. Но теперь было значительно холодней и провести день на дворе нечего было и думать. Ребята разбились на пары — Матвей с Качемовым, а Илья с Кравцовым пошли путешествовать по трактирам и бродить по станции, поселку и полотну железной дороги, чтобы убить время, условившись вечером снова встретиться возле одного из домов поселка.

Когда они вечером сошлись, то у Матвея уже созрел план, не откладывая дела в долгий ящик, немедленно итти к мастерским, дождаться возле проходной будки, пока рабочие начнут выходить с работы, и здесь же под воротами устроить летучий митинг.

Этот план был принят, и мастеровые направились на станцию.

За несколько минут до гудка все они были под воротами мастерских.

Вот и гудок. Еще пол-минуты, и в дверях проходной показались две ленты рабочих.

— Товарищи! Стойте, не расходитесь. Мы от ростовских стачечников. Товарищи, стойте! Стойте!

Качемов стал на скамью возле ворот и выкрикивал рабочим, чтобы они остановились, а Матвей, Илья и Кравцов загородили им дорогу и сдерживали тех, кто хотел уйти, не понимая причины происходящей задержки.

Рабочие сначала растерянно, а затем заинтересованно окружили скамью, на которой стоял Качемов, взволнованно размахивая руками и крича, чтобы мастеровые не расходились.

Матвей взобрался рядом с ним на скамью и толчком заставил товарища замолчать. Затем он взмахнул снятой с головы шапкой рабочим.

— Товарищи! Вот уже две недели почти, как наши мастерские в Ростове не работают... — смело и звонко крикнул он толпе, волнуя ее своим подъемом. — К нам присоединились пекаря, табачники, целый ряд заводов. Мы забастовали, так как у нас в мастерских дело дошло до того, что мастера уже начинают лезть к рабочим с зуботычинами. Мы выставили требования, чтобы рабочих не считали хуже собак, а относились к ним по-человечески. Вместо того, чтобы хоть рассмотреть наши требования, нас начали арестовывать, и теперь по всему Темернику появилось столько войска, что с ним можно смело итти покорять Турцию и завоевать какое-нибудь новое государство. Может-быть не сегодня, так завтра эти войска уже начнут рубить нас, когда мы покажемся за ворота, чтобы поговорить друг с другом. И вот мастеровые ростовских мастерских прислали нас к вам спросить вас: — что же, товарищи, знаете вы обо всем, что у нас делается? Будете ли вы работать на одного нашего хозяина, правление Владикавказской железной дороги, если вы знаете, что ваш заработок обеспечивается тем, что нас, может-быть, завтра же расстреляют? Без крайней необходимости, товарищи, мы не хотели вовлекать вас в нашу борьбу, мы с самого начала думали, что обойдемся без вашей помощи. Но теперь, когда уже весь Ростов знает, что к нам прислали казаков, чтобы расстрелять нас, мы решили обратиться к вам. И вот мы много говорить не будем, а только спросим вас, за нас вы, товарищи, или против нас? Отвечайте. Если вы за то, чтобы нас разгромили, то вы и не кряхтите, как-будто вы ничего не знаете, а прямо скажите нам, что вы нам не товарищи и мы повезем ваш ответ ростовским рабочим. Если же вы за нас, то тогда нечего и говорить, а надо собраться бросить работу и сказать, что громить нужно не только ростовских рабочих, а также и тихорецких, а, может-быть, по всей линии. Посмотрим, что из этого выйдет. Отвечайте, товарищи, — что же нам передать в Ростове?

Еще прежде, чем кончил призывную и неожиданно страстную, заставившую заволноваться рабочих, речь Матвей, рядом с ним на скамье оказался какой-то местный мастеровой, который, не дав рассеяться впечатлению от речи юноши, принял брошенный им рабочей толпе вызов:

— Товарищи! Я из механического цеха, токарь. Мы такие же мастеровые, как и рабочие в ростовских мастерских. Сегодня против них прислали войско, а завтра и нас будут поливать свинцом. Что же, разве мы не присоединимся к своим товарищам? Давайте крикнем на всю дорогу: долой кровопийц! Кто за стачку, товарищи, кричите ура, чтобы ростовские товарищи знали, что мы выступаем для их поддержки. Ура, товарищи!

— Ура! Стачка! Стачка! Долой самодержавие! Долой правление! Да здравствуют ростовские мастеровые!

Матвей и говоривший тихоречанин одновременно соскочили со скамьи. Возле них очутился Соколов, схвативший за руку говорившего токаря.

— Молодец, Паня, — обратился он к нему, — ты как-будто только и делал до сих пор, что бунтовал рабочих. В исходе сомневаться теперь не приходится, стачка несомненно начнется. Но нужно будет чтобы вы на всякий случай на день у нас остались, товарищ, — обратился он к Матвею.

— Я не один, — указал Матвей на своих спутников, — а затем мне негде ночь провести.

Соколов поздоровался с Качемовым и остальными.

— Вашим товарищам самое лучшее сейчас уезжать. Я думаю, что мы теперь одни обойдемся. Но на всякий случай вы один пробудете еще день — другой здесь. Остальные пусть едут, а вас мы устроим у одного паренька на ночевку.

Матвей обменялся мнением по поводу предложения Соколова со своими спутниками и согласился. Все направились в поселок, где Матвей простился с товарищами, уходившими на станцию, а его Соколов повел на квартиру к одному рабочему до следующего дня. Но, как и предполагал Соколов, надобность в личном присутствии кого-нибудь из представителей ростовских стачечников скоро миновала. Тихоречане, несмотря на воскресный день, помитинговали по казармам, выработали требования и разошлись до понедельника. В понедельник Матвей убедился, что рабочие, придя в мастерские, немедленно покинули их, и начали, таким образом, стачку. Он достал копию предъявленных- рабочими администрации требований и выехал из Тихорецкой, при чем Соколов снабдил его бесплатным железнодорожным билетом и порекомендовал ему до прибытия поезда скрыться между вагонами и сзади них сесть в поезд, совсем не показываясь на платформе.

Все это Матвей аккуратно выполнил. Но возвратился он, когда в Ростове уже был произведен расстрел и стачка оказалась разгромленной.

Матвей ужаснулся от того, что здесь произошло и с трепетом стал ждать сведений — как развернулись события в Тихорецкой. Скоро он узнал, что и там произведено зверское нападение на рабочих и расстрел их.

На одной конспиративной квартире в тот же день, когда он приехал из Тихорецкой, Матвей застал Ставского и Захара.

Вожаки стачки были предупреждены, что Темерник занят казацкой охраной и что не приходится больше и думать, чтобы им попасть к рабочим. Стало известно, что Брагин уже прервал все сношения с внешним миром в виду бесполезности дальнейших попыток к митингованию и отсиживается в квартире какой-то знакомой семьи, выжидая момента, когда он сможет куда-нибудь уехать.

Вставал вопрос о том, как выехать для эмигрирования за границу также Ставскому и Захару.

Матвей, немного подумав, предложил:

— Пойдемте вечером ко мне на квартиру в Гниловскую. О том, что вы можете день—два пробыть у меня в станице никому и в голову не придет. А там вы осмотритесь и на маленькой станции в двенадцати верстах от города сядете в поезд, так что вас никто и не увидит. До границы доедете, а там' обычным путем, по явкам, найдете контрабандистов и все готово.

— А ты за квартиру ручаешься? — спросил Ставский.

— За время стачки жандармы махнули рукой на всех поднадзорных, кроме тех, кто работает в мастерских. Ну, обо мне они теперь и не думают...

— А мать?

Матвей успокаивающе кивнул головой.

— С матерью мы ладим. Она не сопротивляется с тех пор, как я ее убедил, что рабочие только через социализм и могут попасть в царство небесное.

— А как мы попадем к тебе?

— Я вечером приду за вами и проведу вас так, чтобы поменьше встреч было.

— Ну, хорошо... Организуй это дело. Обещаем за это тебе присылать всю новую нелегальщину из-за границы.

И Матвей пошел домой предупредить мать о том, что у него временно скроются разыскиваемые жандармами товарищи.

Матвей сделал все так, как это им было намечено,

Одну ночь у него проспали преобразившиеся в пассажиров товарищи, а рано утром к отходу поезда Матвей провел их на удаленную от города станцию, купил билеты, дал им. несколько полученных от Клары Айзман адресов ее подруг, по которым можно было присылать в заграничных конвертах нелегальные издания и напутствовал уезжающих пожеланием успехов в неизведанной эмигрантской жизни.

После этого Матвей на некоторое время почувствовал себя как-будто осиротелым. Товарищи, которые служили ему маяком для всех его революционных стремлений, уезжали, выбывая из строя на такой долгий срок, что почти безнадежно было расчитывать на их возвращение.

Ему казалось, что из незамеченных во время стачки полицией активных членов организации только он один и остался. Другие должны были или скрываться, или временно прекратить какую бы то ни было деятельность. Надо было начинать снова долгие годы строить то, что убили в один прием события последних дней.

* *

Первые дни после прекращения стачки в Ростове и Тихорецкой Матвей был совершенно подавлен. Из того, какую роль он сыграл в выступлении тихорецких рабочих, Матвей убедился, что в нем есть богатые задатки, в частности, недурного, как видно, оратора. Но выступив с подстрекательством рабочих и увлекши их зажигательным призывом, не нес ли он тем самым известной доли ответственности за расстрел тихорецких рабочих и разгром их организации? Мысль об этом сперва тяготила Матвея, но затем он решил, что иначе он вести себя не мог, поскольку хотел, чтобы движение ростовских рабочих развернулось в выступление рабочих всей линии и сразу поставило и самодержавие, и правление дороги перед необходимостью считаться с совершенно невиданной до тех пор организацией рабочих целого края.

Но тут у Матвея возникли некоторые сомнения относительно последних моментов стачки и ее окончания. Разве комитет после обнаружения невозможности дальнейших выступлений Ставского и Михайлова не мог выставить еще пару новых ораторов для того, чтобы проявить хоть некоторое руководство в последние дни? А этого сделано не было. Судя по тому, что слышал Матвей о конце стачки, ему казалось, что можно было отступление рабочих на один или два дня затянуть и во всяком случае побудить рабочих не с таким упадком духа возвратиться к работам.

В связи с этим Матвей попытался обдумать вообще все, что он знал о той организации, плотью от плоти которой он самого себя теперь считал. И те заключения, которые он сделал относительно некоторых особенностей организационной жизни подполья, заставили его думать, что необходимо что-нибудь предпринять.

Перед отъездом Ставского за границу Матвею нужно было собрать несколько надежных адресов, по которым он мог бы получить из Швейцарии письма и нелегальные издания. Он отправился на Московскую улицу, где у него еще были знакомые сверстники, теперь сделавшиеся приказчиками, и ради любопытства заглянул к гниловскому «баронету» Лондыреву в магазин. Закса в магазине не было; вместо него, кроме Андрея, находилась сестра обувщика и ее жених Хейфец, пустоватый молодой человек, поддерживавший ресторанные связи с сотрудниками переваловской газеты и являвшийся чем-то в роде помощника управляющего одним из частных банков.

Зная, что бывший ученик магазина сидел в тюрьме, этот банковский херувим, о причастности которого к подполью, казалось, не могло быть и речи, мигнул вдруг Матвею и похвастался:

— Читали вы, что о нас пишут в заграничной «Искре»?

Название этой газеты, которую рабочие имели возможность видеть только в истрепанном виде, Матвей не ожидал услышать из уст постороннего организации человека в заксовском магазине.

Осторожно ответил, что не читал.

— А прочтите, —сказал тот и, вынув из кармана тонкий листок газеты, показал ее юноше.

Матвей, взглянув на вынутый из кармана конверт, убедился, что у него действительно новейший номер партийного заграничного органа, и едва сдержал негодование за то, что газета получается лицами, которым она едва ли нужна.

Матвей тогда же решил, что щеголяние Хейфица газетой возможно только, благодаря тому, что сношения с заграницей вел Локкерман.

Некоторые другие наблюдения заставили его думать, что то же самое происходит иногда и вообще с новой, попадающей в город литературой. Редкие для рабочих брошюры в роде заграничной «Жизни» и «Зари» были не только у пропагандистов, но, очевидно, и у их буржуазных знакомых.

Во всяком случае, Клара Айзман, познакомившись с группой учащихся, получала от отдельных членов этой группы издания, среди рабочих, по всей видимости, нераспространявшиеся.

Матвей решил поднять против непорядков в организации бунт.

Он поступил тем временем в петельный завод в качестве неквалифицированного клепальщика. Начав работать, он вплотную занялся делами партии и в первую очередь принял предложение своих старых знакомых кузнецов из мастерских — вести у них кружок.

Оказалось, что Соколов, Зинченко, Мокроусов и еще ряд кузнечных бородачей, перестав доверять евангелию и библии, решили всерьез заняться политикой и, как к испытанному знакомому, обратились к Матвею. Матвей предложил им избрать кружкового организатора и устроить одно собрание, на котором отчасти по коммунистическому манифесту, отчасти по брошюрам Дикштейна и Баха он изложил общие понятия о классовой борьбе и эксплоатации рабочего класса. Кузнецы остались довольны и решили собраться еще раз. Матвей предложил ввести им в свой состав Сигизмунда и кстати попросил позаботиться о помощи ему, так как молодой мастеровой все еще не вылез из нужды. Вслед затем Матвей организовал другой кружок, частью из рабочих петельного завода, где оказалось несколько сознательных товарищей, частью из старых знакомых по мастерским и жителей Кавалерки — рабочих табачных фабрик. Из друзей Матвея в это время Анатолий Сабинин оказался вместе с братом в. смешанном нахичеванском кружке, а Семен Айзман был даже представителем нового кружка в мастерских, в то время как его сестра Клара вошла в образовавшуюся южно-русскую группу учащихся, с которой занимались пропагандисты, Милон Гурвич и так-называемые «белый» и «черный» — «утопленники».

В нахичеванском кружке работу вел саратовский интеллигент, профессионал «Иван Иванович», действительная фамилия которого была Станчинский.

Среди организованных Матвеем рабочих оказались и такие мастеровые, которые уже прежде бывали членами кружков.

Они стали спрашивать Матвея — какую форму связи с комитетом думает создать их организатор, и Матвей заявил, что комитету он предъявит прежде несколько требований и только после согласия комитета на эти требования он войдет с ним в связь.

Это означало ультиматум организации, и Матвея начали спрашивать о мотивах такого поведения. Матвей провел с товарищами несколько бесед и те согласились с его точкой зрения.

Немедленно же о бунтарском намерении активного Станко стало известно в комитете, и Матвею передали от имени Локкермана предложение притти на один из бульваров на свидание.

Матвей в назначенное время встретился с руководителем комитета.

Это было вечером в конце слякотной зимы. Локкерман шлепал взад и вперед на протяжении двух кварталов пустынного бульвара в калошах, а рядом с ним месил грязь Матвей. Моросила с. неба полуснежная жиденькая мразь. Благополучные обыватели Ростова спали, а сторожа прятались за ворота или в будки. Только кое-где торопливо пробирался среди луж запоздавший несчастливец. Казалось, что никому нет дела не только до вопросов тайного революционного движения, а и вообще до каких бы то ни было вопросов, кроме одного — как бы поскорее добраться до теплой, сухой комнаты и почувствовать там себя в полной безопасности от пронизывающего ветра, проникающих за шею холодных струй и скользкой грязи под ногами.

Матвей и Локкерман как-будто не замечали погоды.

Локкерман подошел к теме разговора издалека.

— Вы тот Станко, который вывез у Шпака когда-то литературу и совершил нападение на провокатора, выдавшего Соколова? — спросил он, очевидно, для того, чтобы заверить Матвея, что он знает с кем имеет дело и отдает должное индивидуальности Матвея.

— Да...— ответил коротко Матвей, надеясь, что Локкерман не будет много тратить время на пустяковые, не относящиеся прямо к делу разговоры.

— Это хорошо, потому что я, значит, имею дело с товарищем, который, судя по всему, знает, чего он хочет.

Матвею не нравился подход Локкермана. Он сдержанно возразил:

— Об этом вы могли бы судить по тому уже, что то, что было поручено мне сделать в Тихорецкой, я исполнил не хуже, чем это требовалось. Вы это знаете.

— Да, если бы не вы, в Тихорецкой, может-быть, не произошло бы тех событий, которые там были, — подтвердил Локкерман.

— Зачем же вы меня позвали?

— Чего вы хотите, Станко, распространяя в организа

ции слух о том, что вы будете вести кружки независимо от комитета? И верно ли это?

Матвей минуту помолчал.

— Организация для меня и для тех моих товарищей, которые солидарны со мной — очень дорога... Это для нас святыня. Я думаю, что мы для нее уже многим жертвуем и будем жертвовать еще большим. Мы, сознательные рабочие, отдаем ей энергию, часы отдыха. Отдадим, где нужно будет, жизнь... Поэтому ко всему, что в ней будет происходить, мы не можем относиться безразлично. Мы хотим знать, для чего мы отдаем самих себя. Мы не допустим в организации во всяком случае легкомысленной игры в революцию, бабьей нерешительности, трусливого колебания... По нашим наблюдениям все эти вещи в организации у нас теперь наблюдаются...

— В чем вы их заметили? — вспыльчиво остановился Локкерман.

— Сейчас скажу... обождите...

Матвей собрался с мыслями. Он чувствовал, что Локкерман большую часть обвинений относит непосредственно к себе. Матвею это было безразлично.

— Во-первых, легкомысленная неделовитость. Я лично наблюдал случай, когда новинки партийной литературы растекаются по рукам знакомых влиятельных комитетчиков. Таким образом буржуазный дармоедник Хейфец, примазавшийся зачем-то в «Донской Речи» к газете, во всяком случае не потому, что ему нужно добывать средства к существованию, имеет номер «Искры» уже от этого месяца, в то время как мы, организаторы кружков, только через несколько месяцев получим газеты с описанием стачки.

— Хейфец член организации, — перебил тоном, не допускающим возражений, Локкерман.

— Хейфец член организации? — протянул Матвей. — Ну, тогда, конечно, я не член организации. Что делает Хейфец в качестве члена организации?

— Он платит членские взносы. Помогает своими связями при сборах в пользу Красного Креста заключенным. Сочувствует взглядам социал-демократов.

— И по вашему это достаточно, чтобы считать его членом организации?

— Конечно! Он беспрестанно оказывает партии услуги.

— А что этот ваш член организации, если комитет ему скажет, — завтра, мол, молодой человек, уличная демонстрация, возьмите знамя и идите впереди демонстрантов,— пойдет он?

— Так этого партия и от меня даже не потребует. Конечно, он не пойдет. Конечно, и я даже не пойду.. Но мы достаточно знающие и революционно воспитанные люди, чтобы самим знать, где мы принесем наибольшую пользу...

— Вот что! — вспыхнул Матвей...— Это странное деление людей на знающих и не знающих, где они принесут пользу. Но тем хуже и для вас и для нас. Потому что я понимаю обязанности наши перед организацией так: скажет организация мне, или Стояну, или Сократу, Греку, Неустрашимому, — Матвей перечислял псевдонимы наиболее видных рабочих — иди, разбросай прокламации, — пойдем разбросаем, а на другой день скажут, — иди, ори на весь город «долой самодержавие», пойдем и будем орать, пока в участке зубы нам не раздробят. Если же не согласится кто-нибудь из нас подчиняться распоряжениям организации, то такому в организации делать нечего. Он либерал или самозванный социал-демократ. И тут я с вами не соглашусь, хоть вы сколько хотите называйте меня раскольником. Иначе всякий буржуй, раскошеливающийся на подачки организации, будет членом партии.. Извините, товарищи хорошие, мы этого не хотим.

И Матвей, нервно сунув руку в карман, достал и закурил папиросу.

— Так... Ну, а еще каковы ваши претензии к комитету?

— Я говорил относительно колебания и нерешительности. Стачка, и то как она проходила, самое наглядное доказательство моему заявлению. Уже то колебание, которое было проявлено по отношению к Тихорецкой, достаточно говорит за себя. Нужно было в первые же дни побудить Тихорецкую присоединиться, да пожалуй и в Новороссийске следовало это сделать... А комитет их использовать и не подумал. Между тем, если бы в трех или даже только двух пунктах забастовка вспыхнула сразу — правление дороги заговорило бы совершенно иначе. Но и в самом Ростове... В распоряжении комитета чуть ли не десяток агитаторов... Ивана Ивановича можно было использовать, Щербинин ходил ротозейничал, не зная, где ему приложить силу, а забастовка срывается вдруг потому, что рабочие сошлись в мастерской и нет оратора... Беспардонщина какая-то...

Локкерман молча слушал. С некоторыми упреками он не мог не согласиться. Большинство из них можно было бы оспаривать, но молодой рабочий был, очевидно, настроен таким образом, что делать какие бы то не было возражения было совершенно бесцельно. Во всем тоне разговоров Матвея он заметил неприязненное отношение и к себе лично. Между тем, поводов для такой личной неприязни Матвей не мог иметь. Не есть ли это вражда к нему, как представителю мелкобуржуазной интеллигенции? Локкерман попробовал сделать замечание.

— Вы напрасно сваливаете всю вину на интеллигентов...

Матвей изумленно посмотрел на продрогшего и согнувшегося под дождем Локкермана.

— При чем тут интеллигенты? Я считал, что комитет состоит больше из рабочих, чем из интеллигентов. Я говорю об организации, о комитете...

Локкерман внутренне усмехнулся... Комитет, как его представлял себе Матвей, был фикцией. В настоящее время он воплощался в единственном лице самого Локкермана, если не считать Ивана Ивановича, ничего, впрочем, и не знавшего о большинстве организационных начинаний. Это и был весь комитет. Локкерман ожидал, правда, возвращения уехавшего на неделю европейски представительного Гусева, двух товарищей из Петербурга и одного из Берлина, но пока их не было. Тем неприятнее ему было бы, если бы приехавшие застали организацию в состоянии развала и успеха раскольников.

— Какие же меры вы предлагаете для устранения дефектов организации? — спросил он, наконец, намереваясь кончить разговор.

— Я предлагаю: распространение новой литературы производить представителям от кружков. Назначение работы агитаторам и пропагандистам оставить за общим собранием организаторов кружков.. Общие выступления, в роде стачек, демонстраций и прочее решаются также организаторами кружков.

— А что же комитет будет делать?

— Комитету еще хватит работы по общему руководству организации. Связь с другими местами и сношения с организациями. Работа среди интеллигенции.

— Нет, из этого ничего не выйдет. Вы предлагаете демократизм, выпуская из виду, что тогда ни о какой конспирации нельзя говорить серьезно...

— Это не демократизм... организаторы кружков назначаются по общим решениям собрания организаторов... А им-то верить можно...

— Хорошо! Я доведу до сведения комитета ваши заявления. Мы их поставим на обсуждение организаторов кружков. Вы увидите, что вас никто ни поддержит.

— Увижу. Из-за этого вы меня только и вызывали?

— Да... Вы, по-моему, намереваетесь погубить организацию.

— Увидим! До свидания!

— До свидания!

Оба представителя революционного подполья, один фактический руководитель сложившейся и уже получившей известность организации, другой — только что присмотревшийся к ней, но уже вносящий элементы брожения в рутину установившейся формы, с болью чувствовали начавшуюся междоусобицу, но были бессильны, очевидно, предупредить ее развитие. Каждый видел спасительность своего образа поведения и не считал себя вправе делать уступки за счет будущей дееспособности организации. Оба разошлись, прикидывая в уме, какими реальными средствами располагает каждая сторона для осуществления своих намерений.

На стороне Матвея было четыре кружка. Кроме того он не сомневался, что ряд лойяльных к комитету кружков, по крайней мере те, в которые входили Качемов, Илья, Анатолий и Семен, если не целиком, то частично будут его поддерживать. Дрожжи подпольной работы, без которых вообще она наполовину делалась пустой — литературу, он будет иметь все равно, — Матвей это знал. Ставский и Захар по данным им адресам уже прислали несколько экземпляров новых заграничных изданий, а старые брошюры Матвей мог доставать от своих сторонников, работавших в Донском Комитете. Недоставало Матвею, чтобы справиться с работой, только развитых пропагандистов, и по этому поводу Матвей решил специально проведать Щербинина, вспомнив о том, что тот, как и Брагин, при освобождении дал ему свой адрес.

Он направился к бывшему семинаристу в ближайший же после разговора с Локкерманом праздничный день.

Щербинин жил близко к центру города в одном доме, верхний этаж которого целиком был занят маленькими дешевыми номерами.

Один из этих номерков снимал пропагандист.

Войдя в корридорчик и, увидев ряд дверей, Матвей в недоумении остановился, припоминая, открыть ли ему вторую или третью дверь, которую называли ему при устном объяснении адреса Щербинина.

Матвей взялся было за ручку третьей, но тут же остановился.

Он вдруг услышал за дверью возню и веселье, оживленные восклицания нескольких голосов.

— Софочка! Софочка! Смотри, как я его обожгу. Ты так Сержика не сумеешь. Ах! — зазвенел девичий контральто.

Вслед за тем раздался звук такого чмоканья, что о характере его нельзя было делать двух разных предположений, даже находясь этажем ниже.

Матвей, критически насупившись, отвернулся от двери, где происходило такое веселье, повернул к соседней и распахнул ее. Но очутившись перед раскрытой комнатой, Матвей громко прыснул и, закрыв за собой дверь, бухнулся на одинокий стул Щербининской комнаты.

Он наткнулся на идиллическое занятие Щербинина. Здоровый скуластый бурсак, став на стол и вытянувшись возле стены под самый потолок, через стекло маленького окошечка, вделанного зачем-то высоко в стене, наслаждался подсматриванием тех амурничаний, шум которых Матвей только что слышал в соседней каморке. Он подсматривал, как две пары молодых людей целовались и нежничали, которые не подозревали, что за ними наблюдает изголодавшийся по части всяких нежностей профессионал подполья.

Увидев смеявшегося Матвея, Щербинин нагнулся на своем сооружении, взялся за стол руками и спустил ноги на пол.

Он покраснел, крякнул и подошел к табаку.

— Здравствуй! Чего тебя принесло сейчас?

— А ты недоволен? Ха-ха-ха! Вот, можно сказать, и облизнуться несколько разочков не дали бедному парню... Ха-ха-ха! — смеялся Матвей.

— И чего заливается, не знаю... видишь, что они чортовы сластеночки закатывают — поневоле облизнешься. Смотри! Слушай!

И Щербинин жадно воззрился на стекло под потолком, повернувшись ухом к стене.

— В колено, в колено ее, Сержик! — воскликнул контральто, опьяняя кого-то, кто был в комнате.

— Ох, чорт, целует колена!

И угрюмый Щербинин, вдруг, задрав ногу на стол, снова приготовился забраться под потолок, как-будто его влекло туда магнитом.

— Да брось ты бабью дурь, бурса киевская! Вот наслаждение. Бабьи ляжки разглядывать, — и Матвей сердито дернул товарища за рукав.

— Тьфу, — плюнул тот, — навождение! Давай закурим. По-твоему, если в марксизме преешь, то и на ляжки не посмотри?

— Никто не говорит —не смотри. Даже целуй, если нравится, но не делай этого на базаре, чтобы всем показать, что и ты их целуешь.

— Ладно, мудрое создание. Закуривай. Как живешь?

— Как ты живешь?

И Матвей рассказал о своем разговоре с Локкерманом и о намерении вести отдельно кружки с тем, чтобы добиться для представителей кружков, организаторов рабочих, большей возможности влияния на дела организации.

В то время, когда он говорил, в дверь кто-то постучал. Щербинин открыл номер, и в комнату ввалился краснощекий молодец, член организации, заика Давыдов, по кличке «Архангел», которого Матвей мимолетно встречал и у Шпака, и у Ставского, и видел вместе с Локкерманом, но всегда настолько мимолетно, что не мог с ним познакомиться ближе.

— 3-з-з-здравствуй, б-б-бурса! 3-з-здравствуйте, — сказал он Матвею.

— К-к-к-кланяется тебе В-в-вера Давыдовна. Ч-ч-чорт,— выпалил он Щербинину.

— Спасибо!

Матвей даже вскочил, услышав знакомое имя.

— Разве Вера Давыдовна здесь? — изумленно спросил он.

— Где же ей б-б-быть, к-к-как н-н-не здесь. Она Крым и Р-р-рим прошла, а в Р-р-ростов вернулась. 3-з-здесь у нее р-р-работа.

Позже Матвей узнал, что Вера Давыдовна, законспирировавшись, долго не подавала никаких признаков существования и лишь спустя несколько месяцев после приезда устроилась с техникой, организовав подпольную типографию. Михаил Давыдов был посредником в сношении типографии с комитетом.

Поэтому-то он так и неосязаем был, что о нем никто почти ничего не знал, хотя сам «Архангел» и был весьма общительным живым парнем.

Он тоже уже был в курсе слухов о начатом Матвеем расколе организации и, кончив с сообщением о Вере Давыдовне, прямо к этому вопросу перешел.

— В-в-от, если б-б-б-б ты не п-п-попался мне здесь С-станко, ч-ч-чорт... я бы т-т-тебя искал н-нарочно. Т-ты, что г-г-г-ворил Л-л-л-оккерману?

Матвей передал и ему содержание своего разговора.

Давыдов выслушал.

— 3-з-значит ты серьезно думаешь о н-н-новой органи-з-за-ции. К т-т-тебе прим-м-м-кнут еще нахичеванцы...

— А ты знаешь? Говорил с кем? — обрадовался Матвей.

— Д-д-да. Н-н-наташа Брагина тоже х-хочет перейти к раскольникам. И е-е-сли нужно будет В-в-вера Давыдовна.

— Не нужно пока, — сказал Матвей. — Посмотрим, что будет на собрании организаторов кружков в среду.

— Л-истовку выпустить не думаешь? Ч-ч-тобы комитетчики за-д-думались.

— Нет техники. Некому написать, нет печати...

— Все есть, — объявил решительно Давыдов. — М-максим, — указал он на Щербинина, который молча набивал папиросы и следил за разговором, — н-н-напишет листовку. Я н-н-айду т-технику и з-ак-ажу п-п-печать. С-с-согла-с-сен М-м-аксим-ка, дейст-т-т-т-вовать?

— Катай, — буркнул тот, надо движение воды какое-нибудь попробовать.

— С-с-садись, пиши л-л-ли-стовку.

— Сейчас? — изумился Щербинин.

— K-конечно. Не от-т-т-кладывать, пока жандармы нам проп-п-пишут иж-ж-жицу.

— Да вы черти, дайте хоть подумать. Что это блин испечь что ли: сел и написал листовку. Это вам и Немирович-Данченко сразу не напишет ничего. Завтра. Сейчас подумаю только.

И Щербинин, углубившись в набивание папирос, начал соображать предполагаемый текст прокламации.

— У-т-т-топ, — махнул на него рукой Давыдов. — Кк-ак мы назовемся? — посмотрел он на Матвея.

Матвей растерянно взглянул на него, но подумав сказал: - «Группа донских рабочих».

— С-с-согласен. Ну, значит з-з-завтра придем к Максимке вечером читать листовку. К воскресенью в-в-выпустим. А ты действуй в с-с-с-среду на с-с-обрании, да-да-да веди де-л-ло т-так, чтобы к ч-чорту с-с-скорей самодержавие, к-капитализм и Л-л-оккермана, а то с-д-д-дохнем от его п-п-олитических расчетов.

Матвей усмехнулся.

— Ладно, «Архангел», как ты, так и я. Выйдет что-нибудь хорошее. Идем, провожу тебя немного. Хочу передать поклон Вере Давыдовне.

— Идем. Д-д-до-свидания, М-м-максимка!

— До свидания. До завтра!

— Лады... вечером придем.

И оба раскольника вышли от Щербинина.

* * *

На собрание представителей кружков Локкерман пришел с Гусевым. Здесь уже собралось девять человек представителей кружков. Только Айзман из присутствовавших был приятелем Матвея, да с двумя из них Матвей был слегка знаком. Большинства организаторов кружков оппозиционного Темерника и города не было, присутствовали, главным образом, организаторы лойяльных организованных рабочих Нахичевани.

— Разве это все организаторы? — спросил Локкермана Матвей, указывая на собравшихся.

— Не пришли. — раздраженно ответил Локкерман. Как и ожидал руководитель подполья, его коллега по комитету, Гусев, большую долю вины за раскол в организации относил насчет личной его нетактичности. Но это бы еще ничего, а хуже было то, что собрание представителей кружков оказалось таким малочисленным. Матвей, как только пришел сюда, сейчас же занялся агитацией. Двое или трое организаторов были на его стороне. Матвей товарищески посвящал их в свои планы.

Как ни мало было народу, доклад все же надо было сделать, и Локкерман начал излагать историю раскола, рисуя его, как покушение с негодными средствами на создание рабочей организации с исключением из нее интеллигенции.

Представители кружков переглянулись, когда Локкерман говорил это. К интеллигентам относились не так доверчиво, как к руководителям-рабочим даже наиболее сознательные. из них. Матвей засмеялся.

Локкерман, увидев, что настроение складывается не в его пользу, взглянул на Гусева, который делал вид, что читает что-то в газете, хотя очевидно наблюдал за всем происходившим. Локкерман стал нервничать.

— Что мне-то, в конце-концов, больше всех тут надо нервничать, что ли? — думал он про себя, в то же время механически давая вслух характеристику положения...

Руководство над организацией к нему перешло случайно. Окружавшие его в организации несколько человек близких к комитету заняться исключительно партийными делами или не хотели, или не могли. Пока его указания выполнялись и оппозиции не было, можно было работать, отдавая день и ночь для этого, а если большинство организации к нему стало явно враждебным, то пусть делают, что хотят, надо только хорошенько изобличить этих дезорганизаторов и затем выяснится, что будет дальше...

Но вслух он этого не говорил, а смотрел в глаза представителям кружков, обращался по временам к Матвею, взывал к классовому чутью и его и собравшихся, указывал на пагубность раскола, как-будто нарочно обходя самое существенное — деловую сторону вопроса, и потому Матвей сидел, как забронированный от неуместных отступлений Локкермана в беллетристику.

Локкерман кончил последним не лишенным агитационной хитрости указанием:

— Мы, как бы то ни было, — сказал он, — пришли сюда от комитета не для того, чтобы судить товарища Станко, не для того, чтобы порицать его, а для того, чтобы попробовать сговориться. Пусть Станко скажет — чего он хочет. И если меры, предложенные им, будут для нас приемлемы, комитет немедленно осуществит их.

— Эк ведь каким мелким бесом рассыпается человек, — подумал Матвей. Как-будто он лично не говорил хитрому комитетчику, чего он хочет. Прямо как леденец сладкий липнет, лишь бы Матвей расчувствовался.

И Матвей поднялся отвечать.

— «Комитет найдет приемлемым, комитет осуществит»,— повторил он фразу Локкермана. Сколько сейчас человек в комитете у вас? — спросил он в упор докладчика. Ответьте прямо. Трое?

— Это не имеет значения! — попробовал возразить Локкерман, почувствовавший тут слабое место.

Участники совещания с интересом взглянули на Матвея и его оппонента.

— Трое! — коротко бросил Гусев, подняв голову от газеты.

— Спасибо, товарищ Гусев... Трое, ну вот, а вы говорите не имеет значения.

— Бывает и меньше! — сказал снова Гусев.

— Знаю! И думаю, что никто из нас не скажет, что вообще это нельзя. Но нам-то вот, представителям всей организации, фактическому ее фундаменту, без которого комитет ничто... говорить о том, что комитет «обсудит и осуществит», а вы, дескать, обождите, говорить при том условии, что в комитете товарищ Локкерман да Гусев, а они тут же, пришли к нам что-то сделать, — это значит играть с нами в прятки. Это значит водить нас на помочах или водить за нос. И одного этого достаточно, чтобы мы к такому комитету серьезно не относились. Понятно это?

Представители кружков задвигались, но молчали.

Гусев искоса взглянул на Локкермана и снова углубился в газету.

— У нас конспирация существует для чего-нибудь? — возмутился Локкерман.

— Такая конспирация, которою можно отговориться от организации, пусть лучше не существует! — не замедлил ответить Матвей. — Но это не все...

И, пересчитав взглядом живо следивших за спором мастеровых, он продолжал:

— Другой прием, который употребляет представитель комитета, товарищ Локкерман... Он думает, что я не пойму разницы или кто-нибудь другой... Он излагает дело таким образом, как-будто до сих пор у нас с ним не было никаких переговоров, а вот Станко, мол, набунтовал, давайте расхлебаем кашу... теперь у нас раскол... Неверно это! Прежде всякого раскола по инициативе Локкермана же мы уже имели с ним продолжительную беседу... сказал ли я ему, что именно я и мои товарищи считаем недопустимым в организации? Сказал!

Матвей вынул платок и отер разгоревшееся лицо от пота. Он убедился в процессе дискуссии, что Локкерман сознательно демагогичен и насквозь фальшив с деланной своей проникновенностью в глазах и тоне голоса, и почувствовал к нему презрение.

Гусев бросил газету, закурил сигару и с видимым спокойствием следил за интересным мастеровым. Нельзя было сомневаться, что втайне все представители кружков были уже под его влиянием.

Грек и Неустрашимый осведомлялись шопотом у заведомого Матвеева сторонника — Айзмана о том, кто такой Матвей. Сократ в такт его заявлениям раза два кивнул головой. Остальные с интересом ждали дальнейших возражений.

— Что же я думаю об организации? Я знаю, что у нас сейчас появились эсеры и могут ловить рыбу в мутной воде. Пусть не думает Локкерман, что он один боится этого. Он намекнул на то, что я-де анархист, — это ложь. Если это верно, то посмотрим, в чем мой анархизм... Я против того, чтобы Локкерман персонально и комитет в целом считали членами партии буржуазных маменькиных сынков только за то, что они организации делают подачки... А Локкерман за это. Хотите знать как. Слушайте...

И Матвей сделал ту же ссылку на Хейфеца, какой он уже однажды оперировал в разговоре с Локкерманом.

Собрание взволновалось. «Соображения Матвея верны», было общее мнение, «но раскола допускать нельзя».

— Если комитет не понимает, что он может остаться висеть в воздухе, — заявил Семен Айзман, — то мы должны предупредить, что ему грозит опасность убедиться в этом совершенно определенно образом и при том весьма скоро. Станко прав — организация нуждается в испытанных членах, а комитет ухаживает за какими-то буржуазными бычками.

После нескольких успокаивающих реплик Гусева о том, что комитет пополняется новыми работниками и возобновит со Станко переговоры, собрание высказалось против раскола. Но финал был не тот, на который расчитывал Локкерман. Не удалось подорвать доверие к Матвею, осудив его как анархиста или дезорганизатора. Не только никто не сомневался, что раскол впредь до какого-нибудь соглашения будет продолжаться, но было ясно, что несколько человек участников совещания на другой же день перейдут на сторону Матвея.

Локкерман учел это обстоятельство и решил сделать на первом же заседании пополненного комитета предложение о том, чтобы уполномочить для переговоров с раскольниками Гусева и одного из вновь приехавших товарищей.

Эта миссия выпала на долю студента берлинского университета, только-что приехавшего из-заграницы, Браиловского.

Влияние Матвея в сторону лозунгов раскола после собрания организаторов кружков значительно возросло. Когда же вышла и была распространена в большом количестве листовка от имени новой «Группы Донских Рабочих», то пред организацией комитета ясно стал вопрос о том, объявить ли группу вне партии, или добиться с ней соглашения. Первое было почти невозможно, в виду того, что в лагере раскольников оказались уже интеллигенты «Юпитер», или иначе Илья Лихтер, Щербинин, Наташа Брагина и к ним же тяготела Вера Давыдовна. Что касается до кружков рабочих, то о них и говорить нечего было, так как все они считали требования, выставленные Матвеем, совершенно правильными.

Между тем приехали новые работники в комитет. Теперь, кроме Локкермана и Гусева в комитете были пропагандистка Логачева, полурабочий - полуинтелигент, занимающийся наиболее секретными функциями, Христофор, Браиловский, Емельян, и из прежнего кадра, Иван Иванович.

На первом же заседании пополненного комитета Гусев, Браиловский и Локкерман были уполномочены заключить соглашение с раскольниками. В качестве существенной уступки раскольникам Локкерман предложил по образу екатеринославской организации ввести в Ростове создание районных комитетов. Их должно было быть по естественному территориальному делению в городе три: Темерницкий, Нахичеванский и Городской. Заранее при этом функции районных комитетов точно не определялись, а предполагалось относительно их прийти к взаимному соглашению, положив во всяком случае в основу соглашения претензии Матвея, чтобы выбить почву из-под ног раскольников. Для переговоров с представителями комитета раскольникам было предложено выбрать своих представителей.

Матвей, Сократ и Айзман устроили собрание активной раскольничьй части организации, и она уполномочила для ведения переговоров своего вожака Матвея — Станко, Сократа и «Архангела» — Михаила Давыдова.

Однако, прежде чем обеим сторонам встретиться, в повседневной деятельности Матвея произошло еще одно незначительное обстоятельство.

У Матвея теперь по горло было работы. Он вел кружок кузнецов в который входили его знакомые Соколов, Мокроусов и Зинченко и большой смешанный кружок, возглавляемый Стояном и Спартаком. Кроме того, в Гниловской Матвей завязал уже связи с рабочими депо, цементного завода и цинковальной фабрики; здесь выделились энергичный цементщик Георгий Яковенко, которого Матвей окрестил Грешником и машинист из депо, пожилой рабочий Ильин.

Помимо пропагандистской работы, которую Матвей лишь очень редко мог перепоручить кому-либо, у вожака раскольников было много теперь и чисто организационной работы.

То кружок, в котором был Семен Айзман, приглашал Матвея для изложения его взглядов, то Анатолий и Илья

Сабинины обращались к нему с вызовом для возражения Локкерману или начавшей работать в кружках Логачевой.

Между тем Матвей совершенно не помышлял бросить работу и на заводе, где работал от семи до семи, почти не имея времени для чтения, без чего нельзя было часто являться в кружок.

В постоянном соприкосновении с массами Матвею нередко приходилось натыкаться на факты такой вопиющей нужды рабочих, что у него или опускались совершенно руки, или ему хотелось во что бы то ни стало скорее революции, чтобы избавилась беднота от вымирания и гибели.

Однажды один флегматичный парень из кружковых низов Нахичевани, тронутый случайным выступлением Матвея на собрании, нерешительно сообщил юноше, что хотят организоваться несколько береговых грузчиков и безработных чернорабочих.

Матвея заинтересовало то обстоятельство, что проявляет стремление к организации самый нетронутый пласт рабочих слоев, состоящий из поденщиков, работающих несколько месяцев в году, а на остальное время складывающих «зубы на полку».

Матвей узнал, где и когда соберутся эти парии, и в условленное время отважился направиться к ним.

Место, где он должен был искать собравшихся, было под Нахичеванью и называлось Горячим Краем. По всему виду этого нищенского предместья с залитыми помоями, и заваленными отбросами улицами, Матвей догадался, что живет тут народ еще более отпетый, чем на некоторых улицах Кавалерки. Тот же одинокий домик в конце Горячего Края над самым обрывом реки, который был описан

Матвею в качестве квартиры конспиративного собрания, представлял собою такую сиротливую и заброшенную лачугу, что ей впору было быть только бедной сторожкой для того, чтобы укрыться в нее во время непогоды какому-нибудь дозорному. Однако заложенное старыми лохмотьями окно этой лачуги свидетельствовало о наличии в ней постоянных жильцов

В этот конуровидный домик и вошел Матвей в назначенное время для того, чтобы просветить теорией социализма десяток портовых каталей и босячествующих безработных.

В домике жила хромая средних лет женщина собирательница «жужелицы», то-есть тех остатков угля, которые выбрасываются из топок паровозов и из печей больших домов и продаются детьми и женщинами такой же беспросветной бедноте, как они сами, чтобы еще раз пойти в печь. Звали эту неприглядную оборванную женщину «Причандалиха». Когда Матвей, встреченный ее сыном, худым и рассеянным парнем Кешкой, вошел в лачугу, Причандалиха, возвратившись после дневных поисков «жужелицы» и сбросив замусоленную кофту, сняла опорки и прямо в углу счищала с них грязь.

Кешка, или иначе — Иннокентий, по профессии бывший кочегар парохода, давно потерял работу и промышлял теперь тем, что ходил по дворам с железной полосой кузнечного правила, ножницами, молотком и несколькими кусками жести и чинил ведра, чайники и другую жестяную утварь.

В лачуге же Матвей увидел сразу и все принадлежности мастерства жестянщика, частью на полу, где свалила и свой мешок с жужелицей Причандалиха, частью на грязной скамье, где стояло ведро с водой.

Являвшийся инициатором собрания Иннокентий отодвинул стоявший возле ящиков с подобием постели стул, кивнул на него Матвею и с какой-то внутренней, граничащей с душевной болью, рассеянностью и мягкостью, успокаивая больше самого себя, чем Матвея, пригласил его сесть.

— Садитесь, садитесь! Я и сам сяду тоже где-нибудь, а мать будет на полу жужелицу сейчас перебирать.

Затем он задал Матвею какой-то незначащий вопрос и, очевидно не слушая его ответа, только поддакивал ему, кивая головой и думая о чем-то своем.

Матвей знал, что Иннокентий потерял службу и довел до болезненности собственную рассеянность вследствие того, что, выучившись грамоте, он, не переставая, складывал в уме стихотворения и старался их запомнить, чтобы затем с соблюдением строжайшего секрета прочесть их какому-нибудь охотнику до поэзии или записать на обрывках бумаги, которые он хранил в качестве единственного своего богатства в одном из ящиков под постелью.

Матвей не сомневался, что жестянщик и теперь сводит концы с концами какой-нибудь своей рифмовки. Но Матвей вместе с тем знал, что этот выбитый из колеи пролетарий-кочегар, превратившись в нищего жестянщика и голодая от безработицы, не сделался ни матерщинником, ни пропойцей, ни громилой и даже проявил настолько отзывчивости, чтобы организовать собрание окраинных голодранцев для разговора о социализме...

Когда в помещение лачуги стали входить участники собрания, им оставалось садиться только на полу, что они без церемонии и делали, облюбовывая себе место друг возле друга.

Явилось три грузчика, из которых один, самый молодой двадцатидвухлетний Рогулин, за отсутствием до навигации работы на берегу, нашел себе занятие в пяти верстах от Горячего Края на станции, где обтирал с наружной лакировки вагонов пыль в пассажирских классных вагонах, а двое других рыскали по базарам и промышляли себе пропитание тем, что частью воровали плохо лежащее,. частью нанимались отнести домой с базара кухаркам и хозяйкам покупки.

Все явившиеся были людьми разных возрастов, но одной и той же степени нищеты и прозябания. Усевшись, они кратко обменивались неначащими замечаниями, и один из них сказал:

— Хочется есть. Ты, Кешка, ничего сегодня не добыл?

— Нет, — ответил жестянщик-поэт и снова углубился в свои мысли, глядя серовато-мутными глазами поверх всего присходящего в невидимую даль.

Собственно он сказал не всю правду. Он сегодня с самого утра заработал около гривенника, но, зная, что дома ничего поесть не найдется, он пообедал с матерью четырьмя сальниками за четыре копейки и полтора фунтами хлеба, после чего опять пошел на промысел, но теперь, действительно, никакой работы ему не подвернулось...

Здоровый пожилой грузчик вынул из кармана пятиалтынный и сунул его обтирщику Рогулину.

— Пойди купи житняка и махры.

Рогулин без возражений встал с пола, отряхивая со штанов лачужную пыль и скрылся в дверях.

Когда он возвратился с двумя фунтами хлеба, грузчик отломил себе кусок и передал остальное тому, который заявил о своем голоде.

Отломил и тот долю, после чего от двух фунтов осталась уже порция, заслуживающая внимания лишь со стороны человека, который собирается ею заесть по меньшей мере фунта два мяса.

Этот кусок второй грузчик хотел подать рассеянно мечтавшему на ящиках постели жестянщику. Но тот, качнув отрицательно головой, проводил протянутую к нему руку с хлебом отрицательным взглядом и с поспешной мягкостью попросил:

— Дайте ей! дайте ей!

Он кивнул головой на Причандалиху.

Та, живо обернувшись от мешка с жужелицей, за который было взялась, протянула руку за куском.

— А ты не хочешь, Кеша? Ведь до завтра есть нечего будет...

— Ничего, я может-быть на ужин достану...

Пожилой грузчик, произведший растрату пятиалтынного, поделился своей долей хлеба с Рогулиным и, справившись с куском, раскрыл осьмушку махорки. Почти все закурили.

Вошло еще несколько человек.

Матвей с интересом наблюдавший всю процедуру дележки хлеба, воспользовался моментом, чтобы задать бывшему кочегару несколько вопросов.

— Кто здесь грамотный? — повел он головой на грузчиков.

— Грамотен я, этот — пожилой Буфер, Рогулин, этот маленький масленщик, который только-что вошел — Журавлев. Вот и все.

— Сколько человек имеет настоящую постоянную работу?

— Один Журавлев.

— Чем же они живут?

— Летом работают. Зимой нанимаются с базара корзинки носить в город или с борта на пристани тащут что-нибудь, если удастся, и продают.

— Что же они хотят в кружке узнать?

— Хотят знать, можно ли богачей распотрошить. Они думают, что социалисты считают полезным богачей смести с лица земли.. Вот и хотят, чтобы вы про них прокламацию развели. Тут Буфер уже говорил, что, если вы заступитесь за богачей, то значит и революция ваша не представление для черни, а только политика для выгоды студентов, вы, значит, тогда тоже самосудчики...

Матвей понял. Полурабочее, полуразбойничье объединилось в неясном сознании отпетых голодранцев и неудачников. Они уже одной частью воли направляли свои мысли на хищнический лад и думали о разбое, грабежах и избавлении от голода путем уголовщины. С другой стороны, они не были еще достаточно развращены городом, чтобы вести жизнь без какого-то морального основания. И вот они позвали Матвея, чтобы он доказал им, что буржуи — это паразитическое навождение, уничтожение которого — заслуга перед человечеством.

Матвей понял это и внутренне усмехнулся злым смехом, оглядывая почти собравшийся кружок люмпен-пролетариев. Это то, что сумели сделать из людей сами же заправилы капиталистического общества. Комплект будущих громил!..

Они ожидали начала беседы, нехотя продожали делиться замечаниями людей не знающих ничего не только о завтрашнем дне, а даже о сегодняшнем вечере, делая после каждой фразы остановки, и казалось, что только появление ведра водки в состоянии было бы привести их в живой человеческий вид.

Причандалиха, съев хлеб, начала сортировать жужелицу. Мужчины курили и ждали.

Матвей, поняв, чего от него хотят собравшиеся, почувствовал, что у него открывается возможность овладеть их волей. Он пересел со стула, на котором сидел до того, на пустое старое ведро с положенной на него дощечкой. Он решил, что теории здесь не требуется. Единственный успех, на какой здесь он мог расчитывать, — это отвоевать для организации одного или двух человек. Этого было вполне достаточно, чтобы поговорить. Он вопросительно посмотрел на жестянщика, и когда тот кивнул ему головой, что ждать больше нечего, поднялся и движением руки остановил на себе внимание.

— Начнем, товарищи, — объявил он собравшимся. — Начнем судить революцию. Мы начнем наш суд вот с чего: кто достоин жизни, мы или буржуазия? И я заявляю вам, что достойны жизни мы, а не буржуазия. Почему я так думаю? Потому что буржуазия и капиталисты в душе каждого из нас уже взвешены, измерены, оценены и оказалось, что вес их легок. Они никому не нужны. Мы имеем право на жизнь.

— Посмотрите на хозяйку этой квартиры, Причандалиху, — кивнул Матвей головой. — Она и сейчас, когда богачи уже поднимают ночной дым столбом в клубах и салонах, делает полезное дело. Не евши сегодня. Не согревшись хотя бы кипятком. Вы видите какое безобразие она представляет. От нее вредно воняют все лохмотья. У нее не найдется чистого места ни в одеже, ни на теле. Но она имеет право жить, несмотря на то, что от одного ее нищенского вида, может-быть, разбежалась бы сотня каких-нибудь барынь. Она имеет право жить, потому что, не имея никакой другой работы, она хоть жужелицу соберет да продаст ее за кусок хлеба соседям. Ну, а знает ли какое-нибудь животное из богачей, как добывают себе топливо и кусок житняка бедняки? Нет. И потому Причандалиха, вы, я, у

которого такая же мать, как эта Причандалиха, мы имеем право жить, ибо мы за каждую корку хлеба платим работою. Имеют право жить все, у кого руки вот такие.

И Матвей, обернувшись к одному здоровому грузчику, поднял его руку...

— А ну, покажите вашу руку, товарищ,

И когда тот, сконфуженно крякнув, растопырил корявую длань, заставившую крякнуть и остальных, Матвей продолжал:

— С таким инструментом мы, товарищи, имеем право жить.

И Матвей продолжал свою речь. Причандалиха перестала сортировать жужелицу, прислонилась к стене и одернула у себя юбку. Остальные также не сводили с Матвея глаз.

Матвей вел беседу около часа. Он изобличил праздное паразитическое существование буржуазии, потом развил понятие о революционных выступлениях и о взаимоотношениях классов. Парой вопросов он спровоцировал нескольких участников собрания на то, что они совершенно неожиданно для себя разгоряченными репликами обнаружили, что они жаждут ничего иного, как только наживы при расправе над буржуазией. Тогда Матвей остановился особо на этом пункте. В. заключение, оставаясь верным своему первоначальному намерению не вдаваться в теорию, а дать какой-нибудь практический выход настроению его слушателей, Матвей объявил:

— Хотите вы или не хотите, у нас есть только один выход: выйти на улицу бороться с самодержавием. Мы это сделаем. Кто из вас захочет присоединиться к нам, — через Иннокентия передадите, мы вас тогда позовем с нами. Вот и все. Мы скоро выступим против буржуазии.

— Спасибо, товарищ, — поднялись слушатели, — теперь ясно, что делать.

— Как ваша фамилия, товарищ? — обратился Матвей к масленщику.

— Журавлев.

— Ну что же, вы с нами будете бороться, или подумаете?

— Я уже подумал. Я завтра пойду в полицию и объявлю там, что делаюсь теперь социалистом. Пусть не считают меня за жулика.

Матвей удивленно посмотрел на него, предполагая, что масленщик шутит и остановился:

— Вас же арестуют немедленно!

— Ни за что не арестуют. Они подумают, что я шучу. В нашем участке околоточный один — живодер. Все время меня таскает на допросы, как только где что случится. Я виноват, что тут шпана на шпане кругом живет. Ты, говорит, проклятый головастик, знаешь, что делается на Горячем Крае! Все рассказывай ему. Как-будто я виноват, что другие воруют.

— Верно, товарищ Журавлев, это не пролетарское дело. Ну, обращайтесь к Иннокентию, если что нужно будет.

— Хорошо. Спасибо... До свидания. Меня тоже через Иннокентия можно разыскать, когда угодно.

И живой масленщик шагнул за выходящими товарищами.

Жестянщик с матерью стояли возле Матвея.

— Иннокентий, сынок, согрей в котелочке кипятку, а я схожу к соседям поискать хлеба, да провожу молодого человека, — сказала Причандалиха. — Спасибо ему, хоть раз правду слышала про нашу жизнь.

Причандалиха была и в самом деле, видимо, тронута до того, что у ней появилась после речи Матвея нежность и к спокойному мечтателю-сыну, и к юноше-агитатору.

Иннокентий, должно-быть, на такой финал и рассчитывал, потому что в ответ мигнул Матвею и, пожимая ему руку, шепнул: «Будет теперь добрей, а то грызла. Спасибо».

— Не стоит, до свидания.

Матвей вышел за открывшей дверь женщиной, которая отвела его от обрыва и словоохотливо расказала как выйти в город. Матвей пожелал обездоленной женщине спокойной ночи и зашагал домой.

* *

*

Матвей, заявив своим горячекрайцам-слушателям на собрании у Причандалихи, что рабочие скоро выступят против самодержавия, стал думать о том, что можно предпринять для такого выступления.

Он встретился вскоре после этого с пропагандистом профессионалом Черным Утопленником, который руководил группой учащихся.

— Вы устраиваете раскол? — спросил тот.

— Да, говорят.

— Ваши раскольники, вероятно, очень несознательный народ. Возьмите меня в какой-нибудь ваш кружок; интересно посмотреть, понимает ли кто-нибудь из рядовых членов кружка что-нибудь в расколе.

Черный Утопленник или иначе Бронштейн, двадцатипялетний интеллигент, с хитрецой ищущего популярности деятеля, расчитывал, что знакомство с раскольниками не будет ему бесполезно ни в коем случае и искал связей с ними с самого начала раскола.

Матвей посмотрел на предусмотрительного профессионала и решил доставить ему желательный случай.

— Хорошо. В среду у меня собрание кружка на Темернике, — пойдемте.

— Серьезно? А как нам встретиться?

Матвей рассказал.

— Но только, — предупредил он, — вы сделаете доклад об истории развития рабочего класса и его революционной борьбы.

— Хорошо. Это моя любимая тема.

— Знаю.

Через несколько дней на квартире кузнеца Соколова Матвей, Качемов, Сигизмунд, Илья, Соколов, Зинченко и еще несколько мастеровых слушали доклад Утопленника.

Доклад был очень живой. Из числа других тем, затрагивавшихся в кружках пропагандистами в это время, вопрос о первых шагах революционной борьбы рабочих в России был наименее отвлеченным и наиболее возбуждающим интерес у рабочих. Бронштейн же постарался его продумать. Поэтому члены кружка были весьма довольны тем, что время было затрачено на такой интересный предмет; но пропагандист, уже когда кончилась официальная часть доклада и начался чай, устроенный женой положительного Соколова, обмолвился парой замечаний насчет возможности при создавшейся обстановке массового вступления в организацию рабочих, так как-де это теперь не так опасно, как было, например, во время «Народной Воли».

Матвей, услышав это замечание, сразу же насторожился.

Вся компания сидела за столом в комнате Василия Терентьевича, смакуя в чае варенье и истребляя домашнее печенье, в изобилии поставленное Ниной Семеновною, покорно проявлявшей радушие ко всем гостям и товарищам мужа.

Еще не отчаявшийся в своем начетничестве Зинченко, ерзая возле соседей и забыв о стакане, пробовал евангельскими доводами м цитатами вырвать у одного из членов кружка согласие на то, что вера в бога не мешает революционной борьбе рабочего класса. Качемов и Сигизмунд, сидевшие рядом с Матвеем, наклонились друг к другу и шептались о том, что хотя профессионал Бронштейн и хорошо сделал доклад, но в Матвее есть что-то особенное, что заставляет верить в него, а не в кого бы то ни было другого. Сам Василий Терентьевич, наблюдая за чаепитием, солидно слушал рассказ Матвея о том, как тот пробовал, будучи восьмилетним мальчиком посадить у себя во дворике на Кавалерке веточки вербы, чтобы вырастить сад, но посадил при этом почти все их почками вниз, так что корень должен был очутиться вверху, что и заметил отец Матвея, взявшийся затем его вразумлять.

Кузнец искренно рассмеялся, представляя себе неудачный опыт матвеева садоводства.

— Так ничего и не выросло там? — спросил он с веселым сочувствием.

— О, нет, — возразил Матвей. — Две вербы посажены были правильно и растут так, что я с удовольствием летом сел бы под ними чаевничать...

Бронштейн, опорожнивший стакан, в это время, продолжал развивать ту мысль, которая привлекла внимание Матвея.

— Теперь не то, конечно. Теперь арестуют члена кружка или даже профессионала, если найдут что нибудь, — вышлют в Сибирь, а оттуда человеку, имеющему связи, стоит только захотеть, и беги за границу. Если же не найдут ничего, то месяц — два подержат в тюрьме и выпускают обратно. Поэтому теперь никому, кроме террористов, не грозят пытки и виселица; прежние революционеры добились того, что теперь по крайней мере казней не будет... Самое большее — путешествие по этапам. Этим мы должны воспользоваться.

— Это неверно! — воскликнул вдруг Матвей пропагандисту резким и безапелляционным тоном: — Болтовня!

Тот вздрогнул, взглянул на Матвея и выжидательно застыл.

— Почему?

— Вы говорите, что участникам революционной борьбы теперь не грозят казни и пытки?

— Да.

— Эго неверно. Весьма вредная фантастическая ахинея, которую нельзя проповедывать сознательным рабочим.

Все члены кружка, допивая чай. обернулись к заспорившим.

Сигизмунд прижался к Матвею.

— Изложите ваш взгляд, — потребовал Утопленник.

— Изложу... Я утверждаю: то обстоятельство, что не казнят и не мучают социал-демократов и революционеров рабочих именно теперь, еще ровно ничего не говорит. Это значит только, что у нас еще нет сильного революционного движения. Если нас не пытают, не мучают и не казнят, значит нас или еще не знают, или к нам только присматриваются. А не потому это происходит, что чего-то мы или кто нибудь другой добился! Зря нас вешать тоже невыгодно ни буржуазии, ни самодержавию. Мы еще только начинаем. Но пусть пройдет еще пяток или десяток, или сколько там лет! Пусть полезут в драку, как следует рабочие массы и крестьянство! Пусть только самодержавие и буржуазия увидят, что это уже не кружковщина за чаепитием, а настоящее хватание их за горло... Тогда от этой милой видимости милого врага останется только одна память... И вы увидите тогда, что мы, действительно, счастливо сейчас отделываемся тюрьмою, крепостью и Сибирью. Но это будет так продолжаться недолго. И не к этому мы должны готовиться. И не это предсказывать. Ничего путного ни из кого из нас не получится, если мы будем готовиться к институтскому отношению врагов, а в самом деле натолкнемся на насилия. Малодушные бойцы скажут тогда: наши пропагандисты нас обманули, и мы их можем предать за то, что они нас обманули. Наоборот, нужно сказать со всей предусмотрительной прямотою: не обращайте внимания, товарищи, на то, что происходит сейчас. Будьте готовы к тому, что возле каждого из нас станет когда-нибудь пьяный палач, повалит под охраной часовых, как скотину, на землю и наденет на шею веревку. Будьте готовы к тому, что каждого из нас будут пытать раскаленным железом, выкручивать руки и ноги... Несомненно каждый из нас кончит чем-нибудь именно в этом роде. И тот, кто боится этого, пусть заранее поймет это и с нами не идет. Он нам только повредит в организации. Пусть он выступает только тогда, когда выступит вся масса, а мы будем эти выступления использовывать...

— Это голословно! Это — по-эсэровски! Революция может быть даже бескровной, — попробовал перебить Матвея уязвленный пропагандист. Мы, социал-демократы, не так думаем...

— Это не по-эсэровски...— продолжал взволнованный Матвей, — это не голословно. Давайте заглянем в какую угодно историю революции. Во Франции, хоть одна из них обошлась без казней? В Германии хоть одна обошлась без казней? Я недавно прочел у Шеллера-Михайлова исторические статьи и Лассагарэ «Историю Коммуны». Я утверждаю: когда рабочие поднимутся, то с нами господствующие классы няньчиться не будут. Нашей кровью выполоскают улицы. Если сила окажется на нашей стороне, — мы, рабочие, тоже церемоний разводить не будем. Себе дороже стоит. Довольно антимоний!

Матвей кончил и возбужденно, почти как на врага, посмотрел на пропагандиста.

Тот уловил этот взгляд и почувствовал, что большинство мастеровых не на его стороне, хотя до того он и владел их вниманием. Чтобы не ухудшать своего положения дальнейшим спором, он, хотя возражения напрашивались сами собою, сдержался, заметив только успокаивающе:

— Ну, спора о том, что будет, вообще, вести нельзя. А спора о будущем, основанного исключительно на чувствах, тем более... Сознательные рабочие должны руководствоваться во всяком случае не чувствами, а логикой.

Матвей успокоенно наклонился к стакану и со скептической усмешкой снова принялся за чаепитие.

— Посмотрим.

Сигизмунд, похудевший еще больше и начавший кашлять, взглянул на товарищей и предостерегающе заявил:

— Если бы я знал, что мы хотя бы во время революции не расквитаемся с капиталистами и самодержавием, я бы не стал ни с кем и дело иметь в организации... Жалко, что я скоро сдохну и не увижу, — как это будет делаться.

Илья и Качемов; которые в полной мере были в курсе настроения рабочих в мастерских, задумчиво переглянулись, и, почти одновременно, сказали:

— Мы еще не отомстили за стачку.

— В мастерских говорят, что мы только разговарива

ем. Ходят слухи, что там, в виду успокоения, будут увольнять тех, кто замечен в стачке.

Соколов посмотрел на Матвея и Бронштейна и подтвердил:

— Да, я тоже слышал это... Может-быть, это и напрасный слух, но в мастерских тревога.

— Какой чорт, напрасно, — со злостью поднял голову один из спокойно пивших чай. — Не знаем мы, как поступают жандармы и администрация мастерских, что-ли... Голоцюцкого взяли обратно на работу.

— Голоцюцкого взяли в мастерские? — изумился Матвей. — Голоцюцкий работает? Не может быть?

Матвей с негодующим недоумением взглянул на Соколова и остальных рабочих и встал со стула. Ему показалось это неслыханным вызовом со стороны администрации мастерских по отношению к рабочим.

Но Соколов сам еще не знал ранее об этом. Сабинин и еще один рабочий механического цеха подтвердили.

— Вчера был в конторе, хотя в цех еще не заходил. С завтрашнего дня приступает к работе. Четыре месяца считаются, как-будто был в отпуску.

Все задумчиво склонились. Матвей раза два прошелся по комнате возле сидевших и затем обернулся к товарищам.

— Ну, нет, этого так оставить невозможно... Надо что-нибудь делать.

— Что же сделаешь?.. Стачку еще придется организовать, — проговорил Соколов.

— На стачку теперь легко не подымешь мастерские,— сказал Сабинин. — Рабочие еще помнят расстрел. Не захотят, чтобы это повторилось.

— Но молчать нельзя, — покосился Качемов. — Нам перестанут верить.

Матвей обернулся к пропагандисту.

— Комитет этого ничего не знает. Локкерман больше возится с Хейфецами и либералами из-за денег для Красного Креста, чем думает о том, что делается у рабочих...

— А что же может сделать Локкерман или комитет?— возразил пропагандист. — Пусть масса выступает. Мы же все время твердим, что освобождение рабочих есть дело рук самих рабочих.

Он тоже встал из-за стола.

— Положение такое, что рабочие определенно провоцируются на какое-нибудь выступление. Отвечать на провокацию нам не выгодно. Значит, надо ждать, пока изменится обстановка и укрепится организация. А мы ее еще дезорганизуем.

Матвей, посмотрев косо на пропагандиста, дал ему понять взглядом, что вполне принимает на свой счет упрек, но объясняться по этому поводу не стал, а обернулся к кружку.

— Ну, товарищи, стачка не стачка, а как-нибудь ответить на все, начиная с расстрела, нам нужно. Мы не эсэры и за террор, конечно, не возьмемся, но готовыми надо быть ко всему. Что именно нам делать, — подумаем. Я лично посоветуюсь с товарищами. Вместе на следующий раз обсудим. А пока агитацию будем вести в том смысле, что ответить на издевательство нужно так, чтобы даже про зачинщиков стачки жандармы и мастера забыли. Попробуйте поговорить с ребятами — ты, Сигизмунд, с Качемовым в кузне, ты, Илья, с Анатолием в механическом, и остальные тоже каждый у себя в цехе. А пока давайте расходиться. О следующем собрании я сообщу через Качемова или Сигизмунда.

Он и пропагандист стали прощаться. Кружок должен был расходиться не сразу, а по два, по три человека, чтобы не обратить внимания соседей на то, что у Соколова было подозрительное собрание. После Матвея и Черного Утопленника вышел Илья с одним рабочим, потом Зинченко и еще один мастеровой, квартировавший в этом же дворе. Ушли остальные, растекаясь в потемках февральской ночи по закоулкам Темерника...

С этого момента мысль о необходимости организации протеста против самодержавного гнета и торжествующей администрации засела в голове Матвея гвоздем. Но в то же время он не знал — какие, кроме стачки, конкретные формы найти для этого протеста, чтобы в нем могли принять участие значительные массы рабочих.

Однажды, после одного раскольничьего совещания с Щербининым, «Архангелом», Семеном Айзманом и почти всеми другими близкими товарищами, он возвращался с Темерника, где было собрание, в Гниловскую. День был праздничный. Матвей спешил домой, чтобы на свободе почитать, и для сокращения пути решил пойти не через переезд по полотну железной дороги, а степью, пересекая выгон Темерника и Камышевахинскую балку. Когда он поднялся на выгон и стал приближаться к балке, он увидел на ее склоне толпу народа.

Сразу же он догадался, что в балке происходят обычные весенние «кулачки» между гниловским и темерницким головорезническим населением, с одной стороны, и кавалерско-нахичеванским, — с другой. Приблизившись, он убедился, что не ошибся. Балка была полна зрителей обоих полов и всякого возраста. В самом низу ее, среди нескольких тысяч весьма активно относящихся к исходу боя зрителей, дралась „стенка на стенку“ только какая-нибудь сотня бойцов. Любители кулачек напряженно следили за всем процессом задирания, мордобития, движения сцепившихся партий то в одну, то в другую сторону, и то выкрикивали громкие возгласы одобрения или подстрекательства, то замирали в молчаливом ожидании развязки в какой-нибудь из группок бойцов.

У некоторых из зрителей до того разгоралась кровь, что они не выдерживали. Какой-нибудь мастеровой, железнодорожник, береговик, босяк, а не то и приказчик, увидев какое-либо колебание в рядах дерущихся, вдруг срывался с места, бросался в кучу бойцов и увеличивал силы приятельской группы. Другие делали то же, и перевес переходил то к одной стороне, то к другой.

Матвей, когда-то будучи «кавалерцем», принимал участие и сам с Сабиненком в этих «кулачках». Именно мальчишки обычно и заводили кулачки, когда собиралась в балку публика. Они первые начинали дразнить и вызывать друг друга. Затем они сцеплялись для пробы сил, затем переходили к форменной драке, их начинали поддерживать подростки, сюда же вмешивался затем какой-нибудь парень. Эта будто бы явная несправедливость вызывала возмущение той стороны, против ребят которой оказывался дерущимся взрослый, и тогда начинался самый смачный и беспощадный бой взрослых людей, которые сами себе изобретали обиды и тут же бросались мстить за них, доходя в свирепом азарте этого удовольствия до того, что некоторых уносили с поля сражения на руках.

Когда Матвей очутился возле толпы, заканчивалась одна из схваток. Откатывались от места мордобоя взрослые, выскакивали мальчишки. Толпа зрителей пропускала через свои ряды побитых и избегавших избиения героев временно закончившегося боя.

Матвей окинув взглядом оба расширявшихся в стороны откоса балки и пеструю толпу, равную четверти всего населения нескольких окраин, подумал:

— Не разгоняют...

И вдруг, несуразная мысль пришла ему в голову и заставила его остановиться.

— А что если так начать выступление рабочих? Притти сюда организованным рабочим, поднять знамя, сказать речь и позвать в город итти на Садовую. Фурор! Такая пуля будет для самодержавия, — один шик!

У Матвея захватило дыхание, и он, оглянувшись по откосу балки, выбрал место посуше, чтобы присесть и обдумать мелькнувшую в голове безумную, на первый взгляд, фантазию.

Он прикинул в уме расстояние до переезда дороги, через линию которой необходимо было пройти, чтобы попасть в город. В пять минут полиция не успеет и узнать, как демонстрация свалится ей на голову. Подумал о том, что среди кулачников и зрителей — больше всего рабочих из мастерских. Горяче-крайцы самый свирепый элемент из дерущихся, тоже, очевидно, накалены так, что их нужно будет от чего-нибудь удерживать, а не поощрять. Нужно только известить кружки о том, чтобы в ближайшее воскресенье они собрались в разных местах, как-будто для обычных занятий, а затем организованно привести их сюда. Осведомить о готовящемся выступлении можно будет только несколько человек, чтобы жандармы заранее не узнали ничего, и тогда успех вполне обеспечен.

Матвей определил приблизительное количество собравшихся на балке в пять тысяч человек, еще раз обозрел толпу и тогда поднялся с места.

Он не пошел на Гниловскую, а направился обратно к «Архангелу» и Щербинину. Когда он им рассказал о своей идее, те ухватились за нее и решили немедленно готовиться к демонстрации, мобилизовав для этого все кружки. После этого Матвей начал обход своих друзей, назначая им предвоскресные свидания.

На другой день состоялось условленное совещание представителей комитета и раскольников, посвященное переговорам относительно восстановления единства организации.

Обе стороны пришли на это совещание с намерением ликвидировать раскол, каких бы это средств ни стоило. В комитете в это время уже были получены сведения о подготовке второго съезда партии, и Локкерман/, намечавшемуся на съезд, весьма не хотелось представлять расколовшуюся организацию. Для других членов комитета вопрос о ликвидации разброда вообще являлся вопросом успешности дальнейшей работы. Что касается Матвея и его сторонников, то для них главной задачей являлось теперь возможно более удачное проведение демонстрации, в которой должны были принять участие комитетские силы, но в том случае, если комитет серьезно захочет объединиться с раскольниками.

Как только началось совещание, Матвей выставил пред представителями комитета — Браиловским, Гусевым и Локкерманом — это новое условие.

Браиловский, нервный подвижной молодой человек в котиковой шапке и в только-что вышедшем из-под утюга портного костюме, держался на совещании весьма дружески по отношению к раскольникам. Он был как-будто выше мелочей того взаимного раздражения, которым успели проникнуться обе спорившие стороны. Он выдвинул план создания районных комитетов, обеспечивающих за активными рабочими в трех районах — Городском, Нахичеванском и Темерницком — сравнительно широкое поле самодеятельности.

Гусев, солидно куривший сигару, поддержал его, Локкерман также признал этот план приемлемым.

Матвей, Сократ и «Архангел» переглянулись, слушая эти заявления и единодушно согласились принять предложение.

— Посмотрим, какое право за районными комитетами останется на практике, — сказал Матвей. — Во всяком случае мы будем считать изменой соглашению, если кто-нибудь будет зачисляться в члены партии без ведома соответствующего районного комитета или если какой-нибудь кружок будет вестись, не будучи зачислен районным комитетом. Верно я понимаю заявление Браиловского?

— Верно! — подтвердил решительно Гусев.

— Можно считать это «изменой», — подчеркнул резкий характер формулировки Матвея Браиловский.

— Тогда с нашей стороны поэтому поводу будет только еще одно требование — представить на первом же собрании районных комитетов проект устава организации, в котором принятое сейчас нами соглашение о зачислении кружков и членов организации за районными комитетами было бы зафиксировано. Это со стороны комитета возражения не встретит?

— Нет, конечно, — заявил Браиловский.—Только относительно того, чтобы к первому же собранию районных комитетов был проект, я не знаю, удастся ли... Все-таки это требует времени.

— Нет, — возразил Локкерман. — У меня соображение за то, чтобы этого не делать немедленно. На съезде партии будет обсуждаться устав партии в целом. Мы еще не знаем, какой характер будет иметь этот устав. Ясно, во всяком случае, что уставы местных организаций должны исходить из него.

— Это ровно ничего не значит! — живо возразил Матвей. — Пустая отговорка. Когда будет Съезд — это покажет дальнейшее. Сейчас у нас устав организации есть, но он явно не годится. Есть выход: принять временно новый устав и им руководиться... Иначе весь этот наш разговор был напрасной тратой времени.

— Ну, против временного устава я не возражаю.

— Устав поручается в течение двух дней написать

Локкерману и Станко, предложил Браиловский.

— Все согласны, — ответили Айзман и «Архангел».

— Этот вопрос исчерпан, — теперь о демонстрации,— предложил Матвей.

— О демонстрации мы не имеем от комитета полномочий, чтобы решать подобные вопросы, — поспешил предупредить Локкерман.

Гусев и Браиловский, внимательные в других случаях к рабочим, которые решали судьбу организации, очевидно колебались принять на себя ответственность за большое выступление, намеченное раскольниками. Они не были настолько еще в курсе местных дел, чтобы считать действительно необходимым тот путь борьбы, который для рабочих напрашивался сам собою. Поэтому они предоставили решающее слово в этом вопросе Локкерману, а последний связать себя этим словом не хотел.

Но и раскольники в этом вопросе уступать не намеревались.

— Тогда нам придется выступить самостоятельно,— угрюмо сказал Матвей. — Никакого соглашения нет,

— Как же это так, — возмутился оживившийся было Айзман, которому перспектива объединения улыбалась именно из-за желания единодушного выступления на демонстрации. -Говорили-говорили, объединялись-объединялись, а дошло до дела, — «посмотрим, что скажет комитет» и действовать будем каждый по-своему. Вот так объединение!

«Архангел» с гневом вскочил, чтобы что-то сказать, но на первом же слове запнулся, покраснел, застучал кулаком по собственной ладони и, наконец, выпалил.

— Д-д-д-д-дипломаты вы м-м-м-м-мадридского двора, что ли? И-л-ли нас д-д-дураками считаете? Хотите вы, чтобы раскола больше не было и мы не по-по-путали наших массовиков, так говорите же. Не хотите, — тогда нам и время терять нечего. Мы сами сделаем все необходимое, чтобы за нами шли рабочие. У нас для этого полномочий никто не спросит. А то «не имею п-п-полномочий»!

Браиловский поднялся.

— По этому поводу мы ответ можем дать завтра в двенадцать часов ночи после заседания комитета.

— Завтра, в двенадцать часов ночи, — сказал Матвей,— если вы дадите положительный ответ, вы получите нашу печать, и мы будем говорить о составе районных комитетов.

— Хорошо! — согласились Браиловский, Гусев и Локкерман.

— Хорошо! До свидания!

— Пойдемте, Станко, со мной я скажу вам, где мы завтра увидимся,— предложил Браиловский.

— Пойдемте!

Браиловский хотел воспользоваться случаем, чтобы ближе узнать, что из себя представляет Юсаков. Революционное воспитание в кружках учащейся молодежи и эмигрантская среда за границей, продуктом которых был молодой человек, выходец из зажиточной купеческой семьи, давали только отвлеченное смутное представление о рабочих революционерах. Несмотря на то, что главной силой в грядущей революции и в складывавшейся партии должны были стать рабочие, не мыслилось как-то, чтобы в ком-нибудь из них было достаточно самостоятельности, чтобы они даже могли оспаривать руководительство организацией у профессионалов революционеров. А Юсаков очевидно не без определенного успеха оспаривал это руководство у весьма осмотрительного и опытного конспиратора Локкермана. Какие же данные были для этого у молодого пролетария и как далеко он может пойти, уже объединяя вокруг своего имени почти все рабочее подполье?

Браиловский искоса окинул взглядом выжидательно молчавшего в пути Матвея и, подумав, что вызвать его на разговор будет нелегко, предложил:

— Пойдемте, пройдемся по Садовой.

Взглянув на заграничное пальто и разутюженные брюки богатого интеллигента и на свои штаны, забрызганные еще вчера грязью, рваные штиблеты и бобриковую изношенную куртку, Матвей подавил полунасмешливую улыбку и пошел за комитетчиком на ярко освещенную фешенебельную улицу. От Браиловского не укрылось то сравнение, которое проделал в уме Матвей.

Это возбудило в нем легкое раздражение.

— Я хочу, Станко, у вас спросить одну щекотливую вещь, — заявил он, приступая к делу без обиняков.

— Спрашивайте, я люблю серьезные разговоры...

Браиловский понял, что Юсаков намеревается иронизировать, но все-таки решил не отступать.

— Из-за каких соображений вы готовы рисковать тюрьмою и всякими другими вещами, занимаясь революционной деятельностью.

— А, вот что? Соображений много... Первое это то, что я полагаю, что каждый из рабочих имеет право и возможность жить не менее сознательно, чем, скажем, вы... Я имею право быть так же образованным, как вы, ходить в таком же приличном платье, как вы, имею право на то, чтобы, если я войду куда-нибудь, на меня не уставлялись со всех сторон глазами, как-будто я сделал что-нибудь неприличное, показавшись в своем рабочем естестве среди других людей. Всего этого можно достигнуть революцией, да не какой-нибудь революцией, а такой, которая бы от всего старого не оставила никакого помина... Это первое соображение. Попутно с этим я думаю, что мною и моими товарищами все одно обязательно кто-нибудь будет руководить в нашем повседневном существовании: если не поп, то писатель, если не писатель, то интеллитент-социалист, если не интеллигент-социалист, то даже авантюрист какой-нибудь — в роде американских генералов Армии Спасения, великолепно умеющих спасать буржуазию. Но чем итти на такое идиотское руководство, оставляющее нас в свинском положении слепой массы, так лучше хоть единицам из нас научиться знать все, что нужно, и раскрывать глаза остальным. Если возьмемся за руководство мы сами, то уже отступить нас не заставят ни тем, что приласкают чем-нибудь, ни тем, что схватят за горло.

— Почему вы думаете, что кто-нибудь другой, например, интеллигент не может думать то же самое?

— Интеллигент? — переспросил Матвей. — Интеллигент может думать, конечно, так же. Но интеллигенту не заливает никто столько за шкуру горячего сала, как рабочим, а потому он более осторожен. Я думаю, что есть даже такие интеллигенты, которые в воскресенье не только пойдут на демонстрацию, а горячее всех будет кричать «Долой самодержавие!», отчаянней всех будут итти со всей толпой вперед, при надобности полезут в схватку с полицией и станут действовать ножами или револьверами. Эта интеллигенция наша.

— Я один из таких интеллигентов, — предупредил Браиловский. — Я пойду на демонстрацию, хотя бы комитет и решил иначе, но я не сомневаюсь в положительном решении.

— Приятные вещи — приятно слышать. До сих пор наши интеллигенты на демонстрации еще не выходили. А если выйдете вы, то нам и встречаться, вообще, легче будет. Должен сказать, что и Локкермана и вас я очень не взлюбил...

— За что?

— Локкерман ценит буржуазные связи и на второй план ставит рабочих, а вы мало того, что интеллигент, вы франт модный какой-то...

— А если я окажусь самым преданнейшим революционером и вы увидите, что я не меньше, а больше вас рискую, делая то, что другие боятся делать?

— Тогда и разговор будет другой. Разве то, что мы кого-нибудь начинаем считать нашим хорошим товарищем, ничего не значит?

— Ну, вы увидите, что ко мне стоит хорошо относиться. Вопрос только, много ли таких рабочих, у которых хватит пороху, чтобы первыми же нагайками у них не выбили весь жар из души. Смотрите, хватит ли у кого из рабочих пороху?

— О, хватит! — произнес Матвей сдавленным голосом. — И он почувствовал сейчас какой мучительный путь придется ему самому пройти, прежде чем будет достигнуто хоть одно завоевание социализма. Делалось страшно за всю жизнь, но тем не менее вся она уже была посвящена служению интересам пролетариата.

Он спокойно добавил:

— Ведь были же революционеры, которые все променяли на борьбу. Они не боялись последствий.

— Я такой революционер... верите? — Взял за руку Матвея Браиловский.

— Посмотрим, ведь нам работать придется вместе. Ваши родители богачи?

— Отец владелец небольшого сахарного завода, но это не имеет значения. У него есть старший сын. А ваши?

— Отец умер — стрелочник, мать поденщица.

— Ваша работа обеспечивает вам существование?

— Да... На петельном заводе я получаю рубль и десять копеек; этого хватает, пока у матери дома благополучно.

— А вперед, как вы думаете?

— А вперед, я думаю, мне бабушка наворожит. Если бы это мне понадобилось, я сумел бы сделаться рвачем, не нуждающимся в средствах, но это не так интересно, как революция. Увидим... Где же мы встретимся завтра, говорите?

— Ну, увидим... Встретимся в двенадцать на бульваре возле библиотеки. Согласны?

— Согласен, до свидания!

— До свидания!

Молодые люди разошлись.

* * *

Весть о намеченной демонстрации, по мере того, как она достигала организаторов кружков, оповещаемых Матвеем, „ Архангелом“ и Айзманом, охватывала активных рабочих подпольщиков энтузиазмом. О том, как она должна была начаться, знали весьма немногие, но по приготовлениям видно было, что выступление предполагается внушительное. Активное ядро организаторов кружков в Нахичевани приготовляло вставляющиеся в дубинки знамена со складными древками. Темерничане и горожане запаслись кругами пружинящей проволоки, которая при бросании раскручивалась бы большими спиральными кольцами. В каком-то кружке учащиеся заварили гектограф и спешно нашлепали революционных «конфетти».

Успех казался настолько обеспеченным, что Матвей принял даже меры для избежания затора большой толпы на переезде, который легко мог оказаться загороженным маневрирующим поездом. Он условился с „Архангелом“ быть готовым к тому, чтобы при надобности вскочить на паровоз и заставить машиниста продвинуть состав дальше с переезда, если бы поезд загородил случайно дорогу.

Комитет демонстрацию санкционировал, как об этом сообщил Матвею Браиловский, и оставалось только дождаться воскресенья.

Наконец, этот день настал.

С утра Матвей поручил Анатолию, Айзману и Сигизмунду оповещение кружков в разных местах о том, куда они должны были итти. Затем он навестил „Архангела“, Щербинина и Сократа, собравшихся, прежде чем пойти к своим кружкам, в номере у бурсака, поделился с ними впечатлениями о настроении и о том, как благоприятствует демонстрации великолепная весенняя погода, при . которой можно в степи почти видеть, как растет трава.

Выкурив с товарищами папиросу и дождавшись часа дня, Матвей пошел на верхнюю улицу Темерника, на квартиру одного мастерового, где он условился встретиться с Браиловским и другими представителями комитета.

Он застал здесь в возбужденном ожидании твоего нового знакомого, переодетого в порванное пальто и пролетарскую фуражку, и какую-то девицу.

Они слегка волновались, не зная, что происходит на балке.

Матвей сказал, что он сейчас сходит узнать, что там делается.

— Кто выступит с речью? — спросил он товарищей.

— Я, — ответил Браиловский.

Матвей взглянул на него и удовлетворенно кивнул головой. Он боялся, что в решительную минуту может не найтись оратора Но в Браиловском Матвей почему-то не сомневался.

Квартира, где собрались члены комитета, находилась на выгоне, и до балки нужно было сделать только две—три сотни шагов.

Народу на балке было по меньшей мере в два раза больше чем неделю назад, когда Матвею пришла впервые в голову мысль о демонстрации.

Мальчишки заводили внизу балки „волынку“. Взрослые еще только раскачивались и подстрекали горячащими репликами дразнившихся малышей.

Пробегая глазами по различным группам толпы, Матвей узнавал кое-где знакомых членов различных кружков.

Вот в одной стороне стоят уже явившиеся нахичеванские дубинщики знаменосцы, будто засмотревшись на драку, а в самом деле терпеливо ожидая сигнала к демонстрации. Вот в другом месте судачат возглавляемые Соколовым кузнецы. Здесь же и Качемов, который отбился с каким то товарищем и стоит на другом краю балки, грызя семячки. Попадаются члены сборного кружка табачников и петельщиков. Стоян, ближайший помощник Матвея в этом кружке, привел их без опоздания сюда.

А вот старые друзья Матвея! Айзман с обоими братьями Сабиниными в самом низу балки сводят и стравливают горячащихся кулачников мальчишек с таким увлечением, будто у них тоже чешутся руки, чтобы подраться.

Но похоже на то, что за кулачками наблюдают не только ждущие начала демонстрации рабочие, а также и полиция.

Матвей, осматривая балку, увидел вдруг в верхних рядах жандарма и двух полицейских.

На секунду ему сделалось холодно. Прошлый раз ни одним полицейским здесь не пахло. Неужели, несмотря на строгие предосторожности, полиция все-таки пронюхала что-нибудь? А ведь если есть жандармы, то должны быть и шпионы. Не отступить ли! Нет, демонстрация состоится, хотя бы к каждому демонстранту приставили по нескольку архангелов!..

Подумав немного, Матвей решил не обращать внимания Браиловского на присутствие полиции, не будучи уверен и сам, что их появление это необычная вещь для кулачек.

Он повернулся уходить и в ту же секунду наткнулся на горяче-крайского масленщика Журавлева, которого просвещал когда-то в лачуге «Причандалихи».

— Товарищ Станко, здравствуйте, — шепнул тот ему.

— Ох, сегодня пугнем полицию! Наши все здесь. Причандалиха, и та пришла.

— Молодцы, — кивнул ему Матвей и осторожно стал выбираться наружу. Но к нему протискались еще Архангел и нахичеванский организатор Неустрашимый.

— Скоро? — с нетерпением остановили они его.

— Сейчас. Стойте здесь, никуда не уходите: пусть кто-нибудь один пройдет вниз и незаметно соберет сюда знаменоносцев. Здесь поднимем оратора и выбросим знамена. Только скорее, — я сейчас приведу Браиловского, который будет выступать.

Затем Матвей торопливо выбрался наверх и убедившись, что за ним не наблюдают, наддал шагу к квартире, где его ждали.

— Идемте, — сказал он, пора начинать.

Все заспешили одеваться, и Матвей вышел с Браиловским и Гусевым.

— Только говорите покороче, — предупредил Матвей юношу. — Несколько слов, чтобы хлестнуть по душе, и не терять времени. В городе можно будет говорить, если понадобится.

Браиловский кивнул головой.

Все с усиленно бьющимися сердцами пошли на балку.

Здесь, между тем, в течение тех нескольких минут, что отсутствовал Матвей, уже закипело сражение. Мальчики на дне балки оказались отброшенными, и в бой вовлеклись как матерые испытанные кулачники, так и те великовозрастные новички-окраинцы, у которых загорелась кровь и зачесались руки.

Члены организации, явившиеся в балку для демонстрации, наблюдали вместе с тысячами зрителей разгар боя, но в то же время осторожно озирались по сторонам, чувствуя, что с секунды на секунду надо ждать совершенно другого выступления.

Матвей привел Браиловского и Гусева туда, где его ждали «Архангел» с Неустрашимым и собралась группа знаменоносцев.

Сабинин, Качемов, Сигизмунд и Айзман были также уже здесь. У первых двух были складные древки.

— Поднимайте знамена, — сказал Матвей. Он сам выдернул из палки внутренний стержень с красным полотном.

Знамя, выдернутое из палки, развернулось и зареяло.

— Отдай знамя Сигизмунду, — шепнул он Качемову.— Поднимай товарища, — указал он на Браиловского.

Качемов схватил Браиловского за руку. Матвей за другую, кто-то поднял оратора сзади.

— Садитесь на плечи, — поправил Качемов.

Другое бунтовщическое знамя развернулось над головами зрителей и плеснулось в воздухе.

— А-яй! — вырвалось в ближайших к демонстрантам рядах толпы. — Социалисты! Комитетчики!

В ту же секунду головы всей массы собравшихся в балке зрителей стали поворачиваться к знаменам. Из кулачников кое-кто, продолжая бой, растерянно поднимал голову к верху опуская руки. И вдруг, по толпе пронеслось рычание.

— Эй-эй! Не пускай жандармов! Не пускай жандармов! Архангелы! Сволочи! Кровопийцы!

Жандарм и два полицейских, бросившиеся было через толпу к знаменам, оказались стиснутыми толпой.

Широкогрудый жандарм, предводительствовавший двумя чинами, вдруг почувствовал, как что-то сзади сдавило ему ребра так, что у него глаза начали вылезать из орбит и он благим матом заорал на всю балку:

— Ой, отпустите, не душите! Уйду! Не буду!

Невидимые клещи рук какого-то силача тотчас же отпустили его, и он, не оглядываясь больше, стал выбиваться с полицейскими наружу.

Произошло все это в течение каких-нибудь пяти секунд. И еще не все кулачники поняли в чем дело, когда Бриловский, набрав в грудь воздуха, крикнул:

— Товарищи! Слушайте, товарищи! Донской Комитет Российской Социал-Демократической Рабочей Партии приглашает вас бросить кулачки, бросить дикую драку, вспомнить, как была разгромлена наша славная ноябрьская стачка и итти в город на демонстрацию. Согласны ли вы, товарищи?

Радостный вопль был ответом для тех революционеров рабочих, которые ждали, как отнесется непосвященная в заговор масса к предложению выступить вместе с ними против порядков царизма.

— Согласны!

— Согласны ли вы, товарищи, — продолжал Браиловский, — итти вместе с нами для того, чтобы объявить войну царскому строю, тем насильникам, которые душат пролетариат?

— Согласны! Согласны!

И хотя Браиловский намеревался еще продолжать свою речь, толпа ринулась к выходу из балки; над демонстрантами зареяло еще два знамени, и ядро с Матвеем и разгоряченным оратором во главе двинулось также, опережая все остальные ряды.

— Ну, как? — торжествующе оглянулся Матвей на своих друзей и товарищей, образовавших сплоченную передовую группу.

— Б б-будет б-б-бой! — зыкнул «Архангел». — Смотри, брат, публика ломает заборы.

В самом деле, быстро шагавшие ряды толпы вооружались по пути дубинками со сломанного частокола и камнями.

— Возьму и я эту штучку, — сказал Качемов, поднимая кол.

— А у меня есть револьвер, — ответил ему Сабинин.

— A y меня нож, — вмешался также и Сигизмунд.

— Запевайте кто-нибудь, — предложил Браиловский.

«Отре-чемся от старо-ого ми-ра,

Отряхнем его прах с наших ног...»

начал старший Сабинин.

«Нам не нужно златого куми-ира,

Ненавистен нам царский чертог».

подхватили первые ряды.

— Обнимитесь все и держитесь руками, чтобы плотней были ряды, — предложил Матвей соседям, хватая Браиловского одной рукой, а «Архангела» — другой.

Все незамедлительно сделали то же самое, продолжая петь.

Матвей оглянулся назад и уведел, что толпа, впереди плотная, а сзади более жидкая, растянулось хвостом в несколько тысяч человек.

— Сейчас переезд, — предупредил он «Архангела».

— Знаю. Свободный, смотри!

Переезд, действительно, был свободен. Через него все шествие демонстрантов вошло в Темерницкую улицу города.

У Сигизмунда на древке сорвалось знамя и начало болтаться на одном гвоздике.

— Сними его, Мунчик, — сказал Матвей, — трех довольно.

Сигизмунд охотно сорвал знамя и спрятал его в карман, освободив таким образом руки.

За переездом предстояло решить, в каком направлении итти. Илья Сабинин, несший знамя, оглянулся.

— Ступай по Братскому на Садовую,— скомандавал Матвей. — А потом вверх.

— Идем к тюрьме, — обратился Браиловский к Матвею. — Давайте разгромим что-нибудь.

Матвей усмехнулся, схватив его за руку.

— Еще успеем, только начало. Без драки все одно не вернемся.

Процессия стада подниматься вверх по улице. Здесь на балконы домов уже повыскакивала привлеченная видом буйного шествия публика,

Матвей поднял к этим балконам голову и обернулся к товарищам.

— Товарищи! Долой самодержавие! Долой царя-убийцу, расстрелявшего в ноябре нашу стачку!

— Ура!

— Долой самодержавие! Долой капитализм, грабящий силы рабочих! Ура!- кричал Браиловский.

— Ура!

— Да здравствует политическая свобода, равенство, братство, да здравствует всемирный союз рабочих, — вопил Качемов. — Да здравствует восьмичасовой рабочий день. Ура!

— Ура!

Возгласы повторялись задними рядами и варьировались на разные лады. Сырой массе демонстрантов, жаждавшей выразить накипевшее негодование, легче было придумать конкретные и животрепещущие протесты, чем отвлеченные не совсем понятные требования о свободе и уничтожении самодержавия.

Перед первым рядом схватившихся за руки демонстрантов бежало несколько уличных мальчишек, предводительствуемых рябым горяче-крайцем Журавлевым. Он оборачивался в сияющем азарте к Матвею, Браиловскому и группе первого ряда и, подняв кверху кулак, восклицал одну и ту же фразу, сильней которой, очевидно, не мог уже придумать.

— Долой сволочь самодержавие! Долой сволочь самодержавие!

Матвей и Браиловский переглядывались и радостно усмехались.

А сзади себя они слышали не менее энергичные возгласы:

— Долой кабатчика-царя! Долой бандаршу-царицу! Долой палачей и сволочей! Ура!

— Ура!

Демонстранты представляли собой разношерстную толпу. Возглавляло шествие ядро организованных рабочих человек в триста. Затем шли случайные зрители кулачек, решившие принять участие в выступлении революционеров, но еще не отважившиеся на то, чтобы итти в одних рядах с ними. Много среди них было полухулигански на строенных горяче-крайцев и кавалерцев.

Они не прочь были пойти, еслибы их вожаки позвали, разгромить тюрьму и разнести жандармское управление. Они гоготали и каждый возглас подхватывали так, словно хотели, чтобы он долетел до самого местопребывания ненавистного правительства.

Далее солидно шли настоящие мастеровые в роде кузнецов, литейщиков, и котельщиков. Выступили было только те, которые были организованы в кружки, как Соколов, например, но, увидев знакомых по работе товарищей и совершенно не подозревая, что те имеют что-нибудь общее с социал-демократами, к ним присоединились также те рабочие, для которых демонстрация явилась неожиданностью. Многим казалось, что никакой опасности преследования в такой массе людей для протестантов не существует. А проявить, хотя бы криком ненависти, свои чувства к угнетателям хотелось всем.

В пути, в центр шествия влилась сразу еще целая артель. Это, как оказалось, был весь персонал бочарной мастерской, где работали два брата бочара, которые когда-то во время стачки начали бой с казаками на Темернике, вырвав у одного из них пику и стащив седока с. лошади. Они в это воскресенье работали у себя в мастерской вблизи переезда, где поднимались демонстранты, увидели шествие, бросили работу и присоединились к выступавшим.

Вследствие праздничного дня в толпе было много рабочих в праздничных костюмах. Но не мало было и в обношенных платьях, рваных куртках и опорках.

Желая видеть величину шествия или разыскать знакомых, демонстрирующие выскакивали из толпы, вновь врывались в нее, меняли места и снова воодушевленно кричали свои требования или подхватывали какой-нибудь из разноголосых, сразу певшихся в разных концах, революционных или просто буйных мотивов.

Так эта толпа вылилась и на Садовую улицу, чтобы по ней пройти к центру города — Таганрогскому проспекту и Соборному переулку. Но как только демонстранты очутились на Садовой, они столкнулись с выведенным по телефонному распоряжению нарядом городовых человек из шести во главе с приставом.

Тотчас же Сократ, кивнув головой Матвею, чтобы тот вел шествие, с несколькими товарищами из одного кружка предстал перед городовыми и приставом.

— Живо во двор! — скомандовал он. — Господин пристав, уведите городовых.

— Не могу, я должен вмешаться.

— Айда, товарищи! — мигнул Сократ, — во двор его, только не насильничать — он наших в участке не трогает... Я знаю его...

Пристава третьего участка Петровского, действительно зарекомендовавшего себя сравнительно хорошим отношением к арестованным и к населению, в одно мгновение подхватили под руки и ввели во двор.

За ним, угрожая криками и толчками, во двор вогнали и городовых, закрыли ворота, и выскочили, чтобы присоединиться к хвосту шествия, которое, между тем, продвинулось к центру.

Но вот на углу Таганрогского проспекта другой наряд, предводительствуемый приставом второго участка Антоновым и каким-то истеричным околоточным, пропустив первые ряды, попробовал ринуться сбоку в толпу демонстрантов, где ряды немного отстали.

Пристав схватил за рукав одного демонстранта, в то время как околоточный ударил другого ножнами.

Здесь были Неустрашимый и Грек с тремя нахичеванскими кружками.

Живой, как вьюн. Неустрашимый вспыхнул, крикнул товарищам, и через мгновенье Антонов, как пробка, выскочил из рядов, перебегая на тротуар, куда за ним последовали получившие по несколько ударов городовые.

Что касается не в меру горячего околоточного, то ему пришлось хуже. Неустрашимый собственноручно схватил его за мундир, сорвал с него палаш и портупею, пока двое других рабочих возили околотка по ребрам.

Получив, наконец, решительный удар по голове, чин вырвался, выхватил из кобура револьвер, который не успел сдернуть Неустрашимый, и понесся по тротуару убегая от демонстрантов, но в то же время оглядываясь, стреляя перед собой, целя в мостовую и вопя на всю улицу:

— Разойдись, застрелю! Разойдись, застрелю!

— Тю-тю! Гаврила! Погоди, а то икру растеряешь!— гикнули ему вдогонку.

Неустрашимый, покрутив в руках трофеи схватки — портупею и палаш околоточного, взмахнул полицейскими принадлежностями и ловко бросил их вверх на телеграфные провода.

Шествие продолжалось.

Но пристав Антонов, лишившийся по дороге своей свиты, попробовал еще раз приблизиться к демонстрантам. Он обогнал шествие и зашел прямо навстречу первому ряду.

Матвей, зорко следивший за всеми подробностями прохождения демонстрации и ее стычек, увидел вдруг впереди Антонова.

— Вот сволочь, не уходит добром. — И, повернувшись к товарищам, он крикнул:

— Лупите! Супостат!...

Град камней обрушился на усердного пристава и заставил его ретироваться.

Путь снова был свободен.

Демонстранты перешли центр города.

Матвей хотел уже посоветоваться с охрипшим от крика Браиловским, что предпринять дальше, прежде чем кончить демонстрацию, однако обстоятельства заставили его принять решение прежде, чем он успел о чем-нибудь сговориться.

Толпа почти подошла уже к углу Большого проспекта, когда Матвей вдруг увидел засаду.

Садовая улица оказалась забаррикадированной извозчичьими пролетками, поставлеными в два ряда. Возле этого затора, за углами улицы были приготовлены наряды полицейских, которых, видимо, начальству удалось, наконец, сконцентрировать.

Матвей пробежал глазами по баррикаде устроенной полицией, и вдоль улицы за заграждением, соображая, будет ли смысл продолжать шествие по Садовой дальше, если извозчиков и полицию удастся рассеять, и вдруг увидел, что на подкрепление полицейским несется отряд верховых казаков.

Этот отряд сразу отнимал все шансы на успешность схватки с полицией, и Матвей моментально обернулся к знаменосцам.

— Прячьте знамена! — Он дернул за руку Сократа: — Бросай древко! Посторонние расходитесь! У кого есть оружие, вперед! Казаки!

Знаменоносцы немедля опустили знамена, пряча ткань за рубахи и в карманы и толпа, прежде чем шарахнуться в разные стороны, на мгновенье остановилась, в то время как наиболее отчаянные из организованных рабочих ринулись на передний план для схватки.

Было как раз пора.

Как только остановилась толпа, сдержанная Матвеем и прятавшими материю знаменоносцами, в нескольких шагах от заграждения, из-за пролеток и угловых домов выскочили полицейские и с шашками наголо ринулись на толпу.

К этому члены организации были готовы.

Качемов, Неустрашимый, Грек и «Архангел», метнувшиеся было от Матвея мимо извозчиков для того, чтобы проскочить вперед на Большой проспект, оказались в тылу увлекшихся нападением городовиков, и обернулись, чтобы прочистить себе дорогу назад.

В то же время городовые наткнулись впереди на неожиданное сопротивление.

Браиловский, оглушив одного «селедяка» камнем, бросился через улицу и исчез.

Илья Сабинин, Сократ и Сенька Айзман метнули клубки проволоки, развернувшейся спиралями почти через всю улицу, и городовики, путаясь в ней, начали с разбега кувыркаться и, подымаясь, схватываться с отдельными рабочими.

Старые знакомые Матвея по кузне в мастерских Моргай и Мокроусов, из-за любопытства отошедшие поодаль от шествия, чтобы посмотреть, чем оно кончится, пропустив момент, когда демонстранты начали разбегаться, очутились вдруг перед околоточным, который схватил их обоих за руки.

— Пошел! За мной. Я вам — самодержавие закачу! Не оглядывайся, козел!

Мокроусов, не ожидавший такого оборота, попробовал было упереться:

—Господин околоточный!

Околоток двинул его взад коленом, и Мокроусов покачнулся.

Тогда Моргай, до смерти перепугавшийся последствий своей неосмотрительности и увидевший, что дело принимает скверный оборот, вдруг выдернул руку, подхватил перед-собой «селедку» и, заорав благим матом: — караул!.. бросил полицейского об мостовую.

Упал и Мокроусов, споткнувшийся об околотка.

— Поднимайся, — подхватил его Моргай, — бежим, чтобы не приметил!

И, не мешкая, оба рабочих дернули в рассеивавшуюся толпу.

По другую сторону улицы с двумя городовыми схватилась группа бочаров.

Один из них запутался в предназначенной для городовиков проволоке, товарищи не хотели его бросить, и на них накинулся целый наряд полицейских.

Держиморды были смяты, но когда компания убегала, чтобы скрыться в толпе, одного из бочаров, Ильинского, схватил сыщик.

Что касается шедших впереди товарищей Матвея, то все они, так или иначе справившись с. первым нападением, своевременно удрали. Матвей, увидев неудачу первого наскока городовиков, запутавшихся на мгновенье в проволоке, и убедившись, что Браиловский благополучно убежал, обратил внимание на то, что Сигизмунд и Сенька Айзман увлекаются схваткой и могут остаться. Шагнув к ним, он повернул их обратно, но сам при этом задержался. Он натолкнулся на мастерового, которого держал за ногу одной рукой упавший полицейский. Матвей двинул ногой по руке городового и тот пустил рабочего. Мастеровой юркнул в сторону, бросив на Матвея благодарный взгляд.

Матвей побежал по тротуару. За ним погнался полицейский, а впереди другой городовой преследовал какого-то подростка, замахнувшись шашкой.

Матвей все еще был с камнем, который он где-то схватил на всякий случай. Он бросил камень в затылок полицейского, который, так и не ударив мальчугана, качнулся и пропустил мимо себя Матвея.

Погоня прекратилась, но поле сражения, пока он был впереди, расширилось так далеко, что он еще был в местах схватки.

Пробегая, он увидел, как впереди него разыгрался презабавный инцидент.

Один полицейский, еще не придя в себя от побоев, ощупывал свою „рану“. У него кто-то умудрился ссадить кончик носа. Полуподнявшись с земли и стоя на коленях, он водил двумя пальцами по украшенному лицу, размазывая по усам кровь.

Только-что заметил этого пострадавшего воина Матвей, как шустрый подросток, которого только-что он выручил, на одно мгновенье оказался возле потрепанного «селедяка» и на бегу поднял утерянную кем-то калошу.

Мальчик, почти не останавливаясь, повернулся к городовику и изо всей силы шлепнул его калошей по злополучному носу, а затем еще сильнее пустился утекать.

Городовик, стоявший и без того на коленях, присел еще ниже от неожиданного удара.

Матвей, изумившись удивительной молниеносности, с которой все это было проделано, прыснул от смеха. Но тут его подхватила волна публики, которую погнали нагайками от места происшествия.

Матвей отдался на минуту ее течению. Затем он выскочил из толпы и нырнул за угол. Он стал пробираться к переулкам, по которым мог выйти из города.

События этого дня были кончены.

XII. РЯДЫ ПЕРЕСТРАИВАЮТСЯ.

На другой день после демонстрации Семен Айзман, возвратясь с обеда и кончив возле верстака пригонку шайб к сальниковой муфте, отложил работу, вытер концами пакли с рук сало, завинтил тиски и оглянулся по цеху.

Увидев, что рабочие отделения - одни в артелях с монтерами, а другие за верстаками и тисками по одиночке — заняты каждый своим делом, из администрации же никто за цехом не наблюдает, он сунул пару концов пакли в карман, натянул фуражку и вышел из цеха.

Он быстро пересек двор мастерских, миновал гнетущий корпус литейного цеха, от входных ниш которого на него пахнуло сухим теплом мощного нагрева вагранок, и вошел в ворота кузнечного цеха.

Выделявшийся из массы рабочих своей интеллигентностью Семен не намеревался останавливаться в кузне. Кто-нибудь из кузнецов, видевших его раньше с Матвеем, легко мог догадаться теперь, что молодой слесарь, ведущий знакомство с заведомыми подпольными организаторами рабочих, не зря заглядывает в кузню. Поэтому Айзман без остановки прошел мимо сварочной печки, обогнул молоты и встретившись на некотором расстоянии от мокроусовского горна с Качемовым, неуловимым движением головы дал тому понять, чтобы он вышел во двор.

Как ни в чем не бывало, он продолжал путь дальше к выходной двери, как-будто ему только и нужно было, что пройти через кузню.

Он остановился во дворе возле дежурки кладовщика в углу, где можно было легко найти в случае надобности маленький предлог для остановки.

Качемов застал его здесь, и поздоровавшись они пошли в «клуб».

— Вот что, Качемов, ты об арестах слышал? — спросил Семен, как только они отошли несколько от кузни.

— Знаю, что арестован Браиловский и две интеллигентки в городе. Да жандармы на демонстрации нахватали случайной публики. А что?

— Илья Сабинин арестован, знаешь?

— Нет. Что ты говоришь?

— Да. Ночью арестовали, на квартире. Сегодня аресты, очевидно, будут продолжаться. Новый начальник охранки, Карпов, сегодня арестовал одного рабочего с „Аксая“, а Неустрашимый с улицы присутствовал на аресте как понятой, так Карпов говорит во время обыска: я эту бунтовщическую дурь из рабочих выбью не тем, что буду няньчиться с арестованными в тюрьме, а закачу им каторжную баню, да познакомлю кое-кого из них с веревкой .. Хочет предать военному суду.

— Вот сволочь!

— Еще бы не сволочь!

— Попал в переплет Илья...

— Думаешь, казнят?

— Может-быть и казнят, — задумываясь ответил Качемов.

— И ничего нельзя будет сделать... Побег если устроить?

Качемов махнул рукой:

— Не те, брат, времена теперь. Матвей не арестован?

— Нет. Матвея в станице трудно и найти.

— Как бы не добрались, черти...

— Не доберутся, если на время перестанет показываться...

— А ты видел, что делается в городе? — спросил Качемов, ухмыляясь..

— Еще бы! Почти все городовые в перевязках. Иным, должно-быть, и перевязывать нечего, так забинтовались, чтобы показать, что они пострадали в бою, а не прятались.

— Знаешь, приставу Антонову проломили голову так, что он сдохнет.

— Знаю. А одному городовику какая-то женщина с Горячего Края выцарапала глаза.

— Мне Матвей говорил об этой женщине. Это мать одного жестянщика — „Причандалиха" какая-то.

— Ну и Причандалиха! Еще и революция не началась, а она уже выдирает глаза царским воякам. Что же будет если дело до настоящего восстания дойдет?

— Ну, ты, потише!

— Ну, ладно! Ты предупреди всю публику из кружка Сабинина, чтобы кто-нибудь не напоролся у него на квартире на слежку.

— Ладно. Насчет работы нового ничего нет?

— Нет! Несколько дней обождем — пока кончится жандармская труска, а потом соберем районный комитет. Матвей, я, ты и Сократ назначены для организации Темерницкого района. От комитета у нас будет Христофор. На собрании решим, что будем делать.

— Хорошо! Кланяйся Матвею, если увидишь. До свидания!

— Хорошо. До свидания!

* *

*

Прошло еще несколько дней. Аресты как-будто прекратились. Матвей снова стал встречаться с знакомыми, сперва сохраняя все меры предосторожности, чтобы не дать себя заметить шпионам, а затем совсем открыто. На этой же неделе он уведомил Айзмана и Качемова о дне, когда должно было состояться собрание районного комитета. Два дня после этого товарищи нигде не видели его, как-будто энергичный организатор скрылся на некоторое время опять.

И вдруг примчавшаяся к мастерским и вызвавшая Семена с работы Клара Айзман сообщила брату роковое известие: Матвей и Сигизмунд ездили куда-то эти два дня добывать для оживления работы литературу, спрятали ее на квартире у Матвея, но когда они шли затем по городу, направляясь на одну квартиру, чтобы сделать в комитет доклад об успехе своей поездки, то Матвея арестовал шпион с двумя городовиками, узнав его как участника демонстрации, а Сигизмунд, шедший несколько сзади спасся и прибежал к Кларе, чтобы она предупредила товарищей о необходимости выручить литературу с квартиры Матвея.

Все это Клара с торопливым волнением передала брату вызвав его к воротам, через сторожа, которому Клара сказала, что ее брату нужно немедленно итти домой, так как у них при смерти лежит отец.

Они стояли в нескольких шагах от проходной будки. Клара выглядывала на брата из-под большого платка, которым была укутана почти по пояс, чтобы в ней не могли узнать барышню.

— Сигизмунд где сейчас? — спросил Семен.

— Он сказал, что будет ждать тебя и товарищей возле переезда. Только просил скорей, потому что иначе жандармы уже будут на квартире у Матвея.

Клара, очевидно, была потрясена происшедшим арестом и ждала, что предпримет брат.

— Если у него ничего не найдут дома, его, может-быть, выпустят, — сказала она.

— Ну, хорошо. Скоро гудок, иди на переезд и скажи Сигизмунду, чтобы там он ждал нас после гудка. Может быть что-нибудь сделаем. Раньше гудка уйти нельзя, остается только полчаса. Иди!

Семен, возвратясь в мастерские, метнулся к Качемову.

— Матвей спекся! — сообщил он товарищу, вызвав его из кузни. — Арестован на улице, но он домой к себе наворотил откуда-то литературу. Надо, чтобы улик не было, литературу забрать, или Матвею будет крышка.

—Значит, жандармы еще не в Гниловской?

— Нет!

— Ну, тогда двинем туда. Предупреди еще Тольку Сабинина. Ты знаешь, где живет сестра Матвея?

— Знаю!

— Она нам как-нибудь поможет.

— Нас Сигизмунд будет ждать на переезде.

— Хорошо, иди, и после гудка — прямо туда.

— Пока!

— Пока!

Семен нашел в механическом цехе младшего Сабинина. Тот сжал кулаки и кляцнул зубами, услышав, что Матвей арестован.

— Приду, — сказал он, когда Семен сообщил, что нужно собраться на переезд.

Как только прогудел гудок, все мастеровые, связанные с Матвеем узами дружбы, один за другим стали собираться к переезду.

Здесь уже ждал их, уставший от волнения и тревоги, измученный Сигизмунд.

— Ну, что будем делать? — спросил Айзман, оглядывая товарищей.

По сторонам железнодорожного переезда находились лавки, каретные мастерские, пекарня, дешевая народная баня, казенная винная лавка. Место было людное, повсюду сновало взад и вперед простолюдье.

Под забором вблизи делили что-то между собой два босяка... Несколько в стороне от переезда был расположен двор с известко-обжигательными печами заброшенного окраинного завода, а за ним — обрывистый пустырь, на вершине которого начиналась степь с Камышевахинской исторической балкой с одной стороны и дорогой в тылу Гниловской - с другой.

— Перейдемте туда! — указал Сигизмунд на двор завода.— Там никто нас не увидит.

Все перешли за досчатый полуразрушенный забор завода.

— Ну, что же мы будем делать? — снова нетерпеливо спросил Айзман.

— Я думаю, что надо итти скорей К Матвею на квартиру и взять литературу,— сказал Сабинин.

— А куда ты ее денешь? Понесешь на себе через станицу?

— Ну, а что же больше делать?

— Я думаю, надо сказать все Матвеевой матери, и она посоветует, куда спрятать или как унесть корзину, — предложил Качемов.

— Там мешок.

— Ну, мешок через плечо — и готово!

— А пока мы будем возиться, нагрянут жандармы и всех нас поздравят с нечаянной радостью, — усомнился в проекте Семен.

— Ну, так что же делать больше? — возмутился Сабинин. — Ждать, пока уже поздно будет?

Сигизмунд вдруг прервал пререкания и указал на переезд.

В сумерках начавшегося вечера по ту сторону переезда вырисовывалось с десяток слезавших с извозчичьих пролеток жандармов.

Совещавшиеся мастеровые обомлели.

Не спуская глаз с своих заклятых врагов, они проследили затем, как жандармы расчитались с извозчиками, посовещались полминуты и затем, войдя на переезд, повернули по полотну линии железной дороги к Гниловской станице.

— Идут в Гниловскую. Айда, товарищи, на гору, мы их степью опередим! Живо! — скомандовал Качемов.

Нерешительность мастеровых исчезла, как только они увидели экспедицию охранников. До Гниловской жандармам по линии нужно было пройти три версты. Более прямая дорога степью имела две версты. Кроме того, жандармы, арестовав Матвея, видимо не имели повода спешить и действовали не торопясь, мастеровых же опасность пришпорила так, что они одним духом оказались в тылу станицы.

— Нужно направить их на ложный след. Если бы какая-нибудь знакомая женщина указала им чужую квартиру! — остановился здесь Качемов.

— Сестра Матвея! — подсказал Семен Айзман.

— А ты ее знаешь? Она не струсит?

— Нет! Матвей ее распропагандировал. Я с Сабининым пойду к ней.

— Тогда иди. Пусть она выйдет навстречу жандармам. Мы пришлем к ней мать домой, а сами будем управляться с литературой и в крайнем случае хоть сожжем ее вместе с домом, а так не оставим.

— Катайте! Мы от сестры придем вам помочь.

Группа рассеялась на две партии.

Через пять минут Семен и Сабинин стучались в дверь домика, в котором квартировал тенор Чернышев.

На дворе окончательно стемнело. Станица не подавала уже почти признаков жизни, и тенор собирался ложиться спать.

Дверь открыл Чернышев, с недоумением загородивший дорогу незнакомым молодым людям.

— Сестра Матвея Юсакова здесь живет? — спросил Семен. Айзман.

— Здесь. На что она вам? — грубо спросил тенор.

Но Нюра, услышавшая вопрос, уже догадалась о том, что посещение незнакомцев вызвано чрезвычайными обстоятельствами и вышла в сени.

— Это товарищи Моти, пусти, — сказала она, узнавая Семена Айзмана.

Тенор, предусмотрительно стоявший у двери, скрылся за ней, а на крыльцо казачьего домика вышла озабоченная Нюра.

Коротко Семен рассказал ей, что произошло.

Молодая женщина не удивилась и не стала переспрашивать, что именно ей делать. Из нескольких слов ей стал понятен весь план товарищей Матвея. На секунду она задумалась о муже, но сейчас же сообразил как ей поступить.

— Ну, хорошо, товарищи, идите, а я пошлю куда-нибудь мужа в гости и выйду ждать обыска.

Семен и Сабинин, тронутые сознательностью Нюры, горячо пожали ей руку. Женщина закрыла дверь, поспешить одеться.

Повернувшись к выходу, Айзман вдруг увидел в углу крыльца пару лодочных весел — «бабаек», как их называют казаки.

Какая то мысль пришла приятелю Матвея в голову, и он быстро положил себе „бабайки" на плечо.

— Зачем они тебе? — удивился Сабинин.

— Увидим. Скорее идем. — И молодые люди, минуя заборчики маленьких дворов, направились к двору матвеевого жилища. У калитки при выходе от Нюры они столкнулись со спешившей к дочери Максимовной, которую, очевидно, уже предупредили ребята.

Они приветливо кивнули ей головой, не останавливаясь.

Почти следом за ними вышел и встревоженный и сбитый с толку внесенной молодыми людьми паникой тенор, которого Нюра молниеносно снарядила «в гости» к каким-то знакомыми.

Только-что женщина избавилась от раздраженного ее повелительной командой и вышедшего из себя мужа, как в комнату вошла трясущаяся от слез Максимовна.

— Ой, Нюрочка, что же это будет? Пропадет же теперь Мотечка, замордуют его окаянные ироды в тюрьме.

И Максимовна хотела броситься на плечо дочери.

Нюра повелительно топнула ногой' и возмущенно остановилась перед матерью, натягивая на себя выходную кофту.

— Вы хотите, чтоб Матвей через ваши слезы погиб? Перестаньте плакать. Слышите... Если вы будете плакать, жандармы все откроют. Ну? иначе я сама все скажу им, как только они придут.

Максимовна испуганно сжалась и, покорно вытерев слезы, убито отошла в угол.

— Ну, не буду, не буду, Нюрочка. Делайте, что хотите, с матерью.

Нюра проявляла необычайное присутствие духа. Она понимала больше, чем этого можно было ждать от занятой хозяйством жены обывателя. Не даром она, давно уже по достоинству оценив свою замужнюю жизнь, презирала пустого мужа и так много думала о поведении брата и о своих обещаниях ему. Теперь представился хоть один случай, когда она могла быть полезной ему.

— Возьмите — на трюмо лежит — шитье и сядьте, шейте, как-будто ничего не знаете. Когда жандармы вам скажут, что пришли с обыском и что Матвей арестован, тогда плачьте. Я приведу их сюда.

Молодая женщина вышла и спустилась на линию железной дороги. Жандармам в качестве ближайшей приметы матвеевой квартиры, если бы они стали расспрашивать дорогу к ней, обязательно должны были указать на находившуюся в этом районе станицы будку. От будки шел накатанный проселочный путь и к квартире Матвеевой матери и к домику тенора, но только квартира Матвея была ближе к реке и ниже линии железной дороги, а дом тенора выше ее.

Нюра в тени будки остановилась, ожидая появления жандармов.

Установился ясный лунный вечер. Далеко по полотну линии блестели полосы рельс, ниже сверкала река, а над линией обрывистые бугры тонули в тенях домиков, дворов и казачьих садов, покрывавшихся первой весенней листвой.

Во всей станице не слышно было никакого шума, кроме лая нескольких собак. Только в окошке будочника светился огонек, да маячил вдали по направлению к городу зеленый фонарь предстанционного диска.

Целой вереницей жандармы приблизились к будке и замедлили шаг.

В это время из тени переулка вышла, сдерживая волнение, Нюра, тихо направившаяся к полотну дороги.

— Вот и будка, — сказал один из вахмистров, оглядывая окрестность.

— Эй, тетка, постой! — воскликнул другой.

Этого только и нужно было Нюре.

Она повернулась.

— Где тут живет мастеровой Матвей Юсаков?

Вышло все именно так, как рассчитали Качемов и Айзман. Жандармы, не спросив жителей, не могли найти квартиры Матвея.

— А на что он вам? Я его сестра, его нет дома. Я его и жду здесь целый вечер.

— Ты его сестра? — удивился жандармский офицер.— А ну, веди нас домой.

— Брата нет дома сейчас.

— Веди, не разговаривай. Знаем, что его нет дома... Достукался ваш братец, теперь не дождетесь вы его, пока не издохнет.

— Мой брат не мешает никому жить, зачем же ему издыхать, если вы с добрым делом его ищите.

— Веди, веди, не разговаривай. Тоже, должно-быть, такая же шкура.

— Мерзавцы, вы не смеете оскорблять меня.

Жандармы очутились перед квартирой.

Нюра вскочила во двор. Двое жандармов ринулись за ней во главе с офицером.

— Апрасюк, позови понятых; соседей.

— Слушаю, ваше благородие!

Как только жандармы, миновав чулан, очутились в покрытой чистыми ряднами светелке теноровой квартиры, Максимовна, взглянув на них, разразилась слезами, судорожным хлипом и причитаниями.

— Ой чуяло ж мое сердце, чуяло...— И она упала на диван, на котором лежало смоченное уже и без того ее слезами шитье.

Нюра метнулась успокаивать мать.

Естественней этой обычной для жандармов при обысках в рабочих семьях картины ничего нельзя было придумать.

Вошли двое понятых казаков, перепуганных важностью того государственного дела, для которого всесильные жандармы заставили их оставить свои лежанки.

Ошеломленные, они наблюдали всю процедуру обыска, отвечая на замечания и брань вахмистров и офицера только невразумительными междометиями и поддакивающим мычанием.

Жандармы бесповоротно были введены в заблуждение, так как только из отобранного у Матвея случайного письма они узнали, что он живет в Гниловской станице, «вблизи Троицкой церкви», совершенно упустив первое дело, по которому Матвей привлекался раньше.

Обыск продолжался часа два. Удивило обыскивавшего офицера отсутствие каких бы то ни было обывательских вещей, обычно находимых у неблагонадежных лиц. Не было ни излюбленных рабочими открыток, ни Павленковского словаря, и только несколько Нюриных книг убеждали, что. тут живут не неграмотные люди.

— Где документы вашего брата? — спрашивал офицер Нюру, успев во время обыска убедиться в некоторой интеллигентности отстаивающей достоинство семьи женщины.

— Никаких документов я у него не видела. Они в заводе.

Плакавшую Максимовну жандармы не спрашивали. С первых же их слов ясно стало, что Матвей находится в их руках и это убивало старую женщину.

Тем больше было раздражение жандармов, когда ни в печах, ни в углах, ни в погребе, ни под крыльцом на дворе, нигде ничего подозрительного они не нашли.

Наконец, протокол был составлен, понятых жандармы отпустили. Офицер дал распоряжение на другой день Нюре притти в жандармское управление.

Еще горше заплакала мать, глядя на произведенный охранниками погром, а молодая женщина, опустив потемневшие глаза, села и тяжело задумалась, не обращая внимания на то, что ночь уже близилась к концу, и в стеклянной лампе начал потрескивать высыхающий без керосина фитиль.

Друзья Матвея, между тем, кончили свою работу даже прежде, чем жандармы приступили к обыску.

Сигизмунд указал товарищам место нахождения тюка литературы. Он вскарабкался с Качемовым и Семеном Айзманом на чердак казачьего дома. Дом этот принадлежал казаку рыбаку, проживавшему поблизости. На чердаке с давних времен валялся целый склад негодных рыбацких принадлежностей и между ними лежала порваная волокуша — сеть, при помощи которой ловят рыбу, перегораживая сразу всю реку. В комьях этой волокуши и лежало тяжелое, пуда в два, заделанное в мешковину сокровище Матвея.

Мастеровые извлекли его из-под сетей.

— А что дальше будем делать с ним? — спросил Качемов.

— Повезем ко мне на квартиру, — сказал Семен.

— Как повезем? — удивился, раскрыв глаза, Качемов.

— На лодке? — догадался Сабинин, поняв зачем сметливый Айзман утащил весла с крыльца у сестры Матвея.

— На лодке! — подтвердил Семен.— До берега отсюда десять шагов. Незаметно выберемся, сопрем чью нибудь лодку, на берегу их сколько угодно, и айда.

— Чудеса! Понес на берег!

— Понес! Туши лампу! Закрывай дверь!

Осиротелая квартира Матвея, в которой хозяйничала

молодежь, быстро опустела. Компания, как шайка контрабандистов, направилась по над заборами к берегу. Через минуту освещенная луной река развернулась перед ними холодным серебром своего невозмутимого покоя и сумеречного величия, и все товарищи вместе увидели на берегу несколько привязаных лодок.

Сабинин, любивший кататься, быстро осмотрел одну, другую и, не теряя времени, подставил под один каюк спину, чтобы сдвинуть его с песка в воду. Сигизмунд и Семен схватились за борта, помогая ему, в то время как Качемов бросил на корму тюк. Лодка двинулась и всплыла на воду. Не разуваясь, не задумываясь, мастеровые оттолкнулись с лодкой от берега, вымочив штаны и набрав в обувь воды, и быстро поплыли.

Качемов и Сигизмунд сели на „бабайки“. Сабинин, увидев, что без руля лодка идет неровно, сорвал с одного из сидений доску и начал на задке править ею, помогая гребцам.

— Куда, в город? — спросил он шопотом Семена.

— Переедем сперва на ту сторону, а там по разливу поплывем до железнодорожного моста. Возле моста лодку бросим, а сами в город.

— Правильно. Меньше всего будет подозрения, — сказал Качемов. — Там постоянно доковые рабочие и ночью ходят через мост.

Лодка понеслась от станицы через реку, которая разлилась благодаря половодью далеко за пределы своего русла. Никому в голову не могло притти в неискушенной политикой станице, что в маячащей на серебряной глади реки лодке несколько крамольников увозят от обманутых жандармов то, что больше всего охранителям порядка нужно было и чего им не удалось найти только потому, что изобретательная мастеровщина ловко ввела их в заблуждение.

Айзман с чувством величайшего торжества по поводу того, что ему с товарищами удалось избавить Матвея от убийственной для него улики и, опередив охранников, запастись для района литературой, сидел теперь на лодочной скамье и любовался спокойной красотой весенней ночи. Он опустил через борт каюка в воду руку и начал плескаться в ней, развлекаясь падением брызг и струй под пальцами. В ночной тишине речной пустыни только чмокали в такт журчанью воды под лодкой весла да скрипели уключины. Каюк все дальше уходил к городу.

Как раз в это время по пересекавшей станицу линии железной дороги от города прошел поезд. В одной из перегородок вагона третьего класса под. охраной жандармов сидел девятнадцатилетний юноша. Когда поезд приблизился к центру станицы, юноша приподнялся и с мимолетным возбуждением взглянул через окно на мелькавшие пятна домиков и садов, мысленно прощаясь со всем, с детства ему знакомым в станице.

Этот конвоируемый жандармами юноша был Матвей.

Тюрьма в Ростове была уже переполнена политическими. Кроме того, охранное отделение к этому времени получило согласие на предание демонстрантов военному суду, который решено было назначить не в Ростове.

Матвей, поэтому, будучи арестован в качестве участника демонстрации, с первым же поездом был отправлен в соседний с Ростовом Таганрог. Его товарищи, неведомо для него спасавшие его от улик, не подозревали об этом обстоятельстве.

* *

*

Семен Айзман стал во главе районной подпольной работы. От комитета для руководства районной организацией был назначен член комитета, рабочий Христофор.

Большим мастером в подпольных делах и бесподобным конспиратором был этот Христофор. Он сидел уже несколько раз в тюрьме, но, будучи арестуем всегда без улик, каждый раз безрезультатно для жандармерии освобождался. Свой конспираторский опыт он получил частью от членов группы „Рабочего Знамени“ сумевшей воспитать кое-где на юге и в Западном крае преданных борцов из отдельных рабочих перед самим возникновением социал-демократических организаций, частью он его развил, подвергаясь постоянному преследованию жандармов, не спускавших с него глаз после первого же ареста. Несколько лет поднадзорного существования с переселениями из одного города в другой и закаленная преследованиями преданность делу своего класса превратили ординарного по виду мастерового в активнейшего революционера, который, однако, не делал ни одного непродуманного шага и каждое свое сношение с членами организации забронировывал какими-нибудь предупредительными мерами против возможности обнаружения их сыщиками. Высокий и подвижной, в неуклюжей фуражке на голове, он, шагая торопливой развалкой, перекрещивал в один вечер по нескольку раз город, делая вид, что чем-то очень занят, куда-то спешит, ни на что не обращает внимания; в самом же деле видел всегда все, что ему нужно было, не только перед собой за несколько кварталов, но и сзади себя.

Он приехал в Ростов незадолго перед демонстрацией и немедленно поступил слесарем в завод „Аксай".

Так как „Архангел“, до того времени ведавший подпольной техникой, немедленно после демонстрации уехал в Москву лечиться от заикания, то на Христофора теперь комитетом было возложено не только ведение работы в Темерницком районе при помощи Айзмана и других мастеровых, но также и посредничество в сношении комитета с типографией, законспирированной таким образом, что только один человек из членов всей организации и мог сноситься с работавшими в ней людьми.

О том, что Христофор выполняет функции агента по-сношению с легендарно-непостижимым местонахождением типографии очень скоро стало известно интеллигенческой группе социал-демократических молодых людей, частью готовившихся к пропагандистской деятельности среди рабочих, частью уже ведших эту работу.

Члены этой группы, происходя из мелко-буржуазных семейств и будучи в большей или меньшей степени выняньчены заботами папаш и мамаш до вполне великовозрастного состояния, назывались по герою одного из некрасовских стихотворений «каллистратами».

Возглавлял ее интеллигент, числившийся студентом какого-то заграничного университета, но занимавшийся не учением, а пропагандою. Милон Гурвич.

Среди членов группы был уже встречавшийся нам Черный Утопленник, двадцатидвухлетний увлекающийся теорезированием словоохотливый юноша, настоящее имя которого было Евгений Бронштейн. Входил в группу и Белый утопленник или иначе Макс Бухбиндер, сентиментальный и мечтательный, имевший внешность пасхального спаса молодой человек, любивший психологические разговоры о дружбе и чувствах к товарищам. Затем частым гостем в ней был сын владелицы посреднической конторы на Московской улице, разоренной Заксом Залкиндши, Аркадий. Были также членами группы два-три гимназиста и профессионал пропагандист Иван Иванович.

Случилось так, что Христофор, собираясь ехать в Ростов, получил явку к Милону Гурвичу и попал в группу «каллистратов». Познакомившись с членами группы, он затем и основался в ней, встречаясь с товарищами сперва ради того, чтобы отвести душу отдыхом в товарищеской атмосфере, а затем из-за деловых сношений с Милоном. Среди гостей Гурвича Христофор не прочь был иногда рассказать о способах своих уверток от жандармского наблюдения, научая молодежь конспирации.

Однажды после такого разговора Черный и Белый Утопленники, гимназист Лихтер и профессионал Иван Иванович, посмеявшись над невероятностью рассказов Христофора, решили по его следам открыть местопребывание техники, а затем похвастать об этом Христофору и доказать ему, что он также не гарантирован от провала, как и менее опытные члены организации. Посвятив Гурвича в свой план, эта компания узнала, что как раз к выпуску готовится новая прокламация, вследствие чего Христофор должен был неизбежно начать учащенное посещение типографии. Сообщники решили не упускать благоприятных случаев, а в таковых недостатка как-будто не оказалось.

И вот, вскоре после составления заговора, Иван Иванович направляясь вечером из городской библиотеки к Гурвичу, чуть не натолкнулся на Христофора, который спешил куда-то, выйдя из квартиры Милона.

Последний, как об этом было известно профессионалу, был едва ли не единственным литератором в организации, составлявшим листовки.

Ищущий приключений пропагандист решил, что Христофор как раз идет от Гурвича в типографию и немедленно же скрылся под навесом ближайших ворот.

Христофор, казалось, не заметил его. Подняв голову и покачиваясь корпусом, он шел по направлению к Нахичевани. Так он прошел по освещенному уличными фонарями тротуару пол квартала, даже не двинув головой назад. Тогда пропагандист решил выйти из своей засады, чтобы следовать за товарищем.

Однако Христофор, дойдя до ближайшей остановки трамвая, остановился и стал ждать вагона.

Иван Иванович, проходил мимо афишной тумбы и моментально очутился под ее прикрытием. Однако, он передумал. Он решил отойти немного назад, все еще считая, что Христофор его не видел, взять извозчика и, пользуясь темнотой, проехать немного вперед, чтобы затем слезть и сесть в тот же вагон, в котором будет Христофор.

Так он и сделал.

Договорившись с извозчиком, чтобы тот не жалел лошади, он стал гнать его к Нахичевани.

Он проехал мимо Христофора, пока тот ждал вагона, и невинным взглядом встретился с ним, будто едет куда по делу.

Прокатив пару кварталов и сойдя с извозчика, он сейчас же увидел вагон, еще издали заметил с левой стороны на передней площадке фигуру Христофора и на ходу вскочил в трамвай с другой стороны на заднюю площадку.

Христофор удивительно бесстрастно, казалось, относился ко всему, что происходило сзади него. «Сыщики могут за ним следить, сколько им угодно», думал Иван Иванович, наблюдая сквозь остекление вагона за товарищем.

В центре Нахичевани Христофор соскочил из вагона. Сошел и Иван Иванович.

Было совершенно темно на улицах, за исключением тех немногих мест, где расплывались тусклые пятна газовых фонарей.

Христофор подошел к извозчику на углу улицы. Наблюдавший за ними. Иван Иванович по отдельным словам и жестам догадался, что Христофор хотел нанять извозчика до Нахичеванского вокзала, но не соглашался заплатить полтинник, запрошенный извозчиком.

— Двадцать копеек! —объявил Христофор, направляясь к вокзалу пешком.

— Сорок!

Христофор уже перешел улицу и не остановился.

До вокзала, на протяжении четырех верст, шла линия трамвая. Почему же Христофор не обождал вагона, чтобы в трамвае проехать это расстояние?

Пропагандист решил, что Христофор вздумал здесь путать на всякий случай следы, меняя трамвай на извозчика, но сделал это так необдуманно, что всякий, кому это нужно было, теперь знал бы, где можно будет увидеть конспиратора через полчаса.

Пропагандист, довольный своими выводами, улыбнулся, подошел к остановке и как только приблизился вагон вскочил в него, расчитывая, что он приедет на вокзал значительно скорее, чем придет Христофор, которого' он там и будет ждать.

Но он не заметил что давно уже испуганно следивший за ним Христофор, пройдя всего несколько шагов за угол переулка, остановился, озлобленно сверкнул глазами и дождавшись, когда профессионал войдет в тронувшийся вагон, быстро направился к той остановке, на которой недавно слез из вагона..

Он снова сел и покатил обратно в Ростов.

Через десять минут он был уже у Гурвича.

Милон, открыв на стук Христофора дверь своей комнаты, впустил потерявшего хладнокровие конспиратора и вопросительно остановился на нем взглядом, держась за медную ручку двери.

— Вот что, Милон, — или у нас в самом комитете провокатор, или я начинаю наяву бредить шпионами. Во всяком случае я сейчас же отправляюсь проверить еще раз это, и, если этот гусь там, я ему в Нахичеванской роще выверну все потроха. До этого у меня еще дело не доходило... Я попрошу тебя вот о чем: твоя нянька впустила меня, и я спросил у нее сколько сейчас времени. Я от тебя вылезу в окно и ты раза два вслух что-нибудь скажешь, как-будто мы разговариваем. Пусть нянька думает, что я здесь. В комнату только ее не пускай. Я через три четверти часа возвращусь, влезу опять к тебе в окно и выйду в дверь. Таким образом, если жандармы даже будут знать, что этого фрукта убил я, то доказать этого никак не смогут: нянька покажет, что я был у тебя. Вот, говори, согласен ты на это?

Христофор был необычно возбужден и вытер синим платком с лица пот.

— В чем дело, расскажи ты толком...

— За мной следил один гусь от самой твоей квартиры до Нахичевани. Знаешь кто?

Христофор напряженно посмотрел на Гурвича, который беспокойно насторожился.

— Иван Иванович!

— Ха-ха-ха! — весело залился высокий, немного сутулый и имевший типичную внешность вожака рабочих, в роде той, которой отличаются салонные социалисты европейского легального движения, Гурвич.

— Один уже, значит, нарвался! — весело воскликнул он. — Ха-ха-ха! Вот «каллистрат», действительно.

— Как нарвался? Что это значит?

— Ха! Дело в том, что наши утопленники, Иван Иванович и Лихтер, собрались уличить вас в том, что вы хвастаетесь своей конспиративностью, и, уговорились выследить, когда вы пойдете в типографию. Вот Иван Иванович и нарвался. Он, должно-быть, подумал, что вы идете в типографию и хотел вас проследить... Они целый вечер насчет этого сговаривались. Ха-ха!

— Фу ты чорт! Свои же и отнимают время... До свидания!

— Э, Христофор,— остановил Гурвич товарища. — Вы гонять его не начнете?

Христофор досадливо махнул рукой.

— Довольно с него, что он возле Нахичеванского вокзала посидит вечер да проваландается назад верст пять. До свидания!

И Христофор исчез.

Но когда затем в один из ближайших дней он заметил, что по его следам пошел делающий хитрые маневры слежки Черный Утопленник, он уже знал, что это значит. Он беззлобно улыбнулся, купил семячек для развлечения, заставил юнца пройти за собою пол-города, вывел его на выгон почти до Камышевахинской балки и на Темерницком кладбище пропал из виду. Белого Утопленника он таким же образом заставил манежиться за Дон к шерстяным мойкам и докам. Лихтер легче других отделался, потому что Христофору окончательно уже надоело вести эту игру. Он дал себе только две минуты труда, чтобы направить юношу на ложный след, после чего направился по своим делам.

В один из ближайших дней Христофор имел случай вдоволь поиздеваться над затевавшими его изобличение каверзниками.

Он пришел к Милону, когда у последнего собралась группа друзей, пришедших, по обыкновению, чтобы порыться в имеющихся всегда у Гурвича новых книгах, посидеть за стаканом чаю, с печеньем и позабавиться над упреками угощавшей их типичной русской няни, пожилой женщины, вырастившей Гурвича и неустанно ворчавшей на беспорядок, вносимый совсем неподходящей, по ее мнению, компанией друзей ее питомца, но ради „Мили“ угощавшей даже Христофора сдобными пирожками.

Гурвич, лежа на покрытом парусиновым чехлом диване, грыз яблоко и перелистывал последний номер „Русского Богатства“.

Лихтер и Белый Утопленник, изъяснившись о том, воспитывает ли марксизм у знакомой с ним интеллигенции личное благородство, закурили и затем сообща уже они заспорили с Черным Утопленником о методах воспитания вообще. Иван Иванович разыскивал одному гимназисту понадобившееся ему изречение Маркса в „Капитале" и также курил.

— Черти! Поменьше хоть немного дымите, — оглянулся Гурвич на все более густевшие синие полосы в воздухе.— Сами скоро дышать не сможете.

Христофор, явившийся позже других, мигнул Гурвичу, поздоровался с остальными и взял со стола печенье. Выпив стакан чаю и крякнув, он вынул сверток из нескольких новых листовок и бросил их на диван Милону. Сейчас же листовки оказались в руках всех присутствующих.

Сообщники, затевавшие против Христофора каверзу, переглянулись. Заметив это, рабочий мигнул на них смеявшемуся Гурвичу.

Бухбиндер просмотрел листовку, и невольно изумляясь взглянул на других товарищей.

— Уже готова?

— Что, хорошо сделана? — спросил Христофор.

— Великолепно...

Остальные интеллигенты углубились в чтение. Иван Иванович, пробежав несколько строк в прокламации и повернув ее раза два в руке, обратился к Христофору.

— А все-таки, Христофор, по тому, куда ты ходишь от Гурвича, я теперь могу тебе сказать в каком районе находится типография...

— В каком?

— Она в Нахичевани, недалеко от вокзала, — уверенно сообщил Иван Иванович.

— Неверно! — воскликнул Бухбиндер. — Она за Доном возле доков...

— Слушай, Гурвич! Слушай! — весело мигнул Христофор. — Черный Утопленник ближе всех к истине. Бронштейн, куда вы меня проследили, когда увидели, что я иду от Гурвича?

— На Темерницкое кладбище...

— Ну вот... Кто же из вас прав? Иван Иванович посидел ночью часа два на Нахичеванском вокзале. Бухбиндер прогулялся по моим следам за Дон, Бронштейн очутился на кладбище, а где же типография?

Христофор с торжествующей усмешкой поглядел на друзей. Те растерянно переглянулись.

— А ты разве меня видел? — изумленно спросил, уверенный в своей скрытности Бронштейн.

Христофор дернул плечом и искоса посмотрел на пропагандиста.

— Хочешь скажу, каких ты папирос купил возле воздушного моста, когда поднимался к Темернику?

— Фу, ты чорт! Ты видел?

— Конечно...

— А я-то думал...

— И меня видел? — спросил, все еще не веря провалу всей затеи, Бухбиндер.

— Ну, а тебя не заметить, это же нужно быть совсем чурбаном. По тому, как ты бежел за мною, прел, потел и катился, можно было даже со стороны пожалеть тебя. Но я решил твердо отыграться на всех вас и сам ехал на лодочке через Дон да посмеивался, а ты спотыкался по шпалам на мосту. А этого дядю, — указал Христофор на Ивана Ивановича, — я заставил послушать свой разговор с извозчиком и прогуляться за город.

— Животное! — воскликнул Иван Иванович. —Все видел, все слышал и всех провел. Гурвич! Предлагаю дать ему звание всежандармского очковтирателя.

- Дьявол! — подтвердил Бухбиндер, растягивая с удовольствием это слово.

— Отмочил пулю, нечего сказать,— признал и Бронштейн, не чувствуя, однако, удовольствия от того, что оказался Обманутым.

Гурвич посмотрел на компанию сообщников и счел нужным предупредить друзей.

— Хорошо еще, что он никому не сделал хуже что-нибудь... Он Ивана Ивановича чуть было не изувечил.

И Гурвич рассказал о ночном визите к нему Христофора, когда тот прибежал после слежки неосторожного профессионала.

Легкомысленным сообщникам стала ясной другая сторона их затеи. Христофор еще больше вырос в их глазах.

Об истории этого посрамления пропагандистов было уже известно темерницким районщикам, когда Христофор явился к ним в качестве представителя от комитета.

Вследствие этого его авторитет и право на руководство всей активной группой Темерника было признано без всяких возражений.

Христофор познакомился с Семеном, Качемовым, Сократом, выпущенным вскоре из тюрьмы Ильей Сабининым и вошедшим в районный комитет Петькою музыкантом.

Он устроил с ними несколько организационных совещаний и убедился, что почва для значительно более широкой работы, чем велась до сих пор, давно подготовлена. Благодаря спасенному друзьями Матвея тюку нелегальщины, оказавшейся целиком в распоряжении Семена Айзмана, в литературе среди рабочих недостатка не было.

По предложению Христофора районщики поставили на обсуждение вопрос о расширении деятельности организации и решили на ряду с кружковыми занятиями приступить к устройству массовок. Объявили об этом по кружкам. Инструктировали представителей кружков о технике устройства массовок.

В одну из ближайших же недель первая из таких массовок состоялась за дачами, и собравшиеся на нее до двухсот рабочих остались очень довольны ею.

Тогда этот способ работы начали практиковать во всей организации, не гонясь пока за новыми успехами, не обнаруживая своей деятельности излишней торопливостью, а систематически воспитывая те круги рабочих, которые уже оказались захваченными организацией. Эта система деятельности была тем продуктивнее, что, несмотря на повторявшиеся время от времени аресты и провалы, количество участников организации делалось не меньше, а больше, постепенно пополняясь новичками. Так, без дальнейших перемен, прошло несколько месяцев до наступления времени суда над демонстрантами.

XIII. РАЙОНЩИКИ ВОЛНУЮТСЯ.

В один рабочий день среди членов организации, работавших в разных цехах, облетела весть, что демонстрантов из ростовской тюрьмы куда-то потихоньку увозят.

Сабинины обратились по этому поводу с запросом к Христофору.

К Семену Айзману с петельного завода прибежал работавший в городском районе Стоян, взволнованный той же новостью.

Христофору пришлось назначить летучее совещание районного комитета.

Но прежде, чем состоялось совещание, мастеровые узнали, что демонстрантов переправляют в Таганрог, где и назначено уже заседание суда.

Из Таганрога к Качемову приехал работавший там на металлургическом заводе товарищ-литейщик, который рассказал, что в пустовавшие таганрогские казармы прислали казаков. В экстренном поезде приехал суд, которому полицмейстер Таганрога устроил торжественную встречу.

Литейщик видел приехавших: судьи — бородатые казачьи старшины в эполетах и медалях, смотрят на всех как чурбаны.

— Они разместились в дворянском клубе, возле которого поставлены часовые. Городовики с этого времени начали фараонить, — как только увидят где-нибудь вместе трех человек, сейчас же тащат в участок или выхватывают шашки и разгоняют. Вечером по улицам, разъезжают верховые казаки. Если какой-нибудь казачий бардадым из числа судей выглянет, то чтобы на улице никого больше не было, волокут в полицейское управление. Обыватели думают, что судьи — не помещики из новочеркасского округа, а по меньшей мере министры или сенаторы. Подступиться посмотреть на них и не пробуют.

— Словом, самодержавие! — закончил свою характеристику положения мастеровой Качемову.

— Здорово они умеют организовать что им нужно, — сделал вывод Качемов. —Все на колени и помалкивай: палачи приехали! Еще только собираются вешать, а уже холоду нагнали. Передам обо всем нашим.

Он позаботился о том, чтобы через пару часов во всех мастерских только о таганрогском судилище и шел разговор. Айзман, Бут и Литвинов в сборном цехе, Сабинины и их единомышленники — в механическом, Сократ — в вагонном, Петька Музыкант и его кружок — в котельном, сам Качемов, Сигизмунд и Соколов в кузне — все передавали о необычно внушительной подготовке к расправе с демонстрантами.

Но разговор, однако, глох в недрах рабочей массы. Качемов скоро должен был убедиться, что неорганизованных рабочих интересует не протест против суда, а результат той внушительной подготовки, о которой говорилось. Масса, очевидно, не имела сил протестовать.

Это не помешало Качемову, Айзману и Илье Сабинину потребовать на совещании района устроить выступление рабочих в виде демонстрации.

Христофор терпеливо выслушал заявления об этом со стороны своих горячих товарищей.

Затем он обвел критическим взглядом возбужденное совещание и начал проверку обращенных к нему, как к члену комитета, требований.

— Вы говорите — демонстрация... Согласен. Скажите, сумеем мы организовать демонстрацию, которая была бы,— уже не будем говорить о более многочисленной и бурной, чем мартовская, — но хотя бы такая, как в марте? Сумеем мы сделать это теперь или нет?..

Тертый калач Христофор прямо посмотрел в глаза районщикам.

— А если не сумеем, значит — ждать пока в Таганроге казнят нескольких наших товарищей? — спросил Айзман с неуспокаивающимся возбуждением, оглядывая товарищей.

— Это совсем другое дело, и на это я отвечу... Ишь хитрость какая, казнят... А вы что же, чорт вас возьми, вы рабочие или маменькины сынки?.. Вы, когда вступали в организацию, думали, что вас кто-нибудь по головке погладит, если вы проломите нескольким полицейским головы, или вы знали, что вас за это будут вешать? Что вы делаете вид, что вас удивляют царские гостинцы... Вы их не ожидали?

— Если бы эти гостинцы против нас, — сжал кулаки с нервным возбуждением Айзман, — из нас никто слова не говорил-бы. Мы теперь уже знаем, чего можно ожидать от самодержавия, и готовы под нагайки, под пули, на эшафот, на каторгу, к чорту на рога, лишь бы добиться своего. Но там Матвей. Другие наши товарищи... Ему девятнадцать лет. Он-то разве знал, чего захочет Карпов и военный суд?

— Их повесят, а мы пальцем о палец не ударим. А вместе все делали...— поддержал Айзмана, Илья Сабинин.— Там товарищи, с которыми мы вместе первые прокламации и читали и клялись быть верными друг другу...

— А я то разве не понимаю этого? — возмутился Христофор. — Борцы вы, наконец, — пролетарии, или вы бабы? При первом испытании, можно сказать, вы думаете о себе и Матвее, а не о пролетариате. У вас только первый случай, когда у вас ведут на виселицу вашего друга. А сколько раз мы, более старые революционеры, скрежетали зубами от того, что родного человека почти у тебя на глазах душил палач, а ты мог только корчиться в судорогах, проклиная свою бесправную жизнь и откладывая свою месть до той поры, пока проснется рабочий класс... Вы этого еще не знаете! Вы не знаете того, что Матвей — не первый, что такие расправы теперь будут все чаще и чаще. А вы уже и теперь из себя выходите и теряете голову. Вы не знаете того, что самое тяжелое в жизни истинного революционера не то, что он подвергается сам насилиям, а то что его товарищей уродуют и калечат в то время, как он для них ничего сделать не может, пока самая главная сила — пролетариат — даже не замечает того, какая трагедия мучений возле него происходит. Вы думаете, все это вам детские цацки?

Христофор вышел из себя, поочередно оглядывая пылающими глазами своих невыдержанных, незакаленных еще опытом борьбы друзей.

— Вы подходите туда, где нужна политика, с личными чувствами к рабочему классу, а хотите еще вести его за собой. Я так тоже поступал, когда мне было меньше двадцати лет. Кто вас послушает, если вы расчувствуетесь по поводу ваших дел и скажете: «Товарищи, помогите нам вмешаться в таганрогский суд, выручить там Матвея и вернуть его в мастерские»? Над вами посмеются, а может статься так что и сочтут за провокаторов! Этого вам нужно? Я знаю, что демонстрантам нужно помочь. Они всей организации дороги не менее, чем вам. Но мы сейчас поднять рабочих на серьезные выступления, не можем! Значит, надо ждать, чтобы отомстить без промаха.

Христофор отер пот с лица и начал делать цыгарку. Его возбуждение улеглось и только нервно дрожали пальцы от негодования на то, что кто-нибудь мог заподозрить его в равнодушии к товарищам. Совещание происходило под кустами на опушке маленькой рощи вблизи какой-то загородной дачи. Районщики разместились на скате пригорка. Христофор сидел внизу и, чтобы сделать возражения товарищам, встал перед ними на одно колено, упираясь другой ногой в обнажившийся корень соседней липы.

Кончив возражения, он полуприлег и только сочувственно добавил в заключение:

— Орлята вы пролетарские. Но революционный борец, чтобы не сидеть в клетке, должен уметь не только летать, но и извиваться как змей. Если мы не хотим научиться этому, то лучше давайте махнем рукой на революцию... Я считаю, что всякий призыв к выступлению рабочих будет сейчас вреден.

Пожилой Сократ разделял, очевидно, взгляд Христофора на положение вещей. Сабинин тоже начинал склоняться к этой позиции. Айзман и Качемов оставались в меньшинстве и смотрели не без смущения. Сократ понял их настроение.

— Все Христофор говорит верно, — сказал он, — на то он и комитетчик. Нужно, чтобы мы перед рабочими нашей политики не подмочили с бухты-барахты чем-нибудь. Но некоторых демонстрантов надо попытаться спасти... Надо просить комитет, чтобы организовал Матвею и Браиловскому и еще кому там надо — побег.

Айзман и Качемов вопросительно подняли глаза.

— Э! Побег — это другое дело, — ответил Христофор.— Насчёт этого я в комитете могу поставить все вверх дном, чтобы заставить организовать разведку, выяснить обстановку и не пожалеть денег. Это я немедленно же в комитете проведу.

— Меня с братом порекомендуйте добровольцами на это, — попросил Илья.

— И меня! — сказал Айзман.

— И меня! И меня! — вскипел Качемов. — Чтобы не говорил кто-нибудь, что охотников на это нет.

— Хорошо! На-днях скажу вам все, что решит комитет по этому поводу. До свидания!

— До свидания!

Качемов с Сабининым выглянули из-за кустов и, убедившись, что возле дачи никого нет, вышли.

За ними последовали Христофор и Сократ, потом Айзман.

На месте совещания в траве и кустах осталось только несколько окурков, брошенных мастеровыми во время разговора.

* * *

Через день друзья Матвея со слов Христофора узнали, что тюрьма, в которой собраны демонстранты, охраняется только двумя надзирателями во дворе и двумя в коридорах. Ночует здесь еще в дежурке старший надзиратель. Снаружи караула нет.

Но Христофор узнал, кроме того, что мысль о побеге возникла уже у самых заключенных. С ними ведутся сношения через брата одной арестованной — пропагандистки Анны Николаевны Нагель. Ha-днях, во время свидания, узникам переданы пилки. Браиловский, казак Колосков и Матвей, больше всего заинтересованные в побеге, не ожидали серьезной помощи извне. Но поскольку группа товарищей помогла бы им снять во дворе одного надзирателя или хотя бы могла только перебросить ночью через стену конец узловатой веревки, они бы несколько дней подождали, чтобы устроить массовый побег.

Эти сведения окрылили темерницких районщиков и они вторично потребовали, чтобы их командировали на помощь заключенным.

Но Христофор отсоветовал Айзману отрываться от районной работы. Он сказал, что комитет поручил это приехавшему тем временем из Москвы „Архангелу“, профессионалу Ивану Ивановичу, к которым нужно было присоединить еще только Качемова и старшего Сабинина.

Христофор свел всех этих товарищей и они выехали в Таганрог.

Качемов и Сабинин взяли от доктора бюллетени на недельный отпуск из-за болезни. Вопреки первоначальным намерениям — никого больше не допускать в состав экспедиции, — к ним пристал еще Сабинин младший.

Качемов и Сабинины отправились к тому товарищу, который сообщал подробности приезда судей.

Иван Иванович и „Архангел“ остановились в Таганроге на конспиративной квартире.

Один день им пришлось обождать очередного свидания с заключенными, чем Иван Иванович и „Архангел“ воспользовались, чтобы передать письмо в тюрьму. Еще два дня прошло, пока они получили ответ.

В ответе осуществление плана намечалось в последующую ночь и предусматривались все подробности плана побега.

Этого только революционерам и нужно было, чтобы начать действовать. Три дня прошло в предварительных сношениях, а между тем до суда оставалось всего три дня. Члены группы днем еще раз издали внимательно осмотрели тюрьму.

Поздно вечером вся пятерка сообщников сошлась на окраине.

Проверили друг друга вопросами относительно состояния духа и о том, не забыл ли кто-нибудь что-либо взять из необходимых вещей и оружия. Так как у таганрогского товарища брат оказался извозчиком и сознательным парнем, то его снарядили дежурить в ближайшем к тюрьме переулке, а на углу, на всякий случай, оставили младшего Сабинина

Качемов, Илья, Иван Иванович и „Архангел“ стали пробираться к тюрьме.

Последняя своим тылом, со стороны которого намеревались действовать подпольщики, примыкала к линиям запасных путей станции, обнесенных досчатой стеной. Друзья пересекли линии. Иван Иванович первый перемахнул забор.

— Стой! — тревожно крикнул он „Архангелу“ и Сабинину которые повисли уже на заборе и затем по инерции спустились к Ивану Ивановичу.

— В чем дело? — обернулись они к пропагандисту.

Соскочил и застрявший было Качемов.

— Смотрите! — указал профессионал на скупо освещенную двумя фонарями стену тюрьмы.

Но застывшие мастеровые в объяснении уже не нуждались. Возле тюремных стен, остававшихся все эти дни без внешней охраны, стояло теперь в каждом углу по вооруженному винтовкой часовому. Каждый из часовых делал ровный полукруг возле своего угла, поблескивая под фонарем сталью штыка и время от времени бросал в пространство пронизывающий темноту взгляд или менял под винтовкой положение руки.

Группа революционеров в первую минуту оцепенело молчала.

— Провокация? — вопросительно произнес, наконец, Качемов.

— Может-быть провокация, — вслух подумал Илья.— Может быть трекнулись^5) сами, что арестанты не будут как дураки сидеть да ждать, пока их повесят.

„Архангел“ свирепо саданул себя кулаком по ладони левой руки и отчаянно выругался, сдерживая шипение:

— В—вот номер! Не везет ребятам...

— Да, видно все пропало, — разочарованно констатировал и Иван Иванович. — Давайте садиться, будем ждать сигнала. Сколько сейчас времени?

— Четверть первого.

— Без четверти час должен быть сигнал, хоть так, хоть иначе.

Все сели в канавку под забором и смолкли. Иван Иванович и „Архангел“, которые вели с заключенными переписку, условились с ними, что Матвей из общей камеры в верхнем этаже даст им команду действовать двукратным тушением света в камере. В случае невозможности побега тушение должно было произойти четыре раза. В свою очередь и группа Ивана Ивановича должна была, если приступит к делу, три раза просигнализировать светом электрического фонарика.

Товарищи просидели полчаса в канаве. Сзади них за забором маневрировали паровозы, разрезая по временам воздух оглушительными свистками. Грохотали колеса составов и сталкивающиеся вагоны. Впереди из мрака вставало здание тюрьмы, маячил светом ряд окон в верхнем этаже. Как плохо освещенный жуткий экран, стояла мрачная стена, и возле ее углов нервно двигались, прогоняя сон, солдаты-часовые.

— Сигнал! — шепнул Иван Иванович.

Все впились глазами в третье и четвертое окна, с правой стороны, где по данному им описанию была общая камера демонстрантов.

В паре этих окон вдруг погас на секунду свет. Затем он снова вспыхнул. Снова погас и так четыре раза.

— Нельзя! — сказал Иван Иванович.

— Эх, не додумались раньше взяться за это! — досадовал „Архангел“.

Качемов выбрался из канавы.

— Хоть свистнуть бы Матвею, чтобы он знал, что мы были тут, — сказал он нерешительно.

Сабинин заложил в рот два пальца. Резкий свист прорезал воздух. Часовые дрогнули и повернулись к потемкам.

В окне, из которого только-что производилась сигнализация, показались одна и другая тени, прильнувшие к решетке. Раздался неугомонный, радующийся и звенящий крик:

— Долой самодержавие!

— Матвей! — шепнул товарищам Качемов. И обернувшись к тюрьме он также во все горло крикнул — „долой самодержавие!“.

Затем вся компания сразу перемахнула через забор.

Один из солдат вдруг засвистал, вызывая из тюрьмы помощь. Но мастеровых и пропагандиста уже не было.

На другой день они узнали, что у подсудимых администрация тюрьмы сделала внезапный обыск, при чем в камере оказалась выпиленной одна решетка. Тогда смотритель сообщил об этом председателю суда и тот распорядился поставить в тюрьму военный караул в количестве двенадцати человек, который и поместился в дежурке, выставив шесть постов по тюрьме, сверх надзирательского комплекта. При этих условиях всякая мысль о побеге граничила с безумием, и заключенные отказались от нее.

Узнав эти подробности и отчаявшись что бы то ни было сделать, товарищи Матвея уехали. Несколько дней напряженного ожидания пропали даром.

XIV. СУД ВРАГОВ.

В день суда над демонстрантами улицы провинциального городка с утра начали заполняться толпами любопытных обывателей и поставленными на ноги на случай беспорядков казачьими разъездами. Арестованных вывели из тюрьмы и частью на извозчиках, частью с пешим конвоем отправили в суд. Их было двадцать три человека.

Кроме Браиловского, Матвея, казака Колоскова и еще двух-трех рабочих, действительно участвовавших в демонстрации, все остальные подсудимые были арестованы и предавались суду не потому, что против них имелся обвинительный материал, а потому, что охранному отделению и полиции надо было откуда бы то ни было найти виновных, хотя бы даже ценою лжесвидетельства и всяческих подлогов.

Жандармы и постарались.

В числе других арестованных суду предавались три пропагандистки: Анна Николаевна Логинова, Мария Николаевна Нагель и Роза Локкерман.

Ни одна из них на демонстрации не была, но у одной нашли подозрительную библиотеку, другую — арестовали, когда она пришла к тюрьме на свидание и перекликалась с заключенными, третью — шпион видел входящей в одну из подозрительных квартир.

Этого было достаточно, чтобы против них построить обвинение.

Не участвовали также в демонстрации и две девушки конфетчицы — Дуня Касьянцева и Катя Чумаченкова, арестованные прямо на улице в день демонстрации уже тогда, когда на месте происшествия собрались любопытные.

Жандармам меньше всего было дела до этого, и на таком же основании можно было суду предать еще несколько тысяч обывателей. Им нужно было создать процесс.

Из остальных арестованных был один бобыль крестьянин из Пензенской губернии, явившийся в Донщину на заработки. Он был арестован во время демонстрации на улице. Как умудрились жандармы привлечь его к делу о демонстрации — осталось тайной для всех, нераскрытой даже на суде.

Кроме этих жертв охранки суду предавались столь же случайно арестованные два экстерна — еврейские ремесленники Соломон Борохов и Самуил Столкарц — и десяток рабочих с разных фабрик.

Один из последних Иван Логинов, молодой слесарь табачной фабрики попал в тюрьму, будучи совсем неграмотным. Долго его товарищи по камере совершенно и не подозревали этого обстоятельства. Он умело скрывал свой недостаток, и часто, когда его сокамерники располагались за чтением, брался и сам за книжку, чтобы сделать вид читающего.

Но однажды его неграмотность открылась, и Логинова принялись учить сразу несколько товарищей.

Другой слесарь, рослый атлет Николай Полтава, служил прежде в артиллерии, кончил службу с званием старшего фейерверкера, затем, поступив на завод, кое когда распространял прокламации, но теперь больше всего боялся военного суда и тяжелого приговора.

Матвей и Колосков, боясь, чтобы бывший артиллерист не пожертвовал в угоду суду своей сознательностью и не отрекся от солидарности с демонстрантами, когда его публично спросят о виновности, пытались при разговорах в камере выяснить — как он думает держать себя на суде.

Здоровяк слесарь ежился, стараясь смехом подавить страх перед судом, и отвечал:

— Я, притворюсь, будто ничего не понимаю...

— Ну, судьи и скажут, что демонстранты дураки какие-то, которых кто-нибудь обманул или подкупил.

— Я устрою им комедию: когда суд спросит, признаю ли я себя виновным, я вместо ответа завизжу: мяу! мяу! Они подумают, что я сошел с ума, и судить не будут.

Вся камера начинала смеяться, а Полтаву оставляли в покое, не зная, что же в нем в решительную минуту возьмет верх — классовое чувство революционера-рабочего или трепет перед последствиями за мужественное поведение на суде.

Семейный рабочий цементного завода Куксин был схвачен также в день демонстрации на улице. Это был десятник завода, не присутствовавший даже на кулачках. Проходя по городу от тещи и увидев разгон демонстрации, он зазевался, и не успел опомниться, как очутился в участке. Между тем, обвинение превратило его чуть ли не в главаря демонстрации, и против него сплелась целая сеть убийственных показаний.

Почти все арестованные, несмотря на неожиданность и несвойственность приписываемых им жандармами ролей, чувствовали себя по отношению друг к другу на совершенно товарищеской ноге и считали необходимым в своем поведении на суде равняться по Матвею и Браиловскому.

А эти двое вместе с парой других сознательных рабочих и группой пропагандисток определяли неуступчивое по отношению к суду, протестующее настроение.

Об этом они договорились с своими защитниками, которых позаботился пригласить „Красный Крест“ помощи политическим заключенным.

Демонстранты потребовали, чтобы адвокаты, явно сочувствовавшие им, центром внимания на суде сделали нападение на самодержавие, а не выгораживание подсудимых и не домогательства позорного снисхождения для них.

Их привели в комнату для арестованных и до начала суда дали двум-трем из них свидание с родственниками. Некоторое время они ждали сбора судей.

Но вот что-то в коридоре возле комнаты засуетилось, зашевелилось, вошел конвойный офицер, и арестованных повели в зал суда.

Казачий конвой, спеша, и сам теряясь от торжественной обстановки судебного зала, разделил демонстрантов по скамьям.

Матвей заметил, что куда бы теперь кто-нибудь из подсудимых не обернулся, со всех сторон им встречались до жуткости пристальные и молчаливые взгляды рассматривавших их с застывшим любопытством казаков, допущенных в суд влиятельных чиновников, и всяких других представителей привилегированного общества.

И теперь, когда они расселись по скамьям, двенадцать человек по одну сторону зала, одиннадцать — по другую, недалеко от большого судейского стола под царскими портретами, вся та часть зала, которая вела к выходу, занятая такого рода публикой, молчаливо уставилась на подсудимых. Некоторое количество родственников подсудимых терялось среди публики, допущенной судом по общественному положению. В зале Матвей увидел мать и сестру. Мать плакала, вытирая слезы. Нюра сквозь слезы улыбалась брату. Матвей кивнул ей головой и ему стало легче.

Впереди каждой из разделенных групп подсудимых находились столики и стулья защитников. Их было одиннадцать человек. Один из них — Ратнер — ободрял своих подзащитных в меньшей группе. Остальные защитники о чем-то тревожно совещались в центре зала.

Сзади каждой группы подсудимых у концов скамей стояли с шашками на голо казаки, обрывавшие всякую попытку разговора демонстрантов между собой.

Матвей попытался сказать Браиловскому через голову Колоскова и Столкарца, что в зале много публики.

Казак повел на него глазами, передвинув на плече шашку и злобно зыкнул:

— Ну? Запрещается!

Остальные казаки пробежали взглядом по всем подсудимым, как-будто предупреждая, что беспорядка не допустят, и переступили на своих местах.

Логачева, сидевшая сзади Матвея, попробовала передать кусок шоколада, полученного на свидании, протянувшему к ней руку Колоскову.

— Ну? Запрещается! — еще злее крикнул переступивший на шаг казак, воззрившийся на пропагандистку. — Попробуй!

Логачева повела плечами и села.

Матвей, переглянувшись с Колосковым, усмехнулся и стал рассматривать сидевших напротив товарищей, среди которых доминировала фигура плечистого Полтавы.

— Суд идет! Прошу встать! — раскрыл дверь позади судебного стола пристав.

Моментально одеревянели шпалеры конвоя. Выстроились за столиками две шеренги адвокатов во фраках, блиставших белизной манишек. Застыли застигнутые в проходах зала какие-то офицеры и чинуши. Все встали.

Из двери показались и начали рассаживаться в кресла за столом возглавляемые геммороидальным приземистым старцем — генералом, старшины и есаулы, назначенные из казачьих воинских частей по указу его императорского величества для суда над демонстрантами рабочими. Еще раньше занял свое место сладенько гнусивший указания секретарю суда — штаб-офицеру — прокурор.

Председатель кивнул головой штаб-офицеру. Тот подал ему какую-то бумагу.

Защитники переглянулись и насторожились.

Подсудимые впились глазами в ежившегося временами от боли распорядителя их судьбы геммороидального генерала.

Этот последний выждал немного и, когда воцарилась полная тишина, кашлянул и безразлично прочитал бумагу, в которой значилось, что на основании особого постановления совещания при министерстве внутренних дел и с согласия военного министра, лица, устроившие преступные беспорядки в Ростове, во время которых был смертельно ранен пристав Антон в и подверглись избиению несколько низших чинов полиции, предаются военному суду со слушанием дела при закрытых дверях.

Пока председатель суда читал это постановление, Матвей провел взглядом по остальным судьям. Взглянув на них, он с какой-то ненавистью понял, что скрывалось под деревянным бесчувствием четырех застегнутых на все пуговицы своих мундиров фигур неподвижно сидевших за столом судей. Это были те же самые Головковы, одного из которых ему когда-то уже пришлось узнать при опыте учения судоходству в рейсе между Керчью и Мариуполем.

Это те же умеющие тиранствовать, когда им ничто не мешает, крепостники.

Царская камарилья не могла бы и нарочно придумать более подходящих исполнителей своего замысла против рабочих, чем эти врожденные ненавистники пролетариата.

Совершенно невежественные владыки станичных юртов, коннозаводчики и помещики, вскормленные, вспоенные и чинами пожалованные без какого бы то ни было усилия со своей стороны, они знать не знали и ведать не ведали о том, что может быть на свете кроме станичного раздолья другая жизнь, требующая и ежедневной борьбы за существование, и хотя бы проблеска мысли не в сторону паев, коней, быков и полного живота каймаку^6), а в сторону общечеловеческих вопросов.

Для них вся мудрость этих последних заключалась в верности устоям дедовских порядков и преданности возглавляемому царем начальству.

Все остальное было не про них писано.

Жизнь горожан, вообще, была для них чуждым явлением. Они еще готовы были понять людей, которые в городе заводят свои дела, богатеют, делаются хозяевами и воротилами. Что же касается неимеющих ничего за душой рабочих, то для них это была прощалыжная чернь, от которой естественно ждать не только такой пакости, как уличное буйство, а еще чего-нибудь и почище.

С таким предубеждением против группы рабочих должны были сидеть их судьи. Они заранее чувствовали себя людьми совершенно другого мира. И поэтому они так деревянно сидели, не понимая ни синь-пороха в том, что из себя действительно представляют подсудимые. Напрасно адвокаты, мужественно боровшиеся против обвинения пытались настроить их в пользу подсудимых. Их слова отскакивали от судей, как горох от стены. Защитники для них были «жидовским кагалом». «Жидам больше всего пользы-то и будет от ослабления царского престола. Вот они и стараются». Так объяснял себе суд страстное поведение адвокатов.

И забронированные отсутствием мысли и чувства черноземные старшины еще более деревянели, не поддаваясь никакому воздействию.

Если бы не руководство этим бездушным составом свыше, воплотившееся в лице генерала, столпы казачества не пощадили бы никого из подсудимых.

Матвей лучше чем кто либо другой с одного взгляда уяснил себе характер своих судей.

Затем он стал следить за течением процесса.

Немедленно же по сообщении председателям суда постановления совещания, на основании которого был назначен военный суд, от имени защитников выступил с коллективным протестом против незаконности этого постановления московский адвокат Ратнер.

Председатель ответил ему короткой репликой.

Защитники не успокоились, и с поддержкой протеста поднялся харьковский присяжный поверенный Рапп.

Когда председатель и его остановил, не дав ему договорить своих соображений, поднялся и заговорил с львиной дерзостью столичный адвокат Мандельштам, а затем заволновались остальные защитники.

Это была первая схватка двух представленных на суде сил, — чинящего расправу суда, с одной стороны, и либералов, мечтающих даже здесь добиться хотя бы крупицы правосудия — с другой.

Защита выступила со всем великолепием пользовавшихся популярностью во всей России имен и сознанием героизма и спасительности для страны того дела, которое привело революционеров на скамью подсудимых.

У судей, кроме постановления их начальства и классовой ненависти к осмелившимся бунтовать рабочим, ничего не было.

Но в их распоряжении были шпалеры казачьих команд, тюрьмы, всякому их шагу было обеспечено одобрение со стороны всей самодержавной власти.

И потому страдавший гемороем, отживающий свой век генерал должен был восторжествовать победу.

После первых же его холодных реплик и угрозы вывести защитника из зала суда, если он не прекратит возражений, вспыльчивый грузин адвокат князь Андроников истерично зарыдал, упав головой на свой столик, остальные защитники растерянно смолкли.

В публике уже начались всхлипывания, в суде установилось жуткое молчание.

Началось обычное течение судебной процедуры: чтение обвинительного акта, допрос подсудимых, а затем допрос свидетелей.

* *

*

Против Матвея, кроме показаний того самого сыщика, который, опознав его на улице, арестовал, никаких других материалов, уличающих его участие в демонстрации, не было. Однако, чтобы поддержать бодрость в других товарищах, Матвей решил держаться на суде открыто и решительно. Поэтому когда председатель, задав стереотипный вопрос о виновности, остановился на нем взглядом, Матвей не колебался. Он встал и четко произнес:

— В демонстрации я участвовал, но преступлением это не считаю и считать не буду.

На мгновение он смолк и добавил:

— Считаю, что то, что здесь делается, есть расправа над нами, а не суд.

Судьи задвигались в креслах, председатель топнул ногою и закашлялся, захлебнувшись злобным окриком.

Матвей сел на скамью.

Приблизительно так же ответили Колосков, Браиловский, Столкарц и почти все остальные товарищи.

Беспомощный десятник цементного завода Куксин, чувствовавший, что он гибнет, не зная за собой никакой вины, поднялся, когда дошла очередь до него, взволнованно дернул один и другой раз нижней челюстью, ловя сухим ртом воздух, а затем сдержав кое-как в горле какой-то комок, выговорил хрипло:

— Не был нигде! Не виноват!

Потом он сел и скрипнул зубами, чтобы не расплакаться.

Николай Полтава, отвечая, стал по-военному.

— Вы служили в солдатах? — заинтересовался им председатель.

— Так точно!

— В какой части?

— В Екатеринославской артиллерийской бригаде.

— В каком чине?

— Старший фейерверкер.

— Виновным признаете себя?

Матвей, Браиловский, Колосков и сокамерники здоровяка слесаря все сразу повернулись к мастеровому.

Последний вдруг побледнел при этом вопросе и еле удержался на ногах. Но усилием воли он собрал все свое мужество и с вспыхнувшей дерзостью сказал:

— Я рабочий...

— Так что же из этого?

— Значит, я участвовал... Все рабочие идут против самодержавия.

— Садитесь!

Судьба Николая Полтавы была решена. Его защитник Карякин схватился за голову и уставился на столик в бумаги.

Началась длинная канитель допроса свидетелей, вызванных обвинением. Но и тут обнаружилась подоплека большинства тех свидетельских показаний, на которых базировался обвинительный акт. Значительного числа этих свидетелей не оказалось на лицо «по уважительным причинам». Те же, которые явились и давали свои показания, так много сразу «видели» и «слышали», что или их нужно было считать вездесущими всезнайками, или им совершенно нельзя было верить.

По поводу первого же неявившегося свидетеля-шпиона, уличавшего двух конфетчиц, их защитник Левицкий поинтересовался распросить другого сыщика, дававшего показания, почему не явился на суд его коллега такой-то.

— Он отсутствует по служебным делам! — отрапортовал. рыжеватый худой в высоких сапогах, напоминающий базарного молодца-приказчика, филер.

— Ну да... Меня и интересует, где он находится?

— В командировке на Волге!

— Стеньку Разина поехал ловить, что ли? — с ехидной улыбкой спросил защитник.

— Не можем Знать-с..

Пропустивший вопрос генерал вдруг вскочив, весь побагровел от фривольной дерзости защитника, он предостерегающе зашипел:

— Смотрите, господин помощник присяжного поверенного Левицкий, вы находитесь в военном суде...

Защитник пожал плечами.

— Я кончил допрос!

Но дальнейшие неявки свидетелей совершенно вывели из себя адвокатов, и они попытались произвести еще одну атаку на суд.

Они решительно потребовали, чтобы суд был отложен.

Кончилось это новым инцидентом теперь уже со стороны Ратнера, который заявил, что он при таких условиях отказывается от защиты и уходит из зала суда.

Атмосфера суда сгущалась. Казаки-судьи безучастно сидели, ожидая окончания длинной процедуры допросов.

От перерыва до перерыва они застывали, не двигаясь на своих стульях, смотрели на подсудимых и только при редких обращениях к ним председателя с каким-нибудь вопросом поспешно кивали головами, заранее соглашаясь со всем, что бы он им ни предложил.

Так это продолжалось несколько дней.

Наконец, наступил момент прений сторон.

Этому предшествовал вопрос ко всем подсудимым, что они могут сказать в свое оправдание.

Браиловский еще раз подтвердил, что он в демонстрации участвовал, но считает это гражданской доблестью, а не преступлением. От дальнейшего объяснения он отказался.

Матвей, согласно принятому им решению, выступил с короткой речью. Старшины судьи, ожидавшие, что настроение подсудимых уже сломлено, ошалело уставились глазами на мастерового, который громил самодержавие, не боясь предстоящего приговора.

Председатель остановил его два раза и, наконец, оборвал, не дав докончить речь, угрозой вывести.

Матвей возбужденно сел.

Колосков сказал несколько дерзких реплик.

Остальные подсудимые или отказывались говорить, или пробовали сделать беспомощные объяснения своей непричастности к демонстрации. Только молчаливо державшаяся все время, как посторонняя зрительница, интеллигентка

Нагель заставила еще раз судей вздрогнуть, а подсудимых воспрянуть духом.

Эта девушка была дочерью обедневшей дворянской семьи из Орловской губернии. Вместе с братом она только-что соприкоснулась с жизнью подпольной организации. И вот она несколько дней сидела и наблюдала, что из себя представляют подсудимые рабочие, и как ведут себя судьи.

Когда председатель суда задал ей стереотипный вопрос о том, что имеет сказать в свое оправдание подсудимая, и выжидательно поднял голову, высокая Мария Николаевна смело выпрямилась, с презрением оглянула судей, а затем, медленно выговаривая слова, произнесла:

— Вы уже убедились из показаний, что я в демонстрации не участвовала. Я в начале суда думала, что это мое счастье. Но теперь, господа судьи, я жалею о том, что хоть одну минуту ожидала от вас правосудия. Я видела, как и за что вы судите. И вот я говорю вам: я жалею, что я не была на демонстрации. В следующий раз и я присоединю свой протест к тысячам голосов рабочих. Судите меня, как хотите.

Она скромно села и отвернулась от судейского стола, за которым ерзали саблями старшины. Несколько минут они не спускали глаз с девушки, как и после тех протестующих заявлений, которые были сделаны Браиловским, Колосковым и Матвеем.

Получил слово прокурор.

Тощенький, слащавенький человек в генеральских погонах и мундире, все время суда бесстрастно наблюдавший волнение защитников, почти не взглянувший на подсудимых и подсказывавший ответы шпионам, заговорил об исторической мощи монаршего престола и великой роли правопорядка, на который дерзнули посягнуть мнящие себя передовыми людьми отщепенцы общества.

Он, по его словам, понимал, что даже святейшие понятия, как религия, могут иметь своих хулителей безбожников. Тут дело не в недостатках, конечно, божества, а в безумии тех, кто возбуждает свою дерзкую мысль для критики провидения.

Так же точно и с теми политическими безумцами, которые пытаются выступить против правопорядка самодержавия, обеспечившего мощное развитие великого отечества. Дело не в недостатках управления этим отечеством, а в ограниченности мысли посягателей на существующий строй.

Ясно, к чему должно было привести это посягательство, и потому прокурор требовал девяти смертных казней, каторгу остальным и соглашался только на оправдание конфетчиц и двух рабочих, имена которых на суде почти не назывались.

Слащавая, сказанная тихим, с редкими повышениями, голосом речь, убила сразу всех подсудимых.

Заговорили защитники.

Но что из того, что рыкавший как лев Мандельштам, от негодующей речи которого дрожала не только его мощная фигура, а сотрясались даже стены, вопиял о справедливости?

Судьи не дрогнули.

Что из того, что убедительнейшую аргументацию развел экспансивный и подвижной Рапп, давший историческое обоснование рабочему движению?

Мудрость истории не могла научить станичных староверов, признающих из всей истории одни дедовские заветы.

Что, наконец, из того, что Карякин, Левицкий, остальная полдюжина адвокатов вскрывали убийственную несостоятельность улик?

Судьба подсудимых была предрешена явным намерением правительства ужалить просыпавшихся рабочих зверским приговором.

Выслушав речи, суд удалился на совещание. Два часа подсудимые ждали в арестантской комнате. На дворе, несмотря на то, что наступила ночь, гудели толпы любопытных, которых возбудило всероссийское значение процесса. Даже конвойные казаки как-будто устали от длительной процедуры и ослабили нажим против охраняемых, делая передачи и допуская разговоры.

Наконец подсудимых вновь ввели в зал. Дверь суда теперь открыли для публичного оглашения приговора. И публика вместе с подсудимыми узнала: пятеро демонстрантов оправдано, Браиловский, Куксин и Колосков приговорены к смертной казни с ходатайством суда о помиловании, двое, и в их числе Матвей, приговорены к каторге, Полтава — в арестанские роты, Нагель — на вечное поселение в Сибирь, остальные — на большие или меньшие сроки в тюрьму.

Публика ахнула, кто-то упал в обморок.

Наэлектризованная приговором озверела вдруг команда.

— Пшел! Иди, не оборачивайся!

Осужденных повели из суда; расправа началась...

Матвей, у которого звенел в ушах смертный приговор трем его товарищам, не мог радоваться тому, что сам он каким-то чудом не попал в число приговоренных к повешению. Неужели их казнят? Как теперь смотреть в глаза этим трем смертникам? Безумие и ужас! Гнетущая безнадежность чего либо предпринять, чем бы то ни было изменить положение. Матвей шагал рядом с осужденными на смерть товарищами и не говорил ни слов ободрения, ни реплик возмущения, потому что все это не облегчало бы, как он чувствовал, состояние смертников, а раздражало бы только, еще больше угнетая их. И он молчал, вдумываясь в неизбежность еще бесконечно долгой, мучительной, борьбы за освобождение пролетариата от самовластия его угнетателей.

XV. ТИХО ПЕРЕД БУРЕЙ.

Демонстрация в Ростове оказалась не одиноким проявлением зревших в рабочем классе революционных стремлений. Почти одновременно с ней и почти такая же бурная демонстрация произошла в одном из крупнейших городов на Кавказе, а затем на промышленном юге одна за другой прогремели крупные стачки — в Харькове, Одессе, Николаеве и ряде других городов.

После этого, наступило время расправ с „зачинщиками“ всех этих одно с другим несвязанных выступлений рабочих и установилось некоторое затишье. Замеченные в причастности к стачкам и демонстрациям высылались в другие города под надзор местной полиции, но они сейчас же акклиматизировались, снова вступали в ряды организаций по месту своего нового жительства, и продолжали то дело, из-за которого оказались оторванными от семьи и прежней товарищеской среды.

Их деятельность, после первого вала массовых выступлений, ушла в невидимое подполье. Много сил и времени оказалось необходимым потратить еще на укрепление тех рядов, которые уже сформировались, но еще недостаточно спаялись и недостаточно прониклись сутью общих лозунгов революционной борьбы, смыслом всего движения в целом.

Состоявшийся как раз в это время второй съезд партии облек лозунги и идеи этого целостного движения в плоть и кровь общих для всей партии решений, и хотя на нем самом наметилась уже трещина образовавшихся расхождений в партии, но до партийной массы эти расхождения пока не дошли, так как партийные инстанции действовали на массы чрез общепринятые решения.

Подпольная партийная пыль Айзманов, Христофоров, Сократов, Иван Ивановичей, Сабининых, Спартаков, и им же несть числа, получила объединяющую их в одно сообщество программу, устав, тактические резолюции и на своих собраниях, массовках, районах партийная масса впитывала и переваривала их.

Так прошло несколько месяцев, кончился еще один год, наступил следующий.

Первые его месяцы принесли с собой объявление войны.

Айзман и Илья Сабинин в качестве районщиков так втянулись в повседневную конспираторскую работу организации кружков, созыва массовок, распределения и собирания литературы, устройства сборов, разыскивания явочных квартир, что война с японцам, пустившими будто бы вдруг ни с того ни с сего несколько наших военных судов ко дну, показалась подпольщикам каким-то не имеющим отношения к их деятельности событием.

Но руководивший уже районом вместо Христофора интеллигентный опытный комитетчик Емельян отнесся к этому иначе и побудил в ближайшее же время созвать посвященную вопросу о войне массовку.

Кроме этого комитет выпустил прокламацию.

Как на массовке, так и в прокламации разъяснялся авантюристический характер войны со стороны русского самодержавного правительства; рабочие предупреждались против затемнения их классового сознания патриотическим угаром и призывались к укреплению своей социал-демократической организации.

Война дала повод к попытке организованного выступления также и верноподданических групп цензовых горожан.

Немедленно после объявления войны в клубе городского купеческого собрания произошло собрание именитых граждан, на котором выступали с речами градоначальник, городской голова, гласный Сапрыкин, владелец табачной фабрики, собственник кожевенного завода Щербаков и архиерей, а через два дня после этого был устроен крестный ход с участием учащихся средних учебных заведений и толпы горожан, возглавлявшейся настойчиво тем же Сапрыкиным.

Этот крестный ход к памятнику, возле которого было произнесено несколько речей на тему „шапками закидаем“, был так далек и чужд для большинства рабочих, что районщики его даже не заметили. Им было не до того.

Как только началась война, сейчас же среди мастеровых по цехам был объявлен набор добровольцев, желающих ехать работать на Сибирской железной дороге. Таким добровольцам железнодорожное начальство обещало высокую заработную плату, давало бесплатный проезд и сулило всякие выгоды. Некоторые рабочие соблазнились и вскоре выбыли из мастерских. Некоторая часть мастеровых, кроме того, была мобилизована. Пришлось отправляться на фронт строгальщику Цесарке, молотобойцу Трынкину, кузнецу Учужанину, выбыло и несколько организованных товарищей.

Временно, как ни безразличны в массе были рабочие к войне, все же и у них проявилось патриотическое настроение.

Качемов и сделавшийся почти совершенно больным Сигизмунд грызлись на этот счет с кузнецами, воспитанники Соколова и Айзмана вели из-за этого борьбу в сборном цехе, Петька Музыкант воевал в котельном. Новички члены организации не отставали в разоблачении антипролетарского характера патриотических взглядов.

Старший Сабинин, более осмотрительный по характеру, чем его брат, и менее требовательный, удовлетворялся тем, что подпольная деятельность все же шла, заставляя жандармов все время быть на чеку и заниматься вынюхиванием и суетою при появлении прокламаций.

Но Анатолия Сабинина это не удовлетворяло. Благодаря угрюмой необщительности, сделавшейся с течением времени его отличительной чертой, новых знакомств он почти не заводил, прежние же его товарищи рассеивались.

Молчаливо он выполнял всякое поручение брата, Семена Айзмана, тех сообщников, которые изредка за чем-нибудь обращались к нему. Но все это его как-то не захватывало, и он томился.

Томился он, не давая сам себе в этом отчета, потому что при его восемнадцатилетнем возрасте ему стало совершенно необходимо разрядить душевную энергию в какой-нибудь встряске чувств.

Когда был объявлен набор добровольцев мастеровых в Сибирь, он хотел записаться также.

Илья решительно восстал против этого, заявляя, что им есть смысл ехать только вместе, а это остановило бы работу в цехе. Кроме того, нужно было и Сеньку довести до ума. Мальчик учился, а без них должен был бы погибнуть. Анатолий смирился.

Но настроение у него было такое, что он готов был бы поехать не только добровольцем на работу в Сибирь, а даже пойти на фронт, лишь бы попасть в какую-нибудь новую обстановку.

Не сделал он этого только потому, что товарищи должны были в таком случае оценить его поступок, как измену революционной деятельности.

Томясь и не находя исхода своему настроению, Анатолий один раз написал Матвею письмо:

«Ты не думай, брат, что мы тебя забыли. Все говорят про войну, но это одна истерика, а делается другое. Те ишаки, которые взяли тебя в чемодан, скоро увидят это сами. Крепись, брат Матвей, и не думай, что мы долго не увидимся. Готовься скоро к нам назад и, как только дадим буржуазии сзади коленкой, кати без пересадки к проходной будке под мастерские. Вместе наделаем такого тарараму, что пусть потом разбирает, кто хочет...»

В свою очередь от Максимовны, навестив ее однажды, Анатолий узнал, что Матвей также думает возвратиться раньше, чем это предусматривал суд. Матвей ожидал крушения самодержавия еще скорее, чем об этом думал его закадычный друг, который вообразил, что его письмо попадет именно Матвею в руки, а не кому либо-другому.

Письмо и пробудившиеся в связи с Ним воспоминания и настроения дали на некоторое время новый оборот мыслям у мастерового, но скоро та же тоска снова стала овладевать им. Все указывало, что он переживает критическое . время своего юношеского возраста.

Он сложился в широкоплечего и красивого юношу, с подкупающим открытым лицом.

Но он не замечал того, что темерницкие и кавалерские девушки заглядываются на него, когда он проходит мимо дворов, направляясь в праздник к товарищам. Кое-кто из девушек пробовал обоих братьев затрагивать. В подобных случаях Илья часто отшучивался или начинал зубоскалить, заводил новые знакомства, Анатолий же безразлично останавливался или уходил в сторону, предоставляя Илье продолжать зубоскальство.

Между тем и в нем уже просыпались инстинкты созревшего молодого человека.

Однажды в праздничный весенний вечер он возвращался через Кавалерку на Темерник. Некоторое расстояние он должен был пройти по дачной дороге, бывшей местом прогулок для молодежи поселка. Было уже сравнительно поздно, но несмотря на это Анатолию по пути то и дело шли на встречу гуляющие парочки.

Он миновал последнюю дачу, когда его сзади окликнул по имени девичий голос.

— Толя! Вы ваших знакомых уже и замечать перестали...

Анатолий обернулся.

От скамьи, на которую он не обратил внимания, к нему направились в потемках вечера две девичьих фигуры.

Сделав к ним шаг навстречу, юноша узнал дочь соседа-извозчика, Олю Снегиреву, с какой-то ее подругой. Как-то при одной из случайных встреч Илья познакомил брата с Снегиревой и все они тогда раза два вместе прошлись. Теперь девушка напомнила об этом знакомстве.

Анатолий на минуту растерялся, столько же от обвинения, сколько и от того, что почувствовал какое-то удовольствие от затрогивания его девушками.

Однако, он скрыл свои чувства и неопределенно ответил:

— Я, бирюк... Весь Темерник скажет, что я настоящий фараон. В кавалеры я и не мечтаю попасть...

— Посмотрите, как мы вас вымуштруем, если только вы не пренебрегаете темерницкими барышнями. С вами хочет познакомиться Клава Чистозобова.

— А!... Очень рад...— Сабинин протянул руку. — Вернемся погулять немного.

— Вы знакомьтесь и идите гуляйте. Клава очень хотела погулять немного со мной, но мне некогда, у меня свои гулянья есть. Я пожелаю вам с успехом провести вечер, а сама удеру.

Хитрая девушка рассмеялась и, не дав слова сказать подруге и ее кавалеру, убежала. Анатолий остался с глазу на глаз с Клавой, которая после какой-то встречи только мельком запомнилась ему своей меланхоличной задумчивостью.

Это была красивая девушка в цветущем возрасте, с ленивыми сентиментальными движениями, пунцовыми губами и, по всей видимости, кое-какой мыслью в головке. Но о чем у нее были эти мысли, Анатолий не мог и подозревать.

Как бы то ни было, знакомство обещало стать, по всему поведению девушек, романическим. И у молодого мастерового проснулись инстинкты мужчины. Анатолий решил убедиться прежде в том, не ошибочны ли его догадки о цели знакомства, и тогда подумать — как вести себя. Есть ли что нибудь зазорное, если он пойдет навстречу случайно вспыхнувшему влечению? В конце концов оно совершенно естественно...

— Пойдемте, пройдемтесь немного обратно, — снова предложил он девушке. — Вам от домашних не нагорит за то, что вы поздно придете?

— О, достанется, если поздно возвращусь и узнают, что я гуляла. Придется сказать отцу, что засиделась у Оли Снегиревой, и она проводила меня домой.

— А кто ваш отец?

— Чистозобов, начальник почтовой конторы у нас на Темернике.

— А! — вспомнил мастеровой, что ему действительно приходилось встречаться на улицах с почтовым чиновником и его красивой меланхоличной дочкой, — вот кто вы. Я рад, что познакомился с вами, потому что я один раз видел, как вы шли с отцом куда-то в праздник... Я думал, что за вами много уже ухаживает кавалеров...

Анатолию казалось, что он говорит правду, так возбудила его обстановка этого знакомства и разговора.

— Я ни на кого не обращала внимания, потому что вы мне давно нравитесь...

— А вы меня разве знали?

— Я видела еще во время стачки, как вы отчаянно с казаками поступали и говорили с ними; с тех пор я других кавалеров и знать не хотела... Вы как сумасшедший кричали на них и называли зверями...

— А по-вашему это не хорошо?

— Еще бы... Они защищают порядок, чтобы не было бунта, а вы с бунтовщиками против них!

Девушке, очевидно это не нравилось.

Анатолий, взявший ее под руку когда они пошли, с удивлением остановился на этом противоречии мысли и чувства и спросил:

— Тогда зачем же вы захотели знакомиться со мной, нет больше кавалеров разве?

— О, — прижалась девушка к Анатолию тесней с очевидным возбуждением, — таких кавалеров, как другие, много, а о вас я все время думаю... Я убила бы вас за то, что вы не обращаете на меня внимания, я насилу допросилась, чтобы Снегирева познакомила меня с вами... Я мучаюсь уже сколько времени. Не нужны мне никакие другие кавалеры.

Анатолий сжал губы и решил про себя:

— Ну, дело не ладно: горит барышня...

Он не думал, что борьба противоречивых чувств в девушке может привести к какой-нибудь неожиданности. Ее чувства к нему явно перевешивали все остальные. И вместе с тем совершенно откровенные признания девушки захватили его, волнуя проснувшиеся желания.

— Ну хорошо, Клава... можно так вас звать?

Девушка быстро кивнула головой и снова прижалась к нему.

— Пойдемте, — продолжал он, — я проведу вас домой, чтобы вас дома из-за меня не обидели. Однако, ваши слова открыли мне глаза. Я хочу сказать, что я вас теперь уже не оставлю в покое. Я с женщинами до сих пор никакого дела не имел. Я хочу вас позвать в следующее воскресенье гулять в рощу за реку. Согласитесь пойти со мною туда, там теперь редко кто ходит?..

Снова почти безвольная девушка влюбленным движением ответила юноше согласием.

Анатолий наклонился к ней и страстно поцеловал ее, раз, другой, третий.

Девушка отвечала ему поцелуями.

— Пойдемте, Клава домой...

Они пошли, оба волнуясь и говоря уже о незначащих вещах. Возле ее дома они расстались.

Для Анатолия это знакомство представлялось пустяковым, но при его молодости он отнесся к нему с особым возбуждением. Наступило время, когда у него проснулись определенные желания; проснулись такие же желания и у той девушки, которая стала искать с ним счастья взаимной близости, — этого было достаточно, чтобы решить вопрос их дальнейших отношений, которые покажут

Анатолию, как поступить дальше без вреда для всех других его дел.

Поэтому в назначенный час свидания, в следующее воскресенье, Анатолий, как и условился, встретил девушку на известном уже нам переезде возле города, с сдержанным возбуждением пожал ей руку и пошел с ней в заречную рощу.

Когда они вошли в овеянные весенним теплом подвербные шатры рощицы, они теснее прижались друг к другу.

— Ничего вам не было дома прошлый раз из-за меня?— спросил Анатолий.

— Нет, — возбужденно ответила девушка.

— Давайте, сядемте, — указал на обрывок травянистого пригорка Анатолий.

Он разостлал приобретенную им роскошь — летнее пальто.

Девушка села, Анатолий обнял ее.

— А думала ли ты Клава, — спросил он, возбуждаясь все больше и наружно сдерживая это, — о том, что я субъект такой: я сегодня люблю тебя, а что будет завтра — никто не знает?

Растерявшаяся девушка спрятала на секунду под ресницами глаза, потом подняла их.

— Я много думала! Мужчины все такие. И вы такой. Хорошо, что хоть сразу говорите. Давайте поговорим о чем-нибудь другом. О чем вы так много думаете и почему нигде не бываете?

Девушка говорила шопотом с сохнущими губами. Она вся дрожала.

Анатолий недовольно ответил.

— Разве об этом теперь говорить? Клава, я согласился притти сюда и позвал вас не для того, чтобы говорить о том, что думаю, а потому, что я поступлю сейчас как мужчина... Так! Так! На это согласны вы?..

Он в приступе страсти, чувствуя, что и она задыхается от чрезмерного возбуждения, быстро схватился за завязки ее одежд.

— Толя! Обожди... Сейчас нельзя мне, после. В следующий раз...

Анатолий изумленно поднял глаза.

— Почему сейчас нельзя? Почему после?

— Я говею сейчас, Толя, нельзя...

— Что такое?..— подымаясь на одно колено, спросил, не поняв сразу девушки, мастеровой,

— Я говею, ведь теперь пост, я сегодня причащалась...

Анатолий сообразил, что для благочестивой мещанской среды теперь было самое запретное время для любовных похождений.

Он, сам себе не веря, поднялся с изумлением, еще раз взглянул на девушку, растерянно сжал кулаки, и, повернувшись, быстро зашагал прочь, выбираясь из рощи.

Испуганно следившая за ним девушка надтреснуто кликнула ему, порываясь за ним.

— Толя! Толя!..

Она уже готова была отказаться от своей безрассудной боязни небесного гнева за свою любовь.

Анатолий с досадой махнул, не оборачиваясь, рукой, и ушел.

Он, выбравшись из рощи, все еще шагал с изумленно раскрытыми глазами. Наконец, он плюнул.

— Чертовщина-то, а?

Он пошел бродить по городу. Долго он мерял тротуары улиц, то ругая сам себя за свой легкомысленный опыт романического флирта, то мысленно издеваясь над нелепой богобоязнью жаждавшей ласки девушки и бесповоротно осекшейся на своем „причастии".

Когда он поздно ночью возвратился домой, Ильи дома-еще не было. Дверь открыл отец, у которого от досады за прерванный сон проснулся прилив желания поиздеваться над самостоятельностью сыновей.

— Ходишь? — встретил он мастерового, ложась на деревянную кровать, где лежала старуха. — Зарабатываешь каторгу, как Матвей?

Для Анатолия такая встреча не была новостью. Он как только увидел отца на пороге, сейчас же сделался пасмурней сентябрьской ночи. Ясно было, что старик, пользуясь отсутствием Ильи, захочет его пилить.

— А тебе что, стало даже каторги жалко для таких, как Матвей?

— И жалко! Церемонятся с вами больно много. Не умеют одним разом вывести. Думают, что милостью что-нибудь сделают, допустили до того, что арестантюгами все заделались.

— Арестантюгами, да не дармоедами!

— Молчи, брандахлыст. Отец на своем веку поработал уже... И царю послужил верой и правдой, и людям пользу приносил и приносит. Вы только не понимаете этого.

— Ну и довольно, что послужил. Будь доволен тем, что пустотрепов еще много на свете.

— Пустотре-пов! Работник! Увидим, как таких работников погонят, куда Макар телят не гонял.

— Увидим, если тебе этого хочется. Оте-ец!

— Молчи, молокосос, не перечь, думаешь по доброй воле отец жрет ваш кусок хлеба? Эх, сынки!

В этих словах старика послышалась жалоба на собственную нелепую жизнь. Не мог не понимать старый. Сабинин, что он живет на средства сыновей, но то обстоятельство, что он, уже много поживший и кряжисто установившийся человек, должен был сделать первый шаг для того, чтобы установилось понимание с вызывавшими уважение крепышами сыновьями, заставляло его только еще больше задирать и нападать на детей, что увеличивало раздражение во всей семье.

Во время перебранки повернулся на полу и захныкал, выражая недовольство, Сенька, а затем проснулась на кровати и Николаевна.

Умевшая уговаривать мужа, женщина тряхнула его за ткань рубахи.

— Ну, индюк, распиликался! Ложись уже спать, оставь в покое парня, связался, как жук с катяхом...

Анатолий забился на матрац рядом с Сенькой и стал ждать брата. Он с тоской думал, что если он с Ильей не устроятся на особой квартире, то лучше бы уж ему попасть в тюрьму. Там и то легче было бы, чем постоянно грызться или смотреть, как отец убегает из дому, когда его осаживает угрозой пустить в ход кулаки Илья, с которым старик считался больше.

Прежде чем заснуть, Анатолий долго лежал, ворочаясь и ожидая брата. В голове у него мелькали мысли о Матвее, сегодняшнем свидании в роще и затем он стал думать о Кларе Айзман, которую ему предстояло познакомить с работницами.

* *

*

Клара Айзман решилась. Три года она занималась самообразованием в хорошо подобранном кружке учащихся. Наблюдая деятельность брата, она долго взвешивала, как поступить ей самой. Наконец, почувствовав, что пропагандистов в организации не прибывает, а волны движения поднимаются, она решила обратиться к брату.

— Сеня, — сказала она ему однажды, — тебя скоро арестуют...

Мягко усмехающийся Семен, у которого обнаружилась болезнь сердца, отчего у него стали появляться мешки под глазами, посмотрел на сестру.

Он, поздно возвратившись с района, расположился за столом есть свое мясо и помидоры, которые ему положила на столик сестра, прислонившаяся к стене.

— Скоро уже и арестовывать перестанут, Клара, видишь, что арестовывали — арестовывали, а социал-демократическая крамола, несмотря на это, завелась под самым носом у жандармов. Листки „к гражданам“ настоящую панику вызвали. Домовладельцы испугались, идут к жандармам с изъявлением своих верноподаннических чувств, мол, мы тут не при чем, а тем без них тошно так, что не только смотреть на верноподданных ослов, а они и себе места не находят...

— Вот на листках „к гражданам“ ты и можешь провалиться, потому что ты с ними суетился неделю под ряд, так что половине города догадаться о том, откуда они идут, ничего не стоит...

— Все равно от своей очереди не уйдешь, — усмехнулся Семен.

— Да, но ты бы немного сократился недели на две, а ты вместо того еще к картонажницам визиты ежедневно стал делать... Ты не замечаешь, Сеня, что я теперь тебе могла бы помочь и кое-где заменить тебя...

— Кларочка! — с радостным изумлением воскликнул слесарь, оторвавшись от еды. — Почему же ты раньше этого не говорила. Ты решила работать?

Клара, стоявшая возле косяка дверей, со вздохом кивнула головой и сделала несколько шагов по комнате.

— Эх, времячко! — воскликнул, вставая из-за стола, радостно юноша. — Не знает за границей Центральный Комитет, что у нас делается, Клара. Ты думаешь, что если ты будешь работать, то мне уже и делать нечего будет? Эх, граченок мой чернокрылый, — работы, брат, теперь!.. Э-х-э!

И Семен с радостными глазами обнял сестру.

— Хорошее наступает времячко!

— Что же ты мне советуешь делать?

— Ты, брат, Клара, как будто кто тебе наворожил... Сейчас по горло нужен кто-нибудь, чтобы вести занятия

с папиросницами на табачной фабрике. Пойдешь накачивать их?

— Боюсь только, Сеня, что не совсем с ними управлюсь...

— А ты о чем будешь им говорить? О том как наши доисторические предки копали сначала палкой, а потом стали копать ковырялкой, или сумеешь рассказать им о том, за что нам сейчас накладывают по мордасам и почему женщины работницы не имеют приданного, чтобы выйти замуж?

— Я Бебеля читала. Некоторые главы из „Женщины" могу не только воспроизвести, но и варьировать их, как захочу. Другого материала у меня тоже хватит...

— Ну, чего же тебе бояться? Такую пропагандистку, можно сказать, наши организаторы на руках будут носить с фабрики на фабрику. Великолепно! А что касается до моего ареста, то знаю...

И Семен пропел:

Кто-то мне судьбу предскажет

И какой — городовой

В одиночку путь укажет

И отправит на спокой...

Прервав пение он добавил:

— Завтра или послезавтра обделываю это дело и на днях ты дебютируешь в роли социал-демократической Сони Перовской.

— Сразу Перовская. Далеко нашей наседке до кукушки.

— Не далеко тому, кто открыл свою душу революции и идет в нее всем своим существом. Я ведь тебя, Кларочка, знаю. Какие у тебя еще мечты? Никаких! Может быть замуж не пойдешь даже, никакой франт тебя не полюбит. Но любить тебя будут за преданность революции. И я твой первый, самый горячий поклонник. Дай лобик, Клара. Ура, родная!

Семен нежно поцеловал сестру.

Клара, довольная настроением брата, тихо улыбнулась, ответила ему поцелуем и сказала:

— Ну, увидим, Сеня, что будет из нас... Хорошо, что и сейчас-то мы счастливее миллионов других людей. Покойной ночи.

— Покойной ночи!

Клара ушла спать в комнату вместе с Зосей.

* *

*

Семен Айзман передал Анатолию Сабинину о намерении Клары заняться пропагандой среди папиросниц.

Мастеровые посовещались о том, как лучше организовать это дело, и на другой день в обед они вместе заявились в табачную фабрику Асмолова. У Сабинина здесь были знакомые, которые больше всего могли помочь осуществить их намерение.

Они вызвали из машинного отделения слесаря, нескладного, сутуловатого, но заговорщически настроенного парня Козлова.

Товарищи посвятили его в цель своего прихода, спрашивая, как наиболее удобно собрать работниц.

Парень, поняв чего от него хотят, долго сопел, хмыкал, хватался за голову и нечленораздельными междометиями сам себя и товарищей убеждал в том, что это сделать можно и необходимо.

— Но как же? Бабы — это ведь нация! На массовку? Ни за что на свете: стирать им надо. В кружок? Лучше с кавалерами в Заречной погулять... А про социал-демократов слушать хотят, как пить дать, все до одной, потому что сами ждут не дождутся, как бы стачечку устроить. Вот если бы в обед, да в старой сортировке занятия с ними начать. Но там эти хвостошлепки танц-класс целый развели. Фу ты, чорт возьми, ничего не придумаешь!

— Да ты говори толком, при чем тут танц-класс? Можно что-нибудь сделать здесь или нельзя, — рассердился Анатолий.

- Как же нельзя, если б было можно! У нас есть комната, возле столовой, где раньше была сортировка. Сюда ходит, кто хочет. И посторонние приходят, приносят обед, и подруги, и ухажеры к папиросницам шляются. Сортировка пустая. Но сюда повадились девки; как только обед, вскакивают целой оравой и начинают прыгать — учатся танцовать. Вот и попробуй тут кружок устроить!

Сабинин, как и Семен, с нетерпением слушавший путанные объяснения товарища и решивший уже было что они зря пришли, вдруг заинтересовался, последними словами рабочего.

— Есть комната, — вспыльчиво сказал он, — можно организовать несколько кружков и. ты не знаешь, как вывесть танцы в твоей сортировке? Повесь над комнатой фонарь, вот и все... Тогда, что хочешь, то и делай в комнате. Для танцев уж не пойдут туда.

— Какой фонарь повесить?

— Не знаешь...— Сабинин многозначительно посмотрел на уставившегося на него взглядом Козлова...— На Сенной какие висят?

— Фонарь? Гы-гы-гы! Вот ловко придумал. Сейчас пойду, устрою им это. Завтра в обед можно приходить заниматься. Я соберу наших мастериц.

— Значит, слушай: завтра в обед сиди возле ворот, и жди меня. Если меня не будет и придет девушка интеллигентка и скажет, что хочет поступить в сортировочное отделение, рекомендует Сабинин — это пропагандистка и будет. А чтобы она тебя сразу увидела, ты одень фуражку козырьком назад, будто дурака валяешь.

— Хорошо.

Семен, непосвященный во все тайны жизни городских окраин и не понявший почему так быстро все устроилось из-за какой-то пустяковой вещи в виде фонаря, обратился к Анатолию.

— Какой фонарь он пошел вешать там, чтобы заставить комнату освободить?..

Анатолий усмехнулся.

— Он знает в чем дело. Это средство против девичьего легкомыслия. Валим в мастерские.

Товарищи отправились, спеша возвратиться в цеха.

Тем временем кривоногий Козлов орудовал возле столовки. Он откуда-то из машинного отделения притащил дворовый висячий фонарь. Стекла его он обклеил красной прозрачной бумагой, употреблявшейся для подкладки в „картузы“ табачных пачек.

Затем, приготовив лестницу, гвоздь и молоток, он улучил минуту, когда в коридоре столовой, где находилась и заброшенная комната, не было никого, кто ему мог бы помешать и прибил символический источник света над входом в комнату, где в самом деле несколько девиц под собственный напев разучивали фигуры кадрили.

На все это усердствовавшему с самым злоехидным рвением рабочему потребовалось не более двадцати минут.

После этого он направился в столовку, разыскал одну и другую распропагандированных девиц и поручил им сделать остальное.

Те, узнав в чем дело, расхохотались от выдумки своих организаторов и быстро направились к танцующим.

Они фыркнули, взглянув при входе на фонарь, но, открыв двери, притворились возмущенными.

— Девочки! Мы танцуем, а мужчины, смотрите, что сделали: повесили фонарь. За заведение считают комнату. Повесили над дверями, как в домах терпимости...

— Где повесили? Где?

Выглянувшие за дверь запыхавшиеся работницы, отпрянули из комнаты в коридор, убегая, как от нечистой силы, от позорного фонаря.

— Нахалы! Негодяи! Танцовать нельзя!

Но те, кому этого только и нужно было, торжествовали. Теперь можно было поручиться, что танцовать в комнату больше ни одна девица не заглянет.

На другой день здесь начала систематически вести свои беседы Клара с теми работницами, у которых не было времени, чтобы посещать кружок.

Ее время от времени провожал с фабрики и на фабрику Анатолий, который, кроме того, помог сойтись ей с папиросницами также у Кушнарева и на фабрике Асланиди. В короткое время Клара Айзман сумела организовать значительную женскую группу работниц. Анатолий делал все, чтобы эту работу Клары сделать возможно более успешной. На этой почве у него участились встречи с девушкой. Они сблизились.

С этого времени у молодых людей возникла потребность видеться иногда и для того, чтобы прогуляться вместе. Раза два Анатолий позвал Клару с другими товарищами кататься на лодке, после чего юноша обычно провожал девушку домой. Встретил их однажды случайно вдвоем отец Сабинина. Этого было достаточно, чтобы старик уязвил младшего сына, когда тот возвратился домой, ехидным вопросом:

— Что, на жидовке жениться задумал? Гулять со студенткой начал?

Анатолий, уже ожидавший атаки в этом роде, побледнел, повернулся к отцу и с стиснутыми кулаками сделал к нему два шага.

— Ну... говори: откажешься от своих слов?

Он схватил отца за руку. Тот сразу присмирел.

— Сынок! Твоя сила! Не подымай руки на отца. Как отцу, разве мне не обидно, что вы живете по своей воле? А для вас отец черносотенец и больше ничего!

Анатолий опустил руку, на минуту у него шевельнулось чувство жалости к старику. — Не мешайся не в свое дело,— хрипло бросил он, — к нам теперь все идут, и она пришла; Довольно!..— И махнув рукой, он ушел из дому.

XVI. ВАЛЫ ПОДНИМАЮТСЯ.

В толще рабочего класса всей страны заволновались токи неведомой и сильной энергии. Пролетариат оказался насквозь проспринцованным лозунгами социализма и политических свобод. Комитеты, кружки и районные ячейки подвижным и мощным костяком начали шевелить все тело рабочих масс и окраинного городского простолюдья. Угнетенные слои начали выражать свои симпатии революционному подполью так безоговорочно, что заволновались и лишились уверенности в прочности. старого порядка даже костеневшие до того в молчании классы.

Почувствовала грядущую бурю либеральная буржуазия, стали сомневаться в дальнейшей пользе порядка полицейщины даже кое-какие предусмотрительные помещичьи группы. Беспримерная бездарность царской камарильи, проигрывавшей одно за другим сражения против Японии, взвинтили самых верноподданных зубров его величества. Самодержавие зашаталось. Тогда наступило время так называемой «весны».

Еще до этого либеральная буржуазия, намереваясь в результате предстоящей революции сделаться господствующим классом, начала мобилизовать свои силы. Но в свою очередь не дремали и темные силы старорежимных групп.

Перевалов, основавший когда-то в Ростове либеральную газету, чувствуя пробуждение сил в народных массах, пустил в оборот на новое дело денежные средства и за несколько месяцев нафабриковал сотни тысяч продававшихся за гроши брошюр и книг, которые ходили по рукам, читались, готовили всю культурную часть угнетенных классов к осмысливанию общественных явлений. С другой стороны, приверженцы старого порядка стали открывать истинно-русские чайные, трактиры и хулиганские притоны.

Так было до официального признания нового курса в самодержавной политике. Но с провозглашением „весны“ и неслыханных прежде в устах царских министров слов „о доверии к обществу“, действия организованных и организующихся общественных сил стали откровенней.

Полицейско-базарные элементы лавочников, чиновников, деклассированных отбросов общества и верховодов реакции стали организовывать погромщические черные сотни.

Либеральные буржуазные круги прибегли к устройству банкетов и публичных выступлений против правительства.

Организованные рабочие, отметив выступление новых сил на арену истории и не меняя основного намерения вести самостоятельную борьбу под руководством своей уже испытанной подпольной партии, решили использовать и выступления буржуазии для собственных целей. Ни одного собрания либералов, ни одного их банкета не проходило без того, чтобы на них не являлись большей или меньшей группою представители рабочих, заявляющие о том, чего жаждет и чего будет домогаться в начавшейся борьбе пролетариат.

После одного такого банкета арестовали Семена Айзмана, выступившего с горячей речью против самодержавия.

Явившиеся к нему с обыском жандармы не нашли ничего запретного, но юношу, конечно, тем не менее увели. Семья Айзмана пережила первое испытание.

Старый Айзман — отец Семена был поражен этим арестом, но догадавшись уже давно, что сын занимается подпольной деятельностью и не удерживая его от этого, он не счел себя вправе и сейчас упрекать и осуждать его, а только горе сделало его еще добрее к жене и дочерям.

Клара отнеслась к аресту брата с наружным спокойствием. Она теперь была в таком положении, что сама могла ждать прихода жандармов для ее ареста.

Что касается до Сабининых, Качемова, „Архангела“ и десятков других активных рабочих, то им теперь буквально не терпелось. Один из популярнейших вождей партии, статьи, советы и указания которого питали уже давно деятельность подполья всей страны, в популярной нелегальной газете сделал знаменательное заявление: „Наступило время, — писал он, — когда социал-демократ пропагандист, организатор, распространитель прокламаций и районщик, устраивающий массовки, должны научиться не хуже народовольцев владеть револьвером, кинжалом и уметь организовывать дружины для сопротивления против войска“.

Рабочие кружки поэтому стали разговаривать о создании более боевой формы организации, чем та, которая складывалась для ведения пропаганды.

Но комитет в Ростове медлил делать это. В нем определяли целиком тактику партии каллистраты Милон Гурвич, Черный Утопленник, Емельян и их единомышленники не особенно много ждавшие от организованной подготовки вооруженной борьбы.

В партии уже больше года назад как началась борьба между последовательной ее революционной частью — большевиками и колеблющимися и склонными к соглашательству с буржуазией, меньшевиками.

Милон, Черный Утопленник, Белый Утопленник, Емельян и остальная группа возглавляемых ими пропагандистов— были все меньшевиками.

Рабочие низы организации оставались неинформированными о сути начавшегося раскола, и большинство районщиков даже не подозревало о том, что с некоторого времени единой партии уже не существует, а есть две фракции.

В это время произошли кровавые январские события растрела рабочих в Петрограде.

Их ошеломляющий смысл заставил и самих каллистратов отвлечься на время от конспираторской нерешительности и отозваться на рвавшуюся к протестам рабочую массу.

Но неподготовленность организации к крупным событиям сказалась вполне в стихийности начавшегося движения. В крупнейших предприятиях города стали вспыхивать стачки, плохо руководимые кустарническим вмешательством организации, и только с того момента, когда та или другая стачка делалась уже фактом, эти стихийные выступления рабочих сопровождались принятием резких противоправительственных резолюций, попутным предъявлением нескольких экономических требований и немедленно прекращались, так как администрация, учитывая обстановку, спешила экономические требования удовлетворить.

Так, пока комитет в Ростове раскачался и сумел принять решение об общем протесте, приблизилось время маевки.

В середине апреля комитет объявил по массовкам и кружкам о подготовке рабочих к мирной демонстрации.

Комитет обращал особое внимание на то, чтобы рабочие, при выходе на демонстрацию, не брали с собой оружия. Заранее вооруженное выступление, если бы оно последовало со стороны рабочих, аттестовалось, как провокация.

На демонстрацию рабочие должны были в назначенный час утром выйти с предприятий и сойтись на главной улице города, где к ним должны были присоединиться учащиеся.

Анатолий Сабинин выслушал сообщение Ильи, когда тот пришел с рабочего собрания, на котором подверглось обсуждению решение комитета, и минуту помолчал.

Братья, при свете комнатной лампочки, располагались спать. Было уже поздно и старики давно уже спали.

Илья снимал сапоги, Анатолий из-под одеяла угрюмо смотрел на него и ждал пока тот разденется.

— Знаешь, Илья, мне кажется, что, если бы у нас в комитете было хоть несколько большевиков, то нам оружие брать не запрещали бы...

— Я еще не знаю, чего хотят большевики. Ни одного не встречал. Может-быть, просто трепачи, много говорят, чтобы им верили... Самое лучшее поступать, как свой ум велит...

— Нет, Илья, на своем уме тоже далеко не уедешь, а большевики за восстание. Наши каллистраты большевиков ругают, а смотри: что мы на демонстрации сделаем, если нам устроют баню?.. Мало расстрелянных в Петербурге? До каких же пор мы будем сами лезть под пули с голыми руками?.. Это потому, что комитет против восстания.

— Значит так надо, раз комитет думал об этом...

Илья, непрестанно занятый районными организационными делами, за недосугом не думал уже почти о том, верна ли основная линия деятельности организации. Анатолий же, более свободный и более нетерпеливо относившийся к медленному развитию темпа событий, успел уже дать многому свою оценку и особо заинтересовался большевиками.

Но он не находил себе сочувствия и поэтому останавливался на полувыводах.

Илья снял рабочую верхнюю рубаху, погасил лампу и лег.

Анатолий не успокаивался:

— В комитете все говорят, что мы за восстание. Но большевики хотят, чтобы организовывать немедленно дружины, назначить день и выступать. А меньшевики хотят ждать, пока весь народ выступит сам. Тогда и дружин никаких, мол, не нужно будет...

— Чорт их знает, увидим! И большевикам и меньшевикам придется одинаково прыгать, как начнется мордобой... Давай спать.

Разговор оборвался, по Анатолий не переставал думать.

День демонстрации был приурочен ко дню первого мая заграницей, хотя по русскому календарю была еще только середина апреля. К этому времени жандармы и полиция вообще уже по традиции готовились к какому-нибудь выступлению рабочих.

Но теперь охранное отделение, благодаря почти открытой подготовке революционеров, знало час выступления рабочих и план действия подпольной организации.

Так как решающим должно было быть выступление рабочих железнодорожных мастерских, то против них и приготовилась жандармерия и казаки.

И вот утром в одиннадцать часов в мастерских раздался условленный тревожный гудок, призывавший рабочих к выходу на улицу.

Ворота мастерских открылись.

Около десятка кружков, возглавляемых Ильей Сабининым, Петькой-Музыкантом, Качемовым, Карпенко и несколькими новыми приверженцами революционной борьбы из рабочих образовали немедленно возле проходной будки ядро.

Их окружили массы рабочих из цехов.

Ждавший уже заранее выхода рабочих агитатор — комитетчик Емельян — произнес краткую речь.

И затем толпа тронулась.

Выступили на демонстрацию уже не заговорщики и случайно собравшиеся на улицу разнородные элементы города, а коренные рабочие.

Кузнецы и литейщики вышли, как были, в дырявых фартуках. Слесаря в синих тужурках с циркулями и складными желтыми линеечками метров в карманах. Токаря и строгальщики по большей части сгорбленные и сутулые. Инструментальщики и механики — стройные и молодые.

Все пылали намерением выйти в город и там слиться с толпами рабочих и работниц других заводов и фабрик.

Тут был теперь и Цесарка, все еще работавший в механическом цехе, и его монтер Осадчий. Молоденький Эдуард, с которым Анатолий когда-то бегал к гудку просигнализировать начало стачки, и степенный, не отстававший от товарищей Скляров.

Моргай, с почесывавшимися руками, то и дело кого-нибудь затрагивал из товарищей и выглядывал вперед.

Демонстранты, прежде чем попасть на улицу поселка и по ней, мимо вокзала, пройти в город, должны были еще выйти со второго наружного двора, в котором были огорожены большой линией заборов приемный покой, главная контора, столовая, новые цейхгаузы, подъездное шоссе и линия.

Когда массы рабочих вывалили за ворота этого наружного двора и направились вниз, спускаясь по улице к вокзалу, жандармерия, устроившая заранее засаду, решила пустить в ход свои силы и в тылу демонстрантов вдруг показались эскадроны верховых казаков.

В то же время несколько меньший отряд казаков и наряд железнодорожных жандармов пересек дорогу шествию впереди.

Моргай первый увидел казачью шеренгу и синие мундиры жандармов.

— Стой! — крикнул он, — на бойню идем!

Рабочие остановились.

Шеренга бросилась навстречу мастеровым.

Осадчий завопил:

— Товарищи, уходите!

Вслед затем он, как козел, понесся в ближайший переулок и за ним ринулась толпа.

Илья, руководивший движением толпы, увидев, что рабочие бегут, отделился от демонстрантов, вскочил на уличную скамейку и попытался остановить толпу:

— Товарищи, не расходитесь! Товарищи, смело идемте вперед, в городе нас ждут рабочие с других заводов! Жандармов разгоним!

Организованное ядро мастеровых задержалось, но на это ядро уже бросились жандармы, в то время, как казаки погнались за убегающей толпой, полосуя всех, кого догоняли, нагайками.

Группой жандармов предводительствовал садический полковник Иванов, не раз устраивавший избиение арестованных. Эта группа очутилась около знаменоносцев. Раздались выстрелы. Один из стоявших в кучке рабочих упал убитым. Теперь дрогнули и знаменщики. Ядро ринулось в разные стороны.

Илья, убедившись, чт о шествие разгромлено, бросился вслед убегавшим товарищам, но ему моментально несколько жандармов пересекли дорогу, один вахмистр оглушил его прикладом револьвера, и мастерового схватили и стали наносить ему револьверами побои. Иванов скомандовал вахмистрам что-то и те, не переставая бить сопротивлявшегося и кричавшего Илью, поволокли его прочь. Следом за ними, пыхтя и оборачиваясь на опустевшую улицу, пошел и полковник Иванов.

Анатолий Сабинин увидел нападение казаков и жандармов только тогда, когда уж стала разбегаться толпа.

Не успел он сообразить, что происходит, как вокруг него все опустело. Инстинктивно он ринулся тогда вперед к ядру, но и первые ряды ядра вдруг побежали ему навстречу. Анатолий, чуть не сбитый с ног стариком Соколовым, оглянулся, увидел невысокий забор двора какой-то пекаренки и моментально перемахнул через него, прежде чем кто-либо из жандармов успел это заметить.

Анатолий попал на ряд каких-то бочек, стоящих вдоль забора.

На секунду он, прежде чем спрыгнуть с них, посмотрел что делается на улице.

В то же мгновение он возбужденно схватился за верхний край забора, так что тот подался под его руками. Он хотел обратно выскочить на улицу.

Он увидел, как жандармы обрушились на Илью и по команде красномордого полковника поволокли его, избивая, за собою.

Илья кричал. Вблизи было пустынно. Казаки гарцовали вверху улицы и в переулке. От них убегали рабочие. На опустевшей улице валялся убитый. Было поздно что бы то ни было делать.

С застучавшим, как молот, сердцем Анатолий проводил взглядом удалявшихся со своей жертвой победителей, соскочил с бочки и оглянулся.

Сзади было несколько домиков и дворов завешенных бельем, с выставленной наружу из-за отсутствия сараев утварью. За происходящим на улице следили жильцы пролетарских домиков, крича от негодования и сокрушенно ахая вместе со своими женами.

Анатолий перепрыгнул еще через один и другой забор и оказался в переулке, по которому быстро направился домой.

Нужно было спрятать книжки, какие были дома, и приготовиться к обыску.

* *

*

Полный ничем не сдерживаемым клокочущим возмущением, Анатолий вошел домой. Не глядя ни на оклеивающего за столом церковную книгу отца, ни на возившуюся возле печки мать, он быстро начал доставать из-под постели Ильи брошюрки и книжки и начал их бросать в печь.

Его поведение обратило на себя внимание родителей.

— Что, достукались? — вспылил дьячок, — дошла очередь и до вас, шибенники?..

Старый псаломщик догадался, что с сыновьями что-то случилось, но он думал, что происходит одна из обычных у сыновей тревог.

Анатолий, и без того кипевший уже, больше чем следует, медленно повернулся к отцу.

— Ты и теперь будешь радоваться! Радуйся! Илье жандармы проломили голову и поволокли сдыхать в участок... Свинья, а не отец.

Анатолий отвернулся, продолжая обшаривать тайники сидения, ящиков с книгами и уголков за иконами, где Илья прятал адреса явок пропагандистов и организаторов кружков.

Пораженный сообщением, псаломщик, как истукан, уставился на сына.

— Ильюша мой, Ильюшечка, — взвыла Николаевна, уронив кастрюльку. — Что же они с тобою сделают? Сыночки мои! Вы же меня губите? Что я буду делать с таким отцом, если вас не будет?

Мать грохнулась на постель, уткнув лицо в фартук и зарыдала.

Анатолий в отчаянии махнул рукой...

Вдруг явилась откуда-то прыть у неудачника дьячка.

— Ничего никому не сделают! Никто не погибнет! Я еще не богодул! Я верноподданный гражданин его величества, хотя и не состою уже в духовном звании. Я пойду в жандармское управление и возьму на поруки моего сына. Никто мне не может отказать, потому что я не бунтовал и никакими делами не занимался. Я пойду в жандармское управление! Чем Илью — губить, пусть они лучше меня на съедение возьмут...

— Им не всякий баран нужен на съедение, а революционер Илья. Сядь да подумай лучше, за какие порядочки ты стоишь...

— За его величество православного монарха...

— Сядь! — поднял голову Анатолий.

Разгорячившийся было старик осел. Анатолий, кончив чистку, пошел в город.

* *

*

Анатолию с этого времени запала в голову мысль о том, что жандармы, расправившиеся с рабочими, должны понести наказание, и он стал лелеять эту мысль. Илью посадили в тюрьму. Организация снова стала жить массовками и митингованием на летучих собраниях и заводах. Либеральная буржуазия, строя глазки рабочему классу, усиливала свое давление на самодержавие, но дальше банкетов не шла. Нужно было что-нибудь придумать.

Анатолий Сабинин заметил, что томительное выжидание дальнейшего развития событий возбуждает неудовольствие и у многих других членов организации. С двумя-тремя из них Анатолий начал усиленно совещаться. Затем все они зачастили на вокзал, изучая образ жизни станционного жандармского отделения. После нескольких таких наблюдений товарищи знали все, что им было необходимо. Тогда они распределили свои роли, предусмотрели подробно все предосторожности на тот случай, если они окажутся схваченными, и решили действовать.

В один из следующих же дней жандармский полковник Иванов, возвращаясь из отделения к себе на квартиру, был убит выстрелом из револьвера. Еще через несколько дней, по обвинению в этом убийстве, были арестованы Анатолий Сабинин, слесарь Яков Бут и котельщик Петька-Музыкант.

* *

*

Семена Айзмана и Илью Сабинина освободили в один день. Первого после семидневного, второго после двухмесячного ареста. Выйдя на свободу, мастеровые стали думать, что им делать дальше. Клара Айзман сообщила брату, что Матвей из каторжной тюрьмы в Акатуе также освобожден и на нелегальном положении работает в Сибири.

Семен предложил Илье ехать в Петербург.

Так как работы в Ростове не находилось, Анатолий был в тюрьме, домой же ему было даже противно показываться, то Илья подумал и согласился. Семена Айзмана манили в Петербург перспективы надвинувшейся вплотную революции.

Оба мастеровых поехали.

Клара между тем чувствовала, что революционные события идут таким темпом, что со дня на день можно было ожидать или решительной расправы с поднявшими голову массами, или краха самодержавия.

Молодая девушка уже работала не только с кружками папиросниц в укромной комнате заброшенной сортировки, но она проводила почти еженедельно массовки работниц и раза два выступала на летучих фабричных митингах.

Она знала, что настроение сдерживаемых рабочих куда революционнее, чем у более отсталых женщин, и удивлялась тому, что комитет пассивно относится к назревающему генеральному бою и как-будто отстает, не заботясь ни о вооружении, ни о какой бы то ни было технической подготовке.

Она попробовала говорить об этом с Милоном Гурвичем.

Но когда она ему сказала, что по ее мнению несколько десятков рабочих нужно было бы вооружить, тот только полупоощрительно, полунасмешливо улыбнулся.

— Лавров эсерства нам недоставало разве? Что сделают несколько десятков вооруженных пугачами дружинников? Сами себя перестреляют.

Клара пожала плечами.

— Попробуйте вооружить один десяток... Вы затем не заметите, как этот десяток превратится в большой отряд.

— Пустяк! Потерпите еще, все явится само собою.

Кларе ничего не осталось, как терпеть.

Так прошел еще месяц.

Однажды молодая девушка решила проведать сестру Матвея на Темернике. Нюра разошлась со своим мужем после того, как тенор окончательно спился и стал превращаться в бездельного забулдыгу. С ребенком, рожденным на втором году брака, и матерью, она покинув Гниловскую, сняла на Темернике домик и женщины стали пускать столовников квартирантов из холостяцкой молодежи, работавшей в мастерских.

Так как всё трое поселившихся у них квартирантов оказались революционно настроенными людьми, то на ее квартире установилось что-то в роде районной явки для встречи мастеровых и членов комитета по делам организации.

Девушка-пропагандистка только-что спустилась с главной улицы города у соединения ее с предместьем, и ее окликнуло несколько встретившихся мастеровых. Клара повернула голову и оказалась окруженной несколькими возбужденными рабочими, о которых она даже не могла с уверенностью решить, знала ли она их раньше.

Но те ее знали.

— Товарищ Клара, идите в мастерские, у нас сейчас все бросили работать. Из Москвы и Петербурга пришла телеграмма о всеобщей стачке. Железные дороги стали. Мы идем за Емельяном и сейчас выступим в город.

Клару будто бы что-то приподняло, и она направилась к мастерским.

Она вошла в первый двор мастерских и увидела волнующуюся толпу. Здесь уже происходил митинг. Прибывший Милон Гурвич читал вслух телеграммы Всероссийского Союза железнодорожников. Сжатый ударный текст он пояснял короткими, живо воспринимавшимися толпой репликами и говорил о дальнейших действиях революционных организаций.

Как только телеграммы были получены в телеграфном отделении станции, работы всюду в железнодорожных учреждениях приостановились и комитету предстояло теперь лишь принять меры к созданию руководства стачкой. Поэтому Гурвич предложил тут же собравшимся наметить делегатов для создания стачечного комитета, а организованным рабочим рассыпаться по предприятиям и остановить работы там, где они еще продолжались.

Клара пробралась к Гурвичу, попросила дать ей списать телеграммы и немедленно направилась с ними на табачные фабрики.

Она пришла в сортировку фабрики Асмолова, собрала знакомых работниц и коротко объяснила им о разыгравшихся событиях.

Тотчас же организованные девушки вызвали из машинного отделения мастеровых, те подняли тревогу, сзывая собрание, работа остановилась и Клара прочла телеграммы.

Толпою работницы и рабочие, под предводительством Клары, вышли на улицу и направились к другой ближайшей фабрике Кушнарева.

Рабочие между тем из мастерских большими или меньшими группами рассеялись по заводам и предприятиям города, провозглашая всюду приостановку работ, выборы стачечных комитетов и митинги.

К вечеру все предприятия города стояли.

В эту ночь все революционные организации проявили максимум лихорадочного возбуждения, активные комитетчики, районщики, пропагандисты и организаторы, встречаясь друг с другом, на ходу совещались, принимали решения, расходились и спешили на какие-нибудь совещания для новых решений.

С утра в крупнейших предприятиях начались собравшие массы населения митинги. Получилась телеграмма о возникновении в Петербурге Совета Рабочих Депутатов. Тогда избранных в стачечные комитеты делегатов комитет пригласил на общее собрание. Собрание это предложило всем бастующим избирать своих представителей в общий революционный орган, который тоже объявлял себя Советом Рабочих Депутатов.

Выборы начались повсеместно. Милон Гурвич предложил текст обращения к населению от имени вновь объявленного Совета и был избран его председателем. В качестве его товарищей выдвинулись пожилой столяр с Асмоловской фабрики Орлов и из мастерских представительный и авторитетный рабочий Бочаров.

Клара Айзман стала во главе депутаток от работниц табачных фабрик.

Городская буржуазия, оставленная в эти дни без света, без воды и даже без хлеба, ибо Совет распорядился работ в кондитерских не производить, оставив в ходу только булочные, выпекающие дешевый хлеб, заволновалась и по почину нескольких либеральных гласных в городской управе началось митингование общественных деятелей буржуазии.

Управа направила делегацию в Совет с просьбой о возобновлении приостановленной работы водопровода, электрической и телефонной станций.

Совет делался диктатором. Сторонники старого режима, уже до того объединившиеся в союз истинно-русских людей, почувствовав, что наступают последние часы царизма, заволновались и начали усиленные совещания в ротонде городского сада, где у них была чайная. Сапрыкин совершил несколько экскурсий по городу и назначил в ротонде собрание, призывая учащуюся молодежь и «благонамеренные элементы общества» дать отпор революции. Несколько инвалидных госпиталей и спасавшиеся в тылу полувоенные чиновники филантропических учреждений объединились под кровлей черносотенной чайной и здесь стали следить за действиями революционеров.

Сильно изумился бы Матвей, если бы он узнал, что правою рукою Сапрыкина в деятельности всей истиннорусской банды союза был неокончивший гимназию молодой саврас Ковалев, из рук которого давно когда-то Матвей отнял Семена Айзмана, когда тот прибежал звать его из лавки играть в дом банкира к маленькой Боне. Громилы комплектовались именно этим юнцом, легально числившимся на должности секретаря местного отделения общества „Красного Креста“.

Не успела развернуться первая волна стачки и оформиться Совет Депутатов, как пришли вести о том, что правительство дрогнуло и издало манифест, возвещающий о политических свободах, свободу стачек, собраний, печати и амнистию.

Эта новость немедленно стала известной митинговавшим собраниям рабочих и в редакцию Переваловской газеты полетели запросы, требующие подтверждения полученного известия.

Тут же появился экстренный выпуск газеты с изложением текста манифеста, и всякому недоверию был положен конец. Горожане высыпали на улицу.

Клара Айзман пошла в этот день на митинг, устроенный ее недавними подругами, ученицами гимназии, и по дороге тоже узнала о манифесте. Когда она пришла на собрание в гимназию, здесь приготовились итти на демонстрацию, так как Совет решил требовать немедленного освобождения политических заключенных.

Вместе с группой учениц Клара вышла на улицу, а затем, увидев, что рабочие толпами направляются по Садовой к тюрьме, пошла домой, чтобы взять приготовленное ею для возможных выступлений знамя.

Выйдя со знаменем, она присоединилась к первой же попавшейся толпе. Это были рабочие жестяного завода Рысса. Став во главе их, она направилась с ними к тюрьме. У рабочих было ликующее настроение, они шли и не переставали кричать: „Да здравствует свобода! Ура! Долой самодержавие! Ура!“

Так они очутились на тюремной площади, которая уже волновалась от собравшейся на ней массы народа.

Заключенные из тюрьмы махали собравшимся платками и истошным голосом выкрикивали лозунги революции.

Сперва либерал Сватиков, а потом Милон Гурвич в одном месте, Черный Утопленник — в другом, доктор Друцкий — в третьем, говорили речи, успокаивая бурно настроенную толпу.

К градоначальнику была послана делегация с требованием освобождения заключенных и эта делегация, возвратившись, сообщила, что заключенные будут освобождены после того, как очистится площадь.

После разъяснения этого условия градоначальника и призыва разойтись, демонстранты неохотно начали расходиться.

Кларе Айзман не верилось, что они так, не добившись освобождения арестованных, и должны будут ни с чем уйти.

Она, стоя со знаменем, остановила проталкивавшегося мимо нее „Архангела“, выражая ему возмущение по поводу действия властей, напала было на попавшегося под-руку Емельяна, но те, растерянно обменявшись с ней одной-двумя фразами, шли разыскивать других товарищей или подходили ближе к тюремной стене и перекликивались с сидевшими в верхнем этаже Сократом, Сабининым и другими политиками.

Толпа все больше редела, наступал вечер. В тюрьме зажгли свет в камерах.

Увидев как сгущаются потемки, Клара решила, что и ей пора найти кого-нибудь из знакомых, чтобы вместе возвращаться в город.

Вдруг она услышала какой-то шум со стороны Сенной улицы, по которой приходили демонстранты и увидела, что оттуда бегут расходившиеся рабочие.

С необдуманным любопытством она направилась в эту сторону и вдруг вплотную столкнулась с выскочившей на площадь толпой хулиганов.

— Эй! Вот жидовка! Бей проклятую пархачку!

Клара попыталась было метнуться назад, бросив тяжелое древко знамени.

Но было уже поздно.

Руководивший черносотенной бандой секретарь „Красного Креста“ Ковалев схватил брошеное знамя и с разгона ударом, нанесенным концом древка в спину, свалил с ног девушку.

Клара вскрикнула.

Ковалев ударил ее ногою по голове. Подскочившим другой черносотенец выпустил в лежавшую девушку из револьвера заряд, который попавший ей в бедро.

Клара застонала.

Затем банда рванулась дальше.

Секунду толпа не понимала, что происходит. Затем, когда прозвучали первые выстрелы, кое-кто из рабочих бросился к мостовым и, ища по дороге камней, стали ими защищаться.

Еще одним выстрелом союзники свалили мастерового петельной фабрики Ваню Карандаша. Не успевшие уйти мастеровые попытались разобрать частоколы вокруг уличных акаций и палками оказать сопротивление громилам, кое-где завязалась драка. Вдруг площадь огласилась гиком и с переулка выскочили казаки. Они понеслись на рабочих. Мгновенно площадь опустела, черносотенцы с криком «бей жидов» направились в еврейские кварталы города, оставляя на площади смертельно раненую Клару и убитого мастерового. Через несколько минут возле тюрьмы никого почти не осталось.

Стоявший на углу старик услышал с тротуара стоны Клары и направился на помощь к девушке.

* *

*

В то время, как рабочие сходились на тюремную площадь и население ждало освобождения заключенных, на Темернике встречавшиеся рабочие делились сообщениями, впечатлениями об общей радости и едва не целовались друг с другом по поводу провозглашенной и теперь уже обеспеченной, как им казалось, свободы.

Новость о манифесте принес один из дружинников и на пожарную каланчу темерницкого поселка, где собралось несколько жителей для того, чтобы поиграть с пожарными в шашки и выпить угощение у справлявшего здесь именины пожарного.

В этой компании был на этот раз находившийся здесь немного «под мухой» отец Сабининых.

Старый псаломщик с всклокоченной бородой и растрепанными волосами нашел среди пожарных пару постоянных собутыльников и, зная, что здесь пахнет водкой, притащился сюда, чтобы промочить рюмкой горло.

Уже по дороге зацепившийся за него какой-то мастеровой упрекнул его:

— Мнешься возле кабаков, старый чорт, шел бы лучше послушать, что на митинге говорят о манифесте...

Об этом же манифесте упрямому старику сказал и передал его содержание встретившийся сосед, спешивший в город.

Сабинин полуошеломленно выслушал соседа и очутился в каланче. Пожарные встретили его как панибрата, усадили за стол, налили рюмку, но тут же заспорили насчет того, «нужно было ли давать рабочим и жидам свободу» или нет.

Стряпка пожарной артели возилась возле казарменной печки, в то время, как двое дежурных конюхов лежали на нарах, двое резались за столом в шашки, а еще один поджарый и подпрыгивающий турманом мужичок спорил с двумя обывателями и пытался их убедить, что весь этот манифест один отвод глаз, чтобы обмануть и рабочих и «жидов», а потом их разгромить. Напоминавший кудахтавшую птицу пожарный убеждал, тем не менее, что за манифест ухватиться нужно и свободу ввести следует уж не для отвода глаз, а в самом деле.

Значит, манифест был и сомневаться в этом дальше было нельзя.

Сбитый с толку и расходившийся Сабинин поднялся к кудахтавшему пожарному и дернул его за грудки.

— Стой ты, шалапут, перестань брехать! Где ты видел этот манифест, что бунтуешь против царского престола? Покажи мне его.

— На, читай!

Пожарный вынул из кармана экстренный выпуск газеты и подал растрепанному упрямому старику.

Тот дико взглянул на него, беря в руки.

— Кто его подписал?

— Читай: «с подлинным собственноручно его императорское величество Николай».

Не веривший собственным глазам, старый Сабинин прочитал и растерянно взглянул на окружающих.

— Так! — заговорил он. — Вот как! Что ж это: на престоле сидел, выходит, петрушка, а не царь, А? Ах ты, гадюка подколодная!

Глаза упрямого старорежимника уставились на висевшую литографию царского портрета на стене. Старый Сабинин сорвал его и уставился в каком-то откровенном изумлении на этом изображении.

— Гей, соседушки, что ж теперь нам делать, если не бунтовать тоже? Подвел нас царь-батюшка? А?

Присутствовавшие дружинники и посетители казармы с удивлением повернулись к отпетому забулдыге поселка, который вдруг поставил портрет на столе, прислонив его к ведру, и решительно обратился к изображению:

— Да разве же это царь? Какой ты царь, когда ты не мог против черни удержать свою власть? Разве это царь? На вот тебе в морду за то, что ты престол опоганил — вонючка!

И Сабинин ударом пальца проткнул глаза в портрете Николая.

— Ты не давал свободы, — продолжал он, — потому что нельзя было. Так зачем же ты теперь манифест выдумал? А если можно было дать свободу, то почему ты сразу ее не дал, а прежде народу столько расстрелял и зачем мои сыновья из-за твоего душегубства в тюрьме сидят? Разве ты царь? Иди в помойную лохань, Ирод!

Старик швырнул в стоявший в углу таз портрет и обернулся к собравшимся.

— Дураками мы были, братцы, всю свою жизнь. Я побегу к тюрьме сына выручать. У меня сын в тюрьме сидит из-за этой гадюки...

И не оборачиваясь больше, он почти бегом направился к тюрьме.

— Тронулся богодул! — сказал один пожарный, когда тот выскочил.

А Сабинин несся к тюрьме. Он пришел в то время, когда только-что кончился митинг. Его приподняло на минуту на ногах, когда он услышал, как из толпы кто-то перекрикивается с Анатолием и он узнал его голос. Он хотел бы теперь перепрыгнуть через стену и на руках унесть с собой сына, раскаиваясь, что так грубо изводил Анатолия и довел Илью до того, что тот куда-то скрылся и не подает о себе вести. Но он побоялся даже крикнуть сыну, что он находится возле тюрьмы. И тогда он стал ждать, пока кончится митинг. Так он простоял на тротуаре, пока стемнело и стала пустеть площадь.

И вдруг толпу погнала ворвавшаяся на площадь банда. Старик растерянно побежал в первый попавшийся переулок. Затем он вернулся и увидев, что на площади никого нет, остановился возле тюрьмы.

Здесь он вдруг услышал донесшийся до него стон. Он оглянулся и вышел на площадь. Различив в темноте на земле фигуру девушки, он приблизился к ней и заглянул ей в лицо.

Сразу же он узнал ту девушку, с которой гулял Анатолий

Старый забулдыга взволнованно выпрямился, оглянулся на тюрьму и, вес трясясь от желания помочь раненой, наклонился снова к распростертой фигуре Клары, которая с надеждой следила за его движениями.

— Как, вы ранены, барышня? Кто вы такая? Можете вы стерпеть тряску, если я возьму вас и побегу с вами?

— Могу! — Скорей унесите меня! — выговорила Клара.— Я истекаю кровью.

— Вы Анатолия знаете... я его отец... Как вас зовут?— спросил Сабинин, поднимая на руках девушку.

— А! — воскликнула девушка, — несите меня скорей домой, меня зовут Клара!

— Сейчас, сейчас!

Старик Сабинин поднял мучившуюся раненую и хотел шагать прямо домой. Но вдруг он повернулся, стараясь не трясти своей ноши и приблизился к тюрьме со стороны окон, откуда еще недавно кричал Анатолий. На минуту старик остановился.

— Толя! Сынок! — надрывисто изо всей силы крикнул он — Сабинин!

В одной из решеток высунулась голова.

— Я Сабинин! Слушаю!

— Толя! Твоя невеста у меня в руках; Клара... Ранили се бандиты... Вот я несу ее домой... Лежала на площади.

— А—а... вырвалось из окна у Анатолия.

— Толя! Завтра приходи, будем ждать тебя дома. До свидания, сынок дорогой!

— А! До свидания!

Анатолий трепетной тенью в окне третьего этажа кричал из угла глаголя, как из гроба.

Сабинин, тряся головой и трепеща от стонов то приходившей в себя, то впадавшей в обморок девушки, которую нес, заспешил в улицы города. Он хотел взять извозчика и скорее ехать домой к родителям Клары, адрес которых сказала ему девушка. Это было не так далеко, но каждое движение отнимало остаток сил девушки... У нее была прострелена кость и Клара отстаивала только последние минуты своей жизни. Старик Сабинин мотал головой, когда девушка вскрикивала и раза два поцеловал ее в голову. У него на глазах были слезы.

XVII. ПО ПАДЯМ ЗАБАЙКАЛЬЯ.

Матвей, отбыв около полутора лет каторги в рудничной тюрьме, куда ссылали государственных преступников, освободился.

Демонстрантов, после замены казни трем смертникам каторгой, как-то особенно быстро переслали по этапу в Москву, а затем через Челябинск и Красноярск в Сретенск, откуда кандальщики тронулись уже на подводах и пешком до Акатуя. Это была чуть ли не последняя партия отправлявшихся из Москвы арестантов, после чего движение этапов приостановилось, вследствие начавшегося усиленного движения войск по Сибирской магистрали на фронт против Японии.

Уже с высадкой революционеров-каторжан из поезда для них началась новая жизнь сибирского подневольного существования.

Они впервые воочию увидели отличную от европейской природу восточного Забайкалья.

От этапа к этапу они шли по дороге, пересекающей мертвую величественную тайгу и хребты скалистых сопок, омываемых у их подножия безлюдной холодной Шилкой.

Шли они зимой в разгар трескучих морозов, при которых так и ожидаешь, что из-за группы каких-нибудь деревьев покажется взбудораженный звоном цепей и топаньем ног по скрипучему снегу медведь, который так недоумевающе и простоит наполовину в снегу, пока не скроется на повороте дороги несколько телег и два десятка рядов скованных людей с сопровождающими их конвойными.

В вымерзшей и до жути молчаливой тишине гористых и таежных пространств целыми днями шагал этап, добираясь до поселка только к вечеру. В продолжение же дневного пути часто не попадалось ни путника, ни ездока, ни даже не видно было пролетающей птицы.

И только странно-странно, иногда из глубины леса начинал доноситься какой-то стонущий, но долго не прекращавшийся треск, наводивший своим размеренным бабаханьем через определенные промежутки времени на незнающих его происхождения арестантов неясное беспокойство.

Это сломленная где-нибудь бурей верхушка столетней сосны подавалась своей тяжестью вниз, расщепляла на две половины ствол дерева и стонала на десяток верст кругом, прощаясь с жизнью.

Матвей, переваливая с товарищами очередной хребет сопок, слушал эти стоны и, то выжидая, то догоняя кого-нибудь из товарищей, меняя место в рядах, чтобы поделиться с ними своими впечатлениями, а потом краснея от быстрой ходьбы и мороза, шагал дальше.

Не только природа, но переменилась и пища. На стоянках в этапных пунктах, когда арестанты приходили на ночлег, оказалось возможным за гроши покупать молочные продукты, хотя зато исчез сахар, появились для заварки здоровенные трехфунтовые кирпичи чая, кетовая икра, буханки сибирского черного хлеба.

Переменились и люди. Уже на этапных стоянках демонстранты-мастеровые узнали, что Нерчинский округ представляет из себя группу рудников и поселков, в которых, как в особых вотчинах, тюремные начальники и офицеры конвойных команд как бы воплощают в своем лице представительство царской власти. И как они ее представляют! Посаженные для того, чтобы держать в узде тюрем и каторжного повиновения сотни арестантов, а часто и их родственников, будучи вкраплены в деревушки сибирского промыслового крестьянства, не имея никаких культурных и общественных интересов, при отсутствии живого человеческого общества, они здесь теряют человеческий образ, весь смысл своего существования сводят к пьянству, к игре в карты при поездках друг к другу, и разнообразят пустоту своего существования срыванием на шкуре арестантов своей тоски.

По пути к Акатую Матвей и его товарищи столкнулись с одним из таких изуверов, начальником конвойной команды, который находился под судом за то, что выгнал в сорокаградусный мороз этап и заморозил дорогой трех арестантов.

О нем рассказывали, что, предавая беспрестанно уголовных каторжан порке, он иногда придумывал для них и более жестокие испытания. Например, порол арестантов через каждые полверсты, раздевая их на морозе и каждую полсотни розог отмечал особыми зверскими ударами.

Попав в обстановку этих воистину азиатско-кабальных отношений, скрытых от глаз всего мира, немудрено, что демонстранты-революционеры были всегда готовы к самому худшему.

Но к счастью положение политических, сплоченность и бесстрашие их группы спасало их даже от садистов-этапников. В Акатуе же начальником тюрьмы оказался сравнительно просвещенный и даже по-своему сочувственно настроенный к политикам человек.

Тюрьма затерялась в котловине сопок. Возле нее находилась притюремная деревушка. От нее к Сретенску было триста верст и к более близкой линии железной дороги в другую сторону, идущей через Манджурию на Владивосток, сто двадцать верст.

По всему этому пространству были сопки, к Сретенску покрытые густой непроходимой тайгой, а к Борзе, — как называлась станция железной дороги, идущей в восточной стороне от Акатуя, — пересекаемые пустынной бурятской падью.

В тюрьме уже находилось несколько человек политиков. Здесь был стрелявший в обер-прокурора синода Победоносцева террорист, студент Лаговский, анархист из какого-то одесского военно-боевого кружка Лузин и несколько человек рабочих поляков.

Они в тюрьме вели сравнительно свободное существование, выбирая себе то занятие, которое больше всего приходилось им по душе. Один из них жил уже вне тюрьмы, в так-называемой вольной команде, другие — строили дом возле тюрьмы, также готовясь жить на свободе, в виду приближавшегося окончания исправительного срока.

Такой режим ничего ужасающего в себе не заключал и демонстранты, немедленно перезнакомившись со всеми старожилами тюрьмы и ее порядками, быстро повеселели. Особенно мало причин для уныния было у Матвея. Он уже через несколько месяцев получил право участвовать в постройке дома, выходя для этого за ограду тюрьмы. Потом Браиловский, Колосков и он, с особого разрешения начальника тюрьмы, начали иногда ходить по праздникам в лес.

Здесь товарищи отдыхали душой, соображали о возможности побега и развивали легкие, взбегая на сопки и перекрикивая эхо собственных восклицаний, декламаций и возгласов.

Все трое они в душе решили, что каждый из них, выбравшись из Акатуя, должен помочь бежать отсюда и другим. Так как у Матвея был наименьший срок, то, очевидно, на него и ложилась эта задача.

Зимой следующего года в тюрьму пригнали снова партию политиков. Это были романовцы, осужденные на каторгу за восстание в Якутске.

В это время здесь начала давать знать о себе война, сказавшаяся прежде всего в том, что в ближайших населенных пунктах возле Акатуя сделалось почти невозможным купить целый ряд продуктов. Разъезжавшие подрядчики для снабжения армии скупали все, что находилось в деревнях, и политикам вместе со всей тюрьмой приходилось голодать.

Трое поляков стали, наконец, жить в выстроенном ими доме. Они одалживались в деревне у крестьян продуктами. Матвей занялся охотой. В то же время политикам удалось установить письменные сношения с товарищами в России. Каторжане стали получать нелегальную литературу и газеты и ознакомились вполне с тем, что происходит в низах рабочего класса и в подполье в России.

Так продолжалось до весны 1905 года.

В мае Матвей получил право на освобождение с каторги и его зачислили в ссыльно-поселенцы Нерчинского округа. Под видом явки по месту своей приписки Матвей выехал из Акатуя, добрался, примечая дороги по Бурятской пади, до Борзи, а через два дня очутился в Чите.

* *

*

Матвей имел явку к окончившему срок поселения народовольцу старику Смирнову, через которого акатуевцы получали пособия из революционного „Красного Креста“.

К нему он и явился, намереваясь выяснить возможность приобретения паспорта и получения денежной помощи, чтобы немедленно выехать в Петербург, где, судя по январским событиям, не трудно было связаться с организацией, найти родственников Браиловского и поступать в дальнейшем в зависимости от обстоятельств.

По значившемуся у него на бумажке папиросного мундштука адресу, Матвей нашел на одной из тыловых улиц Читы домик с завешеными тюлевыми гардинами окнами и. в нем встретился со Смирновым.

Это был мягкий патриархальный старичок, семьянин, который сейчас же познакомил Матвея с исправлявшей ученические тетради дамой и пригласил Матвея сесть, одновременно ласково погрозив двум дочерям, Полечке и Клавочке, чтобы они игру гимнастики, которой занимались, не превращали в гам.

Матвей, догадываясь, что Смирнов вероятно служит секретарем общественного управления города или преподает что-нибудь в учебных заведениях, изложил ему о цели своего появления.

Акклиматизировавшийся народоволец ласково выслушал Матвея.

— Значит, хотите, товарищ, в Петербург? Это хорошо, очень хорошо, потому что, если и в Петербурге мы будем бездействовать, то ничего не выйдет. Мы дадим вам и денег, и достанем паспорт... Вы социалист-революционер?

— Нет, я социал-демократ большевик...

— А, вы социал-демократ! Тогда вам, может-быть, лучше прямо с вашими товарищами и сговориться... У нас здесь комитет тоже большевистский. Они мастеровых, кажется, агитируют, депо остановить намереваются...

— Ох, уж эти мастеровые, — вздохнула дама, отрываясь от тетрадей, — вы не представите себе, до чего изменились рабочие теперь. В железнодорожном депо работает наш товарищ... Воспитанник Петра Арсеньевича...

Дама подняла глаза, поворотом головы указала на мужа и продолжала:

— Инженер Иван Иванович Рудаков... На днях в присутствии нескольких рабочих один кочегар затевает с ним спор и знаете, о чем он ему говорит?..

Дама, стряхнув со лба седую букольку, с изумленным недоумением, как бы не веря сама себе, взглянула на Матвея и на мужа и, как сенсацию, сообщила:

— Об учредительном собрании! Понимаете: с получившим высшее образование инженером об учредительном собрании спорит кочегар! Что вы на это скажете?

Матвей вспыхнул и залился краской при этом искреннем недоумении сделавшихся инвалидами революции ее недавних героев. Дама, будучи введена в заблуждение тем костюмом скромного городского молодого человека, в котором был Матвей, жаловалась ему на его товарищей. За что? За то, что они осмеливались судить о политических вопросах и, может-быть, посадить в калошу какого-то либерального инженера.

— Почему же это вас удивляет? — спросил он, рассматривая даму и вставая со стула...— Если вас не обидит и это обстоятельство, то я должен предупредить, что, хотя я от спора об учредительном собрании не откажусь, я рабочий тоже.

Дама растерянно оторвалась от тетрадок, оглядывая Матвея, а Петр Арсеньевич сделал недовольное движение глазами.

— Но ведь вы же прошли уже школу подпольного воспитания, — возразила дама. — А деповский кочегар и газет не мог читать...

— Оставь, Олечка, оставь этот разговор! У социал-демократов на это свои взгляды. Раз наш акатуевский товарищ-социал-демократ, то мы друг друга не поймем, Мы ему должны помочь, а не переубеждать его.

Матвею хотелось сказать, что теперь ему и помощь не легко принять от них. Но деликатный народоволец, должно-быть, понял настроение Матвея и быстро схватил его за руку.

— Пойдемте, товарищ, к вашим руководителям здешним. Увидите сам все. Если нам не удалось ничего сделать против правительства за сорок лет, то, может-быть, вы что-нибудь сделаете за четыре года. Посмотрим. Мы, старики, желаем вам от всей души успеха. Пойдемте!

Очевидное разочарование звучало в устах бывшего народовольческого террориста. Матвей не мог понять, как люди могли так оторваться от жизни, что они не замечали начавшейся великой борьбы пролетариата. Он поклонился даме, извинившись за беспокойство, и пошел вслед за накинувшим пальто и открывшим дверь почтенным горожанином.

Через несколько минут тот ввел его в буржуазный дом, очевидно, одного из местных богачей и у открывшей двери прислуги спросил, дома ли Моисей Григорьевич.

— Дома, — ответила прислуга. — На веранде кушают чай.

Посетители вошли через - коридор на веранду, где действительно сидел со стаканом в одной руке и с книгою в другой молодой человек студенческого возраста, который живо окинул взглядом пришедших и с искренней горячностью подал руку народовольцу.

— Петр Арсеньевич, что случилось? Какому событию обязан честью вашего посещения? Или вы к дяде?

— Это ваш товарищ, Моисей, знакомьтесь и поговорите с ним. Он из Акатуя и хочет ехать в Россию...

— А, вы товарищ из Акатуя? По какому делу вы там сидели? Не ростовец? Не из группы Браиловского? Садитесь! Вот, понимаете, Петр Арсеньевич, эти российские товарищи, как только из тюрьмы, сейчас же в Россию, как будто в Сибири меньше работы...

Матвей, подхваченный знакомым языком товарищеского способа говорить, довольно улыбнулся и сел.

А Петр Арсеньевич вместо ответа подал руку молодому человеку.

— Да, это естественно... Но я ухожу. До свидания.

— И чаю не хотите, Петр Арсеньевич?

— Спасибо, я только провесть товарища к вам пришел.

— Очень извиняюсь, что я обеспокоил вас, товарищ,— извинился Матвей.

— Ничего, ничего... Мы, старики, радуемся, если новому борцу даем возможность вернуться в свои ряды. Если понадобится наша помощь вам или товарищам, вы у нас отказа не встретите. До свидания.

— До свидания.

Петр Арсеньевич вышел.

— Это действительно народоволец? — спросил Матвей, присматриваясь к своему новому товарищу.

— Да. Очень популярный! Его имя упоминается в эсэровском календаре.

— Он один здесь, или еще есть?

— Их целая группа... От движения отстали, но связи поддерживают со всеми тюрьмами. Но это пустяк... Давайте говорить о вас. Я возражаю против вашей поездки в Россию и предлагаю вам остаться в Чите. Здесь около пяти тысяч рабочих, большой гарнизон, учебные заведения. Работников же почти нет, только я, Николай Николаевич, и несколько рабочих... Мы вам устроим и квартиру, и все остальное. Завтра же можете приступить к работе.

— Это хорошо, но я боюсь, что могу не оправдать ваших расчетов, как работник. Во-первых, я должен немного почитать. Хотя нелегальная литература у нас и была, но случайная; многое нами было пропущено, во-вторых, мне нужно будет хлопотать о том, чтобы выручить из Акатуя еще двух товарищей. В России я достану для этого денег и помощников, а здесь я не знаю, удастся ли это...

Матвей вопросительно посмотрел на студента-революционера, который быстро придвинулся к нему со стулом, указал на чай, принеснный слугою китайцем и, почти не дав кончить юноше, возразил:

— Так слушайте: мы же вам и поможем во всем этом. Разве у нас не найдется денег или людей? Все одно вам из России придется приезжать опять сюда. А здесь я первый поеду с вами в Акатуй, если вы вздумаете устроить туда экспедицию для того, чтобы выручить товарищей.

Матвей быстро прикинул в уме выгоды тех обстоятельств, на которые указал его новый знакомый.

— У вас группа большевистская? — спросил он, вспомнив отзыв народовольца о местной организации.

— Да...

Увлекающийся читинский подпольщик вопросительно посмотрел на Матвея, что тот скажет.

Матвей секунду подумал.

— Я считаю, что у большевиков дело не расходится с словом, поэтому останусь и попробую что-нибудь сделать здесь, — сказал он, наконец.

— Вот и великолепно... Вот вам койка и шкап с ключами. На этой я буду спать. Чай, обед и прочее нам будут давать от стола моей тетки. Все прочее тоже устроится. В свободное время можете читать или делать, что хотите, о работе нам нужно будет завтра поговорить особо. Вы хотите работать в разъезде по линии железной дороги?

— Создавать на станциях группы? — спросил Матвей.

— Да!

— А связи есть со станциями?

— Почти на всех станциях...

— Что ж... Очень хорошо: на этой работе я смогу проявить себя, если у вас нет для этого других товарищей...

— Как раз теперь нет, и Николаю Николаевичу пришлось самому поехать по вызову одной группы. Знаете куда? На Борзю.

Матвей встрепенулся, услышав название наиболее интересовавшей его станции.

— А... там у вас тоже связи есть?

— Да... Там ведь большое депо. У нас там порядочный, давно организованный, кружок.

— Великолепно... Могу я немедленно приступить к работе?

— Нет! Читайте дня два—три книги и осмотритесь. Приедет Николай Николаевич, и тогда поедете. Хотите я вам дам новую литературу, мы получили на-днях?

— Давайте!

Студент революционер на минуту скрылся в комнате. Оттуда он возвратился с пачкою газет и брошюр и Матвей погрузился в чтение для ознакомления с тем, что происходило в партии.

На другой же день Матвей познакомился с рядом товарищей, являвшихся членами небольшой читинской организации.

Увлекающийся, энергичный молодой первокурсник Моисей Григорьевич завел связи с солдатами расположенного здесь железнодорожного батальона и на собрание солдатского кружка повел с собою Матвея. Кружок организовал рабочий из депо Парамонов, тот самый, как это узнал скоро Матвей, который спорил с инженером об учредительном собрании. Это был весьма общительный и активный молодой мастеровой из Нижнего-Новгорода, работавший в кружках еще в России. Встречаясь с солдатами на станции, он столкнулся с таким же распропагандированным товарищем из Саратова, солдатом Мудрых и вместе уже они наметили еще несколько мастеровых из батальона, из которых и составили кружок.

По соглашению, очевидно, с Моисеем Григорьевичем, пользовавшийся доверием своего руководителя Парамонов, для испытания способностей Матвея, пригласил его на следующий день во вновь организовавшийся кружок провести занятия по объяснению программы партии.

Так как цель этого пробного занятия была Матвею совершенно ясна и он не мог не оценить того, что это наиболее деловой способ узнать его пропагандистские достоинства и недостатки, а также возможность самостоятельных выступлений, то Матвей, не колеблясь, согласился. Он имел свободный для подготовки к занятиям вечер.

Матвей и просидел этот вечер над программой, пробежал еще раз «Эрфуртку», мысленно подыскал иллюстрации к требованиям партии и на другой день с честью выдержал экзамен. Тогда же, прежде чем ему уехать, Моисей Григорьевич попросил его еще провести одно собрание кружка.

Возвратился Николай Николаевич. Это был действительный руководитель организации, маленький, плотный с дряблым лицом и большими круглыми серыми глазами, сын какого-то священника, давно порвавший с семьей отца и сделавшийся профессионалом.

Он очень обрадовался прибавлению работника и подчеркнул особую необходимость использования Матвея для разъездов. Также солидарен он был с Моисеем и по вопросу оказания помощи Матвею в организации побега его друзей-

Тем временем Матвей уже успел убедиться в том, что группа Читы хорошо связана с сибирской центральной организацией в Томске и сама является очень активной единицей.

Из группы учащихся две девицы занимались получением литературы с почты и с вокзала, несколько гимназистов орудовали гектографом; через членов организации, имеющих связи в городе, где-то снимались десятки фотографированных оттисков „Искры", которые затем ходили по рукам рабочих и вместе с брошюрами и листовками развозились разъездным агентом по станциям. Парамонов занимался тем, что ставил типографскую технику. Матвея удивлял во всей этой работе почти открытый ее характер, близкий клегальности, при котором в центре России не просуществовала бы долго ни одна организация. Но здесь, в Забайкальской области, генерал-губернатор, очевидно, не имел в своем распоряжении даже необходимого числа шпионов для того, чтобы одним приемом выловить всю группу.

Матвей, получив указания, советы и явки от Николая Николаевича и поощрительные замечания от Моисея Григорьевича, поехал в разъезд по линии, сперва в сторону Иркутска, потом в сторону Манчжурии, и с этого времени он уже в Чите бывал только для временных недельных и двухнедельных передышек. После нескольких таких поездок и очередного отдыха ему однажды пришлось снова двинуться в путь с расчетом на объезд линии по всем станциям для того, чтобы устроить подготовительные собрания перед конференцией всех групп Забайкалья.

На этот раз он ехал уже без специальных явок, зная сам, как ему разыскать товарищей на каждой станции. У него был проверенный паспорт и документы на имя учителя, приехавшего хлопотать о переводе его с Урала в Сибирь на другую должность, а также дорожный багаж из одеяла, подушки, двух пар белья и корзинка с литературой.

Приехав в Верхнеудинск, Матвей направился на квартиру одинокого воспитанника учительской семинарии, занимавшегося репетированием гимназистов и нелегальной работой.

Он застал кудлатого, широконосого с маленькими глазами юношу в пенснэ за приведением в порядок своей комнаты.

Очевидно, товарищ Русаков, как звали семинариста, поздно лег спать: у него на столе было полно окурков и стояло несколько пустых пивных бутылок.

— А, приехали вы, Александр? — встретил он читинской кличкой Матвея. — Хорошо: сегодня собрание. И нужны вы кстати еще по одному делу.

— Какое дело?

— Одна какая-то царевна с баргузинских приисков хочет получить от меня связи в Читу. Говорит, что она хочет проникнуть в Акатуй и помочь там какому-то ростовцу устроить побег.

Будущий педагог хотел переставить бутылки со Стола на окно, чтобы вытряхнуть скатерть.

Матвей вскочил с диванчика...

— Откуда эта царевна взялась, где ее можно найти?

У Матвея почти закружилась голова, когда он услышал неожиданное сообщение флегматичного Русакова и он, сделав два шага к товарищу, схватил его за руку, ожидая ответа.

— Да она остановилась тут в одном доме у родственников. Хотите — я пойду позову ее...

— Обязательно! Ведь вы знаете: я сам месяц, как из Акатуя...

— Ну вот ей это, должно-быть, больше всего и нужно. Сейчас уберу и пойду.

— Я вам помогу! Только прошу об одной вещи: во-первых, вы отрекомендуйте ей меня, как человека, которому по всем акатуйским делам можно доверять, во-вторых, когда приведете ее, сами вы идите предупредить товарищей, что сегодня мы устроим собрание и не показывайтесь сюда часа два, потому что я хочу с ней поговорить без свидетелей... Могу я вас просить об этом?

— Что за церемонии? Вы тут такой же хозяин, как и я...

— Хорошо, товарищ Русаков, мне чувствуется, что я тут узнаю кое-что интереснее простой жажды приключений. Постарайтесь обязательно притти с нею. Вы не знаете, как ее фамилия?

— Не знаю, не спросил.

Матвей во время разговора взволнованно и быстро помогал приводить репетитору в порядок комнату, ежеминутно меняясь в лице, то краснея от возбужденного прилива крови, то бледнея' при мысли, что он ошибается.

Наконец, когда стол и окна были приведены в порядок, он схватился за метелку.

— Идите, я подмету сам, — обернулся он к закурившему Русакову.

Тот натянул на себя пиджак и одел шляпу.

— Через пять минут возвращусь, — сказал он, берясь за ручку двери.

Матвей подмел пол и собрал сор в углу коридорчика и остановившись среди комнаты уставился глазами в пол, простояв так несколько минут. Затем он лихорадочно пылающими глазами провел вокруг себя и быстро начал ходить по комнате, ожидая возвращения товарища, и с замиранием сердца ждал, боясь того, что тот возвратится один и Матвею пришлось бы тогда просить указать адрес дома той, которую он так жаждал видеть, чтобы, подкараулив, взглянуть на нее хотя бы на расстоянии.

Но когда в коридорчике раздались шаги, Матвей почувствовал, что Русаков возвращается не один. У него молотом застучало в груди и он едва удержался, чтобы у него не вырвалось восклицание. Взглянув на вошедшую, Матвей уже не сомневался, что девушка была давнишняя знакомая его детства, дочь разоренного и уехавшего в Сибирь ростовского банкира — Дебора Бродская.

Он увидел русую девушку с тонким лицом, в студенческой шапочке, с густыми прядями кос, падавших на жакет, с парой перчаток в руке.

Он мгновенно успокоился, и закуривая, пошел ей навстречу.

— Вот товарищ, о котором я говорил, — указал Русаков девушке глазами на Матвея.

— Александр... сообщил свою кличку Матвей. — Меня товарищ Русаков также уже предупреждал... Он говорил, что вы хотите связаться с Читою и с Акатуем. Для чего вам эти связи?

— Вы договоритесь без меня здесь, а я пойду, товарищи. Часа через два, Александр, я сообщу вам, когда у нас сегодня собрание...

— Хорошо.

Русаков вышел.

Матвей указал девушке на стул, а сам сел на диванчик, будучи отделен от нее расстоянием в пять шагов.

— Это сложная история, товарищ. В Акатуе у меня жених... Вы сами по ростовскому же делу были в Акатуе?

Матвей кивнул головой, из под облака дыма наблюдая за Боней.

— Значит, вы его знаете: это — Браиловский...

Матвей снова кивнул головой и опустил глаза. Он побледнел и замер, но молчал.

— Кроме того, что он мой жених, я еще ценю его и как одаренного человека и как смелого революционера. Поэтому я поставила себе целью во что бы то ни стало помочь устройству его побега из Акатуя. Я думаю, что организация в Чите помогла бы мне это сделать...

Матвей поднял на беседовавшую с ним девушку глаза и ответил:

— Я товарищ Браиловского — Юсаков. Когда я освободился, намеревался ехать в Россию именно для того, чтобы получить там средства для побега Браиловского. Остался я в Чите, когда мне сказали, что средства найдутся и здесь. С того времени я соображаю о том, как осуществить свое намерение. По-моему в ближайшее время мы это сделаем. Ваша помощь была бы очень кстати. Но вот что может помешать нам покамест: вас здесь никто не знает...

От Браиловского я не слышал относительно вас, он в свою личную жизнь своих товарищей не посвящал; с другой стороны, сколько мне известно, он находился в Ростове и в такой обстановке, что вы, как сибирячка, по-моему с ним не могли даже встретиться...

— О, я вам расскажу всю биографию и вы перестанете сомневаться. Вы товарищ Браиловского и не хотите поверить его невесте...

Боня засмеялась.

— Разрешите говорить откровенно и без особых церемоний... знаете, по-ростовски, потому что я не сибирячка.. Согласны? По-товарищески!

Матвей одобрительно улыбнулся, быстро опять кивнув головой.

Боня с полушутливой веселостью продолжала.

— Я вовсе не сибирячка, а вполне современная европейская женщина. Я четырнадцати лет окончила гимназию, а шестнадцати лет была уже классной дамой. Да, я учила детвору в Баргузине. В семнадцать лет мне это надоело и я поехала за границу учиться. В Берлине я завела революционные знакомства и встретилась с Браиловским. Вскоре после того, как он отправился оттуда в Ростов, я поехала в Баргузин к отцу объявить ему о том, что я не хочу учиться, а хочу выйти замуж за моего возлюбленного Браиловского. Но тут же я узнала, что Браиловский арестован, и мои матримониальные намерения пришлось отложить. Но я не упала духом, а вступила с родными Браиловского в переписку, узнала, что он в Акатуе, и вот теперь решила из-за него потягаться с тюремными властями. Письма от сестры Браиловского у меня есть, так что вы, наконец, по ним сможете проверить мои слова...

Во все время этого рассказа Матвей думал о своем: очевидно у тонкой до очарования Бони мысль не останавливалась на ее знакомствах того времени, которое относилось к ее жизни в банкирском доме. Ясно, что она не придавала теперь этому значения. Но не помнить об этом она не могла. Значит все это похоронено, и возбуждать к жизни детские истории у нее нет оснований.

Он решил с своей стороны скрывать свое старое знакомство с девушкой.

Он добродушно улыбнулся той полуиронической, полунасмешливой самоуверенности, с которой девушка сообщала, ему эти сведения и поспешил ее предупредить:

— Нет, я верю теперь, верю вполне...

— А, что вы скажете? — спросила она. — Ведь вы можете решить мою судьбу...

Она с полубоязливым интересом посмотрела на Матвея, который медленно стряхивал с папиросы пепел.

— Вы переписывались с Розой Браиловской? — спросил Матвей вместо ответа.

— Да.

— Ну, так у меня такой проект, обеспечивающий успех вашему делу. Сколько я знаю, Роза Браиловская также готова помочь брату... Средствами она не стесняется. А поэтому вы ей немедленно напишите письмо о том, чтобы она приехала сюда, чтобы отправиться с вами на свидание к Браиловскому. Это нужно потому, что вам одной, как не имеющей никаких доказательств, что вы невеста заключенного, читинский губернатор разрешения на свидание не даст. Вам же вместе с сестрой Браиловского он даст его без всяких разговоров. Получив свидание, вы затянете ваше пребывание в Акатуе недели на две, полюбезничаете с начальником тюрьмы, — он хотя и почтенный семьянин, но пред двумя „современными европейскими женщинами“ растает и препятствий свиданиям никаких чинить не будет. Вы же постарайтесь, чтобы свидания были даны вам вне тюрьмы. В Акатуе недалеко от тюрьмы есть теперь у политических каторжан собственный дом. Вы в нем остановитесь жить, пока в Акатуе окончательно не надоедите. Вот все, что от вас требуется. Остальное сделаю я.

— А что именно сделаете вы?

Боня загорелась и придвинулась со стулом ближе к Матвею.

Матвей наклонил голову и, полушутя, сказал:

— Я возьму на себя в этом романическом приключении кучерскую часть: приеду на тройке, посажу на пролетку Браиловского и, как говорят коммерсанты, доставлю франко-Чита, квартира товарищей Ацелиндер. Есть там одна такая конспиративная семья.

— Все это серьезно, товарищ?

Матвей улыбнулся.

— Как то, что вас зовут Дебора Борисовна Бродская.

Девушка вдруг вспыхнула и поднялась со стула...

— Вы меня знаете? Вам Браиловский говорил обо мне? Но нет, потому что я вас тоже должна знать...

— Знаете — не знаете, это значения не имеет, — решительно сказал Матвей, поднимаясь. — Хотя вас я немного знаю, — усмехнулся он, — но это анекдотическая история, которую нет оснований вспоминать. Пустяки, Дебора Борисовна!

— Расскажите! Ведь я же была с вами совершенно откровенна.

— Спасибочко, Дебора Борисовна, давайте лучше заниматься делом: согласны ли вы на мой план и спишетесь ли с Розой Браиловской?

— Как ваша фамилия настоящая, товарищ, если вы мне доверяете. Я ведь еще даже этого не знаю?

Матвей подавил улыбку. Он знал, что его фамилия Боне ничего не разъяснит.

— Я же сказал — Юсаков!

Девушка сморщила лобик, силясь с чем-нибудь связать это слово, но, ни чего не вспомнив, отвернулась, недовольно надувшись, и медленно начала одевать перчатки.

— Я сегодня же напишу сестре Браиловского. А потом?

— А потом, когда она приедет, приезжайте в Читу, чтобы взять у Холщевникова — это генерал-губернатор— пропуск. Когда будете ехать в Акатуй, сообщите мне об этом. Вот вам мой адрес. Если меня не будет, оставите письмо.

Матвей написал на клочке бумаги адрес квартиры Моисея Григорьевича и подал его девушке.

— Вы не хотите провести меня? — подняла глаза Боня.

— О, еще бы! С величайшем удовольствием.

И Матвей снял с гвоздя форменную фуражку учителя.

Молодые люди вышли.

Когда Матвей возвратился, оставалось еще не менее часа до прихода Русакова. Матвей лег на диванчик и долго с щемящим под ложечкой тоскливым чувством и тяжелыми мыслями думал о своем прошлом и о своем будущем.

* *

*

Прошло свыше месяца. Наступила ранняя сибирская осень. В Чите кончалась конференция подпольных групп Забайкальской железной дороги и из города начали разъезжаться делегаты на места,

Китаец посыльный принес Матвею записку и, не застав его, оставил записку на квартире Моисея у его родственников.

Возвратившись с совещания и вскрыв конверт, Матвей увидел, что послание исходит от Бони и Розы Браиловской, сообщавших о том, что они остановились в гостинице и уже получили разрешение на свидание с Браиловским в Акатуе.

Матвей, подумав, что ему теперь предпринимать, и не теряя времени, направился в квартиру трех сестер Ацелиндер, где до утра оставался представитель борзенской группы революционеров студент-путеец. Это был командированный институтом в Борзю для практических занятий по подготовке на звание будущего инженера, но привлеченный своими старыми знакомыми к организации, худощавый и гибкий, с первой порослью бороды, двадцатичетырехлетний сибиряк интеллигент, Женя Волосатиков. Уже из разговоров на конференции Матвей убедился, что делегат путеец в Борзе пользуется влиянием на железнодорожное начальство и некоторыми правами своего административного положения. А ему этого только и нужно было.

Матвей застал его за упаковкой в чемоданы полученной на конференции литературы и фотографированных отпечатков «Искры».

Он обождал, пока тот закрыл чемодан, а затем сел и пригласил сесть на стул возле себя молодого человека.

— В Борзе нужна ваша помощь, товарищ Волосатиков,— объяснил Матвей причину своего появления.

Загорелый и обветренный путеец сделал полное решительной готовности на всякое предприятие движение, садясь на стул, и вопросительно поднял глаза на российского товарища.

— Вся Борзя на чеку, если что нужно для организации, — сказал он не задумываясь.

— Нужно организовать побег из Акатуя одному товарищу...

Матвей рассказал о Браиловском и о мотивах своего участия в этом деле.

— Чем вы можете помочь мне? — спросил он в заключение сибиряка.

— Что именно вам нужно от нас для удачи? — спросил путеец.

— Нужно, чтобы где-нибудь можно было остановиться, когда я с убежавшим приеду из Акатуя; для поездки в Акатуй нужны хорошие лошади, самое лучшее тройка и экипаж. Затем нужно, чтобы меня сопровождал туда кто-нибудь, умеющий обращаться с лошадьми.

— Денег не нужно?

— Нет. Денег я получу здесь в комитете, сколько мне понадобится, а затем у родственников Браиловского тоже могу взять, если это нужно будет.

— Это самое главное, потому что у нас денег нет. Что касается до экипажа и лошадей, то это устроить просто. Я из станционного обоза возьму тройку, а у начальника одолжу пролетку для охоты. Захватите у меня с собой пару тулупов, потому-что будет холодно. С вами поедет мой брат, которому я и раньше давал лошадей охотиться. Но он Акатуя не найдет.

— Дорогу я знаю.

— Хорошо. Значит остановки не будет ни за чем.

— Тогда, товарищ Волосатиков, так и решим. Через неделю я у вас буду. А за эти дни установится связь с Акатуем. До свидания!

— До свидания! Жду через неделю.

Матвей пожал товарищу руку и направился в гостиницу «Европа» на главной улице Читы.

Он застал обеих женщин в ожидании, в большом семейном номере гостиницы.

— Вот он! — встретили они его, обе поднимаясь из-за стола.

Подвижная Боня схватила его за руку, пожала ее и повлекла его к более медлительной и пожилой сестре Браиловского.

Это была тридцатилетняя дама с щурившимися от близорукости глазами под щетками черных бровей и черной короной прически.

Матвей поздоровался.

— Какое смешение языков, оживление и как много российского теперь здесь в Сибири, благодаря близости фронта... Нельзя подумать, что здесь кладбище ссыльных,— начала разговор Браиловская, приглашая жестом руки сесть Матвея.

— Ну, на линии железной дороги политических ссыльных холя не селят, должно-быть, уже давно. Иначе сибирская дорога больше бастовала бы, чем служила для переброски войск. Расскажите, что делается в России...

— Революция... Скоро на банкетах полицмейстеры и губернаторы будут произносить тосты за Учредительное Собрание...

— А рабочие?

— Организуют боевые дружины. Недавно у нас арестовали некоего Сабинина за убийство жандармского полковника...

— Анатолия? — воскликнул Матвей...

— Не знаю... Вы его знали?

У Матвея сжалось сердце.

— Мой стародавний приятель... друг.

— Ну что ж: события меняются теперь по часам. О броненосце Потемкине слышали?

Матвей кивнул головой.

— Посмотрим, что будет через месяц.

Боня подвинула Матвею чай.

— С ростовским вареньем...

Матвей поблагодарил. Взглянув на Боню, он подумал о ее непосредственной привязанности к Браиловскому и о том, как бесповоротно она забыла свое знакомство, возникшее в доме на Пушкинской улице. Он решил приступить к прямой цели свидания.

— Итак, когда вы можете ехать в Акатуй?

— Завтра.

— На сколько времени вы там останетесь?

— Розалия Яковлевна пробудет там два дня и возвратится, а я постараюсь пробыть дольше, хотя бы и несколько месяцев. Любовь, знаете, «не картошка», — засмеялась Боня, и поэтому я с женихом готова буду разделить его каторгу. С милым рай и на руднике.

— Тогда, значит, мы с Розалией Яковлевной больше не увидимся. Я выеду из Читы дней через пять. Мы разминемся в дороге. Вы поедете прямо в Россию из Акатуя?— спросил Матвей Браиловскую.

— Да!

— Так. Значит все ясно. Спасибо за чай. Кланяйтесь Александру, пусть он будет готов, но никаких сроков не назначайте, а терпеливо ждите меня и пусть никто не знает о том, что я собираюсь сделать туда визит. Вы, Дебора Борисовна, поселитесь в доме политиков и в соседние деревни ездить не будете?

— Никоим образом! — заверяла девушка. — Буду сидеть и ждать, пока вы не заявитесь спасать Александра. Вы, должно быть, приедете ночью?

— Конечно. Днем меня узнают арестанты и любой акатуевский челдон. А я приеду так, что меня никто не увидит.

— А когда удастся побег, я не знаю, каким мастером вас нужно будет считать за то, что вы выручите товарищей. Вы настоящий герой, товарищ — Юсаков! — с восхищением приблизилась Боня к мастеровому.

Матвей улыбнулся.

— Пустяк, Дебора Борисовна. Революция... а если в ней считать за геройство наши действия, то что же в ней вообще останется удивительного?..

Матвей отвел глаза в сторону, чтобы в них не видно было вспыхнувшей на минуту раздвоенности чувства.

— Я пойду. Все как-будто теперь ясно. До свидания. Расчитываю, Розалия Яковлевна, вместе с Александром явиться к вам скоро в гости. До свидания!

Боня вскочила со стула проводить Матвея до двери.

Матвей пожал ей руку и быстро открыл дверь, чтобы скорей уходить... Он не чувствовал под собой почвы от нахлынувшего на него сумбура противоречивых чувств.

***

Через несколько дней Матвей был в Борзе и, сойдя с поезда, разыскал путейца-подпольщика.

Волосатиков сообщил ему, что у него остановки ни за чем не будет и что утром можно из Борзи выезжать. Матвею оставалось только переночевать в одной из вагонных теплушек, приспособленных для жилья рабочих, работавших на станции, и утром выйти за околицу на дорогу, где и дожидаться брата путейца с пролеткой.

Так и сделали. В теплушке двух екатеринбуржцев мастеровых, из которых один был на ночном дежурстве, а другой долго спорил с солдатами эшелона, стоявшего вблизи теплушек, о культурности японцев, Матвей до четырех часов проспал, а чуть начало светать направился на дорогу, ведущую в бурятскую падь. Для этого ему пришлось пересечь небольшой, но живой станционный поселок, в котором уже начинался базар. Возле дороги ему пришлось около часу обождать, для чего он прилег в русло высыхающей летом речушки.

Около шести часов он увидел, наконец, пролетку. На ней были оба брата Волосатиковы.

Матвей вышел из своего убежища. Он поздоровался с путейцем и подал руку его брату, столь же загорелому, но безбородому юноше, которого Евгений называл Димитрием. Этот юноша должен был вскоре получить, как это узнал затем Матвей, звание дорожного мастера. На Матвея он произвел впечатление такого же решительного, как и его брат, но лишенного живой инициативности юноши.

Главное, однако, что требовалось от сообщников Матвея, это — отсутствие боязни за успех предприятия. Но какая бы то ни была боязнь была так далеко от этих исполнительных сообщников, что у обоих братьев казалось и не шевельнулась мысль о возможности попасть кому-нибудь из них самому в Акатуевскую тюрьму вместо того, чтобы выручить оттуда заключенных революционеров.

Матвей это быстро оценил и сел в пролетку.

— Когда вы, значит... дня через четыре? — спросил Евгений, прежде чем неиспытанная еще пара гнедых лошадок и серая кобыла дернули экипаж.

— Самое большее через четыре, — ответил Матвей.

— Ну, до свидания! В ящике припасы и коньяк есть.

— Спасибо, до свидания!

Димитрий стегнул лошадей.

Тронувшимся друзьям акатуевцев нужно было ехать по длинной и ровной, как скатерть, бурятской пади, на полсотни верст растянувшейся между двумя хребтами сопок, окаймленных темным, слегка синевшим издали кружевом тайги. Здесь вид окрестности был совершенно отличным от того, который поразил впечатление Матвея года полтора назад, когда он шел с этапом от Сретенска.

Это там, возле Шилки, одна другую сменяют величественные картины суровых пейзажей с пирамидами сопок, с самым причудливым нагромождением одна на другую скал и увенчивающими их вековыми кедрами, которые как-то удивительно в вышине над головами путников примостятся на каменном носке скалы или на ее выступе и стоят себе сказочными богатырями, сторожа покой девственной сибирской природы.

Но в том месте, где теперь ехали Матвей и брат путейца, было пустынно. Лес маячил только в стороне за десяток верст от дороги. Внизу хребтов, когда телега к ним приближалась, были видны поперечные пади, но такие же пустынные, как и вся дорога путников. В одной пади, проехав полдня, можно было увидеть тарбагана, навострившего ушки и подозрительно провожавшего пролетку; из другой, спустя несколько часов, выезжал верховой тунгуз, долго, долго маячивший по дороге и при встрече кричавший «Миндо» (здравствуй); в третьей — можно было при случае увидать и беглого каторжника, который сядет здесь безбоязненно, варит что-то в котелке и, благо никто не услышит, распевает унылую фартовую песню с откровенностью недоступного преследованиям разбойника.

«Отца я зарезал,

Мать свою убил»...

На всем пути путешественников были, как это знал Матвей, только один-два заброшенных тунгузских улуса, попадалась в сорока верстах от Акатуя станица забайкальских казаков — Клин и пара деревушек на небольшом расстоянии от Акатуя.

Матвей, освободившись из Акатуя, когда ехал в Читу, старался запечатлеть в памяти борзинскую дорогу и теперь, припоминая ее, руководил поездкой, определяя при подъезде к излучинам пути, куда поворачивать и возле каких редких источников воды делать привалы. Было уже довольно морозно по ночам, но предусмотрительные студенты положили про запас в пролетку несколько тулупов и доху, а для внутреннего употребления достали коньяку. То и другое значительно спасало теперь , путешественников от ночной стужи.

Вечером на вторые сутки пролетка прибыла к Акатуевскому поселку.

За несколько верст от него Матвей сделал еще один привал с расчетом, чтобы подъехать к поселку ночью.

В случае каких-нибудь недоразумений дорогой или расспросов, если бы какой-нибудь встречный житель, заинтересовался ими, Матвей условился с Димитрием,, что они будут выдавать себя за поставщиков, приехавших покупать на убой коров и свиней для армии.

Когда совершенно стемнело, пролетка снова тронулась и в ночной тишине вкатилась в спящую деревушку, по которой пришлось ехать минут пять.

За околицей деревни начинался лес. С наступлением вечера пошел снег и сделалось очень холодно. Матвей, чтобы согреться, соскочил с пролетки и шагал рядом с нею, вслушиваясь в темноту пролеска и путаясь в тяжелой дохе.

Вдруг, услышав чьи-то шаги приближавшегося навстречу ночного путника, Матвей стушевался, не замедляя шага, под боковые деревья.

Отсюда он всмотрелся в вынырнувшую из потемок на дорогу перед пролеткой фигуру и тут же узнал в ней одного из обитателей дома, к которому он стремился, польского долгосрочного каторжника политика Езиоровского.

— Какая нужда гонит его ночью в деревню? — подумал Матвей и воскликнул:

— Конрад!

Поляк, свернувший немного, чтобы пропустить пролетку, обернулся и ринулся к Матвею.

— Юсаков!

Дмитрий остановил пролетку и стал ждать Матвея.

Поляк моментально догадался о цели приезда товарища.

— Ты за Браиловским? — спросил он возбужденно.

— Да, я обещал это... тут приехали к нему родственницы.

— Слушай, — заговорил надрывисто, забывая о том, куда он шел, Езиоровский, что хочешь — делай, но возьми и меня... Ей-богу не выживу больше и пойду пешком из Акатуя, если никто не поможет бежать. Тебе все одно одного или двух увозить...

— Я хотел еще Колоскова захватить...

Езиоровский схватил Матвея за руку.

— Слушай: Колосков еще не дошел до сумасшествия и галлюцинаций. Его на два—на три года еще хватит. За это время неизвестно, что произойдет. А я уже семь лет здесь и скоро забуду, как нормальные люди обращаются друг с другом на воле.

Матвей сосредоточенно посмотрел на Езиоровского и ответил:

— Ладно, постараюсь Колоскова после выручить. Дают Браиловскому свидания?

— Дают! Сестра на-днях уехала, а невеста живет у нас в доме. Свидания ежедневно в школе против тюрьмы.

— Без надзирателя?

— Без.

— А ты куда направился?

— Хотел в деревне у сопроцессника достать что нибудь поесть. Он теперь держит колбасную, а у нас кризис, плохо сегодня обедали и все дуются один на другого от голода.

— Вы с ростовцами не вместе провиант делите?

— Ты же знаешь — две коммуны, давно уже...

— Ну вот что, — решил Матвей...— ты можешь отложить свой визит к сопроцесснику и лесом провести лошадей так, чтобы мимо тюрьмы не ехать?

— Могу. Внизу другая дорога есть.

— Тогда садись на пролетку и с товарищем езжайте. Я тебя накормлю. Ты вернее приедешь, чем я. Я пойду один прямой дорогой в дом и буду вас там ждать. Знакомься с товарищем...

Замерзший кандидат в железнодорожные мастера достал бутылку с коньяком и с горлышка выцедил десяток глотков согревающей влаги. Затем он поздоровался с Езеоровским и, когда Матвей бросил на пролетку доху, оставшись в теплой куртке, послушно повернул лошадей через чащу деревьев, для того, чтобы искать в глубине леса более замаскированный от тюрьмы путь.

Матвей проводил их взглядом и зашагал через пролесок. Через пять минут он прошел мимо тюремной церковки, затем оставил за собой несколько бараков и мелькнул в рассеянном свете тюремных фонарей.

Осталось перейти небольшую балку с ручьем в ее обрыве и он уже был на опушке начинавшейся возле рудника тайги, где находился дом политических.

Матвей, оглянувшись отсюда на силуэт тюрьмы, вошел в дверь дома, очутился в коридорчике и здесь остановился, соображая, в какую комнату ему входить. Постучал неудачу направо.

— Войдите.

Матвей распахнул дверь... Прежде чем он окинул взглядом комнату, он уже увидел изумленно уронившего трубку Колоскова и Боню.

— Юсаков! — воскликнул казак-слесарь.

Девушка подскочила к Матвею и, с разбега поцеловав его, повлекла к стулу, на котором до того сидела.

— Садитесь и ничего не говорите! То, что человек делает, не заменят никакие слова! Какой вы хозяин своему слову!

Матвей улыбнулся, но взглянув на Колоскова вдруг сделался серьезным.

— Я несостоятелен пока перед вами, товарищ Колосков. За вами мне придется приехать еще раз, а теперь я обещал взять Езиоровского и могу взять только Браиловского или вас.

Колосков почесал за ухом и крякнул.

— Обожду, возьмите Браиловского. Мне всегда легче скрыться с вольной команды, чем ему. Его сейчас пускают на свидания, а потом из тюрьмы за ворота выпустят только через два года.

Боня уныло посмотрела на Колоскова.

— Значит, из ростовцев — одного, а вам еще суждено ждать очереди?

Колосков расплылся в улыбку.

— Я, если меня еще зимой не выручит Матвей, сам прежде всех буду в Ростове. Я у начальника тюрьмы украду лошадь и на его лошади доскачу до Читы.

— А почему же другие этого не могут?

— Всем сразу не убежать все одно. Такая уже доля каторжан.

Вошли прибывшие Езиоровский и Димитрий.

— Ну, давайте соображать, как нам завтра получше все обделать, — решил Матвей. — Вы в тюрьму можете сейчас пойти? — спросил он Колоскова.

— Могу.

— Идите, условьтесь с Браиловским. Скажите, что приехал...

Колосков накинул арестантский халат, одел шапку и немедленно отправился.

Матвей, устроив на ночлег в одной из комнат у поляков Димитрия и условившись с Езиоровским о наблюдении за лошадьми, стал с Боней ждать возвращения Колоскова.

К своей досаде он узнал, что пролетку и лошадей Езиоровский переправил за перевал сопки, чтобы выехать с совершенно другой стороны хребта, в отличие от того, как предполагал это сделать Матвей, намеревавшийся тронуться прямо из леса возле тюрьмы.

— Вы-то дорогу знаете, по крайней мере, как выехать?— спросил он поляка. — Ведь я за этими сопками, где находятся лошади, ни разу не был.

— Там прямая дорога через Безымянскую на Борзю.

— От Безымянской дорогу и я знаю. Но до деревни мы не заблудимся? Вы ручаетесь за то, что в Безымянскую мы доедем?

— Так я же несколько раз сам ходил в Безымянскую по этой дороге. Конечно, ручаюсь!

Матвей успокоился. Если бы с самого начала выезда беглецов из Акатуя они утеряли правильное направление на Борзю, то всей экспедиции грозил неминуемый провал.

— Лошади у нас не уйдут?

— Нет, мы их спутали надежно.

— Ну, ладно. Смотрите, чтобы утром у нас не было каких-нибудь сюрпризов.

— Нет, с самого утра Карч будет возле лошадей.

Матвей возвратился в комнату Бони. Хотелось поговорить с овладевшей его мыслями девушкой.

Утром в доме политических начались треволнения. Как ни нехотелось Матвею задерживаться до рассвета в Акатуе, но пришлось. Браиловский не мог выйти из тюрьмы на свидание раньше девяти—десяти часов. Между тем с расветом в дом уже начали приходить посетители. Пришел арестант одолжить топор. Затем явился крестьянин подрядиться насчет продажи ему халата.

Матвей с нетерпением ждал выхода Браиловского в школу против тюрьмы, куда уже давно ушла простившаяся с ним Боня. Было решено, что после побега она поедет в Читу. Колосков отправился в тюрьму. Димитрия Матвей послал за сопку к лошадям. Он еще раз переспросил приготовившегося вполне к побегу Езиоровского, без труда ли он найдет место стоянки лошадей, напоены ли они, запрягут ли их заранее, чтобы не тратить ни одной минуты, когда нужно будет ехать. Браиловского должны были в тюрьме хватиться уже к обеду.

Поляк на все вопросы дал успокаивающий Матвея ответ.

Наконец, не отходивший от окна юноша увидел, как из тюрьмы вышел и, пересекая дорогу к школе, направился его товарищ. Маленький Браиловский был в костюме из арестантского сукна, он держал немного вперед голову, как это делают иногда страдающие близорукостью и, не оглянувшись в сторону, скрылся за дверью школы. Надзиратель под воротами тюрьмы проводил его взглядом и вошел в будку.

Минут десять затем Матвей стоял, не спуская глаз с дверей школы.

Но вот дверь открылась. Браиловский вышел, держа в руке ведерко, и направился к ручью. Здесь в одном месте поле зрения надзирателя терялось за углами зданий. Браиловский воспользовался этим местом, чтобы сделать небольшую полупетлю и через три минуты был в одной комнате с Матвеем.

— Идем — воскликнул Матвей, как только он поздоровался с другом и сопроцессником, волновавшимся и по поводу встречи и по поводу побега, и вследствие уже охватившего его неожиданного ощущения близости воли.

Для Браиловского у Бони был заготовлен узел с вольной одеждой. Матвей в кожухе с этим узлом, Езиоровский впереди в одетом им модном костюме жениха, приобретенным уже давно на всякий случай, Браиловский в арестантском костюме, сделанном, правда, по мерке, но все же достаточно ясно выдававшем свое казенное происхождение,— все сообщники вынырнули из дома в лес и стали переваливать по тайге через хребет, оставляя в стороне штольни рудника со складочными кучами породы.

Беглецы держались дальше от дороги и ныряли между деревьями. Матвей закрыл лицо большим воротником кожуха, когда навстречу им показался какой-то арестант. Едва ли уголовный не догадался, что значила подозрительная спешившая от тюрьмы группа переодетых политиков, но он скромно прошел мимо, сделав вид, что не придает значения встрече. Можно было поручиться, что он не пикнет никому несколько дней о том, что он видел.

Потребовалось более долгое время, чем предполагал Матвей, для того, чтобы добраться до повозки; но какова же была его досада, когда, несмотря на все его предупреждения, внушения и расспросы, лошади оказались не только не запряженными, но их еще не напоили и даже вообще не нашли их, предоставив им пастись до последней минуты. Матвей вышел из себя. Ведь Езиоровский же собирался бежать, а между тем, заверяя, что лошади напоены и все приготовлено, чтобы ехать, создавал возможность провала всего придприятия.

Возле телеги был Борзинский спутник Матвея, Димитрий и один из поляков, другой из них искал лошадей.

Браиловский начал переодеваться возле телеги, стоявшей в лесу недалеко от так-называемой Багдаринской дороги, по которой Езиоровский брался вывести пролетку на Борзинский тракт. Поляк, ночевавший при лошадях, быстро пошел в поиски за лошадьми и за искавшим их товарищем.

Борзинский путеец, чтобы что-нибудь делать, пока будут найдены лошади, стал смазывать колеса пролетки. Матвей с обоими беглецами углубился в кусты, чтобы не остановить на себе внимание случайных проезжающих крестьян, буде таковые показались бы на дороге.

Всех охватило волнение. Матвей нервничал.

— Мы пойдем пеше, — воскликнул Браиловский,— если это будет так продолжаться. Или я возвращусь...

Матвей успокаивающе отмахнулся рукой:

— Еще четыре часа во всяком случае в нашем распоряжении. Можно ждать.

Димитрий, вдруг бросив мазать колеса, обернулся.

— Лошадей ведут! — возвестил он, показавшись из-за кустов.

Сколько всего поедет нас? — спросил он затем, считая взглядом и тех, что собрались ехать и тех, которые пришли только проводить товарищей.

— Двое, — ответил Матвей.

— Только, — я думал все!

Борзинец на одну телегу хотел взять половину тюрьмы.

Наконец, беглецы сели. Димитрий взял возжи.

— Но!..

На Езиоровского Матвей натянул кожух, столько же для того, чтобы он не мерз, сколько и для того, чтобы не обращал на себя внимания своим видом странствующего туриста.

Он должен был указывать дорогу до маленькой Безымянной деревушки, находившейся по его словам в десяти верстах по этому пути от Акатуя.

По расчетам Матвея эти десять верст можно было прокатить в один час. Но вот пролетка неслась мимо сопок уже больше часа, а никакими признаками деревни и не пахло.

— Вы не сбились ли, товарищ Езиоровский? — попытался объяснить себе это странное обстоятельство Матвей, — ведь, тогда мы пропали. Тут только Багдаринская дорога, или еще какая-нибудь есть?

— Нет, есть еще Сретенская.

— А где она?

— Да она здесь же в пади, но это не она.

— Она в другую сторону?

— Нет, в эту же.

Это Матвея сбило с толку.

— Но, может-быть, это она и есть?

— Ну, что же я не знал бы ее разве?

Успокоение было такого свойства, что от него на душе Матвея похолодело.

— Ну, смотрите, Езиоровский, не знаю, — как вы подведете всех нас, если мы едем не туда, куда нужно.

Езиоровский досадливо махнул рукой.

Однако, путники катили-катили, из четырех часов они уже два потеряли на расстояние в десять верст, а проклятой спасительной деревушки, после которой Матвей только и мог почувствовать себя на настоящей дороге, все еще не было.

И только когда уже и Езиоровскому стало не по себе, вдруг за одним выступом сопки пролетка очутилась перед заборами Безымянской.

— Ух! — облегченно вздохнули беглецы, и Димитрий погнал лошадей по улице. Путники проехали вместо предполагающихся десяти—пятнадцать верст, так как дорога оказалась большой дугой, огибавшей ряд сопок.

— Тпру! — Среди деревни вдруг пролетка остановилась против лавки, на пороге которой сидели крестьяне, тотчас же приметившие все особенности экипажа и пассажиров.

— В чем дело? — оборвалось все внутри у Матвея.

Оказалось, порвался какой-то ремень в подпруге.

Наскоро Димитрий скрепил его на глазах крестьян.

Из повозки вдруг выскользнул кривой, разбойничий ятаган и блеснув, звякнул о камни так, что крестьяне дрогнули. Матвей, похолодев, нагнулся поднять его и бросил обратно. Это Езиоровский вздумал так неловко повернуться, что вывалил с пролетки оружие Матвея.

Исправив подпругу, беглецы тронулись дальше и миновали, наконец, деревушку.

Беглецы поехали сначала хорошо. Но скоро они обнаружили новую неудачу. Уже по дороге в Акатуй Матвей обратил внимание на то, что правая пристяжная его тройки, серая кобыла, не в пример двум лошакам не помогала везти тройку, а только заставляла самое себя тащить. Но в Акатуй он и Димитрий ехали шажком и Матвей не отнесся серьезно к этому обстоятельству. Теперь же, когда спасение беглецов зависело всецело от быстроты лошадей, юноша должен был убедиться, что упрямая кобыла может их погубить.

Проехав верст десять после того, как деревушка была оставлена сзади, Матвей решил сделать полуторачасовой привал, чтобы дать отдохнуть лошадям. С нетерпением беглецы дождались, пока прошли эти полтора часа и тронулись дальше.

Десяток верст бежала кое-как серая пристяжка, но затем опять начала портить все дело. Она буквально упиралась в узде, на которой ее тянули за собой коренник и левая, которым она таким образом отягощала их собственный бег.

Матвей предложил Димитрию погонять ее.

— Ничего не выйдет. Придется бросить ее, — возразил студент.

— Давай бросим, — решил Матвей. — Не садиться же из-за нее в тюрьму.

Когда, после нескольких безуспешных попыток поощрить к резвости кобылу постегиванием кнута, Матвей убедился, что пришпорить лошадь дело безнадежное, он решил с ней разделаться. Увидев несколько одиноко стоящих в степи стогов сена, он велел остановиться, отпряг лошадь и, подведя ее к стогу, оставил ее возле сена.

Затем беглецы снова покатили. К вечеру, когда стемнело, они проехали только Клин. Здесь они сделали еще раз двухчасовой привал. До станции оставалось восемь-десять верст из ста двадцати.

В паре пролетка сначала пошла бодрей. Но теперь Матвей с минуты на минуту ждал погони. Браиловского в тюрьме неминуемо должны были хватиться и, если там тюремщики окончательно не растерялись, то они должны были послать в погоню несколько верховых. В Клину надзиратели или конвойные могли сменить лошадей и тогда догнать пролетку было сущим пустяком.

Между тем, к полуночи, лошади беглецов стали уставать. Не помог и новый более продолжительный привал. После него лошади пробежали верст десять, а затем стали плестись убийственно медленно. Матвей решил не останавливаться хотя бы лошади будут загнаны.

Попеременно он и Браиловский соскакивали с пролетки и кто-нибудь из них бежал рядом с лошадьми, подстегивая и всячески подбадривая их.

Так продолжалось до утра.

Сзади беглецов показывался иногда какой-нибудь тунгуз, которого издали нельзя было отличить от надзирателя и тогда у каждого из путников холодело на душе.

Но туземец догонял пролетку, кричал „миндо“, и уезжал вперед или, не доезжая до пролетки, сворачивал куда-нибудь на боковую тропку и скрывался в падях хребта. Беглецы успокаивались на время, но лошадей гнать не переставали. Удивительно, что и утром ни в девять, ни в десять часов беглецов еще никто не догонял. А в одиннадцать— они уже увидели Борзю. Оставалось около пятнадцати или двадцати верст до станции. Но лошади беглецов окончательно сделались неспособны тащить пролетку с четырмя ездоками. Кое-как они прошагали еще пяток верст. Матвей соскочил с пролетки. Он знал, что Браиловский хороший ходок. Сам Матвей тоже шагать умел, нельзя было только в ходьбе положиться на Езиоровского, но его Матвей оставлял с Димитрием, решив выслать им кого-нибудь навстречу.

— Идем, Александр!

Браиловский подошел к Матвею.

— Пеше?

— Да.

— Идем!

Молодые люди зашагали.

Раза два Матвей оглянулся и увидел, что лошади далеко плетутся сзади. Скоро они скрылись из виду, в то время, как Борзя делалась все ближе.

Через два часа Матвей и Браиловский были в Борзе. Матвей решил направиться в дом начальника станции, где жили братья-практиканты. Волосатикова дома не было, но Матвей заставил дворника разыскать его. Когда путеец явился, удивленный тем, что Матвей приехал без Димитрия он сейчас же догадался, что нужно встретить на дороге оставшихся. Путеец ушел, предложив гостям обождать чаю. Но как только Матвей и Браиловский сели за стол, путеец явно встревоженный возвратился. Он сообщил то, чего беглецам следовало ожидать уже давно: вслед за прибытием Димитрия и Езиоровского, который устроился на квартире у одного товарища, приехал помощник начальника акатуевской тюрьмы с десятком надзирателей и немедленно занял станцию, чтобы при содействии жандармов осматривать проходящие пассажирские поезда и тормоза товарных. Они по дороге поймали брошенную лошадь, установив таким образом, что беглецы поехали на Борзю и уже знали, что лошадь железнодорожная. Сообщил путеец и причины, почему эта энергичная погоня все-таки так поздно явилась. Оказалось, что помощник начальника, старый чинуша-солдафон, решил беглецов искать прежде всего на станции Манчжурия, где было много притонов легкого свойства, в которых, по глубокомысленному заключению тюремщика, должны были скрыться на первое время бежавшие политики. Побывав там и убедившись, что там беглыми и не пахнет, он направился в Борзю, куда независимо от него позже направился старший надзиратель с парой подручных. Все они теперь съехались здесь, привезя и трофей - брошенную лошадь.

Матвей и Браиловский от души похохотали бы по поводу злоключений тюремного чинуши, если бы у них не была забота о том, что делать дальше.

Прежде всего путеец, как только стемнело, повел их на другую квартиру, где находился и Езиоровский. Здесь товарищи устроили совет, к которому был привлечен и начальник станции, лично не присутствовавший, но осведомленный о происшедшем братьями-практикантами. При участии столь влиятельного сторонника революционеров было решено, что беглецы в потемках сядут в вагон с солдатами в одном из эшелонов, двигающихся к Харбину и Владивостоку. Отсюда они проедут по направлению к Манчжурии до промежуточной станции Харанор. Там же их устроят так: в Хараноре стоит теплушка с буровыми инструментами, распоряжается ею мастер, надежный организованный товарищ. Он замкнет Матвея, Браиловского и Езиоровского в эту теплушку, выпишет наряд на ее отправку до Читы и под замком провезет в поезде вагон мимо самого опасного для беглецов пункта — Борзи, под видом запертого бурового инструмента. После того, как Борзю поезд минует, мастер откроет дверь в вагоне и беглецы дальше поедут в качестве рабочих-бурильщиков, для чего всем трем путникам начальник даст проездные бесплатные билеты железнодорожников.

Так это и было сделано. Помощник машиниста, на квартире которого остановились беглецы, сбегал к первому эшелону, отправлявшемуся на Харбин и договорился там с солдатами о том, чтобы те провезли трех срочно командированных мастеровых до следующей станции. Солдаты охотно согласились. В потемках беглецы пробрались к эшелону, миновав вокзал. Влезли в вагон. Солдаты, пустив пассажиров, велели им спрятаться за узлами на нарах для того, чтобы кто-нибудь из их начальства не придрался за провоз вольной публики. Довольные такой удачей трое товарищей сбились на полках нар и стали слушать продолжавшийся между солдатами разговор. После первых же фраз Матвей увидел, как удивленно вытянулось лицо Браиловского, когда он услышал, что солдаты говорят о предстоящем стихийном бунте в их части против командного состава.

Матвей уже говорил Браиловскому о том, как в связи с неудачами самодержавия на русско-японском фронте, в самых широких массах растет революционное возмущение. Из газет он знал также, что революция близится. Но все, что передавалось со вторых рук, было как-то отвлеченно,— тут же, за два года впервые взглянувший на уголок жизни, освобожденный революционер сразу почувствовал все значение назревающих в эти дни событий.

— Мы говорим ему, — рассказывал про какого-то командира солдат, — ты нас не пугай, мы пуганные, а он кричит: «я расформирую полк, я вам всем скомандую налево кругом в Сибирь». Мы ему тогда режем: — ты освободи наших товарищей, — а он: «я вас в батальоне заморю и в тюрьме сгною». Мы ему: —сам сгниешь, если так будешь людей дергать...— Позеленел весь... Ну, на этот раз кончили тем, что решили послушаться, а на фронте мы, или кто другой, ему вспомним батальон...

Браиловский подумал, что солдаты знают о том, кто их пассажиры и нарочно бахвалятся, — мол, и мы не лаптем шиты, Матвей в ответ рассмеялся.

Как бы то ни было, путешествие с солдатами способствовало только повышению настроения беглецов не в пример всем другим событиям этого дня.

С помощником машиниста товарищи приехали ночью в Харанор к мастеру буровых работ. Тот пригласил беглецов закусить. Он без разговоров согласился сделать все, что от него требовали, но при этом он предупредил, что когда он закроет вагон и теплушка будет стоять на станции необходимо не производить никакого шума, ибо первый, же шорох, произведенный в замкнутом вагоне, вызовет у железнодорожной прислуги подозрение. После этого он подвел беглецев к стоявшему в тупике вагону.

Мастер выбрал минуту, когда возле тупика не было стрелочников и составителей, набиравших состав поезда, впустил беглецов в вагон и быстро повесил замок.

Три человека очутились в абсолютной темноте.

Матвей, остановившись среди вагона, подумал:

— Одна дверь на замке, а как же закрыта другая?

Стараясь не производить ни малейшего шума, он на цыпочках стал пробираться к двери, противоположной той, в которую вошел с товарищами. Он чувствовал, что под ногами у него хрустит рассыпанная угольная мелочь, но стараясь не скрипеть ею, он кое-как добрался до двери и стал ее ощупывать. Скоро он нащупал в ней и в косяке вагона пару больших костылей и связывавший их прочный веревочный узел. Он успокоился. Не желая производить дальнейшего шума, он оперся локтем на этот узел и застыл возле двери, чувствуя, что начинает мерзнуть.

Что же делали его товарищи?

Матвей слышал осторожный шорох шагов, кто-то тихо передвигался, ища себе уголок, чтобы примоститься где-нибудь. Затем шорох прекратился в углу вагона и вдруг:

— Дзинь, тарах-рах!

Что-то грохнуло и зазвенело, как-будто в вагон кто-нибудь брызнул камнем по окну.

— Жи-вот-ное! — протянул сдавленным полуголосом Браиловский в темноте.

Матвей молчал, догадавшись, что шум произвел неловкий поляк.

Стоять возле двери без движения делалось все холодней, но и двигаться тоже нельзя было; Матвей коченел, решив тем не менее не шелохнуться, пока не тронется вагон.

В таком положении неподвижности беглецы находились часа четыре.

Но вот стало светать. Окно все больше и больше серело. В вагоне уже можно было рассмотреть его общие контуры. Вырисовалась сперва печь посредине, трубы, стали различаться углы.

Долго Матвей рассматривал, в каком положении находится Езиоровский, и, наконец, увидел, что он стоит возле стены. Здесь была доска, на которую он хотел сесть, но взявшись за нее руками, неловкий беглец свалил ее на целый склад пустых четвертных бутылей, вызвав тем и шум, и ругательство Браиловского. Но и самого поляка этот шум сильно перепугал, так что он протянул к доске руки и застыл в этой позе, не меняя ее в течение всего остатка ночи. И смешно стало Матвею, и в то же время не мог не почувствовать он целую трагедию в этой мелочи каторжного побега.

Но все беглецы окончательно замерзли. Поэтому настоящим спасением было то, что начали, наконец, передвигать вагон. Матвей немедленно перебрался к Браиловскому и вместе товарищи закутались в двух шубах. Езиоровский тоже натянул взятый у путейца Матвеем запасный кожух.

После того, как с вагоном произвели несколько маневров, его, наконец, прицепили. Вагон постоял в составе полчаса и поезд тронулся.

Дружно и радостно стали прыгать и бегать по вагону замерзшие путешественники! Но радоваться было рано, ибо впереди был самый опасный теперь для них пункт — Борзя с надзирателями, осматривающими проходящие поезда. Миновав ее, беглецы могли затопить печь, отогреться и ждать, что их товарищ буровой мастер, едущий с поездом, откроет в вагоне дверь и даст им выглянуть из-под замка на белый свет.

Вот и Борзя. Свисток. Поезд останавливается. Беглецы затаили дыхание. Стали ждать... Проходит минута и они чувствуют, что несколько человек приближаются к вагону.

— Э, дверь на замке! - восклицает кто-то, остановившись, за стеной вагона.

Беглецы переглянулись и застыли в тех уголках, где стояли.

Люди, осматривающие вагон лезут под вагонами посмотреть дверь с другой стороны. Останавливаются здесь и вдруг кто-то изо всей силы начал дергать дверь.

Узел на косяке дверей, который осмотрел Матвей, не изменяет, но он может не выдержать.

— Помоги! — говорит дергающий дверь кому-то.

Снова дверь дергают.

Она держится.

— Там, возле стрелки, лежит ломик, — говорит тот же упрямый невидимка, — тащи его сюда, мы откроем дверь ломиком!

Матвей с Браиловским переглядываются. Побледневший мастеровой вынул из кошелька адреса конспиративных явок готовясь к самому худшему и, порвав их, взвел курок браунинга, который уже давно приобрел себе, поселившись в Чите.

Браиловский подтянул к себе лежавший около узла с вещами ятаган.

Езиоровский тоже, как кошка, впился глазами в дверь.

Кто бы ни открыл дверь, — ясно было, что в дальнейшем избежать надзирателей можно было только положившись на безумную удачу и силу ног. Спасти могла только тайга.

Кто-то подошел к вагону снова.

— Эй, кто тут есть, открывай!

Беглецы не шелохнулись. Еще кто-то подошел. Слышен разговор. По голосу беглецам, кажется, что это их спаситель мастер и они, сами себе не веря, ждут дальнейшего.

Люди уходят.

Снова тихо. Время тянется. Мимо вагона бегают... Но вот свисток. Поезд трогается, беглецы подпрыгивают от радости.

Теперь они уже уверены, что побег удался, что никто больше их до Читы не остановит...

На следующей станции мастер открыл им дверь, спасенные каторжане затопили печь и на другое утро приехали в Читу, где они могли чувствовать себя как дома, среди товарищей и накануне революционных событий.

В воздухе веяло уже октябрем.

XVIII. ВОЗВРАЩЕНИЕ ИЗ КАТОРГИ.

В Чите Браиловский проводил большую часть времени с Боней. Но он же стал увлекаться и только-что прибывшей из Петербурга студенткой красавицей, сестрой Моисея Григорьевича, Спринцей. Матвей заметил, что его, собиравшийся было прежде уехать, приятель теперь оставил об этом и думать и больше всего гостит у родственников Спринцы. Но у Матвея теперь было в организации столько работы, что ему не приходило в голову вмешиваться в происходившие на его глазах романические истории Браиловского.

Читинские большевики старались найти средства приобретения оружия.

А затем началась всероссийская встряска.

Однажды к Матвею в квартиру прибежало двое взволнованных членов организации и потребовали, чтобы наличные агитаторы шли в мастерские и депо: началась стачка на железных дорогах.

Матвей, зная, что кроме него в городе почти никого не осталось, так как в Томске было какое-то партийное совещание и читинские комитетчики Моисей и Николай Николаевич были там, вызвал Браиловского.

С ним он направился в мастерские.

Уже по дороге оба агитатора убедились, что происходит не обычная стачка, а событие всероссийского значения, так как к мастерским спешило много горожан, учащихся и солдат.

Тогда товарищи прибавили шагу.

Действительно, они застали в полном разгаре в одном из цехов многолюдный митинг, на котором, окрыленный телеграфными сообщениями о том, что делается в столицах, Парамонов заряжал публику предсказаниями о падении самодержавия и победе рабочих.

Выступил с речью Матвей, предварительно ознакомившись с телеграммами. Его сменил Браиловский.

Наэлектризованная толпа организованно вышла из мастерских и устроила шествие по городу. На другой день всему трудящемуся населению было предложено опять собраться в мастерских.

Браиловский и на другой день живо описывал массам читинских рабочих и горожан нелепости самодержавия. Он блестящей речью овладел слушателями и увлек их до полного подчинения себе. Естественно, он превратился за эти дни в общепризнанного вождя рабочих и бедноты. О нем теперь только и говорили в городе. Была увлечена юношей и недосягаемая прежде Спринца. После митингов Браиловский направлялся проводить вместе с ней время в квартире, где жили прежде Моисей Григорьевич и Матвей.

Матвея же, наоборот, с первым веянием действительно начавшейся революции, потянуло сильнее, чем когда бы то ни было, обратно в Ростов. Туда же к сестре Браиловского решила ехать и Боня. Она не замечала увлечения Браиловского Спринцей.

Матвей не мог тронуться немедленно только из-за отсутствия кого бы то ни было в городе из читинских комитетчиков. Но пришла телеграмма с манифестом, восстановилось движение на дорогах, тронулись поезда, и немедленно же приехали оба руководителя организации.

Матвей попросил у товарищей денег на дорогу и отпуск. Получив то и другое, он осведомил об этом Боню.

Боня решила ехать на следующий день. Оставалось дождаться ходившего один раз в неделю в это время для штатской публики пассажирского поезда. Матвей заказал билеты и через день они уже сидели с девушкой в вагоне.

В это время с полей Манчжурии откатывалась разгромленная русская армия. Поезда были переполнены ехавшими под разными предлогами в тыл офицерами и всеми теми дельцами неопределенного типа, которые обычно служат связью между тылом и нестроевыми частями войск. На путешествии Матвея и его знакомой это сказалось следующим образом. Купив билет второго класса, они были посажены обер-кондуктором в занятый большею частью офицерами большой новый вагон третьего класса.

Матвей и Боня перешли на «ты». Они ехали, товарищески и любовно ухаживая друг за другом, как брат и сестра. Он с только недавно пробившимися усиками и еще ни разу не бритым пушком на щеках, в излюбленном костюме интеллигентных рабочих того времени, косоворотке под суконной курточкой; она также сияющая первым расцветом нежной молодости, в блузке под русыми прядями, или в жакете с белым воротничком сверху.

Чувствуя себя ничем не связанными с подавляющей частью пассажиров в вагоне, Матвей и Боня едва ли за разговором и взаимным ухаживанием даже на другой день путешествия рассмотрели кого-нибудь в лицо из устроившихся против них на длинных скамьях поручиков, подпоручиков, капитанов и лейтенантов.

А эти последние между тем с самой посадки молодых людей в Чите начали говорить о девушке. Они, когда Матвей выходил на вокзалах купить что-нибудь, начинали держать себя настолько свободно, что не стеснялись производить вслух оценку ее внешности.

И вот, однажды, когда Матвей на какой-то стоянке возвратился с вокзала, где покупал газеты, девушка, дав ему сесть против себя, возбужденно указала ему на скамьи своих соседов.

— Мотя! Мне, очевидно, понадобится твоя защита против присутствующих здесь офицеров. Они не трогают меня, пока ты здесь. Стоит же тебе выйти, как они начинают вслух судить о моих ногах, шее, расчитывая, очевидно, на безнаказанность. Объясни им, что я не искательница приключений!

Боня гневно кивнула головой на офицеров и отвернулась к окну.

Матвей оглянулся и только теперь увидел в группе офицеров круглолицего с наглыми глазами подпоручика, худого, веснушчатого и рыжего хорунжего, еще одного подпоручика с тонким профилем и томными, подведенными глазами, и ряд других персонажей в мундирах.

Все они, ошеломленные заявлением девушки, вытянули физиономии.

— Ты имеешь, — указал Матвей, — еще один выход, кроме моей защиты. Если оскорбляющему женщину любезнику ответить как следует, то среди пассажиров обязательно найдутся и порядочные люди, которые скажут, что ценители ног иногда от этих ног получают и пинки...

Матвей в упор посмотрел на офицеров, и спросив— «не правда ли, господа?» остановился взглядом на каком-то пожилом лейтенанте в форме моряка.

Тот приподнялся слегка, как-будто хотел отвести от себя обвинение, и громко сказал:

— Все за отдельных лиц не отвечают!

Матвей удовлетворенно кивнул ему головой и, предоставив офицерам вполголоса изъясняться между собою о том, кто из них был наиболее несдержан, развернул газету, перекидываясь с Боней замечаниями о газетных новостях.

Они были неутешительны. Каждая их строчка говорила не только о ликованиях масс по поводу объявленных свобод, но тут же описывались и кошмарные подробности произведенных черной сотней сообща с полицией погромами. Матвей уже знал, что разгромлен Иркутск, что сожжено несколько сот железнодорожников в Томске, собравшихся на митинг и запертых в здании правления жел. дор.; судя по всему, происходили погромы также в большинстве городов России и в частности в Ростове. Матвею наряду с кликами торжествующего призрачную победу пролетариата, чудились проломанные головы, оторванные руки евреев и учащейся молодежи. Пахло жареным человеческим мясом. Все это натворила гикающая черная сотня громил и монархического сброда.

Читая описания их насилий над беззащитной еврейской беднотой и учащимися одиночками, Матвей стискивал зубы, сжимал кулаки и холодел. Он думал, что безвозмедно этого только что пережитого надругательства над революцией нельзя оставить, но он очень скоро должен был убедиться, что погромные силы не только не задушены и не деморализованы, а что они мечтают о еще больших кровопусканиях и о еще больших насилиях.

В это время с ним произошел случай, выяснивший ему, что еще можно ожидать от реакции.

У него по временам были странные состояния какого-то мучительного раздвоения сознания.

Он сидел с Боней, разговаривал о торговавшем в вагоне китайце, у которого они только что купили по одинаковому серебрянному кольцу с изображением китайских надписей, примерял кольцо, пробуя на какой палец его одеть.

Но ему казалось, что когда-то точно также он уже один раз ехал с Боней, также покупали они у китайца кольца и также он знал, что он затем положит кольцо в кошелек, примерив его почти на все пальцы, и убедившись, что без него удобней.

Матвей так и сделал, и далекой улыбкой отсутствующего человека взглянул на Боню.

Но чувство схожести с тем, что будто бы все это когда-то уже было, продолжалось.

Матвей боялся сейчас, как и тогда, кажется ему, боялся, что он в. таком состоянии может сделать какую нибудь глупость. Но он, чтобы что-нибудь не сказать невпопад Боне или неестественно не улыбнуться ей в ответ, он выйдет на площадку. И точно также с повторением мельчайших собственных движений и всей обстановки вагона, как в тот неведомый раз, когда он будто бы уже так однажды делал, Матвей чувствовал, что он предупредил Боню о том, что он на пять минут выйдет.

Он направился к выходу на площадку и открыл дверь среднего отделения вагона. Он попал в отделение, где часть пассажиров лежала или сидела на полках, а часть собралась небольшой группой и о чем-то ораторствовала. Матвей должен был попросить собравшихся посторониться, чтобы иметь возможность открыть дверь наружу.

Но только что он механически сделал рукой извиняющийся жест, отстраняя с прохода какого-то железнодорожного чиновника, как его слух взволновала звенящая, ударившая по всем струнам души, неизвестно кем произнесенная, фраза:

— Свобода для жидов и социалистов. Били их три дня, но главных, кого нужно, не тронули!

У Матвея перевернулось все вверх дном в голове и быстро застучало в груди. Его мучительную раздвоенность как рукой сняло. Он оглянулся.

Барски щеголявший в енотовой шубе, кашне и золотыми очками какой-то проезжий буржуа произносил зажигательную реплику, услышанную Матвеем, приземистому молодому офицеру в чине подполковника. Последний, держа его за пуговицу и, видимо, пламенея возбуждением, в ответ воскликнул:

— Эта свобода тоже на три дня. Они празднуют потому, что не было военных, мы были на фронте. Теперь мы приедем, батенька, с фронта, мы этим их „советам" да кадетам, покажем такую свободу, что они каждому полицейскому сапоги целовать станут.

У Матвея ходуном ходила грудь. Он выпрямился:

— Черная сотня! — воскликнул он, окидывая взглядом офицера и цензового барина.

Те быстро обернулись, пораженные неожиданным вмешательством, и растерянно смолкли, переглядываясь.

Матвей продолжал:

— Думают, что громилы и хулиганы — это босяки. Да это же баре в енотах и офицеры его величества! Экая храбрость: безоружных громить. Надо было показать храбрость под Мукденом, а не в классном вагоне. Хулиганье патентованное!

Вслед затем Матвей повернулся, оставив мысль о площадке и возвратился к Боне. В душе у него кипело, вместе с тем он чувствовал, что столкновение еще не кончилось.

Незаметно для Бони он отпустил на спрятанном за поясом „Браунинге“, предохранитель.

Предосторожность оказалась не лишней. Только что он сделал это, как дверь отделения в вагоне открылась и к нему направился показавшийся в дверях изруганный им подполковник.

Окинув взглядом юношу и увидев, что он с интеллигентной спутницей, подполковник, однако, не смутился, а щеголевато, как в салоне, поклонился и решительно сказал:

— Прошу вас выйти со мной!

Матвей иронически улыбнулся.

— Я сейчас приду, Боня! — предупредил он девушку.

Подполковник пошел через вагон в дверь противоположную той, в которую он вошел. Сперва он и Матвей попали в такое же отделение вагона, как то, в каком находился Матвей и Боня. Потом офицер открыл дверь отделения наружу и оба пылавших друг к другу ненавистью политических врага, один — прошедший школу каторги — большевик, а другой — привыкший не встречать препятствий своему нраву — офицер, очутились в узеньком проходе вагона возле уборной, откуда с одной стороны был выход на площадку, а с другой дверь в отделение вагона.

Здесь подполковник остановился.

Матвей, следовавший за ним, также стал и посмотрел ему в глаза.

— Вот что, молодой человек: вы сейчас назвали его величество дураком, а про офицеров сказали, что они трусы. Или возьмите ваши слова обратно, или я вам дам пощечину...

— Гм!..

Матвея не изумило бесстыдство, с которым переделывалось его заявление. Он смерил взглядом офицера.

— Вот что, — сказал он, приближая свой взгляд к глазам подполковника, — я этого не говорил, но так как подобные вещи вас выводят из душевного равновесия, а мне хочется посмотреть, как это вы нанесете мне пощечину, то я теперь заявляю... — Матвей блеснул глазами и раздельно произнес: — Его величество патентованный беспросветный дурак, а вы — убегающий с фронта трус!

Матвей видел, как взбеленился офицер, рванувший перед собою руку.

Матвей схватил ее.

Подполковник схватился за рукоятку висевшей на нем сабли.

Матвей, предупреждая каждое движение вооруженного врага, поймал также эту рукоятку и, вцепившись в нее, не допустил, чтобы сабля выдернулась из ножен больше, чем на вершок.

«Что с ним сделать?» подумал он, ведя борьбу с потерявшим всякое самообладание человеком. «Что с ним сделать?»

Самое лучшее, конечно, было бы выдернуть из-за пояса револьвер и разрядить в него браунинг, а затем соскочить с поезда, найти на ближайшей станции товарищей и уехать, приняв меры предосторожности против ареста. Пускай ищут!

Но эта мысль только на мгновенье пришла в голову Матвею, он тут же оставил ее. Он подумал о том, что жертвою всей этой истории сделается тогда Боня, беспомощностью которой не преминут воспользоваться офицеры.

«Что с ним сделать?»

Молодому человеку бросилась в глаза дверь, ведущая в вагон.

— Ага!..

Матвей решил заставить выйти офицера из коридорчика в отделение вагона и начал тискать его к входу. Ему. парой движений удалось заставить запыхавшегося подполковника придавить спиной к двери. Тогда он решительно схватил его за борт шинели, потянул к себе и неожиданно двинул его спиной о дверь, которая и раскрылась, обнажив находившимся в вагоне пассажирам, картину борьбы офицера и мастерового. Тотчас же несколько человек вскочило со скамей и борющихся окружили, уговаривая:

— Стойте! стойте! Что вы делаете?

— Молодой человек, оставьте шашку!

Как Матвей, так и подполковник, все еще не выпускали из рук рукоятки сабли, один с целью извлечь ее из ножен, другой с тем, чтобы не допустить этого.

— Я отпущу это животное только если найдется кто-нибудь, кто будет смотреть за ним, чтобы он не бросался на людей, — возразил Матвей.

— Это офицер! Ему полагается при оружии ходить...

— Успокойтесь вы, подполковник, что вам нужно от этого пассажира?

— Он назвал дураком его величество, а офицеров трусами, убегающими с фронта.

Кто-то на верхней полке возле дверей вагона прыснул. Это, как оказалось, были две женщины и один мужчина, возвращавшиеся по амнистии из иркутской ссылки.

Они моментально вмешались в спор, соскочив с полок.

— Ложь! — воскликнул Матвей. — Если я расскажу, как действительно было дело, этому держиморде от стыда в вагон больше показаться нельзя будет...

— А если не ложь, — воскликнула в свою очередь одна амнистированная, — то что: никто не знает разве, что у Николая на плечах балбешка и что некоторые офицеры удирают, как только запахнет сражением.

— Не ваше дело еще вмешиваться! — разъяренно обернулся к ней подполковник. И, обратившись к нескольким офицерам, он заявил:

— Господа, я считаю совершенно необходимым арестовать этого молодчика. Пока я схожу на вокзал в жандармское управление, я попрошу вас держать его под арестом.

— Что вы такое за цаца, скажите, наконец, что вам и буйствовать можно и даже арестовывать кого попало? Как ваша фамилия, чтобы я знал с кем имею дело? — спросил иронически Матвей.

— Это не ваше дело...

— To-есть, удивительная простота у этих полицейских душонок! Мне ваша фамилия, господин подполковник, нужна не для того, чтобы вас арестовать, я не имею права на это, она мне нужна для того, чтобы свести с вами счеты более культурными средствами. Ведь у каждого громилы все-таки есть родственники и знакомые, которым не мешает знать, какие типы пользуются их симпатиями...

Подполковник отворачивал глаза от всех, чувствуя свою слабость в том пункте, который затронул наступавший Матвей.

Он указал еще раз на юношу двум наблюдавшим сцену офицерам.

— Не отпускайте его, побудьте с ним, пока я приведу жандармов.

Сказав это, он вышел.

Офицеры переглянулись, получив неприятное поручение от старшего по чину скандалиста. Нехотя, один из них сказал Матвею, указав на маленькую скамью:

— Сядьте сюда!

Сами они сели через проход на больших скамьях и стали обмениваться мнениями по поводу случившегося с сидевшими там их товарищами.

Матвей, мысленно соображая, чем все это кончится, думал о том, мог ли он поступить иначе.

— Нет! — говорил он сам себе и почему-то чувствовал, что подполковник останется в дураках.

К Матвею вышла взволнованная Боня, которая услышала в своем отделении о происшедшем инциденте. Она увидела, что Матвей сидит под надзором.

— Мотя, что тут у тебя вышло, ради бога, скажи?

— Ничего, Боня! Привязался один черносотенный офицеришка, у которого революционеры растравили печенку, так что у него желчь в мозги ударилась. Объявил, что арестует меня. Иди и смотри, чтобы вещи наши были целы. Напрасно суетится. Сам рискует, наоборот... Посмотрим!..

— Мотя, если тебя арестуют, то и я пойду с тобой, потому что без тебя здесь они будут позволять такие гнусности, от которых и в тюрьме рада будешь спрятаться.

— Не арестуют, Боня. Иди и спокойно жди меня.

Боня, полуспокоенная заверениями Матвея, пошла к вещам.

Офицерам, между тем, стало казаться диким все происшествие и их собственная роль в неприятном деле. Один из сидевших в глубине скамей поручиков начал делать рукой знаки Матвею, чтобы тот уходил. Надзиравшие за ним офицеры делали вид, что они этих знаков не замечают.

Матвея возмутила боязнь офицеров поступать открыто.

Он взглянул на поручика, делавшего ему знаки, давая понять, что он может скрыться за дверь,

— Господин поручик! Я не мазурик, чтобы прятаться там, где я имею право требовать ответа за скандал и буйство. Если эта комедия вам противна, то ваши товарищи должны прямо сказать, что они считают ниже своего достоинства играть роль пешек...

Матвей указал кивком головы на тех, которым подполковник поручил его задержать.

— Тогда я пойду...

Молодой, очевидно только-что снявший юнкерскую форму пехотинец переглянулся с товарищем и, обернувшись к Матвею, сказал:

— Идите, молодой человек, мы за вас отвечаем.

Матвей удовлетворенно кивнул головой.

— Если я кому-нибудь буду нужен, то я к вашим услугам в соседнем отделении. Скрываться не намереваюсь. Наоборот, я все-таки еще надеюсь узнать, как же фамилия командующего по вагонам подполковника.

Затем он вышел и присоединился к Боне. Жандармов, очевидно, найти для ареста теперь было не так легко. Ближайшие сутки подполковник в вагон больше не показывался, а затем в Уфе, после пересадки, Матвей и Боня оказались в совершенно отдельном двухместном купе, в котором и доехали благополучно до Ростова.

Поздно вечером они сошли на перрон вокзала.

Молодые люди за время знакомства и трехнедельного совместного путешествия так беззаветно сдружились, что странно было теперь расставаться.

— Ну, значит, ты, Боня, к Браиловский? — спросил Матвей глядевшую на него с братским расположением девушку.

— Да. Хотя я у них пробуду лишь несколько дней, пока найду себе комнату в Нахичевани.

— А что ты будешь, вообще, делать в Ростове?

Боня улыбнулась.

— Организую первый рабочий клуб. Я врожденная артистка, чтица и мастерица по устройству общественных игр и развлечений... Заведу со здешними «каллистратами» знакомство. Буду разводить перед ними читинский большевизм.

— Ну, клуб тут не поможет.

— А что же?

— Логика событий. Когда-нибудь жизнь научит их так, что они только заахают.

— Нет, серьезно, Мотя, я думаю, что в кружках я какую-нибудь пользу смогу принесть. Хоть так, хоть иначе, а кроме, как в революцию, мне теперь итти некуда и делать нечего.

— Существовать-то у тебя есть на что?

— О, это есть! Я телеграфировала отцу в Баргузин и деньги меня вероятно здесь уже ждут.

— Ну, хорошо... Адрес моей сестры на Темернике гы знаешь. Значит, до свидания!

Они стояли возле извозчика. Носильщик складывал вещи Бони на фаэтон.

— Поцелуемся.

Матвей помог девушке сесть. Его извозчик также уже ждал седока.

Через четверть часа Матвей был дома и беседовал с ахавшей матерью и с задушевно улыбавшейся Нюрой. Трое квартирантов, столовников Максимовны и Нюры, которых держали теперь одинокие женщины после того, как Максимовна бросила в Гниловской свое красильное заведение, сочувственно участвовали в этой встрече возвратив-

шегося из Сибири товарища и рассказывали ему наперерыв о том, что происходит в мастерских и как прошел в городе октябрь. Сразу же Матвей узнал обо всем, что произошло в городе и организации за время его отсутствия. Больше всего поразило его сообщение об убийстве Клары Айзман.

— А что же теперь, — спросил он товарищей, — черносотенцев разогнали?

— Какое там! Они только переменили помещение, они штаб перенесли из ротонды в квартиру Макеева. Постоянно совещаются там с начальником охранки Карповым.

— Кто это Макеев?

— Воинский начальник.

Матвей запомнил эту фамилию.

XIX. РАЗБИВШИЙСЯ ШТУРМ.

Политические узники ростовской тюрьмы были освобождены.

Их было свыше двадцати человек.

Все они в ближайшее воскресенье явились по приглашению Совета в здание столовой при мастерских, где собрался митинг и происходило чествование освобожденных. Им приготовили цветов.

Освобожденных пригласили на авансцену и Милон Гурвич, обращаясь к двухтысячному собранию рабочих и работниц, выступил с речью, в которой охарактеризовал значение подпольной деятельности освобожденных революционеров.

Многократные овации в честь не ожидавших такого внимания подпольщиков ярче всего характеризовали теперешнее отношение рабочей массы к борцам за социализм. В их именах теперь был авторитет испытанной преданности рабочему классу, их личными страданиями доказанная стойкость взглядов.

Анатолий Сабинин, который в тюрьме уже объяснил себе природу шаткости взглядов большинства комитетчиков-меньшевиков, решил использовать настроение собравшихся для того, чтобы на собственный страх и риск предупредить последствия этой шаткости и нерешительности.

Он попросил слово для ответа на приветствие. И когда молодой, долго сдерживавший в душе страстную ненависть к врагам рабочего класса мастеровой-борец выступил на трибуне, рабочие мастерских почти впились в него глазами, зная Анатолия с детства, но не в качестве оратора, а как их товарища по работе и как одного из их первых горячих борцов.

Сабинин почувствовал напряженное внимание и первыми же словами всколыхнул у собравшихся возмущение против легкомысленного отношения к событиям.

— Товарищи! — зазвенел и затрепетал он, заставляя трепетать и собравшихся. — Вы принесли цветы? Вы радуетесь? Целая группа политических освобождена из тюрьмы. Спасибо, товарищи! Но, товарищи, если мы начнем теперь радоваться, станем рыскать по городу, чтобы доставать цветов освободившимся, а про остальное забудем, то очень скоро нам придется не радоваться, а рвать на себе волосы за то, что мы занимались радостью, а не продолжали борьбу.

— Вы радуетесь, товарищи, а черная сотня, разгромившая несколько улиц и убившая двух демонстрантов, разве уничтожена? Разве хоть один погромщик посажен в тюрьму? Разве штаб их не остался в полной неприкосновенности? Разве самодержавие держит их банды для того, чтобы они постилали коврами дорогу рабочим к митингам и Совету?

— А вы, товарищи, радуетесь!

— Нет, мы, когда сидели в тюрьме, то думали, что мы из тюрьмы выйдем не для этого.

— Происходит не праздник, а борьба, товарищи. И вот я спрашиваю: можете ли вы подарить нам, а если не можете подарить, то есть ли у вас самих, по крайней мере, не цветы, а хоть плохенькие пики, есть ли бомбы и ружья у вас, чтобы защищаться, если снова нападут казаки или черная сотня. Вы цветами от них не отобьетесь. Или вы думаете, что все уже кончилось? Что мы достигли полной победы?

— Вы говорите здесь хорошие речи... А уменьшилось ли хоть на одного человека в жандармских казармах и охранке? А распущена ли хоть одна черносотенная чайная? Разве для почетного парада нашему Совету со станиц в город потихоньку собираются казачьи очереди под шум вашего хлопанья на митингах? Вы этого не знаете, товарищи?

— Говорите, говорите, товарищи, на митингах, но мы, сознательные рабочие, посидевшие в тюрьме и присмотревшиеся к самодержавным бандам, мы, кроме того, еще будем готовиться к новому бою. И вот я предупреждаю, товарищи, что необходимо думать о вооружении. У нас организуется добровольная боевая дружина. Мы будем готовиться ко всему. Кто из вас хочет борьбе помочь, добывайте оружие, идите в наши вооруженные десятки. Тогда нам не будет и за цветы стыдно, тогда мы дадим отпор всякой новой царской провокации!

Анатолий кончил. Бурная овация была первым ответом митинга на его речь. А затем к нему потянулись наиболее беспокойные головы.

С этого времени Анатолий стал в неясной оппозиции к меньшевистскому комитету, деятели которого отметили уклон в непримиримости Сабинина, но не решились препятствовать ему организовывать в боевую дружину добровольцев рабочих.

Когда юноша сошел со сцены и пробрался к задним рядам собравшихся, его сзади кто-то остановил.

Анатолий поднял голову и оглянулся.

Возле него была покорная, боязливо взглянувшая ему в глаза Клава Чистозобова, с которой он когда-то так раздосадованно расстался в заречной роще.

Анатолий вспыхнул, взволнованный ее видимою покорностью, и быстро подал девушке руку.

— Толя, вы не можете пойти сейчас со мною, я хочу сказать вам о себе, чтобы нам никто не мешал?.. Пройдемтесь хоть по улице.

Анатолий секунду подумал.

— Пойдемте со мной...— сказал он ей.

Он решил спуститься с девушкой в безлюдные, вследствие нерабочего дня, мастерские. Ближайшее к столовой литейное отделение, как и кузня, имело полужилую кладовую, где собирались иногда летучие кружковые совещания подпольщиков рабочих. Для того, чтобы попасть в цех, нужно было только пройти обрыв, отделявший столовку от тыловых зданий мастерских.

Они минули насаждения нескольких чахлых деревцев на этом обрыве и вошли в помещение цеха. Большое, пахнущее перегаром чернозема, кирпича и металла здание было совершенно пусто. Красные деревянные модели, формы частей и литые то свежего наждачного цвета, то ржавобурые остовы и скопления металлических громад ничем не оживлялись.

— Здесь, как в царстве каком-то! — полушопотом произнесла девушка.

— Царство заколдованных царь-голодом людей. Литейщики — это подданные этого царя, — согласился рабочий.

Они подошли к входу в кладовую.

— Обождите, Толя, — произнесла она, опираясь на куб для кипячения воды возле входа, — может быть мы напрасно идем...

Анатолий остановился, чувствуя, что девушка хочет сделать нужное ей после их первого свидания объяснение.

— Я, Толя, — опустила девушка глаза, — полюбила вас еще больше. Я тогда поняла, что если я такой непонятливой останусь, то вы меня полюбить не сможете. А когда я узнала, что вас арестовали, то я решила тоже вступить в вашу партию. Но мне не к кому было обратиться. Я хотела узнать, что нужно сделать, чтобы все понимать. Теперь делайте со мной, что хотите, Толя, только скажите, какую девушку вы можете полюбить и как она должна поступать. Скажите мне откровенно, не подделывайтесь ко мне, я все одно буду такая, как вы хотите. Вы меня отвергли за то, что я шла за верующими?

Клава покраснела и ей так было стыдно, что у ней на прячущихся глазах почти выступали слезы.

Сабинин минутами черствевший, минутами, наоборот, начинавший томиться и любить девушку, успокоился, когда она задала вопрос.

Он секунду помедлил, намереваясь ответить ей с товарищеской вдумчивостью и прямотой.

— Во время революции во Франции, — сказал он сдержанно, — когда там рабочие сражались против короля так же, как мы теперь боремся против самодержавия, если королевские солдаты, дружившие с работницами, выступали против рабочих, то некоторые женщины загораживали им дорогу, вступали также в бой, распаляли солдат и, подымая им на зло подолы юбок, кричали: «стреляйте, собаки!» Таких отчаянных женщин я любил бы, не видя их в глаза даже.

Девушка наклонила голову и прислонилась ею к Анатолию.

— Толя, ты куда захочешь, сможешь меня послать, хоть на смерть, и я все сделаю. Я хочу, чтобы ты меня любил.

Анатолий прикоснулся к девушке; Клава прильнула к нему. Потом он толкнул дверь, возле которой они стояли. Затем он поднял на руках девушку и шагнул с ней в помещение.

* *

*

Анатолий, предприняв организацию рабочих десятков чувствовал, что он поступает не так, как поступал весь комитет и как думали поступать впредь определявшие линию организации меньшевики. Но он еще не решался назвать себя большевиком, хотя и догадывался, что по существу его образ действий знаменует собой ничто-иное как бы большевистскую революционную активность, Он с нетерпением ждал, чтобы ему кто-нибудь подтвердил это. И вот приехал Матвей.

На следующий же день после приезда его более искушенного в политике «закадыки» старинные друзья встретились и посвятили свои разговоры как воспоминаниям, так и выяснению своего единомыслия. Они решили вместе вести открытую большевистскую линию и не скрывать, к какому крылу партии они принадлежат.

Матвей одобрил все, что уже сделал до сих пор Анатолий. Он сообщил кроме того о том, что ожидается приезд Семена Айзмана.

— А как он? — спросил Анатолий.

— В Петербурге он видно колебался. Но здесь он будет с нами. Он и в Петербурге среди меньшевиков проповедывал свое. Только делает это он не по-нашему, так, что искры летят от логунгов, больше со смехом, да шутками. Душевный парень... У него больное сердце и он может умереть...

— Ну, пока умрет, еще работнем вместе...

— Да, старую компанию опять соберем вместе... Заживем на всех парах, Анатолий. Еще женок, пожалуй, добудем себе. Ты уже женился?

— Почти...

— А! Ну, за мной очередь...

Матвей засмеялся. У Анатолия смягчилось лицо.

— Ты что собираешься делать?— спросил Анатолий.

— Завтра буду митинговать в Александрово-Грушевске, а затем поеду в Сулин и, вероятно, Гурвич пошлет еще куда нибудь...

— Хорошо... Разведешь большевистскую заразу.

— Да... надо попробовать, иначе нам устроят такую баню скоро, что погромы покажутся мелочью. Дело идет к этому...

Приятели задумались.

* *

*

Прошло около месяца. Матвей только-что возвратился из Тихорецкой, где он проводил митинги. В воздухе уже запахло реакцией; кое-где начались разгромы рабочих организаций. Зная это, Матвей сговорился с руководителем Тихорецкой группы, профессионалом Кубанцем, что тихорецкие товарищу, обезоружившие при Матвее полицию и вскрывшие в каком-то товарном вагоне ящик с полсотней берданок, по его вызову немедленно приедут в Ростов, на помощь дружине, если здесь начнется восстание.

Первый же встреченный Матвеем на вокзале товарищ сообщил ему о событиях последних суток в Ростове: только-что освобождено из тюрьмы под угрозой новой всеобщей стачки и движения рабочих в город несколько арестованных было членов президиума Совета, во главе с его председателем. По поводу провокационного ареста на завтра в помещении Совета назначен общегородской митинг.

Матвей приехал поздно вечером и потому поделиться мнением о возобновлении старых приемов самодержавия в борьбе с организацией рабочих ни с кем не мог. Но как только наступило утро, он уже был в Совете.

Председательствовал и руководил всей работой Совета Рабочих Депутатов Милон Гурвич. У арестованного и только-что освобожденного меньшевика было обескураженное настроение. Он как раз перед митингом проводил экстренное заседание комитета, на котором единомышленники Матвея, Анатолий и Семен Айзман, приехавший из Петербурга вслед за Матвеем для похорон Клары, ультимативно ставили вопрос о восстании.

Большинство комитета решительно возражало против всех выступлений, которые могли повлечь за собой применение оружия со стороны правительства. Но это большинство, во-первых, не могло указать действительных средств борьбы в случае повторения ареста уже в массовом масштабе с попыткой разогнать Совет, а, во-вторых, оно боялось оказаться перед лицом раскола, если бы приняло решение, связывающее руки «боевикам», как была окрещена группа, выразителями взглядов которой в комитете являлись Сабинин и Айзман, а вне его — влиятельный Матвей, не входивший в комитет.

Поэтому комитет не принял никакого решения, и Сабинин с Айзманом ушли с заседания, считая себя вправе поступать, как это будет диктоваться обстоятельствами.

Милон Гурвич терялся. Явившись в помещение столовки в самом начале сбора наэлектризованной арестами публики, он разговаривал то с одной, то с другой группой товарищей, прощупывал настроение массы, зная, что он и сегодня должен быть ее гегемоном, как он был им со времени всеобщей забастовки и он колебался, не зная, что ему делать.

Матвей, чувствуя, что его единомышленники должны уже что - нибудь предпринять, и разыскивая Сабинина, вошел в столовку. Полминуты он смотрел, как в два входа длинного и высокого корпуса столовой вливаются рабочие, работницы и горожане, желавшие сознательно отнестись к новой свободной жизни.

Являвшиеся, встречая знакомых, немедленно разбивались на группы, возбужденно заговаривали о состоявшемся первом покушении на Совет и беспокойно ждали начала митинга, чтобы узнать, что им скажут вожаки.

Народу все прибавлялось. Матвей видел по тем взглядов, какими менялись и члены организации и неорганизованные рабочие, что они ждут действий, что если действий в этот переломный момент не последует, то масса потеряет доверие к вожакам.

Он намеренно подошел к разговаривавшему с одним товарищем Гурвичу. Он чувствовал, что последний испытывает колебания.

— Товарищ Гурвич, где Сабинин?

У Гурвича вспыхнуло раздражение. Он понял желание наблюдательного Матвея проверить свое впечатление о нем.

— Не знаю! — резко ответил он. — Вам это лучше знать...

Матвея этот ответ не смутил. Ему больнее было то, что рабочие с митинга уйдут, очевидно, не с единодушным настроением твердой решимости, а расслабленные неопределенными или противоречивыми лозунгами.

— Вы сердитесь... Это дело ваше. Но плохо, если в минуты сражения руководители не знают, где их боевые помощники. Вы в этом убедитесь, вероятно сами.

Затем Матвей вышел из столовки.

— Где Сабинин? — спросил он одного дружинника, стоявшего в нескольких шагах от входа в столовку, очевидно, в качестве сторожевой охраны.

— Он на вокзале с товарищами. Будет дело! Боевая дружина разоружает жандармов.

— А! Давно они пошли туда?

— Только-что!

— Хорошо.

Матвей, слегка побледнев, повернулся к проходной будке и почти бегом направился через двор мастерских на вокзал.

В три минуты он пересек двор, запасные пути и . очутился в помещении третьего класса.

Здесь, возле дежурной комнаты жандармов, он увидел Сабинина с несколькими товарищами, державших здоровяка жандарма, который пытался вырвать свою голову у Анатолия из объятий, в то время, как несколько дружинников снимали с него револьвер и срывали с пояса саблю. Другая группа дружинников тщетно пыталась выломать дверь дежурки, в которой, очевидно, кто-то находился.

Возле этой группы стоял техник Макс, работавший в тайной лаборатории.

Матвей взглянул на телефонный провод, идущий от дежурки, и моментально оценил положение.

Если только из сторожки жандармы догадались позвонить, куда следует, то помощь им должна была появиться очень быстро.

Он подскочил к технику.

— Бомбу, Макс!

Техник вздрогнул, обернулся и увидев не допускающее возражений лицо Матвея, послушно сунул ему квадратную, жестяную коробку.

— Долой от дверей! — махнул Матвей товарищам, силившимся палашом взломать замок на дверях и тщетно дергавшим скобу. Бросаю бомбу... Раз!

Дружинники быстро отшатнулись в сторону.

Матвей ударом кулака вышиб полуаршинное оконце сторожки. Другую руку с бомбой он поднес к оконцу.

— Кому жизнь дорога — руки вверх! Выходи! Бросаю бомбу! Слышите, держиморды? Раз! Два!..

— Обожди, выходим!

Прежде чем Матвей произнес последнюю угрозу, сторожка распахнулась и два жандарма с поднятыми руками один за другим показались на пороге.

Моментально несколько дружинников бросились на них, схватывая их за руки и пояса, и они были обезоружены.

— На, бомбу, Макс! — отдал Матвей коробку технику.

Только-что это было сделано, как снаружи что-то ухнуло и раздалась пачечная трескотня стрельбы. Окна вокзала зазвенели и пули завизжали в помещении мимо дружинников.

— Товарищи, стреляют!..

Еще ранее из помещения разбежались вокзальные завсегдатаи — бродяги, босяки — и пассажиры, обычно наполнявшие вокзал.

Теперь на перрон ринулась дружина, спасаясь от выстрелов, в составе двух десятков человек.

Стреляли по вокзалу со стороны его подъезда.

Выскочил и Матвей.

— Обойдемте их сзади! — скомандовал на бегу. Сабинин. — За мной к багажным воротам!

Подчиняясь этой команде, дружинники последовали за юношей, который, пробежав полсотни шагов, вывел всех к небольшим воротами в проулочек, образованный фасадом вокзала и багажным пакгаузом. Когда они вышли за угол этого проулка, то оказались вдруг в тылу роты солдат, которым вышедшие из подъезда вокзала несколько разведчиков сообщали о результате стрельбы. Убит был какой-то пассажир-оборванец, не успевший убежать, когда началась стрельба.

Площадь вокзала уже была наполнена толпой любопытных, почти вплотную обступивших сзади солдат и часть дружинников смешалась в этой толпе.

Другую часть дружинников Сабинин увлек с собою в лоб солдатам.

Анатолий вдруг оказался перед растерявшимся и встрепанным маленьким офицером, командовавшим ротой. Юноша, раскрыв одной рукой тужурку, а в другой держа винтовку, которую уже успел где-то раздобыть, выпрямился перед солдатами.

— Вы что же, темные бестолковые люди, стреляете исподтишка, как разбойники? Вам разве не стыдно, а?..— Стреляйте, попробуйте, прямо в глаза дружинникам. Вот моя грудь, если у вас не дрогнет рука на вашего брата рабочего, ну!.. Командуй, офицер, чтобы стреляли, ну!

Это была удивительная минута. Впереди солдат горсточка дружинников из пяти человек, сзади шеренги толпа, среди которой у нескольких десятков человек щелкали в револьверах курки, и нельзя было сказать, в какую голову из них вопьется первый заряд.

Матвей, у которого эта сцена запечатлелась надолго до мельчайших подробностей, смотрел сразу в обе стороны: его поразила с одной стороны отчаянная безудержность Сабинина, который, не считаясь ни с чем, очутился прямо в руках офицера и солдат, с другой — он не мог оторвать глаз от Макса. Сухопарый небольшого роста техник бомбист, как кошка, подстерегающая мышь, медленно передвигался у правого фланга солдат, держа одну руку с невнушающим никаких подозрений свертком наготове снаружи, а другую — в кармане пальто; в то же время он ощупывал скрытым под очками взглядом ближайшие к нему фигуры солдат, как-будто заранее намечая себе из них десяток ничего не подозревающих жертв.

Матвей знал, что и в свертке и в кармане у техника находятся разрушительной силы, начиненные натроглицерином, бомбы. Макс очевидно выжидал момента, когда он бросит сразу несколько бомб и решит исход всего инцидента.

Офицер, на которого напирал бурно волновавший солдат Сабинин, непроизвольно поддался назад и крикнул.

— Стреляйте! Пли!

Но никакой подготовительной команды перед тем он не произнес. Поднявшие было ружья несколько солдат нерешительно взялись за курки, но тут же опять опустили винтовки. Очевидно, они не знали, что делать.

Когда офицер обернулся, то он увидел позеленевшие от испуга и в то же время растерявшиеся от нерешительности лица солдат, и понял, что рота в результате решительного на нее напора деморализована. Только одно оставалось ему делать теперь, чтобы рота поняла его. и он это сделал. Он махнул рукой.

Всеобщий вздох облегчения вырвался у участников этого инцидента и у зрителей.

— На плечо! Направо! левое плечо вперед! Марш!

Роте дали дорогу, она зашагала.

Макс потянул в себя носом воздух, разочарованно оглянулся и расслабленно вытащил из кармана руку, перестав держаться за бомбу.

Анатолий махнул дружинникам.

— В столовку!

Одни бегом, другие широким размашистым шагом дружинники пошли за своим командиром. Сабинин, увидев Матвея, кивнул ему головой.

— Сейчас соединимся с Бекасом и может быть двинемся в город.

Матвей не возразил.

Бекас, или иначе Иван Хижняков, матрос с Потемкина, подобно Сабинину и Максу, был одним из организаторов боевых сил дружины. Оказалось, что в то время, как Сабинин пошел обезоруживать на вокзале жандармов, Бекас делал тоже самое с городовыми на Темернике. Отряд Сабинина, выйдя с переулков вокзала, встретил его на являвшемся центром Темерника проспекте Коцебу. Матрос тащил, прижимая к груди, трофеи в виде револьверов, шашек, кинжалов и во весь рот улыбался от удовольствия. За ним следовала его дружина, также несшая полицейское приданое.

— Всех фараонов обдергали? — спросил Сабинин, соединяясь с отрядом Бекаса.

— Всех! Пятнадцать револьверов и шашек. Отнесем это, да думаем пойти еще на квартиру к Слюсареву.

— А ты знаешь, где он живет?

— В Садовом переулке в собственном доме...

Сабинин и Матвей переглянулись. Оба товарища знали, что пристав Слюсарев был одним из главных организаторов того погрома, во время которого была убита Клара Айзман.

— Тогда, Бекас, ты с этим не спеши, мы. пройдем к нему вечером. С ним нужно будет поступить иначе. Он причастен к убийству одной нашей интеллигентки.

— А, — произнес Бекас, — хорошо! Что это?

Ударив по пространству поселка раскатом эхо, бухнул

где-то недалеко пушечный выстрел и взвизгнул снаряд. Дружинники растерянно остановились и оглянулись по

тому направлению, откуда донесся звук.

— Вон! Вон! Батарея, — воскликнул Бекас, вытягивая ру

ку по направлению к Кавалерке.

Все увидели там, где указывал Бекас, неясную группу

полутора десятков человеческих фигур, копавшихся у неопределенных силуэтов нескольких орудий.

— Шестидюймовиками садят! — воскликнул Бекас. — Куда они?

Весь отряд дружинников находился на возвышенности переулка, с которого виден был обрыв Кавалерки, кладбище возле нее, на возвышенности, рядом с кладбищем пустырь и вправо от пустыря окраинные здания города.

Батарея военного командования, которая, очевидно, приступила к деятельности, находилась на пустыре прямо против Темерницкого поселка, каждое строение которого, благодаря тому, что поселок расположился на спуске крутого косогорья, было видно артиллеристам, как на ладони.

Прежде чем дружинники все это сообразили, непосредственно за первым раздался другой выстрел, и облако дыма разорвавшегося шрапнельного ядра, замеченное Бекасом, показало, куда метят из пушек.

— В столовку целят! Бежим скорее в Совет! — воскликнул Бекас, указав на место, где разорвался снаряд. — Скорее! Скорее!

Но прежде чем они добежали до столовой, после трехминутного перерыва, раздались еще и еще два выстрела.

Дружинники столкнулись с разбегавшимися в панике во все стороны участниками митинга. Там произошла душу раздирающая драма.

Милон Гурвич говорил речь с помоста, устроенного для игры любителей железнодорожной труппы, когда раздался первый пушечный выстрел. Возле него на трибуне, за столом сидели в президиуме Бочаров, несколько рабочих и ждавшие очереди ораторы.

Как только грохнула где-то, очевидно недалеко, пушка, сидевшие на трибуне задвигались и пробежало волнение по рядам слушателей, не решавшихся нарушать порядка, но невольно поднявших головы и начавших возбужденно переговариваться.

Второй выстрел усилил волнение.

Гурвич на мгновение прервал речь, а затем поднял руку;

— Товарищи! Не придавайте никакого значения этой стрельбе. Стреляют холостыми зарядами для того, чтобы терроризировать нас и показать нам, что у них есть пушки. Мы их видели. Не запугают...

И он продолжал в течение нескольких минут поддерживать бодрое настроение в слушателях.

Через три минуты снова грохнуло. Выстрел вырвал брызнувший осколками кирпичей и чугуна клочок стены над самыми головами средних рядов слушателей, тут же с оглушающим треском разорвался снаряд и у слушателей вырвался нечеловеческий вопль стонов и ужаса.

— Ах! замер на мгновение зал, не давая еще себе отчета в том, что произошло.

Следующий выстрел и снова разорвавшийся в том же месте снаряд навели панику на собравшихся. В оба входа и в разбиваемые окна бросились, давя друг друга, две тысячи человек. В течение двух минут зал был почти пустой.

На полу лежало несколько человек убитых. Корчась между скамьями и хватаясь за них, стонали раненые.

Те из двух десятков слушателей, которые еще оставались в зале, не смели сделать движения, чтобы помочь им, и с растерянным ужасом ждали, что выстрелы больше не повторятся.

В это время девушка, некая Сара Лейтёр, из какого-то военного эвакуировавшегося в город госпиталя, случайно присутствовавшая на митинге, подняла спущенный нагрудник своего передника с красным крестом, открывшим ее профессию, и сделала два шага к взывавшему о помощи подростку, мучения которого усугублялись тем, что он не мог освободить застрявшие в перекладинах скамейки ноги.

Сестра наклонилась к нему. Но только-что она взяла одной рукой ногу раненого, а другой попробовала поднять скамью, как вновь брызнувший и разорвавшийся снаряд снес ей половину черепа, пачка осколков вонзилась в подростка и сестра рухнула на его конвульсивно вытягивавшееся тело.

Уцелевшие немедленно выскочили отсюда.

У входа столовки Милон Гурвич встретил прибежавшего из бюро союза железнодорожников бледного Семена Айзмана и непосредственно за ним приблизившихся с дружинниками Анатолия, Матвея, Бекаса и Макса.

— Что произошло? — спросил Сабинин, — останавливая растерявшегося Гурвича, направлявшегося к выходу со двора.

Тот махнул рукой, пробежав взглядом по дружинникам.

— Настало ваше время... Делайте, что хотите!

Не останавливаясь, он расшатанной походкой направился к выходу и вышел со двора.

— Сеня, — обернулся Матвей к Айзману, — пойдем, я напишу телеграмму, ты ее пошлешь срочно через Бюро в Тихорецкую и советую тебе ехать немедленно по линии, где есть хоть какие-нибудь вооруженные дружины, чтобы они немедленно собирались в Ростов. А мы здесь все, что нужно, сделаем для самозащиты. Можешь ты немедленно отправиться?

Айзман кивнул головой.

— Идем... Анатолий и Бекас управятся здесь с убитыми, и соберемся все у меня потом.

— Хорошо...

титься. После восстания ему в Ростове нельзя будет оставаться.

Матвей с горечью подумал о том, как безнадежны мечты девушки, и посоветовал:

— Жди, Боня, и делай что-нибудь! Благодаря тому, что ты ничего не делаешь, чувство тебя гнетет. А ты хоть с какою-нибудь фабрикою связалась бы. У тебя в Нахичевани знакомые есть, значит, не трудно заняться хоть с кружком конфетчиц.

— Пробовала... Сейчас есть дело только тому, кто умеет стрелять.

— Обожди немного...

— Обожду еще. Попробую хоть ухаживать за ранеными...

— Хорошо...

С непонятной тяжестью на душе расстался Матвей с девушкой. Проводив ее до города, Матвей возвратился и дорогой догнал направлявшихся к нему Бекаса и Сабинина. Товарищи рассказывали ему новости: Айзман уже уехал по направлению к Новороссийску. В городе сегодня казаки схватили одного санитара, носившего фамилию Гуревича и думая, что это председатель Совета Депутатов Гурвич, убили его и повырывали ему руки. Вчера было в городской думе совещание, на котором Сапрыкин и ротмистр Карпов добились передачи всей власти Макееву для усмирения рабочих. Стрельба по столовой — не что иное, как начало действий Макеева.

Не успели войти в квартиру Матвея товарищи, как Нюра впустила еще одного неожиданного посетителя.

Это был отец Анатолия, пожелавший видеть сына и державшийся в тени от других посетителей.

— Толя, Толечка, дружинники сказали мне, что ты пошел сюда. Ты не сердись, я по делу к тебе, а не потому, что соскучился, нет, нет! Извините, товарищи, что я обеспокоил вас, сейчас Толя возвратится. Одно слово скажу тебе, Толя, пойдем!

Анатолий вышел за трогательно стеснявшимся его стариком в сени.

Через несколько минут Анатолий возратился с нервно подергивавшимися мышцами лица и плотно сжатыми губами над молодым подбородком. Он узнал еще одну подробность обстрела столовой.

* *

*

Когда раздался первый выстрел из пушек, по Каланчевской улице в верхней части Темерника шел один из разоруженных Бекасом городовиков, бывший артиллерист Татарчук.

Татарчук, оглянувшись на выстрел, одним взглядом нашел место, где расположилась батарея и тут же увидел, где разорвался выпущенный снаряд: это было у основания купола темерницкой церкви, расположенной по одной линии со столовой, блеснул огонь и оторвался угол крыши.

Специалист наводчик Татарчук сразу понял, что это значит: батарея, очевидно, имела распоряжение стрелять по столовой в Совет. Но после второго выстрела снаряд снова разорвался над церковью.

Татарчук одно мгновение соображал, что ему делать. В это время его взгляд остановился на входе в казарму пожарной каланчи, возле которой он стоял. Он это сопоставил в уме с тем обстоятельством, что батарея на пустыре находилась в непосредственной близости к полицейскому участку, в котором он служил и который находился в ближайшем к Пустырю здании, и у него сразу сложился план указаний артиллерийскому командованию о том, как сделать верный прицел.

Татарчук быстро вошел в помещение казармы и потребовал телефон участка.

Здесь он, захлебываясь от собственной находчивости и ревностного усердия, через дежурного околоточного передал:

— Ваше благородие! Скажите начальнику батареи, что выстрелы попадают в церковь. А чтобы в Совет попадали, надо правее брать...

Командование батареей именно в участке и находилось. Совет городового был немедленно использован. Когда снова начались выстрелы, Татарчук выскочил на улицу и чуть не подпрыгнул от радости. Снаряды попадали в цель.

Тогда он хотел вернуться еще раз к телефону и предупредить, что теперь прицел взят правильно. Но когда он вошел в сторожку, то вдруг увидел, что двое пожарных встретили его такими ощупывающими взглядами, от которых ему сделалось жутко. Рассказывавший что-то ранее пожарным беспризорный, по всей вероятности, старик натягивал на себя рваное пальто. Женщина-стряпка загородила Татарчуку дорогу и исступленно на него крикнула:

— Ну, что еще надо? Нету у нас телефонов для всяких пустяков. Чорт вас тут носит к телефону, а я полы должна мыть каждый раз! Марш отсюда, чтобы ноги больше не было.

Пожарные отвернулись от вошедшего.

Татарчук вышел и только теперь понял, что собственно им было сделано. Необычайный страх сковал все его движения, он оглянулся по сторонам и вспомнив, что почти рядом живет его сестра, торговка семячками, не пошел домой, для чего нужно было спуститься в нижние улицы Темерника, а направился к калитке домика сестры. Он не заметил вышедшего из казармы Старика, который, увидев, куда пошел Татарчук, возвратился к пожарным, чтобы расспросить у них, кто живет по соседству с каланчей.

Этот старик в рваном пальто забулдыги был отец Сабинина. Через несколько минут он вышел и, спустившись к мастерским, стал разыскивать сына. Он нашел его у Матвея.

* *

*

Анатолий, выслушав сбивчивое, но достаточно полное сообщение отца о Татарчуке, молча обнял его, подержал полминуты в объятиях и затем коротко сказал:

— Иди домой, отец! Спасибо... Я каюсь за то, что у нас раньше было с тобой.

Забитый старик дернул сына за рукав, крякнул, чтобы не выдать подступивших к горлу спазм, и торопливо поцеловал Анатолия в голову. Затем он вышел, и кхекая, затопал по двору.

Возвратившийся к товарищам Анатолий изложил им суть беседы с отцом и сообщил, что Татарчук еще находится у сестры.

Все на минуту задумались. Напрашивались сами собою неотложные действия.

— Ну, идемте тогда...— поднялся Бекас.

— Идемте! — решил Матвей.

Все трое товарищей, проверив револьверы, вышли из комнаты.

Часа через два Матвей возвратился домой.

В этот вечер были убиты пристав Слюсарев, на квартире, и выслеженный по дороге от сестры к своему дому городовой Татарчук.

Ночью Матвей получил условную телеграмму, сообщавшую о том, что дружина из Тихорецкой ночью выехала и ее надо встретить.

* *

*

Утром еще до рассвета Матвей послал на вокзал двух товарищей из штаба дружинников, занявших помещение школы вблизи мастерских.

Когда тихоречане выгрузились, их позвали в сборный цех мастерских. Здесь, под командой готового на все Кубанца, выстроившись в две шеренги, стояло пятьдесять человек с пятилинейными старого образца винтовками и сорок шесть человек револьверщиков.

Еще ранее сестра Матвея и мать его Максимовна начали хлопотать о завтраке для приехавших, и женщинам удалось купить несколько хлебов и два ведра молока.

Матвей привел приезжих к Анатолию в кочегарку литейного цеха и предоставил знакомиться обоим начальникам. Дружина начала завтракать.

Только что собрались дружинники, проверяя своё оружие, прибыл еще небольшой отряд из двух десятков человек с ближайшей к Ростову по Владикавказской линии Батайской станции и явилось такое же количество вооруженных рабочих из Екатерининского депо в Гниловской.

Не успели дружинники выработать плана действий, как прибежавшие мальчишки сообщили о том, что несколько верховых казаков прибыли на Темерник с подводой и берут валяющийся на улице труп городового Татарчука.

Анатолий крикнул «за мной»! и почти все те дружинники, которые находились в кочегарке, устремились на разделявшие Темерник и Кавалерку балки пустырей, чтобы пересечь дорогу казакам.

Скоро показался их экскорт из шести человек на конях, следующих за запряженной в пару лошадей подводой.

Лишь только показалась за полверсты от балок на дороге эта группа, как рассыпавшиеся дружинники из нескольких десятков ружей открыли по ним беспорядочную стрельбу.

Один казак свалился.

У другого упала его лошадь, но сам он вскочил на телегу и после этого подвода и верховые вскачь рассыпались во все стороны, убегая из-под выстрелов.

Несколько дружинников, в числе их пожилой столяр Черепахин, бросились к убитому казаку, чтобы снять с него оружие.

Торжествуя первую победу, дружинники возвратились на Темерник.

Поселок тем временем все больше превращался в военный лагерь.

Макс доставил сюда около двух десятков бомб и расставлял у входов на Темерник караульные посты. Начальник какого-то нахичеванского десятка Трифонов притащил дружине десять дальнобойных маузеров. Три новых дома центральной поперечной улицы Темерника были заняты под штабы. Школа, где собирались прежде дружинники, превратилась сразу во что-то в роде оружейной мастерской, интендантства и арестного помещения. В двух столовках по заказу одного из импровизированных штабов для дружины готовили обеды.

Дружинники были на чеку и с минуты на минуту ждали нападения.

Действительно, Сабинин, естественно как-то сделавшийся распорядителем вооруженных десятков и добывший уже себе где-то гнедого скакуна, на котором и мотался с конца в конец Темерника, проверяя посты, передал сообщение о том, что солдаты, заняв вокзал, пробираются к мастерским.

Тотчас же дружинники засели в ближайшем к вокзалу сборном цехе, рассыпавшись по паровозам, примостившись за станками и забравшись даже под крышу, на рукава подъемных кранов.

Им не долго пришлось ждать.

Рота солдат, обманутая неподвижной тишиной станков и паровозов, вошла в ворота цеха и гуськом побежала через цех к выходу во двор

Не дав им сделать и десятка шагов, дружинники открыли свою беспорядочную, но убийственную стрельбу, которая заставила солдат ринуться обратно, производя в их рядах панику и опустошение.

Цех был очищен. Дружинники, оставив часовых и сняв оружие с убитых, пошли к штабам.

Через полчаса после этого на пустыре снова показалась батарея, занявшая свою прежнюю позицию, и Темерник начал обстреливаться из орудий.

Дружинники тем временем возводили в нижних улицах баррикады.

Было здесь среди них одно счастливое существо, принесшее свою молодость в жертву любви.

Клава Чистозобова красочным пятном стала на одной из баррикад со знаменем и, вооружившись подаренным ей кем-то ружьем, любовно встречала и провожала взглядами время от времени появлявшегося среди товарищей Анатолия.

Сабинин одобрительно кивнул головой своей подруге увидев ее перед боем на баррикаде.

Стрельба из орудий, которую вели усмирители, носила характер дикой беспощадности. Не имея на Темернике никакой определенной цели теперь, после того как Совет был разгромлен, артиллерия посылала свои разрушительные снаряды по всем направлениям Темерника, разрушая дома и разнося смерть наудачу. Трем сотням дружинников эти выстрелы не причиняли никакого вреда, если не считать того, что все они трепетали за своих родственников.

Но двухчасовая канонада была только подготовкой.

По улице, где разместились штабы, промчался в папахе на лошади Сабинин, призывая отбивать наступление, предпринятое на Темерник со стороны Кавалерки по направлению к церкви.

Отсюда командование Макеева предприняло правильный штурм Темерника, пустив в ход пехоту и кавалерию.

Тотчас же десятки дружинников, выскакивая из штабов, столовок и своих временных квартир, стали занимать позиции за будочками базара на церковной площади, за теми домиками, во дворе которых однажды прятался и Анатолий, смотревший, как тащили его брата жандармы, разгромившие когда-то демонстрацию. Часть бойцов расположилась за баррикадами.

Прибежавший на одну из этих баррикад Матвей увидел здесь вдруг Захара Михайлова с винтовкой, которого он когда-то со Ставским провожал за границу. Оказалось, что мастеровой только что приехал со своих странствований и. немедленно явился стать в ряды повстанцев. Матвей крепко пожал ему руку и спустился ближе к базару, где уже началась, сдерживаемая начальниками десятков, стрельба по показавшимся ротам солдат.

Последние увлеклись решимостью взять Темерник и поощряемые ничтожными результатами стрельбы немногочисленных вначале дружинников, ворвались на подъем Коцебу. Их было две роты. Но здесь они вдруг очутились в адском огне рабочих, в руках которых как-будто не только начала стрелять каждая палка, но стали также бухаться и бомбы. Это явились вызванные Сабининым вспомогательные отряды и открыли огонь по ротам. Сам Сабинин,

увидев очутившихся в поселке солдат, спешился с коня и, показывая пример мужества, прицелился с колена, опустившись за прикрытие тумбочки, чтобы стрелять. Двое товарищей ринулись, чтобы увлечь его в более безопасное место. Но только что они подбежали к своему командиру, как Анатолий тихо вскрикнул и ружье выпало у него из рук.

Он был убит.

Солдатам, попавшим в гнездо дружинников, ничего не оставалось делать, как повернуть в оказавшийся свободным переулок, через который они выскочили из поселка и побежали в город, преследуемые отдельными выстрелами.

Главная часть дружинников, очистив поле сражения от пехотинцев, увидела казаков, но, уже почувствовав уверенность в своих силах и рассвирепев от пролитой крови, бросилась почти вплотную на эскадроны и в несколько минут рассеяла их, гоняясь за ними по задворкам вокзальных зданий и отовсюду преследуя, Таким образом, дружинниками был занят снова вокзал и здесь им удалось схватить в плен в полном вооружении казака, оставившего было лошадь и попробовавшего скрыться в вокзальной уборной. И лошадь и казака дружинники привели на Темерник. Героями, пленившими казака, оказалась горяче-крайская компания: сын Причандалихи, мечтательный поэт-жестянщик Иннокентий и его друг рябой масленщик Журавлев.

Встретив своих старых знакомых и узнав о том, что они с таким увлечением принимают участие в восстании, Матвей расцеловал Журавлева и крепко пожал руку скромному Иннокентию.

Но у дружинников было основание печалиться. Отбив штурм и возвратившись с места сражения, они узнали, что их главарь убит.

Вечером десятки дружинников потянулись на кладбище, где похоронили в общей могиле убитых в столовой и отсалютовали опущенному в могилу Анатолию, над которым билась в слезах, несколько часов назад немного рисовавшаяся, а теперь отчаявшаяся Клава.

На следующий день наученное уже уроком одного штурма командование усмирителей атаки больше предпринимать впредь до увеличения своих сил не стало и ограничилось только обычной двухчасовой конанадой по Темернику. Дружинники предоставленную им передышку решили использовать для вылазок в город и попробовали сделать нападение на прислугу батареи.

Штаб усмирителей переменил позицию. В этот день «каллистрат» по кличке Аристарх, вызвавшийся добровольцем помогать дружинникам, был вместе с сопровождавшим его рабочим Ченцовым в городе остановлен отрядом городовых.

Фигуры мастерового и шарящего глазами интеллигента показались патрулю подозрительными и как только они стали подходить, городовики крикнули, чтобы идущие остановились, спрашивая у них, есть ли оружие.

— Есть! — воскликнул Аристарх, в то время как Ченцов отскочил в сторону и поднял вверх руки.

Аристарх вынул из грудного кармана какую-то коробку, вдруг бросил ее под ноги отряду и ринулся на мостовую сам, распластав руки.

Раздался оглушительный взрыв; около десятка городовиков разбросало на три сажня по улице, оставшиеся в живых метнулись прочь, в панике убегая от места происшествия.

Начавшего подниматься Аристарха схватил под руку Ченцов и товарищи вместе выбежали из города в окраинные улицы, через которые выбрались сперва на Кавалерку, а затем на Темерник.

В эти дни по городу начался разгул казаков, стрелявших ради собственного удовольствия по улицам города в кого попало.

* *

*

Матвей пытался дать себе отчет в том, какие перспективы на успех имеет восстание. И чем больше укрепляли дружинники Темерник, превращая с каждым днем его в твердевшую, но вместе с тем обособлявшуюся от городского населения крепость, тем яснее был для него тот конец, к которому шло восстание. Изолированный от всего города героический поселок, в течение целой недели уже бомбардируемый из батареи орудий, несомненно должен был пасть, если только в центрах России и остальной провинции не идет таких же повсеместных боев, какие выдержали здешние дружинники.

Но благодаря объявленной стачке и распаду организаций, с внешним миром уже в течение нескольких дней не было связи и только непроверенное сведение о том, что в Москве происходит восстание, давало некоторую надежду на то, что самодержавие может пасть.

От Семена Айзмана не было никакой весточки, как будто он в дороге погиб.

У дружинников иссякали патроны.

Чувствуя, что нужно что-нибудь предпринимать, Матвей вечером на шестой день восстания позвал к себе Макса, Бекаса, Кубанца и оказавшегося в этот день на Темернике Гурвича и сообщил им свой план.

Максу, имеющему наиболее обширные связи и знакомства в Нахичевании, по плану Матвея нужно было отправиться туда и там организовать пункты расквартирования отрядов дружины. Бои перенести на улицы Нахичевани для того, чтобы уже если допускать бомбардировку, то

пусть Макеев громит дома буржуазии. У националистических армян, населяющих Нахичевань, много оружия, которое они не дают под тем предлогом, что войска правительства их не трогают, теперь же они волей-неволей будут вовлечены в оборону. Кроме того, если дружина будет находиться в Нахичевани, то она будет скорее осведомлена о том, что делается в других городах, чем если ее Макеев закупорит в Темернике.

После всестороннего обмена мнений с вызовом нахичеванских дружинников на совещание для разъяснения о возможности осуществления проекта Матвея — этот план был принят и Макс после совещания отправился в город. Ему же было поручено утром из Нахичевани во что бы то ни стало доставить берданочных патронов. В этот день Матвей, чувствуя, что дело близится к развязке, отправил сестру и мать искать более безопасного для них пристанища в Гниловской станице.

Прошла ночь.

Утром Матвея разбудила орудийная пальба.

Так рано начинать бомбардировку Темерника усмирите пи еще не пробовали ни разу. Догадываясь, что в их действиях наметилось что-то новое, Матвей поспешно оделся и вышел на улицу, где уже происходило беспокойное распределение отрядов дружинников по различным участкам.

От первого же десятка Матвей узнал, что Темерник окружен.

Матвей посчитал, сколько еще осталось у него обойм для маузера, который он нес под рукой и, скрипя по свежему снегу, пошел к той удаленной части Темерника, которая примыкала к дачам, и где, по словам дружинников, наблюдалось наибольшее скопление солдат.

На улице он встретил Захара. Бесприютный подпольщик присоединился к Матвею и оба они свернули на большую Байковскую улицу, которая всем своим фасадом лежала против возвышенностей городских окраин и пустырей, проходя вдоль гнилостной речушки, только и отделявшей ее от территории города. .

Здесь, сделав несколько шагов, оба товарища замедлили шаг и остановились. Улица представляла из себя позицию, по пространству которой не переставали свистать и петь пули, жужжавшие мимо ушей и впивавшиеся в стены.

Вдоль улицы, прикрываясь за заборами, столбами и углами домов, в разных позах занимали места отстреливавщиеся дружинники. Они направляли прицел своих выстрелов на кирпичные заводы, глинища и в забор большого сада, находившегося по ту сторону речушки.

Увидев, что площадь скрещения двух улиц им не пройти, Матвей указал Захару на двор углового дома, возле которого они стояли, и предложил пройти двором.

Так они и сделали.

Им пришлось перелезть во дворе через крышу какого-то сарайчика. Но, сделав это, они спустились под безопасным навесом соседнего дома и таким образом оказались на Байковской.

Путешествие по Байковской представляло собою ряд полных риска перебежек под градом свистящих пуль, остановок и проскальзывания в полусогнутом положении возле низеньких заборов.

Везде, где Матвей проходил мимо дружинников, его останавливали одним и тем же сообщением:

— Товарищ Юсаков, патронов нет!

— Товарищ Юсаков, последними патронами отстреливаемся!

Да, отсутствие патронов для той сотни или двух сотен винтовок и берданок, которые находились у дружинников, приближало дело к роковому исходу.

Матвей надеялся найти здесь Бекаса. Матрос несомненно где-нибудь сражался, но когда, после двухчасового путешествия, Матвей добрался до конца Темерника и очутился в каком-то одном из трех дворов, из которых полтора десятка дружинников защищали от полутора сотен солдат поселок, он увидел, что из начальников дружины здесь нет никого.

Те же убийственные обращения, как на всем своем пути, Матвей услышал и здесь.

— Патронов надо, товарищ Матвей!

Матвей, спросив, не было ли здесь Бекаса и сказав дружинникам, чтобы они немедленно с наступлением темноты организованно пришли и позвали остальных товарищей на сборный пункт, место которого он тут же указал, решил итти теперь обратным путем в совершенно другой конец Темерника, для того, чтобы все-таки разыскать Бекаса и решить, как поступать дальше. Захара он оставил здесь для наблюдения за участком. Жители соседних домов звали его и дружинников обедать, Матвей отказался.

Возвратившись к центру поселка с такой же большой затратой времени, как и тогда, как он шел к дачам, Матвей узнал от дружинников, где находится Бекас. Ему вместе с тем сказали, что у него на квартире его ждет явившаяся из города какая-то девушка.

Матвей долго думал над тем, каким путем попасть на Темерник, так как из рассказов товарищей он уже знал, что поселок не только снизу, а также и со стороны Камышевахинской балки в степи обложен неприятельскими силами.

Матвей попросил дружинников позвать к себе Бекаса, затем, увидев Кубанца, он позвал с собою и его и отправился с товарищами домой.

Он с изумлением в ожидавшей его на стуле девушке узнал переодетую в платье простолюдинки Боню и познакомил ее с товарищами. Догадываясь, что визит девушки непосредственно связан с общим положением дружины, Матвей не стал ее спрашивать, пока явится Бекас, а спросил, как дела в городе.

Боня сказала о том, что там жизнь убита, улицы мертвенно пустынны, после того, как казаки несколько дней под ряд занимались расстрелом случайных прохожих.

Явился улыбающийся матрос. Он радовался тому обстоятельству, что несколько десятков товарищей из его дружины устроили баню какой-то засаде казаков и заставили несколько их команд разбежаться, оставляя убитых и раненых. Два часа под ряд Бекас именно тем и занимался, по его словам, что гонял казаков. В его отряде отличалась подруга Анатолия, Клавдия.

Матвей взглядом пригласил Боню сделать свои сообщения.

— Я в качестве добровольца пришла по поручению Макса, — сообщила девушка. — Темерник обложен и он не только доставить патронов, но и сам, без риска быть схваченным, проникнуть сюда к вам не может. Мне для того, чтобы притти сюда, пришлось прибегнуть к переодеванию, когда я узнала, что с вами никто не берется снестись и вам здесь суждено погибнуть. Кроме того, я сделала круг, идя сюда по Дону. Если бы меня кто-нибудь остановил, я бы сказала, что иду в Батайск к хозяевам, у которых служу, и меня пустили бы. Но по Дону никого нет и я прошла свободно.

Матвей склонил голову и затаил чувство глубокой благодарности к девушке. Он понял, что столько же личная, укрепившаяся их знакомством дружба к нему, сколько революционный долг толкнули девушку на рискованное предприятие проникнуть на Темерник, Сердце у него сжалось, но он, ничем не обнаруживая своего чувства, поднял глаза на Бекаса и Кубанца.

— Ну, что ж, товарищи, патронов у нас нет...

— Нет... — констатировал Бекас.

— Нет, — подтвердил Кубанец.

— Выхода у нас тоже нет: мы можем или обойти окружение, удалиться из Ростова и рассеяться, или пойти в Нахичевань, и там организованно решить, что делать дальше — может-быть. . . драться в Нахичевани. Или, наконец, здесь же распустить дружину, а самим вывесить белый флаг и кто куда может пускай уходит, пока цела голова на плечах...

— Нахичевань! — коротко сказал Кубанец.

— Нахичевань! — повторил Бекас. — Давайте выскочим с тылу у Макеева и дербалызнем по нечистой силе казаков.

— Ну вот...— согласился Матвей. — Боня, ты можешь выбраться сейчас обратно и найти Макса? — с задушевной мягкостью спросил он девушку.

— Могу. Отсюда значительно спокойнее я буду итти, чем сюда.

— Так разыщи его, как только возвратишься, и скажи: пусть он и Налбандов овладеют посредством знакомых ребят столовкой завода «Аксай» и с девяти часов ждут нас там. Налбандов аксаевец и знает, как это сделать. Мы всей дружиной и со всем оружием явимся в столовку. Пусть также они наметят для трехсот человек квартиры. Приведя дружину, мы устроим совещание и решим, что делать.

— Хорошо.

— Вот... Теперь остается решить, что мы будем делать, — обратился Матвей к товарищам. — Очевидно, нам сейчас надо предупредить всех десятников, чтобы, как только стемнеет, они собирались на сборный пункт. Место сбора у штаба школы, там у нас много пороха, револьверных патронов и бомбы. Все это дружинники фунта по два по три разложат в карманы и должны унести с собой. Итти нужно будет держась направления к Гниловской, там с Луговой улицы выйти на Дон, по льду перейти на ту сторону реки, берегом подойти к Нахичевани и здесь прямо против завода, опять перейдя реку, войти во двор завода. На случай столкновения держать оружие наготове. Итти отряд за отрядом с небольшими интервалами. Для того, чтобы какой-нибудь десяток не забрел в Гниловскую, желательно, чтобы каждый десятник из своего десятка выделил в качестве проводников нахичеванских товарищей, если такие есть в десятке. Вот и все... Это возражений не встретит?

— Нет!

— Нет.

— Ну, значит, разыскивайте десятников и предупреждайте, чтобы вечером без. паники и задержек собирались Я пойду провожу немного свою знакомую.

Все вышли. Стрельба на улицах продолжалась. Матвей удивлялся, как Боня одна могла благополучно дойти до его квартиры, стараясь укрываться за всяческими прикрытиями, Проводил девушку к выходу из Темерника с ближайшей к Дону стороны. Здесь, действительно, стрельбы почти не было, и Матвей тогда понял почему. Это было то место, откуда, по рассказам Бекаса, он выбил засаду. Бекас только поскромничал, или недооценил того, что ой сделал, ибо это было не мелкое изгнание засады, а нечто в роде настоящего прорыва фронта, давшего возможность войти в Темерник Боне.

Убедившись, что дальнейший путь возле переезда и известковых заводов уже не представляет опасности, Матвей подал девушке руку.

— Мотя, ты когда сегодня освободишься от своих обязанностей, приходи ночевать ко мне. Ты, очевидно, почти падаешь с ног, а я тебе дам отдохнуть у себя. Я живу в трех минутах ходьбы от „Аксая“.

Да, Матвей почти не спал всю неделю. Он решил, возвратившись домой, в первую очередь одеть чистое белье и согласился на предложение.

— Хорошо, Боня. Спасибо, родная, что ты так заботишься обо мне. Все-таки ты сделала сегодня большое дело, про которое и тебе самой не следует забывать...

Боня махнула рукой.

— Значит до вечера... Буду ждать. Дай лоб, Мотя!

Боня все свои чувства выражала поцелуем.

* * *

Стемнело. Вместе с наступлением сумерек прекратилась стрельба. Дружина выстроилась возле белого одноэтажного дома, где был в течение недели штаб повстанцев.

В полной тишине дружинники очередными небольшими партиями входили в дом, нагружали карманы порохом, конфискованным в начале борьбы из одного вагона, запасались и револьверными патронами и снова становились в шеренгу,

Матвей, Бекас и Кубанец наблюдали за тем, как постепенно очищалась большая передняя комната школы.

Когда все было собрано, Матвей и Бекас одному из десятников нахичеванцев поручили вести первый десяток. За ним двинулся другой, третий и остальные.

К начальникам подошел масленщик Журавлев, окарауливавший в этот вечер арестованных.

— Дядя Матвей, что делать с арестованными? — указал он на тыловые отделения школы. Там находились пленный казак, городовой и присланный охранкой для сыска старенький чинуша консистории, раскрытый дружинниками.— Разрешите послать их к Адаму и Еве на свидание...

Матвей вопросительно посмотрел на Бекаса.

— Зачем? Закройте их и пускай сидят.

Бекас махнул рукой.

— Как хотите, а то тремя провокаторами стало бы меньше...

Тронулся, наконец, и последний десяток. Матвей, Бекас и Журавлев последовали за ним. В десяток влилась покидавшая семью и Темерник Клава. На улице к ним вышли из-под ворот одного дома двое пожилых рабочих.

— Товарищи, значит, уходите? — спросили они тихо.

— Да.

— А как же мы теперь... Завтра что здесь будет на Темернике?

— Вывесите белые флаги... Увидят, что дружинников нет, побесятся и перестанут, — сказал Бекас.

— Все равно, товарищи, у нас стрелять больше нечем: нет патронов, — добавил Матвей. — Прощайте товарищи!

— Прощайте!

* *

*

В помещение, подобное тому, какое представляла из себя столовка Владикавказских мастерских, входили в темноте дружинники, высыпали в общую кучу прямо посреди пола из карманов порох, патроны и складывали здесь оружие, а потом мастеровых разводили по квартирам.

Когда пришли Матвей и Бекас, оружие и порох лежали горой на полу.

Матвей, увидев, что дружинники разошлись, оставив оружие, схватился за голову.

— Кто это распорядился? — спросил он Налбандова, высокого парня рабочего, принимавшего дружину, указав ему на ворох револьверов и винтовок.

— Макс велел...

— Ах, бестолковщина! — выругался он. — Злейший враг ничего не мог придумать хуже. Это, значит, сами с голыми руками отдаются, если жандармы сейчас же узнают, что мы ушли сюда с Темерника.

Но делать было нечего, в столовой оставалось всего десятка два ожидавших расквартирования дружинников. Налбандов назначил из них до утра охрану.

— Где Макс, Налбандов?

— У меня на квартире.

— Бекаса и Клаву можешь еще взять к себе?

— Конечно.

— Ну, идите! В пять часов утра я приду к вам и устроим совещание.

— А ты где будешь?

— У той девушки, которая сегодня приходила к нам на Темерник.

— У Бродской?

— Да.

Матвей отделил от своего маузера приклад и бросил его в общую кучу. Засунув револьвер за пояс, он вышел со двора завода и быстро нашел квартиру Бони. Она жила на расстоянии квартала от места новой цитадели дружинников.

Девушка ждала его.

— Мотя, я только-что узнала, что Брайловский недели три назад уехал прямо за границу. Почему?

— А!

Матвей ничего не сказал. Он хотел сообразить о том, следует ли ему скрывать дальше от девушки увлечение Браиловского в Чите сестрой Моисея Григорьевича.

Но он очень устал.

Боня заметила это и, спросив, не хочет ли он есть, предложила свою кровать.

— Я потом лягу рядом с тобой...— успокоила она. — Ты ведь раздеваться не будешь?

Матвей изумился простоте девушки в отношении его, но спорить не стал и улегшись, немедленно заснул.

Ровно в четыре часа, как он это и задумал с вечера, Матвей проснулся. Возле себя Матвей почувствовал лежавшую девушку. Он осторожно приподнялся над ней и спустился на пол. Затем он нашел при свете спички выключатель и зажег лампочку.

Он посмотрел на девушку. Та, обеспокоенная светом, сощурила сомкнутые глаза. Матвей наклонился к ней и поцеловал ее.

Девушка проснулась и лукаво улыбнулась ему, поведя вокруг взглядом и заставляя его тем самым подумать об интимности обстановки.

Матвей понял это и взял девушку за руку. Он только что хотел ей что-то сказать, как вдруг снаружи грохот и раскаты какого-то потрясающего взрыва всколыхнули воздух и самую комнату, в которой находились молодые люди.

— Что это? — с ужасом поднялась на койке девушка.

Матвей выпустил ее руку, схватил со столика револьвер и, спустив предохранитель, быстро начал засовывать его за пояс.

Какая-то пачечная отдаленная, но ясно слышная стрельба стала доноситься до слуха девушки.

— Мотя, не ходи, бой начался, убьют тебя!

— Нет, Боня, я сейчас узнаю, что там происходит и тогда приду опять.

— Не ходи!— схватилась за него руками девушка.

Матвей успокаивающе отвел ее,

— Не больше как через полчаса я возвращусь; подожди, Боня... Можешь даже дверей не закрывать.

И Матвей вышел из комнаты. Он оказался в коридорчике. По нескольким ступенькам он сбежал к парадному и через минуту был на улице.

Инстинктивно он обернулся прежде всего к заводу и среди общей темноты в том месте, где должна была находиться столовая, он увидел пламя пожара. Оттуда же неслась и непрекращающаяся беспрестанная стрельба. Матвей устремился к заводу. В непосредственной близости от него он почти столкнулся с убегавшей от завода парой и на углу увидел прибежавшего сюда же Налбандова, которому энергично что-то объяснял один дружинник. Матвей подбежал к ним и узнал суть происшедшего несчастья.

Подошли Макс и Бекас, которые ошеломленно Слушали сообщение дружинника. Затем товарищи обменялись несколькими словами оценки положения. Все были потрясены тем, что произошло. Матвей повернулся. Крикнув на ходу товарищам о том, что он сейчас придет к ним, он вернулся к девушке.

Он в течение трех минут осунулся и сделался еще мрачнее, чем был все эти дни.

По его лицу Боня поняла, что произошло что-то роковое.

Она ободряюще взглянула на него.

Матвей тяжело опустился на стул.

— Все кончено, Боня! В столовой взорвалось несколько бомб, пудов десять пороху, оружие какое было, и несколько человек дружинников. Крышу столовой снесло, теперь там рвутся патроны. Это не стрельба, а они трещат,

Боня зажмурила глаза, как-будто у нее закружилась голова, и слегка вскрикнула.

— Дружинникам теперь надо убегать, кто куда может, и прятаться. Я сейчас уйду провожать товарищей и нужно самому куда-нибудь ехать. Надо спешить, Боня, потому что если меня откроют у тебя, то не сдобровать и тебе.

Боня сделала нетерпеливое движение и продолжала сидеть.

— До свидания, Боня! На прощание разреши мне сказать тебе одну вещь. Мы были уже давно с тобою друзьями и я думаю, что мы с тобою еще встретимся... Я дождусь лучшего времени, чтобы еще раз найти тебя и поговорить с тобою откровенно... Теперь же не до этого.

Девушка подняла глаза.

— Скажу только, кто я такой... Ты помнишь мальчика замазура, который хотел украсть у вас во дворе на Пушкинской улице цветок олеандра?

С большим удивлением девушка приподнялась с койки, на которой сидела, и широко раскрытыми глазами взглянула на Матвея.

— Это был ты, Мотя?

— Да.

— Удивительно скрытный мучитель — это был ты! — воскликнула девушка. — Почему ты об этом молчал раньше? Говори еще!

— Говорить еще — нечего! Я ухожу. Мне придется где-нибудь скрываться. Но я тебя теперь уже не забуду. Вот и все! До свидания...

Матвей произнес свое признание, обнял девушку, поднял на руках и положил на койку, затем поцеловал и, прежде чем она успела что-нибудь сказать или воскликнуть, порывисто вышел за дверь.

Боня ринулась к двери. Но Матвея уже не было.

ОГЛАВЛЕНИЕ.

Стр.

1

Так называли на Юге полицейских.

2

Кличка воров на Юге.

3

„Юшка“— соки, кровь.

4

Эта глава в несколько более сыром виде была издана со статьей т. Ставского в брошюре, озаглавленной «Первый бой».

Примеч. автора.

5

Трекнулись — догадались, заметили.

6

Каймак — приготовленные особым способом густые сливки.

Content

Карьера подпольщика

I. МОТЬКИНЫ ШАШНИ.

II. МОТЬКА ДУЕТСЯ.

III. ШКОЛА И УЛИЦА.

IV. МОТЬКУ ХОТЯТ ВЫВЕСТИ «В ЛЮДИ».

V. МЕХАНИКА ЖИЗНИ.

VI. НА НОВЫХ РЕЛЬСАХ.

VII. СИЛУЭТЫ ПОДПОЛЬЯ.

VIII. ЛИЧНОЕ И ОБЩЕСТВЕННОЕ.

IX. ПЕРВОЕ ИСПЫТАНИЕ.

X. В КАМЫШЕВАХИНСКОЙ БАЛКЕ )

XI. ПРОБА СИЛ.

XII. РЯДЫ ПЕРЕСТРАИВАЮТСЯ.

XIII. РАЙОНЩИКИ ВОЛНУЮТСЯ.

XIV. СУД ВРАГОВ.

XV. ТИХО ПЕРЕД БУРЕЙ.

XVI. ВАЛЫ ПОДНИМАЮТСЯ.

XVII. ПО ПАДЯМ ЗАБАЙКАЛЬЯ.

XVIII. ВОЗВРАЩЕНИЕ ИЗ КАТОРГИ.

XIX. РАЗБИВШИЙСЯ ШТУРМ.

ОГЛАВЛЕНИЕ.

1