Призрачный поцелуй

© Белоусова Л., текст, 2023

© Волкова Я., текст, 2023

© Гельб Дж., текст, 2023

© Гурова М., текст, 2023

© К.О.В.Ш., текст, 2023

© Мартин И., текст, 2023

© Нова Т., текст, 2023

© Новоселова М., текст, 2023

© Рауз А., текст, 2023

© Харос Р., текст, 2023

© Хейл Н., текст, 2023

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

* * *

Мария Новоселова

Призраки в ожидании героев

1. Пять ассоциаций со словом «призрак».

Летние сумерки, холодный ветер, скрип деревянных половиц, запах деревенских яблок, блики солнца в чашке с чаем.

2. Есть ли жизнь после смерти?

После смерти есть дорога. Каждый идущий по ней одинок, но иногда он может встретить на своем пути такого же путника и разделить с ним все чудеса, которые встретятся им на пути.

3. О чем эта история?

Эта история о девушке и ее призраке, о котором она забыла, когда выросла.

Говорят, что призраки оживают только ночами, их кожа сухая и пыльная, как страницы старых книг, а голоса подобны шороху паучьих лап. Говорят, что призраки злопамятны, и говорят, что они таятся в душе каждого, прямо позади желтых костей скелетов в шкафу. И еще говорят, что каждый уважающий себя писатель должен написать хотя бы одну историю о призраках, чтобы те не пугали его вдохновение. Но что, если призраки и вдохновение суть одно?

Мой призрак был старой картиной, нежившейся в лучах солнца, когда губы еще помнили сладкий вкус бабушкиной клубники, а руки зудели от укусов комаров. Много лет назад ее нарисовал покойный друг моего отца – опьяневший от безвестности и нищеты художник, имя которого стерлось из памяти столь быстро, словно его начертили веткой на песке.

Я любила эту картину так искренне, как это может делать только ребенок, не одурманенный страхом показаться глупым или смешным, хотя и сама не знала, почему она меня в себя влюбила. Попав в какую-то неприятную историю, одну из тех, которые не принято обсуждать в компании детей, художник расплатился ею с отцом, благодаря чему последний надолго стал предметом маминых шуток. Сама же картина была сослана в деревню, и лишь редкая возможность вновь увидеть ее скрашивала мой вынужденный отдых там.

Рассохшаяся от времени деревянная рама обрамляла неказистый натюрморт: бутылка из-под вина цвета травы, сиротливо стоявшая на газете, заменявшей скатерть; горбушка черного хлеба и несколько переспелых фруктов, то ли персиков, то ли яблок, нарисованных так, словно художник отродясь не видел ни того, ни другого. Однако, как уже было сказано ранее, это история о призраке, и призрак действительно был.

Незатейливая прелесть первой картины блекла под блеском той, другой, что затаилась под кожей холста, не отягощенная тяжестью чужих насмешливых взглядов, но лишь одного восторженного – моего.

Бледная, с сине-лиловым отливом штора качнулась под порывом ветра, очертив контур молодой девушки, стремившейся внутрь комнаты. Шероховатые мазки краски ласкали пальцы, пробуждая в голове какие-то новые чувства, от которых нестерпимо начинал болеть живот. Уродливая незавершенность ее лишь сильнее разжигала огонь фантазии. Мой личный призрак, моя дева в беде звала меня из нарисованной глубины, покачивалась и мерцала под порывом сквозняка и шептала только одно слово: «Спаси». Но я не спасла ее, я про нее забыла. Да, рыцарь забыл про даму своего сердца. Его подвигом стала работа в офисе, а его драконом – избалованная собачка размером с подушку. Такая сказка возможна только в нашем мире. Вечерами я пыталась писать, но тут же зачеркивала написанное; пыталась вспомнить, но сама не знала что. Однажды, между сном и дремой, призрак вновь явился мне. У него был запах весеннего ветра, а его силуэт обрамляла старая тюлевая штора. Как и двадцать лет назад, он простер ко мне руки, и я ответила на его зов.

Сколько еще таких Муз бьются в плену на оборотных сторонах картин, между выхолощенными стерильными строчками книг, в одной-единственной искренней ноте посреди оттюнингованной фальши нового хита? Каким же будет мир, если их освободить? Хотела бы сказать, что знаю ответ, но я знаю лишь то, что готова отправиться на его поиски.

Белый щебень шуршит под старыми кедами, а спина ноет под тяжестью сумки, лямка которой нещадно врезается в плечо. Медленно, но верно я приближаюсь к знакомому дому, увенчанному красной крышей. Взбунтовавшийся ветер выдирает штору из окна, и она рвется ко мне навстречу, протягивая белые тюлевые руки. Я знаю, что мой призрак ждет меня наверху, укрытый тенями чердака; что время нещадно истерзало его прекрасный облик, да и глаза, что помнили его красоту, уже не те, что раньше. Но каждому писателю приходит время вновь встретиться со своим призраком, чтобы выпустить его из клетки; им обоим будет о чем поговорить в эту ночь.

Мария Гурова

Приложение

1. Пять ассоциаций со словом «призрак».

Память, причина, усталость, отягощение, обычай.

2. Есть ли жизнь после смерти?

Не могу быть уверена (иначе это было бы странно), но нет. Воспринимаю любую метафизику как сознательное, возможное только в пределах физической жизни.

3. О чем эта история?

«Приложение» – это история о наследии. Наследникам по праву достаются и чужие блага, и чужие долги. Только нам решать, боимся ли мы образов прошлого и хотим их изгнать или почитаем и помним. Хорошо, когда у нас получается понять их и найти для призраков то самое «лучшее место».

В девичьей загробного мира за прялками проводят века древнегреческая царевна, валькирия и средневековая дама. Как вышло, что ни одна из них не может покинуть комнату? И почему им нельзя говорить о возлюбленных?..

Пролог

Их просторная девичья была одарена всего двумя окнами, но высокими и светлыми, – на западе и на востоке. Обитательницы наблюдали восходы и закаты, а меж ними занимали дневные часы привычными делами: пряли, ткали и вышивали. Обжившись, они убрали комнату тремя видами звуков: грохотом ткацкого станка, разговорами и тихим дыханием, предваряющим сон. Станок гремел, опуская грузило, и будто ухал, как носильщик, скинувший тяжелые сумы ради передышки. Разговоры напоминали песни и были песнями. О былом легче пелось, чем говорилось, и потом – можно ли рассуждать спокойно о том, что уже никогда с тобою не сбудется? Когда и работа, и речь заканчивались, наступала тишина безвременья – отчетливо слышалась пустота места. Три девушки, которые жили здесь, провожали солнце: оно ныряло за вершины гор в западном окне. Потом они ложились спать и не видели снов. А наутро солнце карабкалось по небу, цепляясь лучами за взбитые облака, и с него летели золотые брызги прямо в водную гладь. Восточное море часто шумело, иногда успокаивалось, и тогда в нем плескалось еще одно светило, как близнец похожее на небесное. Впрочем, погода в обоих окнах не имела никакого значения: девушки не покидали девичьей и никого не ждали. Все три были некогда мертвы, а ныне живы в их ограниченном четырьмя стенами мирке. Не стоит о том грустить: они совсем не желали слез по себе и сами не предавались унынию – только воспоминаниям. Сознавая себя ныне мертвыми, девушки не ощущали тела ни бесплотными, ни неприкаянными, ни наказанными за прегрешения, ни одаренными за добродетели. Они в точности знали, сколько времени прошло с их смерти. Иногда ветра, которых одна из них называла Зефиром и Эвром, приносили им знания – бездоказательные и умозрительные, само собой разумеющиеся, которые производила на свет новая эпоха и сбрасывала всякий раз, как листву, сменяя взгляды. Отжившие листья долетали до их девичьей, врывались в окно и стелились у их светлых подолов. И тогда девушки снова заводили старые песни в надежде, что теперь они прозвучат иначе.

Эпизод I

Песнь об Альде

«Да не попустят бог с небесным сонмом, Чтоб я жила, коль нет Роланда больше». Пред Карлом дама, побледнев, простерлась, Она мертва.

«Песнь о Роланде», CCLXVII

Немилосердная история разбросала лучших подруг по векам и землям, но, взглянув на души, смилостивилась и собрала их в странном месте, которое всем трем напоминала их девичьи. Они не помнили дней, когда жили бы здесь в одиночестве или в ином составе. Их бытность всегда являлась таковой, и триединство союза казалось единственно верным, хотя поначалу и непонятным: они долго искали причины распределения почивших людей в загробном мире. Упорно из века в век они рассказывали свои истории. Все три – Альда, Свава и Ифигения – при жизни были невестами великих мужей, чье сверхчеловеческое могущество прославило самих героев и каждого, кто имел честь стоять с ними рядом или даже против них. Вечную славу снискали их друзья, враги, отцы, мечи, кони и их возлюбленные. К счастью для троицы призраков, в девичьей собрали только последних. Ифигения суетилась слишком часто в нынешнем столетии, постоянно канючила как ребенок: «Давайте споем! Ну пожалуйста!» Она нервно теребила прялку – деревянную спицу с янтарной ступочкой – и твердила, что сейчас самое время говорить, а не наматывать нитки. Впрочем, Ифигении было простительно подобное поведение: хоть и царская дочь, а все же она была среди трех самой юной, если учитывать ее прижизненный возраст, в котором она простилась с миром. Но если уж говорить о возрасте культурном, то старше Ифигении ее подруги никого никогда не встречали.

Альда взглянула на царевну краем глаза, воткнула иглу в ткань, отложила пяльцы в сторону и подошла к ткацкому станку, за которым с утра трудилась Свава. Откинув тряпицу с сундука, где хранились швейные принадлежности, Альда на ощупь нашла гребень – точно такой же, каким Свава подбивала ткань.

– Не стоит нам петь, – недовольно шикнула та. – Совсем недавно пели. Теперь что? Хочет болтать – пусть о своих богах болтает.

– А ты о своих! – гневно ответила Ифигения и как-то совсем по-детски дернула Сваву за косу, пробегая мимо.

– Не ссорьтесь! Неправа ты, Свава. У нас под ногами второй день шуршит листва, громче твоего станка.

Свава сделала вид, что про листву ничего не услышала, но ее выдала треснувшая нить. Не злятся люди так из-за порванной нитки.

– Не хочу ничего говорить! И ее слушать не желаю!

В ответ Альда миролюбиво разгладила растрепанную косу, которую дергала Ифигения, и пошла к виновнице спора. Альда сняла с Ифигении лавровый венок и принялась расчесывать ее жесткие, жирные кудри.

– Мне не впервой начинать, – ласково предложила Альда, и у подруг не нашлось возражений. – Оливье говорил, что франкское солнце сияет ярче. Оливье говорил, что Карл, наш славный, принес на Запад его. Все так: я видела солнечные лучи в разрезе узких окон. Пусть всего пару месяцев в год они делали зеленее лес, а небо – делали синим, словно покрывало Девы Марии. Оливье говорил, я родилась в день, когда минула декада с коронации благословенного Карла в аббатстве Сен-Дени. Большая честь, говорил Оливье, родиться в такой день. Праздник начался за двадцать ночей до и продолжался столько же после. Музыка, вино и гомон празднества заполнили весь Париж, никто даже не слышал, как долго кричала моя мать, пока я не пришла незваной гостьей в одну из комнат дворца. А утром взошло летнее солнце, которое сияло ярче прочих. Герцог с сыном пришли посмотреть на новорожденное дитя. Оливье взялся за край пеленок – так он боялся причинить мне боль, что вовсе меня не касался. Я ничего тогда не знала о любви, но, если бы знала, могла бы почувствовать, как он меня любит. Отец, исполненный счастьем, поспешил рассказать королю. И Карл сказал, что я – его благостное знамение, что Бог послал меня, чтобы он преисполнился радости, что он будет любить меня, словно я его дочь или сестра, и что отдаст мне в мужья лучшего из своих рыцарей. Он сидел тогда подле короля, юный и не знающий, что я сейчас меньше, чем любой из его подвигов. А после обедни пришел епископ, причастил мою мать, назвал дату крестин и до того запер нас в комнате, повелев заколотить все окна. Так солнце исчезло из моей жизни, едва блеснув в волосах моей матери. Но мне повезло родиться в тот день, под тем солнцем.

Я росла в тишине севера, где в сезон разливался Рейн. Мое детское любопытство, еще не укрощенное, приковало меня к брату. Чудесное время открытий, которыми он щедро делился со мною. Он говорил о поэтах, о музыкантах, о рыцарях, о святых. Император Карл собирает всех просвещенных мужей в Ахене, говорил Оливье, он хочет открыть академию. «Что же, и Оливье хочет стать ученым человеком?» – спрашивала я. А он отвечал, что прежде хочет стать паладином и только в старости займется науками, если Бог ему это позволит. Я бы тоже желала, чуть было не призналась я брату, однако сдержалась. Вовсе не хотела, чтобы он счел меня дурочкой и перестал навещать. Оливье любил истории, любил их рассказывать. Чаще всего он повторял ту, где он стал рыцарем, а после – одним из двенадцати пэров. Еще была та, где он познакомился с Роландом. Их знакомство было многословнее и ближе, чем мое с женихом, перенесенное на будущую обещанную жизнь. Вся моя жизнь – это жизнь Оливье. Я тогда думала так: он проживает судьбу нас двоих. Кому ныне Карл отдаст это право – жить за меня, говорить за меня и любить за меня Оливье? Король обещал мне первого рыцаря. Имя Роланда носилось прытким галопом по устам поэтов и дам при дворе. Роланд любил Оливье, я любила Оливье, Оливье находил родство душ в нас обоих – он нас обоих любил. Не лучшее ли решение принял тогда король? Не Господь ли послал ему мысль скрепить нас тогда?

Четырнадцатую весну я встречала в новой тунике, с длинными рукавами на римский манер, расшитую по вороту жемчугом из Северного моря. Две золотые косы пролегли вдоль рено[1] – синего, как покрывало Девы Марии. «Невеста маркграфа Бретонской марки», – шептались девицы. Их перезвон пролетал, как подолы платка. Сватовство состоялось в часовне при Ансени. Он был могуч, хотя я смотрела издалека, из-под платка, по-над толпой, протекающей между нами.

Я все меньше и меньше. Я все меньше имею значения. Франкское солнце сияет ярче меня.

Он говорил с Оливье, мне поклонился, а Оливье передал серебряный венчик, сказал, что подарок и что мне к лицу. Я носила его день ото дня, как крест. И на моем лбу отпечатался оттиск, темно-зеленый, как глаза Роланда. Я теперь всюду искала приметы его: в шепоте девушек, в следах от венца, в памяти Оливье. Я все меньше и меньше. В памяти Оливье я все меньше и меньше.

Если перечислить слова: Сарагосский поход, предательство, арьергард, Ронсевальское ущелье, закрытые глаза, – там будет все его. Там меня нет. Даже когда уже не было Роланда, он был больше любого из нас – и больше меня, конечно же.

Если король винился перед дамой и бороду рвал на себе от горя, звал сестрой, желая расплатиться с ней сыном – наследником (самим принцем!), – чтобы цена была за Роланда справедливой, стоило брать ее? Но там, за Людовиком, не было Оливье, не было вросшего в голову венчика. Какая часть Роланда была отведена мне? Больше славы досталось его Дюрандалю[2], больше поцелуев его Олифану[3], больше любви – его Оливье. Я все меньше и меньше, словно скоро исчезну. Если вас спросят, можно ли приказать сердцу, знайте, я приказала. Во Франкском государстве существует песнь о паладинах, о лжеце и короле, о Роланде, вернейшем из вассалов, и там есть я. Мне там пятнадцать строк.

Так закончив, она сидела, бессмысленно перебирая кончики умасленных волос Ифигении. Свава тоже молчала и больше не истязала ткацкий станок. Однажды остановившееся сердце Альды теперь мерно стучало – наверно, завелось по привычке, чтобы не напоминать ей о роковом решении. Свава, тысячелетие назад впервые услышав историю дамы, восхитилась: «Какая великая воля! Приказать своему сердцу перестать биться!» Но из раза в раз восхищение меркло, а ветра не подбрасывали им в окна новых идей. Ифигения поправила:

– Нечестно. Ты же говорила, что они дописали. – Она обернулась через плечо: – Ведь дописали!

– За сотню с лишним лет я выросла из пятнадцати до двадцати шести, но также в них вошла, чтоб умереть, – согласилась Альда.

– Нечестно и это, – нахмурилась Ифигения.

– Ты о себе думаешь, когда говоришь, что нечестно, – недовольно пробурчала Свава.

– Что толку быть первой дамой двора и первой дамой в рыцарских песнях, если все, чем я оказалась приглядна, была только смерть? – одернула обеих Альда.

– Ты что же, жалеешь о своей любви? – Мысль взбудоражила Ифигению, она юрко развернулась к Альде лицом и села на кровати.

Находя их судьбы похожими, она рвалась в ее ответах разглядеть свою долю и найденное прибрать. Ифигения вела себя как жадный ребенок, а Альда была щедра, но бедствовала: ее алтарь не украшали новыми стихами. У нее вовсе не было никакого алтаря.

– Нисколько не жалею! Кто бы пожалел? Невеста Роланда – это много больше, чем ничего. У других ведь ничего. – Слова шли вразрез с чувствами, Альда шмыгала носом и сдерживала слезы.

– Поплачь, родная, – Ифигения гладила ее по спине.

Земные годы Альды раскинулись как ахенский сад и цвели все отведенное ей время. Она любила и иголки, и беспросветное ожидание, и робкие взгляды, и колокольный звон, зовущий на вечерню. Хотя у каждой здесь нашлось представление о загробном мире, Альда была в высшей степени не согласна с происходящим и одновременно с тем смиренна. Она утверждала, что чистилище приняло образ девичьей и что Господу еще предстоит взглянуть на их души и определить место каждой. Свава и Ифигения – язычницы, с их положением ей все было понятно. Но сама она, добросовестная христианка, чем провинилась? Видимо, чем-то. Теперь Альда упорно искала изъян в себе и своем прошлом. Но беда была в том, что в нем не было ничего, кроме любви и смерти, – прямых доказательств ее прилежной верности, чистоты и непогрешимости. Теперь, разочарованная собой, Альда плакала. Но Свава не любила, когда подруги рыдали. Да о грехах она знала только в пересказе Альды. Свава нервно оттолкнулась от вертикали станка и процедила Ифигении:

– Чего ты прицепилась к ее любви? Ты-то здесь при чем?

– Я его любила! – вспылила Ифигения.

– А он тебя?

– Перестаньте, пожалуйста, – потребовала Альда, но в свойственной ей одной мягкой манере.

Они безмолвно дулись какое-то время, и день замер на мгновение, чтобы ночь не наступила раньше, чем последняя споет. Ифигения не сдержалась.

– Если в пример поставить Сваву, – начала она, на что упомянутая девушка только смиренно вздохнула, – то выходит, что можно было сделать все то же самое, что и они, а взамен не получить того, что причиталось им. Что такого делал Роланд, что?..

– Помолчи, царевна, – перебила ее Свава. – Мы здесь о них не говорим…

– Ведь говорим же!

– …в отрыве от себя, – настояла Свава.

– Нелепое правило, – недовольно сказала Ифигения. – Ладно, неважно, что делал он. Что бы ты хотела делать, Альда?

– Будь точна, я не понимаю.

– Как иначе ты бы хотела прожить свою жизнь?

На том уже и Свава навострила уши. Она сама не раз задевала подруг непристойными для мертвых вопросами.

– Так бы и хотела, – спокойно ответила Альда и перестала плакать.

– Просидеть всю жизнь на женской половине и умереть девицей? – уточнила Ифигения.

– Да, – уверенно подтвердила она. – Сидеть на женской половине, любить Роланда и умереть оттого, что его больше нет.

– Потешаешься, что ли? – с сомнением спросила Свава. – Ты что, была проклята любовным зельем?

– Не была я ничем проклята! – Альду возмущали их сомнения. – Я любила свою жизнь, и была бы счастлива только с Роландом.

Они все упирались в вопрос «могло ли быть иначе?». Мертвые легко задавали его друг другу, но для себя самих ответов не находили. Получалось так, что они желали все, что возымели. По крайней мере, это касалось троих призраков в девичьей. Внезапно Ифигения воскликнула:

– Очередь Свавы петь!

– Кто решил, что моя? – ощерилась та в ответ.

– Мы, – ответили они дуэтом и, довольные единогласием, разлили по девичьей смех.

Свава прошлась по комнате, подметая лиственную труху льняными полами платья. Подхватив веретено, она отщипнула немного шерсти и приготовилась говорить. Свава всегда занимала себя работой, пока пела, потому что лучше всего ей удавалось петь и работать. Ее прижизненный промысел остался с ней навеки.

Эпизод II

Песнь Валькирии

Сделаем ткань

Из кишок человечьих;

Вместо грузил

На станке черепа,

А перекладины –

Копья в крови,

Гребень – железный,

Стрелы – колки;

Будем мечами

Ткань подбивать.

Песнь валькирий, «Старшая Эдда»

Свава пела протяжно, и голос у нее был низкий, с надрывом и хрипотцой, не свойственными девушке. Но ей и петь приходилось дольше: на то было несколько причин. Первая – судьба ее насытилась событиями вдоволь. Она была полнее, чем судьбы двух подруг, вместе взятых. Свава затянула:

– Датская осень несется листвою, на тихий залив спускается рябь – то корабли отцовского флота вернулись домой зимовать. Хальвданов чертог зашумел, потеплел. У очага разложили щиты. На кожаной кромке остатками плоти залег неприглядный узор. Не кости ли это убитых врагов? Не кожа и зубы присохли на краске? Но женщина, та, что готовила мясо, закинув на щит олений обрез, меня попросила ей не мешать. «Шла бы ты, Кара, отца привечать. Конунг вернулся с добычей и славой. А ты все сидишь у огня».

С чего бы там быть человеческой крови? С чего бы мне знать, что бывает с щитом? То было беспечное девичье время. А после я вспомнила все. Здесь все мои дни: они горестным весом легли пред глазами в сюжет полотна. Мой ткацкий станок заменяет мне вельву. Я здесь, чтобы ткать стяг боевой[4]. Лен собираю по бранному полю, пряжу из жил подбиваю мечом. Вместо грузил на станке черепа, а перекладины – копья в крови[5]. Кто еще ее видит на моем хангерке?[6] В косах запутался лебяжий пух и стойкий, железный, тягостный запах. Чешу гребешком багряные нити. И волос мой рыжий от крови чужой. Кто еще это видит? Почему все молчат? Я часто хожу по промерзшей земле и делаю все, что мне велено делать. Вот я тку шерсть на приданое сестрам. Вот я тку стяг на погибель врагам. Вот несу чашу, полную меда, ярлу Гельсвону, он еще жив. Вот несу чашу, полную меда, ярлу Гельсвону, он уже мертв. Вот мой отец, вот и наш Всеотец. Вот он мой дом и рядом Вальгалла: путь недалек, стоит быть вам крылатым или же мертвым. Я терплю столько жизней, уставая от каждой. Высокая честь.

Вторая причина многостишия ее песни была не очень честной по отношению к Альде и Ифигении. Свава мало того что заполучила жизнь яркую и свободную, так еще и не одну. Закончив историю под именем Кары – о своем третьем обличье, она запела о втором – о Сигрун. Она часто переставляла их местами, меняя порядок, будто оттого могла измениться суть. Может, она и менялась.

– В Эстерготланде лето. Воины конунга Хегне полгода в набегах. Мы ходим за ними назойливой сворой. Нас девять таких, неприкаянных дев, обремененных мечами и копьями. Подола – тела павших тянутся вдаль. Никто нас не тронет. Мы стоим, не страшась, среди поля боя, бурлящего в море. Мы в рубахах и платьях, в платках и плащах. На поясе каждом висят гребни, ножи, костяные иголки, латунные пряжки и шкуры зверьков. Мы не носим кольчуг, нам не нужно щитов. Наша броня – это званья валькирий. Нас не тронет никто. Мы не ведаем, как сражаться на врученных Одином копьях.

Викинги кличут нас «песнями битвы», будто слышится стук и слышится лязг, «бурею копий», «бурю мечей», словно видится смерть. Но мы просто стоим, не гремим, не кричим и не бряцаем сталью. Мерещится то, что им хочется ведать о девяти неприкаянных девах. Им просто спокойнее так умирать. Мы должны так стоять – матерями, готовыми их обнять.

Распоясалось буйное теплое лето, распустилось в горах цветами для пчел, я вернулась к чертогу отца повзрослевшей, крепкой девицей в пестром венке. В доме Гранмарра ждет уж полгода меня нареченный жених Хедброддар. Право жить терпкую смертную жизнь, как бы лишней она ни казалась. Мне нужно рожать румяных детей, чтобы чаще живых обнимать. Моя мать во мне узнает черты конунга Хегне. Мы сидим по обе руки от него. В Эстерготланд заходят ладьи с парусами Хельги Хаддингьяскати. Я узнаю, едва он ступает на берег. Хельги – я его назвала, чьим бы сыном он ни родился. Он не знает меня, он влюбляется снова. Он влюбляется, будто впервые. «Я – дочь конунга Хегне, меня зовут Сигрун». Взгляды беспечно ласкают друг друга, как ладони супругов разлученных. Он просит отца расторгнуть помолвку с гранмаррским сыном. Я молча стою. Знаю, как будет, – немой наблюдатель геройских смертей. Хельги уходит на битву с Хедброддром. Хельги уходит туда убивать, Хельги уходит опять умирать. Все, что свершается, – это опять.

Когда Свава заговаривала о любви – в любом из трех воплощений, она без умысла возвращалась в начало – когда она родилась в семье конунга Эйлими, который назвал ее Свавой; когда она впервые встретила юношу, который ради нее будет три жизни носить имя Хельги. Ифигения поглядывала на нее с завистью, но валькирия взглядов на себе не замечала, а продолжала рассказ:

– А, этот мир мне непонятен! Буйной эпохи звонкая песня. Дикое место, чудесное место. Руки мои крепки для меча, ноги мои сильны для походов. Конь мой, не знавший тяжесть седла, трепетно носит меня над грозою. Весенней грозой – хохотом Тора. Крылья мои (иль жеребца) первого солнца совсем не боятся. Мать посмотри, отец погляди, как все легко мне поддается! Восемь подруг белою стаей слетаются на девичник ко фьорду. Они говорят, я прекрасна настолько, словно сама Фрейя, как куклу, из светлых волос и свежего сена вязала меня в подарок миру. Он видит меня непристойно счастливой, сильной и юной, без зимней одежды. Уже потеплело. Я простоволоса. Я только и знаю, что все мне подвластно. Он смотрит, нас девять стоит на холме, упрямо подходит и тяжко молчит. «Я – Свава, дочь конунга Эйлими». Но он молчит, неназванный отрок. За что безымянным ходит по свету? Иль жалко родичам имени было? А он, не представленный, мнется, краснеет, как сельский дурак. И я смеюсь. Ему говорю: «Хочешь, дам тебе имя?» А он кивает и глаз не отводит. Ему говорю: «Ты будешь Хельги». А он кивает. И я вспоминаю все то, что случится. Это так странно, что я такая.

Когда Свава говорит о последнем воплощении, она становится похожа на старуху – на неприветливую вдову, которую позабыли ее дети и внуки.

– Мы ткем, мы ткем стяг боевой. Что нам теперь не ткать себе платья? Третья жизнь – уютное место, чтобы осесть и остепениться. Мне все здесь знакомо, мне было бы странно, если бы Хельги ко мне не пришел. Он носит мною тканное имя, его украшая отцовскою брошью. Его первое имя больше мое. Пусть надевает, как княжеский плащ, что раздобыл в первом набеге. Нам первое все не впервые. Так осень приходит, чтобы мы одевались в шерсть, чтобы чаще живых обнимали.

Четвертой жизнью боги ее не одарили, потому что и богов тогда уже не было. Когда валькирия должна была снова прийти в знакомый ей мир, боги скандинавов уснули.

– Город пустой. Забытый очаг в незнакомом чертоге, похожем на наш. Сквозь обветшалую старую кровлю ложатся на стол седые снежинки. Вдоль по дороге, между домами – реки людей, остывших, подгнивших. Старое место, древнее место. Сквозь черные чрева кусты проросли. То белый вереск, что на подошвах несли их убийцы из новых земель. Здесь лежат все, что решили остаться, другие ушли через море. Кузнец, что баюкает грозный топор. Рыбак, что лелеет детские кости. Но где я, но где я? И где же мой Хельги?

Если бы в их девичью приходили сны, Свава иногда бы в них кричала. Возможно, она бы просыпалась, повторяя вопросы. Пусть не ее имя, но ее образ износился в веках: его всегда желали воины, как благословения и награды. И даже те, кто воинами не был, хотели себе валькирию. Листва приносила ей дурные вести, и Свава чахла, представляя себя той, которой ее изображали потомки. Она никогда не хотела воевать, она даже не умела сражаться. Последние два раза, как в девичьей пели, Свава оправдывалась напоследок:

– Я вижу останки, что мирно сложили, успев их собрать в могильный покой. Кузнец, окруженный серебряным кладом. Рыбак, что навеки уснул с сундуком. И женщина в мирном богатом убранстве: кольца, браслеты, хрусталь, сердолик, ивовый гребень, сияющий меч, не пивший крови, не видевший битву. Тело ее без грозной печати: ни переломов, ни шрамов, ни силы в старых костях, украшенных златом. В чертогах постель тихо качает прах замученной молодой дроттнинг[7]. Ей не повезло быть непогребенной. Но даже та женщина – это не я. Я же внутри ее свода из ребер. Нелепый остаток птичьих костей. Как не родилась? Почему не пришла? Как теперь викинги? Как же мой Хельги? Но его нет, он больше не к месту. И без него я совсем не нужна. Без Хельги, без воинов и без Вальгаллы я не пою: никто не услышит ни лязга мечей, ни бури копий. За мертвою залой девичьи спальни. Там позабытый ткацкий станок. И словно на струнах массивной тальхарпы играет мелодию западный ветер. И падает снег, и в снежном потоке, едва различимый, лебяжий пух.

После ее песен всегда тяжело давалось молчание, а разговоры и вовсе были невыносимы. Присутствие войны в судьбе валькирии вытесняло ее любовь. У нее было так много жизней, и в каждой жизни – было многое. Ее загробное приданое вместило опыт взрослой женщины, которой случалось не только хозяйничать в доме, но править в нем, покуда иные правители уходили в набеги. И, конечно, она знала о прикосновениях и поцелуях много больше своих подруг – хоть что-то да знала. Свава надеялась бродить между столами в Вальгалле, подливая эля в кружки трем отцам, и украдкой бросать взгляды на Хельги. Но, как и Альда, она оказалась в том месте, на которое меньше всего рассчитывала. Отличительная черта ее натуры заключалась в противоборстве чуждому. Свава в точности знала свое место – в семье, в походе, в битве, в чертоге Одина, в памяти человеческой. Когда же ее права попирались, она негодовала открыто и восставала против обидчика. У нее всегда получалось отстоять себя. Но в этой девичьей… Она осталась наедине с немощью отжившего предка, бессильного перед всемогущим потомком. Шум ветра приводил ее в неистовство, она цеплялась за перекладины станка, в надежде вырвать их и почувствовать в руке копье. Но будто бы она могла им воспользоваться…

У каждой из обитательниц девичьей хранилась своя вера, но каждая слышала хоть раз, что мертвые могут донимать живых – приходить к ним во снах; выть неупокоенными в домах; охраняя места и желая мести, по своему разумению находить вещам пользу. И людям приходится бороться со злыми духами, чтобы освободить из их оцепеневших пальцев то, что должно наследовать живым. А оно вон как все вышло. Правнуки терзали их наследие то в глупости своей, то из тщеславия, рядя образы прошлого в нелепое убранство. Непонятно было и то, лучше ли так или когда тебя вовсе не вспоминают?

Альда всегда была так далека от битв, что видела войну только в лицах вернувшихся баронов. А Свава то шла с обозом, то летела с крылатой конницей – и знала в точности, как люди убивают, как вылетают из тела осколки костей и брызги крови, как нелепо скрючивается тело, которому переломали хребет, как умирают пленные на коленях и раненые у костра. Нить ее судьбы, о которой говорила Ифигения, была вшита в полотно битв. Сама Свава погрузила в культуру воинов руки по локоть, как во вспоротое брюхо жертвенного оленя. Ей было не страшно, не печально и не тошно уже в первой жизни, потому что свежевать героическое наследие – ее работа. Но она не сражалась. Ветер обдавал ее лицо пересудами, но она почти кричала, что никогда не сражалась. Для нее это так важно – быть спутницей героя, но не быть героем. Поэтому и не могла примириться с Ифигенией.

– Это нечестно, – раздался ее тонкий голосок.

Свава низко хохотнула, разулась и, с обувью в руках, прошлепала босыми ногами к ложу у западного окна.

– Да? И что на этот раз кажется тебе нечестным? – смешливо спросила валькирия.

– Что тебя не отправили к отцам, как ты мечтала. Ты не должна быть среди нас…

– Что ж, помолись Зевсу, чтобы он передал твои слова Одину, если им доведется встретиться, – безучастно предложила Свава и легла на застеленную перину. – Но сомневаюсь, что у них будет повод…

– Я хочу сказать, что ты была, ну, почти… самостоятельной, – перебила ее Ифигения.

– Царевна, – Свава обратилась к ней одновременно понимающе и жестко, – я не желаю быть самостоятельной. Я действительно мечтала провести вечность до Рагнарека на пиру с Одином, предками и любимым. Вот и все. Не пытайся заручиться моей поддержкой. Это ты ненавидишь своего отца…

– Я его не ненавижу!

– …за то, что принес тебя в жертву, жениха – за то, что не защитил, всех полководцев и воинов, жаждущих твоей крови. Свою ношу неси сама.

Ифигения надулась. Их немую войну оборвала фраза.

– Я любила их, – призналась Ифигения.

Эпизод III

До списка кораблей

О, мы с тобой ничто перед Элладой.

«Ифигения в Авлиде», Еврипид

– До какого момента? – уточнила Свава, она без интереса рассматривала деревянные балки под потолком. – Пока плыла в Авлиду? Пока ждала встречи в шатре?

– И после любила!

– И когда нож жреца полоснул твою плоть?

– Хватит! – тихо попросила Альда и от ужаса передернула плечами.

Утонченная внешне и внутренне, она бы стала во всех смыслах первой леди Европы. Альда даже умерла тихо и безропотно, никого не обвиняя, не кляня, не сокрушаясь о выпавшей доле, не противясь. Не применяя к себе оружие. Было удивительно, как последователи убеждений о том, что величайшие женские добродетели – это податливость и послушание, не учли ее великолепный образец. Свава умирала всякий раз от старости или тоски, в одиночестве, без мужа, не принеся в мир детей – очень неприглядная смерть. Ладно валькирия, а царевна? Ифигения и вовсе заканчивала жизнь, как женщины, которые провинились в чем-то ужасном, – она испускала дух, а на нее смотрела толпа и желала ее скорой погибели. Альда успокаивала непримиримую подругу, говорила, что им еще повезло.

– В чем же нам повезло? – вопрошала Ифигения.

– Господь одарил нас новым испытанием вместо того, чтобы просто наказать, – отвечала смиренная Альда.

– Да почему опять наказывать-то? Что я сделала? – чуть не плача жаловалась Ифигения.

– Возможно, за то, что каждая из нас возгордилась, – предполагала Альда.

– Не вижу своей в том вины, – возмущалась Свава. – Я имела право гордиться. И царевна. И ты имела.

– У всего должна быть мера, и у гордости тоже, – объясняла Альда.

– Ну-ну! – отмахивалась Свава.

– Поощрение это или наказание, а других женщин я здесь не нахожу, – продолжала Альда начатую мысль. – Где наши матери и сестры? Где подруги и прислужницы? Ты помнишь их, помнишь, как их звали?

– Я не помню, – отвечала Ифигения.

– И я не помню, – вторила Альда.

– Только имя матери, – поправлялась Ифигения.

– Лишь имена матерей и валькирий, – добавляла Свава.

– Вам повезло, – радовалась за них Альда. – Но и тех здесь нет.

– Так мы наказаны или вознаграждены? – хмурилась Ифигения, когда спрашивала.

– Мы заперты – понимай это как хочешь, – говорила Свава, и на том обычно разговор заканчивался.

Царевна доподлинно помнила, как уходила, и чувствовала память о себе – ее нашлось больше, чем у валькирии и дамы. Когда тысяча сто восемьдесят шесть ахейских кораблей застряли в штиле у берегов Авлиды, жрецы и многоумный Одиссей не придумали ничего лучше, чем умилостивить прогневанную Артемиду ценной жертвой. Возможно, дело заключалось в отце Ифигении. Агамемнон спесивым характером и премногим тщеславием, положенными царю всех царей, сумел заиметь немало врагов, которые, хотя и не могли поднять головы, склонившись перед ним, искали повода ослабить гордеца. В стремлении колоть друг друга, цари ухитрились сделать последний день Ифигении настолько болезненным, что впротиву жертвенному ножу на весы ложилось разочарование – в семье, любви и себе – первое и единственное. Ифигения ехала в стан невестой Ахилла и в конце дня действительно преклонила колени перед алтарем.

Она рвано выдохнула и успокоилась, снова вспомнив занесенный над ней жреческий нож. Скрестив пальцы, Ифигения запела:

– В Элладе мы всегда стремились к двум вещам: к божественной любви и к той победе, что нас отождествляла с богом. Умасленный бегущий олимпиец не меньше счастлив был влюбленного, снискавшего взаимности. Мне, лучшей из невест, сулил Атрид Ахилла. И в имени его есть описание всех его достоинств: он ими убран так роскошно, как я в свою фату, браслеты, диадему. «О, Ифигения, гонец прибыл вчера!» Я всю дорогу до Авлиды так нежно гладила дощечку от отца – то место, где в письмо вмещалось имя.

«Ахилл», «Пелидов сын», «Ахилл…». Я пальцами касалась и победы, и той любви, что родственна победе. К свершениям дорога неизменна: где греческие части слились в единый стан, там за главу был царь наш Агамемнон – мой отец, за пламенное сердце – Ахиллес, мой нареченный. Я к лагерю приехала, как к дому, хотя здесь места нет таким, как я, рожденным жизнь давать, не отбирать. И что здесь я? Чем я могу помочь? Как сделаться полезным веществом в здоровом теле, чтобы его своим присутствием не портить: не отравлять, не раздражать, не тяготить? Есть таинство войны, закрытое для женщин. В шатре темно и беззаботно, а свет извне смущает и печет.

Ужасный день. Назло сияло солнце, к беде на мне наряд для свадебных пиров. Я помню, он красив, и даже ныне свахой нам я выбрала бы смерть. Я помню плач, положенный на свадьбе. Вот едкий парадокс, что в панику бросает: я – девушка, я ею рождена, мать воспитала меня так, как подобает быть воспитанной царевне; мне посулили то, что мне положено, – а это есть и право, и наказ. Едва бы я ослушалась, меня бы порицали. Что сейчас? Меня толкают позабыть заветы, мечты, что были взращены во мне, и изменить упрямой парадигме, чтобы… чтоб снова угождать? Все дело в том, что я не понимаю, за что из всех мужских забот мне отдают ту самую, что смерть во имя достижения победы. Ту участь, что не выберет и раб, желающий возвыситься хоть в чем-то.

О, мужеская честь есть то, что крепче стали, но хрупкая, как амфора из необожженной глины. В таком же тупике находится Ахилл. Он здесь затем, что пообещали ему отец мой, дядя, Одиссей. Он в гневе, я – в слезах, и если мизансцена напоминает брак, то где любовь и где ее победа? Я – ручка амфоры (метафоры о чести), которую он рвется защищать. И в рваных, хаотичных разговорах узнаю, что он с такой же долею смирился: «Мне смерть обещана на той войне, но в Трое я добуду себе славу и вознесусь подобно Геркулесу».

Ифигения запнулась, как если бы вспомнила что-то важное. Но потом мотнула кудрями и прогнала незваную мысль. Они его обсуждали несколько раз – героизм. Героем можно стать, снискав славу в бою. Поэтому Ифигения не раз мучила валькирию вопросами. Божественное бессмертие всегда сопрягалось с битвами, таков ритуал – чтобы обрести вечную жизнь, нужно отобрать множество чужих. Подходили любые враги: и чудовища, и смертные. Правда, последних требовалось много больше. Тогда Ифигения говорила подругам: «Чтобы ценность подвига была так же высока, как, скажем, за лернейскую гидру, нужно убить великое множество людей».

– И кого бы ты отправилась убивать, царевна? – задирала ее Свава.

– Не знаю. Наверно, никого, – честно отвечала Ифигения.

– Думаю, это причина, по которой ты умерла.

– Как же это?

– Вместо кого тебя повели на алтарь?

– Не понимаю, – растерянно говорила Ифигения.

– Вместо какого животного?

– Жрецы сказали, Артемида прогневалась из-за лани, которую отец убил на охоте…

– Ни ты, ни лань не могли дать отпор, сколько ни брыкались, – объяснила Свава. – Лань не чудовище, ты не воин, и обе вы всего лишь жертвы. Понимаешь?

– Да, понимаю, – грустно соглашалась Ифигения.

А теперь она вспомнила их препирания, прежде чем продолжить песню:

– «И это все? Ты здесь ради бессмертия? – мне жалко умирать, пусть мне бы посулили место в небе». А он молчит, не знаю почему. Но думаю, что есть еще причина. Как мне найти такую же себе?

И я ищу ее в залегших складках льна, в игристом перестуке золотых подвесок, в золотых кудрях и в золотых надеждах. Копнув горстями память, ищу в звуках кифары, в любимых танцах. Ныряю в чаянья, надеясь там увидеть повод взойти на тот алтарь, но вижу рой детей, похожих на Пелида, и царский трон во Фтие, может, старость. Там нет резонов мне идти на смерть и кровью изливаться пред очами ахейских воинов. Они уже кричат. Меж нами ткань шатра и тело Ахиллеса – вот причина. Я не желаю быть Еленой, не желаю, чтоб за меня стремились убивать. Я жизнь даю, ее не отбираю, я здесь затем, зачем все войско здесь. Я их спасу: я встану между ними и гневом Артемиды. Меж поражением в войне и той победой, что нас ведет к любви. Он смотрит на меня, тем поучая, за что сражаться ходят на войну. Эллада назидательно ворчит, что быть Еленой плохо и бесчестно. Так пусть живет она. А я умру.

Ни ветерка, ни волн на берегу. Так слепит рать сияющих доспехов, что кажется, на землю пало небо. Я отрицательно качаю головой, когда несут веревки. Мне лестно вставать в строй склоненных мирмидонцев. Царевной не сумела я им быть. Он шел со мной, не отданный жених. Мне панцирем служило восхищение. Что ж, я герой теперь?

Царевна умолкла и глубоко задумалась, будто на лицо ее примостилась театральная маска мудреца с глубокими морщинами, натруженными в раздумьях. Ифигения уронила прялку, янтарная ступочка отломалась от деревяшки и покатилась по полу, стукнувшись о порог. Порог у них был – дверей к нему не нашлось. Она произнесла то, что никогда прежде не говорила:

– Но имя Ифигении не вписано ни в список кораблей, ни полководцев. Никто меня не мерил с Одиссеем, никто меня с Аяксом не равнял. Я тот герой, что, в общем, им не стал. Мне просто не придумали название. Нет слова в нашем пестром языке, чтобы назвать деяние, как подвиг, но подвиг вне войны. Чтоб я была чуть больше, чем царевной, какие там остались доживать. О, неужели, чтоб не быть коровой, ведомой к гекатомбе на убой, так надо нести жертву полюбовно?

Послышался скрип, но никто из трех не решился отвлечься на такие мелочи, как давно позабытые звуки. Ифигения скомкала тунику на груди и громко затянула:

– Все тысяча сто восемьдесят шесть легли на дно истории громадой, надгробным камнем на братском погребении: мы поколение героев и их шлейф. Мемориал, исполненный на вазах, записанный в стихах. И где-то на стыке между ними – промеж кургана из неназванных имен и всех имен в лавровом окаймлении – приют нашелся мне. Пусть место незавидное мое на той меже ничем вас не прельщает, но я приду сюда, коль снова будет надо. Мы здесь такие все.

Допев, Ифигения, сквозь прищур взглянула на северную стену. В ней, будто всегда так и было, появилась дверь. Открытая дверь. Ифигения встала и протянула руки навстречу свободе, у которой не было образа – никто из девушек не знал, как она выглядит, а потому и теперь бы ее не различили, возникни свобода в дверном проеме. Все три поняли, для кого дверь распахнулась. Тогда Ифигении стало страшно, она отпрянула, словно ей предстояло умереть второй раз.

– Все хорошо, милая, иди, – с теплом отпустила ее Альда.

– А вы? А как же вы? – Глаза царевны покраснели и налились слезами, такими живыми и горячими, что девичья, не привыкшая к оголенной чувственности, почти вытолкнула Ифигению прочь. Будто теперь не стены притесняли Ифигению, а Ифигения теснила стены.

– Нам еще не время, царевна, – объяснила мудрая Свава.

– Мы вряд ли еще встретимся, – плакала Ифигения, и Альда, легко оттолкнувшись от кровати, поспешила обнять подругу.

К ним подоспела и Свава, позабывшая их бытовые распри. Так, утерев друг другу слезы, они простились. Ифигения вышла из их тихой девичьей – вовсе никакого не чистилища, а места гнездования. Переждав зиму, в лед которой вмерзла прошлогодняя листва, Ифигения застала свою весну и отправилась туда, где для отважной царевны нашлось лучшее место. Дверь так и осталась нараспашку. Всю ночь девушки спали, ворочаясь и жалея, что не видят снов.

Наутро к ним пожаловала нежданная гостья. Они удивились, что она наведалась так скоро. А может, прошло уже достаточно времени? Растерянная и смущенная, гостья не решалась входить. Хотя она стояла на пороге, незнакомая и непредставившаяся, а лица ее не было видно – так ослепительно светило солнце, что лучи сочились из-за спины золотым ореолом, – Альда и Свава разглядели в девушке обещание долгой и крепкой дружбы. Руководствуясь законами гостеприимства, они поклонились и пригласили ее войти. Водворенная гостья ответила поклоном и робко ступила в девичью. Подруги откуда-то знали, что гостья их простилась с жизнью, что на ее короткий век легла грозная тень войны, что любила она славного героя и что наверняка у нее есть история, которую следует спеть.

Джек Гельб

Запах мха

1. Пять ассоциаций со словом «призрак».

Сон, видеть сквозь сеть, колышется на ветру, совсем рядом, до нутра.

2. Есть ли жизнь после смерти?

Кто знает? Не у всех есть жизнь перед смертью.

3. О чем эта история?

Рассказ навеян прогулкой в лесу.

Запах мха. Такой обволакивающий, мягкий. Наверное, уже давно смешался с ощущением от прикосновения, потому мне и кажется запах мягким. Укутаться и проспать бы целый день.

С такими мыслями я приоткрыла глаза. Россыпь полупрозрачных пятнышек-теней бегала по тенистой опушке. Солнце играло с ними в салки – мешанина светлых и темных пятнышек, которые носились друг за другом, пока ветер трепал деревья, как игривый щенок. Воздух был напоен запахами и шумом. Больше всего слышался мох – наверное, из-за сырости после ночного дождя. Помню, как услышала мерный стук в окно машины еще до того, как открыть глаза.

Мы приехали поздним вечером, занесли вещи в дом. Дорога заняла чуть больше времени, чем обычно, – пришлось объезжать дерево, упавшее прямо на дорогу. Доспав эту ночь, я проснулась в таком трепете! Удивлена, что мое сердце вообще способно чувствовать нечто похожее. Сейчас, в дневном свете, дача выглядела совсем не так, как я запомнила ее в детстве. Лестница, с которой так было страшно снова упасть, казалась не такой крутой, а зловещий чулан был беспощадно выпотрошен, и вся рухлядь и мусор были выброшены на свалку у третьего въезда. Дом выглядел пустым, лишившись бесполезной мелочовки вроде уродских фигурок, выцветших календарей за 2011 год, ненужных сувениров из городов, которые уже, кажется, сменили названия. Сиротливо тянулись полки, оставленные без привычной старой и бесполезной ноши, и как будто ждали, когда новые хозяева вновь захламят их своими приятными пустяками. Родители еще спали, а я, ранняя пташка, уже переобулась в резиновые сапоги и отправилась исследовать местность.

Хоть и проводила тут каждое лето, когда училась в школе, сейчас я заново открывала для себя деревню. Забавно получается – лишь приехав второй раз, можно по-настоящему удивиться любой мелочи. Первое впечатление – ну дом и дом, ну березка. А приехав во второй раз – да ну? Почему соседи решили переложить крыльцо? Раньше мне нравилось больше. И даже березка захирела! И так с каждым закутком. Мне было с чем сравнить, поэтому каждый новый приезд на дачу сулил маленькие открытия, которые я подмечала. Все необратимо менялось, и сердце было открыто этим переменам.

Меня окружал воздушный поток, не свойственный городу, его душной суете. Это было блаженство. Как будто тело долго томилось в колодках, и наконец оковы спали. Сперва даже немного больно, но эта боль – признак того, что я еще жива. Наверное, не стоило так вот сразу ринуться носиться по лесистой местности – в боку что-то болезненно заныло. Дорога сулила немало трудностей: корни деревьев гнули спины, точно дворовые кошки, и так и норовились ухватить за скользкие сапоги. Вязкая грязища жадно чавкала и затягивала, отчего каждый шаг давался с трудом. Но я была рада той тяжести, которая на меня обрушилась, – именно благодаря ей чувствовала себя как никогда живой.

Продолжая свой путь, я оглядывалась по сторонам. Странное предчувствие не давало покоя: что-то должно мне открыться, и я с нетерпением ждала этого часа. Эти места были знакомы, и чтобы в них заблудиться, надо было на славу постараться. Сквозь деревья то тут, то там мелькали дома нашего поселка и соседей. Деревенские рано просыпаются. Вид людей, пусть и незнакомцев, успокаивал мою душу.

Но что-то мелькнуло меж деревьев. Что-то неожиданное проступало, просачивалось маленькими кусочками меж стволов. Вернее, отсутствие кое-чего привычного, что непременно должно быть сейчас здесь. Забор. Длинный забор-сеточка, овитый какой-то странной порослью. Никогда не понимала, в чем смысл этого дурацкого нагромождения старой жести. Сквозь него все видно – пустырь, некогда служивший парковкой – в то время, когда старые гаражи еще не развалились от времени и тяготящей ненужности. Но больше всего манило длиннотелое здание из красного кирпича. Что-то похожее на склад, вероятно. Сейчас, право, было трудно сказать, чем служило здание раньше: выбитые стекла зияли редкими зубами-осколками из окон, крыша местами провалилась, местами поросла мхом, там появились три молодых дерева. Именно деревья запомнились больше всего – так необычно видеть их прямо на зданиях. Мне сразу живописно представляется, как этот могучий дуб наберется соков, окрепнет и однажды разрастется настолько, что проломит этот дряхлый кирпич, поглотит корнями, и от этой ветхой развалины не останется ничего. А пока что меня приветствовал молодой росток, мерно покачивающийся на ветру подле своих собратьев.

В детстве я с легкостью перебралась бы через эту условную ограду, но меня буквально снимали с решетки на полпути, точно шкодливого котенка, который вскарабкался по лестнице. Взрослые запрещали там играть. Не то чтобы это был самый горький запрет, но почему-то въелся в память.

И что же сейчас? Запретов не было, как не было и забора. Дерево свалило его. Оно рухнуло то ли от ветра, то ли из-за того, что попросту переросло само себя и обрушилось под собственным весом, – неизвестно. А известно было одно – теперь меня ничего не держит, и я могу переступить запретную черту.

Манившее очарование запустения и пышного цвета быстро сменилось разочарованием. Я тяжело вздохнула и опустила плечи, когда оказалась перед стальной дверью. Ржавчина подкрадывалась долгие годы и, уже не таясь, запятнила по всему полотну, напоминая старческие пятна.

Раз я здесь, раз уже стою перед дверью, до которой буквально рукой подать, почему бы не попробовать? Почему бы не проверить, открыта ли она? Не знаю, на что надеялась больше – на то, что обитель впустит меня или же останется безмолвной затворенной загадкой. Я положила руку на жестяную ручку и дернула на себя, затем от себя. Ничего.

Немного повозившись, запыхалась на удивление быстро. Кажется, прогулка утомила меня куда сильнее. Восстанавливая дыхание, я ощущала, как каждый глубокий вдох наполняет все нутро чем-то дурманно-травянистым. Как много усилий пришлось бы приложить в городе ради одного такого вдоха полной грудью. Воздуха было слишком много. И даже не воздуха, а чего-то растворенного в нем. Жизни. В нем была сама жизнь, и я жадно хватала ее носом и ртом. Этот летний лес должен войти в мое сердце, разрастись, заполнить все собой, до боли в груди. Я прикрыла глаза, представляя, как три зеленых гибких росточка уже не отвечают колыханию ветра. Их крепкие корни силятся, оплетают сердце, закрывают его полностью, не оставляя просвета. В тот миг в моей голове загорелось ясное и пламенное желание такой силы, что непременно вырвалось бы из моего сердца, и я бы сказала его вслух, если бы не резкий звук.

Оглушительный гром раздался не то прямо за дверью, не то в самой двери. Ноги сами отнесли меня на пару шагов прочь от ржавой громадины. Кажется, мои старания не прошли даром и были услышаны. Ворчливый скрежет разнесся по лесу, этот чудовищный рев заставил меня закрыть уши. Где-то вдалеке закричали птицы и взмыли прочь.

Когда эта скрежещущая мерзость стихла, я заглянула внутрь. Ну точно склад. Что это еще могло быть? Я оглядывала это здание, похожее на сотни других, как вдруг мое сердце замерло. Понятно, почему дверь была не заперта. У стены согнулась широкая спина в клетчатой рубашке. Полоса пота тянулось вдоль нее вниз. Головы видно не было. Я стала догадываться, что мне стоит уйти, а когда заметила самодельный обрез на земле, сомнений не осталось.

Слишком круто обернувшись, подняла шум, задев ногой какой-то осколок не то плитки, не то еще чего. Все, что сейчас было важно, – тот факт, что поднялся шум и я была замечена. Сердце ушло в пятки.

– Эй, эй, не бойся! – раздался голос.

Мужичок даже не выпрямился, а просто встал в полный рост. Ружье так и осталось лежать у него под ногами.

– Да в нем-то что толку? Я так, для виду! – сказал он.

Он вытер потное лицо рукой. Я видела второй подбородок, сутулые плечи и если не горб, то так, горбик. Какое-то время ни он, ни я не шевелились. Мы не хотели напугать ни себя, ни друг друга.

– Ты не видела кусок? – спросил мужичок, уперев руки в боки и подняв голову вверх. После этого потер шею, пытаясь ее размять. Бог знает, сколько времени он сидит тут, вот так вот скрючившись.

– Какой кусок? – спросила я.

Он поджал губы и почесал грудь. Затем похлопал себя по карманам, снова упер руки в боки и стал оглядываться.

– Кусок, кусок, кусок… – бормотал на выдохе.

– Кусок чего? – спросила я.

Вдруг он взглянул на меня, жалобно и недоверчиво. В нем одновременно была старческая обреченность столетнего деда и слезная наивность малолетнего дитя. Он точно болен, хотя не выглядит опасно.

– Поверишь? Мне никто не верит, – обиженно протянул он.

– Скажите, что вы ищете? – спросила я.

Какое-то время он мялся и выглядел потерянно. Наконец ему хватило решимости. Подошел ко мне, боязливо обернувшись назад. Никого.

– Оно давно у меня его забрало, – начал он. – Мне никто не верит, но я точно знаю, что, нет-нет, кого видел! Там, на дороге, я впервые это увидел… Оно всегда было рядом, оно качалось на моей шее – чую, скоро горб вырастет! Но оно никогда не было так близко, как тогда, на дороге! Знал я, знал, нельзя в таком состоянии садиться за руль, но что-то… не что-то, я знаю, что это было, что заставило меня сесть, несмотря на то, что я… Повезло, что никого не угробил. И «Скорая» быстро приехала – славные парни! Но пока я лежал, видел, как оно пришло! И вот чую – оно заберет меня! Меня целиком! Но нет, оно забрало лишь кусок… И с тех пор все стало еще хуже, намного-намного хуже! Я жду, каждый день и каждую ночь жду, чтобы оно вернулось, чтобы оно отдало мне кусок, я чувствую, как часть меня, живая и горячая, бьется где-то там, в чужом холодном теле! Пусть оно уже явится, пусть вернет мне то, что взяло или заберет уже оставшееся!

Я слушала этот поток, чувствуя собственную беспомощность. Он болен. Очень сильно. Он ни разу не прикоснулся, не посмотрел в сторону ружья – а я-то не сводила с него глаз. Мне было так жаль этого чудака. Когда я говорю что-то, то жду ответа. Эти слова точно требовали чего-то в ответ.

– Я тебе верю, – не найдя ничего другого, молвила я.

Как преобразилось это лицо, плоское и глуповатое, но такое светлое и наивное! Светлая радость наполнила мое сердце. Он вздохнул с облегчением.

– Ох… ты… – Шмыгнув носом, мужичок указал на дверь. – Наверное, неохота впотьмах добираться?

Сведя брови, я поглядела на высокие окна. Этот свет видела, когда просыпалась после тихого часа. Я не знала, сколько времени, но понимала, что уже скоро будет смеркаться. Всегда просыпала эту грань между днем и вечером, так что это время всегда заставало врасплох, как и сейчас. В растерянности, я натянуто улыбнулась, кивнула добряку-горбуну, бросила последний взгляд на оружие… Мой растрогавшийся незнакомец продолжал шмыгать носом, руки его оставались пустыми. Увидеть ружье не так страшно, страшно потерять из виду.

– Кусочек, кусочек, кусочек… – продолжил бормотать меж тем мужичок, неторопливо топая к соседней стене.

Он сел на корточки, спиной ко мне, почесал себе грудь и продолжил что-то искать на полу, согнувшись еще сильнее. Было не по себе. Оставить больного человека здесь – опасно, оставаться самой… Что опасней – уйти или остаться? Остаться с кем? Может, это он только сейчас безобидный? Он продолжает бормотать, раскачивается…

Уйти. Убежать. Тут недалеко, я смогу. Здесь все слышно, есть соседи. И это дача, тут есть люди. Это не как в тот раз, это не тот поход с незнакомцами. Боже, как вспоминаю об этом – мурашки по коже! Проклятая глушь, хочется пить, и кажется, что за горой вот-вот откроется нормальная дорога. Но дороги не было вообще никакой. Пришлось карабкаться по поваленному дереву, как по мосту. Руки и ноги дрожат от изнеможения. У этой белобрысой нога замотана пакетом и начинает преть. Ну почему она не может немного потерпеть? Нам всем было очень тяжело. Мы стали как звери. Мы были хуже зверей. Но мы справились. И сейчас я справлюсь.

Да?.. Отдышавшись, стою на крыльце своего дома. Никого не было. Никто не гнался за мной, не следил. Меня удивило, как быстро стемнело – даже цикады не успели запеть, а этих тварей не обманешь.

– Тебе не холодно? – спросила мама, выходя с пледом на крыльцо.

Улыбка расплывается сама собой. Плед из детства! Я не помню, когда и где его потеряла! А он все это время был на даче. С большим удовольствием кутаюсь в него, не столько ради тепла, сколько ради воспоминаний.

– Нет, с чего мне должно быть холодно? – спросила я, зашла в дом и тут же захотела выйти на улицу.

Тут было невыносимо сыро, пахло землей. Холодный воздух оседал, точно в овраге. Конечно, дом старый, но не настолько же? Тут было хуже, чем на улице, но мама уже закрыла за мной дверь. Пришлось кутаться сильнее, уже и впрямь для того, чтобы согреться.

– Тебе холодно, потому что ты все еще лежишь там, на земле… – сочувствующе произнесла мама дрожащим голосом.

– Мама, нет! – возразила я. – Такого не может быть! Я же обещала тебе, что вернусь, значит – вернусь! Вернусь, чтобы обнять тебя и папу! Мам, мам, перестань, не плачь, пожалуйста, или я тоже заплачу!

Глаза горели от слез. Ничего не вижу. Я сжимала ее руки в своих, не готовая ее отпустить.

– Ты до сих пор там, – раздался голос позади меня.

Обернувшись, увидела в кресле горбуна. Он уродливо согнулся, и его подбородок едва не касался колен.

– Я знаю, ты обещала всем, что выберешься, – произнес он. – Но оно украло и от тебя кусок. Закрывай глаза. Отпусти руки и вдохни полной грудью. Ты же веришь? Веришь, что оно пришло и забрало кусок? Тебе осталось немного подождать. Вдыхай. Чувствуешь запах мха?

Тери Нова

«Полдень»

1. Пять ассоциаций со словом «призрак».

Завывание ветра и скрипы, густая белая дымка в воздухе, боязнь моргнуть, посмертие, мурашки.

2. Есть ли жизнь после смерти?

Думаю, что мы перевоплощаемся в других формах, может быть, даже проживаем новые жизни. Не верю, что «водитель», управляющий телом, просто уходит в никуда.

3. О чем эта история?

Эта история о том, какие разные узы связывают людей: порой кровное родство хрупче случайных знакомств. Еще она об алчности, безвыходности, несправедливости и прогнившей сущности в разных стадиях ее становления. Ну и о призраках, конечно.

Алебастровые трещины серого здания протяжно выли, когда ветер прицельно бил меж раскрошившихся плит. Сухой июньский воздух высосал из этого места всю душу, не оставив ни малейшего напоминания о некогда бурлящем жизнью роскошном отеле. Город теперь совсем не привлекал туристов, скорее даже отталкивал.

События многолетней давности словно не желали покидать стены отеля «Полдень», впитываясь в обивку сидений и тускло освещенном холле и покрывая липким слоем сальные от времени обои. Запахи свежей полироли по прошествии лет сменились плесневелым смрадом, а яркие витражи на окнах потускнели. Но, несмотря на отсутствие внешнего лоска, такие места, как это, все же обладали особой привилегией оседать в памяти и умели рассказывать истории.

Преклонных лет человек, органично вписавшийся за стойку регистрации в далекой молодости, а с годами будто ставший ее естественным продолжением, одиноко раскачивался на скрипучем стуле. Имена в этой истории пока лишние, поэтому просто назовем его Консьерж.

Он как раз закончил обход, который ему приходилось делать лично, за неимением других сотрудников, кроме пары горничных, повара и сварливой экономки. Последняя еще подрабатывала официанткой, наверняка только для того, чтобы не упустить возможность плюнуть единичным постояльцам в посредственную еду.

Ровно в тот момент, когда часы над стойкой отбили двенадцать, двойная распашная дверь щелкнула и открылась, впуская в прохладное помещение поток горячего знойного воздуха, обгоняющий непривычное для этого часа, да и вообще для «Полдня», число посетителей.

Четверо человек поочередно шагнули в скукожившееся от обилия человеческих тел пристанище, привлекая внимание мужчины за стойкой. Консьерж быстро сбросил оцепенение, вызванное таким скоплением постояльцев, и расплылся в чеширской улыбке, оглядывая собравшихся.

– Добро пожаловать в «Полдень»! – томно протянул мужчина, втайне от всех надеясь, что его зазывной тон не был чрезмерно сладок.

– Спасибо, – выдавил коренастый подросток, стаскивая с плеча увесистый рюкзак и грохая его об пол, устланный ветхим ковром. Облако сухой пыли взмыло вокруг ноши, заставив девочку лет двенадцати, стоящую рядом, чихнуть дважды. Отель отозвался глухим эхом, словно где-то в дальних коридорах сказали: «Будь здорова!» Девочка вздрогнула, озираясь, затем повела худыми плечами, ежась в своем ярко-красном свитере, и уставилась на брата, которому не доставала и до подбородка, с презрением.

– Мог бы оставить свои прибамбасы дома, мы тут всего на два дня. – Она щелкнула жвачкой и принялась расхаживать по просторному холлу, разглядывая неуютное убранство, при этом смешно морща нос. – Гадость, – фыркнула, заметив на свисающем со стены куске обоев маленького черного жука. Она вытащила из кармана перцовый баллончик, после незаметно брызнув едкой струей в сторону противника, но промахнулась. Жук опрометью сиганул под обои и смылся в спасительной трещине стены.

Двое взрослых, застрявших в полушаге от порога, по-прежнему возились с багажом в поисках документов, поэтому, конечно же, проглядели акт вопиющего безобразия, устроенного их дочерью. Но Консьерж видел все. Он сделал мысленную пометку, известную только ему одному, и устремил взгляд на пару, копошащуюся у входа.

Элегантная тихая дама в фетровой шляпе удостоила его легким кивком головы и одними губами произнесла слова сожаления. Ее муж наконец смог втиснуть пухлую руку в маленькую пасть чемодана, замок которого явно заклинило. Он на ощупь нашарил стопку документов, лежащую поверх одежды, и принялся вытягивать конечность назад, что было сродни освобождению лампочки, застрявшей во рту любопытного невежды.

Консьерж молча наблюдал со своего места, не вмешиваясь и не произнося ни слова. Не то чтобы он был невежливым, чтобы не предложить свою помощь, просто границы его обязанностей резко заканчивались там, где начиналась территория чужих чемоданов.

Парень, что теперь, подбоченившись, скучал, уткнувшись в телефон, закатил глаза, молясь всем богам – даже пресловутым греческим, – чтобы эта неловкая ситуация поскорее разрешилась. Он не был против самой поездки, но в бунтующей голове шестнадцатилетнего подростка каждое родительское телодвижение соперничало со скрипом пенопласта по стеклу, иначе говоря – было не особо-то приятным. Если бы отец вел себя по-другому вместо того, чтобы отчитывать и критиковать, дорога сюда могла бы стать сносной, как и вся затея с семейным уик-эндом.

– У вас есть вайфай? – окликнул он Консьержа.

Тот уставился в ответ, абсолютно не понимая, о чем идет речь, и сколько льда положить в стакан, будь это напиток.

– Не уверен, сэр. – На всякий случай мужчина оставил вопрос незакрытым, побоявшись отпугнуть посетителей отсутствием необходимого им вайфая. – Я уточню у повара.

Девочка как раз завершила круг, закончив осмотр нехитрых достопримечательностей лобби, и оперлась на высокую стойку кончиками пальцев, пару раз ударив в латунный звоночек.

Было ли это совпадением, но в тот же миг глаза Консьержа лизнуло пламя, разжигая восторгом карие зрачки за впалыми веками. Он словно вспомнил что-то давно позабытое и подобрался всем телом, улыбаясь.

– Он спрашивал про интернет, – пояснила девочка, изучая человека за стойкой. Некоторым любопытным детям нравилась магия времени, отпечатанная на морщинистых лицах стариков. Будто целая карта жизни открывалась перед ними, лакмусом проявляя ускользающие годы, как напоминание – ничто не вечно.

– Простите, Маленькая мисс, в здешних краях туговато со связью, – тепло улыбнулся Консьерж.

– Кабельное? – девочка отбросила с лица непослушные темные волосы, вопросительно взглянув на Консьержа.

– Увы, мисс.

– Настольные игры? – не отступала она.

– Нет.

– Хм-м, – девочка прищурилась, приложив указательный палец к подбородку.

– Привидения?

Сперва она хотела спросить про библиотеку, но другой вопрос сам собой сорвался с губ, разносясь по обветшалому зданию, проникая в каждый его уголок. Консьерж широко улыбнулся желтеющими зубами, приоткрыв рот и втянув побольше воздуха в грудь. Он словно сотню лет прождал этого вопроса, готовый к словесному извержению. Девочка навострила уши, ожидая заполучить ошеломительную новость. До ответа оставалась лишь доля секунды, когда на стойку шлепнулась толстая папка с бумагами, разрывая таинственную нить, связывающую рассказчика и слушателя.

– Не задавай глупых вопросов. – Отец даже не взглянул на дочь, отмахнувшись от нее, как от прилипчивой мошки. – Вот, – обратился он к служащему, ближе двигая папку и вытирая раскрасневшееся лицо замызганным платком. Рука, спасенная из оков чемодана, покрылась боевыми ссадинами, оставленными железной молнией. – Простите за заминку. Здесь все необходимые бумаги. Я – Кенсингтон-младший.

Слова прогремели как пушечный выстрел в глухой деревушке, жители которой никогда не слыхали об оружии. Радушное выражение сползло с лица Консьержа, полоснув лицо кислой гримасой из смеси отвращения и плохо замаскированного презрения. Он не надеялся услышать эту фамилию когда-нибудь вновь, но судьба умела показывать представления, достойные оваций. Мужчина перед ним выглядел смутно знакомым: те же глаза-бусинки, тот же заостренный нос, те же тонкие губы, занавешенные нестрижеными усами. Только искренняя улыбка и теплота во взгляде были незнакомы, как будто пришиты на старое лицо от другого человека. И это вносило сомнения во вторую мысленную пометку, сделанную Консьержем.

– Отец так много рассказывал про это место, признаться, я ожидал большего, – добродушно рассмеялся Кенсингтон-младший.

Консьерж вскинул седую бровь.

– Ну конечно, он рассказывал. – Едкая горечь просочилась сквозь слова, повиснув в воздухе и не достигая ушей собеседника. – Вы хотите зарегистрироваться? – с нажимом спросил он, надеясь покончить со ставшим ненавистным разговором и четой проклятых Кенсингтонов.

– Думаю, нет смысла, – усмехнулся Кенсингтон-младший. – Я ведь вроде как нынешний владелец. Пока, – добавил он чуть тише, что не ускользнуло от Консьержа.

– Простите?

– Мы приехали, чтобы осмотреть отель заранее, пока не прибудут оценщики и подрядчик. Полагаю, потребуется серьезный ремонт, прежде чем я смогу выгодно продать эту дыру.

Девочка, отключившаяся от скучного разговора около пяти минут назад, была готова поклясться, что услышала, как потолочные балки отеля загудели. Она побоялась поднять голову, поэтому повернула ее влево, всматриваясь в призрачно-темный коридор, но густые тени, обволакивающие стены, не давали разглядеть ни капли пространства.

Маленькая мисс втянула шею в плечи и испуганно взглянула на Консьержа, который выглядел довольным ее потрясением. Девочка распахнула рот, чтобы снова задать свой последний вопрос, но пожилой человек покачал головой, то ли призывая молчать, то ли предусмотрительно отвечая, что привидений в отеле не водится. Надо ли говорить, что оба варианта для Маленькой мисс казались одинаково непривлекательными, поскольку, хоть страх и был силен, любопытство и жажда приключений ничуть ему не уступали.

– Вы не можете продать отель, сэр, – холодно заявил Консьерж.

– Здесь сказано, что могу, – хохотнул Кенсингтон-младший, стуча мозолистым пальцем по закрытой папке. – Отец завещал мне это место, а значит, я могу делать с ним что угодно.

Консьерж поморщился, отчего его лицо стало похожим на скукоженный изюм. Простота новоиспеченного наследника располагала к улыбке, но вот бескомпромиссное заявление не вызывало ничего, кроме желания отвесить пощечину и выставить гада за порог. Только это, увы, расходилось с возможными полномочиями… Поэтому служащий отеля отложил бесполезный спор в мысленную папку «до подходящего времени» и повернулся, чтобы выудить из ячеек три ключа.

– Что ж, ваши комнаты будут готовы через час. Вы можете проследовать в гостиную, пока вас не позовут. Обед подадут в столовой в три часа, я распоряжусь сию же минуту. И маленькая просьба… – Он многозначительно взглянул на детей, понижая голос до рокочущего полушепота. – Пожалуйста, не спускайтесь в подвал, он не приспособлен для игр.

Девочка вскинула голову, широко улыбаясь. Она кивнула, изобразив скаутский жест одной рукой, пока на второй, надежно спрятанной за спиной, подальше от пытливых глаз Консьержа, в неповиновении перекрестились два пальца. Сообщение было принято, как только слова слетели с бесцветных мужских губ, – исследовать подвал при первой же возможности.

Вода в кране капала с частотой ударов сердца, бьющегося в грудной клетке загнанного в ловушку зверька. Миссис Кенсингтон разглядывала скудное пространство номера, именуемого президентским. Даже с большой натяжкой он не мог бы служить таковым, но пара дней вдали от дома ощущалась глотком свежего воздуха после города, гудящего машинами и заводами, источающими ядовитый смог и вызывающими желание наглухо заколотить ставни.

Пожелтевшая раковина уже была уставлена привезенными уходовыми кремами и лосьонами, ноги уютно устроились в пушистых тапках, а тяжелое украшение, сделанное на заказ, наконец снято с уставшей шеи. Единственным, что тревожило наивную душу белокурой матери семейства, было странное поведение мужа.

Женщина вышла из ванной и стала дожидаться, пока виновник ее беспокойства обернется. Он суетливо расталкивал вещи по прикроватным тумбам и комоду, роняя носки и галстуки. Зачем было брать так много всего в короткую поездку, она не знала.

«Ты какой-то взвинченный», – подметила миссис Кенсингтон, взглядом встречаясь с мужем.

– С чего ты взяла? – Казалось, он действительно не понимал.

Тогда женщина принялась жестикулировать тверже, с особой экспрессией, чтобы точно донести свою мысль, не растеряв ни капли возмущения.

«Тебе стоит быть помягче с детьми, они не напрашивались в эту поездку, но приняли твой приказ без возражений. Прошу, перестань обращаться с ними как с мебелью».

– Я приехал сюда по делам, – ответил мужчина, проводя пальцами по редким черным волосам. – Дети – не моя забота. Просто займи их чем-нибудь. – Он отвернулся к комоду, избегая ответа, но женщина подошла ближе и вцепилась в рубашку мужа, призывая взглянуть на нее.

«Порой мне кажется, что ты превращаешься в своего отца, – показала она. – Это не сулит ничего хорошего, ты видел, как переменилось лицо того человека, стоило ему услышать твою фамилию?»

Кенсингтон-младший всегда умел убаюкивать словом, вот и сейчас, стоя перед взволнованной супругой, он, подобно факиру, играл свою мелодию, усыпляя ее бдительность, как делал это долгие годы.

– Тебе не о чем волноваться. Теперь я здесь хозяин.

Хоть он и ненавидел отца, бросившего его еще до рождения, но не гнушался прибрать к рукам его наследие.

«Что бы ты ни сделал, я поддержу тебя во всем», – покончив с упреками, женщина опустила руки, что означало конец разговора.

– Меньшего я не ожидал, дорогая. Лучше проверь детей, – устало произнес Кенсингтон-младший, снова избегая смотреть на жену.

Вздохнув, та вышла за дверь и направилась дальше по коридору, обшитому деревянными панелями и видавшей лучшие времена тканью вместо обоев. Будучи хорошо воспитанной в юности, она не вторгалась в чужое пространство без предупреждения, поэтому, сжав металлическую кованую ручку, постучала дважды.

Ответа не последовало. Приложив ладонь к шершавой поверхности, женщина сразу поняла, что за дверью гостиничного номера, в котором разместилась Маленькая мисс, играла музыка. Она сотрясала эту дверь и часть прилегающей стены, отдаваясь вибрацией. Другая мать непременно бы крикнула, чтобы быть услышанной собственным ребенком, но миссис Кенсингтон больше не кричала. Она вообще больше не разговаривала.

Стиснув зубы от досады, женщина принялась колотить в дверь сильнее и дергать ручку для убедительности. Спустя добрых пять минут Маленькая мисс соизволила приоткрыть деревянную броню на ширину, не позволяющую заглянуть внутрь.

– Ну чего ты скребешься, как мышь? – с вызовом спросила она, насупив брови и четко проговаривая слова, чтобы мать смогла прочитать по губам.

«У тебя все в порядке? Нужна помощь с вещами?» – жестами показала женщина, ласково улыбаясь.

– Мне здесь не нравится, – обиженно заявила дочь. – Тут нет даже нормальной розетки, а у меня зарядки осталось на одну песню.

Музыка для девочки была сродни кислороду. Она не могла и представить, как пережить эти катастрофически долгие два дня без желания выброситься в окно.

«Мы могли бы прогуляться по саду после обеда. – Миссис Кенсингтон подмигнула, передразнив жест дочери из скрещенных на груди рук. А затем изобразила в воздухе послание. – Не хандри, милая! Скоро все закончится».

На первый взгляд «Полдень» был лишь бездушным, неживым и безликим отголоском времени, заточенным в каменные стены, не пропускающие солнечный свет и тепло. Но прямо сейчас, в ответ на столь уверенное заявление, он разразился безудержным хохотом. Этот хохот полился из динамиков телефона Маленькой мисс, сливаясь с песней настолько плавно, что поначалу она даже спутала его с помехами. Но мать снова привлекла внимание дочери, и смех прекратился, будто его и не было.

«Я спрошу твоего брата, не составит ли он нам компанию», – предложила женщина, погладив дочь по коротким волосам.

Дальняя комната в коридоре принадлежала самому младшему из мужской линии Кенсингтонов. Но он ненавидел сочетание «младший-младший», поэтому, уважая его выбор, мы остановимся на обыкновенном Сын семейства.

Парень не запирал двери, что было нехарактерно для подростков, вечно жаждущих уединения. Просто тесные стены комнаты душили его личность своими тисками. Он предпочел бы ночевать на крыше, поближе к свежему воздуху и подальше от замкнутого пространства, но родители не оценили бы такое желание, а отец наверняка еще и высмеял.

Когда мать все же постучала в дверной косяк, Сын семейства оторвался от рюкзака, напичканного мальчишеским барахлом, и поднял голову.

«Чем занимаешься?» – спросила миссис Кенсингтон, останавливаясь на пороге номера.

Вместо ответа парень просто ткнул пальцем в открытый рюкзак на полу. Оттуда торчали потрепанный альбом для рисования, холсты и различные принадлежности, включающие в себя наборы кистей и угля, краски и еще какие-то непонятные штуки, необходимые художнику.

Да-да, Сын семейства, вопреки буйному нраву, был тонкой и чувствительной натурой, способной умело воплотить на бумаге все то, что не передавали даже самые изящные слова.

«Не хочешь прогуляться с нами после обеда? Твоя сестра здесь скучает. Ты мог бы что-нибудь нарисовать, я видела сад за отелем».

Парень пожал плечами. Идея выбраться наружу была заманчивой, но только если бы его никто не отвлекал от раздумий и не тараторил без умолку, как вечно делала сестра. С момента заселения она трижды прибегала к нему: то одолжить фонарик, то проверить исправность розетки в его номере, а в третий раз даже непонятно зачем, просто остановилась в дверях, потом фыркнула, махнула рукой и вернулась к себе.

– Ладно, – сдался он, кивнув ожидающей матери.

Та просияла, добившись успеха, и, пританцовывая, проследовала прочь к своему номеру.

Оставшись наедине с собой и тихим завыванием ветра за двустворчатым окном, Сын семейства выудил альбом из рюкзака, изучая свои эскизы. Некоторые из них изображали машины и спортсменов, несущихся по стадиону, на одном красовалась девушка из параллельного класса, а все последние изображали языки пламени, пожирающие бумагу, как голодный зверь. Несколько последних листов были криво вырваны, но что на них было, он никак не мог вспомнить.

Очередной стук прервал попытку откопать изображения в памяти.

– Может, комнатами поменяемся? Моя тебе явно нравится больше, – с сарказмом спросил, не глядя в сторону двери.

Тишина пробралась в комнату, посылая россыпь мурашек по спине от основания позвоночника до шеи, где разлилась неприятным покалыванием. Сын семейства обернулся, своими глазами видя совершенно пустой дверной проем.

– Это не смешно! – выкрикнул он, вставая. Противная сестра достала со своими шуточками. Лучше бы ей найти чертову розетку и уткнуться в свой телефон, на следующие два дня исчезнув с радара.

Он поборол в себе желание с силой захлопнуть дверь и направился к окну, осматривая открывающийся вид взглядом творца, в голове подбирая оттенки для будущей картины. Но рисовать было нечего, поскольку из окна виднелась только серая мрачная пустошь и густой дымный туман, стелющийся вокруг всего здания. Ни сада, о котором упоминала мать, ни дороги, по которой они сюда приехали.

– Чертовщина какая-то, – вслух произнес парень. Откуда было взяться туману в такую жару?

Раздался еще один стук, он обернулся, стискивая челюсти и сверкая голубыми глазами. Но дверь все так же одиноко болталась на петлях, открывая взору пустой коридор.

– Отвали! – закричал, шагая в сторону комнаты сестры, по пути проверяя укромные места, где маленькая засранка могла притаиться. – Иди доставай предков!

Он замер перед закрытой дверью, за которой тихо звучала одна и та же назойливая песня. В то же время холод коснулся ног и пополз по телу сотнями невидимых насекомых, вызывая мурашки на ногах и руках.

Повернув голову, парень вперил взгляд в коридор и проследил обратный путь до своей комнаты. Неприятное чувство сковало легкие, не давая вздохнуть. Он привалился к стене, рвано хватая воздух, и в этот момент дверь его номера резко заскрипела, а после захлопнулась с такой силой, что весь коридор задрожал. В тонкой щели под дверью вспыхнуло что-то яркое, переливаясь всеми оттенками оранжевого, желтого и даже белого, оттуда повалил дым.

– Мои картины, – прохрипел парень, падая на колени и дергая ворот футболки, как будто тот был причиной удушья.

Он скребся о грязный ковролин так рьяно, что костяшки на пальцах побелели, а на покрытии остались полосы от ногтей. Дальше кашель вырвался из груди, заставляя схватиться за горло и в панике зажмурить глаза.

– Эй, ты больной? – уловил он краем сознания. – Я сейчас папу позову. Перестань!

Тонкие ручки принялись трясти его, вырывая из кошмара.

Все прекратилось так же внезапно, как началось. Воздух огромными порциями снова прорвался в легкие, а пелена перед глазами рассеялась. Парень поднял голову, глядя в обозленное лицо сестры.

– Что ты сделала? – все еще тяжело дыша проговорил он, поднимая с колен непослушное тело. – Я так долго их рисовал.

Искренняя горечь в голосе брата была встречена замешательством девочки. Маленькая мисс обвела взглядом пустой коридор и прищурилась.

– Ты обкурился, что ли?

– Зачем ты их сожгла? – злобно выкрикнул парень, бросаясь вперед, чтобы вцепиться в алый сестринский свитер, и сразу начав трясти девочку, как тряпичную куклу.

Та продолжала всматриваться в нависающее над ней дикое лицо, полное презрения, не осознавая, о чем вообще разговор.

– Я ничего не делала! – с такой же яростью крикнула ему прямо в багровую от злости морду. Она бы и плюнула в нее для убедительности, чтобы придурок знал, как набрасываться без причины. А лучше бы позвала отца, который непременно задаст взбучку. Но стукачество между этими двумя никогда не было в почете, они предпочитали разбираться тихо, хоть и не всегда мирно.

Брат отпустил сестру, но только для того, чтобы протащить ее по коридору до места преступления, тут же распахивая дверь своего номера.

Шок – это не то слово, которым можно было бы описать его удивление. Ступор, непонимание, оцепенение – все не годилось.

– Что за херня? – вот подходящая реакция.

– Да ты объяснишь, в чем дело?

Комната выглядела нетронутой. Запах свежего постельного белья, перемешавшийся с затхлостью отеля, не выдавал никаких признаков поджога, а альбом так и лежал на кровати, будто сам хозяин только что выпустил его из рук.

– Я… я видел пожар, – тихо выдавил парень, обводя взглядом помещение. Он даже проверил окно и ванную комнату, но никакого объяснения своему видению или подтверждения его реальности так и не обнаружил.

– У тебя галлюцинации. И припадки, – констатировала девочка, расхаживая с видом ученого. – Надо сказать родителям, чтобы заперли тебя тут, вдруг это заразно.

– Это не шутка. Я правда видел.

– А я видела двух пришельцев на чердаке, – съехидничала Маленькая мисс.

– Ладно, убирайся! Твои тупые подколы не помогают. – Парень схватил сестру за локоть и повел к двери, на этот раз намереваясь ее закрыть. Но какое-то движение в глубине коридора привлекло его внимание.

Черная тень мелькнула почти за углом, сразу испаряясь. Девочка, уловив изменение в воздухе и заметив расширенные глаза брата, оглянулась.

– Что там? – инстинктивно прижалась теснее, отступая обратно в комнату.

– Показалось. – Он и сам чуть было не поверил наигранному безразличию в своем голосе.

– Нет, там что-то было, – вдруг сказала она тихим шепотом. – У меня как будто в затылке закололо. Жуть.

– Возвращайся к себе, – безапелляционно приказал брат. – Нечего шастать по коридору.

– Ну, я вообще-то там и сидела, пока ты не свалился у меня на пороге как ненормальный, – проворчала девочка.

На этот раз парень не спешил с выводами.

– Это ведь не ты стучалась в дверь? – коротко спросил он, не сводя глаз с другого конца коридора.

– Я была у себя, говорю же. Что происходит? Клянусь, если это шутка, то она дурацкая, завязывай! Мне не по себе от этого места.

– Сказал ведь, что не шучу. Кто-то стучал в дверь, я подумал, это ты. А потом, когда вышел, она захлопнулась, и внутри как будто все загорелось, мне стало нечем дышать…

– Стой! – остановила сестра. – Ты ведь уже рисовал огонь, – напомнила она, подхватывая заветный альбом и пролистывая его до середины. – Вот, смотри!

Дети уставились на страницы с опаской, как будто пламя могло вырваться наружу и лизнуть дрожащие пальцы.

– Зачем ты просила фонарик? – вдруг спросил брат.

Девочка замешкалась, не доверяя даже себе. Старые стены имели уши и скрывали намного больше, чем было видно глазу. Да и комната родителей была совсем рядом, чтобы те могли услышать весь разговор.

– Я хочу спуститься в подвал, – прошептала она еле слышно, прикрывая рот ладонями.

– С ума сошла?! Не смотрела ужастики? – громким шепотом укорил парень.

– Мы должны проверить. Помнишь, как тот мужчина за стойкой престранно запретил туда идти. Что, если там прячется тот, кто стучался к тебе?

Это было похоже на бред, но границы здравого смысла давно размылись, поэтому брат лишь недоверчиво хмыкнул.

– Ты сказала «мы»?

– Ага, ты идешь со мной. И возьмешь один из этих своих крутых ножиков, которыми точишь карандаши, а я возьму баллончик и фонарик. Пойдем при первой же возможности.

– Это чертовски плохая идея. – Так и было, но хороших на ум просто не приходило, кроме той, чтобы убраться отсюда как можно скорее. Зачем вообще отцу понадобилось притащить их сюда, он ведь практически никогда не брал их с собой, да и отель скоро продадут.

– Здесь все равно больше нечем заняться, так что прекрати ныть и сделай так, чтобы родители не узнали.

Обмануть парочку взрослых, слишком занятых собой и подготовкой к выгодной сделке, было не сложней, чем показать годовалому ребенку трюк с оторванным понарошку большим пальцем. Но было то, чего не знали двое перешептывающихся в коридоре – провести эти стены им не удастся.

Прогулка по саду изматывала с первых минут. Ноги, словно опутанные свинцовыми кандалами, еле поднимались, когда Маленькая мисс волочила их за матерью, громко шаркая по сухой траве грубыми ботинками. Она то и дело оглядывалась на отель, чтобы показать брату средний палец, если он вдруг решит выглянуть в окно – предатель.

После обеда Кенсингтон-младший отправился на экскурсию по отелю с Консьержем, а Сын семейства сослался на недомогание, чтобы порисовать в своей комнате. Поэтому Маленькая мисс была вынуждена составить матери компанию в скучном саду, заросшем сухим бурьяном и наполовину сгнившими акациями.

Возможно, раньше это место и было прекрасным, вот только сейчас больше напрягало, чем вызывало приятные чувства. Но миссис Кенсингтон настолько упивалась любовью ко всему живому, что восторгалась бы даже уродливым камнем, расти на нем мох.

Единственное, что привлекало Маленькую мисс в этой пытке, – тишина. Ни единого чириканья птиц, никакого шума автострады, только глухие завывания ветра и шелест травы. Мать тоже молчала, то и дело блаженно улыбаясь самой себе, словно ей и не нужен был собеседник. Она просто плыла по саду, все больше отдаляясь от дочери.

Блуждая в своих мыслях, Маленькая мисс не заметила, как совсем отстала. Отчаявшись догнать мать, она наклонилась, подбирая с земли крохотный камень. Швыряться в глухого родителя – последнее дело, но иногда приходилось прибегать к не очень изящным методам, чтобы обратить на себя внимание.

Девочка только собиралась сделать замах и как следует прицелиться, когда перед ней в воздухе плавно проплыло что-то белое. Затем еще и еще. Не прошло и минуты, как повсюду закружили белые хлопья.

– Снег… – опешила Маленькая мисс, выискивая взглядом женский силуэт впереди. Но миссис Кенсингтон словно испарилась, растворившись в снежной буре. Девочка отбросила камень и ринулась вперед, рассекая белую пелену, только вместо матери и бесконечных деревьев наткнулась на стену из какого-то грубого камня. Очень знакомую, надо сказать, стену – она снова пришла к отелю.

Матери нигде не было видно, а снег все не прекращался. «Мистика… – подумала девочка. – Откуда взялся снег в июне?»

Он кружил так плавно, нескончаемыми крупными хлопьями, оседая на лицо и руки, но не холодя кожу, нагретую за время прогулки под заходящим солнцем.

Догадка впрыгнула в юную голову беспокойной ланью, растормошив и раскидав и без того разрозненные мысли. Маленькая мисс вытянула руку перед собой и размашистым движением провела по предплечью от локтя до запястья, растирая хлопья того, что еще минуту назад казалось капризом погоды.

Кожа окрасилась в черный, и карие глаза расширились в осознании. А пепел все кружил и кружил, обостряя панику внутри маленькой девочки. Она отошла на несколько шагов от стены и окинула взглядом отель, мерцающий призрачным пламенем заката. Реальным огнем и не пахло.

Тогда Маленькая мисс отступила еще дальше, намереваясь обойти отель по кругу. Темные окна встречали ее лишь неприветливой пустотой. Почти дойдя до брусчатой площадки у торца здания, девочка споткнулась обо что-то мягкое и рухнула на траву, раня ладони. Кожу опалило саднящей болью, и она села, вытянув перед собой ноги, чтобы убрать сухие травинки и гравий из раскрасневшихся рук.

Когда ее взгляд наконец зацепился за предмет, ставший причиной падения, визг выпорхнул изо рта и взлетел до небес, проносясь по окрестностям.

На земле лежало тело девочки. Темные короткие волосы почти целиком закрывали мелового цвета лицо, конечности были изогнуты, как изломанные ветки, а шея неестественно вывернута влево. Но ужас происходящего был вызван не позой трупа, а всей его внешностью, включая тяжелые ботинки и кроваво-красный свитер. Хлопья пепла беспечно кружили и падали, одеялом оседая на хрупком тельце, припорашивая его, словно стараясь скрыть от чужих глаз.

Ушей девочки внезапно коснулась возникшая будто из ниоткуда музыка. Единственная песня, заслушанная до дыр по дороге в этот треклятый отель и теперь тихо звучащая из наушника, торчащего из-под бездыханного тела. Маленькая мисс оцепенела, то ли завороженная упоительной мелодией, то ли скованная стальными путами ледяного страха, сидя на одном месте и лелея надежду на то, что все это – дурной сон.

Двойной тычок в плечо заставил ее вздрогнуть. Она подняла голову, нехотя отводя взгляд от трупа, но за мутной пеленой слез не разбирая, кто перед ней стоит.

– Ты чего тут сидишь? Мама тебя потеряла. – Брат с подозрением уставился на нее, изучая так, будто хотел залезть в самую голову, чтобы выпотрошить, вытряхивая каждую мысль наружу.

Девочка знала, стоит ей повернуться, поляна под окнами ее комнаты окажется пустой. Но все же любопытство снова обогнало страх, и она проскользила глазами по двору.

Все было начисто стерто, как если бы дотошному художнику разонравился эскиз: исчезли пепел и чудовищная картина смерти, даже закат уже померк, сменяясь сумерками. Только ощущение, что это место вовсе не такое, каким кажется, осталось.

После ужина Сын семейства ушел к себе, чтобы принять душ, почистить зубы и смыть с языка кислый привкус странной пищи. Он бы заказал пиццу или сочный гамбургер с холодным напитком, в котором кубики льда бьются о внутренние стенки пластикового стакана, но в этой дыре не было ничего, кроме горького чая и неприятного на вид жаркого. Оставалось только надеяться, что отец закончит дела поскорее или отошлет их с глаз долой, позволяя вернуться в город.

Заперев дверь на всякий случай, парень отправился в ванную, на ходу стягивая футболку, прилипшую к животу и спине, попутно проклиная старый отель за отсутствие кондиционеров.

Из русла ржавого крана выстреливал воздух вперемешку с коричневатой водой, вызывая гудение в трубах. Мальчишеский арсенал помывочных средств был скуден, а если точнее – состоял всего из одного бутылька, пахнущего соленым морем и свежестью ветра, но не такого сухого и пыльного, как в здешних местах, а влажного, сеющего песчинки в волосах. Парень закрыл глаза, тяжело вздыхая и переключая на душ.

Вода обрушилась сверху сплошным потоком, смывая усталость и смятение от пребывания в месте, которое считалось и его наследием. Но Сын семейства не испытывал ровным счетом ничего, проигрывая в голове мысль о продаже отеля. Это отец как одержимый гнался за деньгами, перепрыгивая через все, что могло помешать вцепиться зубами в аппетитную кость. Самому же парню не нужно было ни копейки от чуждого богатства, которое они выручат после того, как избавятся от последнего дедовского следа в их жизни.

Капли, падающие сверху, стали гуще и тяжелее, патокой стекая по телу, медленно и весомо. Едкий запах нефтяного смрада проник в легкие, и парень попытался открыть глаза, но ресницы слиплись; тогда он метнулся к крану, еще не понимая, что происходит, и нога, наступив на скользкую жидкость, поехала вперед, нарушая равновесие всего тела. Завоняло сильней, Сын семейства схватился за кафельную стену, оставляя на ней бурые разводы.

С трудом ему удалось выкарабкаться из ванны, протереть лицо и отключить поток чего-то очень похожего на мазут, что используют для паровых котлов. Прямо в полотенце, роняя на ковер сальный след топлива, парень выскочил в коридор, чтобы найти виновника попадания горючего в водопроводные трубы, одновременно с этим ругаясь себе под нос из-за того, что вымывать эту гадость из волос теперь будет так же сложно, как прилипшую жвачку.

– Фу, господи! Оденься! – полетело в спину у края лестницы. – Меня сейчас вырвет.

Маленькая мисс театрально приложила руки к животу, изображая приступ рвоты. Он замер и развернулся к сестре всем корпусом, игнорируя парад отвращения, устроенный в честь его частичной наготы.

– Найди отца, в моей комнате неисправные трубы. Наверно, кто-то напортачил в котельной. Смотри! – Брат туже затянул полотенце и раскинул в стороны руки, чтобы сестра могла как следует разглядеть его кожу, покрытую мазутом.

– Гадость, – скривилась девочка, еще больше стискивая живот. – Приготовься, сейчас мой ужин вернется. – Она снова стала блевать воздухом, постанывая и умоляя парня одеться, но потом ее взгляд упал на его шею, и представление пришлось прекратить. – Что это?

Тот инстинктивно провел рукой по месту, на которое она уставилась.

– Что там? – В этот момент он понял, что кожа его очистилась от смрадного горючего, благоухая лишь солью моря и ветром. Осадок от очередного видения скрутил внутренности.

– Твоя шея… – выдохнула девочка, подходя ближе и задирая подбородок брата, на котором красовались лиловые отметины, напоминающие пальцы рук. Она осматривала синяки с таким ужасом во взгляде, что по спине парня ручейком заструился холодный пот.

Оттолкнув сестру с дороги, Сын семейства стартовал обратно в свой номер, по пути отмечая отсутствие грязных пятен на ковре и днище пожелтевшей от времени ванны. Он встал перед зеркалом, подставляя шею свету потолочной лампы, но ничего не увидел – чистая кожа с легким намеком на скорую щетину, только и всего.

– Здесь нет ничего, – крикнул он в сторону распахнутой двери, после слыша, как Маленькая мисс удивленно ахнула.

– Но я видела. – Она поспешила в ванную, больше не смущаясь и не кривя рот в отвращении, а ища взглядом место на теле брата, которое совсем недавно выглядело как спелая слива. Он был прав, синяки исчезли.

Сливное отверстие ванны громко заурчало, и дети подпрыгнули, одновременно вскрикивая, после чего схлестнулись полными решимости взглядами. С них было довольно виртуозной игры отеля на тоненьких струнах нервных окончаний. Сегодня же они спустятся в чертов подвал в поисках ответов.

Ветер стих, низкие облака зависли над отелем, как в замедленной съемке, почти не двигаясь. Казалось, что само время замерло, и больше не было ни прошлого, ни будущего, только этот момент.

Двое детей встретились в коридоре, вооружившись фонариком, перцовым баллончиком, точильным ножом и желанием узнать все до единой тайны. «Полдень» не сопротивлялся, он терпеливо ждал, рассыпая видения, как хлебные крошки, в надежде, что дети пойдут по указанному пути.

Родители готовились ко сну, даже не подозревая, что их отпрыски прямо сейчас отправлялись на загадочную миссию по воскрешению секретов, которым следовало бы быть погребенными до скончания времен. Миссис Кенсингтон всегда считала, что лучше не ворошить старое гнездо, чтобы бешеные осы воспоминаний не всполошились, нападая и протыкая плоть острыми копьями жал. Ее рот был навеки запечатан, а уши наглухо заткнуты, чтобы реальность не просочилась куда не следовало бы. Если бы бедная мать услышала, что нашептывают стены, тотчас бы собрала чемоданы и семью, поспешив вернуться домой. Но где находился дом, она не могла вспомнить.

Итак, дети двинулись по коридору, при этом стараясь не издавать ни звука и почти не дыша. Они уже обсудили посещавшие их странные видения и зареклись смотреть во все глаза, чтобы в случае малейшей опасности прийти друг другу на помощь.

– Наверно, они что-то подсыпают в еду. Или почва выделяет газ, вызывающий галлюцинации, – полушепотом рассуждал Сын семейства, ведя сестру за руку вниз по лестнице. Изредка оглядываясь, он видел, как плотно она стискивала зубы, делая над собой усилие, но все же продолжала идти в лапы неизвестности. – Я смотрел передачу.

– Тише, ты много болтаешь! – шикнула девочка, стреляя в него глазами. Она чувствовала нервозность брата, и это доводило ее саму до безумия.

Стойка регистрации пустовала, как и тускло освещенное лобби. Дети замерли у подножия лестницы, опасаясь столкнуться с Консьержем и вереницей непрошеных вопросов.

– Убери свет! – скомандовал брат, загораживая собой девочку. Та послушно отключила фонарик, погружая пространство вокруг в темноту.

На ощупь они прокрались по первому этажу в сторону двери, ведущей в подвал, поочередно проверяя, не заметил ли кто-нибудь их вылазку. Дверь была слишком тяжелой и скрипучей, она не поддавалась, и это было бы достаточным сигналом оставить опрометчивую идею и вернуться в комнаты, но дети были невнимательны к знакам судьбы, даже когда те маячили прямо перед глазами. С третьей попытки им удалось распечатать злополучный проход. Луч фонарика снова вспыхнул, освещая узкую крутую лестницу и кирпичную кладку по обе стороны от нее. Что там внизу, было не разобрать.

– Я пойду первым. – Парень бескомпромиссно отодвинул Маленькую мисс в сторону, отобрав единственный источник освещения, и твердым шагом принялся спускаться, шаря глазами по всему видимому пространству.

Воняло сыростью, жженой резиной и плохими решениями; где-то неподалеку гудела система отопления, почти заглушая шумное дыхание подростка и отбрасывая на пол слабый отблеск пламени, полыхающего в закрытой печи.

– Здесь ничего нет, – окликнул Сын семейства сестру, оглядываясь. Та все еще стояла наверху, не решаясь спуститься и сканируя взглядом кошмарный подвал. – Иди сюда!

Девочка увидела, как что-то пронеслось за спиной парня, отбрасывая искаженную тень на стены и потолок; на долю секунды ей показалось, что пространство подвала сузилось еще сильней, а кислород в нем откачали, душа любые признаки жизни. Маленькая мисс вскрикнула и попыталась позвать брата, но мысли разбежались, как и все возможные слова, которыми она называла этого человека ранее.

Имена стерлись, но всплыли странные картины дороги, что привела героев сюда, в место, послужившее спусковым механизмом всех бед…

– Там кто-то есть, – испуганно прошептала девочка, надеясь, что ее услышит брат, а не тот, кто прячется в темноте. Если это привидение, то простым ножиком тут не обойдешься, придется изловчиться, только вот она понятия не имела, как именно. Раньше ей никогда не доводилось сталкиваться с настоящими призраками, да и сейчас не больно-то хотелось. Что-то в отеле было не так, но Маленькая мисс никак не могла понять что. Ее пугали не стены, не темнота и не жуткие видения. Мальчики в ее классе научили ее стойко смотреть в глаза даже самым мерзким вещам.

Острое неукротимое ощущение присутствия зла и опасности витало в воздухе, но как будто угроза шла не от самого места.

– Мы здесь одни, спускайся! Гляди, что нашел! – Девочка не купилась на восторг в голосе брата, но все же, пообещав себе быть храброй, ступила на лестницу. Жар от печи охватил ноги, в то время как воздух наверху по-прежнему ощущался прохладным.

Бетонные опоры поддерживали здание, создавая лабиринт из бесчисленных черных как смоль коридоров. Только редкое колыхание огня за печной решеткой и маленький фонарик, зажатый в пальцах брата, давали свет.

– Что это? – Юная искательница приключений подошла ближе, выглядывая из-за спины парня.

– Кости, – проговорил он, словно нашел драгоценный клад, а не чужие останки. – Правда круто?

– Вовсе нет. Ты больной? Надо позвать родителей. Неужели тот, кто топит печь, не видел этого раньше.

Сын семейства поморщился от презрения, которым веяло от сестры, но замечание было резонным.

– Я не хочу стать следующей, – еле слышно сказала девочка. – Мы должны уехать.

Огонь в печи вспыхнул ярче и забурлил сильней, то ли предупреждая, то ли отговаривая.

– Вот почему тот мужик говорил не спускаться сюда, – напомнил парень. – Думаю, это он притащил их.

– Он или нет, в любом случае нужно убираться. Я видела достаточно, чтобы пробыть здесь еще хотя бы минуту. Идем! Я разбужу родителей.

– Вы не сможете уйти, – раздалось из темноты. Дети обернулись, встречаясь взглядами с Консьержем.

– Теперь он и нас убьет! – пропищала Маленькая мисс, оглядываясь в поисках любого предмета, которым можно защититься. В глазах ребенка порой простая палка превращается в карающий меч, но под рукой не оказалось даже жалкой тростинки.

– Стой там, или я проломлю тебе череп, – угрожающе прорычал Сын семейства, поднимая с пола обломок кирпича.

– На вашем месте я бы этого не делал, сэр, – тепло улыбнулся служащий отеля. – Вас ждет неприятный сюрприз.

– Куда уж еще неприятней, – фыркнул парень, заводя сестру за спину. – Родители будут нас искать.

– Прекрасно! В кои-то веки они позаботятся о ком-то, кроме себя. Опустите камень, сэр, прошу. – Консьерж начал спускаться, и дети как по команде приняли защитную стойку.

– Зачем вы это делаете? – спросила девочка, чувствуя, как по щекам катятся горячие слезы.

– Все вовсе не то, чем кажется. Научитесь смотреть внимательней. Чем раньше вы это сделаете, тем проще будет принять.

– Он мелет какую-то чушь, не говори с ним…

– Вы убили этих людей? – в ужасе спросила сестра.

– Я и мухи за всю жизнь не обидел, Лили.

Повисла звонкая тишина, в которой в эту минуту сформировалось что-то неудержимое.

– Л-лили, меня зовут Лили… – всхлипнула девочка, пробуя имя на языке. Оно ощущалось пресным, как картон, и абсолютно чужеродным, но буквально оглушало при каждом упоминании, проливая короткие фрагменты на размытый холст. Ужасные фрагменты.

Она отступила от брата и шагнула в сторону скелетов. Все было так, как и предполагалось. Знакомая одежда и украшения, та же обувь, что носили родители в злополучный день.

Лили обернулась, мотая головой в неверии.

– Нет, нет, нет. Это неправда, это неправда, – затараторила, как заезженная пластинка, ища в глазах Роджера опровержения увиденному. – Этого не могло случиться…

– Мне очень жаль, мисс, – с сожалением сказал мужчина.

– Какого черта вы несете? – вспыхнул парень. – Стой там, чтобы я видел твои руки! – снова обратился он к Консьержу.

– Деймон, он ничего не сделал, – тихо проговорила Лили, кладя дрожащую ладонь на плечо брата. – Он хотел нас спасти…

И вновь магическим образом имя, произнесенное вслух, пробудило память. Деймон разжал пальцы, кирпич с грохотом упал на бетонный пол.

– Господи… – прошептал он, падая на колени и закрывая руками лицо. – Этого не может быть…

– Они не должны слышать, – напомнил Роджер простое правило, указывая на потолок. – Поэтому я позвал вас сюда.

– Ты знал, что имена вернут нам память! Но откуда такая уверенность, что мы придем, если сам велел не спускаться в подвал? – обратилась Лили к Роджеру.

– Я надеялся, что ты не послушаешь. Как и всегда, – горько рассмеялся тот.

Два года назад…

Утренний поезд из города прибыл на станцию вовремя, оросив платформу вонючим дымом и сбросив балласт из четырех пассажиров.

Семейство Кенсингтон никогда еще не бывало в этих краях, поэтому энтузиазм, с которым Уильям Кенсингтон-младший описывал их будущие владения, был не к месту. Его супруга Габи всю дорогу щебетала о том, как красиво за городом, и донимала дочь расспросами о мальчиках. Малышка Лили фыркала на мать, незаметно втыкая наушники и прибавляя громкость, лишь бы не слышать ее высокий голос. А юный Деймон прижал разболевшуюся голову к окну купе, стараясь унять боль в висках и запоминая пейзаж, чтобы по приезде нарисовать его в своем альбоме.

Натертая до блеска арендованная черная машина забрала чету Кенсингтон с вокзала и повезла по пыльному асфальту, трясясь на выбоинах и расплавленных солнцем липких ямах. Да, небесное светило палило нещадно, угрожая испепелить все в радиусе мили, но ходили слухи, будто в отцовском отеле есть бассейн, и это заставляло непрошеного наследника широко улыбаться.

Уильям Кенсингтон-младший никогда не виделся с отцом, он узнал о богатом родственнике всего месяц назад и не стал медлить с заявлением о себе, прихватив жену и детей исключительно на случай, если понадобится смягчить сердце старика. В это время года отель «Полдень» почти пустовал, так как, со слов дальних родственников, Кенсингтон-старший любил отдыхать в уединении в первые недели лета. Лучший период, чтобы рухнуть ничего не ожидающему отцу как снег на голову и потребовать свою долю в семейном бизнесе. Конечно, непризнанный сын магната не был тщеславен и жаден до денег, но, если нельзя получить любовь и внимание, почему не попробовать взыскать что-то еще со старика за все годы отсутствия.

Шикарное по своим масштабам строение заставляло бабочек в животе маленькой Лили трепетать, щекоча внутренности. Встреча с дедушкой непременно должна была быть фантастической, и это еще больше подпитывало восторг. Ее брат не разделял всеобщей радости, опасаясь, что вся семья получит пинка еще на пороге. Он также скучал по футбольным тренировкам и друзьям, особенно по девчонке из класса напротив, которую теперь не увидит до конца летних каникул.

Отдушиной был альбом, в котором Деймон рисовал лучшие моменты жизни как одержимый, чтобы смотреть на них, когда накатит хандра по дому. Что примечательно, ни на одном рисунке не было родителей, особенно вечно орущего отца. Зачем ему быть запечатленным на бумаге, если и так вечно маячит перед глазами, выискивая возможность задать им с сестрой трепку?

– Мы не принимаем постояльцев, – с сожалением возвестил мужчина за стойкой регистрации. Он уже полчаса твердил эту фразу, стреляя глазами в сторону коридора, мысленно умоляя владельца отеля спуститься и уладить неловкость.

Уильям-младший не планировал с ходу заявлять, кем он является, и хотел для начала прощупать почву, но та ускользала у него из-под ног с каждым новым словом консьержа.

– Я имею право находиться здесь, – в конце концов изрек он, потеряв терпение. – Моя фамилия Кенсингтон, и я сын Уильяма Кенсингтона.

Притаившийся за углом, у подножия лестницы, пожилой мужчина с глазами-бусинками и тонким ртом, искривленным в негодовании, не удивился. Он знал, что за годы разгульной жизни наплодил немало наследников, и если бы его состояние прямо сейчас распределяли между ними, то уже остался бы с голым задом. Но, признаться, он не ожидал, что один из алчных детей заявится прямиком сюда, требуя очной ставки. В глубине души старик мечтал, чтобы все до единого бастарды никогда не пронюхали о его существовании и вообще исчезли с лица земли.

Это мерзкое желание клокотало в груди старшего Кенсингтона, бушуя как пламя, стремящееся вырваться наружу и спалить это место дотла, лишь бы защитить от пронырливых лап иждивенцев. Чудовищный план нарисовался в голове и укоренился там, пока отец взглядом препарировал сына, скрываясь в тени коридора и слушая заверения отпрыска о его безусловной причастности к этому месту. Раз он так жаждет его заполучить, придется назначить свою цену. И цена эта будет непомерно высокой.

– Мне очень жаль, сэр, но я не могу… – начал консьерж, когда Уильям Кенсингтон-старший вырулил из-за угла, жестом останавливая фразу и вальяжно шествуя в лобби.

– Не стоит, Роджер. Я разберусь. – Он улыбнулся так приторно, что челюсть задрожала под натиском фальши. – Чем могу помочь?

Одинаковые глаза встретились, изучая друг друга.

– Отец? – неуверенно спросил мужчина, пытаясь скрыть дрожь в подбородке. Как бы он ни раскидывался бравыми фразами, увидеть родителя в первый раз в жизни, когда сам уже стал отцом дважды, – странный опыт, и Уильям-младший понял это, как только встреча состоялась. Он позабыл о желании оторвать здоровенный кусок от торта, которым питался его богатый отец, и захотел стать всего лишь ребенком, отчаянно нуждающимся во внимании родителя.

У старшего же, напротив, не екнуло; он натянул маску радушия, кипя изнутри. Поначалу даже собирался прикинуться полным дурачком, не ведающим о родственниках, но после стер эту мысль из головы, решив играть по другим, более изощренным правилам.

– Я знал, что этот день настанет, – просто сказал он, оглядывая семейство. – Это мои внуки?

Ненавидеть своих детей – это одно, а когда те еще плодились как кролики, увеличивая процент потенциальных наследников… Возмущение в груди скупердяя разрасталось до немыслимых размеров. Но чтобы захлопнуть ловушку, нужно вложить приманку и затаиться, поэтому старик включил радушие на полную мощность, заставляя себя улыбаться.

– Это Лили и Деймон, – с трепетом проговорила Габи, подталкивая детей вперед. – Обнимите же дедушку!

Кенсингтон-младший подавился слюной ревности, когда дети нехотя подошли на раздачу объятий. Он бы хотел сам встать в очередь, а еще лучше – оттолкнуть двух сопляков, чтобы лично поприветствовать отца.

Фарс вышел из-под контроля, аж стены затрещали. Концентрация кисло-притворной радости росла в геометрической прогрессии, но жизнелюбивая Габи Кенсингтон уверяла себя, что им всем просто нужно время, чтобы стать семьей. Откуда же ей было знать, что время, с тех пор как они переступили порог, начало обратный отсчет.

Казалось, новоиспеченный дедушка души не чаял во внуках. Он с интересом изучал рисунки Деймона и даже послушал пару песен из плей-листа Лили. Одному лишь ему было известно, сколько усилий было приложено, чтобы запудрить детям мозги. Все это время Кенсингтон-младший изнывал от тоски, внутренне подпрыгивая, как ребенок в парке аттракционов, каждый раз, когда отец уделял внимание только ему.

Пролетели две недели с приезда Кенсингтонов в этот отель, и лед вроде растаял, но ощущение, что семье здесь не рады, не покидало детей.

За обедом, когда экономка подала суп, странный сгусток пены на поверхности блюда показался подозрительно похожим на слюну, и девочка, сморщившись, отодвинула тарелку. Она планировала поскорее закончить с едой и прогуляться вокруг в поисках чего-нибудь интересного, пока родители будут тешить самолюбие деда разными глупыми историями.

– Я наелась! – известила она, выскакивая из-за стола. – Можно мне на улицу?

– Не уходи далеко! – предупредила ее мать. – В этих краях на удивление рано темнеет, не хотелось бы искать тебя с фонариком. – Габи подмигнула дочери и вернулась к разговору.

– Я тоже закончил, – сказал Деймон, вставая. – Буду у себя.

Он не дождался ответа, прежде чем покинуть столовую.

– Прекрасные дети, – пробубнил Уильям Кенсингтон-старший. – Я буду скучать по ним.

– Мы могли бы приезжать чаще, – вцепился в идею его сын.

– Конечно, – задумчиво отозвался старший, вытирая рот салфеткой. – Конечно… Вы могли бы остаться навсегда.

Супруги просияли, не веря в щедрость предложения. Если бы отель обладал голосом, он бы нещадно вопил, чтобы они уезжали. Чего они, конечно, не сделали, и никогда уже не смогут. Ядовитая идея, поданная за ужином, уже просочилась через поры в головы родителей, отравляя сознание.

Поначалу Уильям Кенсингтон-младший решил, что его отец – рехнувшееся чудовище, но каникулы длиной в месяц в стенах отеля «Полдень» стерли представления о здравом смысле и границы собственной адекватности. Теперь он смотрел в рот родителя, как птенец, жадно поглощая каждый кусок отравленной умственной пищи, которую Кенсингтон-старший норовил поглубже затолкать в глотку сына. «Они – обуза» из его уст звучало как мантра, ежедневно прокладывая путь к темной стороне сущности Кенсингтона-младшего. Дорога оказалась даже короче, чем предполагал кровавый магнат, и вот, по истечении срока, его оружие в человеческом обличье было готово.

В двенадцать часов пополудни шел дождь, как если бы небеса заранее оплакивали потерю. Деймон рисовал в своей комнате, а Лили, включив в наушниках любимую песню, болтала ногами, свешенными с подоконника ее номера.

Роджер, раздав указания горничным, отправился в свою комнату, чтобы немного отдохнуть, но так и не дошел до двери, услышав приглушенное бормотание на лестнице.

– Просто запри ее в комнате, чтобы не путалась под ногами! Я сам с ней разберусь, – шипел Кенсингтон-старший.

– Габи согласилась на это. Мы подписали твои чертовы бумаги, отец. Мы выполним свою часть уговора, а ты выполнишь свою.

Что за уговор, Роджер так и не расслышал; голоса удалились, погружая коридор в тишину, вместе с которой осталось и чувство, что что-то тут нечисто. Он отправился к себе, а спустя полчаса жалких попыток вызвать сон, который никак не приходил, сел на кровати, переваривая услышанное ранее. Беспокойство съедало изнутри, грызло нутро так рьяно, что не было сил унять этот зуд. Поддавшись неведомому порыву и отбросив собственное правило – не влезать в дела постояльцев, – Роджер поспешил наверх.

Габи Кенсингтон сидела на полу коридора, зажмурившись и закрыв уши руками, чтобы не слышать звуков борьбы, доносившихся из номера, принадлежащего Деймону. Она плотно сжимала губы, не выпуская наружу ни слова протеста, пока ужасный кошмар воплощался в реальность. Мать, чье чрево выносило двоих детей, наглухо заткнула рот и уши кровавыми деньгами.

Роджер поспешил к двери, распахивая ее в момент, когда покрасневшее лицо ребенка, перекошенное предсмертной агонией, посерело, а глаза стали пустыми.

– Что ты творишь? – взревел Роджер, кидаясь на горе-отца и разжимая его твердую хватку, хомутом обвившую шею мальчика, после трогая тонкую кожу своими дрожащими пальцами. Некогда пульсирующая жизнью вена спала вечным сном. Он опоздал всего на пару секунд, лицезрев смерть в момент ее появления. Мужчина отшатнулся, не веря в происходящее. – Ты чертов ублюдок! – крикнул он, хватая Кенсингтона-младшего за грудки и швыряя об стену с невероятной для пожилого человека силой.

– Они – обуза. – Убийца, как попугай, повторил слова отца. – Он завещал отель мне! Только мне!

Маниакальный гулкий смех заставил внутренности консьержа задрожать. Неужели, чтобы стать чудовищем, нужно так мало? Или для этого непременно нужно быть порождением другого чудовища? Но ведь эти дети такими не были. Они были чисты и невинны.

На задворках сознания мелькнула мысль о Лили. Роджер на нетвердых ногах побежал к двери, ведущей в комнату девочки. Та была не заперта, и он уже знал почему. Лили в комнате не оказалось, она распласталась под окнами, безжизненная и холодная.

Сейчас

– Они сделали это… – с горечью констатировал Деймон.

– Мне жаль, – только и смог ответить Роджер. Ему всегда было сложно подбирать слова утешения.

– Поверить не могу. А я ведь столько раз пытался оставить себе послание в альбоме, но страницы исчезают…

– Когда они тоже вспомнят, будет хуже – все повторится. Поэтому они не должны слышать ни эту историю, ни имена. – Предостережение Роджера, как обычно, обволакивало холодные кости парня теплом. Тот заботился о Деймоне и его сестре. Пытался их спасти, но не смог.

– Я не допущу, чтобы они повторили этот кошмар снова. Какой это уже по счету цикл?

– Третий.

– Два года прошло… Черт. – Деймон поднялся, отряхивая джинсы; окинув два набора человеческих костей, он набрал побольше слюны и смачно выстрелил сгустком ненависти в сухие тела. – Ненавижу. Мы застряли в гребаном чистилище по их вине.

И Деймон был прав в своем осуждении. Жажда наживы стрелой пробила внутренности его родителей, уничтожив сердца, оставив на месте любви холодную пустоту, которая, подобно вакууму, затягивала в себя все, включая детей. Невинные души отныне были заточены где-то между жизнью и смертью, так же как и орудия расправы в лице мистера и миссис Кенсингтон, став отголоском времени и последствием плохого выбора заплутавшей пары. Никто не знал, что именно послужило причиной судьбоносной сети, опутавшей стены этого здания и запечатавшей внутри несколько человек. Никто не знал, как разорвать этот порочный круг.

Смерть в тот день пришла за всеми, кто находился в отеле, включая алчного Кенсингтона-младшего и его пустоголовую жену: пока расправа вершилась наверху, внизу уже было разлито достаточно вязкого топлива, чтобы стереть все здание с лица земли в считаные минуты. Старик Кенсингтон не планировал делиться с самого начала, он возжелал уничтожить свое наследие со всеми прошеными и непрошеными обитателями, взыскать компенсацию с властей и бесследно испариться, как последняя капля влаги в полуденный зной.

Дождь омывал старый отель вплоть до приезда полиции. Пустынная местность обросла слухами со скоростью пули, и даже самые стойкие из местных жителей вздрагивали, передавая из уст в уста историю жестокости обезумевшего от алчности Уильяма Кенсингтона-младшего, убившего свою жену и детей, спалившего отель дотла. Эти же пройдохи жалели грустного старика, чей сын принес горе в эти места; они проклинали установленного полицией злодея, не зная, что источник истинного безумия разгуливает на свободе совсем рядом. Единственное место, куда он никогда не ступит, но которое сохранит как бесценный клад, – старый отель.

Время мчалось, стирая память о событиях двухлетней давности, покрывая каменный порог серого здания пылью забвения. Никто и понятия не имел, что год за годом, в один и тот же день, ровно в двенадцать, двойная распашная дверь отеля «Полдень» со щелчком открывалась, впуская на порог семью из четырех человек. Они не помнили своих имен, не помнили, как очутились в этом месте, не помнили зла. Но они вспомнят, и все повторится…

Рина Харос

Плененная местью

1. Пять ассоциаций со словом «призрак».

Перерождение, несущее опыт прожитых жизней; неупокоенная душа, желающая найти пристанище по ту сторону жизни; страх смертных перед неизведанным; аномалия, порожденная самим дьяволом; грусть о воспоминаниях по прожитым годам.

2. Есть ли жизнь после смерти?

Жизнь – это колесо, которое, сделав оборот, останавливается и погружает душу во мрак, даруя желанный покой. Существуя в смертном теле, мы набираемся опыта, взлетаем, падаем, а самое главное – чувствуем любовь, страх, ненависть, зависть, разочарование. После смерти воспоминания о прожитых годах помогают душе напитаться знаниями и, перерождаясь, избежать ошибок, совершенных в прошлой жизни.

Смерть – это начало нового пути. Это перерождение, которое даруется каждой душе. И лишь она вправе решать – жить, держась за руки со смертью, или кануть в бездну собственного отчаяния.

3. О чем эта история?

Эта история о том, как велика бывает людская ненависть к тем, кто лучше, красивее, умнее. Это чувство заполоняет собой все нутро, вытесняя важные моменты, которые окружают и помогают найти путь к искуплению.

Ослепленные ненавистью и злостью не смогут найти освобождение после смерти. Грехи – их друзья и возлюбленные, которые сбивают с истинного пути.

Эта история о том, как важно порой бороться за собственное счастье и справедливость. Божья кара наступает не только после смерти, и порой за грехи предков приходится платить собственной жизнью.

Пролог

1843 год

Румыния, Брэила

Луна освещала небосвод, кидая призрачные лучи на заброшенный колодец, который стоял в поле неподалеку от Брэилы. Несколько лет назад он служил источником питьевой родниковой воды для всех жителей, но с наступлением засухи полностью иссушился и зарос травой.

Некогда многолюдный небольшой городок превратился в заброшенные катакомбы – многие жители покинули дома после завоевания этих земель, не желая больше опасаться за свою жизнь. Враги могли напасть под покровом ночи, застав каждого врасплох. Именно поэтому люди Брэилы бежали, чтобы найти пристанище в Валахии, которая обещала безопасность и мирное небо над головой.

Послышалось ржание лошадей. Извозчик, восседая на ко`злах, потягивал из фляги разбавленный ром, чтобы скрасить долгий путь. Его темную бороду и волосы уже тронула первая седина, глубоко посаженные зеленые глаза смотрели на мир с тоской и обреченностью, морщины покрыли некогда красивое лицо. Из одежды на исхудавшем теле болтались рубаха с треугольной вышитой вставкой и белые шерстяные штаны длиной до четырех метров, из-за чего их носили с многочисленными сборками. На ногах виднелись потрепанные опинчи – обувь, которая изготавливалась из прямоугольного куска свиной кожи, сгибавшегося кверху и перетягивавшегося лоскутком.

Одна лошадь дернулась, заржала, когда путник проезжал мимо колодца, и остановилась. Извозчик стегнул скакуна хлыстом, но тот не двинулся с места, нервно перебирая копытами и пытаясь развернуться на узкой, заросшей травой тропинке.

– Глупая скотина, а ну пошла!

Мужчина вновь замахнулся хлыстом, но каково же было его удивление, когда прут вырвался из рук и со свистом отлетел в сторону. Вороний крик прокатился по всей поляне, тела птиц полностью заполнили собой небосвод, скрыв луну. Извозчик спрыгнул на землю и, чертыхнувшись, ухватил лошадь за поводья, с силой дернув на себя, но животное мотнуло мордой и через мгновение заржало от страха пуще прежнего. Мужчина обернулся и… безвольно опустил руки, парализованный увиденным.

Из колодца показалась женская рука, которая цеплялась когтями за выступы, выбираясь наружу. Рывок – незнакомка покинула свое убежище и безвольно упала, рвано задышав. Белокурые волосы закрывали лицо, руки хватались за траву, ноги дрожали от напряжения.

Извозчик, в сердце которого еще теплилось сострадание, подбежал к девушке, упал на колени и попытался помочь привстать, но рука прошла сквозь ее тело. Сердце мужчины бешено забилось где-то в горле, когда незнакомка подняла голову и смахнула ладонью спутанные волосы. Лицо покрывала ужасающая сетка шрамов, вместо глаз зияли два темных провала, вокруг которых запеклась кровь, нос больше походил на обрубок, а рот был зашит грубыми черными нитками. Не успел извозчик крикнуть, как девушка вскинула руку вверх, к его сердцу, и, вонзив ладонь в дряхлое тело, сжала влажный пульсирующий орган.

Существо склонило голову набок и попыталось улыбнуться, но кожа, сшитая нитками, натянулась и порвалась, обнажая новые раны. Мужчина учащенно задышал, пытаясь убрать руки незнакомки, но та лишь сильнее сжимала сердце, которое спустя мгновение вырвала из груди жертвы. Извозчик рухнул на землю, в лужу собственной крови: рот был распахнут в немом крике ужаса, безжизненный взгляд устремился на небосвод, в котором летали и кричали во`роны, поджидая добычу, чтобы полакомиться нежными глазными яблоками.

Девушка, удерживая еще бьющееся сердце в ладонях, смотрела на него с любовью и болью. Она провела им по лицу, по рукам и ногам и наконец с силой протолкнула в свою грудь. Сердце извозчика, отвергая чужое тело, начало замедлять ритм, но незнакомка произнесла пару слов, неподвластных простому смертному. С ее плоти медленно сошли призрачные очертания, делая похожей на простую растрепанную девушку, которая потерялась в поле посреди ночи.

Незнакомка встала с земли и, прихрамывая на одну ногу, отправилась в сторону Брэилы, чтобы отплатить сполна за свою смерть.

Часть 1

Сорин Даскэлу

1873 год

Румыния, Валахия

– Да, хорошо, я понял, понял… обязательно что-нибудь придумаю… только что? Нужно будет отправить ответную весточку… Ох уж эта Эрша Аде– лия…

Закончив недовольно бубнить, я отложил в сторону бумагу, исчерченную мелкими заковыристыми буквами, и, шумно выдохнув, откинулся на спинку кресла, обитого дорогой кожей. Подобная антикварная роскошь обошлась мне в целое состояние и кучу потраченного времени, но она того стоила. Шум Валахии и бесконечные разговоры под окном зачастую выводили из себя, но по сравнению с Эршей Аделией, от которой все чаще приходили обращения с требованием приехать и написать иск на соседей из-за постоянных криков, это был детский лепет. Работать юристом в эпоху постоянных войн и сражений за территорию непросто – то и дело вызывали на судебные разбирательства, которые могли затянуться на годы из-за отсутствия практики.

Голову ломило так, будто она вот-вот лопнет под натиском только начавшегося дня, который не сулил ничего хорошего. Посеревшее от толстого слоя пыли и копоти отстраиваемых дорог окно было прикрыто плотной темной шторой, но даже это не спасало от яркого солнца, на котором я не мог долго находиться, – моментально кожа начинала покрываться волдырями, а глаза щипало так, словно туда насыпали песка.

– Сори`н, ты в кабинете, дорогой?

Прозвучал звонкий женский голос. Я издал протяжный стон и, положив руки на деревянную поверхность, опустил на них голову, пару раз приложившись о столешницу. Дверь распахнулась – на пороге появилась Анна, моя невеста. Ее неуемная энергия, бьющая ключом, резко контрастировала с моей – сдержанной и умиротворенной. Может, именно из-за этого нам было хорошо. Легкая на подъем Анна и вечно недовольный Сорин. Похоже, этот странный союз благословили на небесах, раз невеста, несмотря на все мои препинания, все еще не покинула этот дом.

– Дорогой, – ворвавшись в кабинет, защебетала Анна и села на край стола, приподнимая мой подбородок левой рукой. Ее светлого оттенка волосы всегда блестели, точно в лучах солнца, а густые брови и ресницы гармонично смотрелись на бледном лице с голубыми глазами и узкими губами, всегда накрашенными красной помадой. Василькового оттенка халат спустился на одно плечо, оголяя острые ключицы.

Анна улыбнулась и молча протянула мне потрепанный конверт. Я удивленно выгнул бровь, но забрал телеграмму, чтобы вскрыть ее ножом для писем. Достав бумагу из конверта, развернул и пару раз пробежался глазами, не веря написанному. Нахмурив брови, мотнул головой, после положив телеграмму поверх груды бумаг на стол из темного дуба, который, помимо стула для гостей, был единственной мебелью в моем кабинете. Бар, в форме огромного глобуса, который стоял на полу благодаря прочной ножке, я в расчет не брал.

– Что такое, дорогой? Что пишут?

Анна провела ладонью по моей щеке, царапая тонкие пальцы двухдневной щетиной.

– Прислали телеграмму из Брэилы. Местный мэр сообщает, что там остался дом, принадлежащий моему прапрадеду. Им нужно мое согласие на продажу участка – какой-то богач, владеющий сетью кондитерских, хочет их выкупить. Но это, должно быть, ошибка. Прапрадед уехал оттуда, как только они поженились с прапрабабушкой, а дом продали какому-то местному купцу.

Анна приложила палец к своим губам и пару раз задумчиво постучала по ним, всматриваясь в ободранный лоскут обоев багрового цвета на стене.

– А как давно написано письмо? Сам знаешь, почта ненадежна.

– Но не на сто же лет!

– Тут я могла бы поспорить. Посмотри дату отправления.

Кинув недовольный взгляд на Анну, я взял в руки конверт, перевернул его лицевой стороной и удивленно выдохнул. 12 июля 1873 года. Письмо было отправлено две недели назад. Судя по моему недоуменному взгляду, Анна все поняла.

– А ты не хочешь съездить и сам во всем разобраться? Так, чисто ради интереса.

– Делать-то мне больше нечего. Всю жизнь мечтал провести три дня пути в душном поезде, чтобы принять участие в пустом розыгрыше.

– Но, дорогой…

– Анна, это исключено.

Я бросил телеграмму на стол и встал, отчего ножки кресла противно заскрежетали по деревянному полу. Подойдя к глобусу, который стоял в углу кабинета, откинул одно полушарие, точно крышку, достал оттуда бутыль виски и налил жидкость в стакан. Осушив его одним залпом, прижал руку к губам, чтобы заглушить горечь во рту, которая приятным теплом начала распространяться по телу.

Анна, вспорхнув со стола, села на стул и начала читать телеграмму сама. Пробежавшись по ней взглядом, она схватила лупу, которая лежала под грудой бумаг, и прислонила к извещению, начав медленно зачитывать вслух.

– Если Сорин Даскэлу не явится в недельный срок со дня получения телеграммы в Брэилу, агенты потенциального покупателя будут обязаны известить об этом суд и потребовать возмещение за моральный ущерб и утраченную выгоду в случае потери одного объекта строительства.

Я поперхнулся виски. Стерев алкоголь с губ и подбородка тыльной стороной ладони, издал нервный смешок.

– Ты шутишь? Да и откуда они узнают, что я вообще получил телеграмму?

– Должно быть, им об этом скажет почтальон. – Анна постучала пальцем по обратной стороне конверта, на которой стояла пометка «сообщить о вручении», и расплылась в широкой улыбке. – Собирайся, дорогой, нам предстоит увлекательное путешествие. Если ты, конечно, не хочешь нажить себе проблем.

Челюсть свело от злости, но все, что мог сделать, – это наполнить стакан третьей порцией виски и осушить его одним глотком. Тем же вечером я начал готовиться к отправлению на родину своего прапрадеда.

1873 год

Румыния, Валахия

Спустя три дня я стоял на перроне, сжимая в руках ручку чемодана, и недовольно всматривался в приближающийся поезд, из трубы которого валил густой пар. Люди галдели, толпились, толкались, пытаясь проститься с близкими. Анна держала на сгибе локтя сумочку и поправляла белоснежную рубашку, заправленную в богато украшенную, лазурного оттенка юбку, сделанную из прямоугольного куска шерстяной ткани.

Поезд остановился, и грузная женщина лет сорока сошла со ступеней, начав проверять билеты пассажиров. Когда подошла очередь, она окинула нас презрительным взглядом и с отвращением протянула документы обратно, подзывая следующего.

Анна, увидев мой гнев, исказивший лицо, мягко подтолкнула в спину, заставив пройти.

– Проводницы все такие, пойдем, дорогой, поезд скоро отправляется.

Внутри вагона пахло алкоголем, по`том и дешевыми сигаретами, отчего меня чуть не вырвало. Я шел следом за Анной, лавируя между подвыпившими мужчинами, при этом с силой сжимая ручку тяжелого чемодана. Наконец-то мы добрались до нашего купе и распахнули двери. Внутри были две нижние полки, стол около окна и свежая газета. Закинув чемодан под сиденье, я рухнул на свое законное место и принялся стягивать пиджак. Анна положила сумочку на стол и приоткрыла окно, впуская в купе свежий воздух и людской гогот, доносившийся с перрона.

Спустя двадцать минут поезд тронулся, оставляя позади шумную Валахию. Саднящее душу чувство поселилось где-то глубоко. Стараясь отогнать нагнетающие мысли, я достал из внутреннего кармана пиджака Библию и начал ее читать, произнося молитвы про себя, чтобы Всевышний уберег от зла и соблазна.

1873 год

Румыния, Брэила

Мы с Анной стали последними пассажирами, покинувшими поезд, так как все остальные сошли на станциях за много миль до Брэилы, и удивленно переглянулись, когда нас встретил полуразрушенный вокзал и пустошь, на которой не росло ни одно дерево.

– Дорогой, всему должно быть объяснение.

Я открыл было рот, чтобы высказать накопившееся недовольство, но вдали услышал лошадиное ржание.

На горизонте появился извозчик, который восседал на ко`злах и управлял двумя запряженными в повозку вороными лошадьми. Его лицо было частично скрыто непроницаемой светлой тканью, над которой виднелись только зеленые глаза. Поравнявшись с нами, он натянул поводья, заставив лошадей недовольно фыркать, и спрыгнул на землю, подняв пыль под высокими сапогами. Стряхнув с вышитого жилета из овчины белую пыль от дорог, мужчина подошел ближе, прокашлялся и протянул мне ладонь. Вокруг его глаз собралась сеточка морщин – похоже, незнакомец улыбался сквозь непроницаемую светлую ткань.

– Прошу прощения, немного не рассчитал время. Поезда к нам не так часто ездят, но рад, что вы наконец-то смогли до нас добраться.

Я недоверчиво посмотрел на извозчика, который продолжал протягивать руку. Заметил, что его кожа скрыта под темными кожаными перчатками, которые переливались в солнечных лучах.

– С кем имею честь разговаривать? – холодно спросил я, сделав пару шагов вперед, загораживая Анну от незнакомца.

Мужчина встрепенулся и засмеялся – хрипло, надрывисто, будто давно этого не делал.

– Прошу меня простить. Эштон О-Хаша. Бывший мэр этого городка, в котором проживал некогда ваш прапрадед.

– А как вы поняли, уважаемый Эштон О-Хаша, что мы прибудем именно сегодня?

Извозчик замер на толику секунды, в глазах его промелькнула паника, которая вскоре сменилась лукавой усмешкой.

– На телеграмме, которую вам отправил, стояла пометка «сообщить о вручении». В день, когда мне сказали, что письмо было вручено, я позвонил на вокзал, который находится в сотне миль отсюда. Спросил, сколько времени будет идти поезд от Валахии до Брэилы. Мне ответили, что трое суток. И вот, отсчитав три дня, я каждый день приезжаю сюда, чтобы встретить дорогих гостей. Сегодня мне наконец-то улыбнулась удача.

Его слова хоть и не до конца, но вызывали доверие. Дед Сорина рассказывал, что его отец зачастую уезжал работать на вокзальную площадь, находившуюся в сотне миль отсюда, в городе под названием Кемстон. Мужчина чинил паровую часть двигателя поездов, которые зачастую ломались из-за неправильной сборки и большой нагрузки.

– А что случилось с вашим вокзалом? Неужели у жителей нет средств для починки такого памятника архитектуры? Вы пробовали связываться с мэрией? Может, они готовы выделить чек в несколько тысяч долларов, чтобы отреставрировать его? – Анна вихрем вклинилась в разговор. Ее лазурного оттенка шляпа съехала на глаза, прикрывая нежное девичье лицо от солнца.

– Ох, это долгий разговор. Позволите, если я все расскажу вам по дороге в Брэилу? Через час солнце войдет в зенит, и находиться на открытой песчаной местности станет просто невыносимо.

Мы согласились и, передав чемодан извозчику, запрыгнули в кабину. Лошади, которые стояли смирно, словно завороженные, негромко фыркнули и лягнули копытом. Кабина затряслась, когда скакуны перешли на бег. Лишь звук хлыста, рассекающего воздух, сопровождал нас всю дорогу в Брэилу.

Спустя двадцать минут извозчик привез нас к заброшенному дому. Фасад, выкрашенный когда-то красной краской, выцвел на солнце и облетел. Деревянная крыша местами прогнила и осела, крыльцо и перила были выдраны с корнем. Дверь, ведущая в дом, оказалась приоткрыта, а окна заколочены балками.

С одной стороны, хотелось поскорее скрыться от палящего солнца, на котором я не мог долго находиться, чтобы не покрыться волдырями, с другой – это заброшенное строение не внушало никакого доверия.

Извозчик, охнув и поставив рядом со мной чемодан, перевел взгляд на дом и почесал затылок, тяжко вздохнув.

– Красивый когда-то был дом, одноэтажный, но мог вместить в себя человек пятьдесят. Любили там собираться и мужчины, и женщины, чтобы отдохнуть от тяжелого рабочего дня. Там Фи`липп и познакомился с Сентрией, на которой потом и женился. Хороший мужчина был, работящий, и женщины его любили. Да и как мимо такого пройти: под два метра ростом, густые каштановые волосы, голубые глаза, нос с горбинкой, загорелый от постоянных работ на солнце. Как приедет домой с работы, так все и сбегались поприветствовать Филиппа. Да и по хозяйству всегда помогал: то роды примет у коровы, то крышу подлатает.

Я медленно развернулся к мужчине и приподнял одну бровь. Смутное сомнение зародилось в душе, заставив выяснить волнующие моменты.

– Вы так живо все это рассказываете. Откуда знаете?

– Так это… – замялся на миг извозчик, – сохранились старые газеты, в которых ваш прапрадед часто мелькал на первых полосах. Любил его народ, почитал, да и сам он никогда не зазнавался, всегда помогал чем мог. И на работе Филиппа уважали. Сколько он поездов отремонтировал – не счесть! Как-никак заслужил посмертную славу в наших краях, что до сих пор помним и бережем воспоминания.

Тугой узел в груди ослаб, и я едва слышно выдохнул, пытаясь унять учащенное биение сердца. Анна стояла чуть поодаль и недоуменным взглядом обводила фасад дома, крепко прижимая к груди сумочку. Не выдержав, она спросила:

– Простите, а здесь есть где-нибудь поблизости гостиница? Трактир? Дома, где нас могли бы пустить на ночлег?

Извозчик мотнул головой и пожал плечами.

– Сожалею, но нет. Все дома, что еще не снесли, заняты семьями. Сейчас жители, должно быть, спят, потому что в полдень, в такую жару, вряд ли можно что-то делать.

– А почему у вас лицо прикрыто тканью? – опомнившись, спросил я.

Мужчина шмыгнул носом и привычно усмехнулся.

– Видите ли, я много времени провожу под палящим солнцем, поэтому кожа превратилась в обожженное месиво. Чтобы хоть как-то спасти то, что осталось от лица, прикрываю его тканью. А темную одежду ношу, потому что она, по поверьям нашего края, спасает от злых духов и привидений.

– Дорогой…

Анна, которая была полна энтузиазма увидеть родину моего прапрадеда, жалобно застонала и сделала пару шагов назад. Избалованная комфортом – железной лоханью, наполненной горячей водой, свежей едой и мягкой кроватью, – она никак не ожидала, что ее встретит разрушенный дом, который дышит на ладан. Анна была глупа, но неуемная энергетика жизнерадостной девушки служила, пожалуй, единственным связующим звеном в наших отношениях. Я же, в свою очередь, заинтересовался подобным заявлением извозчика и хотел послушать про мистику в этих краях.

– О каких призраках вы говорите?

Извозчик посмотрел на меня пристальным взглядом и, засунув руку в карман жилета из овчины, достал оттуда маленькую книгу в золотистом переплете, которую протянул мне.

– Прочитайте, если вдруг надумаете углубиться в историю этих краев. Но мой вам дружеский совет: читайте книгу при свете дня, а при закатном солнце запирайте ее в подвал, что находится в восточном крыле дома. Опять-таки – для вашей же безопасности.

Я осторожно забрал из рук извозчика книгу и, смахнув пыль, неловко растянул губы в улыбке, прочитав название:

МИСТИЧЕСКИЕ ТАЙНЫ ПРИЗРАКОВ БРЭИЛЫ

В благодарность кивнул мужчине и окликнул Анну, которая стояла около повозки и была готова в любой момент запрыгнуть внутрь, чтобы уехать куда подальше, даже на тот же разрушенный вокзал, выжидать прибытия поезда. Девушка вскрикнула, когда дверь дома с громким лязгом отворилась настежь. Словно по щелчку, створка замерла, будто подзывая нерешительных гостей зайти внутрь. Переведя настороженный взгляд на извозчика, я ожидал дальнейших объяснений, но мужчина уже залез на ко`злы и подстегнул лошадей, по-прежнему странно ухмыляясь.

– Приятного вечера. Надеюсь, вам понравится в наших краях. Отдыхайте, а завтра с утра обсудим все детали продажи земли.

Не дожидаясь ответа, он погнал лошадей во всю прыть, оставив нас наедине с заброшенным домом. Преодолевая подступающую панику из-за обжигающих солнечных лучей, я одной рукой подхватил ручку чемодана, другой схватил Анну за запястье и нежно, но настойчиво потянул за собой. Перешагнув выдранные доски, которые некогда служили крыльцом, вошел внутрь дома и застыл на пороге. Несмотря на мрачность снаружи, внутри он выглядел вполне уютно, там был просторный коридор, из которого вели четыре распахнутые двери: две из них – в комнаты, одна – в зал, четвертая – на кухню. Каждая размером как наша квартира целиком. В доме почти не было пыли, будто кто-то успел прибраться.

Поставил чемодан на пол и отпустил запястье Анны, которая заметно приободрилась. Ее восхищенный взгляд блуждал по небольшим статуэткам, видневшимся сквозь открытую дверь в одной из комнат. Кровати застланы свежими простынями, как было заметно с места, где мы стояли, а шторы колыхались, гонимые ветром из открытых окон. Я удивился такому различию: снаружи потрескавшиеся фасад и окна выдавали многолетнюю заброшенность, а внутри будто кипела жизнь. Освободившись из моей хватки, она в обуви прошлась по персикового оттенка ковру в прихожей. Я усмехнулся и поднял голову: полоток был сплошь расписан различными иконами и фресками с изображением святых. Массивная хрустальная люстра, свисающая подобно виноградным лозам, переливалась в солнечных лучах, проникающих сквозь приоткрытую дверь.

Шумно сглотнув, я прикрыл глаза и, сделав глубокий вдох, тихо прошептал:

– Добро пожаловать на родину, Сорин Даскэлу.

На весь последующий вечер я, скрывшись от назойливых глаз Анны, уединился в одной из комнат с книгой, которую дал извозчик. Бережно проведя по корешку, который уже местами покрылся въевшейся грязью, осторожно открыл ее и начал поглощать тайны города.

На первой странице увидел лишь выцветшее название:

«МИСТИЧЕСКИЕ ТАЙНЫ ПРИЗРАКОВ БРЭИЛЫ».

Перевернув следующую, вцепился пальцами в твердый переплет и поднес книгу к лицу поближе, втайне надеясь, что мне привиделось. Изображение женщины, которая смотрела на меня, пару мгновений назад моргнуло и изогнуло рот в ужасающей ухмылке – с нижней губы стекала кровь, разорванная правая щека неровной плотью свисала с лица, а в районе сердца зияла алая дыра. Но, когда я попытался разглядеть получше, изображение пошло рябью, и передо мной предстала девушка лет двадцати пяти – белокурые локоны, голубые глаза, подведенные углем, пухлые губы и ямочка на левой щеке.

1737 год

«Местная ведунья, которая столько лет излечивала жителей Брэилы от хвори, пропала без вести. Отряд по ее поиску возглавил Фи`липп Даскэлу. Поиски до сих пор ведутся».

Перевернув страницу, наткнулся взглядом на совместную семейную фотографию: грузная женщина лет пятидесяти, худощавый мужчина примерно того же возраста и семеро детей – дочери, которые столпились подле родителей. Все они в возрасте от пятнадцати до тридцати, а из одежды на них были длинные сероватые платья до пят со стоячими воротниками.

1769 год

«Семья Брохтои сошла с ума. Мужчина, примерный семьянин, отец семи дочерей, в одну из ночей, вернувшись с работ в поле, зарубил спящих жену и детей. Наутро его нашли в сарае – он сидел в углу, обхватив себя руками, и покачивался из стороны в сторону. Когда мужчину спросили, почему он убил семью, он ответил, что так ему велела ведьма».

Следующая страница повергла меня в шок. Маленькая девочка лет десяти лучезарно улыбалась на фото и протягивала в ладонях кровавый кусок, напоминающий сердце.

1801 год

«Люси О-Николс убила свою бабушку, пока та спала после ночной смены в госпитале. Девочка раздобыла в сарае тесак, принесла его в дом и, разрубив женщине грудную клетку, достала еще бьющееся сердце из груди.

“Я не хотела уезжать обратно в шумный город, и тетя ночью сказала, что мне стоит убить бабушку, чтобы остаться с ней навсегда. Я умная девочка, сделала все, что было сказано…” – таковы были слова ребенка перед тем, как ее отправили на родину. Приговорить к смертной казни не могли из-за возраста, поэтому шерифу пришлось закрыть дело. Через несколько лет девочку отправили в психиатрическую лечебницу – она пыталась прирезать во сне собственную мать».

Многие страницы были вырваны, часть из них измазана красками и чернилами, будто кто-то не хотел, чтобы посторонние прочли записи.

Ветер, что завывал между прогнившими досками дома, напоминал вой животного в лесу. Анна, которая читала на ночь вслух, смолкла – вероятно, уснула. Я продолжил листать «Мистические тайны» и наткнулся на фразу, которая была написана корявым почерком на заднике.

«Тело ведьмы может умереть, смешаться с многовековым прахом родных земель, но душа, напитанная темной магией, никогда не сгинет в небытие. Выколи глаза – и не найдет дитя Сатаны пути к освобождению по ту сторону Забвения. Вырви сердце – и не обретет ведьма телесной оболочки, которая некогда служила сосудом для ее магии, воссозданной самим дьяволом. Но все это ложь… ложь».

– Сори-и-ин…

Хриплый голос, напоминающий стон боли, прозвучал за спиной. Резко обернувшись, я увидел во мгле коридора женский силуэт, подсвечивающийся лунным светом. Руки девушки были безвольно опущены вдоль тела, длинные белокурые волосы растрепались, местами в них запутались сучья и засохшая листва, вместо глаз чернели две зияющие дыры, которые были устремлены прямо на меня. Нос будто отрубили топором, а рот, зашитый грубыми нитками, местами прогнил и покрылся водянистыми волдырями. Разорванное изумрудное платье в кровавых разводах едва доходило до колен, оголяя исполосованную чем-то острым кожу ног. Сквозь тело незнакомки проходил лунный свет, из-за чего виднелась мебель, которая стояла в прихожей.

Я затаил дыхание, не в силах пошевелиться от страха. Призрак, медленно подняв руки, приложил их к груди. Не сводя с меня взгляда, девушка вырвала сердце, которое медленно отбивало ритм в маленьких ладонях. Она не шевелила губами, но мне было отчетливо слышно каждое сказанное слово.

– Верни мое сердце…

Я мотнул головой и вцепился с силой в подлокотники кресла.

– Нет… нет… прочь… прочь!

Призрак опустил руки, выронив кровавый кусок на пол. Вскинув голову, он издал протяжный крик, разрывая грубые нитки, связывающие рот, и растворился в темноте.

Я рухнул на пол и прижал руки к груди, пытаясь унять охватившую тело дрожь. Книга упала куда-то в сторону, будто растворившись в ночном сумраке. Вязкая горькая слюна заполнила рот, голова кружилась, стискиваемая болью. Пытался всмотреться в темноту, но не увидел ничего, что напоминало бы бьющееся сердце. Привстав, взял в руки канделябр и, прислонившись спиной к стене, обогнул комнату, прихожую, после чего лег в кровать к Анне. Находясь во власти Морфея, она даже не отреагировала на мои вопли.

В эту ночь я не потушил свечи, боясь, что призрак вернется. Заснуть удалось лишь под утро, с первыми лучами солнца. Однако в этот момент Анна, лежавшая рядом, проснулась и потянулась, ударив ладонью по моему лицу. Сон как рукой сняло. Выругавшись, приподнялся, прислонился спиной к щитку кровати и начал тереть глаза, которые щипало так, будто туда насыпали песка.

– Доброе утро, дорогой, пора просыпаться. Сегодня мы идем знакомиться с жителями Брэилы.

Я прикрыл глаза от яркого солнца, прислонив ладонь ко лбу, подобно козырьку. Пустынный ветер гонял по Брэиле сухой песок, который не позволял сделать полноценного вздоха, заставляя дышать урывками. Анна стояла в десятке метров и щебетала с молодой женщиной, которая любезно отвечала на все ее вопросы, касающиеся уклада поселения. Из их разговора я понял, что незнакомку – на вид не больше двадцати лет – звали Аннабель и она работала в поле, которое находилось в сотне миль отсюда. Там девушка собирала колосья и относила их в грубых мешках на мельницу, чтобы получить порцию муки и продать ее затем на рынке.

На Аннабель было надето простое красное платье, которое прикрывало руки и ноги до щиколотки, светлый платок покрывал голову, не позволяя разглядеть цвет волос. Но зеленые глаза и пухлые губы, подведенные алой помадой, небольшая родинка около рта и чуть вздернутый нос, покрытый веснушками, выдавали в ней величие, стать и грацию. Я невольно засмотрелся на девушку, которая улыбнулась, встретившись со мной взглядом. Анна тут же развернулась и нахмурилась, выражая недовольство.

Несмотря на то что было уже десять часов утра, больше никто из жителей не вышел с нами поздороваться. Да и я не рассчитывал на продолжительную прогулку, боясь весь покрыться волдырями от такой изнуряющей погоды. Однако спросил об этом Аннабель, но та в ответ лишь пожала плечами и с горечью в голосе произнесла:

– Нас не так много, тех, кто добровольно остался доживать в этом захолустье. Большинство еще с начала темных времен покинули свои дома и уехали в крупные города, распродав земли. Нас всего-то в Брэиле осталось человек пятьдесят, да только нелюдимы мы стали совсем. Не стоит на нас обижаться.

– Простите, о каких темных временах идет речь?

Аннабель удивленно вскинула бровь и недоверчиво посмотрела на меня.

– Вы разве не знаете? Около сотни лет назад умерла местная ведунья, которая излечивала людей от недуга. Поговаривали, что днем она помогала, а ночью практиковала темную магию, которая позволила ее душе выжить. После смерти ведуньи пробудились духи предков, которые погибли на этих землях много веков назад. Тогда и начались темные времена в наших краях: кто-то сбегал с насиженных мест, кто-то скупал старые книги о колдовстве, в надежде, что это убережет от призраков. Строились церкви, которые духи уничтожали под покровом ночи, окна и двери посыпались солью, которой не находили под утро. Прошло много лет, прежде чем мы поняли, что призраки пришли не убивать – они хотели предупредить. И что враги – не они, а та, что доверила свое сердце не тому.

Верни мое сердце…

Меня передернуло от одного воспоминания. Мороз прошелся по коже, вызывая волну мурашек.

– Аннабель, а могу я задать вопрос?

– Да, конечно.

Ее лицо стало серьезным.

– Почему в доме моего предка все выглядит так, будто недавно там был ремонт?

На мгновение женщина задумалась, а потом расплылась в улыбке и склонила голову набок.

– Вам понравилось? Мы старались с жителями сделать ваше пребывание комфортным. Собрали по небольшой сумме с семьи и обустроили дом изнутри. На фасад, к сожалению, средств не хватило, простите.

– Но ведь дом все равно будут сносить, для чего такие траты?

– Повторюсь – мы хотели, чтобы ваше последнее пребывание было комфортным.

– Последнее?..

Но Аннабель уже отвернулась и заговорила с Анной, которая активно жестикулировала и наигранно смеялась. Должно быть, ей не понравился наш разговор и переглядки.

В голове крутились шестеренки, пытаясь сложить пазл воедино. Она болезненно пульсировала, горечь образовалась в глотке, кожа зачесалась от нестерпимого жара.

– Дамы, прошу меня извинить, я вас покину.

Но они не обратили на меня никакого внимания. Удалившись, поспешил в дом, прямо в одежде рухнул на кровать и забылся глубоким сном до сумерек.

Пробудившись, приподнялся и несколько минут пытался понять, где нахожусь. Когда осознание обрушилось, подобно лавине, тяжко вздохнул и опрокинулся обратно на спину, раскинув руки. Следом в комнату вбежала Анна, надевая на ходу лазурного оттенка шляпку.

– Дорогой, мы с Аннабель решили немного прогуляться на ночь. Не скучай, хорошо? Почитай, поспи, что ты там еще любишь делать? В общем, скоро буду.

Послав воздушный поцелуй, она выскочила из дома, громко хлопнув дверью.

– Прекрасно…

Оглядевшись, заметил в сумраке канделябр, который слабо освещал прихожую. Три свечи почти догорели. Я взял новые, зажег спичками и вставил в рожки. Обхватив канделябр за основание, решил исследовать дом.

Кухня представляла собой пару навесных шкафов из дуба, четыре стула и две длинные скамьи, которые расположились около массивного светлого стола. Плита, примостившаяся в углу, была залита слоем жира.

Две комнаты, идентичные друг другу, вмещали лишь широкие, в несколько метров, кровати. Третья почему-то оказалась заперта. Дернув пару раз за ручку, я выругался, когда ничего не произошло. В попытке выломать ее услышал по ту сторону слабый стон, который разрастался все громче. Чуть не свалился на колени, когда дверь с той стороны резко дернули, открывая моему взору пикантную картину.

Девушка, широко раскинув ноги, сидела на подоконнике и, запрокинув голову, стонала. Ее руки блуждали по оголенной спине мужчины, царапая кожу до крови. Бедра соблазнителя грубо ударялись о плоть незнакомки, ускоряя ритм с каждым рывком. Одна его рука держала девушку за волосы, намотав их на кулак, другой он сжимал подоконник с такой силой, что побелели костяшки. Оба были в одежде – у мужчины чуть спущены штаны, у девушки подол платья повязан вокруг талии.

Я замер на пороге, наблюдая за тем, как девушка приоткрывает одурманенные желанием глаза и устремляет их… на меня, а не на своего соблазнителя. Сердце пропустило удар, когда осознал, что передо мной занимаются любовью призраки. Их тела подсвечивались в лунном свете, пропуская его через себя.

– Сори-и-ин…

Вновь этот голос.

Я сделал пару шагов назад, но наткнулся на запертую дверь. Тем временем мужчина, зарычав, отшатнулся от любовницы и прислонился спиной к стене, судорожно начав натягивать штаны. Девушка, которая легко спрыгнула с подоконника, поправила подол платья, ловко распутывая его. Каждый ее шаг менял красивые очертания лица. Раз – вместо глаз появились две зияющие дыры, два – обрубленный нос, три – рот, зашитый нитками, четыре – руки и ноги выгнулись под странным углом, делая призрака похожим на чудовище. Взревев, существо разбежалось и, оттолкнувшись от стены уродливыми конечностями, взобралось на полоток. Голова развернулась на сто восемьдесят градусов, руки и ноги цеплялись за прогнившие доски на крыше.

– Сори-и-ин… возьми его, теперь оно твое.

Я закричал и судорожно начал дергать ручку. В последний момент дверь отворилась, позволяя выбежать из этого ада. С силой захлопнув ее, продолжал удерживать ручку – существо по ту сторону пыталось ее провернуть. Нечеловеческие крики монстра доносились со всех сторон, проникая в потаенные уголки души, дверь тряслась под натиском твари, но затем все стихло, будто ничего и не было.

С минуту, стоял, все еще вцепившись в дверную ручку, а затем отпустил. Рухнув на пол, принял решение, что утром мы непременно покинем Брэилу. Мне не хватило сил подняться, поэтому лишь дополз до своей комнаты и упал на кровать.

Во входную дверь тихо постучали. Я не откликнулся, лишь зарылся сильнее головой в подушку, даже не понимая, удалось ли мне поспать хоть несколько часов. Стук становился все настойчивее. Выругавшись, поднялся, поплелся по коридору и с силой распахнул створку, охнув от удивления.

На пороге стояла Анна с топором в руках. Ее безжизненный взгляд был устремлен на меня, платье все в крови и комьях сырой грязи, волосы развевались на ночном ветру. Чем дольше она на меня смотрела, тем сильнее озноб пробегал по коже. Анна стояла не шелохнувшись, лишь сжимала до белых костяшек топор, лезвие которого отражало лунные блики.

– Сори-и-ин…

Снова этот голос. Я судорожно оглянулся, однако не увидел призрака. Но зато лицо Анны дрогнуло в улыбке, которая напоминала звериный оскал.

– Анна, ты что…

Рука невесты, держащая топор, с хрустом ломающихся костей вывернулась под неестественным углом. Глаза, устремленные на меня, начали истекать кровавыми слезами, окрашивая лицо и платье в алые неровные разводы. Я сделал пару шагов назад и замер от ужаса.

Позади девушки из земли начали прорываться костлявые руки, цепляясь за траву. Мертвецы, вытаскивая свои изъеденные червями тела из гробов, издавали нечеловеческие крики, от которых во`роны, сидящие на ветвях, с недовольным карканьем улетали прочь. Скелеты, вырвавшиеся из заточения, стояли за Анной, подобно верным стражам. У некоторых плоть не успела прогнить и свисала неровными лоскутами с костей. Откуда-то со стороны леса показалось множество белоснежных мотыльков, которые летели в нашу сторону. Когда они оказались на расстоянии не более ста метров, я понял, что это призраки летят воссоединиться со своими некогда погребенными телами. Они окутывали собственные кости, подобно пледу, позволяя тем обрести человеческие очертания.

Мертвецы на каждый мой шаг назад делали три вперед, стремительно сокращая между нами расстояние. Когда я попытался сбежать через черный ход, дверь передо мной захлопнулась, щелкнув засовом, который не поддавался. Пытаясь выбить окна, закричал от бессилия, вспомнив, что с переднего фасада они заколочены. Я метался по дому, словно загнанный зверь, но спасения не было – лишь уничтожающий душу страх.

Между тем монстры приближались – звук каблуков женских туфель, ударяющихся о деревянный пол, эхом отражался от стен. Анна встала в паре метров от меня и протянула вывернутую под неестественным углом руку, ткнув острием топора в грудь. Я съежился от ужаса и закричал, отсчитывая удары собственного сердца, на что она в ответ зарычала.

Анна криво улыбнулась и замахнулась, всадив лезвие топора в стену над моей головой. Я вскрикнул, но тут же осекся, увидев, как за спиной призрака материализуются духи. Извозчик, который встречал нас по приезде, опустил повязку и откинул ее в сторону. Все его лицо испещрили шрамы, рот был зашит грубыми нитками, из него стекала вязкая слюна. За ним справа стояла женщина лет сорока, которая держала в руках два тесака, а слева – девочка, зарезавшая собственную бабушку. Увидев меня, она помахала рукой и улыбнулась. Следом – молодые мужчины, у которых не было глаз – лишь зияющие дыры. Я уже не мог издать крик отчаяния, так сильно меня трясло.

– Я отомстила за то, что они были слепы и глухи к моим крикам и мольбам о помощи. Мое милосердие не знает границ, ты почти не почувствуешь боли. Не будешь кричать в агонии, как эти отступники и предатели, которые только и могли, что прикладываться к бутылке. Отомстив, освобожу душу от злого рока и смогу воссоединиться с Фи`липпом. Тебе нужно лишь познать на собственной шкуре грехи своих предков.

Я открыл рот, чтобы закричать, но мне на голову накинули холщовый мешок. Затем один глаз пронзила дикая боль, когда вторым мельком успел заметить, как морок Брэилы истончался – дома рушились друг за другом. Призрачные стражи – верные духи этих земель – рассыпались пеплом на про`клятые земли, даруя душам освобождение.

А в воздухе все еще звучал шепот:

– Верни мое сердце… и отдай свое…

Часть 2

Аннабель

1773 год,

Румыния, Брэила

Я сидела посреди поля около колодца и собирала травы, которые могли бы помочь в изготовлении отвара от кашля. Забрав волосы под белую косынку, ползала на коленях, срывая соцветия и подставляя лицо солнечным лучам, сощурив глаза. Только в окружении природы чувствовала себя на своем месте. Она придавала мне сил, которые помогали магии бурлить под кожей и творить под покровом ночи привороты и порчи.

Травница и ведунья днем, ведьма ночью.

Я хорошо маскировалась, ни у кого не вызывая подозрений. Сбежав из своего родного поселения, на которое напал ночью отряд инквизиции, оказалась здесь, в Брэиле, где и живу уже три года.

Благодарна жителям, что приютили шестнадцатилетнюю девушку, но за их помощь расплатилась сполна. Зачастую тратила все накопленные силы на излечение ребенка, которого поразила хворь, или спасение женщины, потерявшей много крови и умирающей при родах вместе с малышом. На магию, которая шептала по ночам, призывая в свои объятия, не оставалось сил. Но она не прощала такое – тьме нужно было найти выход, творить вокруг себя хаос и сеять зло.

Когда сил совсем не оставалось, ослабляла поводок и позволяла тьме утолить голод. Раз в месяц одного из жителей находили мертвым в постели с красными пятнами по всему телу. Думали, что это чума сгубила беднягу, но только я знала, в чем дело.

На похороны погибшего надевала черный наряд скорби, выпивала отвар из ядовитых грибов, чтобы придать бледности лицу, и прижимала платок к груди, чтобы в удобный момент якобы вытереть непрошеную слезу. После процессии все жители продолжали работать и жить, забыв о похороненном. Но я видела, как его призрак, сидящий между скамеек в церкви, обхватывал голову руками и кричал о том, что ему еще рано было умирать. Под предлогом того, что потеряла платок, задерживалась и садилась около призрака, который вздрагивал от моего присутствия, не веря в происходящее. Выслушивала его боль, молча поддакивая.

Призракам, как и живым, хотелось знать, что есть тот, кто готов выслушать. Этого было достаточно, чтобы душа мертвого привязывалась к живому, стараясь услужить ему.

– Аннабель, с кем вы разговариваете?

Я глубоко вздохнула и обернулась через плечо, едва слышно выдохнув. В дверях стоял Фи`липп, который разбил не одно женское сердце в поселении и на ближайшие сотни миль. Взъерошенные каштановые волосы, высокий рост, харизма и власть.

Мотнула головой и не ответила на вопрос мужчины, надеясь, что он уйдет. Но вместо этого он тяжелым шагом дошел до скамьи, сел рядом, обхватил мои пальцы своей ладонью и чуть сжал их. Приподняв голову, я встретилась взглядом с пронзительно-голубыми глазами мужчины и едва заметно улыбнулась.

– Вы можете рассказать мне, что случилось. Я все пойму. Мне можно доверять.

Что мне, уже девятнадцатилетней девушке, надо было, кроме крохи внимания и теплоты? Узел, который будто душил изнутри, начал развязываться, позволив нарыву прорваться. Я на одном дыхании рассказала Филиппу свою историю, утаив про ведьм и инквизиторов, упомянув лишь, что на мое селение напали бандиты и истребили почти всех. Из моих глаз лились истинные слезы, но я не замечала их, чувствуя, как боль отступает, даруя новое чувство – способность дышать без ненависти.

Филипп, который все это время держал за руку, шумно выдохнул и мягко привлек к себе, положив мою голову к себе на плечо. Его массивные ладони скользили по спине и плечам в успокаивающем жесте.

– Чего же ты натерпелась, Аннабель…

От его тона я улыбнулась и коснулась носом мужской шеи, вдыхая запах сена и табака. Филипп был помолвлен с Каталиной – дочерью местного кузнеца, которая славилась своим кротким характером. Она всегда молчала и исполняла любой приказ отца. Девушка следовала безмолвной тенью за Филиппом, который поначалу не обращал на нее никакого внимания, покуда кузнец не посватал за него свою дочь. Мужчине стало жалко Каталину, и он объявил о помолвке лишь потому, что она могла бы стать отличной женой: сидела бы дома, готовила и растила детей.

– Так много… так много натерпелась…

На следующее утро Филипп зашел проведать о моем здоровье и принес полевые цветы, которые я поставила в вазу.

– Вы так щедры с утра. С чего бы?

Наливая ему чай, я пододвинула чашку поближе и села напротив, пристально рассматривая мужчину, который смутился под моим взглядом. Он сделал глоток горячего напитка, после чего закашлялся. Встав и перегнувшись через небольшой стол, я постучала мужчину по спине, пока приступ не прошел. Услышала его учащенное дыхание и, опустив взгляд, заметила, как Филипп жадно рассматривает мою грудь. Облизнув нижнюю губу, он отвернулся и поблагодарил сквозь зубы. Молча допив свой чай, гость поклонился, затем покинул дом, оставляя в моей душе приятное волнение – тридцатилетний мужчина, и так засмущался девятнадцатилетней девушки.

На следующий день Филипп уехал на месяц по работе. Я знала, но при этом выискивала его взглядом среди толпы. Лето выдалось жарким – колодец почти иссушился от засухи, краска на фасадах потрескалась. Все мое нутро бунтовало, и я, недолго думая, купила в местном магазине недорогую баночку красной краски. Найдя в сарае стремянку, прислонила ее к деревянным балкам и начала яро орудовать мокрой тряпкой, избавляясь от старого потрескавшегося слоя, который летел во все стороны. Увлеклась так, что дернулась телом в сторону, напрочь забыв, что стою на высоте, и с криком полетела вниз. Но крепкие руки подхватили меня и удержали на весу.

Встретившись взглядом с Филиппом, на загорелом лице которого промелькнуло волнение, я улыбнулась и тихо произнесла:

– Вернулись…

– Вернулся, Аннабель, вернулся.

После этого случая мы больше не оставались наедине. Я боялась, что жители подумают, будто между нами что-то есть, опасалась, что своими словами и обвинениями подарят мне ложные надежды.

Чувствовала пристальные взгляды Филиппа на своем теле, видела, как сжимаются его челюсти, когда рядом оказывался кто-то из местных мужчин, желающих пригласить меня на день прощания с летом. Тридцатого августа каждого года жители устраивали своего рода праздник, на котором сжигали чучело, принося жертву для дождя, который так редко посещал наши края. Даже моя магия не помогала его призвать. Я была травницей, ведьмой, но не могла приручать стихии.

Накануне праздника, собираясь в комнате, напевала песню под нос, испытывая легкое волнение. Перед глазами стоял Филипп, который днем колол дрова в одних легких светлых штанах. По его коже стекал пот, суровое лицо вздрагивало при каждом отточенном ударе топора. Мотнув головой, прогнала морок, надела лиловое платье и, босая, вышла из дома. Неподалеку уже горел огонь, пожирая чучело. Повсюду слышались крики, радостный смех и песни. Жители Брэилы раз в год даровали себе возможность отпустить все заботы и просто насладиться праздником.

Я ступала босыми ногами по прохладной траве, улыбаясь каждому встретившемуся жителю. Они отвечали взаимностью, а затем вновь утопали в алкогольном веселье. Между лопаток засаднило. Обернувшись, увидела Филиппа, который прислонился плечом к березе. Рукава светлой рубашки были закатаны по локоть, темные штаны низко посажены на бедрах, голые ступни приминали траву. В его взгляде отражалось пламя, в котором догорало чучело, но и что-то еще таилось в них.

Мужчина, оттолкнувшись от березы, молча начал удаляться вглубь леса. Убедившись, что никто не следит, я пошла следом, боясь потерять силуэт Филиппа в сгущающемся сумраке. Он петлял, блуждал, уводя все дальше от поселения. Наконец вышел в поле, неподалеку от колодца, подошел к нему, вцепился пальцами в каменный выступ и подался всем телом вперед, пытаясь рассмотреть водную гладь на самом дне.

– Приворожила ты меня, что ли…

От сказанных слов по коже побежали мурашки – не то от волнения, не то от страха, что Филипп узнал мою истинную сущность. Молчала, сжав пальцами платье, сминая ткань.

– Как только ты оказалась в Брэиле, я потерял сон. В каждом из них только ты, Аннабель. Согласился на помолвку с Каталиной в надежде, что забуду тебя, но нет. Как бы ни старался, не получается. Тогда ты была совсем юна, но сейчас…

Подошла к Филиппу и положила дрожащие ладони на его массивную спину. Я была на три головы ниже мужчины, но чувство превосходства и слепого торжества заполнило мое нутро и вскружило голову – все три года он мечтал лишь обо мне.

– Филипп…

Прошептала, водя ладонями по мужской спине. Приподняв рубашку, коснулась в невесомом поцелуе его кожи, которая покрылась мурашками. Он резко развернулся и подхватил меня на руки, встретившись со мной взглядом.

– Аннабель, прошу, только не мучай меня…

Я провела ладонью по щеке, покрытой щетиной, и коснулась губ Филиппа своими в неловком поцелуе. Он судорожно выдохнул, крепче обхватив мое тело. Мужчина не стал углублять поцелуй, лишь оставлял невесомые прикосновения губ на шее и ключицах. Я застонала и чуть отстранилась, обхватив его лицо руками.

– Будь моим первым мужчиной… и покажи, как ты умеешь любить.

Филипп рвано выдохнул и посмотрел на меня с мольбой. В ответ я кивнула и улыбнулась, хотя у самой сердце от страха и предвкушения готово было выпрыгнуть из груди. Мужчина снял рубашку и постелил ее на траву, а затем плавно опустил меня на землю. Уложив на спину, Филипп облокотился на руки и навис надо мной, покрывая шею и ключицы поцелуями. Я откинула голову назад, позволяя ему касаться каждого дюйма кожи. Сквозь платье и ткань его штанов чувствовала возбуждение, которое исходило от мужчины жаркими волнами.

Одной рукой он продолжал удерживать свое тело на весу, пока другой медленно начал стаскивать лямки моего платья, оттягивая время, если вдруг передумаю. Но в ответ я раздвинула ноги, безмолвно говоря, что готова. В груди что-то мимолетно кольнуло – показалось, что за нами наблюдают, но, оглядевшись, я убедилась, что мы на поляне совершенно одни.

И в эту ночь, как и в последующие, Филипп доказывал, как сильно он желал и любил меня все эти годы.

Я сидела на краю стола, закинув ногу на плечо Филиппа, который доедал свою похлебку. Касалась пальцами ноги его тела, опускаясь вниз по груди к штанам, наблюдая за реакцией любовника. Уголки его губ дрогнули в улыбке, и лишь когда я провела ногой по тугой резинке штанов, Филипп схватил меня за лодыжку, одним резким движением привлекая к себе, усаживая на колени. Его лицо излучало неприкрытую страсть и нежность. Плавным движением откинув мою голову назад, он коснулся шеи в нежном поцелуе и осторожно обхватил за талию, приподняв и поставив меня на пол. Встав следом, Филипп поцеловал в уголок губ и провел большим пальцем по щеке, улыбнувшись.

– Какая же ты красивая, Аннабель…

– Сегодня ты первый, кто мне такое говорит.

Я старалась придать выражению лица серьезный вид, но не сдержалась и рассмеялась, когда он нахмурил брови. Пальцами разгладила складку и, приподнявшись на носочки, поцеловала мужчину в гладко выбритый подбородок.

– Завтра объявлю, что расторгаю помолвку. Нет больше смысла тянуть неизбежное. Перед ее отцом я чист. Никакие обязательства нас не связывают.

– Не боишься того, как отреагирует Каталина на это?

– Думаю, она поймет. Другое дело – ее отец, но я найду путь к его разуму. Главное, не лезь никуда сама. Я все решу.

В ответ кивнула и присела на край стола, поставив ноги на стул. Филипп вышел из дома, закрыв за собой дверь. Сегодня вечером он собирал у себя жителей Брэилы, чтобы отметить окончание осенних работ. Все пятьдесят человек согласились прийти и принести с собой лакомства к столу.

С утра до вечера я занималась приготовлениями: молола травы, фасовала их по мешочкам и подписывала ровным почерком, кому предназначалось снадобье. Складывала по разным полкам, чтобы сразу смогла найти необходимое для каждого пациента. Когда все было сделано, наполнила лохань горячей водой из местного источника и пролежала в ней какое-то время. Вымыла волосы лавандовой водой, втерла в кожу эфирное масло персика для мягкости и, обтерев тело, пошла в комнату. На кровати лежало изумрудное платье на тонких лямках и с разрезами по бокам, которое я хотела надеть на вечер к Филиппу.

Некоторые жители уже стали догадываться о нашей связи, но из-за уважения к кузнецу и его дочери и в благодарность мне держали язык за зубами.

Марта, местная повариха, в один из дней подошла и отвела меня в сторону, заговорщически прошептав:

– Аннабель, дитя мое, я хочу сказать, что не осуждаю тебя, а благословляю ваш союз. Филипп столько лет пытался найти к тебе подход, боялся осуждения со стороны жителей: как он начнет оказывать знаки внимания только прибывшей шестнадцатилетней девушке? Он ведь, – женщина схватила меня за запястье и потянула на себя, – ни к одной девушке не прикасался за последние три года. Даже муж мой, который работает с ним в одну смену, поговаривал, что все, пропал Филипп – после работы в душ и сразу спать. Ни разу даже в кабак не сходил. Вот что творит влечение, Аннабель. Филипп – мудрый мужчина, найдет подход к кузнецу, да и Каталине все объяснит, надо будет – жениха подыщет побогаче. Ты не принимай близко к сердцу слова моей внучки, Сентрии, она не желает тебе зла. Просто… она такая. Побесится немного, что в городе появилась девушка покрасивее, да успокоится. Не ведись на ее клевету.

Я не смогла сдержать улыбки и положила свою ладонь поверх руки доброй и ласковой Марты, чуть склонив голову.

– Все будет хорошо, я верю в это.

– Дай бог, дитя, чтобы вам хватило сил сохранить свою любовь.

Я вынырнула из воспоминаний. Что-то теплое в душе зарождалось, подобно разгорающемуся огню. Филипп всегда был нежен со мной, слова любви, которые он шептал по ночам, служили целительным отваром для одинокой души. В его руках я чувствовала себя слабой, защищенной, способной отпустить все страхи и отдать свои судьбу и сердце Филиппу.

Надела сандалии на небольшом каблуке, после чего нанесла пару капель цветочных духов за уши и между ключицами. Покрутившись перед зеркалом, вышла из дома и закрыла его на ключ, который спрятала в корсет. Добравшись до дома Филиппа, постучала в дверь, которая моментально распахнулась. Мужчина был одет в темные штаны и знакомую по нашей первой ночи светлую рубашку с закатанными рукавами. Его взгляд блуждал по моему телу, вызывая приятный трепет в душе. Даже сквозь крики и смех, доносившиеся из дома, я услышала хриплый голос, полный желания:

– Я ждал тебя…

– …я пришла.

Юркнув под руку хозяина, зашла в дом и осмотрелась. Мужчины и женщины сидели в комнатах, выпивали и закусывали, громко разговаривая, точно в кабаке. Двери нараспашку, лишь одна комната была заперта. Я обернулась через плечо и повела бровью. Кадык Филиппа дернулся, и мужчина едва заметно кивнул, засунув руки в карманы штанов. Я услышала звон связки ключей и, усмехнувшись, пошла вглубь дома, чтобы поздороваться с соседями.

– Опять пришла. Что ты тут все время трешься, а, Аннабель?

В углу комнаты, на потертом диване, сидела Сентрия, одетая в простое бежевое платье. Ее темные как смоль волосы, рассыпались по спине, подобно ожившим змеям. Пронзительные карие глаза смотрели с укором, вздернутый нос и плотно сжатые губы выдавали недовольство. Рядом с девушкой сидел Скотт – молодой парнишка, который был безумно влюблен в Сентрию и готов сделать все, о чем она только попросит.

Я не удостоила ее ответом и, помахав жителям рукой и лучезарно улыбнувшись, последовала к шумной компании.

Кто-то при виде меня начал улюлюкать, одобряя наряд, кто-то восторгался платьем и спрашивал, где заказывала ткань. Я отмахивалась и смеялась, не смея говорить о том, что унесла все драгоценности и шелка из родного селения в ночь появления отряда инквизиции.

– Выпей с нами, Аннабель! – воскликнул кто-то из мужчин, и заливистый одобряющий гогот прокатился по комнате. Я взяла стакан, который стоял на столе, и залпом осушила, сморщившись от горького привкуса рома на языке.

Около часа мы разговаривали, смеялись, пока мой затуманенный алкоголем разум не понял, что давно не видела Филиппа. Извинившись, начала пробираться сквозь пьющую толпу, ища возлюбленного. Его нигде не было. Прикусив нижнюю губу, дождалась, когда все разойдутся по комнатам, и постучала в запертую дверь. Та тихо отворилась, пропуская. Я вошла и закрылась на щеколду с внутренней стороны. Мужские руки моментально обхватили за талию и приподняли над полом.

Тихо засмеялась, обвив торс Филиппа ногами, и жадно поцеловала, кусая его губы до крови. Мужчина в пару шагов пересек комнату и усадил меня на подоконник. Я быстро схватила подол платья и обвязала вокруг талии, не боясь, что ткань помнется. Филипп расстегнул штаны и судорожно вздохнул.

– Останови меня…

– И не подумаю…

Он вошел резким толчком. Я широко раскинула ноги и запрокинула голову, застонав. Мои руки блуждали по оголенной спине любовника, царапая кожу до крови. Бедра его грубо ударялись о плоть, ускоряя ритм с каждым рывком. Одна рука мужчины держала мои волосы, намотав их на кулак, другой он сжимал подоконник с такой силой, что побелели костяшки пальцев. Сейчас в нашей близости не было нежности, лишь животная страсть…

Прикусила губу, чтобы не крикнуть, когда Филипп, пару раз дернув бедрами, уткнулся носом в мою шею. Руками он прислонился к моему животу и в некой мольбе произнес:

– Когда-нибудь там зародится жизнь… твоя и моя… наша.

Я смахнула слезу с уголка глаз и зарылась рукой в волосы Филиппа, чуть сжав их. Горячее дыхание мужчины опаляло кожу. Выждав пару минут, чуть отстранилась и встретилась с ним взглядом, в котором таилась невысказанная любовь и нежность.

– Тебе пора… гости могут спохватиться…

– Через час в лесу?

– Через час в лесу, – вторила, развязывая платье на талии.

В тот вечер я смогла ускользнуть незамеченной. Добравшись до дома, распахнула окна и вдохнула свежий прохладный воздух. Сев спиной к улице, на прислоненную к стене скамейку, прикрыла глаза, наслаждаясь единством с природой, подпитывая силы. До полнолуния еще пара часов – можно не опасаться, что темная магия выберется на свободу.

Так расслабилась, что потеряла бдительность и не услышала приближающихся шагов. Вскрикнула, когда кто-то сзади схватил меня за волосы и со всей силы дернул на себя, грубо вытаскивая на улицу через распахнутое окно. Пошатнувшись, упала на землю и ударилась спиной так, что дышать стало невозможно. В теле запульсировала тупая боль, когда что-то, продолжая удерживать за волосы, быстро тащило меня все дальше от дома. Я кричала, срывая голос, но никто не откликнулся на мои мольбы. Вцепилась пальцами в руку похитителя, пытаясь ослабить хватку, но он лишь сильнее сжал кулак и дернул с такой силой, что, казалось, вырвал несколько прядей. Слезы текли по моему лицу, я пыталась схватиться за землю руками и ногами, чтобы замедлить шаг незнакомца, но лишь разбивала костяшки и царапала кожу до крови.

Закричала еще сильнее, когда мое тело отшвырнули и в тот же миг надели на голову холщовый мешок. Пыталась его стащить, но похититель резким движением схватил мои запястья и связал их за спиной. Мешок мешал дышать, я брыкалась и лягалась, не давая к себе прикоснуться. Первый удар прошелся по позвоночнику, заставив выгнуть спину, другой – в живот, отчего закашлялась и начала задыхаться. Похититель грубо схватил меня за локоть и заставил сесть. Я давилась собственными слезами, но послушалась, в глубине души надеясь, что он уйдет, отпустит, сжалится. Но вместо этого почувствовала, как лезвие ножа вошло сначала в один глаз, затем в другой. Быстро. Четко. Раз и два. Я завопила от дикой невыносимой боли и отшатнулась, ударившись затылком о камень – то был заброшенный колодец, к которому никто не приближался уже несколько лет.

– Пожалуйста, не надо… сделаю все, что скажете, только не убивайте!!

Молила палача о пощаде, но в ответ услышала лишь рваное дыхание. В следующее мгновение мешок сорвали с головы и, судя по звукам, бросили в колодец. Чьи-то шершавые ладони обхватили мое окровавленное лицо, острая игла пронзила сначала нижнюю губу, затем верхнюю. Грубые нитки скользили между ними, зашивая рот. Разум балансировал между безумием и забытьем, но мой особенный дар не позволял погрузиться в омут спасительной тьмы. В этот момент я желала одного: лишиться сознания, лишь бы не чувствовать всепоглощающую боль. Но ведьмовская сила сыграла злую шутку: она удерживала в истерзанной плоти сломленный дух. Пыталась кричать, но следом получила звонкую пощечину, от которой кожа начала гореть. Когда палач завершил страшный ритуал, у меня почти закончились силы.

От переполняемой боли замедлилось сердцебиение, притупляя страх. Я отсчитывала мгновения до смерти и уже не почувствовала, как топор вонзился в грудь, прорубая путь к сердцу. Чавкающий звук стал доказательством того, что орган вырвали из моего тела.

Так хотелось, чтобы наступила долгожданная тьма! Но этого не произошло.

Я безвольно упала на траву, всматриваясь пустыми окровавленными глазницами в звездное небо, которое стало безмолвным свидетелем моей смерти. Сейчас, здесь, в полном одиночестве, прощалась с жизнью, которая, хоть и ненадолго, но даровала мне самое важное – любовь.

Мое тело подхватили и швырнули в колодец. Следом полетел топор, который острием срезал нос, пронесшись перед окровавленным лицом. Но боли не чувствовала.

Душа ведьмы не умирает, как и ее дар. Жизнь медленно покидала изуродованное тело, и я молилась Сатане, чтобы он позволил мне дожить до полнолуния. И он услышал мои предсмертные крики, хоть и не спешил вмешиваться в горькую судьбу одинокой девушки.

Сидя на дне иссушенного и заброшенного колодца, не могла понять – за что со мной так поступили? Разве не помогала столько лет жителям, которые приходили в мой дом и умоляли исцелить дитя? Неужели мои травы не спасли десятки жизней? Я отдавала всю себя тем, кто погубил и отобрал самое главное – возможность любить и быть счастливой…

«Убить. Ты должна всех уничтожить – они были слепы к твоим страданиям, глухи к крикам и мольбам, которые срывались с губ. Освободи меня, дай отомстить за смерть».

Тьма обволакивала со всех сторон. Ее сила уничтожала все эмоции – жалость, сострадание, желание помочь. Лишь дикий голод стал моим единственным другом и возлюбленным.

Я не знала, что наступило полнолуние, лишь почувствовала, как тело наполняется тьмой, обхватывает душу в свои ласковые объятия. Мой дух, отделившись от тела, взлетел. Прежняя слабая оболочка осталась гнить в колодце, когда же я призраком направилась в Брэилу, чтобы отыскать своего убийцу. Но оказалась настолько слаба, что не смогла этого сделать, и с первыми лучами солнца вернулась в могилу, чтобы дождаться, когда третий потомок убийцы явится на родину предков и понесет наказание за мою смерть.

Перед тем как призрачная оболочка соединилась с телом, кинула беглый взгляд на дно колодца и увидела топор, на котором значилась гравировка:

«Фи`липп Даскэлу».

Он не мог, не мог. Не мог!

«А так ли хорошо ты его знала, ведьма? И действительно ли он стал рисковать репутацией ради мимолетной близости с сиротой?»

Тьма дробила душу на множество частей, не дав шанса на спасение.

Перед тем как раствориться на долгие годы в гнили собственной оболочки, я возвела призрачные руки к небу и прикрыла глаза, чувствуя, как магия, которая едва теплилась в восходящих солнечных лучах, покидала тело. Но ее должно было хватить на заклинание.

Когда первый крик раздастся

Лишь рожденного дитя,

Ведьмы дух от сна воспрянет,

Заклинание плетя.

Тридцать лет пройдут с рожденья –

Потеряешь ты покой.

И тоска оковы скинет,

Ступишь лишь туда ногой.

Цепь проклятья сдавит душу,

Больше жалости не жди.

Кровь за кровь отдашь до капли,

Ведь судьбу не обойти.

Эпилог

Я пробудилась ото сна и потянулась, лежа на траве под лунным светом. Повернув голову, встретилась с безжизненным взглядом Сорина. Внимательно рассматривала, как художник свое творение, черные дыры глазниц, на дне которых под лучами ночного светила все еще блестели капли крови, как в том колодце, где я когда-то оказалась поневоле. Улыбнувшись, провела ладонью по холодной коже мужчины, коснулась его губ в легком поцелуе, а затем зашептала мертвому на ухо, желая напоследок выговориться:

– Каково было мое удивление, когда в Брэилу приехал ты вместе со своей невестой. Я ожидала увидеть потомка Филиппа, но на пороге появился праправнук Сентрии, которая насильно женила на себе моего возлюбленного. Он искал меня годами, когда эта змея опутывала его, утешала, поддерживала. А что ему оставалось делать? Кузнец, выслушав историю Филиппа, согласился расторгнуть помолвку, если соблюдены все правила приличия. Каталина подтвердила, что между ней и мужчиной не было связи. Филипп ждал в лесу, чтобы порадовать новостью, и поднял панику, когда нигде не смог меня найти. Никому в голову не пришло искать меня в заброшенном колодце. Сентрия подстроила все так, будто я сбежала: сожгла пару моих вещей, устроила кавардак в доме, точно я спешила убраться из Брэилы. Она и не думала, что я вернусь…

Тело Анны пришлось как нельзя кстати – мне было в нем комфортно, ведь чем-то мы были схожи: белокурые волосы, хрупкое телосложение, некая легкость и жизнерадостность в характере.

Приподнявшись на локтях, втянула воздух и ощутила весеннюю прохладу, которая приятно наполняла душу теплом. Я наконец-то освободилась, добившись желаемого: отомстила за свою смерть. Когда разорвались оковы ненависти, ощутила прилив сил и жизни, которая поможет прожить смертные годы, когда-то безжалостно отнятые у меня.

– Она любила Филиппа, всегда любила. Но мастерски скрывала это, – снова повернувшись к трупу, продолжила я. – Ей помогла ее бабушка, Марта, местная повариха, которая решила таким способом устроить счастье единственной внучки. Добрая и милая Марта… Она подговорила Скотта, пастуха, который был влюблен в Сентрию, чтобы тот помог избавиться от меня. Это он силком притащил к колодцу, но все остальное сделала твоя прапрабабушка. Против кузнеца и его дочери она не могла пойти, зная, что за подобное ее изгонят из селения. Но когда появилась я, в голове этой змеюки тут же созрел план. Она подслушивала наши разговоры, наблюдала за нашей близостью, сгорая от ненависти ко мне и ревности к Филиппу. Она женила его на себе, но он так и не даровал ей дитя. Принял ребенка, которого она нагуляла на стороне, пытаясь выдать за общего. Но Филипп далеко не глуп – добр, великодушен, но не глуп. Он воспитывал незаконного ребенка как своего, оплакивая меня каждую ночь.

Духи этих земель обладали могущественной магией. На второе полнолуние после моей смерти они восстали из своих могил, тянущиеся к тьме, как мотыльки к свету. Они стали искать убийцу, пока мое тело продолжало гнить в колодце. И сделали это. Духи показали, что увидели и почувствовали сами. И лишь когда родился Сорин, я смогла выбраться из своей клетки, которая семьдесят лет служила колыбелью смерти. С первым ударом сердца потомка предателя обрела телесную оболочку. При помощи тьмы, что растекалась по ссохшимся венам, научилась проникать в нутро других людей, подчинять их своей воле. Так я заставила бывшего мэра написать то самое роковое письмо. Дыра в груди, оставленная предком Сорина, не зарастала, требуя отмщения… Ни одно вырванное сердце не могло заглушить одиночество и страдания, которые столько десятилетий тревожили мою душу…

На коленях я подползла к мертвому Сорину и приложила ладонь к зияющей дыре, где некогда было сердце. Рубашка пропиталась кровью, которая засохшими комками собралась на ткани. Прикрыв глаза, призвала магию ведьмы, пробудившуюся после полуночи. Она отозвалась сначала медленно, нехотя, а затем окутала тело Сорина и приподняла над землей, отчего его руки безвольно повисли в воздухе. Голова безжизненно склонилась набок, спина выгнулась дугой.

Я достала ту самую заветную книгу, которую извозчик отдал по моему приказу Сорину. Потомок должен был пропитать каждую страницу своим страхом, читая ее, чтобы я смогла свершить возмездие и отомстить за ту боль, что причинил его предок. Магия, окутавшая страницы и переплет, тонкими лентами объяла руки, проникая под кожу. Ладони дрожали от волнения, но голос был подобен стали.

– Я, Аннабель О-Коррас, потомственная ведьма могущественных ведуний, призываю тебя, смерть, подчиниться мне и даровать судьбу и душу того, с кем связана моя. Помоги мне, любовница Сатаны, вернуть с того света моего возлюбленного, дабы прожили мы те годы, которые у нас отобрали. Даруй нам смертную жизнь, чтобы смогли мы построить семью, о которой мечтали. Благослови нас на дитя, которое будет рождено из утробы демона. Спаси нас, смерть, да клянусь я после гибели своей души прислуживать тебе до скончания твоих веков.

Все звуки на поляне стихли. Даже ветер перестал завывать меж деревьев, только небольшие дымные облака тянулись со всех сторон, обволакивая луну. Где-то вдали послышался вой. Магия яростным потоком хлынула в тело Сорина, обхватывая призрачными ладонями и проникая в зияющую дыру, где некогда было сердце. Мужчина еще сильнее выгнулся дугой, послышался звук ломающихся позвонков. Минута – и по поляне прокатилось хриплое дыхание и слабое сопение. Еще мгновение – голубые глаза Сорина распахнулись и округлились, отражая неистовый испуг.

Я поднялась с колен и сделала пару робких шагов навстречу, боясь спугнуть восставшего. Он парил в воздухе, пытаясь присесть, но моя магия не позволяла этого сделать – слишком слаба была его душа, которая не до конца приняла новое тело. Филипп в оболочке Сорина брыкался, дергался, пытался зубами вцепиться в дымку магии, которая ласково проникала в его рот, заполняя без остатка.

– Филипп…

Едва слышно произнесла, подойдя на расстояние вытянутой руки. Мужчина замер, как загнанный зверь, и медленно перевел на меня взгляд, шумно втянув воздух через нос. Мы молчали несколько минут, лишь пытались понять, действительно ли это все происходит или только снится. Магия сотворила последний аккорд и опустила тело мужчины на землю. Тот рухнул на колени и так яростно замотал головой, что, казалось, она у него сейчас отлетит в сторону.

– Филипп…

Едва могла дышать, боясь, что он проклянет меня за то, что вырвала его душу из владений смерти, привязав к телу потомка предательницы. Филипп закрыл руками лицо, его плечи затряслись, а сам он издал приглушенный вой.

Я подбежала к любимому и опустилась на колени рядом, обхватив его ладони своими и убрав их в сторону. Передо мной предстало лицо Сорина, но взгляд голубых глаз был доказательством того, что внутри этого сосуда находилась душа Филиппа.

– Аннабель…

Прикусила губу, почувствовав, как по щеке потекла слеза. Филипп, словно марионетка, ведомая искусным кукловодом, распахнул руки для объятий, о которых я столько лет мечтала. Все не имело смысла, когда мы были вместе. Это чувство не прошло даже спустя долгие годы.

Мужские руки гладили меня по спине и волосам, его судорожное дыхание выдавало волнение и некий страх перед неизвестностью, которая ждала Филиппа в новом мире с измененным укладом и образом жизни. Не было города, в котором он вырос и прожил молодость, не было соседей, к которым бы он мог прийти после работы, чтобы распить чашку чая. Были лишь мы – потерянные в этом мире создания тьмы, которые служили единственным пристанищем друг для друга.

– Что теперь будет, Аннабель?

Хриплый, чужой голос Сорина прозвучал около уха, но мягкость и некая покорность, присущие Филиппу, заставили мою душу успокоиться.

– Мы вернемся обратно, продолжим жить в телах Анны и Сорина. Никто не заметит подмены. Мы проживем ту жизнь, о которой мечтали много лет назад, и никто больше не сможет отобрать нашего счастья.

Я взяла ладонь мужчины и приложила к своему животу. Филипп поднял затуманенный взгляд голубых глаз и шумно сглотнул.

– В ночь, когда… тебя убили… ты была беременна?

Я мотнула головой и улыбнулась.

– Нет. Но я чувствую, что вскоре во мне зародится жизнь, которая будет частью нас. Нужно лишь вернуться в шумную Валахию и продолжить жизнь Сорина и Анны.

Филипп долгое время молчал, а затем кивнул. Он будто не верил, что все это происходит наяву. Мужчина чуть отшатнулся, обхватил меня за талию, посадил к себе на колени, коснувшись кончиком носа кожи на шее. Его пальцы до боли сжимали мое тело, но я не издала ни звука, понимая: он должен осознать, что не сходит с ума. Его движения становились все более требовательными, словно вся та нежность, что была присуща Филиппу в прошлой жизни, умерла вместе с ним. Возлюбленный разорвал корсет платья и обнажил мою грудь, грубо сжав в ладони, отчего я вскрикнула, но он заглушил все звуки поцелуем.

– Сейчас… здесь… только ты и я… навечно…

– Навечно.

У любви нет срока годности, поэтому чувство Филиппа не угасло, а разрослось сильнее, подобно дикому пламени. Впереди нас ждала смертная жизнь, которую мы проживем в счастье, любви и гармонии. Наши дети будут вспоминать о нас с улыбкой на лице и радостью в сердце.

Все, что у нас есть сейчас, – года, которые затем превратятся в вечность без мести.

К.О.В.Ш

Причина остаться

1. Пять ассоциаций со словом «призрак».

Экзорцист, кладбище, ритуал, тьма, вечность.

2. Есть ли жизнь после смерти?

Хотелось бы верить, что да.

3. О чем эта история?

Эта история о том, что нам всегда выпадет второй шанс.

Из конспектов начинающего экзорциста

Призрак – неупокоенная душа, которая не смогла самостоятельно перейти в иной мир. Все призраки делятся на три условные категории:

Потеряшка – безобидный призрак, который по каким-то причинам не может уйти сам (чаще всего не понимает, что умер, поэтому болтается на месте смерти, пока ему не поможет экзорцист). Основные характеристики: потерянный вид, высокая плотность (непрозрачный), слабое (иногда мерцающее) свечение по контуру тела. Для изгнания рекомендован ритуал с травами (полынь/крапива/зверобой) в комбинации с заклинанием.

Мертвяк – призрак, привязанный к определенному месту или имеющий серьезные причины оставаться в мире живых. Со временем забывает, что был человеком, становится злее и сильнее, обретает способность двигать предметы, издавать звуки и физически вредить людям. Основные характеристики: интенсивное свечение, полупрозрачность, агрессивное поведение. Для изгнания рекомендован ритуальный кинжал, заговоренный на крови экзорциста.

Подселенец (одержимый) – мертвяк, накопивший злобу, имеет способность вселяться в тела живых. Основные характеристики: вне тела почти неразличим при свете дня, ночью можно увидеть свечение средней интенсивности. Если занимает тело, то у жертвы закатываются глаза, кожа бледнеет, снижается температура тела. Меняется голос, манера движения. Для изгнания рекомендуется комбинация из заклинания и ритуального ножа экзорциста. Важно! К телу жертвы (одержимому) надо относиться бережно, после изгнания на теле человека останутся все раны, полученные во время сражения.

– Черт! – выругалась Вика, слизывая кровь с разбитой губы. Ее засекли.

Прижимая к груди ободранную левую руку, она забежала за колонну. Тут же послышался грохот, и что-то тяжелое влетело в ее укрытие, отбивая мраморную крошку.

Вика на всякий случай выключила тусклый фонарь на своей шахтерской каске, и полуразрушенный храм окончательно погрузился во мрак. Выхватив из кармана пучок лаванды, она чиркнула колесиком бензиновой зажигалки, морщась от боли в раненой руке. Пламя лизнуло сухую траву, после чего Вика бросила лаванду, ориентируясь на одно только свое чутье. Характерный запах тут же окутал зал.

– Раз. – Она затаила дыхание. – Два. – Строительный мусор, кружившийся под потолком и бившийся о стены, рухнул на пол. – Три. – Тишину вспорол оглушительный вой.

Вика усмехнулась – лаванда работала безотказно. Выждав еще пару секунд, она спокойно вышла из укрытия, зная, что призрак сейчас обездвижен и не сможет швырять в нее камни и обломки перекрытий. Плохо было то, что он болтался под самым потолком. Карабкаться к нему по шатающимся строительным лесам было самоубийственной затеей – лаванда оказывала кратковременный эффект. Совсем скоро призрак привыкнет и попробует сбежать. Или напасть.

Подставляться нельзя.

Девушка вытащила из ножен заговоренный кинжал и уставилась на потолок, прицеливаясь. В непроглядной темноте храма она отчетливо видела бледно-голубое свечение, исходившее от призрака. Если верить байкам местных, то это был служитель храма, сгоревший в нем заживо много лет назад.

– Пора упокоиться, – шепнула Вика и метнула кинжал.

Сердце радостно екнуло, когда лезвие прошло сквозь светящийся силуэт. Попала. Кинжал отскочил от потолка и со звоном ударился о пол справа от девушки, а призрак растворился в воздухе, обретая покой. Вика включила фонарь и поморщилась от вида ссадин на левой руке. Оглядываясь в поисках кинжала, отметила, что в храме по-прежнему ужасно холодно, хотя призрак совершенно точно отлетел. Странно.

Девушка отодвигала ногой пыльные обломки, пытаясь найти оружие, без которого было неуютно. Нервы у нее, как и всех экзорцистов, были крепкие, но все-таки хотелось поскорее убраться из жуткого заброшенного храма. К тому же еще надо было отчитаться о задании. Вика вытащила из кармана телефон с разбитым экраном и напечатала короткое сообщение куратору, сообщив, что задание выполнено, а у нее есть вопросы к обсуждению.

Например, очень хотелось узнать, куда улетел ее чертов кинжал!

– Да где же ты?!

Девушка раздраженно пнула ногой обломок балки. В руке завибрировал телефон.

– Алло, – ответила, нисколько не удивляясь, что ее дотошный куратор не спит в два часа ночи.

– Привет. Что у тебя за вопросы? Какие-то проблемы?

Вика даже сквозь помехи слышала, что Сережа что-то печатает. Наверняка очередной отчет. Бюрократ.

– Не было проблем, – фыркнула, продолжая поиски кинжала. – Проблемы с нашими клиентами, у которых глаза от страха велики. Они как задание описали: очередная бригада рабочих не может ремонтировать храм из-за паранормальных явлений. Рабочие бросаются друг на друга, падают со стремянок, видят всякую чертовщину, и все в том же духе.

– И? – нетерпеливо поторопил ее куратор.

– И по всем признакам получалось, что это подселенец. Я думала, может, вселился в кого-то из рабочих и надо будет разбираться с одержимым. А тут обыкновенный мертвяк. Летал по храму, бесновался и швырялся строительным мусором. Нестыковка.

– Ну, мертвяк лучше, чем одержимый, верно?

Вика была с ним не согласна. За мертвяка заплатят в два раза меньше, чем за подселенца, и на такое задание можно было отправить менее опытного экзорциста. Очередной промах операторов вышел ей боком.

– Меня достало, что косячат операторы, а отдуваться…

– Обернись!

Вика сразу узнала голос. В храме был призрак парня, которого она изгнала в иной мир неделю назад. На другом конце страны! Немыслимо! Но она бы не спутала его голос ни с каким другим. Вот и объяснение, почему отчетливо ощущался холод, характерный для присутствия потустороннего.

– Сережа, я перезвоню.

Вика сунула телефон в карман, обернулась и не смогла сдержать крик, звонко разлетевшийся по храму. Прямо на нее бесшумно, как кошка, шел одержимый. На нем была синяя форма рабочего, на голове почти такая же каска, как у нее, только без фонарика. На бледном, перекошенном лице отчетливо выделились белки закатившихся глаз.

Девушка медленно попятилась и на автомате потянулась к ножнам на бедре. Пальцы ухватили пустоту, напомнив, что она так и не нашла кинжал. Страх удавкой затянулся на горле, заставляя сердце биться чаще.

– Соскучилась? – Призрак, предупредивший об одержимом, появился справа от нее.

– Как ты это сделал?! Ты должен был упокоиться! – возмутилась Вика, не спуская глаз с одержимого, который неумолимо приближался, выгибаясь дугой. Плохой признак. Очень плохой. Он готовился нападать.

– На твоем месте я бы валил отсюда, – посоветовал призрак. – Ты ему явно не нравишься.

– Я разберусь с ним, а потом с тобой, мертвяк! – пообещала девушка, ловким движением уходя от захвата одержимого.

– Надеюсь, с ним у тебя получится с первого раза, – ехидно пропели за ее плечом.

Вика не стала тратить время на ответ. С мертвяком она разберется позже – он явно не представлял угрозы, в отличие от подселенца, который с каждой секундой чувствовал себя все увереннее в теле строителя. Он явно завладел им недавно, подавил волю и разум владельца и теперь, обретя материальность, чувствовал себя непобедимым, хотя это было не так.

Да, на него не подействует лаванда или другие приемы, которые срабатывают на мертвяках, потому что подселенец заперт в живом теле. В этом были плюсы – живого можно ослепить, дезориентировать и обездвижить, а после спокойно провести ритуал изгнания. А еще был один жирный минус: в процессе схватки с одержимым можно было ранить, а то и прикончить владельца тела.

Девушка распахнула куртку, выхватывая из внутреннего кармана световую бомбочку малого радиуса действия, которая должна была не навредить одержимому, а лишь на время ослепить его. Зажмурившись, она бросила ее на пол: раздался хлопок, и храм на доли секунды озарило вспышкой яркого света.

– Кру-у-уто, – протянул призрак, которому световая бомбочка никак не навредила.

– С тобой я тоже разберусь! – отмахнулась Вика.

После вспышки одержимый затих, видимо, ждал, когда к нему вернется зрение. У девушки была всего пара минут, чтобы как следует связать его. Как назло, фонарь на каске дважды моргнул и погас. Храм снова погрузился во тьму, разбавляемую только тонким свечением мертвяка, болтавшегося чуть в стороне. Вика судорожно рылась в рюкзаке в поиске веревки из крапивы, стараясь не думать о том, что ее едва ли не впервые испугала темнота.

Нехорошее предчувствие кольнуло в грудь одновременно с криком призрака:

– Пригнись!

А в следующее мгновение Вику с такой силой ударили по каске, что в голове загудело. Уходя от очередного удара, девушка увидела, что глаза одержимого светятся красным, и отшатнулась в ужасе. Что за чертовщина?

У подселенцев не бывает такого пугающего алого свечения.

– Убью, – хрипло прорычал одержимый и бросился на нее, сбивая с ног.

Экзорцистов учили работать с одержимыми так, чтобы нанести как можно меньше вреда человеку, которого захватил подселенец, поэтому даже сейчас Вика отбивалась вполсилы, с трудом отгоняя от себя мысль, что, если все зайдет слишком далеко, ей придется спасать себя ценой жизни этого несчастного. Она с огромным трудом отпихнула от себя одержимого и поползла назад, соображая, что делать. От вида красных глаз ее охватила паника: мысли в голове путались, сердце колотилось в груди, а дыхание было частым и поверхностным.

Одержимый обхватил пальцами ее лодыжку и дернул к себе, протащив спиной по полу. Вика закричала и попыталась вывернуться, но хватка была железной.

– Справа! Твой кинжал!

Девушка наугад зашарила рукой по полу в последней отчаянной попытке, и ее пальцы ухватили рукоять. Она шумно выдохнула, позволяя подтянуть себя еще ближе, а потом напряглась всем телом, отрывая корпус от пола.

Одержимый взревел, когда лезвие кинжала полоснуло ему по пальцам, и отпустил девушку. Она воспользовалась этим, тут же отскакивая назад – одного удара заговоренным на ее крови кинжалом должно быть достаточно, чтобы ослабить связь подселенца с телом. Или хотя бы сбить с толку.

Вопреки ожиданиям, одержимый зарычал и кинулся на нее, сверкая красными глазами. Девушка нанесла ему еще один поверхностный удар кинжалом, ускользая от его кулака, а потом полоснула кинжалом чуть ниже колена, но и это не произвело никакого эффекта.

– Убью, – прохрипел одержимый, вперив свои красные глаза в Вику. – Убью…

Прав был мертвяк, надо было валить. Сразу. Но ведь экзорцисты никогда не уходят, не закончив задание. Просто иногда не возвращаются.

Кем бы ни была эта тварь, Вика с такими раньше не сталкивалась. Оставлять ее бегать по соседним деревням и убивать нельзя, необходимо провести ритуал изгнания.

Девушка стиснула зубы, решаясь, а потом прыгнула на одержимого, вложив все силы в этот рывок. У нее только одна попытка.

Сбив одержимого с ног, Вика села на него, зажав ногами его руки, стараясь при этом не смотреть в красные глаза. Трясущимися от адреналина и ужаса руками, она нанесла два неглубоких пореза крест-накрест прямо на груди, шепча слова изгнания на латыни.

Одержимый выгнулся дугой, сбросив ее с себя, и девушку протащило по полу. Она в ужасе смотрела, как тело то взмывает вверх, то падает вниз, хрипло визжа. Вику парализовал страх – все должно было быть по-другому. Подселенец должен был отделиться мгновенно, но это… выглядело так, будто тварь пытается вырваться из тела.

Красная вспышка озарила храм, на мгновение ослепив, а потом все стихло. Тело упало с небольшой высоты, и девушка кинулась к нему, чувствуя, что все закончилось.

– Тебе надо уходить…

Вика, не глядя, метнула кинжал в призрака – у нее не было никакого желания выслушивать его советы. Кинжал прошел сквозь мертвяка и, звякнув, ударился о пол. В этот раз девушка сразу же подобрала его, радуясь, что больше не ощущает потустороннего присутствия, а потом прощупала пульс мужчины в синей спецовке. Тот оказался неожиданно ровным и сильным, хотя кожа была бледной и холодной, а правая рука и нога были вывернуты под неестественным углом.

Вика выхватила телефон, сразу вызывая «Скорую». Услышав адрес, диспетчер выругалась, сказав, что это третий несчастный случай за эту неделю. Девушка описала состояние пострадавшего, попросив врачей поспешить, а потом сбросила звонок и кинулась прочь из храма.

Она срезала путь до станции через старое кладбище. Петляя среди покосившихся надгробий и трухлявых деревянных крестов, снова и снова прокручивала в голове странное изгнание. Такого на ее практике еще не случалось, поэтому очень хотелось скорее добраться до гильдии и обсудить произошедшее с кем-то из старших экзорцистов. А еще было бы неплохо поговорить с Сережей и потребовать оплату по двойному тарифу. В конце концов, эта тварь едва ее не прикончила.

Поднявшись по насыпи на перрон, Вика хотела позвонить куратору, но с раздражением обнаружила, что телефон вырубился. Она нашарила в рюкзаке портативную зарядку, надеясь, что он просто разрядился, но аппарат не подавал признаков жизни. Видимо, пострадал при падении.

– Шикарно, – простонала, сжимая в руках бесполезный кусок пластика.

Окинув взглядом пустынный перрон, девушка попыталась прикинуть, сколько сейчас времени. Где-то вдалеке сквозь тучи пробивался рассвет, окрашивая небо в бледно-розовый цвет, но в середине июня светает рано. Значит, придется подождать час. Или два.

Вика устало села на лавочку, стащила с плеч рюкзак, стянула каску с поломанным фонариком и провела рукой по затылку, чувствуя под пальцами небольшую шишку. Определенно надо будет требовать двойную оплату за этот кошмар.

Вытащив из рюкзака небольшую аптечку, девушка щедро обработала ссадины на руке антисептиком, а потом достала термос с давно остывшим кофе, половину шоколадки и помятый бутерброд в пакете.

Экзорцистов учили ходить на задание полуголодными, чтобы не стошнило, если призрак пройдет сквозь тебя, так что носить с собой еду было для Вики делом привычным. Она жевала бутерброд, одновременно разглядывая свою лодыжку, на которой расцветал синяк, точно повторявший контур мужской ладони.

Это задание было каким-то особенно паршивым. Обычно все было куда проще и легче. Странно, что на одержимом не сработала световая бомбочка. Да и эти красные глаза…

– Плевать, – решила Вика, укладывая рюкзак на край лавочки и собираясь прилечь. – Все закончилось, и ладно.

– Ты уверена?

Вика едва не упала с лавочки – в тени закрытого ларька на станции колыхался призрак. Тот самый призрак, которого изгнала час назад, и до этого изгоняла уже дважды.

– Да ты издеваешься!

Первый раз девушка встретила его во дворе, рядом с общежитием экзорцистов. Он выглядел как типичный потеряшка – почти без свечения, совсем свежак. Она провела ритуал и без разговоров отправила на тот свет. А через неделю этот паршивец как ни в чем не бывало появился рядом с ней в командировке в Архангельске. Тогда Вика решила, что он не потеряшка, а мертвяк, и для верности второй раз изгнала его с помощью кинжала. Сегодня ночью был третий!

– Что с тобой не так? – возмутилась девушка, вскакивая на ноги и вытягивая из ножен кинжал, намереваясь метнуть его в парня.

– Стой, надо поговорить! – вскинул руки призрачный парень, ускользая в сторону. – Ты не изгнала ту тварь, что была в церкви.

Вика никогда не промахивалась, но тут ее рука дрогнула, и кинжал пролетел мимо призрака. После ритуала в храме никого не осталось, она была абсолютно в этом уверена. Никаких следов присутствия.

– Врешь! – рявкнула девушка, метнувшись за кинжалом. – Я чувствовала, что он ушел. Там никого не было, кроме меня и того парня. Никаких призраков!

– А теперь есть, – нагло заявил парень. – Я могу доказать.

Он болтался в воздухе, недовольно скрестив руки на груди, явно обиженный тем, что она ему не верит. Вика сжимала в руке кинжал, обдумывая его слова.

– Я нашел кое-что в подвале храма, но ты изгнала меня до того, как успел тебе рассказать, – заметив, что она сомневается, добавил призрак.

Девушка покосилась на него с подозрением. Если он заманит ее в ловушку, тогда она его изгонит. Риск минимален. А вот если она ошиблась и та тварь еще в церкви, то совершенно точно пострадают люди, которые останутся без защиты, если Вика сейчас уедет.

– Ты должна мне поверить, – как-то отчаянно сказал парень, не отрывая от нее взгляда.

– Я должна отправить тебя на тот свет, – ехидно пропела девушка, – но это успеется. Пойдем посмотрим, что ты там нашел.

Она должна вернуться в храм и убедиться, что там все спокойно. А заодно выяснить, почему этот мертвяк так упорно возвращается.

Так что они пошли в сторону церкви. Точнее, Вика шла, а мертвяк скользил по воздуху справа от нее. Чем выше поднималось солнце, тем менее отчетливым становилось свечение вокруг его тела, а он сам казался все более прозрачным. Именно поэтому экзорцисты предпочитали работать по ночам.

– На рассвете все такое красивое, – вдруг сказал призрак, глядя на малиновое зарево, занимавшееся над линией горизонта. – Пока не умер, никогда не обращал на это внимания.

– Ты слишком болтливый для мертвяка.

– «Мертвяк» звучит как-то оскорбительно.

– До тебя никто не жаловался.

– Видимо, не успевали, – хмыкнул парень. – Ты ведь и рта раскрыть не даешь, сразу зубочисткой своей тычешь.

– Это ритуальный кинжал, раз. Таким, как ты, тут делать нечего, два.

– Каким таким?

– Мертвым.

Вика многозначительно посмотрела на призрака, намекая, что недолго ему осталось ей зубы заговаривать, и вдруг обратила внимание, что он совсем юный, примерно ее ровесник. А еще весьма симпатичный. И ей вдруг стало его жаль.

Резко отвернувшись, она уставилась на храм, выглядывавший из-за деревьев. Они шли по кладбищу, которое в свете дня казалось не таким уж и зловещим.

– Меня зовут… звали Денис.

Слова призрака повисли между ними. Вика молчала, не зная, что и сказать. Называть свое имя она не собиралась – не хватало еще водить дружбу с мертвяками.

– Ты же понимаешь, что тебе здесь не место? – невпопад сказала девушка. – Если будешь долго оставаться в мире живых, станешь как тот священник, который крушил храм. Или того хуже, подселенцем. В любом случае ничего хорошего.

Теперь молчал уже Денис. Он тоскливо смотрел на надгробия, думая о городском кладбище, где его похоронили, и о том, что возвращаться с каждым разом все больнее, как и оставаться здесь. Если бы был жив, сказал бы, что у него болит сердце, но у него его не было.

И все же все нутро горело от боли, которая усиливалась с каждым днем. Он должен был уйти. Но не мог.

– У меня есть причина остаться, – упрямо сказал призрак. – Я не могу… не сейчас.

– Ты все равно ничего не исправишь, болтаясь бесплотной тенью в мире живых, – с искренним сочувствием сказала Вика. – Ты умер.

– Спасибо, я в курсе, – полупрозрачные плечи Дениса безвольно опустились, словно ее слова камнем упали на него.

Девушка вздохнула – ей было нечем утешить его, хотя внезапно захотелось. Она никогда раньше не проводила столько времени в компании призрака, и уж точно не разговаривала с подобными. Кто бы мог подумать, что те способны на какие-то эмоции, кроме злости.

Когда они уже почти подошли к храму, Денис вдруг спросил:

– А что будет, если я дотронусь до тебя?

– Мне будет неприятно. Возможно, даже стошнит. – Увидев, как переменилось его лицо, Вика зачем-то пояснила: – При соприкосновении с призраком у живого тела начинаются сильные спазмы. Кстати, именно поэтому одержимых вечно так выкручивает.

Вместо ответа Денис грустно улыбнулся. Девушке было нечем его утешить, поэтому она сосредоточилась на том, ради чего они сюда пришли: закрыла глаза и постаралась уловить присутствие вроде того, что было вчера. Если Денис ощущался дуновением прохладного ветерка, то вчерашний призрак был ледяным ужасом, пробиравшим до костей.

– Ничего.

Вика посмотрела на Дениса, вдруг подумав, что он просто хотел с ней поболтать. Может, пытался почувствовать себя живым или просто тянул время. А она повелась как дура. Пальцы скользнули к ножнам.

– Иди за мной, – быстро сказал Денис, улетучиваясь влево. – Нам не сюда.

Ей не оставалось ничего, кроме как последовать за ним, на ходу нащупывая в кармане пучок полыни. В этот раз она будет действовать наверняка.

Но, прежде чем она успела поджечь полынь, Денис прошел сквозь неприметную дверь, почти сливавшуюся со стеной. Вика дернула ручку, дверь оказалась не заперта. Старые петли заскрипели, и девушка увидела перед собой темный проход. В ноздри ударил запах сырости, а по телу прошли мурашки.

Холод, ознаменовавший присутствие. Слабое, но все же.

Вика вытащила из рюкзака небольшой фонарик и зажала его в левой руке. Правая крепко сжимала рукоять кинжала.

– Там никого нет, я проверил, – доложил Денис, выплывая из прохода. – Ты тоже чувствуешь этот жуткий холод? – удивился он, заметив мурашки на ее руках.

– Ты его чувствуешь? – изумилась Вика. – Я думала, что мерт… что ты ничего не чувствуешь.

Призрак усмехнулся. Если не считать боль, выкручивающую его изнутри, он на самом деле почти ничего не чувствовал. Но холод, который источала та тварь вчера и который ощущался в ее логове, пробирал даже его.

Одного взгляда на Вику, хватило, чтобы боль немного утихла, а холод отступил.

– Иди за мной, я подсвечу.

– Так себе из тебя лампочка, – фыркнула девушка, шагая за ним по узкому коридору. – Лучше включу фонарик.

– Тут лестница, – предостерег Денис.

– Без тебя разберусь.

Вике категорически не нравилось, что призрак пытался набиться к ней в напарники и раздавал советы. Экзорцисты всегда работали поодиночке и привыкли рассчитывать только на себя.

– Пригнись, тут какая-то балка, – посоветовал призрак.

– Я вижу, – закатила глаза девушка, а потом все едкости застряли у нее в горле.

Она водила фонариком по комнате, представлявшей собой каменный мешок без окон с одним входом, чувствуя подступающую тошноту. Пол был усыпан костями разного размера: некоторые точно принадлежали животным, а те, что покрупнее, явно походили на человеческие останки. В стенах были ниши, внутри которых мертвенно поблескивали черепа; на кирпичной кладке были видны пятна засохшей крови. В центре комнаты стоял стол, который явно использовали как жертвенный алтарь. По его краям стояли оплавленные свечи, а в центре лежал набор ножей.

Холод полз по спине, пробираясь под кожу, заставляя дыхание учащаться. Вика пыталась успокоиться, но у нее не получалось. Сердце сдавливал страх – с чем она столкнулась?

И если это логово, то куда делся его хозяин? И как скоро вернется?

Эта мысль ударила как пощечина, из-за чего девушка развернулась и побежала обратно. Что бы ни представляла из себя эта тварь, Вика не готова встретиться с ней сейчас. Тем более на ее территории.

– Почему мы убегаем? – поинтересовался Денис, вылезая откуда-то из стены.

– Это тактическое отступление. И нет никакого «мы»!

– А мне кажется, мы отличная команда, – он не согласился с ней. – Я прохожу сквозь стены, ты метаешь кинжал…

– Ты призрак, – напомнила Вика. – А я экзорцист. Я должна спровадить тебя в мир иной, а не создавать союзы.

Девушка тяжело дышала, упираясь ладонями в колени. Они добежали до ближайшей деревни, и купола храма едва виднелись за верхушками деревьев, но она все равно не чувствовала себя в безопасности. Да и какая может быть безопасность, когда по округе разгуливает черт знает что?

– Предлагаю заключить временное перемирие ради общего блага, – заявил Денис, возникая прямо перед ней. – Расправимся с этим… чем бы оно ни было, а потом выпроводишь меня. Сделаю хоть что-то полезное напоследок.

Вика уже почти было решилась пырнуть его кинжалом, чтобы свалил, но в последний момент передумала. Призрак может быстро перемещаться и проходить сквозь стены – он отличный шпион. А она уже без сил.

– Чувствую, что еще об этом пожалею, – покачала головой девушка, а потом посмотрела ему в глаза. – По рукам.

Сказав это, она пошла к деревне. Денис несколько раз пытался с ней заговорить, но девушка только отмахивалась, коротко отвечая, что ей надо все обдумать. И только когда Вика устало уселась на лавочку на автобусной остановке, Денис заметил, что выражение ее лица смягчилось. Она выглядела довольной.

– Ты что-то придумала? – Призрак чуть подрагивал в тени остановки, то ли от ветра, то ли возбуждения.

– Да. – Девушка прикусила губу и внимательно посмотрела на него. – Ты действительно можешь мне пригодиться, но предупреждаю: выкинешь что-нибудь, и я изгоню тебя очень мучительным ритуалом. Я могу.

– Не сомневаюсь, – фыркнул Денис, приближаясь к ней. – Так каков план?

– В этой деревне только дачи: ни магазинов, ничего полезного, мой телефон сдох, да и запасы трав довольно скудные, так что буду ждать автобус в город. Ты дуй вперед и осмотрись – нужно заранее найти хозяйственный магазин, где можно купить сушеную лаванду, знаешь, продают такие мешочки от моли.

– Понял. А еще найти, где отремонтировать твой телефон.

– Именно. А еще…

Вика сомневалась, но на всякий случай попросила его поискать церковь и гостиницу.

– Интересный список получается, – удивленно протянул Денис.

– Лети давай, – поторопила она его.

– Никуда не пойду, пока не скажешь, как тебя зовут, – заупрямился призрак.

– Я могу…

– Убери свой ножик. – Он тут же дернулся. – Ну что тебе, жалко назвать имя? Мы же напарники. Я и так не спрашиваю, зачем нам церковь и гостиница.

– Не напарник ты мне, – настаивала на своем девушка, но потом все-таки смягчилась. – Меня зовут Вика. А теперь пошел вон, остальное потом объясню.

– Грубиянка! – возмутился Денис, но все же полетел в сторону ближайшего города.

Чувства были смешанными. Хоть он и витал тенью после смерти уже больше трех недель, все никак не мог привыкнуть, что может так быстро перемещаться и что закрытые двери и стены больше не помеха. А еще никак не мог смириться, что мама и папа так и не услышали его голос, когда он пытался утешить их на собственных похоронах. Люди вообще его не слышали и не видели. Ну, кроме Вики. Но та – экзорцист, к тому же очень крутой. В их первую встречу даже среагировать не успел – она метнула в него какой-то вонючей травой и что-то прошептала на латыни, как ведьма. Его опалило болью, а потом он растворился – ужасное ощущение.

Денис снова начал думать о Вике: все-таки сложно называть ее ведьмой, даже мысленно. Как-то грубо звучит. Скорее она колдунья. Красивая колдунья, надо сказать. А как круто дралась с одержимым в храме… Призрак вздрогнул и пошел рябью от таких мыслей. Хорошо хоть, после смерти нельзя краснеть от стыда.

Какой бы классной ни была Вика, ей нужна его помощь. Она даже это признала. И он сделает все, что в его силах.

– Призрачных силах, – тоскливо вздохнул Денис, витая над спящими улицами и осматриваясь.

К счастью, в этом маленьком городке было все что нужно, и даже нашлась небольшая гостиница на окраине. Из плохих новостей – город еще спал, поэтому магазины начнут работу часа через четыре, не раньше. С этой информацией он вернулся к Вике.

– Смотрю, автобус так и не подъехал, – фыркнул Денис, закончив свой короткий доклад о вылазке в город.

– Похоже, придется идти пять километров пешком, – скривилась девушка.

– Эй, смотри!

Проследив за рукой Дениса, Вика увидела, как от одной из дач отъезжает старенькая машина. Девушка тут же бросилась ей наперерез, едва не прыгнув на капот. Пять минут уговоров, немного налички, и неприветливая тетка согласилась подбросить ее до гостиницы, демонстративно цокнув языком, выражая свое мнение о неряшливом виде Вики.

– Мне кажется, она думает, что ты девушка с тяжелой судьбой, – хихикнул Денис, болтаясь рядом над задним сиденьем.

Вика только закатила глаза на его ехидную шуточку. Да, именно «девушка с тяжелой судьбой», точнее и не скажешь. Джинсы порваны на коленях, руки в ссадинах, куртка в пыли, волосы лохматые, а рюкзак похож на котомку бездомного. А еще и помятая шахтерская каска, пристегнутая к одной из лямок – красота. Хорошо, что она спрятала кинжал с ножнами, иначе ее точно не посадили бы в машину.

Тетка выглядела почти счастливой, высаживая ее у гостиницы.

– Экзорцисты всегда платят наличными? – полюбопытствовал призрак, наблюдая, как девушка забирает у сонного администратора ключ от номера. – Как-то старомодно.

– Знаешь ли, на кладбище редко стоит кассовый аппарат, – усмехнулась Вика, вызывая лифт.

– О, так ты все-таки умеешь шутить? – заулыбался Денис и весело подлетел к потолку лифта и обратно вниз.

– Это не шутка, – вздернула подбородок девушка, но призрак все равно успел заметить, что края ее губ дрогнули в легкой улыбке, и он сам дрогнул от этого зрелища.

– Ну, и что дальше? – азартно спросил Денис, летая по маленькому, но чистому номеру. – Фу, плитка в ванной – полный совок. Не удивлюсь, если в ней живет какой-нибудь призрак удавившегося дизайнера.

– Какой же ты болтливый, – цокнула языком Вика, совсем как та женщина, которая везла ее в город. – Я думала, призраки должны быть другими.

– Какими другими? – Денис подлетел поближе. – Типа, мне греметь кастрюлями по ночам и доводить до сумасшествия какую-нибудь впечатлительную старушку?

– Не обольщайся: двигать предметы могут только старые мертвяки. А ты свежак и явно слабоват для этого.

Она не стала добавлять, что тот еще и недостаточно злой для мертвяка. Как будто пребывание в этом мире не причиняет ему боли. Как будто не хочет отомстить, или что там обычно хотят призраки, которые не могут перейти в мир иной.

– Все грубишь, – поджал губы Денис. – Может, я и не могу двигать предметы, зато предупредил тебя об одержимом. Кстати, ты так и не поблагодарила меня за помощь, – напомнил он.

– Спасибо, – нехотя пробурчала Вика и начала скидывать с себя одежду, собираясь идти в душ. – Отвернись.

– Ты что, стесняешься? Я же призрак, – засмеялся он.

Девушка нахмурилась: Денис прав, ей должно быть наплевать на его присутствие. Наверное, дело было в том, что она никогда не слышала, чтобы призраки смеялись. Кричали, выли, хохотали – да, но этот, неожиданно приятный смех Дениса… Он показался таким живым.

– Либо ты отвернешься, либо я… – Она придала лицу грозное выражение, отгоняя от себя дурацкие мысли.

– Да-да, заморишь меня. Упс, а я ведь уже мертв.

– Не беси меня! – Вика дерзко пошлепала босыми ногами в душ, решив, что остатки одежды скинет там.

И пусть только этот паршивец попробует материализоваться перед ней в ванной! Она даже кинжал взяла с собой для верности.

Вика быстро помылась, вышла из душа и принялась расстилать постель, не обращая внимания на Дениса, кружившего под потолком комнаты.

– Ты что, спать собралась?! – возмутился призрак.

– Именно! Магазины откроются часа через три – есть время передохнуть. Я не спала прошлую ночь и вряд ли посплю сегодня, а если буду валиться с ног от усталости, от меня будет мало толку.

– А ты не боишься, что тот гаденыш что-нибудь сделает, пока ты спишь?

Денис озадаченно наблюдал, как Вика прячет под подушку свой кинжал и остатки лаванды.

– Призраки слабее всего утром, так что это не самое выгодное время для нападения. Поверь мне, он дождется ночи, потому что тьма дает вам сил. Плюс я неплохо так потрепала его в храме, ему нужно будет восстановиться.

Денис хотел сказать, что раз призрак ослаблен, нападать надо сейчас, и глупо вместо этого валяться в кровати, но, прежде чем открыл рот, девушка уже засопела. Он вдруг понял, что всего трех недель оказалось достаточно, чтобы забыть, что живым нужен сон. А еще было неприятно, что Вика сказала «вам», объединяя его с той тварью из церкви.

Призрак вздохнул и завис рядом с кроватью, рассматривая спящую. Во сне Вика показалась ему еще красивее.

Полные алые губы ярко выделялись на бледной коже, черные ресницы чуть подрагивали во сне, а мокрые волосы красиво разметались по подушке. Если бы не ссадина на губе, она была бы похожа на спящую красавицу. Хотя даже с ней Вика была очень красивой.

Словно почувствовав его взгляд, девушка резким движением перекатилась на бок. Одеяло сползло, обнажая точеное плечо. Денис попытался поправить одеяло, но его пальцы просто прошли сквозь него. В очередной раз подумав, что быть призраком – отстой, он напрягся изо всех сил, пытаясь сдвинуть одеяло силой мысли, но тщетно. Вика была права, утром он стал еще слабее, чем был. Призрак раздосадованно отвернулся, против воли думая о том, что все могло бы быть иначе.

Интересно, он бы понравился Вике, если бы они встретились по-другому? Если бы он все еще был живым? Не бестелесным призраком, а студентом третьего курса с большими планами на будущее? Тогда он нравился девушкам. А даже если бы не понравился Вике, то хотя бы мог помочь ей, будь при нем его сильное, спортивное тело. Он ведь даже не пил и не курил никогда. И вообще был до тошноты правильным.

Призрак сделал круг по комнате, словно пытаясь убежать от этих мыслей.

Что толку с его правильности? Смерть равняет всех: и положительных, и отрицательных героев. Он ведь шел по пешеходному переходу. Почему тот парень в оранжевой футболке успел перебежать в неположенном месте, а его, Дениса, посреди зебры сбил нетрезвый водитель? Почему он должен уйти из мира живых из-за какого-то урода, который решил погонять пьяным? Где справедливость?

Ответ на этот вопрос Денис не мог найти даже после смерти.

– С другой стороны, именно Вика может меня видеть и слышать. Может, и есть какая-то справедливость, – прошелестел призрак, снова замирая у ее кровати и усилием воли пытаясь сдвинуть одеяло.

Боль, которая и без того мучила его все время, усилилась так, что Денис испугался, что вот-вот исчезнет, но одеяло вдруг сдвинулось на пару сантиметров вверх, закрывая плечо девушки.

– Не такой уж и слабак.

Сон явно пошел Вике на пользу: она выглядела отдохнувшей, да и настроение у нее улучшилось. Девушка даже перестала каждые пять минут угрожать Денису, что отправит его к праотцам. Сейчас они быстро перемещались по городу от одной важной точки к другой. Сначала сдали телефон в ремонт, потом зашли в хозяйственный магазин и скупили всю лаванду в саше. Вика, конечно, возмущалась, что лучше лаванда в пучках, но выбирать не приходилось. Купили несколько пакетов с солью, набрали пару бутылок святой воды в церквушке в центре города. Потом совершили остановку в одном из запущенных, заросших густой травой дворов, где девушка, к изумлению Дениса, нарвала целый пакет крапивы. Причем сделала это умело, не обжигая пальцев.

С каждой минутой Вика все больше походила на городскую сумасшедшую: то обрывала листья с березы, то докупала еще соли, то прыгала по кустам, выискивая какие-то травки. Ближе к обеду она закинула свою добычу в гостиницу, и они пошли за телефоном. Девушка очень надеялась, что его уже починили, – ей нужно поговорить с Сережей и выяснить, с чем конкретно она имеет дело. И как от этого избавиться.

Телефон был готов, поэтому Вика сразу же позвонила куратору, с удивлением думая, что впервые искренне рада слышать его голос. Быстро пересказав все, что с ней приключилось, опустив только историю про Дениса и их временный союз, девушка понадеялась, что Сережа назовет ее параноиком и скажет, что нет никаких проблем.

Но проблемы были. И большие. Вика долго и обстоятельно слушала инструкции от куратора. В душе что-то холодело и замирало – давно ей не было так жутко. Словно она опять вернулась на пять лет назад, когда пережила клиническую смерть, а потом очнулась в больнице и увидела своего первого призрака. Ужас, растерянность, неизвестность – ее голова взрывалась от осознания, что мир куда больше, чем ей всегда казалось.

– Слушай, просто сорви ритуал и продержись до рассвета. Я приеду с подкреплением как смогу, – как можно спокойнее сказал куратор.

– Звучит легче легкого, – нервно хихикнула Вика, всерьез боясь следующей ночи.

– Ты справишься. Сделай, как я сказал, – ободряюще произнес Сережа и отключился.

– Все в порядке? – тут же спросил Денис, который делал вид, что ничего не слышал.

– Не прикидывайся, – ответила девушка. – Ты же подслушивал.

– Ладно, но я правда не все понял, – возбужденно ответил призрак, кружа вокруг нее. – Услышал, что сегодня летнее солнцестояние: самый длинный день и самая короткая ночь. Но именно этой ночью такие… как я, становятся в разы сильнее. Ну, и насколько я понял, этот чувак из храма какой-то заблудший дух, который и без солнцестояния мегасильный.

– Да уж, а я думала заблудшие – страшилка для экзорцистов. – Вика, на манер Дениса, сделала круг по двору. – Никогда их не встречала. Кинжалом экзорциста тут не обойтись, да и ритуалы почти бессильны. А еще, это чертово солнцестояние!

– Так, может, убьем его на день позже? – предложил призрак, все еще надеясь, что неправильно расслышал конец разговора.

– Завтра будет поздно, – тихо сказала девушка, а затем с подозрением уставилась на Дениса. – Ты же все слышал! Не делай вид, что дурачок. Небось ты бы и сам провел этот проклятый ритуал, будь у тебя возможность. Так вот, я тебе ее никогда не предоставлю. Да и силенок у тебя не хватит.

– Что ты несешь?! – впервые по-настоящему разозлился на нее Денис. – Ты не просто грубиянка, ты еще и злая, как тот мертвяк из храма! Я при жизни бабушек через дорогу переводил, а ты мне такие желания приписываешь, будто я демон какой. Ты про меня ничего не знаешь и делаешь такие выводы, просто потому что я призрак? Ну, извини, что пьяница за рулем сделал меня менее материальным!

Ее слова так его задели, что он почти уже решил навсегда от нее уйти, но Вика окликнула его.

– Стой!

Денис обернулся, обиженно глядя на нее.

– Извини, – с несвойственной ей мягкостью в голосе попросила девушка. – Ты прав, я действительно ничего про тебя не знаю. Не знаю, зачем ты помогаешь мне, не понимаю, почему никак не хочешь уходить. Но вижу, что ты хочешь задержаться в этом мире. Вот и предположила, что ты бы поступил как заблудший, будь у тебя возможность.

Призрак приблизился к ней и заглянул прямо в глаза, зеленые, как крапива, которую она собирала совсем недавно.

– Я уже говорил, у меня есть причина остаться, но я бы никогда не поступил как заблудший и никому не причинил бы вреда. И если тебе все еще это нужно, я буду тебе помогать.

Вика коротко кивнула, а потом зачем-то еще раз извинилась.

– Ты расскажешь, какой у нас план? – Денис от волнения летал кругами вокруг Вики с такой скоростью, что у нее рябило в глазах.

– Хорошо.

Девушка поставила на землю канистру с розжигом для костра, скинула забитый до отказа рюкзак и потянула спину. Ночь обещала быть жаркой, и короткую передышку нужно было провести с пользой. Она посмотрела в сторону заброшенного кладбища с храмом, до которого оставалось меньше километра, но дорога была такой разбитой, что таксист отказался ее везти. Да и вообще, Вика с канистрой и раздутым рюкзаком явно вызвала у него какие-то подозрения.

Что ж, ей не привыкать. Она вообще людям не нравилась.

– Итак, план… – Девушка перевела взгляд на Дениса, который наконец-то остановился и просто завис в воздухе прямо перед ней. – Вариант первый, позитивный: мы приходим, сжигаем подвал, затем находим самую старую могилу на кладбище и посыпаем ее солью в сумерках, но до наступления полной темноты. Вариант второй, менее позитивный: по каким-то причинам нам не удается поджечь подвал – тогда ищем самую старую могилу, засыпаем солью и окружаем кольцом пламени, по-простому, поджигаем. Вариант третий, ужасный: помимо заблудшего, мы встречаем других «гостей», вечер перестает быть томным, а мы пытаемся дотянуть до рассвета, сражаясь с тем, что встанет у нас на пути.

– Мне не нравится.

Денису еще очень хотелось добавить, что все варианты выглядят самоубийственными, но он не стал. Вика смотрела на него с пугающей решимостью, и казалось, что она, в отличие от него, совсем не боится.

– Вариант четвертый, катастрофический, – ее голос едва заметно дрогнул, – мы не сможем остановить ритуал… и тогда нам придется убить всех, кто там будет, и живых, и мертвых. Но в этом случае меня, скорее всего, убьют до того, как явится мой куратор.

– Мне совсем это не нравится! Если все так плохо… Вика, мы туда не пойдем!

Призрак упрямо сжал кулаки, но девушка закинула на спину рюкзак, подхватила канистру и пошла в сторону кладбища.

– Ты можешь не идти. – Ее голос предательски дрожал. – А я не могу. Это моя работа.

– Да к черту такую работу! – Он опять встал перед ней, но Вика снова обошла его.

– Денис, пострадают люди.

– Ты не похожа на альтруиста, преисполненного любовью к человечеству!

– Много ты понимаешь, – раздраженно дернула плечом девушка. – Повторю твои же слова: ты меня совсем не знаешь. У тебя есть причина оставаться на земле, а у меня есть причина быть экзорцистом.

Она твердо и уверенно шла вперед, шаг за шагом приближаясь к самому опасному в своей жизни заданию.

– Расскажи.

Вика сердито посмотрела на него, а потом неожиданно для самой себя заговорила:

– Пять лет назад на меня напал одержимый. Мы с подружкой тогда отдыхали на даче у ее бабушки: купались на речке, катались на велосипедах – все как положено. Мы не делали ничего криминального: не лазили по заброшкам и не шатались по ночам. Просто засиделись в гостях в соседнем поселке и решили пойти домой самой короткой дорогой вдоль леса. А там, оказывается, было заброшенное кладбище. Эта тварь выскочила так неожиданно… – Девушка поморщилась, вспоминая ужас, сковавший ее, ледяные руки, впивавшиеся в ее горло, и пронзительный визг подруги. – Повезло, что вмешался экзорцист: Леська отделалась легким испугом, а у меня наступила клиническая смерть. Когда очнулась, начала видеть таких, как ты, и мне повезло, что гильдия вышла на меня раньше, чем родители отправили в дурку, лечить голову.

Денис застыл на месте, глядя ей в глаза. Там все еще стояла тень того ужаса, что она пережила, и ему вдруг показалось, что может почувствовать ее боль. Забыв, что он призрак, Денис резко сократил дистанцию между ними и обнял ее рукой за плечи. Ему было жаль, ужасно жаль, что все это случилось и с ним, и с Викой, и что ничего уже не изменить.

Просто им не повезло.

– Какого черта?! – Девушка выронила канистру и отпрыгнула от него.

– Прости, я забыл, – виновато сказал Денис, вспомнив, как Вика говорила, что ей будет плохо, если он до нее дотронется. – Просто… забыл, кто я.

– Нет, не в этом дело. – Вика вдруг сама схватила его за руку, и ее пальцы не прошли сквозь его ладонь, а крепко ее сжали. – Ты становишься плотнее!

Денис не удержался и сжал ее пальцы в ответ. Прикосновение ощущалось слабо, но у него получилось. Ощущения были странными: он будто был и призраком, и человеком одновременно. Его рука все еще была полупрозрачной, но могла сжать руку Вики.

Та ошарашенно смотрела, как Денис отлетает от нее, проходит сквозь дерево, как самый обычный призрак, а потом снова берет за руку, как человек. При этом вид у него был такой же испуганный, как у нее самой.

– Что происходит?

– Сережа сказал, что заблудший с помощью ритуала сможет занять тело человека, причем не в качестве одержимого, а на постоянной основе. Для этого ему надо будет предварительно освободить себе тело и привязать душу владельца к самой старой могиле. И как только ритуал начнется, силы всех призраков в округе начнут расти!

Денис на ее глазах попытался поднять канистру, и ему удалось удержать ее в своих полупрозрачных пальцах.

– Плохо, это очень плохо! – Вика с ужасом смотрела то на кладбище, до которого оставалось еще триста метров, то на солнце, которое полностью не село, то на Дениса с канистрой в руках. – Мы опоздали! А еще, кажется, он нашел себе помощников.

– Не понимаю, это ужасный вариант или катастрофический? – спросил Денис.

– Это комбо! Новый план: ищем могилу, пытаясь при этом не умереть.

Девушка увидела вдалеке несколько темных фигур и побежала вперед, на ходу вытаскивая из рюкзака бутыль со святой водой, в которую предусмотрительно добавила полынь и листья березы.

– Пока ты делала в гостинице настойки на святой воде, я успел сюда вернуться и найти самую старую. могилу, – вдруг сказал Денис. – Первая линия со стороны задних ворот храма, третья могила слева, с треснувшей плитой.

Вика не стала говорить «спасибо» – призраки приближались, время было на исходе. Хотелось задать самый главный вопрос.

– Денис, какая у тебя причина оставаться здесь?

– Девушка… я так и не успел сказать, что влюблен в нее.

Эти слова неприятно резанули – у него была возлюбленная, ради которой он так упорно возвращался снова и снова, несмотря на боль, которую причиняло ему само пребывание в этом мире.

– Если выживу, я передам ей, как сильно ты был в нее влюблен.

– Я сам скажу, – едва слышно прошелестел Денис и тут же подавился своими словами, потому что их окружило трое таких же, как он, полуматериальных мертвяков и заблудший в новом теле. На этот раз это был не рабочий, а крепкий невысокий мужчина лет тридцати.

– Опоздала, – хриплым голосом гаркнул заблудший.

Он и трое его мертвяков смотрели на Дениса, не понимая, что он делает рядом с экзорцистом.

Денис швырнул канистру, как снаряд, в страшного мертвяка рядом с Викой, но она прошла сквозь него и ударила одержимого в лицо, сбивая с ног. Мертвяки силой воли подняли кресты с ближайших могил и запустили в Дениса и Вику. Девушка успела увернуться, а призрак просто пропустил сквозь себя.

– Вика, бери на себя мертвяков, а я разберусь с одержимым!

Не дожидаясь согласия, Денис бросился на заблудшего, игнорируя удары призраков. Это было странно: он и хватал предметы, и проходил сквозь них. А еще он чувствовал, чем темнее ночь, тем он сильнее. Еще немного – и тоже сможет двигать предметы силой мысли, как другие мертвяки.

Краем глаза он увидел, как Вика плеснула травяной настойкой на одного из мертвяков. Тот заорал, корчась от боли, а девушка бросилась бежать, уводя за собой еще двоих. Денис остался драться с заблудшим у ограды кладбища. Было очень тяжело – он мог наносить одержимому удары, но заблудший внутри был так силен от ритуала, что мог воздействовать на Дениса не только физически. Он пытался подавить его волю, заставить подчиниться, и призраку казалось, что его жгут изнутри.

Хорошо, что успел привыкнуть к боли. Терпел ее столько дней, тенью скитаясь по миру, возвращаясь раз за разом, не ради того, чтобы сейчас сдаться. У него есть причина остаться.

Денис взревел от ярости, вытесняя из головы раскатистый голос, требующий сдаться. Он не такой, как эти призраки. Он здесь, чтобы помочь Вике. И никто не сломает его волю.

Край горизонта погас – наступила ночь. Денис ощутил прилив сил и тут же ударил одержимого в грудь. Его кулак прошел сквозь плоть и кости, а потом выбил заблудшего из тела смертного. Мужчина рухнул на землю, дрожа всем телом, а заблудший предстал перед Денисом таким же призраком, как он сам.

– Ты пожалеешь, – прошипел он, становясь еще более материальным, чем Денис.

– Катись в ад. – Смотреть в его красные глаза было больно, но Денис сжал кулаки, надеясь, что они с Викой продержатся до рассвета.

Девушка петляла среди надгробий, уворачиваясь от камней и прочего мусора, которым швыряли в нее мертвяки, надеясь, что третий еще не восстановился после настойки.

Споткнувшись в темноте, она кубарем упала с пригорка и врезалась спиной в старую ограду. Над головой просвистел крест. Вика выхватила бутылку святой воды и свой кинжал. Мертвяки держались на расстоянии, свечение было слабым – они с каждой секундой становились все материальнее, и все же она их видела.

Кинжал метать нельзя. Даже если ранит одного, то останется без оружия, придется идти на второго с голыми руками и одной только святой водой. Надо бежать.

Она рванула к храму, пытаясь оторваться от мертвяков, которые не успевали бежать так же быстро, отвлекаясь на то, чтобы запустить в нее чем-то тяжелым. Чудом избежав ударов, Вика добралась до самой старой могилы кладбища и сдавленно ахнула: в могилу затягивало душу смертного, чье тело занял заблудший.

– Помогите, меня засасывает в землю! Помогите!

Девушка заметила, что он уже по колено увяз в земле. Нужно было срочно вернуть его в тело.

– Все будет хорошо, – дрожащим голосом сказала Вика, не веря собственным словам.

Она стала посыпать могилу солью, шепча заклинание на латыни. Душа смертного перестала вязнуть одновременно с тем, как ей в спину прилетел камень. Вика от боли выронила мешок с солью, крепко выругалась и обернулась, резко плеснув святой водой прямо перед собой.

Ей повезло. Вода попала на обоих мертвяков. На одного всего пара капель, зато второго скрючило от боли, и девушка тут же кинула в него крапивой, пригвоздив к земле. Выхватив из ножен кинжал, она кинулась на второго мертвяка, сражаясь так яростно как никогда.

«Нужно продержаться еще чуть-чуть», – убеждала себя Вика, с отчаянием понимая, что мертвяк сильнее и быстрее ее. А еще он стал таким же плотным, как и она сама, поэтому его удары ощущались так, будто дралась с человеком, а не с призраком.

Схватка была изматывающей, девушка была вся в ссадинах и ушибах, но зато смогла достать мертвяка кинжалом, засадив тот ему в живот по самую рукоятку. Пронзительный вой прозвучал песней для ее ушей, а потом Вика с ужасом поняла, что не может вытащить кинжал, словно он застрял в камне.

Увидев ее испуг, мертвяк перестал выть и расхохотался так, что у девушки кровь застыла в жилах.

– Ложись, – Денис сбил ее с ног, накрывая собой. Над ними пролетел лист железа, едва не разрубив надвое. – Вика, хорошая новость – я выбил заблудшего из тела, – крикнул призрак, снова прижимая ее к земле и спасая от плиты, что врезалась в землю рядом с ними. – Плохая новость, он нас сейчас прикончит. Прости.

– Бежим в храм!

Забыв, что Денис тоже призрак, Вика схватила его за руку и бросилась к дверям. Пробежав через темный зал, они спрятались за алтарем, прижимаясь друг к другу. Девушка отчаянно шарила в полупустом рюкзаке, понимая, что раз кинжал не остановил мертвяка, усиленного ритуалом, то ей уже ничто не поможет. И все же она не собиралась сдаваться без боя.

– Нужен план, – выдохнула Вика, а потом ее горло сдавили ледяные руки.

Она попыталась закричать, но изо рта вырвался сдавленный хрип. Воздуха не хватало, паника стучала в висках, а у нее перед глазами двое мертвяков скрутили Дениса. Теперь они все были на равных – материальные и плотные, способные наносить удары и хватать. Денис рвался к ней, выкрикивая ее имя, а ее руки и ноги опутывала веревка.

– Думала, сможешь сорвать мой ритуал? – усмехнулся заблудший, поливая девушку розжигом из ее же канистры.

– Не трогай ее! – Денис вырвался из хватки двух мертвяков и кинулся к ней, но его сбили с ног.

Вика чувствовала, что сознание уплывает. Ледяные пальцы впивались в горло, а одежду пропитывало средство для розжига. Она смотрела, как мертвяки пинают ногами Дениса, не позволяя ему подняться, и понимала, что это конец.

– Полегче, она должна умереть мучительной смертью, – буднично сказал заблудший, роясь в ее рюкзаке в поисках зажигалки.

Ледяные пальцы разжались, и девушка рухнула на колени, прямо в лужу розжига. Заблудший вертел в руках ее бензиновую зажигалку, которая столько раз ее выручала. А сейчас она заберет ее жизнь.

– Ты все равно не сможешь стать человеком. Тебя выбили из тела, – просипела Вика еле слышно.

– Поэтому-то мне и нужна жертва, – подмигнул красным глазом заблудший. – А вот ты станешь призраком после смерти. Я не дам тебе упокоиться, – засмеялся он.

Денис закричал, но девушка слышала его, как сквозь вату. Она, как зачарованная, смотрела на пламя, плясавшее на кончике фитиля.

– Вика!

Голос Дениса прорвался к ней, возвращая реальность, и она дернула головой, встречаясь с ним глазами.

– Денис…

Резкий удар в спину, повалил ее на пол. Она едва успела извернуться так, чтобы не удариться головой, и увидела, как заблудший со своими мертвяками несется к экзорцистам, вбегающим в храм. Сережа все-таки подоспел вовремя.

Денис будто в замедленной съемке смотрел, как все еще горящая зажигалка падает, словно в кино. Взмахнув рукой, он в последний миг успел отшвырнуть ее, пока пламя не коснулось мокрых от розжига ног девушки.

– Успел, – выдохнул Денис, притягивая ее к себе, чтобы освободить от веревок.

– Тебе надо уходить, – зашептала Вика ему в плечо. – Мои друзья из гильдии тебя убьют.

– Не страшно. Я вернусь снова, – пообещал тот, развязывая ее руки.

– Не вернешься! У Сережи особое оружие, он убьет им даже заблудшего. Быстрее уходи, – взмолилась девушка.

Она больше не хотела, чтобы Денис исчез. Не после всего, что они пережили вместе. Не после того, как он столько раз спасал ее. Не после того, как обнял ее.

Слезы сами собой покатились по щекам. Почему он призрак? Почему все так несправедливо?

– Уходи же, – сдавленно прошептала Вика, глотая слезы.

Денис коснулся кончиками пальцев ее щеки, чувствуя тепло кожи.

Он должен сказать, пока может, пока его прикосновения настоящие, пока ночь не закончилась. Должен успеть сказать, что в тот день шел от института по переходу к воротам серого здания, где раз в неделю по пятницам видел девушку, с которой все не решался заговорить три месяца кряду, каждый день прокручивая в голове всевозможные сценарии знакомства. И раз за разом трусил и проходил мимо.

Он должен сказать. Сейчас.

– Вика, ты знаешь, насчет девушки… – Лицо Дениса исказилось, а потом он исчез.

Вика увидела запыхавшегося Сережу с мечом в руках.

– Жива? – обеспокоенно спросил куратор. – Мы со всеми разобрались – этот был последний. Призраки на том свете, бедолагу с могилы уже возвращают в тело, ты молодец. Выпишу тебе премию. Вика, ну ты чего? Не плачь, все ж закончилось.

Сережа оттащил ее в сторону, решив, что она то ли надышалась едким розжигом, то ли слишком испугалась. Он гладил ее по спине, пытаясь успокоить, но девушка не реагировала на его слова, продолжая рыдать.

В груди зияла дыра, будто Денис забрал ее душу вместе с собой, оставив только пустую оболочку.

Вика стояла на крыше заброшенной больницы, с трудом переводя дыхание. Мертвяк попался не из простых – пришлось побегать, чтобы его догнать. А этот паршивец напоследок запустил в нее этажеркой, сбив с ног.

– Чертовы призраки, – проворчала она, потирая плечо.

Усевшись на край крыши и свесив ноги, вытащила из рюкзака термос и бутерброд. Над спящим городом занимался рассвет: розовое марево заливало небо, раскрашивая серые стены многоэтажек. Вика зачарованно наблюдала, как солнце поднимается все выше, а цвета становятся все насыщеннее. Яркие краски стирали усталость, наполняя сердце теплом.

Экзорцистам некогда любоваться рассветами, но три недели назад, после ритуала, Вика пообещала себе, что насладится каждым, что отвела ей судьба. В память о Денисе.

Этот был особенно красивым – солнечный свет разливался по небу огненной рекой, и от этого зрелища захватывало дух.

Девушка ощутила присутствие за секунду до того, как услышала родной уже голос:

– Соскучилась?

Сердце рванулось куда-то вверх, и все слова застряли в горле. Вика повернулась и увидела Дениса, сидевшего справа на карнизе крыши. Лучи утреннего солнца проходили сквозь него, как положено, но при этом он сидел, а не проходил сквозь бетон. Это было неправильно и совершенно ненормально, как и то, что он вообще вернулся, но ей было плевать.

– Как… как? – шепотом спросила, не в силах оторвать взгляд от его улыбки.

Почему она только сейчас заметила, какие милые ямочки у него на щеках?

– Ты знаешь, что я отвечу, – пошутил Денис, осторожно касаясь ее запястья.

Вика не дернулась и не убрала руку. Она смотрела на него так, будто никогда не видела ничего прекраснее. Денис гладил ее ладонь подушечками пальцев, и по ее коже бежали мурашки.

Он знал, что пришло время признаться, и ужасно этого боялся. Чувствовал, что, когда скажет, исчезнет насовсем, ведь у него больше не будет причины возвращаться. А так хотелось еще хотя бы секунду посидеть так: гладить ее руку, любуясь тем, как лучи утреннего солнца танцуют в волосах, и смотреть в глаза цвета крапивы.

– Я влюбился в тебя с первого взгляда, еще до смерти…

– Нет! Не говори, – всхлипнула Вика. – Пожалуйста, не надо.

Она видела, что Денис начинает бледнеть. Нежно-голубое сияние вокруг его кожи становилось все ярче, а его прикосновения еле ощущались. Он исчезал, уходил, теперь навсегда, потому что наконец завершил то, что хотел.

– Но я должен тебе сказать, – Денис грустно улыбался. – Я столько раз смотрел на тебя и не решался подойти и позвать на свидание… Прости. Прости, что не могу предложить ничего, кроме своего признания.

Он изо всех сил сжал ее руки своими растворяющимися в воздухе пальцами и прижался своим лбом к ее.

– Я бы согласилась, – прошептала Вика. – Я бы пошла с тобой на свидание. Даже сейчас. Даже так.

Неважно, что она может видеть сквозь его полупрозрачное тело крыши соседних многоэтажек. Неважно, что его прикосновения ощущаются такими легкими, будто ветерок касается кожи. Все неважно, когда он рядом.

Денис подался вперед, прижимаясь своими губами к ее.

Поцелуй был холодным от его губ и солеными от слез Вики. Воздушным, как малиновые облака над их головой, робким, как первый луч солнца, и бесконечно медленным.

Девушка цеплялась пальцами за ускользающие плечи Дениса, мечтая задержать его хоть на мгновение. На всю жизнь. Сердце разрывалось от мысли, что она больше его не увидит. Что снова потеряет, в этот раз окончательно.

– Не уходи, – отчаянно шептала Вика в поцелуй, проводя руками по его волосам. – Не уходи, – как заклинание повторяла она, обвивая руками его шею. – Не уходи.

Денис прижимал ее к себе, чувствуя, что становится все более плотным. Знакомое жжение под кожей усиливалось, и он вдруг ощутил, как между ним и девушкой натягивается незримая нить, которая снова и снова возвращала его с того света. Но раньше его удерживало желание завершить то, что не успел, а сейчас Вика.

Он чуть отстранился, заглядывая в заплаканные глаза девушки, и хитро усмехнулся.

– А кто говорил, что я бесплотная тень и обзывал мертвяком? – припомнил он.

– Не такая уж и бесплотная, – слабо улыбнулась она, до боли сжимая его руки. – И прости за мертвяка. Ты не злой.

– Но я все равно призрак. – Его усмешка стала еще шире.

– А я экзорцист. Сойдет, – выдохнула Вика в его губы. – Ты только не уходи.

– Не уйду, – пообещал Денис. – Ты – моя причина остаться.

Яна Волкова

Мизери Холл

1. Пять ассоциаций со словом «призрак».

Таинство, туман, безмолвие, покой, белый.

2. Есть ли жизнь после смерти?

Об этом нам станет известно только тогда, когда придет время.

3. О чем эта история?

О том, что мрачные истории не так просты, как кажутся.

18ХХ,

Юго-Восточная Англия,

г. ХХХ

Когда Эдвард привез ее в ХХХ, Оливия подумала, что во всем мире нет места прекраснее. Осень только приходила в эти края, окрашивая листья и кустарники во все оттенки золотого, оранжевого и красного. До тех пор пока не вышла замуж за художника, она не обращала на подобные детали никакого внимания. Цвета и их оттенки были лишь обыденностью, которую Оливия принимала как нечто должное. Теперь же, изредка наблюдая за работой супруга, она никак не могла прекратить выискивать новые полутона в окружающем их мире. По ее скромному мнению, ХХХ более чем соответствовал им по цветовой гамме. Небольшой уютный город с домами из красного кирпича и белоснежными окнами. Кругом аккуратно подстриженые газоны и сады, сейчас не радующие буйством красок. Сидя в повозке, она все рассматривала их, с удивлением понимая, что лошади не замедляли свой ход ни перед одним из домов, что выстроились ровной линией вдоль дороги.

Повернув голову, Оливия изумленно посмотрела на Эдварда. Поездка сюда была полностью его инициативой. Она должна была быть благодарной и полностью ему доверять. Но…

С тех самых пор, как ею овладела чахотка, их супружеская жизнь стремительно шла на самое дно, подобно бумажному кораблику, пущенному по буйному потоку водостока неуверенной детской рукой. Безусловно, как настоящий джентльмен и достойный супруг, Эдвард не сумел оставить ее в беде. Многие друзья и родственники, включая мать самой Оливии, призывали его отдать ее в специализированное медицинское учреждение. В институте, занимающемся изучением подобных недугов, она была бы ценнейшим экспонатом. Только вот он все равно сделал так, как сам считал нужным, и эту его черту Оливия любила больше всего на свете.

Эдвард – мужчина строгих и непоколебимых убеждений. Даже если бы все кругом начинали кричать о том, что совсем скоро небо упадет на землю, он не стал бы верить чужим злым языкам до тех пор, пока не убедился бы в достоверности сказанных слов. Наделенный художественным талантом, он стал причиной гордости Оливии с первых же секунд, как только ее сердце воспылало светлейшим чувством по отношению к нему.

Даже когда врачи сказали о том, что Оливия больна, Эдвард поверил им далеко не сразу. Он все отрицал, даже саму вероятность того, что его дорогая супруга могла стать жертвой столь губительного недуга. Пожалуй, на его месте любой другой давно бы уже отправил жену в пансионат. Оставил бы ее в одиночестве, думая в первую очередь о собственной жизни. Но Эдвард был здесь. Крепко сжимал в ладонях поводья, направляя двух гнедых лошадей все дальше от ХХХ.

И чем дольше они ехали, тем тоскливее и тревожнее ей становилось. Конечно, она знала прекрасно о рекомендациях врачей. О необходимости и важности изоляции. Но ведь знать и принимать – совершенно разные вещи! А она не могла принять тот факт, что обречена на одинокое существование вдали от людей.

Раньше – кажется, словно бы в другой жизни! – Оливия Бетелл была жемчужиной светской жизни Лондона. Веселая, элегантная девушка, способная поддержать любой разговор. Ах, насколько же хорошенькой она была! Поклонники вились вокруг нее, боролись за внимание, заставляли чувствовать себя героиней любовного романа. На одном из подобных вечеров Эдвард и обратил на нее внимание. Талантливый художник, душа компании, он пользовался невероятной популярностью у женщин – но выбрал ее.

И теперь должен был вести уже Оливию Шекли прочь от привычного мира.

Улицы ХХХ, его красный кирпич и белые ставни остались позади. Кинув на них прощальный взгляд, Оливия вновь обернулась на мужа.

– Эдвард?

Утомленный, с плотно поджатыми губами, он даже не сразу понял, что она окликнула его. Вздрогнув, словно под одежду к нему забрался прохладный осенний ветер, он повернул голову. Взгляд его серых, цвета грозовых туч, глаз показался ей пустым и лишенным любой искры сознания. Крепко зажмурившись и покачав головой, Эдвард посмотрел на нее куда более осмысленно. Губы его тронула кривая улыбка.

– Что такое, душа моя?

Нежное обращение заставило бледные щеки слабо порозоветь. Слишком ласковое, слишком интимное для чужих ушей; благо, что здесь они сейчас одни. Несмотря на три года брака, миссис Шекли до сих пор не привыкла к подобным прозвищам. Она даже забыла, для чего окликнула его, но сумела взять себя в руки. Прокашлявшись, Оливия слегка поерзала на своем месте.

– Разве мы не арендовали дом в этом милом городе?

– Нет, дорогая. Дом, который мы арендовали, находится немного в стороне.

Кивнув, она постаралась скрыть свое разочарование. ХХХ очаровал ее даже во время этой мимолетной поездки, и ей так хотелось бы жить в подобном доме! В родном Лондоне дома узкие и высокие, с трудом ютящиеся на пропахших туманом и табачным дымом улицах. Удивительно, но ведь семья Шекли жила не в самом дурном районе столицы! Приданое, которое Оливия получила от родителей, а также средства, выручаемые Эдвардом за его картины, могли обеспечить им достойную жизнь.

До тех пор, пока в ней не появилась болезнь.

На неровной лесной дороге повозку начало сильно трясти. Она подскакивала на камнях, опасно накренялась, и с губ Эдварда все чаще стали срываться ругательства. Стараясь не упасть, Оливия вцепилась в корпус повозки обеими ладонями, изредка крепко жмурясь для того, чтобы сдержать рвущийся из горла кашель. Это оказалось не так уж и просто. С трудом вынув из сумки платок, миссис Шекли прикрыла им рот, содрогаясь в новых приступах удушающего кашля. Она делала это столь надрывно, что казалось, словно бы вот-вот могла выплюнуть в платок собственное сердце.

Злясь только сильнее, Эдвард щелкал поводьями, будто это могло заставить лошадей шагать быстрее.

Убрав платок ото рта, Оливия увидела кровь.

– Добро пожаловать в Мизери Холл, мистер Шекли!

Сидя в повозке, Оливия с изумлением смотрела на огромный готический особняк, перед которым остановилась их повозка. Спрыгнув на землю, Эдвард пожимал руку пропахшего по́том мужчины в потрепанном шерстяном пальто. Тот держал в зубах сигарету, подушечки его пальцев давно пожелтели. Когда он улыбнулся Эдварду, свободной рукой снимая с головы помятый котелок, она увидела, что в ряду желтых и кривых зубов были пустоты.

Оливия поморщилась. Отвратительно.

– А, мистер Гибсон! Очень рад. Мистер Торндайк на месте?

– Никак нет, мистер Шекли, сэр. Господин изволил отбыть еще утром. Он велел передать вам хозяйский ключ.

На этих словах мистер Гибсон, прекратив трясти руку ее мужа, вынул из внутреннего кармана своего пальто тяжелую связку ключей на крупном медном кольце. Подкинул их ловко, потряс перед лицом Эдварда, словно пустышку перед несмышленым ребенком, а после вложил в его протянутую ладонь.

– Спасибо, мистер Гибсон. Познакомьтесь, – на этих словах Эдвард, словно вспомнив о ее существовании, протянул локоть в сторону повозки, помогая выбраться из нее, – моя дражайшая супруга, Оливия Шекли.

Помятый котелок вновь покинул голову старика, открывая покрытую редкими седыми волосками макушку. Он улыбнулся шире, еще раз демонстрируя кривые и больные зубы.

– Безмерно рад, миссис Шекли! Давненько Мизери Холл не видел таких хорошеньких мэм, как вы.

Стараясь скрыть свою неприязнь, Оливия заставила себя улыбнуться. Держась за локоть Эдварда, вновь прикрыла губы платком. Конечно, она прекрасно помнила предписания врачей. Избегать лишних контактов, всеми силами не допуская распространения болезни. По ее мнению, мистер Гибсон, что стоял перед ними прямо сейчас, был куда сильнее болен, чем она сама. Но, конечно же, воспитание добропорядочной леди не позволило ей сказать об этом.

Понимая, что тишина затянулась, Эдвард вновь обратился к сторожу:

– Мистер Гибсон, будьте любезны, отнесите багаж миссис Шекли в ее покои. Свои вещи я позже отнесу сам.

Оставив старика разбираться с многочисленными сумками и чемоданами, прикрепленными к повозке, Эдвард потянул жену за собой, уводя прочь. Она была только рада оставить компанию этого неприятного человека и потому вновь вернулась к рассматриванию фасада дома, который – пусть и на короткий промежуток времени – принадлежал им.

– Невероятно. Неужели тебе удалось арендовать целый особняк?

Крайне довольный произведенным эффектом, мистер Шекли с ухмылкой пожал плечами. Он старался создать впечатление того, словно бы в этом не было ничего необычного, но при этом желал подчеркнуть, насколько же непросто это было на самом деле.

– Пустяки. Доктор ведь сказал, что тебе нужен свежий воздух. А где воздух может быть более свежим, чем на утесе над самым Северным морем? К тому же вдали от Лондона. Разве не этого ты хотела?

Она этого не хотела. Это была рекомендация лечащего врача, не больше. Будь ее воля, Оливия ни за что не оставила бы их дом и светскую жизнь. Бледность кожи и худоба, которые обрела вместе с недугом, а также огромные оленьи глаза, делали ее невероятно хорошенькой в глазах столичных модниц. В таком виде она могла бы составить достойную партию Эдварду. Оливия ведь знала прекрасно о том, что бывшие поклонницы и сейчас продолжали крутиться вокруг ее мужа, силясь привлечь к себе его внимание. Им словно было невдомек, что свое сердце он уже отдал ей, и возвращать его Оливия была не намерена.

Они были для него лишь натурщицами, не больше. Оливия могла уступить только его чувству прекрасного. Какой бы была она женой, если бы сдерживала творческие порывы Эдварда? Еще в первую пару недель знакомства ей стало ясно, что ничто не должно вставать между художником и его музой. Однажды глупая ревность уже едва не привела к тому, что они могли разругаться столь яростно, что никогда больше не заговорили бы.

И тогда жизнь ее была бы просто ужасной.

Внимание Оливии привлекла надпись над входной дверью, выложенная позеленевшими, явно медными буквами:

«МИЗЕРИ ХОЛЛ».

– Мизери Холл, – прочитала Оливия вслух. – Какое ужасное название.

– Ты так считаешь? Я нахожу его крайне романтичным. Принимая во внимание историю особняка, оно и правда подходит ему как нельзя лучше.

– А что за история?

Эдвард слегка скривился; кажется, ему не слишком хотелось рассказывать ей об этом. Отпустив ее руку, он принялся перебирать ключи на медном кольце, пытаясь подобрать нужный. Некоторое время он молчал, но, чувствуя на себе ее полный любопытства взгляд, все же начал свой рассказ.

– Двадцать лет назад этим особняком владела леди Катрина Торндайк. Женщина невиданной красоты, как о ней говорили в этих местах. Рано овдовевшая, она вела разгульный образ жизни, устраивала пышные празднества, а еще имела множество любовников. И до того она стала ненасытна до мужчин, что принялась уводить их из семей. Одного ее взгляда и томной улыбки было достаточно, чтобы они, позабыв о собственных женах, скрывались за этими самыми дверьми. Только вот обратно из Мизери Холл никто не возвращался. Ходили слухи, словно бы леди Торндайк пожирает своих любовников, желая продлить молодость. Жителей близлежащих городов, безусловно, подобный ход вещей не устраивал, – на этих словах Эдвард сделал зловещую паузу, поднимая на уровень глаз один из приглянувшихся ему ключей, следом за этим погружая его в замочную скважину, – а затем леди Торндайк неожиданно пропала. Все, кто знал ее, утверждали, что представить не могут, куда она могла исчезнуть, а нечастые гости особняка рассказывали о стенаниях, которые словно доносились из самых стен. Полиция несколько раз осматривала Мизери Холл от крыши до подвала, но так ничего и не нашла. Теперь им владеет мистер Грегори Торндайк, племянник леди Торндайк. Он и сдал нам его в аренду.

Ключ повернулся в замке с таким грохотом, что сердце Оливии едва не рухнуло в пятки. Охнув, она накрыла ладонью грудь, заставляя супруга расхохотаться. Подкинув связку в ладони, Эдвард убрал ключи в карман пальто, после подталкивая Оливию в лопатки.

– Не бойся, душа моя, это лишь местные байки. Думаю, леди Торндайк просто сбежала с очередным молодым любовником.

Сбежала с молодым любовником? Бросила такой прекрасный особняк? Оливии слабо в это верилось, но спорить с Эдвардом ей не хотелось. К тому же разве произошедшее целых двадцать лет назад в этих стенах горе могло отразиться на них каким-либо образом?

Нет. У них хватало и собственного горя.

Склонившись в изящном поклоне, Эдвард широким жестом предложил ей переступить порог первой.

– Миссис Шекли.

Рассмеявшись негромко и подобрав юбки своего платья, Оливия присела перед ним в не менее шутливом реверансе.

– Мистер Шекли.

Особняк встретил их тревожной тишиной, переходящей в пронзительный звон. Стук ее каблуков отталкивался от стен и едва ли не оглушал. Оглядываясь по сторонам, Оливия тревожно заламывала пальцы. Она чувствовала, что каждый шаг давался ей с невыносимым трудом.

Темный, мрачный, но невероятно притягательный – так можно было охарактеризовать Мизери Холл. Он соответствовал в полной мере всем понятиям готической красоты. Лепнина, огромная витиеватая лестница, ведущая на второй этаж, и великое множество картин. Казалось, словно стены были украшены ими вплоть от пола до потолка. Восторженно ахнув, Оливия обернулась на Эдварда, явно довольного ее реакцией.

– Милый, это просто прекрасно! Неужели наших сбережений хватило для того, чтобы арендовать подобный особняк на целый месяц?

После этих ее слов тот несколько стушевался. Его серые глаза забегали от одного элемента декора к другому, стараясь зацепиться за все что угодно, лишь бы не приходилось смотреть в глаза Оливии. Но, когда она подошла ближе, обеспокоенно изогнув брови, ему не осталось ничего другого, кроме как посмотреть в ее глаза. Тяжело вздохнув, не скрывая своего недовольства, вызванного ее любопытством, Эдвард принялся тереть ладонью затылок.

– Нет, душа моя. Практически все наши сбережения ушли на врачей и твое лечение, ты же знаешь. За аренду я отдал весь аванс, что дала мне леди Росси за свой портрет. Но не тревожься! Раз в неделю мистер Гибсон будет привозить для нас продукты, и мы ни в чем не будем нуждаться.

Но Оливия думала вовсе не о продуктах. Все ее мысли тревожно метались вокруг образа Летиции Росси, певицы, не столь давно прибывшей в Лондон из Милана. Ее смуглая кожа, пухлые губы и густые черные волосы тут же очаровали Эдварда. На фоне красавицы, пахнущей апельсинами и дорогим парфюмом, скованные строгими платьями англичанки казались ему лишь серыми тенями.

Даже собственная супруга.

И удивительно ли, что мисс Росси, привыкшая ко всеобщему восхищению, не устояла и заказала у Эдварда свой портрет? Ради него ему даже пришлось вести в ХХХ свои художественные принадлежности, холсты и мольберт, а перед самым отъездом пару дней он вечерами пропадал в ее доме, делая наброски для будущей картины. Оливии приходилось самой упаковывать вещи, пока супруг все извинялся и говорил, что это лишь необходимость.

Летиция хорошо платит, говорил он, ее деньги нам нужны. Оливии стало стыдно, что на одно жалкое мгновение она допустила мысль о том, что дело могло быть вовсе не в картине. Как же ей не стыдно! Эдвард делал все это лишь для того, чтобы помочь ей, прикладывал все силы, чтобы спасти от смертельного недуга! Он – ее супруг перед Господом и людьми, ей не нужно в нем сомневаться.

– О, милый, – трагично шепнула Оливия, борясь с желанием взять его за руки, – ты потратил все деньги, что получил от мисс Росси?

– Лишь половину, – поспешил утешить Эдвард. Сделав шаг ближе, он накрыл ладонями ее плечи, заглядывая с улыбкой в глаза. – Душа моя, не тревожься. Как только портрет будет готов, мисс Росси заплатит оставшуюся часть суммы. Кто знает, быть может, ей настолько понравится мой портрет, что она порекомендует меня своим друзьями? Только представь! Эдвард Шекли, художник, покоривший Милан! Быть может, однажды мы даже сумеем посетить Италию? Однако для этого тебе необходимо поправиться, а это значит, что никакой печали нет места в твоем сердце!

Оливия улыбнулась ему дрожащими от сдерживаемых слез губами. Она увидела, как жалобно изогнулись его брови, а следом за этим муж притянул ее ближе, заключая в объятия и поглаживая ладонями по лопаткам.

Обнимая его в ответ, Оливия подняла взгляд – и замерла испуганно. Прямо на них с огромного портрета, украшавшего лестничный пролет, жгучим взглядом злых зеленых глаз смотрела, по всей видимости, леди Катрина Торндайк. Ракурс был подобран таким образом, что создавалось впечатление, словно бы хозяйка Мизери Холл смотрела на своих гостей свысока. И, в какой бы части комнаты ты ни был, этот взгляд преследовал, будто она смотрела прямо на тебя. Оливии стало так жутко в то самое мгновение, что она лишь крепче обняла Эдварда, позабыв обо всех рекомендациях врачей. Они в один голос кричали, что стоило избегать контакта, ведь заболеть чахоткой можно было даже через обычное прикосновение. Но сейчас супруг был единственным, кто мог спасти ее от любой опасности – и от той, что несла в себе пугающая картина бывшей хозяйки особняка, и от той, которую Оливия уже долгие полгода носила в самой себе.

Крепкая ладонь Эдварда накрыла ее затылок. Его длинные пальцы запутались в каштановых волосах, и она прикрыла глаза, наслаждаясь этой нежной лаской. Своей грудью Оливия чувствовала уверенное биение его сердца, и, видит Бог, в то самое мгновение ей хотелось слиться с ним в единое целое и никогда не отпускать из собственных рук.

– Не тревожься, душа моя, – шепнул он негромко. – Мы справимся с любой бедой, которую только встретим на своем пути. Я ни за что не дам тебя в обиду.

Она нашла в себе силы лишь на то, чтобы кивнуть. Непослушными пальцами комкая ткань шерстяного пальто на его лопатках, Оливия прижималась только крепче. Держа глаза закрытыми, она не думала больше о страшном портрете, который хотелось закрыть плотной черной тканью и никогда не вспоминать о нем. Все, что было ей нужно, сейчас находилось в ее руках.

– Ты не представляешь, как мы будем здесь счастливы.

И она поверила ему.

Это был первый раз, когда Эдвард столь жестоко обманул ее.

Они не были счастливы. И, признаться, они даже не были вместе.

Первые несколько дней она чувствовала себя принцессой, живущей в прекрасном замке. Муж отдал ей хозяйскую спальню с огромной двухместной постелью под тяжелым балдахином. Перина была столь мягкой, что Оливия едва ли не утопала в ней, а вид из окна открывался на Вдовий пик – утес, своими острыми скалами уходящий в Северное море. В ветреные дни ей нравилось сидеть в кресле-качалке у окна, наблюдая за тем, как гнется над утесом старый дуб.

Ночью же, когда ей становилось плохо, Оливия могла в любой момент призвать Эдварда, позвонив в серебряный колокольчик. Тот был куплен перед самой поездкой именно для этих целей. Стоило его трели разбить мрачную тишину особняка, как супруг покидал свою мастерскую, расположенную на первом этаже, и спешил к ней. Безусловно, Оливия старалась не злоупотреблять вверенной в ее руки властью, но каждый раз невероятно серьезных поводов для того, чтобы призвать Эдварда к себе, становилось все больше.

Дома ей также было запрещено приходить в его мастерскую без приглашения. Для каждого художника она подобна храму, святыне, осквернение которой может убить музу раз и навсегда. Она, как самая капризная из любовниц, по словам Эдварда, приходила лишь сквозь огромные муки, и для призыва требовалась особая атмосфера. Как водилось, жены и дети лишь отпугивали вдохновение. Потому каждый уважающий себя художник должен был владеть одной из спален в доме целиком и полностью, не задумываясь о чужом мнении. И Эдвард Шекли, безусловно, был из тех художников, что себя уважали. В их доме, оставшемся в Лондоне, под мастерскую был отведен весь чердак. Оливия была там изредка, в те моменты, когда супруг хотел нарисовать ее. Она позировала ему, сидя в кресле у окна с букетом цветов, а один раз даже без верхнего платья – в одном лишь только исподнем, но они условились, что позорная эта картина останется лишь в их семейном архиве.

Эдвард, как человек чести, дал ей слово, что ни одна живая душа никогда не увидит тот набросок, который он сделал углем. И Оливия ему верила.

Но в ту мастерскую, которую он создал для себя в одной из комнат Мизери Холл – как она знала, в одной из самых больших, расположенных на нижнем этаже, – он ее ни разу не пригласил. А еще Оливия слышала, как каждый раз, стоило ему закрыть дверь, с той стороны в замке проворачивался ключ. Покидая пределы мастерской, Эдвард ни разу не оставлял двери открытыми. У нее не было ни шанса узнать, что же происходило по ту сторону. Неужели ему было что скрывать? Могло ли быть, что Летиция Росси, неравнодушная к мистеру Шекли, могла заказать портрет еще более непотребный, чем тот угольный набросок?

Спустя четыре дня их пребывания в Мизери Холл, во время совместного ужина в малой столовой, Оливия рискнула поинтересоваться, как проходила его работа. Эдвард окинул ее столь несвойственным ему недовольным взглядом, что овощной салат едва не встал у нее поперек горла. Еще никогда он не смотрел на нее так, словно бы она была его головной болью. Ее заботливый, ласковый, нежный Тедди вдруг стал чужим и отстраненым. И пусть это наваждение длилось всего несколько мгновений, оно остро врезалось Оливии в память.

– Тебя не должно это волновать, – ответил он ей тогда, – все хорошо.

Но это волновало. И стало волновать только сильнее после взгляда, которым он окинул ее. Мудрая жена оставила бы произошедшее, не заостряла бы на этом свое внимание, но, кажется, Оливия оказалась не такой уж мудрой, как могла о себе думать. Лежа в постели, ворочаясь с боку на бок, она все никак не могла уснуть, предаваясь размышлениям о картине, над которой работал Эдвард, и о Летиции Росси, оставшейся в Лондоне.

Красивой, веселой, интересной Летиции Росси, пахнущей апельсинами и собиравшей вокруг себя толпы поклонников, среди которых неожиданно оказался и ее Эд.

Эта ночь стала первой в череде ночей, когда Оливия звонила в свой серебряный колокольчик едва ли не каждую четверть часа. Поводы были самые разнообразные – то подать ей стакан воды, то открыть окно, то закрыть его, то взбить подушки… Ей хотелось помешать ему, не позволить остаться наедине с картиной. И с каждым разом, когда он был вынужден подниматься в хозяйскую спальню, Эдвард становился все мрачнее и мрачнее. Оливии было стыдно, но она не могла остановиться. Стоило только представить, в каких позах и красках возлюбленный супруг мог рисовать эту испанскую змею…

Когда терпение его лопнуло, он выхватил колокольчик из ее рук и отнес на каминную полку. Затихшая Оливия испуганно вжалась в подушки, натягивая одеяло выше и смотря на мужа, взбешенным зверем мечущегося перед зажженным камином. Он бормотал что-то себе под нос, но ей никак не удавалось расслышать хотя бы слово. Резко остановившись, Эдвард бросил на нее горящий дикой яростью взгляд, после чего метнулся к двери.

– Возьмешь его завтра! – рявкнул, распахивая дверь и крепко сжимая в ладони круглую дверную ручку. – И засни же ты, наконец!

В то же самое мгновение, когда он захлопнул за собой дверь, Оливия разрыдалась в голос. Она плакала до тех пор, пока не начался кровавый кашель, но Эдвард так и не пришел.

Утром, во время завтрака, он извинялся перед ней и даже вставал на колени, сжимая ее скованные перчатками пальцы и пытаясь заглянуть в глаза. Оливия, так и не притронувшаяся к еде, отводила взгляд и кусала дрожащие губы, убеждая себя ни за что не прощать его. Но, как было и раньше, она простила сразу же, как только Эдвард улыбнулся самой очаровательной своей улыбкой и назвал ее своей душой.

Она никогда не умела злиться на него. В то мгновение ей казалось, что все снова стало хорошо.

На прогулки в большинстве своем Оливия выходила одна. Спускаясь со второго этажа, она старалась не смотреть на огромный портрет Катрины Торндайк, пристально наблюдавшей за ней с полотна своим ядовитым взглядом. Оливия убеждала себя в том, что все, что рассказал ей Эдвард в первый день их пребывания в Мизери Холл, было лишь старой байкой. Но поздней ночью, лежа в огромной постели, она крепко жмурилась и цеплялась за подушку, стараясь не придавать значения ни завываниям, которые, казалось, раздавались из самых недр дома, ни шелесту и треску, столь схожему со звуком когтей, скользящих по каменной кладке.

Это все ее богатое воображение, убеждала себя Оливия, реакция на новые лекарства, что прописал ей доктор против чахотки незадолго до того, как они покинули Лондон. И рассказ Эдварда о леди Торндайк, запертой в стенах собственного дома за ее кошмарные деяния, никак не был связан с этим. Ни один человек не смог бы прожить в подобных условиях целых двадцать лет! А призраки, как известно, не ходят по этой земле. В них верят лишь слабоумные люди, чьи вера и разум недостаточно сильны.

Может, чахотка и отнимала ее здоровье, но вот рассудок отнять она не могла.

Но лишь все более очевидным становилось то, как Эдвард отдалялся от нее. Он не приходил на завтрак, не сопровождал на прогулках и даже ночами, когда ее колотило от лихорадки, не являлся на звон серебряного колокольчика. Все чаще и чаще супруг не покидал свою мастерскую, и Оливия представить не могла, чем он там занимался. В те редкие разы, когда она могла увидеть его, вышедшего за белилами или новой бутылкой виски – и как только смог убедить мистера Гибсона привозить вместе с продуктами алкоголь? – Эдвард все сильнее становился похож на живого мертвеца.

Бледный, осунувшийся и сгорбленный, потерявший свое мужское очарование, он блуждал по дому, шаркая ногами и тяжело дыша. Взгляд его серых глаз, смотрящих перед собой сквозь падающие на лицо сальные черные волосы, становился все более пустым из раза в раз. Он не отвечал и даже не оборачивался, стоило Оливии окликнуть его по имени. Эдвард скрывался за дверью собственной мастерской раньше, чем супруга успевала спуститься по лестнице в попытке нагнать его.

В такие мгновения леди Торндайк словно бы смотрела на нее с издевкой. Оливия видела, как ее губы, нарисованные алой масляной краской, растягиваются в хищной улыбке, обнажая острые, словно лезвия пилы, зубы.

Эдвард, ее милый Эдвард, ее Тедди! Что же сделало с ним это гиблое место? Неужели грехи, сотворенные Катриной Торндайк при жизни, настолько осквернили эту землю, что Господь отвернулся от них? Чем могли они столь провиниться?

Предоставленная самой себе, Оливия чувствовала, как с каждым днем силы покидают ее все быстрее и быстрее. Жизнь утекала из нее, словно вода сквозь пальцы, и вскоре не осталось сил даже на то, чтобы приготовить себе еду. Продукты гнили в буфете – неужели Эдвард совсем ничего не ел? – а она могла лишь заварить для себя особый чай, купленный супругом в аптеке. Он сказал ей, словно бы отвар из этих трав мог облегчить ее кашель, и она беспрекословно верила ему. И это несмотря на отвратительный горький привкус, которым обладало содержимое изящной жестяной банки. От нее пахло металлом и травой, но Эдвард утверждал, что это из-за полыни, добавленной в состав чая.

Кашель становился все сильнее с каждым днем. На момент описываемых событий мистер и миссис Шекли были в Мизери Холл уже без малого две недели. На следующее утро мистер Гибсон должен был привезти новую партию продуктов, и тогда Оливия была намерена сказать ему обо всем, что происходит с ее мужем. В один из первых дней Эдвард обмолвился, что гниющий старик служил в особняке еще в те времена, когда им управляла сама леди Торндайк. Кто, как не он, должен был знать обо всем, что здесь творилось? И, коль ему было об этом известно, почему же он не предупредил их еще до того, как супруги покинули повозку?

Безусловно, Оливия понимала, что не может винить в своих бедах пожилого сторожа. Но это значило, что иначе ей нужно винить Эдварда, а на это ее сердце не было способно.

Она не видела супруга уже три дня и даже не слышала, чтобы он покидал мастерскую. Ей было настолько плохо, что она перебралась из хозяйской спальни в небольшую комнатку прислуги, неподалеку от кухни. Так было проще передвигаться вдоль стен для того, чтобы добраться до чайника за новой порцией горького напитка. К тому же она надеялась, что из этой комнаты сможет услышать шаги Эдварда и перехватить его до того, как он вновь ускользнет от нее. Потому Оливия всегда держала дверь спальни распахнутой – даже если это значило, что на протяжении всей ночи ей приходилось слушать стоны и скрежет, одолевающие Мизери Холл.

Она не мылась уже четыре дня – не хватило сил на то, чтобы набрать ванну, – спала в том же платье, в котором ходила по дому, и не расчесывала свои длинные каштановые волосы, некогда столь любимые ее мужем. Оливия превратилась в жалкое, истощенное кашлем создание, с трясущимися руками и постоянно слезящимися глазами. Приступы становились только сильнее, ее лихорадило и метало по постели, а некогда редкий кашель превратился едва ли не в кровавую рвоту. Врачи, оставшиеся в Лондоне, утверждали, что ее случай заболевания чахоткой не столь серьезен и до опасных симптомов еще есть время; был даже шанс, что болезнь может и не развиться. Так почему же она угасла столь быстро?

Это Катрина Торндайк тянула из нее силы? Или, быть может, ею питалась Летиция Росси, желающая заполучить себе ее Тедди?

Оливии больше не удавалось отличить, где сон, а где явь. Лежа на крошечной постели в коморке, предназначенной для прислуги, она, не моргая, смотрела в темный дверной проем, свернувшись клубком и затаив дыхание. Наволочка уже вся была покрыта темными пятнами ее крови, засохшей отвратительной коркой в уголках рта.

Две недели. Столько потребовалось этому проклятому месту для того, чтобы обратить саму Оливию Шекли в жалкую тень человека. Она больше не напоминала женщину, это место пило ее капля за каплей, словно дорогое вино. Иногда даже казалось, словно длинные пальцы леди Торндайк, украшенные перстнями с драгоценными камнями, скользят в ее волосы, запутывая их только сильнее.

Она покончит со мной, думала Оливия, а затем возьмется за Эдварда. Заберет его, как забирала всех красивых мужчин в округе. Будет питаться им до тех самых пор, пока не выпьет.

Капля за каплей, словно дорогое вино.

Иногда Оливии удавалось заснуть – или же ей казалось, что она спит? Когда миссис Шекли открывала глаза, то все вокруг было точно такое же, как и прежде. Словно бы время не имело власти над Мизери Холл. Эти стены сами определяли то, как оно должно течь в их владениях. Быть может, именно потому никто из рода Торндайк не остался жить в семейном гнезде? Хозяйка поместья не позволяла жить в своем доме даже собственной семье? Чувствовал ли лорд Торндайк ее гнилое присутствие, когда увозил родных прочь, так, как чувствует его сейчас миссис Шекли?

Дождаться утра. Встретить мистера Гибсона и рассказать ему обо всем, что здесь происходит. Попросить его увезти ее в ХХХ, а позже послать помощь в Мизери Холл – за Эдвардом. Он не в себе, верила Оливия, он в ее власти, и потому ему нужна помощь ничуть не меньше, чем мне.

Закрывая глаза, она предавалась сладким воспоминаниям об их жизни в Лондоне. О том времени, когда Эдвард любил и желал ее. О времени до болезни и их визите на эту грязную, отравленную кровью и смертью землю. В этих мечтах слышался вовсе не скрип старого дуба над Вдовьим пиком, а вальс, который так нравился им с мужем. Не было ни одного приема, когда Эдвард не кружил бы ее под эти дивные звуки, и многие присутствующие леди завидовали, желая оказаться на месте Оливии.

Хотели бы они этого, если бы видели Эдварда сейчас? Если бы знали, чем он стал?

Открыв глаза в очередной раз, к своему удивлению, Оливия обнаружила свет, льющийся по коридору. Приподнявшись на постели, сдавленно застонав и заходясь новым кашлем, уже даже не пытаясь прикрыть рот и выплевывая кровь на простыни, она позвала хриплым голосом:

– Эдвард?

Но в ответ тишина. Лишь стоны и скрежет, казалось, стали только громче. Они давили на нее, пугали и путали мысли. Покачав головой, силясь вернуть себе хоть немного ясности, миссис Шекли заставила себя встать на ноги. Тяжело опираясь на стену плечом, Оливия, с трудом переставляя ноги, подошла к дверному проему и выглянула в коридор.

Дверь, ведущая в мастерскую, была открыта.

– Эдвард? – позвала она громче.

Ответа так и не последовало. Продолжая опираться на стену, с невиданным ранее упорством Оливия шла по коридору, цепляясь за льющийся из мастерской свет как за соломинку, попавшую в руки утопающего. Она не видела Эдварда несколько дней. Кто знает, быть может, если он увидит, что с ней стало, то опомнится? Темные сети, жертвой которых он стал, ослабнут, и тогда сознание вернется к нему? О, Оливия ничего не желала так сильно, как того, чтобы муж, подхватив ее на руки, стремительно покинул стены дьявольского особняка – и никогда больше сюда не возвращался.

Дверь в мастерскую становилась все ближе, и леди Торндайк со своего полотна хищно наблюдала за каждым слабым шагом. Оливия заставила себя не смотреть. Все, что ей было нужно, ждало впереди, и ни призраки, ни сам Дьявол не заставят ее отступить.

– Эдвард!

Схватившись за дверь, едва не повиснув на ней, Оливия впервые оказалась на пороге мастерской. Спальня, пол которой был завален пустыми баночками из-под краски и не менее пустыми бутылками из-под крепкого алкоголя, была освещена сотней свечей; словно бы супруг принес сюда все, которые только смог найти в доме. Но ничто из этого не волновало ее – за исключением мольберта, стоявшего напротив окна. Он был повернут к двери основанием, и потому она не могла увидеть, что же изображено на холсте.

Эдварда в комнате не было.

Что-то подсказывало ей, кричало, что нужно уйти. Оливия сглотнула мерзкий ком, вставший посреди глотки, и на негнущихся ногах подошла к мольберту, отталкивая со своего пути весело звенящие бутылки. Она знала, кого увидит на холсте – Летицию Росси, заказавшую эту картину, но боялась узнать, в каком же образе та пред нею предстанет. Дьяволица, одурманившая ее мужа.

Но, встав прямо перед картиной, побледневшая от ужаса Оливия не смогла сдержать пронзительного вскрика.

Потому что с холста на нее смотрели ядовитые зеленые глаза Катрины Торндайк.

Повернутая к зрителю плечом, леди Торндайк, по чьему обнаженному торсу струились длинные рыжие волосы, в одной руке держала увенчанные острейшими шипами стебли роз со срезанными соцветиями, а в другой – длинные окровавленные ножницы, лезвия которых были разведены в стороны. Она все смотрела, смотрела и смотрела, и ей казалось, словно бы скрежет и завывания становятся только громче и громче, наполняя собой всю комнату.

Дело было вовсе не в Летиции Росси.

А затем все смолкло так же внезапно, как и началось. Оливия, вся покрывшаяся испариной от ужаса, медленно подняла голову. В дверном проеме стоял Эдвард. Босой, в испачканных краской штанах и распахнутой рубашке с закатанными рукавами, он находился прямо напротив нее. Все, что отделяло их друг от друга, – лишь мольберт с ужасающей картиной на нем.

В руках Эдвард держал топор.

В одно мгновение Оливия забыла, как нужно разговаривать. Ее язык намертво прирос к небу, а с губ срывались лишь всхлипы. Она ведь даже не заметила, как начала плакать. Эдвард смотрел на нее диким взглядом. Его серые глаза были неестественно широко распахнуты, зубы крепко стиснуты, а по подбородку, пенясь, бежала слюна. Он смотрел на нее, и Оливия не видела в нем своего супруга. Словно бы Эдвард оставил это тело, отдал его кому-то другому во временное пользование.

– Эдвард, – проскулила она.

Он сделал шаг. Затем другой. Оливия увидела, как его пальцы стискивают ручку топора до побелевших костяшек. Секунда – и вот он совсем близко, замахивается и ударом сбивает на пол мольберт. С губ ее сорвался крик ужаса, тело задвигалось само по себе, забыв о слабости и бессилии. Метнувшись в сторону, спасаясь от нового удара, она, наступив прямо на картину, смазав босой ногой краску, побежала к двери. Хватаясь руками за стены, царапая их ногтями и срывая те с мясом, Оливия бежала на непослушных ногах так быстро, как только могла – и Эдвард, не отставая, шел следом за ней. Несколько раз она слышала, как супруг, рыча, размахивал топором, сбивая на пол драгоценные фарфоровые вазы или другие предметы интерьера, и это подгоняло ее.

У нее не было ни сил, ни времени на то, чтобы взбежать по лестнице. Да и куда тогда она могла бы бежать дальше? Потому, недолго думая, миссис Шекли выбежала на улицу, не удержавшись на ногах и кубарем скатившись по ступенькам. Сотрясаемая новым приступом кровавого кашля, Оливия ползла, сколько могла, а после огромным усилием заставила себя вскочить на ноги и побежать – как раз в то самое мгновение, когда занесенный топор проскользнул по каменной плитке на том самом месте, где она только что была.

– ОЛИВИЯ!

Голос Эдварда, больше похожий на нечеловеческий, демонический вопль, заставил ее бежать быстрее. Не разбирая дороги из-за слез, спотыкаясь и задыхаясь от кашля, Оливия все бежала и бежала до тех пор, пока бежать больше было некуда. Дезориентированная и испуганная, она сама не заметила, как прибежала к самому Вдовьему пику. Жадно хватая воздух ртом и склоняясь в приступе кровавой рвоты, едва не выплевывая свои внутренности, Оливия с трудом прислонилась спиной к стволу дуба.

Сквозь слезы она видела, как стремительным шагом Эдвард приближается прямо к ней. На мгновение перед глазами предстало его лицо в тот самый миг, когда они впервые встретили друг друга. Это был прием, который давали ее родители в родовом поместье Бетелл; в тот вечер Эдвард забрал себе каждый ее танец и впервые признался, что невероятно очарован ею.

«Душа моя»

Горячие слезы скользнули по ее щекам. Оливия вытянула перед собой руки, словно бы это могло заставить его остановиться, и попятилась от дерева. Не замедляя шаг, Эдвард все шел на нее. Оливия увидела, как он вновь замахнулся топором, и продолжила пятиться.

– Эдвард!

Но он не откликнулся. Даже не запнулся. Он все шел на нее, а она мелкими шагами пятилась назад, позабыв обо всем. Оливия ясно видела, как лезвие топора вонзается в ее шею. Вот Эдвард сжимает и разжимает пальцы, хватая топор крепче, вот заводит его назад сильнее для более широко замаха.

«Я люблю тебя, Лив».

– Тед!..

Но удара так и не последовало. Тревожно завывающий ветер, склоняющий старый дуб практически к самой земле, подхватил пронзительный вскрик, растянув его эхом даже после того, как он оборвался. Все, что хотел сделать Эдвард Шекли со своей женой, вместо него сделали острые скалы Вдовьего пика, падение с которого оборвало ее несчастную жизнь. Все смолкло, лишь только ветер пел свои грустные песни по разбившейся Оливии Шекли. Грозные волны Северного моря, окрашенные в розовый цвет ее кровью, утянули на самое дно любые следы случившегося.

Тишина не продлилась долго.

С силой вонзив в землю топор, Эдвард, упираясь руками в колени, звонко расхохотался. Смех этот был полон самого искреннего счастья, которое он только испытывал в своей жизни.

– Наконец-то! – воскликнул он. – Наконец-то!

О, Эдвард до последнего не верил, что все получится. Не мог предположить, что все и правда свершится в этом месте. Мизери Холл как нельзя лучше подошел для его освобождения. Долгие, очень долгие и несчастные полгода прекратились так резко, что он даже не сумел осознать, что уже стал свободным.

Оливия, умирая, тянула из него жизненные силы. Она стала мнительной, стала ревнивой, перестала быть той женщиной, которую он полюбил. Словно бы ее место заняла чахотка – или, быть может, она лишь показала, какой Оливия была все это время на самом деле? Он больше не хотел думать об этом. Его это больше не касалось. Распрямившись, Эдвард провел руками по своему лицу, не прекращая счастливо улыбаться, после чего, оставив топор на месте, быстрым шагом направился обратно к особняку.

Он словно бы вновь почувствовал вкус жизни. Его не волновали ни отпечатки краски на полу, оставленные босой ногой, ни осколки ваз, которые он разбил. К утру Эдварда уже не будет в Мизери Холл. Его собранные вещи ждут под кроватью, а лошадь он оседлал заранее. Все, что ему осталось, так это позволить себе прийти в себя.

Вернувшись в спальню, в которой томился все эти дни в ожидании подходящего момента, мистер Шекли тут же направился к столу. Опустившись на стул перед ним, Эдвард, отодвинув выдвижной ящик, вынул из коробочки драгоценную сигару, припасенную на этот случай. Обрезав ее с помощью специальной маленькой гильотины – ах, как часто он представлял себе, как будет отрезать ею Оливии пальцы! – и прикурив, блаженно откинулся на спинку стула, делая затяжку и выдыхая дым в потолок.

Как же хорошо! Понежившись пару мгновений, он, вынув из того же ящику бумагу и перо с чернилами, разложил письменные принадлежности перед собой. Зажав сигару зубами, выпуская дым через приоткрытый рот, Эдвард принялся за письмо.

«Моя драгоценная Летти,

Твой план оказался просто великолепен – все случилось так, как ты и сказала. Мышьяк, добавленный в ее чай, лишь ускорил процесс, а байки о хозяйке особняка только сыграли нам на руку. Кто знает, сколько бы нам еще пришлось мучиться и ждать, пока чахотка заберет ее! Прямо сейчас направляюсь к тебе, любовь моя, и ничто больше не посмеет нас разлучить. Теперь, когда надо мной не тяготеет это жуткое бремя, я могу принадлежать лишь тебе одной. Дождись меня, Летти, и поблагодари Гэвина за то, что представил для наших целей свое родовое поместье.

Искренне твой и только твой,

Тедди».

О, Летиция Росси, воистину коварнейшая из женщин! Сколь же повезло ему, что жизнь свела его с этим драгоценным цветком? Если бы только Эдвард знал, какая встреча ему уготована, то ни за что не связал бы свою жизнь с Оливией. Боже, как же он был слеп, считая, словно бы она могла сделать его счастливым! Нет, эта ревнивая дрянь никогда не понимала его и превратила в своего безвольного раба сразу же, как только узнала о чахотке. Словно бы только и ждала шанса приковать его к себе, лишить его возможности творить!

Нет. Только такая женщина, как Летиция, могла понять его. Только Летиция могла помочь ему воспарить, доказать всему миру, чего он стоит!

Бережно сложив письмо несколько раз, Эдвард убрал его в конверт. Отправит сразу же, как только откроется почта в ХХХ, а после бросится в Лондон. Летиция ждет его в Милане, и ему потребуется некоторое время для того, чтобы добраться до нее. Докурив и бросив окурок на уродливую картину, на которой он по задумке Летти изобразил Катрину Торндайк, Эдвард поднялся из-за стола. Перехватил пиджак, все это время висевший на спинке стула, и подошел к постели, вынимая из-под нее свои сумки. Взгляд зацепился за кольцо, все еще сжимающее смертельной хваткой его безымянный палец. Недолго думая, Эдвард сорвал его с руки и с силой швырнул в сторону.

Нужно было сбросить его с утеса вместе с Оливией.

Он уже направлялся к выходу из поместья, оставив за спиной прежнюю жизнь и предвкушая новую, яркую и счастливую, когда в тишине Мизери Холл раздался звон серебряного колокольчика…

– Мистер Шекли! Я привез продукты!

Сплюнув на землю вязкую слюну, мистер Гибсон, прокашлявшись, перехватил из повозки тяжелые пакеты. И зачем двум людям на неделю столько еды? Ему самому такого хватило бы на месяц, не меньше! Ворча и проклиная зажиточных горожан, мистер Гибсон лишь тогда заметил, что двери особняка распахнуты. На пороге его встретили брошенные сумки, а чуть дальше удалось заметить разбитую вазу.

– Мистер Шекли, сэр? Миссис Шекли?

Но ему никто не ответил. Мизери Холл был пуст.

Нелли Хейл

Реальнее жизни

1. Пять ассоциаций со словом «призрак».

Любопытство, секрет, путешествия, душа, вечность.

2. Есть ли жизнь после смерти?

Хочется верить, что да. Еще в детстве меня сильно впечатлили слова Воланда из «Мастера и Маргариты»: «Вы уходите в небытие…» Конечно, в мире можно найти много плохого, но хорошее тоже есть. Не хотелось бы потерять все, что мы приобрели при жизни, и навсегда расстаться с теми, кто дорог и любим. Потерять самих себя.

3. О чем эта история?

О том, что жизнь после смерти может пойти по неожиданному пути.

Парад, или выравнивание планет, – явление удивительное. Четыре, а то и пять или шесть планет оказываются так близко друг к другу по одну сторону от Солнца, что, приложив некоторые усилия, их можно увидеть на небе одновременно. И пусть они никогда не выстраиваются в прямую линию, от этого картина не становится менее впечатляющей: на какое-то время в сияющем ночном небе появляются новые звезды, образующие собственные созвездия. Особого внимания удостаиваются полные парады – когда раз в несколько столетий на небе можно увидеть все планеты.

Как это свойственно людям, подобные редкие события испокон веков наделялись необыкновенными свойствами. Их считали предвестниками несчастий, катастроф или великих событий, которые могут оказать влияние на весь мир.

При этом вряд ли кто-то задумывался, какое влияние они могут оказать на привидения. Возможно, потому, что их существование до сих пор не является доказанным. Однако они очень даже реальны. Кто-то остается в тех местах, где жил перед смертью. Многие любят путешествовать, встречая знакомых и новых людей. Оставить этот мир желают немногие, ведь здесь можно увидеть еще столько прекрасного, пусть и порой в это верится с трудом. После многих лет странствий, устав от шума земной жизни, некоторые привидения все же стремятся к уединению. Пустующие квартиры или старинные дома для этого подходят как нельзя лучше.

Кому пришла в голову идея строить особняк на небольшом острове посреди лесного озера – загадка. Возможно, это был чей-то дар любовнице или прихоть увлеченного средневековыми легендами богача. Когда-то это был большой дом из темного камня, с башенками с остроконечными крышами и витражными окнами в большом зале, служившем библиотекой. Полоски на стенах, оставшиеся от книжных шкафов, и ржавая стремянка в углу говорили сами за себя. Теперь часть стен обвалилась, обнажив угол второго этажа и комнату в башне, а изображения из цветного стекла поблекли, позволив ветру и времени оставить прорехи в отдельных фрагментах. И все же их смысл еще можно было угадать.

Обитавшее на острове привидение по имени Бен предпочитало любоваться ими по вечерам. В хорошую погоду лучи закатного солнца окрашивали ярким цветом каждый крохотный фрагмент цветочных силуэтов, деревьев и человеческих фигур. Некогда последние были одеты в роскошные парадные платья и камзолы и, собравшись на поляне, наблюдали за танцующей парой, которую поймали во время выполнения элегантного пируэта. В течение дня солнечный свет отражал отдельные фрагменты сцены на пыльном деревянном полу, а если Бен находился достаточно близко к окну библиотеки, то видел их на собственном жемчужно-белом теле.

Людей поблизости никогда не бывало, а темные воды озера оставались спокойными. В последний день октября небо снова было ясным, и, казалось, ничто не могло нарушить тишину, воцарившуюся на безымянном острове.

– Бен-бу-у-у!

Бен вздохнул, услышав за спиной новое имя. Вчера он был Бенедиктом, позавчера Беньямином, еще раньше – Бенеттом и Бенджамином. Фантазия Майи была неистощима, хотя он уже не раз говорил, что его звали просто Бен. Она настаивала, что внешностью и манерами он слишком походил на аристократа, чтобы это было правдой. А у них всегда были длинные и сложные имена. Она изобретала новое почти каждый день, развлекая этой игрой их обоих, но Бен, смеясь про себя, четко следовал своей ворчливой роли.

– Бен-бу-у-у! Это и есть твое имя? Признайся, я не буду дразнить тебя, обещаю.

В голосе Майи звучала улыбка, и он подавил свою, краем глаза наблюдая за ее веселым лицом.

– Что ж, молчание – знак согласия. Отныне я буду звать тебя так.

– Только через мой труп.

– Хм-м… – с притворной задумчивостью протянула она, отбросив волосы на спину. – Хорошо. Тогда скажи, где тебя похоронили!

Бен покачал головой, не отрывая глаз от витража. Уже много десятилетий он гадал, была ли там изображена сцена из жизни владельцев особняка, которые оставили его и никогда не возвращались. Возможно, они путешествовали по Океании, как родители Бена, а может быть, нашли себе другое место обитания, не заботясь о судьбе некогда прекрасного дома. Деревья и дикие цветы, давно покинувшие пределы сады, окружали его, как крепостные стены, и летом их разноцветные бутоны казались Бену огоньками пламени, вспыхивающими в лучах солнца. Он больше не мог чувствовать запах цветов или прикасаться к ним, но прекрасно помнил сладость аромата и мягкость лепестков.

– Я заметила, что ты часто смотришь на мои любимые цветы. Ты обманул меня, когда сказал, что нашел это место случайно, да? Оно и есть твое родовое поместье? Если так, придется мне поискать твое тело на клумбах, Бенни-бу-у-у.

Майя засмеялась и унеслась прочь с тихим шелестом – будто где-то далеко ветер подхватил с земли сухие листья. Спустя мгновение Бен увидел ее через ближайшее окно: склонившись над высокими зарослями, где недавно отцвели последние фиолетовые колокольчики, она погрузила в них прозрачные руки, словно и правда надеялась что-то найти.

– На твоем месте я бы сразу взял лопату, – с усмешкой произнес он.

Прожив жизнь в шумном Бостоне и проведя следующие несколько лет в путешествиях по всему миру, он искренне полюбил это тихое, живописное и поистине роскошное место. Обитатели мира живых вряд ли рискнули бы отправиться к нему сквозь мрак старого леса, замкнувшего озеро в кольцо, ведь даже в ясный день он казался неприступным и полным опасностей.

Зато рискнуло одно непоседливое привидение, которое вдруг решило остаться здесь после нескольких лет путешествий. Майя появилась в загробной жизни Бена в один обычный день на рассвете, когда едва взошло солнце, сияющая и полная тепла, несмотря на свое состояние. Она была моложе его, с какого дня ни считай, обожала болтать ни о чем и шутить над их теперешней жизнью.

– You seem so far away, though you are standing near. You made me feel alive, but something died I fear…[8] Ну давай, Бенволио, подпевай! Выясним, что же тут умерло!

– Я люблю этот кустик, Бенито, и если ты сломаешь хотя бы веточку…

– Этот паук преследует меня! Он огромный и странно на меня смотрит. А если он ядовитый? Сделай что-нибудь, Бенедито!

Бен не делал ничего – возможно, лишь сдерживал смех, глядя, как она крутилась в воздухе, словно отгоняла мух.

Никто в обеих жизнях не доставлял ему столько хлопот, как эта девушка. Отвлекавшиеся во время лекций студенты умолкали, едва поймав его тяжелый взгляд, и точно так же он прекращал расспросы других надоедливых привидений, когда путешествия вместе с родителями ему еще не наскучили. Нет, он не хочет смотреть на очередное извержение вулкана. Спасибо, ему неинтересно, как известный на весь мир писатель работает над продолжением популярного фантастического цикла. Да, вы не ослышались – совсем неинтересно. И у него не возникло желания показывать свой остров нежданной гостье, когда она обратилась к нему с подобной просьбой. Однако сухой тон и суровое выражение лица ничуть ее не смутили: Майя ответила беззаботной улыбкой, поразившей Бена до глубины души.

– Что ж, надеюсь, я не наткнусь на муравейник или осиное гнездо. Однажды мне уже пришлось спасаться от ос бегством – страшная история… повезло, что тут есть озеро, да? Это место с каждой секундой кажется все более идеальным.

Когда она отправилась на прогулку, Бен надолго замер на месте, пытаясь понять, что только что случилось. Он в буквальном смысле потерял дар речи.

Перед глазами возникло ее лицо. Улыбка, вздернутый нос, веселые темные глаза. Бесспорно, она была красива, но ее самоуверенность – вот что поразило его сильнее всего. Не отличаясь веселостью при жизни, он привык, что внушает трепет одним своим видом и после смерти. Однако на Майю его строгость как будто не действовала – более того, заметив его через окно столовой, она энергично помахала обеими руками, а затем сделала вид, что ныряет в высокие заросли дельфиниума. Над бирюзовыми цветами взметнулись длинные светлые волосы. Последив за ней какое-то время, Бен был вынужден признать, что вряд ли она откажется от намерения остаться на острове. Выгонять привидений из выбранных ими мест обитания было не принято, но и он не для того проделал такой долгий путь, чтобы теперь отказаться от привычного образа жизни. Если она все-таки захочет здесь поселиться, придется следовать правилу: оставить его в покое.

Правило просуществовало ровно две недели. Майя негласно выбрала для себя восточное крыло дома, где располагалась башня, время от времени выбираясь на прогулки. Бен наблюдал за ней исподтишка, говоря себе, что хочет убедиться, что ее появление не нанесет вред острову – все-таки многие после смерти сохраняли не самые приятные черты характера. Некоторые теперь еще и умели двигать предметы, чем изрядно пугали людей, или забавлялись, заставляя их поверить в проявление способностей к телекинезу. Другие меняли свою внешность. Он не умел ни того, ни другого, да и Майя свободно проводила руками сквозь цветочные стебли, оставаясь такой же, какой предстала перед ним в первый раз. Последнее открытие заставило его почувствовать странное удовлетворение, никак не связанное с благополучием острова.

Что-то в его светловолосой гостье притягивало взгляд, отвлекая от прочих мыслей – загадка, перед которой были бессильны все математические законы, знакомые ему в совершенстве. Была ли это ее искренняя, почти детская любознательность? Восхищение красотой окружавшего их пейзажа, которое разделял и он? Приветливость, с которой она всегда улыбалась ему при встрече и которая сменялась робостью, случись ему застать ее у витражей в библиотеке? Он был уверен, что смотрел на нее без прежней враждебности, и все же она всегда спешила оставить его одного.

Бену должно было быть все равно. Но на пятый раз он не выдержал и окликнул ее:

– Куда ты спешишь?

– В сад, – Майя кивнула в сторону витражного окна, не успев скрыться из виду.

– Ты провела там все утро.

Ее брови взлетели вверх.

– Следишь за мной?

«Да».

– Я чувствую, когда не один в доме, – сказал Бен. Отчасти это было правдой – Майя имела привычку мурлыкать себе под нос какую-то бодрую мелодию, когда передвигалась по коридорам, а акустика в доме была отличная.

– Вот это способности, – бесхитростно заметила она. – Так и знала, что у тебя с этим местом особая связь. Завидую белой завистью.

Она подплыла немного ближе, изучая его лицо.

– Ты, наверное, думаешь, что у меня проснется талант к управлению растениями, поэтому часто смотришь, как я гуляю. К сожалению, сомневаюсь, что мне под силу привести в порядок сад.

Бен заставил себя смотреть ей в глаза, чувствуя, как от стыда внутренности сжались в тугой узел. Он действительно верил, что все это время оставался незаметным, а на самом деле выглядел как какой-то глупый, нелепый мальчишка. Она должна была чувствовать себя ужасно. Но тогда почему осталась и ничего не сказала? Он был совершенно растерян.

– Ты переживаешь за этот остров и дом, – мягко сказала Майя. – Я понимаю. Но я не из тех, кого люди прозвали полтергейстами. И мне здесь нравится, хотя сад пришел в полное запустение, а на кухне живет семья мышей.

– Хорошо, – ответил Бен, справившись с собой. – Спасибо за понимание.

Ее темные глаза весело сощурились.

– Думаю, с этого мне нужно было начать – «Привет, я Майя, и я пришла сюда с миром». Ты любишь тренироваться в этой комнате, поэтому стараюсь не путаться под ногами. Я видела через окно, – добавила она, указав на его руки. – Пару раз, случайно.

Некоторое время назад Бен обнаружил, что способен, хорошенько сосредоточившись, создавать из воздуха призрачные копии знакомых по первой жизни предметов. Между его ладоней уже появлялись очки для чтения, учебники и пара носков. Охваченный энтузиазмом, он продолжал практиковаться, стремясь создавать бо́льшие по размеру вещи вроде стула или письменного стола, но с этим порой возникали проблемы. И Майя была права – в бывшей библиотеке упражняться было куда легче.

– Да, люблю. – Ее тактичность приятно его удивила.

Он ожидал, что теперь Майя отправится в сад, как и намеревалась, но она медлила, задумчиво сводя и разводя ладони вместе.

– Я слышала от других привидений, что наши мысли могут стать материальными, но до сих пор не представляю, как это возможно.

– Главное – сосредоточиться на том, что хочешь получить, – посоветовал Бен. Все еще чувствуя себя виноватым, он сотворил из воздуха наручные часы и взмахом руки направил их ближе к Майе. – Вот так.

Она рассмотрела часы со всех сторон, а затем снова подняла на него взгляд. Искреннее восхищение в ее глазах едва не заставило Бена отвернуться, поддавшись смущению. Кажется, он пробыл один слишком долго и все еще скучал по своей прошлой жизни преподавателя. Это было самым разумным объяснением тому, почему затем он сказал:

– Я могу тебя научить.

– Правда? – Майя радостно захлопала в ладоши и покружилась на месте. – Спасибо тебе, Бен! Я буду самой прилежной ученицей. Как же я рада, что мы встретились.

Она протянула руку для рукопожатия. Почувствовать его удивленный Бен не мог, но все равно сделал вид, что сжал ее пальцы.

Майя ничуть не лгала о своей прилежности. Пока они вместе гуляли по острову, она внимательно слушала все советы Бена касательно концентрации внимания, алгоритмов мышления и даже топологии, изучавшей качественные свойства геометрических фигур. Важно представлять, говорил он, какая площадь воздуха потребуется для того, чтобы создать плотный желаемый объект. Поначалу ее попытки выглядели как маленькие облачка дыма, и она шутливо уверяла, что не собиралась устраивать пожар. Но скоро, набравшись уверенности, Майя смогла показать Бену ключ от своей квартиры – немного расплывчатый по краям, но перепутать с другой вещью его было невозможно; а после – брелок с пластиковым Микки-Маусом, который носила на сумке. Затем в воздухе между ее ладоней появилась ручка, на которой угадывался герб музея в Лондоне, где она когда-то работала. Блокнот, брошь, кардиган, зеркальце с узором из снежинок – каждое из этих маленьких достижений приводило ее в искренний восторг, и отражавшееся на лице счастье было заразительным. Уроки, всегда сопровождавшиеся долгими разговорами о прошлой жизни и настоящей, сблизили их, и Бену было сложно отрицать, что, чем бы Майя ни занималась на острове, на самом деле ему всегда нравилось просто смотреть на нее. Теперь он убедился, что еще не встречал человека, который бы любил столько шутить.

– Бенуа, – как-то раз воскликнула Майя. – Сколько раз мне просить тебя стучать, прежде чем пролететь сквозь стену? А если я открыла в себе новые способности и теперь стою голая?!

Она ни разу не просила его стучать и теперь расхохоталась при виде его ошеломленного лица. Бен был слишком занят, отгоняя не самые приличные мысли, чтобы рассердиться на нее.

– Учитывая, как громко ты до сих пор реагировала на свои успехи, я узнал бы об этом в ту же секунду, – ответил он, вызвав новую волну смеха.

Они оба знали, что не смогут поменять свою одежду или снять совсем. Отныне она всегда будет носить длинное летнее платье, рукава которого были украшены кружевом. Он оказался в этой жизни в брюках, рубашке и кожаной куртке. Последняя до сих пор не давала Майе покоя: она часто размышляла вслух, где сейчас обитал дух того создания, которое было принесено в жертву на алтарь моды.

– А что, если однажды он найдет тебя, и мы услышим на пороге мычание или хрюканье? Надеюсь, ты готов извиниться. Или бедняжка приходит к тебе в кошмарах?

– У меня не бывает кошмаров.

– Тогда готовь извинения!

Иногда Бен отвечал, просто чтобы эта игра не заканчивалась как можно дольше, – они с Майей обменивались подколками с такой же легкостью, как рассуждали об архитектуре своих родных городов. Каждый, разумеется, был уверен, что его город красивее. Иногда, нуждаясь в уединении, он прятался в библиотеке. Навеки потухший камин, для которого пауки не пожалели паутины, заставлял его думать о высоких полках с маленькими и большими книгами всех расцветок; имена авторов и названия были вытиснены золотом, в котором отражались языки пламени. Сейчас книги остались лишь на каминной полке – неровная стопка потрепанных романов в бумажных обложках, о которых даже не вспомнили при отъезде. Сосредоточившись, Бен все еще мог почувствовать особую смесь ароматов пыли и старой бумаги, нагретой светом лампы – приятную, мягкую и успокаивающую. Раньше он много читал, однако теперь у него остались лишь воспоминания о книгах – ни один текст он не помнил так хорошо, чтобы полностью воспроизвести в призрачной копии.

Надо признать, что память привидений была устроена необычно. Он мог вспомнить все, что когда-либо видел, пробовал или слышал, чего касался, но несколько часов навсегда исчезли из его памяти – те, что предшествовали смерти. Его родители ничего не знали, а попытки узнать ответы от других, предпринятые когда-то, ни к чему не привели. Майя, разумеется, любила обсуждать возможные варианты развития событий.

Она пыталась спасти котенка из-под машины?

Стала свидетельницей убийства у здания музея, в котором работала?

Или то вообще был несчастный случай, вроде короткого замыкания зарядки для телефона?

Бен перестал думать об этом давным-давно, и теперь ему даже не нужно было начинать. Она прекрасно делала это за двоих.

– Я подумала… вдруг ты пытался спасти книги от пожара у себя дома? – сказала она однажды, когда они сидели на широком подоконнике лицом друг к другу. – Ты явно любил читать. Легко могу представить тебя бегущим по коридору с охапкой сочинений Исаака Ньютона, к примеру. А может, все было абсолютно иначе: на оживленной улице ты заметил женщину, которая не видела приближающуюся машину, и бросился на помощь.

Бен усмехнулся, в очередной раз удивляясь ее фантазии.

– Почему ты не думаешь, что все было куда проще? Вдруг мне на голову упал кирпич?

Губы Майи, не сводившей с него задумчивого взгляда, медленно растянулись в улыбке. Бен был уверен, что покраснел бы, если бы мог.

– Потому что у тебя благородное лицо – легко поверить, что ты был способен на героические поступки. Поверь, я видела очень много старинных произведений искусства, и некоторые вельможи были похожи на тебя. Я бы даже назвала тебя рыцарем – магистром рыцарей топологических пространств, вот! Кто сказал, что профессор колледжа не может быть героем?

Он моргнул. Эта девушка не переставала его удивлять.

– Я никогда не был тщеславным, но спасибо.

– Да неужели? Роскошный особняк для тебя идеален, – подмигнула она, расправив складки и без того безупречного платья. – Поэтому я так долго верила, что ты аристократ.

Вообще-то, приятно было узнать, что кто-то считал тебя героем. Особенно если этот кто-то выглядел как Майя и порой смотрел на него с таким восхищением.

Это не обычная влюбленность, размышлял Бен, когда снова остался один. Да и способны ли на нее привидения? И все же ему было ясно, что Майя навсегда изменила его загробную жизнь. Он мог ворчать в ответ на ее выходки, но само осознание того, что она была рядом, заставляло навеки остановившееся сердце снова чувствовать – что-то незнакомое по прошлой жизни.

Бен выбрал это место, чтобы сбежать от шума города, и уже был готов остаться безмолвной тенью до скончания времен. Он подозревал, что Майя была полна решимости не допустить этого, но до сих пор не понимал, почему она сочла достойным своего внимания именно его, живущего на маленьком острове посреди лесного озера в самой глуши. С момента их знакомства прошло несколько месяцев, и все же впервые в своей сознательной жизни Бен позволил себе просто наслаждаться происходящим.

Майе нравилось провожать закат с балкона своей башни, стоя у ржавых кованых перил; острые листья дикого винограда, взобравшегося по каменной стене на огромную высоту, проникали сквозь призрачные руки и колени. Тело, почти невидимое в последних лучах солнца, не чувствовало холода или шершавой поверхности металла, но Майя все же была способна оценить красоту пестрого неба, которое стремительно накрывали темные облака. Этот мир знал много талантливых художников и узнает еще больше, но она была уверена, что никто из них не смог бы изобразить небо лучше, чем сама природа. Задрав голову, Майя разглядывала хаотичные фиолетовые, синие, оранжевые и розовые пятна, окружившие первую белую звезду.

Именно здесь ее нашел Бен.

– Эй, я тут понял…

Он замер, увидев ее необычно задумчивой.

– Что такое?

Майя покачала головой, послав ему ободряющую улыбку, и отвернулась. Ее взгляд переместился на дальний край леса, за которым были видны огни города.

Бен легко облетел вокруг нее и остановился за пределами балкона, как раз посреди виноградной массы.

– Скоро опутает весь дом. – Он скорчил гримасу, чтобы подбодрить ее, но она ответила лишь тихим фырканьем. Он решил попробовать еще раз.

– Майя, ты помнишь, что сказала мне, когда пришла сюда?

Его взгляд был серьезным, но в уголках губ угадывалась улыбка. В первые дни русоволосый красавец с тонкими чертами лица казался неприступным, но в его голубых глазах Майя не видела злобы и вместо отторжения чувствовала лишь любопытство. Не будь на нем современной одежды, она решила бы, что познакомилась с аристократом из исторических романов, – хоть негодяев среди них встречалось много, у некоторых было доброе сердце. А потом он предложил стать ее учителем, и они вместе гуляли по острову, который очаровал их обоих, и Майя не заметила, как Бен из обычного соседа превратился в ее друга. Возможно, даже больше, чем друга.

– Что у меня призрачное предчувствие, что нам будет весело? – поинтересовалась она.

– Ответ подходящий, но неверный. «Захочешь поболтать – я рядом» – вот что.

Тут Майя рассмеялась. Ее взгляд пробежал по его лицу, к которому иногда очень хотелось прикоснуться, и вернулся к глазам. Они была приятно удивлена, что он вспомнил эти слова.

– И позволь напомнить, – мягко продолжил Бен, – что я тоже рядом.

Она нечасто слышала эти слова при жизни и продолжала ценить их и после смерти. Его взгляд был открытым и искренним. Это придало ей смелости.

– Хорошо. Хочешь верь, хочешь нет, но с тех пор, как началась моя новая жизнь, я всегда чувствую себя странно в этот день – в Хеллоуин. Дело не только в том, что теперь это, можно сказать, мой главный праздник. Когда я еще жила в Лондоне, то всегда старалась сделать тридцать первое октября особенным. Иногда этого не хватает.

– А почему именно этот день?

– Я выросла с бабушкой, которая увлекалась травничеством и гаданиями. На тридцать первое октября она всегда устраивала праздник даже более грандиозный, чем в Рождество. На столе всегда было много еды, мы наряжались, зажигали свечи и слушали старые пластинки, а потом она гадала мне на картах – и всегда видела только хорошее, – рассказала Майя. Она смотрела на Бена, но перед ее глазами стояла маленькая кухня в бабушкиной квартире, с деревянными шкафами и сказочными гравюрами, где всегда пахло лавандой и немного – кофе. – Когда ее не стало, я поняла, что не смогу делать то же самое в одиночестве. И придумала свои ритуалы.

– В нашем колледже повсюду расставляли тыквы и развешивали бумажных летучих мышей, – пожав плечами, сказал Бен. – Студенты спорили, у кого лучше получится костюм Дракулы, и устраивали просмотры «Кошмара на улице Вязов». Ничего необычного. Расскажи мне, что ты делала.

Когда Майя помедлила, он предложил ей руку.

– Давай прогуляемся?

Она сделала вид, что оперлась на него, хотя в этом не было необходимости, ведь опустись ее локоть чуть ниже – прошел бы через него насквозь. Вместе они вернулись внутрь и медленно пролетели сквозь лестницу к коридору и пустым спальням, словно действительно гуляли.

– Пожалуйста, продолжай, – попросил Бен.

Его голос казался слишком громким в окружающей тишине. Они проходили сквозь потрескавшиеся стены, не замечая этого, и история Майи возвращала Бена в прошлое, такое далекое от их лесных владений. Образы прошлой, обычной жизни вспыхивали перед глазами, а ее голос был нежным – с ноткой сожаления.

– Итак, ритуалы. В этот день я всегда надевала черное платье, серьги и кулон в виде золотистых тыковок – их мне подарила бабушка. Мне очень нравилось черное кружево, и украшения были такими красивыми.

Она высвободила руку, свела ладони вместе, сосредоточенно наморщив лоб, и через несколько секунд Бен увидел украшения, о которых она говорила. Они заняли свои места на шее и в ушах Майи. Следом поверх ее белого платья ненадолго появилось другое, с высоким воротом. Кружевные узоры на нем были не совсем четкими, но это ничуть не портило впечатление. Майя выглядела чудесно.

– Теперь я жалею, что не носила его чаще. – Она вздохнула и грустно улыбнулась воспоминаниям, заставив платье растаять в воздухе, но оставив себе украшения. – Что ж, неважно. На завтрак я брала себе пряный кекс и ванильный кофе в пекарне недалеко от дома.

Тут Майя закрыла глаза и потянула носом воздух, пытаясь вернуться к тем чувствам, которые когда-то были для нее естественны. Со временем без регулярных тренировок это могло стать практически невозможным.

– Ароматы корицы, ванили и коричневого сахара, – продолжала она, – были такими теплыми и мягкими… словно одеяло.

Майя хихикнула, услышав фырканье Бена.

– Мне приходилось заставлять себя останавливаться, чтобы не съесть целый кекс зараз, а оставить на следующее утро. Затем, во время обеденного перерыва, я покупала себе горячий шоколад с тыквой, корицей и взбитыми сливками в музейном кафе. Чем больше корицы, тем лучше, да будет тебе известно, Бен!

– Какая же ты сладкоежка.

Открыв глаза, Майя увидела, как он улыбался ей. Ей нравилось, как эта улыбка – такая редкая и потому настоящая – отражалась в его глазах.

Не спеша проплыв к лестнице на первый этаж, они начали спускаться, мысленно оставаясь в истории Майи.

– Во время смены в сувенирном магазине я угощала посетителей конфетами и следила, чтобы дети не трогали тыквы и ведьм на витрине – а такое случалось, пока мы не предложили давать им в подарок печенье в виде скелетов и летучих мышей. После окончания смены я обязательно заходила в свой любимый книжный магазин. В честь праздника они расставляли повсюду светодиодные свечи в виде тыкв и черепов и складывали в ведьминские котлы книги, завернутые в плотную бумагу с кратким описанием сюжета. Ее можно было снять только после покупки, а внутри оказывались мистические романы, детективы, триллеры… Я очень любила выбирать книги таким образом. Знаешь, Бен, книги были моей семьей – настоящими друзьями, которые никогда бы меня не бросили. Я взрослый человек, и это звучит жалко, но… – Она пожала плечами, опустив глаза.

– Я понимаю, – ответил Бен, которому всегда было непросто общаться с людьми. «Кому нужны люди, когда есть учебники?» – однажды сказали за его спиной студенты. – Что дальше?

Майя продолжала:

– Перед тем как пойти домой, я заказывала ужин в семейном ресторане рядом с магазином. Они лучше всех в городе готовили курицу с тыквой. В последний раз хозяин подарил мне шоколадку в форме привидения – смешно, да?

Бен усмехнулся: в их ситуации уж точно.

– А как же…

– Терпение! Если ко мне домой заходили дети, я угощала их фруктовыми леденцами. А после ужина заваривала чай с корицей…

– Я уже начал волноваться.

– …и яблоками и устраивалась в кресле с новой книгой. Моей последней была «Женщина в белом».

– Уилки Коллинза? Кажется, я слышал о ней.

– Скажи, она просто прекрасна! Невозможно оторваться, пока не узнаешь правду об этой самой женщине! – воскликнула Майя, отметив про себя, что позже обязательно обсудит книгу с Беном поподробнее.

Проскользнув сквозь толстую каменную стену, они оказались возле цветочных кустов, окутанных фиолетовыми тенями. Над каминной трубой виднелся краешек луны.

– Это все? – спросил Бен, продолжая держать ее под руку.

– Нет. Я забрала пластинки из бабушкиной квартиры после ее смерти и слушала музыку, пока читала. Потом ложилась спать и просила… ее и всех святых, полагаю, чтобы остаток года прошел так же хорошо, каким я сделала для себя этот день. Возможно, поэтому после смерти я задалась целью найти место, где мне будет спокойно, вместо того чтобы вечно блуждать по миру.

Она вздохнула – скорее по привычке – и кивнула на особняк.

– Это так странно… Всегда думаешь, что смерть не может дать тебе больше, чем уже дала жизнь. И тем не менее мне показалось, будто после того, как все закончилось, внутри проснулось что-то новое. Словно я почувствовала цель, которая раньше была от меня скрыта. Бабушка предлагала и дальше оставаться с ней и ее подругами-ведьмами в Камбрии[9], но я понимала, что должна отправиться в путь.

– Подругами-ведьмами, – повторил Бен, которому эти слова до сих пор не давали покоя. Из рассказов Майи он уже знал, что Озерный край, с его живописными лугами и горами, чьи вершины скрывались в облаках, пользовался большой популярностью у всех, кто при жизни увлекался магией. Энергия природы, по их глубокому убеждению, чувствовалась здесь особенно ярко.

– Они все ужасно милые, но я осознала, что больше не могу слушать рассказы о голосах ветра и шепоте земли. Я доверяла лишь своей интуиции и в итоге нашла тебя и это место. Как такое вообще возможно, Бен?

Он перевел взгляд с ее лица на звезды.

– Не знаю. Раньше я не верил, что загробная жизнь существует – уж точно не в том виде, в каком мы ведем ее сейчас. Наука такого не предполагала. Поэтому для меня наиболее вероятным развитием событий было превращение в энергию, возможно темную[10]. Ты теряешь все, что делало тебя человеком в традиционном смысле, и становишься частью единой энергетической плотности, которая заполняет Вселенную. Но теперь я привидение, живу в заброшенном особняке, не нуждаясь в воде и пище, прохожу сквозь стены и невидим для живых существ. Отвечая на твой вопрос, Майя… – Он пожал плечами и отвел взгляд. – Если сейчас кто-то скажет мне, что некоторым людям суждено встретиться несмотря ни на что, я ничуть не удивлюсь.

В груди Майи словно вспыхнуло тепло. Это было самое романтичное, что она когда-либо слышала. А то, каким застенчивым выглядел Бен, подтвердило, что ее чувства к нему не были безответными. Она осторожно придвинулась ближе и едва сдержала грустный вздох, когда он отстранился и повернулся к ней лицом.

– Что ж, давай создадим новые ритуалы для этого дня.

Майя удивленно приоткрыла рот.

– О чем ты?

Он нахмурил брови, будто пытался что-то вспомнить.

– Я буду встречаться с тобой здесь, возле твоих любимых колокольчиков, прямо перед закатом. И, чтобы нам было удобнее, принесу шерстяной плед. – Он широко развел руки в стороны, и между ними появился клетчатый прямоугольник. – Мягкий и теплый.

– Удобнее? – переспросила Майя.

– Позже ты все поймешь. Затем мы приготовим горячий шоколад с тыквой, корицей и ванильными взбитыми сливками.

Он повесил плед на локоть, выразительно посмотрел на ее руки, и Майя, вызвав в памяти знакомые образы, сотворила из воздуха полные кружки.

– Выглядит вкусно. Отличная работа, – сказал Бен, забирая свою.

Майя в изумлении покачала головой. Эта сторона мужчины – игривая, забавная, так непохожая на его обычную серьезность – была для нее непривычной.

– Думаю, это еще не все?

Он подмигнул в ответ, и ее сердце забилось бы очень часто, если бы было на это способно. Бен умер на несколько десятилетий раньше, что исключало возможность их встречи при жизни, и она благодарила небеса, что узнала его хотя бы сейчас.

– Ты права.

Они взлетели в воздух, возвращаясь в дом. Наконец, два привидения оказались рядом на крыше, под безоблачным звездным небом. Бен постелил плед на черепицу и набросил его края им на плечи. Майя грела руки о призрачную кружку с горячим шоколадом.

– Это была отличная идея – захватить плед. Становится холодно, – сказала она спустя время, продолжая их игру. Звезды перед ее глазами собирались в созвездия. Некоторые она знала – Кассиопею, Дракона, Большую и Малую Медведиц.

– Как же иначе? Мы будем здесь до рассвета. Пить шоколад, смотреть на звезды и полную луну, наслаждаться жизнью… – Бен запнулся, внезапно смутившись. Он думал, что это будет просто игра, чтобы подбодрить Майю, но было так легко ненадолго поверить, что все, что они до сих пор представляли, могло быть реальным.

Майя подняла руку, чтобы коснуться его густых волос, больше, чем когда-либо, желая, чтобы они оба могли почувствовать это прикосновение, почувствовать друг друга, как это было бы при жизни. Он оглянулся на нее, удивленный подобным жестом, но его взгляд был мягким.

– Мне есть что добавить к этим ритуалам. Я говорю тебе спасибо за то, что ты всегда рядом, – произнесла она, подражая его деловому тону, хотя на губах была улыбка. – И за то, что остался здесь, хотя в мире так много заброшенных особняков. Ты можешь быть ужасным занудой, Бен, но я бы все равно скучала по тебе.

В его глазах вспыхнули искры веселья.

– Ну, просто потому, что я не ношусь по дому, как ты, распевая песни и размахивая руками, будто…

– Наконец, – перебила его Майя, – я прошу тебя сделать перерыв в наблюдениях за звездами и потанцевать со мной.

Он не стал медлить, вызвав в памяти изображение на витраже.

Почти соприкасаясь руками, они оторвались от черепичной крыши, медленно кружась вокруг друг друга, покачиваясь, приближаясь и отдаляясь, сияя серебром и бирюзой в звездном свете. Майя напевала себе под нос мелодию вальса с бабушкиной пластинки, задавая ритм их движениям. Никто не произносил ни слова, но глаза, голубые и карие, не отрывались друг от друга, а запах корицы и шоколада вокруг был удивительно настоящим. Кто бы мог подумать, что они получили так много, потеряв все?

– Два вопроса. Никаких ритуалов, – наконец прошептала Майя, наклонив голову к плечу Бена. Он сомкнул руки в кольцо вокруг ее талии, словно действительно обнимал.

– М-м-м?

– Я где-то слышала такую фразу: все мы созданы из звездной пыли. Это правда? Я читала, что некоторые ученые считают, что Земля образовалась из останков древних звезд.

– Да, это может быть правдой. И звучит очень красиво. Но на самом деле звезды – это огромные шары плазмы, излучающие свет. А их пыль – тугоплавкие пылевые частицы, которые формировались из газов.

– Бен!

– Прости, – добавил он, услышав ее шутливый недовольный стон.

– Я знала, что ты не сможешь удержаться.

Он улыбнулся в ее волосы.

– Я ходил на лекции по космологии. А второй вопрос?

– Что ты хотел мне сказать тогда, на балконе?

– О, это. Есть еще одна причина, почему я позвал тебя сюда. Видишь вон те звезды? – Он по очереди показал ей на несколько сияющих точек, разбросанных по небу над их головами, практически окружив луну. – Это парад планет. На одной из лекций, на которой я был, выдвинули теорию, что именно в этом году и в этом месяце можно будет увидеть все планеты сразу. В следующий раз такое случится лишь через несколько столетий, представляешь? – Его голос был полон восхищения, а обращенные на Майю глаза сияли. – Многие люди верят, что они способны как-то влиять на наш мир. Только подумай, все планеты перед нашими…

Майя заставила его замолчать, поддавшись порыву и приблизив губы к его губам. Между ними было меньше дюйма. Представляя, каково было бы целовать его – тепло, мягко, очень хорошо, – она зажмурилась и ощутила легкое покалывание на коже: если они находились близко друг к другу достаточно долго, то могли ощущать фантомные прикосновения.

Будь они живы, Бен уже отвечал бы на поцелуй, который жил в его воображении уже несколько месяцев. Он потянулся навстречу, и его тело охватило тепло – словно осеннюю ночь внезапно озарило летнее солнце. А затем наступило чувство, сравнимое с пробуждением. Губы Майи были настойчивыми и нежными, ее ладони переместились с его плеч на шею, а под его собственными руками оказалась тонкая льняная ткань белого платья.

Майя тихо ахнула и отстранилась, хотя ей не нужен был воздух, заставляя его открыть глаза. На ее лице было написано изумление, и она обхватила его лицо руками. По-настоящему.

– Я чувствую вкус настоящего шоколада. – Ее голос дрожал от волнения. – И как ты меня обнимаешь. И как целуешь. Бен, все это, я…

– Я чувствую то же самое, – быстро перебил он, лихорадочно пытаясь собраться с мыслями, но не отпуская ее от себя ни на дюйм. Это было куда больше, чем воображение, – словно их прошлые и настоящие жизни слились в одну. Вокруг было тихо, и в поисках ответов его взгляд метнулся к городу вдалеке, освещенному десятками огней, а затем поднялся к небу.

Какие только слухи не ходили про парад планет. Предвестники несчастий, катастроф, великих событий, исполнители желаний – и все потому, что они случайным образом оказались в одном квадранте[11]. Стремясь понять, как устроен мир, люди прошлого подарили им власть над человечеством, не ослабевавшую до сих пор.

И чего только, по мнению людей, не случалось в Хеллоуин – особенно если было полнолуние. Чудеса, кошмары, поразительные настолько, насколько хватало фантазии…

– Бен, что это значит?

Майя, его собственное чудо из звездной пыли, потянулась поцеловать его в щеку, привлекая внимание. Это было так непривычно и приятно, что он едва удержался от того, чтобы попросить ее еще об одном поцелуе.

– У меня нет ответа, – признался Бен, покачав головой. – А ты как думаешь? Что теперь с нами будет?

– Я не знаю. Но, – сказала Майя, нежно и решительно глядя в глаза, – сегодня ночью больше всего я хотела, чтобы это было реально. – Она сжала его плечи, вновь пуская по телу волну тепла. – И это тоже, – коснулась его губ своими, и Бен не дал ей отстраниться, крепче прижимая к себе.

Поиски ответа на вопрос, что будет дальше, отошли на второй план. Если на рассвете им останутся только воспоминания, он не собирался терять ни мгновения.

Когда на посветлевшем небе над лесом показался краешек солнца, Майя спрятала лицо на шее Бена, сжавшись в клубок в его руках. Они оставались рядом всю ночь, и она собиралась наслаждаться его прикосновениями так долго, как им позволят. Бен провел рукой по ее спине и отвернулся, разглядывая уголок неба, где ночью проходил парад планет.

Солнечные лучи подобрались совсем близко к их пледу, когда Майя приподняла голову и посмотрела на Бена. Ее глаза блестели, но слезы никогда бы не выступили.

– К черту украшения и платья. Вот какую способность я хочу иметь, – едва ли не с вызовом сказала она, гладя его по щеке.

Как будто Бен мог не согласиться с ней. Он слабо улыбнулся, гладя ее по щеке и касаясь шеи. Кожа Майи была мягкой и прохладной.

– Я тоже. Больше всего на свете.

Она зажмурилась и прижалась лбом к его лбу.

Хеллоуин прошел. Парад планет можно было увидеть на небе еще пять дней – именно столько времени им осталось, если допустить, что он действительно мог иметь влияние на привидения. Бен и Майя проводили вместе каждое мгновение, утешая друг друга, наслаждаясь обретенным даром и страшась наступления жестокого рассвета. Как оказалось, их одежда все же могла поддаваться прикосновениям – если подобное желание было достаточно сильно. В этом ни Бену, ни Майе отказать было нельзя.

Когда последняя планета, Меркурий, погасла, они находились в башне в восточном крыле, держа друг друга в объятиях. Если этому чуду придет конец, думала Майя, спрятав руки под кожаной курткой, вот каким должно быть ее последнее воспоминание о нем. Бен думал о том же самом, отказываясь даже смотреть на восток и покрывая поцелуями ее лицо.

Солнце выглянуло из-за утренних облаков. Его лучи заскользили по городу в сторону леса, задевая верхушки старых деревьев, позолотили воды озера и добрались до каменных стен заброшенного особняка, на самой верхней точке которого замерли две маленькие серебристые фигуры.

Прошла секунда. Две. Три. Минута. А затем остров огласил неслышимый для живых существ счастливый крик молодого человека, для которого прикосновения любимой оставались такими же реальными, как если бы они еще были живы. И останутся такими навсегда – но об этом им еще предстоит узнать.

Действительно ли полный парад планет в одном квадранте способен повлиять на жизнь после смерти? А может, в Хеллоуин – да еще при полной луне – все же случаются настоящие чудеса?

Кто знает.

Алекс Рауз

Когда умирают сказки

1. Пять ассоциаций со словом «призрак».

Дух, мистика, связь, страх, надежда.

2. Есть ли жизнь после смерти?

Хочется думать, что закон сохранения энергии работает во всем. По крайней мере, в моих книгах точно.

3. О чем эта история?

О важности баланса и равновесия во всем. Про веру, надежду и месть. О том, зачем нужны страшные сказки. И о любви, конечно.

Weave these strands of ash

Together

Warm our hands on the embers of time[12].

Пусть в этой истории не будет моего имени. Его омоют соленые волны у берега, сотрут как следы на песке… И тихо унесет прибой. Безмолвный ветер не разобьет эхом по острым серым скалам. А утопающее в море алое солнце будет последним его свидетелем.

Мое имя никогда не имело значения, пусть и звучало громче ночной грозы. В этой истории останусь лишь я сам, в робкой надежде, что мои шаги станут этими скалами.

Когда ведьма впервые пришла в нашу деревню, затерянную в северных лесах, мне не было и пяти. Отец велел спрятаться в погреб и не дышать. Он делал большие глаза и понижал тон – так же, как делал всегда во время нашей игры в оборотней и охотников. Так он в шутку пугал меня, чтобы сидел тихо. Но в тот день я видел, как трясутся его руки, каким неподдельным ужасом наполнены его прежде спокойные глаза. В тот день впервые увидел у взрослых страх. И понял, что наши игры были далеки от реальной жизни.

Мне не было и пяти, но помню все, как будто это было вчера. Как будто я умудрился повзрослеть за один безумно солнечный, отвратительно кровавый день.

Я пошел в погреб, как и велел отец. Честно, послушание не было моей сильной стороной ни тогда, ни впоследствии. И она часто хвалила меня за это. Но в тот день послушался, пусть и ненадолго, – что-то было в словах отца, и я не хотел его расстраивать. Отогнул доски и залез в подпол, потеснив наши запасы на зиму, как делал во время игры, – и те же доски протяжно скрипнули, когда с трудом вернул их на место.

Я сидел там, в темноте, и чувствовал, как страх пробирается под мою кожу. Волна, накрывшая взрослых, не оставила мое сердце равнодушным. Я боялся темноты, поэтому во время игры с отцом, всегда оставлял себе щелочку, через которую струился теплый желтый свет. Но в тот день ее не было – крыша надо мной сомкнулась слишком плотно. Мрак обступил со всех сторон, лишая воздуха. Или мрак, или это были ее проделки, чтобы выкурить меня наружу, – ответа я так и не узнал.

Первый удар пропустил от страха. Чувствовал только биение своего сердца и горящую огнем грудь. Думал лишь о том, что скоро вернется отец и разрешит мне покинуть погреб. И о том, что я еще долго не захочу здесь играть.

От второго удара тряхнуло весь дом. Он устоял, но на меня посыпалась земля со старых досок, и я чуть не задохнулся на самом деле. Почему я не выбрался именно тогда? Почему усидел, как сдержал себя?

И почему вылез позже, когда страх во мне сломался. Нет, я все еще боялся темноты, долгие годы не мог избавиться от неконтролируемого ужаса – и она часто смеялась надо мной за это. Но именно в тот день я вдруг перестал бояться. Спокойно отодвинул доски, так медленно, будто нехотя собирался на утренние работы в поле. Отряхнул грязную одежду, оглядел наш дом, полный битой посуды, мать, забившуюся в угол, не помнящую себя от ужаса. Ее заломленные руки показались мне тогда руками деревянной марионетки, настолько они были неживыми. И я даже улыбнулся этому дикому сравнению.

А потом распахнул дверь и вышел на улицу. Как раз на третий удар.

Земля под ногами подскочила, но я почему-то устоял. Устоял, а вот дом за мной сложился как карточный. Тихо, без криков, дохнул пылью и мелкой щепой мне в спину, но боли не было.

В центре деревни стояла она. Даже за десятком спин я видел… нет, чувствовал ее присутствие. Ведьму окружил отряд охотников – настоящих, а не тех, в кого играли мы с отцом. Их огромные спины были укрыты черными плащами, головы спрятаны под капюшонами, за которыми клубилась тьма. Их было десятка два, не меньше, и все обнажили мечи, крепко сжимая их перед собой обеими руками…

Вот только направлены они были не на ведьму, а на жителей моей деревни. Они выставили их кругом перед собой, сделав живым щитом. Беспомощным, испуганным щитом.

В основном мужчин, но были и женщины, дети чуть старше меня. Я знал их всех, я вырос с ними.

Когда разглядел в этой толпе отца, я тоже рванул вперед. Не помню, что именно меня дернуло – страх ли за отца или простое любопытство. В центре круга стояла женщина, и никто – ни крестьяне, ни охотники – не рисковал к ней приблизиться.

Взрослые что-то говорили, но я не слушал. Юркнул мышкой между их ногами, пихался и кусался, пока не прорвал преграду. Наверно, в тот момент я ощутил ее зов впервые. Неодолимая тяга приблизиться. Желание так жгло мою детскую грудь, что заставляло рваться изо всех скудных сил. Я в тот же миг забыл и слова отца, и устрашающий вид охотников, и их обнаженные мечи – и думал только о том, как попасть к ней, как увидеть. Тогда еще не понимал, что желание это не мое, искусственное.

Еще не знал, к кому так рвусь. Ведьмы были страшной сказкой на ночь, которую и рассказывать-то рисковали немногие. Мы толком ничего о них не знали. Кроме, пожалуй, одного: ведьмы – наша смерть…

Я легко прошел первый круг черных плащей, а вот прорваться сквозь толпу крестьян, которых они собрали перед собой, было гораздо сложнее. Каждый знал меня в лицо и старался уберечь.

И вот я сделал последний рывок, почувствовал порыв свежего ветра, дохнувший прямо в лицо. Застыл в центре круга, на отдалении от всех, и увидел ее…

Тот же порыв разметал длинные черные локоны, заплясавшие как пламя за ее спиной. Бездонные черные глаза впились в меня, чтобы уже никогда не отпустить. Я стоял и падал одновременно, не в силах отвернуться от самого прекрасного лица, виденного мною в жизни.

Казалось, весь мир остановился вместе со мной, чтобы падение длилось целую вечность. В тот день я не думал о том, что ведьма красива, еще не смотрел на мир и женщин с такой стороны – сердце замирало само, не чувствуя земли под ногами. Но долгие годы это лицо являлось мне во снах. Настороженное, загнанное в угол, отчаянное в свой последний миг. И в то же время спокойное, уверенное в своей силе, властное… Нежное. У меня было много лет, чтобы сполна оценить все то, что увидел в это мгновение.

А потом она заговорила, и ласковый голос бурной рекой окутал меня со всех сторон.

– Отмеченный, в такой глуши? Как интересно… Подойди ко мне, малыш.

Я не сразу понял, что она говорит это мне, и смысл слов ускользнул, но ноги сами сделали шаг, когда кто-то удержал меня за плечо и рванул обратно, под защиту взрослых спин. Я с трудом вырвался к ней вновь.

Раз за разом вырывался к бездонным глазам, которые затягивали меня в омут, а она просто ждала.

А потом охотникам ждать надоело. Слева из-за спины стальной голос крикнул что-то ведьме. Ее лицо дрогнуло, на мгновение скорчившись от боли, но она осталась на месте, продолжая смотреть только на меня. В ее зрачках полыхнула гроза, и земля дрогнула снова.

А сзади донеслась команда «Шаг!». Десяток мечей взмыл в воздух и рубанул по стоящей перед ними толпе беззащитных крестьян. Дикой мукой исказилось лицо стоящей передо мной ведьмы, в черных глазах расплескалась неподдельная боль, и она еле устояла на ногах. Истошные крики почти оглушили.

Я понимал, даже в свои пять лет понимал, сколько людей сейчас окропило своей кровью землю моей деревни. Сколько людей выдохнули в последний раз и навсегда устремили невидящий взор к небесам.

Но свои глаза я не мог отвести от нее. Наверно, они тоже наполнились страхом в то время, когда ведьма уже взяла себя в руки. На безумное мгновение наши взгляды стали единственным, что осталось у нас обоих, что еще удерживало в этом мире. И ее сила, ее спокойствие после бури, придало сил и мне. Жаль, оглянуться я так и не смог.

И прежде чем охотник отдал новый приказ, еще один шаг и десяток трупов, она раскинула руки в стороны, улыбнулась:

– Мир жесток, малыш, ты видишь это? Не забывай меня.

И она закрыла глаза. В следующее мгновение кто-то рванул меня в сторону, выжившие крестьяне расступились и клинок, блестящий на солнце, пронесся мимо меня. Пронесся и впился в ее живот.

По всей округе разлился терпкий аромат незнакомых мне цветов. Он бередил ноздри, будто запах заменил ей кровь. Ведьма рухнула на колени, все резко замолчали. В оглушающей тишине я услышал лишь свой безумный крик.

Дальше все расплывается. Помню приказ: «Добейте щенка», помню теплые руки отца, выдергивающие меня из толпы. Помню, как бежал. Должно быть, чудом вырвался из деревни и долго шел лесными тропами. Падал в мох от каждого шороха, петлял, путая следы…

Нет, помню только бесконечный лес, сомкнувшийся за моей спиной. Я провел в нем никак не меньше трех ночей, в полном одиночестве, разбитый хаосом в собственной голове и ужасом от случившегося. Не ел и не спал и к концу слабо представлял, кто я сам таков.

Но ведьму не забывал, как она и велела.

На какой-то день блужданий просто упал на колени и начал молиться. Я забыл всех богов, которым учил меня отец, забыл и того, единого, которому поклонялись в маленьком храме нашей деревни. Меня сильно знобило, холодные струи пота уже давно вымочили грязную рубаху и тонкие штаны. Стояло позднее лето, все еще светило солнце, а я трясся как на холодном ветру зимой. Помню, как истово мечтал выжить – тогда, сейчас, всегда.

И я молил Хозяина леса спасти меня. До сих пор не знаю, где взял это имя, – ни отец, ни мать, ни старухи в деревне никогда не говорили о нем, хотя лес обступал наш дом со всех сторон. Молил долго, обливаясь слезами, и обещал все, что приходило в голову. Только души не предлагал, сказки говорили, что так поступать нельзя. Потом она очень хвалила меня за то, что душа моя осталась свободной. Хвалила, когда забирала ее себе.

От слез силы окончательно покинули меня, и я провалился в глубокий сон прямо там, потерянный в лесу среди вековых сосен. И мне снилось, как деревья расступались и солнечный свет согревал мое ослабшее тело. Как теплый мох окутывал со всех сторон, забирая мой жар, как лесные травы прорастали сквозь него прямо рядом со мной, чтобы вылечить недуг. А потом огромное существо, обросшее этим лесом, пришло по несуществующей тропе и склонилось надо мной. Его глаза были самой землей, а руки ветвями сосен. По его деревянному телу скакали белки, в ногах жили лисы, а на макушке вили гнезда стаи птиц.

Он долго смотрел на меня, и я чувствовал мощь всех деревьев мира, склоненную над собой. Чувствовал нескончаемый круговорот смерти и возрождения, ощущал саму вечность.

Когда проснулся, то снова был один. Сквозь листву пробивались первые лучи рассвета, но холода я не чувствовал. Как не чувствовал и озноба, прежнего бессилия и страха. Будто кто-то незримый и вечный стоял на защите за моей спиной.

А потом лучи упали на тропу, которой, точно знаю, вчера еще не было. Через несколько часов по ней я выбрался к деревне.

К деревне, где больше не было моего дома. И где в случившемся винили только меня… Ведьма мертва, а обвинять охотников, убивших в то утро пятнадцать человек, у них не доставало сил. Но козел отпущения нужен людям во все времена, и им оказался я.

Моя мать чудом выжила после обвала, и, как только она смогла сама ходить, мы покинули места, где я родился. Собрали то немногое, что уцелело после буйства колдовства, и двинулись в путь под покровом ночи, чтобы никто и следов найти не смог. К тому времени отец уже в полную силу боялся, что меня попросту убьют спящим.

Мы много дней шли по лесу до остальных деревень, и все это время меня не отпускало чувство, что кто-то следует по пятам. Кто-то, кого мне уже не стоит бояться, и это было приятно. А пару недель спустя мы нашли новый дом и осели там, но уже вдали от лесов.

Отец открыл новую кузницу, а мы с матерью вернулись в поля. Вскоре я бы мог сказать, что жизнь потекла привычным чередом, сменились только пейзажи вокруг, ведь сознание ребенка такое гибкое, так легко подстраивается. Мог бы, но ведьму не забывал ни на мгновение. Тогда еще не знал, зачем она просила ее помнить, но исполнял последнюю волю, потому что не мог иначе. Бездонные черные глаза на прекрасном лице не шли из моей головы.

Я не понимал, что был ее последней ниткой в мире живых. Якорем, который не давал исчезнуть безвозвратно. Старики иногда говорят, что наши мертвые живы, пока мы помним о них… Что ж, в их словах есть доля истины, пожалуй. Память о мертвых чуть не убила меня в родной деревне, и я еще не знал, что именно она же определит всю мою жизнь.

В новом месте мы продержались недолго – год или два. С дальних деревень сначала пришли слухи, а потом и противный душок гнили поселился в воздухе так цепко, что от него невозможно было спрятаться. Мор.

Гнилой запах снова мешался с терпким, цветочным. Много позже я узнал, что эти цветы звались розами. А тогда думал, что сама земля скорбит и мстит за ведьму.

Мы опять бежали, как и многие другие. Люди незнакомого мне короля сжигали целые деревни, не разбирая больных и здоровых, но мор было не остановить. Он был живуч и невесом, а вот мы – нет.

Останавливались то в одной деревне, то в другой, пока не кончились наши запасы. Нужно было работать, а сделать это могли, только осев. Вокруг голодали многие, поля давали мало урожая, но здоровых рук постоянно не хватало. В последней деревне, которую запомнил, с нами в поле вышел даже отец.

А еще полгода спустя смерть догнала мою мать. Она ушла быстро, буквально истаяла на глазах. Отец был безутешен и не отходил от ее постели до самого конца. Он очень любил ее – настолько, что когда-то не заставил ее рожать других детей, видя, как с трудом выносила меня. Наверно, я тоже любил? Сейчас она почти стерлась из памяти, оставив там всего несколько картин, пару улыбок и искаженное страхом лицо в день, когда явилась ведьма. Я плакал, когда мать умерла, но горя своего не запомнил.

Мы выжили в тот раз, и даже вездесущие палачи проклятой короны, сжегшие тело моей матери, не тронули нас. И тогда мы отправились в город, под защиту каменных стен. Говорили, что там есть еда и работа… Но отец не выдержал дороги. Ему худшало с каждым днем, будто он терял не свое тело, а саму искру жизни, что так ярко сияла в нем прежде. Я думаю, не мор скосил его, а тоска.

Мне было десять лет, когда я в одиночестве постучал в высокие, плотно запертые ворота города. При себе у меня была краюха хлеба, сворованная у какого-то обоза на дороге, да старый, проржавевший меч, оставшийся от отца. Я так и не освоил его науку, и твердый оранжевый мох покрыл его целиком почти сразу, как я остался один. Но рубил он все еще отменно, пару раз в дороге мне пришлось это проверить.

Мои руки огрубели от долгой работы, под глазами залегли глубокие тени, а в ржавчине меча на солнце проглядывали пятна крови, которые не отмывались. Думаю, я не выглядел на десять лет в тот день. И уж точно не чувствовал себя таковым.

По высоким черным башням, которые возвышались над серыми стенами, еще издали понял, куда пришел. Это был один из городов, где стояла Академия проклятых охотников. Здесь готовили убийц, растерзавших в клочья мою жизнь. Здесь учились те, кто убил ее…

Я хотел жить, но в тот момент меня захватила злость. За все, что мне довелось пережить после того проклятого дня, за родителей, за мор, уж не знаю, как привязал к этому охотников. И за нее, конечно. После нескольких недель выживания в одиночестве я уже мнил себя бывалым воином на тракте, и какая-то жалкая горстка трусливых мужиков мне была нипочем. Именно трусливых, раз они прикрывались от одной-единственной девушки жителями деревни. Я бы и на деревню злился, на всех, кто играл со мной маленьким, угощал сладостями и рассказывал сказки. Но они давно гнили в могилах. Холодная земля забрала всех, кого я знал…

В город меня пустили без проблем, несмотря на гулявшую по округе болезнь. Ее очаги уже затухали, и люди умирали все реже. Да и стража, уверен, просто пожалела сироту. Мне не нужно было делать грустное лицо или врать – таких, как я, было слишком много в те времена. И обычно они не выживали.

Минув стены, прикрыл нос платком от дикой вони этого места. Много позже я узнал, что все города воняют именно так, и привык. Запах не был похож на гниль и розы, преследовавшие меня всю дорогу, и это немного успокаивало. Город вонял людьми, но живыми.

Я направился сразу к башням. На узких улочках еще не сновали люди, отвыкшие покидать дом лишний раз из-за болезни, поэтому никто не подумал меня остановить. Академия была выложена черным камнем и зияла мрачными прорезями на фоне серого города и безоблачно-синего неба. В тот день она была средоточием всего, что я ненавидел. Не имея больше цели, без всякого плана, обнажил меч и постучал в железные двери. Решил – будь что будет.

– Ух ты, щенок! Какой злобный! – хохотнул мужчина в простой белой рубахе, который открыл мне дверь. – Учиться пришел?

Он был не старше моего отца, с такой же доброй улыбкой и мягкими глазами. Совсем непохож на монстров в черных плащах, которые приходили в нашу деревню. Я остолбенел от этого дикого несоответствия. Так и не обрушил меч, уже занесенный для удара. Просто стоял столбом и смотрел на него.

– Ну, что молчишь? – Он продолжал улыбаться, не видя явной угрозы.

– Я… – запнулся. Весь пыл, который нес меня сквозь полупустой город, вдруг мигом испарился. На плечи рухнула усталость, накопившаяся за годы пути, и я чуть не сел прямо там, на пороге.

– Заходи, ты голоден? Где твои родители? – Он приобнял меня за плечо, мягко утаскивая внутрь. И я поддался, опуская меч, который так и не пустил в ход.

«Скажи, что хочешь учиться», – прошептал незнакомый голос в голове. Так тихо, что я мог спутать его с собственными мыслями. А мог решить, что болезнь догнала и меня и теперь горячечный бред пожирает голову… Потому что вновь почувствовал слабый аромат роз. Но я просто послушался. Я был таким усталым и так давно один. Сказал то, что от меня хотели услышать.

И остался в замке с черными башнями. Была ранняя холодная осень, учебный год только начинался. Мужчину, встретившего меня, звали Фридрих, он был одним из учителей. В тот год я был не первым сиротой, забредшим к ним с дороги. Кто-то шел за защитой и едой, кто-то мечтал стать охотником, а кто-то, как и я, жаждал мести – принимали всех.

Когда-то Академия была элитой, в нее поступали только сыновья знатных родов, и отбор был строжайший. Но это было давно, слишком давно. В услугах тренированных охотников нуждались все реже, выпускникам приходилось идти в армию, на войну или в городскую стражу. Теперь, чтобы оправдать свое существование, в Академию набирали даже такое отребье, как мы.

Зато у меня была своя кровать, кусок хлеба и крыша над головой. Крыша, из-под которой больше не нужно никуда убегать. И нас учили, хотя процесс часто шел очень туго. Осваивать грамоту крестьянским детям было нелегко, а учителя… Скажу так, даже Фридрих на занятиях не был столь добр. Иначе удержать нас в узде не получилось бы ни у кого. Мы были как стая волчат – озлобленные, видевшие во всем лишь угрозу, лишенные ласки так давно, что уже и не помнили, каково это.

Но как только дошли до фехтования, все пошло гораздо легче. Держать меч я умел, а спускать всю накопившуюся злость за потерянную жизнь мог сколько угодно. Хотя и злости во мне почти не осталось, так, отголоски былой боли. Я даже завел нескольких друзей, и годы в Академии могу назвать вполне сносными. Да, учителя били и шпыняли нас, не ставили жизни ни в грош – как и все в те времена. Кто-то из мальчишек регулярно погибал на тренировках, но сирот было так много, что никто и не считал. Люди умирали внутри стен и снаружи, даже без запаха гнили и роз – со временем к этому привыкаешь.

Иногда я сбегал на пару дней, чтобы побыть в одиночестве. В половине дня пути от города был огромный лес. Конечно, не чета тому, в котором я вырос. Но среди вони испражнений и регулярных стычек мне ужасно не хватало зелени деревьев. Будто в городе не было жизни, все искусственное, все рукотворное. А я хотел снова и снова ощущать настоящее дыхание земли.

Приходил на крохотную полянку, садился среди дубов на самом ее краю, и больше ни о чем не думал. В те моменты дышал и жил я сам. А когда засыпал, то неизменно чувствовал, как огромное существо, высотой с верхушки вековых сосен, склонялось надо мной. И на душе становилось тепло и хорошо. Так я выдержал еще шесть лет.

И, конечно, ни на день не забывал ее. Чернющие бездонные глаза смотрели прямо в мое нутро, стоило на мгновение прикрыть собственные. Так и не знаю, зачем я помнил – зачем позабыл улыбку матери, теплые объятия отца, но помнил ведьму, виденною мною лишь раз…

А в мой шестнадцатый день рождения она приснилась мне. Из всех мертвецов, которые грузной вереницей тащились за мной половину жизни, именно она не отпускала. И не отпускал я.

В том сне я вновь был на излюбленной поляне в лесу. Мое лицо грели теплые лучи весеннего солнца, вокруг распускались цветы, прежде нигде мною не виденные, и источали бешеный аромат, круживший голову.

Она вышла из леса, такая же прекрасная, как в тот день, когда видел ее впервые. На этот раз на ней было белое легкое платье, шелестящее на невидимом ветерке и едва прикрывавшее колени. Длинные черные волосы волнами спускались на плечи и обрамляли совсем юное лицо. В детстве я не мог заметить, насколько ведьма была молода. А сейчас она ласково улыбалась и была едва ли старше меня самого.

– Здравствуй, – сказала она нежно, замирая рядом.

Я поднял голову и улыбнулся в ответ, будто всю жизнь ждал именно этого момента. Будто сны могут быть реальными. Молчал как дурень и улыбался.

Казалось, что мои воспоминания и в подметки не годились ей настоящей. Рядом со мной застыло волшебное создание из сказки. Весь мир вокруг нее преображался, даже я сам хотел вдруг стать лучше, чем себе казался.

Лишь одно омрачило в том сне нашу встречу – я знал, что эта сказка давно мертва.

– Как зовут тебя, смелый мальчишка? – Ее голос был теплым ручейком посреди холодной стужи моих тогдашних дней.

– Почему смелый? – вдруг спросил я.

– Ты не испугался подойти к ведьме.

– Ведьм не существует, – вот какую глупость тогда сказал.

В Академии нас учили сражаться, учили истории и политике – всему, что могло пригодиться за ее стенами, куда бы жизнь нас ни занесла. Учили выживать, каждый день гоняли по тропе испытаний, утыканной лезвиями и острыми кольями. Учили, как вычислить оборотня, как не попасться на зов русалки, как упокоить упыря, – но, по правде говоря, вся эта нечисть уже становилась мифом. Нас учили скорее по привычке, ведь именно ради нее когда-то и создали подобные Академии. Должно быть, охотники хорошо справлялись с работой, и ее закономерно становилось все меньше. Истории о домовых, укравших ложку, или о леших, заблудивших путника в лесу, воспринимались все чаще шуткой, смешной и невозможной.

Но даже там никто и никогда не говорил о ведьмах. Один раз я набрался смелости и спросил о них Фридриха, а он отвел меня в сторонку и долго объяснял, что это байки. Нет ведьм, не существует магия, не было клубящейся тьмы под капюшонами охотников, пришедших в мою деревню. Говорил, что я взрослый парень и быть невежественной деревенщиной мне уже не по статусу, а распускать суеверия своими вопросами – тем более, за это и розги можно схлопотать.

– А кто я тогда? – Она села рядом, не спуская с меня своих бездонных черных глаз, глядя в которые я был готов поверить во все что угодно.

– Мое видение, прекрасный сон.

В ответ она расхохоталась. Мне на мгновение стало жутко от этого смеха, пробравшего до самого нутра ледяным холодком.

– Ах, видение? То есть я не существую?!

Она воздела руки к небу, и его тут же заволокли тяжелые, грозовые тучи. Вдали сверкнуло, гром почти оглушил. С неба стеной полился такой сильный дождь, что даже кроны, полные листьев, не смогли его удержать. Я мгновенно вымок до нитки.

– Давай поговорим о видениях, если ты рискнешь ко мне вернуться, – улыбаясь, сказала она и вдруг крикнула: – Проснись!

– Но как я верн…

Я распахнул глаза в своей кровати. Мокрый до нитки, как будто только что стоял под проливным дождем. За окнами громыхало, и тяжелые капли молотили по ставням. Но крыша надо мной не прохудилась, и кровать была совершенно суха. Вокруг все спали как ни в чем не бывало.

Переоделся в сухое, пока никто не видел, и тут же попытался уснуть снова. Рискнуть вернуться? Да о чем тут думать! Конечно хотел! Я и в детстве никогда ее не боялся, странно было бы испугаться теперь. Я был крайне заинтригован. Быть может, стоило бы сказать «околдован», но в ту ночь я так не считал.

К сожалению, сон больше не шел. Я промучился до самого рассвета и встал на занятия совершенно разбитый. Чужие слова больше не хотели помещаться в моей голове, друзья начали сторониться дикого взгляда, а на практиках я пропустил пару весомых ударов в грудь, чего со мной не случалось уже очень давно. Закончил тот день в лазарете, провалившись в забытье.

Всю ночь меня преследовал запах роз с поляны, а стоило сомкнуть веки, казалось, будто чья-то невесомая рука бережно опускается на голову. Я тут же их распахивал, но рядом никого не было. И лишь один раз, в предрассветных сумерках, когда меня навестила лекарка, она испуганно вздрогнула у моей кровати. Свеча заколыхалась в ее руках и чуть не потухла, а женщина начала тихо молиться.

– Что случилось? – слабо спросил я.

– Все хорошо, спи, спи. Тень в углу почудилась.

И лишь на третью ночь, когда я, перебинтованный и освобожденный от тропы испытаний на целую неделю, вновь лежал в своей кровати, во сне мне привиделась та поляна.

На ней по-прежнему цвели розы, и, вопреки всему, я с удовольствием вдыхал их аромат. Они прекрасно пахнут в те моменты, когда с ними не мешается запах скорби и гнили. По наитию я сорвал одну, ярко красную, и зацепил за ворот своей рубахи.

Но ничего не происходило, ведьма не появлялась. Я обошел всю поляну, не рискуя забредать в лес далеко, – нигде не было и следа. Весь прошлый сон показался глупой иллюзией, игрой воображения. Я столько лет мечтал о мертвой ведьме, совершенно не удивительно, что она мне приснилась. Выдал желаемое за действительное, а гроза и мокрая одежда тоже были частью сна.

И в тот момент, когда я совсем отчаялся, сел на траву и уронил голову на руки, появилась она. Просто из воздуха соткалась прямо напротив меня.

– Рискнул все же. – Ведьма улыбнулась. И я опять улыбнулся в ответ, задирая голову вверх. Даже в свои шестнадцать уже был ее выше, но почему-то чаще всего смотреть снизу вверх приходилось мне.

– Если не видение, то кто ты?

– Верена, – просто ответила она, и солнечные лучи упали в ее волосы, заиграв тысячью искр.

– Верена… – как завороженный повторил и поднялся. Хотел протянуть руку и коснуться ее локона, упавшего на лицо, чтобы хоть во сне ощутить, какова на ощупь мечта. Именно мечта, и никак иначе, – это я понял только сейчас. Что томило меня все эти годы, почему так и не забыл ее. Но руку отдернул.

– Не боишься, – шире улыбнулась она и сама сделала шаг навстречу. Застыла так близко, что я чувствовал ее дыхание на своей груди.

– Никогда не боялся. Ты околдовала меня, Верена?

Мысль была самой логичной, хотя так не хотелось в нее верить. То, что я испытывал сейчас, казалось таким настоящим и живым. Гораздо более живым и искренним, чем вся моя жизнь до этого момента. Я блуждал во мраке и впервые увидел лучик надежды. Потому что иначе, чем мраком, мой мир не назовешь.

– Не отвечу, сам решай.

И я взял в руку локон, ощутил его нежность и мягкость, заправил ей за ухо. Ведьма не отстранилась, продолжая наблюдать за моим лицом. Не знаю, что она читала на нем, но улыбалась так нежно.

На долю секунды показалось, что она тоже давно не знала ласки. Никто не гладил ее волосы и не смотрел на нее так, как я. Никто не хотел… Мне показалось на мгновение, что мы оба жили в аду.

– Да, – тихо ответила она.

– Ты читаешь мысли?

– Нет, у тебя все на лице написано, – рассмеялась она, а потом вдруг стала серьезной. Уже второй раз замечал, как быстро ее эмоции сменяют друг друга. Переменчивы, словно зимний ветер. – Но я могу видеть наперед, потому что время – это иллюзия смертных.

Тогда я не понял этой фразы и, быть может, не понимаю до сих пор. Но у меня было время убедиться, что она права.

– Я позвала тебя в тот день, одиннадцать лет назад, потому что мы уже шли сюда, на эту поляну.

Я опустил руки и сделал шаг назад, потому что вся тяжесть моего пути ураганом обрушилась на плечи. Будто я в одночасье пережил его заново.

– Почему они убили тебя?

– Потому что я – последняя ведьма этого мира. – Она тоже отстранилась и отвела взгляд. В глубине черных глаз бушевала гроза, рождались и рушились эпохи и смерть забирала все, что встречалось на пути.

– Ты умеешь вызывать дождь, рушить дома. Почему ты не защищалась?

– Потому что они взяли в заложники вас, потому что убивали… А я слишком любила жизнь, не выносила смерть.

– И теперь мертва сама. – Я тоже опустил глаза, не в силах больше смотреть. – Уже одиннадцать лет.

Ее рука мягко коснулась моего лица, подняла и повернула к себе, да так и застыла на щеке. Я не рискнул вздохнуть.

– Но не для тебя, мой смелый мальчик.

И она невесомо коснулась моих губ своими. Легко, как прохладное дуновение свежести посреди жаркого знойного дня. Я прикрыл глаза и долго стоял, боясь шелохнуться, боясь разрушить это прекрасное видение.

Когда все же открыл их, то лежал в своей постели, откинув одеяло. Из распахнутых ставень дуло, рассветные лучи солнца падали прямо на лицо. В тот миг я уже не сомневался, что это сделала она. Как больше не сомневался ни в едином ее слове.

Возвращение в реальность прошло еще тяжелее, чем в первый раз. Все вокруг казалось серым и блеклым… Хотя, почему казалось? Таким оно и было на самом деле. Если адепты единого бога и правы в чем-то, то мы живем в чистилище. До ада оно не дотягивает накалом страстей, но и на рай точно непохоже. Земля, которую мы топчем ногами, чистилище и есть.

Здесь даже сказки умирают.

Вместо оборотней – обычные волки, вместо домовых – пьяный сосед. Везде и всюду найдется разумное объяснение, рассеется мрак свечами и прогрессом, но останется ли в этом мире душа? А зло творить люди умеют гораздо лучше всяких монстров, тут большого ума не нужно.

Меня стали сторониться другие ученики, даже бывшие друзья. Не знаю, что такого они во мне видели, да и знать не хочу. Теперь мертвая ведьма казалась мне живее, чем весь мир вокруг. Она приходила почти каждую ночь, и мы подолгу говорили, иногда на нашу поляну приходил сам Хозяин леса. Он тихо стоял за толстыми стволами дубов и слушал.

Верена рассказывала о старом мире, где оживали сказки, где водилась не только нечисть, но и добрые существа. Где все было наполнено магией, а духи внимали людским молитвам и помогали тем, кто чист помыслами. Там жили ведьмы – продолжение сил природы. И в каждой ведьме была частичка Дара, изначальной искры жизни. Все подчинялось великому круговороту, существовало в мире и гармонии, а за смертью всегда наступало перерождение, как весна приходила после зимы.

Она рассказывала так образно и красиво, что мне иногда казалось, будто слышу, как плачет Хозяин леса за моей спиной. Но я никогда не оборачивался.

– Ты прав, сейчас сказки умирают, магия почти покинула этот мир. Люди вытеснили все, уничтожили, сожгли, зарубили. Остались только они сами, еще не понимая, что с Даром из мира уйдет и сама жизнь. Дар – такая же часть природы, как лес или горы, как море и ветер, как цветы и дождь. Убери одну часть круговорота – погибнет все вокруг. Ничто не выживет, останется выжженная пустыня… Но людям этого не понять. И Дар погибает вместе со мной, я была последней, в ком он был…

– Скоро всему наступит конец?

– Да. Сотня лет или две – неважно, ведь мир, который должен жить вечно, умирает. Мечется в агонии, погребая вместе с собой и виновных, и невинных…

Она не плакала, но я чувствовал, как обливается кровью ее душа. Я обнял Верену за плечи, а она повернулась ко мне и вдруг сказала:

– Но есть ты.

– Я?..

– Отмеченный.

Странное слово, которое не мог забыть все эти годы. И о котором до сих пор не спрашивал – не знаю почему. Меня сковывал не страх, но иная сила ждала внутри своего часа. Того мгновения, когда ведьма произнесет это слово еще раз.

– Ты не думал, почему на твой зов пришел сам Хозяин леса? Почему мор тебя не тронул? Почему сказка еще бывает в твоей жизни, когда магия мертва?

– Должно быть, я везунчик, – нашел силы усмехнуться, хотя сердце ходило ходуном, отдаваясь барабаном по всему телу.

– В тебе тоже есть сила, мой смелый мальчик.

– Как у тебя? – кажется, я спросил это шепотом. – Во мне есть Дар?

– Нет, Дар был только у меня. Ты – совсем другое.

Она долго молчала, изучающе глядя на мое недоуменное лицо. Мы, как всегда, сидели на краю поляны под теплыми лучами сонного солнца и до этого мига держались за руки. Прямо у наших ног распускались красные розы и колыхались на легком ветерке.

– Когда-то именно Отмеченные основали Академию, были первыми охотниками, – слова прозвучали громом, хотя были сказаны тихо и спокойно. Да, я сам почти стал охотником, но это не мешало ненависти к ним до сих пор жить где-то в глубине. – Отмеченные. Интересное слово, правда? Кто отметил, зачем, ради чего?

Она хитро улыбнулась, ожидая моих вопросов. Но я молчал, не поддаваясь на этот ход, и знал, что это ей нравится. Такая маленькая игра для нас двоих.

– Отмеченные Даром. Такие люди, как ты, в былые времена были союзниками, моими и моих сестер. Вы могли черпать нашу силу, применять нашу магию – для защиты смертных. Но только если мы разрешим. Академия была создана ведьмами, чтобы охранять ночной покой.

– Так было до того, как все покатилось к чертям?

– Да, Академия же нас и погубила. Идти к женщинам на поклон, просить их дозволения, договариваться почти на равных… Сильные мира сего не готовы были терпеть такой миропорядок. Да и среди самих охотников часто вспыхивали недовольства, что и помогло когда-то нас рассорить. Природа стремится к балансу, равновесию. А люди любят позицию силы.

– Хуже, когда власть берут слабые, чтобы уничтожить сильных…

– Тех, кого не понимают, тех, кто непохож, – продолжила она за меня. И я впервые с того дня, как она погибла, видел ее глаза ярко пылающими. – И, в отличие от нас, Отмеченные могли использовать свою мощь как угодно, могли убивать.

– Ради тебя я бы сам убил их всех, – сказал, ничуть не усомнившись в прозвучавших из моих уст словах. Верена сжала мою руку сильнее, но ничего не ответила.

Хозяин леса ушел, не желая слушать то, о чем мы теперь говорили. А моя грудь пылала под стать ее бездонным глазам.

– Мир жесток, малыш, ты видишь это? – повторила она свои старые слова, сказанные другому мне, в другой жизни. И теперь я ее понимал.

– Уже не малыш.

– Но все такой же смелый.

Верена улыбнулась, снова нежно и ласково, будто и не было всей грязи мрачных историй вокруг нас. Будто она не была мертва или я не был жив. Мы вдвоем зависли на той грани между небытием и чистилищем, где я бы хотел провести всю вечность.

А потом она поцеловала. По-настоящему, так, что у меня перехватило дыхание. Я тут же ответил, отпуская на волю все потаенные желания и огонь, копившийся во мне годами.

Хватал ее густые волосы, не сдерживая силы, целовал и кусал ее губы, рвал ее белоснежное платье в клочья. И ласкал на теплой траве ее нежное, будто живое тело. Она страстно отвечала на каждое мое прикосновение, из ее губ вырывались стоны, сводящие меня с ума… Я истово наслаждался и терял себя в ее объятиях. Терял и находил, снова и снова.

Это был лучший сон в моей жизни, и я отказываюсь признавать, что этого не было на самом деле.

Когда мы закончили и лежали голыми под заходящим солнцем, она приподнялась на локтях и сказала:

– Теперь я буду тебя учить.

Я проснулся в своей постели с улыбкой на губах. Был уверен, что она счастливая, но люди вокруг еще сильнее меня сторонились. Они будто чувствовали грядущую силу и уже пытались от нее укрыться.

К следующей ночи другие ребята в спальне сдвинули мою кровать в дальний угол, подальше от своих. Друзей у меня больше не было, но я не протестовал. Кажется, в тот день я окончательно выбрал свой путь и больше с него не сворачивал.

На уроках неизменно теперь сидел один, учителя спрашивали меня все реже и реже. Даже на фехтовании партнеров, рисковавших встать против меня, почти не находилось. Но это и неудивительно, в битве со мной частенько проигрывали даже учителя.

А по ночам меня учила Верена. Еще два года, каждый день – я был усерден, не чета моим успехам в Академии. Был старательным, но часто шел наперекор. Знал, что ей это нравится: когда рискую, когда действую сам и когда делаю больше, чем она показала. Мне тоже нравилось нас удивлять.

Я творил такие вещи, о которых прежде не мог даже мечтать. Я закрывал небо черными тучами, я вызывал грозу, и молния была продолжением моей руки. Я заставлял воду в безмятежном озере расступаться скалами, освобождая мне путь. Я ветром вырывал деревья с корнями. Я заставлял поле полыхать таким жаром, что плавилась сама земля.

Я поднимал из земли кости всех созданий, когда-либо там умерших, одной своей волей. И даже огромный, бессмертный Хозяин леса боялся меня в такие моменты.

Теперь под моими шагами цвели ее розы, коли я этого хотел. Цвели даже на выжженной земле.

Можно сказать, что все это было сном, что наяву я по-прежнему был обычным человеком. Но Верена обещала, что однажды все изменится, и она не зря учит меня.

В Академии меня боялись, но я так и не понимал причину этого страха. До того дня, пока не поговорил с Фридрихом. Он первым встретил меня в этом месте и до самого конца пытался оставаться ко мне добрым. В один день я присел рядом с ним в обеденной и спросил в лоб. Остальные учителя тут же покинули наш стол.

Сначала он долго мялся, пытаясь убедить меня, что все прекрасно. Но окружающая нас пустота говорила громче слов, и он сдался.

– Сначала я думал, что это слухи… Что ты поссорился с кем-то из мальчишек, вот и распускают. А потом увидел сам… За тобой ходит тень, мальчик. При свете она почти не видна, пока не повернешься боком. И тогда в уголке глаза видишь, как кто-то стоит за плечом. Кто-то жуткий… Когда поворачиваешься к тебе спиной, то чувствуешь, как смерть идет по пятам. А в темноте…

Он замолчал и отвернулся.

– Призраки? – Я искренне усмехнулся, а тот вздрогнул. – Фридрих, что вы, как маленькие дети, боитесь воображаемых теней.

Он опустил глаза и больше их не поднимал. Ответить мне ему было нечем, но страх я видел отчетливо. Оставил его в покое и пересел за другой столик.

Мне не нужно было еще одно подтверждение, что Верена настоящая, но я был приятно удивлен, что она не оставляет меня и днем. Призраки, духи – еще одна старая сказка, которая была жива лишь для меня.

Когда наступил последний год моего обучения в Академии, наше обучение с Вереной было почти закончено. Теперь гораздо чаще мы просто говорили, занимались любовью или молчали, сидя на морском берегу и глядя, как дикие волны разбиваются о скалы.

– Что я должен делать? – спрашивал уже не в первый раз. – Ради чего ты меня учила?

– То, что решишь сам, – отвечала она, и ветер уносил ее тихие слова далеко за горизонт.

– Верена…

– Нет, стой, – та прервала меня. – Давай я сначала покажу.

Одной рукой сжала мою ладонь, а второй взмахнула над волнами и зашептала слова, которым никогда меня не учила. Море под нашими ногами истово забилось как безумное, отвечая на ее призыв. И я не сразу понял, что это не шторм пришел на наш тихий берег, а ускорился бег времени.

Потому что время – это иллюзия смертных, так она говорила.

Минуту вода колыхалась и агонизировала. А потом море иссохлось и превратилось в пыль. Пыль взмыла вверх и осела назад, рождая целый город. Небывало высокие дома выросли прямо перед нами, их вершины подпирали сами небеса, а сделаны они были целиком из стекла. Между домами сновали железные кони, которыми управляли люди, над ними летали громадные железные птицы. Все освещал странный, искусственный белый и оранжевый свет. Город был таким огромным, что превосходил размерами море.

А потом картина отдалилась, и я увидел сотни и сотни таких городов. Миллионы людей, спешащих как муравьи между стеклянными домами. Странной формы птица взмыла вверх, неся в себе людей за пределы этого мира, за границу неба.

Это было завораживающе и прекрасно. Показывала ли мне Верена будущее или мои самые смелые фантазии?

– Человечество проживет еще долго, очень долго по меркам обычной жизни, – холодно сказала она. – Но это краткий миг по сравнению с обещанной нам вечностью.

Мир снова забурлил, и видение сменилось войной. Железные снаряды подали на блестящие города, навсегда лишая их белого света. Повсюду были пожары, крики, боль… Так много людей, что смотреть было невыносимо. Я отвернулся на миг, а когда повернулся снова – передо мной была лишь выжженная пустыня. Совершенно мертвая земля.

Боль и отчаяние сковали мое тело, и я не мог вымолвить ни слова. И тогда Верена сказала:

– Это будущее, это случится однажды. Потому что без искры любой мир погибает. И потому, что люди, которые уже неспособны поверить в волшебство, не готовы принять никого, кроме себя, и никого, кто отличается. Они непременно уничтожат все, пойдут до конца. Убийца так и останется убийцей.

– Но мы можем этому помешать? Ведь не зря ты до сих пор здесь.

Когда она повернулась ко мне с теплой улыбкой на лице, мы вновь сидели на берегу безмятежного моря из моего сна.

– Я уже мертва, мой смелый мальчик. Но жива частичка Дара, которая удерживает мой дух здесь. Жива благодаря тебе.

– Верена, – сказал, вдруг и только сейчас сам понял: – Ты хочешь отомстить?

– Конечно, – не стала отпираться она.

– Хорошо, – произнес, подумав. – Я сделаю это для тебя. Спалю всех твоих врагов, насколько мне достанет сил. Но ведь мир все равно умрет?

– Нет, мой милый. Если ты будешь моим орудием, моими руками и глазами, как и положено Отмеченному, мы спасем всех. Просто спасение никогда не бывает бесплатным.

Я поверил ей и в тот раз. Несмотря на злость и ненависть, которая жила внутри бездонных глаз, несмотря на боль и отчаяние – я видел свет, перед которым меркнут все остальные чувства.

Верена хотела спасать и хотела мстить, но не могла убивать. Для этого у нее был я.

– Любимая, как спасти умирающий мир? Как вернуть в него магию?

– Заставить людей поверить.

Я удивленно смотрел на нее, не находя слов. Даже мои учителя не могли поверить в призрака за моей спиной – им проще было сторониться и не замечать. Так все люди отмахиваются от необычного, рушащего их устоявшийся, консервативный мир. Просто не смотрят.

– Стань сказкой сам, мой смелый мальчик. Страшной сказкой, которая запомнится в веках. Ведь история учит нас, что именно страх они запоминают лучше всего.

И я принял ее слова. Не усомнился, не испугался, не передумал. Я буду один против всех и пойду до конца. Мне бояться уже не пристало, я не тот мальчишка, потерявшийся в лесу.

– Тебя проклянут все, от тебя отвернется Хозяин леса. А когда вновь появятся первые девушки, в ком отзовется Дар, – они тебя возненавидят. Ты будешь символом страшной ночи, которая оживает. Ночи, таящей в себе опасность и смерть. Тираном, с которым захотят бороться, – ведь в этом наша цель.

– Хорошо, я готов.

– Тогда отдай мне что-то ценное. – Она вытянула руку.

– Я уже отдал тебе свое сердце. – И хотел добавить, что во мне больше ничего не осталось, а потом вспомнил. Те самые древние сказки, которыми нас предостерегали старухи в деревне от непоправимого.

– Тогда отдай свою душу.

Без колебаний я вытянул руку в ответ. Она взялась за нее и сжала так крепко, что в соленое море упали капли моей крови, но я не издал ни звука.

– Повтори: отдаю тебе, Верена, свою душу, отныне и до скончания веков. Отныне и по дороге в вечность.

Я повторил слова как завороженный. А потом почувствовал, как вся кровь в моем теле вскипела. Заорал от боли, уже не стесняясь, рухнул на песчаный берег, катаясь по нему в агонии, и чувствовал, что горю.

– Спасение не дается бесплатно, любимый, – услышал ее голос как будто издали. В нем торжество и сочувствие смешались воедино.

Когда боль ушла, снова поднялся, чтобы поймать еще одну ее улыбку. Верена мягко поцеловала меня, и я проснулся.

Проснулся и впервые наяву ощутил ту самую силу, которая была у меня во снах. Она разливалась океаном по телу, струилась из рук, окрыляла. Я распахнул глаза и увидел Верену, сидящую на краю моей кровати.

В первый миг сам себе не поверил и потер глаза. Она была по-прежнему тут, все еще улыбаясь. Невесомая, как ветерок, полупрозрачная, как прекрасное видение. Я протянул руку, и она прошла сквозь нее, но это было неважно. Главное – я больше не был один.

И все, все, что делал дальше, – делал вместе с ней. Той самой ожившей тенью за моей спиной. Она была рядом, она подсказывала и направляла… Иногда я сам пугался ее слов. Пугался, но делал, потому что так велели оба наших сердца.

В тот день я спалил Академию. Мы стояли и смотрели, как дотла сгорают черные башни, как истошно вопят люди, пытаясь спастись, как умирает оплот ненавистных охотников.

Я не испытывал наслаждения от чужой боли, хотя когда-то так ее жаждал. Верена улыбалась. Пустота в душе после смерти ведьмы, гибель родителей и нашей деревни, не затягивалась, а, наоборот, становилась все шире.

Шире и шире с каждым моим шагом.

Я вышел на главную площадь города, когда в меня полетели сотни стрел. Ни одна из них не достигла цели, а я воздел руки к небу и вызвал самую страшную бурю за последнее столетие.

Я поднял всех погибших при пожаре, и обугленные тела бывших знакомых, учителей стали моей первой армией. С ними двинулся в другие города, сея хаос, страдания и смерть.

Везде и всюду пахло проклятыми розами.

Я знал, что прав, что у меня нет иного выбора, как стать страшной сказкой… Но будь у меня когда-то выбор, согласился бы вновь? Или стал послушной овцой, отдав эту ужасную роль кому-то другому? Не знаю. И не имею права на сомнения.

Я прошел долгий путь, у меня было множество имен, но ни одно из них не было моим собственным. Все, кто знали его, давно гниют в земле. Вереница моих мертвецов могла бы покрыть землю до самого горизонта, но они по-прежнему стоят за моей спиной. С тех пор как ведьма стала призраком и вышла вперед, ее место заняли сотни других. В надежде, что погибли не зря…

Я прожил очень долго, я свергал тиранов и рушил империи. Старался творить не только зло, под маской безжалостности прятал израненую, почти мертвую душу, которая принадлежала даже не мне… Стал ли я страшной сказкой? Легендой, передаваемой из уст в уста? Живым доказательством того, что магия есть, вот она – страшная сила, неподвластная никому?

Я понял, что победил, в миг, когда отчаяние уже захватило меня целиком. В миг, когда на защиту очередного города вышла хрупкая девушка, в руках которой была сила Дара. Я почувствовал ее еще издали, но подошел ближе, чтобы убедиться.

Она бесстрашно стояла напротив меня, готовая ко всему. Ее руки источали белый свет, а за спиной… за спиной я увидел Хозяина леса, который когда-то защищал меня. И теперь вышел, чтобы убить.

Теперь он был ее сказкой. Легендой о добре и свете, которая побеждает мрак.

Рядом со мной плакала Верена. Ее слезы туманом укутывали поле, на котором мы стояли.

И я рухнул на колени перед этой девушкой, моя армия рассыпалась в прах от ее слов. Я был побежден и победил сам, а город за нами ликовал.

Я был свободен.

Не помню, как мы с Вереной оказались на этом пляже.

– Пришло мое время, мой смелый мальчик, – сказала она и протянула руку. Я вытянул свою в ответ, и впервые наяву почувствовал ее касание. – Однажды мы будем снова вместе, круговорот вновь запущен. Не забывай меня.

И она ушла, оставляя следы на песке, в то время как мои почти исчезли. Круговорот вновь запущен, как и десятки раз до этого мига. Все циклично, правда, Верена?

Я умер на песчаном пляже, и мое имя унесли ледяные волны. Я умер, и возродилась она…

Любимая, это круговорот природы или ты всегда шла к своей цели, не считаясь с препятствиями, не глядя в глаза умиравших за тебя? Выкидывая без сомнений сердца, которые были тебе преданы.

Любимая, я видел твою душу, залитую кровью. И я прощаю тебе все.

Любимая… когда умрешь ты, я оживу, чтобы исправить все наши ошибки?

Навсегда твой, навсегда рядом – смелый мальчишка без имени, которого запомнят скалы.

Ида Мартин

Жду тебя на другой стороне

1. Пять ассоциаций со словом «призрак».

Кентервильское привидение, старый дом, Патрик Суэйзи, корабль, эхо памяти.

2. Есть ли жизнь после смерти?

То, что мы называем смертью, – всего лишь переход из одного состояния в другое. Какое? На этот вопрос человечество пытается найти ответ многие тысячелетия. Я уверена, что однажды объяснения обязательно найдутся и тогда все станет еще интереснее.

3. О чем эта история?

Эта история о том, что наша жизнь многогранна и все, что с нами в ней происходит, зависит от нас же самих.

Все события и имена в этом рассказе вымышленные. Любое сходство с реальными событиями и именами случайно. Это художественный вымысел, ничего не пропагандирующий. Автор и издатель призывают читателей ответственно относиться к любого рода деструктивным сообществам в Сети.

Мы втроем развалились на широком диване в гостиной Ксюшиной квартиры и на плоском, подвешенном на стену экране смотрели сериал.

– Чушь какая-то, – каждые пять минут возмущался ее брат Рома. – Испанский стыд!

– Ну хватит уже, – после очередного замечания не выдержала та. – Если ты не веришь в призраков, это не значит, что их не существует.

– Больше всего меня злит не то, что они призраки, а что придурки. И вообще, надо было такую глупость выдумать. Только представьте, если бы у нас по школе толпой бегали призраки.

– Может, они и бегают. – Ксюша придвинула к себе миску с чипсами и загребла большую горсть. – Мы просто этого не знаем.

– Это вы-то не знаете? – недоверчиво хмыкнул Рома. – Вы же экстрасенши.

– Чтобы увидеть призрака, не обязательно быть мальчиком из «Шестого чувства», – пробубнила та с набитым ртом. – Сколько историй, когда люди встречают их просто так, ни с того ни с сего. В каких-нибудь особенных местах или когда вызывают.

– А вы пробовали вызывать? – заинтересовался Рома.

– Пробовали, но только «до» того.

– До Фламинго? А почему?

– Потому что, как оказалось, кругом и без призраков полно непонятного, – немного подумав, ответила я. – А в нашей школе точно ничего такого нет. Во всяком случае, пока.

– Если бы кто-то умер прямо в школе, ее сразу бы закрыли. Это тебе не «Нетфликс», где покойников больше, чем учеников, – добавила Ксюша.

– Необязательно. – Рома забрал у нее миску с чипсами. – У меня есть знакомый, который рассказал, что у них парнишка прямо на уроке застрелился. И ничего, школу не закрыли.

– Да ладно? – Та в ответ выпучила глаза. – Че за бред?

– За что купил, за то и продаю.

– Ага. Застрелился, – усомнилась я. – Из чего? Из водяного пистолета?

Рома развел руками.

Мы замолчали и вернулись к сериалу.

– Интересно, – спустя несколько минут задумчиво проговорила Ксюша. – Паренька, что застрелился, так сильно буллили или, может, училке отомстить хотел?

Рома сосредоточенно смотрел в экран.

– Паренька этого, что застрелился.

– Ты вроде сказала, что это бред.

– Бред, – подтвердила его сестра. – Но любопытно.

– А может, все и сразу, – предположила я. – Как у Ханны Бейкер.

– Или в русскую рулетку играл, – отозвалась в том же шутливом тоне Ксюша.

– Или пятерку за стих не поставили.

– Леонова на такое способна. – Ксюша вспомнила нашу отличницу Иру, которая рыдала над каждой четверкой.

– Вместо того чтобы прикалываться, сходили бы и все разузнали, – ворчливо сказал Рома.

– И как мы, по-твоему, это разузнаем? Вызовем его сюда?

– Я могу поговорить с Капой, и он проведет вас в школу.

– И что мы там будем делать?

– Говорю же, парень этот, который застрелился, там ночью по коридорам ходит. Капа рассказывал.

– И ты ему веришь?

– Я и вашим байкам не верю, но вы же сами утверждаете, что «все не то, чем кажется». Вот вам реальный шанс. Возьмите и докажите, что вы экстрасенши.

Рома учился в матклассе, и их там всех хлебом не корми, дай только поспорить с кем-нибудь из гуманитарного класса, особенно с девчонками, а потом выставить их дурами.

– Нечего тут доказывать. – Ксюша взяла со столика телефон. – Ща загуглим. В интернете наверняка уже все есть.

Тот передернул плечами.

– То-то и оно, что все ваши истории, особенно про Фламинго, взяты из интернета и вся эта мистика не более чем девчачьи сказки. Типа вот этого сериала. Вы просто сами себя накручиваете и занимаетесь самовнушением. Придаете значение тому, чего не существует, и раздуваете проблему из ничего. Если черная кошка перебегает дорогу, то она делает это только потому, что ей нужно где-то пройти, а не оттого, что послана темными силами, чтобы явить вам страшное предзнаменование. Но если вы сами верите в это, то, конечно, может случиться что угодно, потому что вы нарочно ищете неприятности, чтобы подтвердить свою же фантазию.

Рома не понимал. Для него все в мире подчинялось установленным законам и доказанным фактам. И даже если чисто теоретически он мог допустить существование призраков, йети или инопланетян, то исключительно в той форме и том виде, как это было принято изображать. А уж того, что устройство всего мира способно включать в себя не только материально-физические составляющие, его рациональный, продуманный мозг был не в состоянии принять.

– Все, отстань, – обиженно кинув телефон рядом с собой на диван, фыркнула его сестра. – Мы же договаривались не поднимать эту тему.

Меня тоже задело, что Рома снова упрекнул нас нашей самой большой тайной, о которой мы запретили ему рассказывать кому бы то ни было под страхом смерти.

– А если докажем, то что? – с вызовом спросила я.

– Докажете – больше слова вам не скажу, – пообещал он.

– И больше не будешь прикалываться и говорить, что это самовнушение?

– Не буду. Клянусь.

– Отлично. Тогда звони Капе!

– Ты уверена, Алис? – Ксюша скептически поморщилась. – Если там действительно такое было, то нам может стать плохо или еще чего похуже.

Рома цинично хохотнул, и Ксюша запустила в него подвернувшимся под руку огрызком яблока.

– Уверена! – Я протянула ему взятый со стола телефон. – Потому что сама теперь хочу проверить, накручиваем мы себя или нет.

Случай с Розовым Фламинго произошел, когда мы с Ксюшей оканчивали восьмой класс и выглядели совсем девчонками: в детских, почти одинаковых курточках, с цветными заколками в волосах и без грамма косметики на лице.

Стояла отличная апрельская погода с первым пригревающим солнцем и зябким, но приятно волнующим ветерком. Запрятав шапки в рюкзаки, мы часа два гуляли нараспашку по Старому Арбату: ели мороженое, обсуждали парней из десятого, фотографировались чуть ли не у каждого фонарного столба и останавливались возле всех музыкантов. Художники зазывали нас позировать для портрета, а возле стены Цоя какой-то парнишка, снимавший трансляцию для своего канала, подарил нам по золотому воздушному шарику.

Домой возвращались на метро. Раскрасневшиеся, взбудораженные, все еще смеющиеся над всем подряд. Дурачились на эскалаторе, и тетенька, сидящая внизу, в стеклянной будке, сделала нам замечание по громкой связи, чем развеселила еще сильнее.

Влетели в вагон поезда, но садиться не стали, хотя свободных мест хватало, и первым делом повытаскивали телефоны. Обязательный ритуал, ведь в течение пятнадцати минут, пока мы в них не заглядывали, в мире происходило огромное количество событий. Даже в нашем маленьком личном мире – и то произошло.

– У него новая фотка! – восторженно взвизгнула Ксюша.

– Где? – Я попыталась отнять у нее телефон, но она не далась.

– На своем посмотри. Боже, Алиска. Ну почему он такой красивый?

Она нарочно повернула экран телефона так, чтобы я не могла в него заглянуть и из-за этого сгорала от любопытства. Пришлось открыть профиль Башарова у себя.

Мы с Ксюхой обе любили Юру Башарова из десятого «А» и днями напролет его обсуждали, любовались фотками, бегали на переменах на него «посмотреть», караулили после уроков, чтобы за ним «следить», слушали песни, строчки которых ассоциировались с ним, писали ему с фейковых акков признания и придумывали всевозможные гадания, где выходило, что он нас тоже любит. Обеих, и одинаково сильно.

В том возрасте одна любовь на двоих, как занимательное хобби, объединяла, а заодно и развлекала. Это уже потом мы поняли, что наше восхищение Башаровым было даже не влюбленностью, а лишь ожиданием и поиском любви, но в тот момент, когда я открыла его новую фотографию, где он, широко улыбаясь, позировал, стоя во весь рост, на качелях, не смогла сдержать радостного возгласа, и все немногочисленные пассажиры в вагоне неодобрительно посмотрели в нашу сторону.

Ксюша громко и радостно расхохоталась.

– Клево, да?

– Дай воды, – тоже смеясь, попросила я. – Аж в горле пересохло.

Сунув мне свой воздушный шарик в руку, а телефон в карман, она полезла в рюкзак за водой.

Поезд притормозил на станции. Двери открылись, выпуская и впуская людей, потом закрылись.

Ксюша протянула пол-литровую бутылку «Аква минерале», я немного отпила из нее, а закончив, заметила, что на нас больше никто не смотрит. Все взгляды были обращены в конец вагона, где, согнувшись в три погибели, медленно передвигался на костылях одноногий человек в бело-розовом одеянии. Лицо было спрятано под глубоким, низко опущенным капюшоном, кисти рук обмотаны бинтами, на единственной ноге красовался высокий шнурованный ботинок с вырезанным носом, откуда торчал белый носок. К одному из костылей была прилажена обрезанная пластиковая бутылка, в которую он собирал подаяние. Весь вид попрошайки, от бледно-розовых шнурков до такого же цвета варежек, производил жутковато-странное впечатление. В глазах немногочисленных пассажиров читался испуг. Один мужчина, осмелившись, кинул в его бутылку пару монет. Остальные вжались в сиденья, лишь бы он прошел мимо не останавливаясь. Я поспешно отвела взгляд, как будто этот тип – Скромник из SCP, который, если заметит, что ты на него смотришь, немедленно схватит, и жизнь твоя закончится белыми помехами на черном экране.

Ксюша же неожиданно издала странный, короткий смешок. Не нарочно и не то чтобы насмехаясь над этим человеком, а, как она позже объяснила, смех вырвался сам собой, от неприятного напряжения и оттого, что мы до этого долго смеялись.

Как бы то ни было, стоило ей издать звук, как белый гребень капюшона тут же устремился в нашу сторону. Костыли монотонно застучали по полу вагона, мелочь в обрезанной пластиковой бутылке зазвенела – и, с невероятной для инвалида скоростью, попрошайка возник перед нами. Мы обе оцепенели от ужаса.

Головы он не поднимал, но из-под капюшона торчал неприятный острый нос, на котором сидели очки с розовыми стеклами. Узкие сухие губы беззвучно шевелились.

– Что? – с вызовом выпалила Ксюша.

Надеясь, что он оставит нас в покое, я кинула ему пару монет. Но бело-розовый человек не ушел, а потянулся к бутылке, которую все еще держала в руке. Пришлось отдать.

Попрошайка поднес ее горлышко ко рту, влил в него порцию воды и, громко сглотнув, осклабился в темной, будто бы беззубой улыбке. Мы с Ксюшей едва дышали.

Казалось, он стоял так перед нами, страшно улыбаясь, целую вечность.

– Больше нет, – наконец отмерла я.

В ответ попрошайка лишь кивнул и снова наполнил рот водой. А потом вдруг, туго надув щеки, шумно распылил ее прямо на нас, осыпая фонтаном брызг.

От неожиданности и отвращения мы с Ксюшей завизжали.

В ответ человек на костылях издал смешок, похожий на тот, что вырвался у Ксюши, и под изумленными взглядами наших попутчиков вышел из вагона, как только открылись двери.

– С вами все в порядке? – Пока мы, пребывая в молчаливом потрясении, вытирали ладонями воду с лица, к нам подскочила женщина. – Нужна помощь? У меня есть бумажные платки.

– Ничего не нужно, – буркнула Ксюша и, схватив меня за руку, утянула в начало вагона, где никто не видел, что произошло, и на нас не смотрел.

– Фу, какая гадость. Мерзость! – с трудом удерживаясь за высокий поручень, принялась отплевываться она. – Меня, кажется, сейчас стошнит.

– Господи, ну зачем ты засмеялась!

– Думаешь, я специально?

– А что, если он заразный? Больной какой-нибудь, и теперь его бациллы осели на нас, и мы тоже заболеем?

– У меня вся кожа горит. – Она сделала вид, что раздирает скрюченными пальцами лицо.

– Может, выйдем?

– И что мы сделаем?

– Не знаю.

Мы с отчаянием посмотрели друг на друга. У Ксюши в глазах застыли слезы.

И тут за моей спиной раздался голос:

– А что он вам сказал?

Какой-то парень, лет двадцати, явно прошел за нами через весь вагон.

– Фламинго вам что-то говорил? Круто увидеть его вживую. Я сам хотел к нему подойти, но успел только сфоткать.

– Фламинго? – морщась переспросила Ксюша.

– Ну да. Разве вы не знаете?! – удивленно воскликнул парень. – Это же Розовый Фламинго. Мемный чел. Почти легенда.

– Он в нас плюнул, – с упреком ответила я. – Что теперь с нами будет?

Парень беззлобно рассмеялся.

– Без понятия. Попробуйте погуглить.

Когда парень отошел от нас, мы полезли в телефоны и выяснили, что Розовый Фламинго – известный персонаж московского метро. Где-то писали, что он страшный тип и привязывается к женщинам и детям с одному ему понятными целями, в других записях утверждалось, что он совершенно обычный человек, живущий своеобразной, но безобидной жизнью. Однако ни та, ни другая, ни какие-либо еще версии нам не помогли. Нигде не говорилось о том, чтобы он в кого-нибудь плюнул или облил водой. Там вообще не было ни одной хоть сколько-нибудь достоверной информации. Одни лишь домыслы и байки.

На следующий день я проснулась с тяжелой головой, перегруженная и разбитая, будто всю ночь решала сложнейшие задачки по математике. Ничего не болело, и температура не поднялась, но внутри меня образовалась странная обеспокоенность, неясное, переполненное волнением ожидание, словно что-то должно произойти. Не обязательно плохое, но определенно важное.

Тогда я еще не умела распознавать оттенки этих ощущений, слышать, видеть и считывать знаки, замечать скрытое, формулировать вопрос и уж тем более никак не могла связать эти чувства с неприятным инцидентом в метро.

Даже не стала говорить об этом Ксюше, потому что не знала, как объяснить, а она по тем же причинам не рассказала мне.

Мы просто в этот день почти не разговаривали, пребывая каждая в своем новом странном состоянии и списывая происходящее на магнитные бури.

На английском я сразу поняла, что меня не спросят, а за прошлый тест получу четверку. На биологии весь урок ждала появления завуча, которая вместо этого заявилась на физре. А в классе химии, заметив старую надпись на парте «Лена – проблема», догадалась, что речь идет о девчонке из 9 «Б».

В столовой до меня донесся обрывок чьей-то фразы – «Придется вернуться», – которая засела в голове до тех пор, пока по дороге домой не вспомнила, что оставила пакет с формой в раздевалке. На перемене мы с Ксюшей наткнулись на Башарова, но даже не обратили внимания на цвет его рубашки и не заметили, посмотрел ли он на нас.

Вместо этого я думала о том, что хочу прокатиться на мотоцикле и научиться играть в шахматы. Никогда прежде подобные мысли не приходили мне в голову, точно так же как и не было интереса к новостным лентам в интернете. Однако в этот странный день я впервые открыла их и принялась читать все подряд, не останавливаясь ни на чем конкретном, не особенно вникая в суть, не выбирая тему или специфику событий. Просматривала их, будто пытаясь что-то найти, но не понимала, что ищу.

А вечером выяснилось, что папа продал машину и теперь у нас будет новая. Ничего особенно значительного, и все же то было событие, узнав о котором, я сразу успокоилась, будто ждала именно его.

Однако на другой день странности продолжились. В звуке работающей посудомоечной машины мне почудился неразборчивый шепот, предупреждающий о том, что йогурт просрочен, с вешалки свалился школьный пиджак, и я вдруг решила его надеть, хотя обычно носила пуловеры или шерстяные кофточки. Позже пиджак пригодился, чтобы спрятать в его карман шпаргалку, когда на физике перед контрольной заставили сдать телефоны. Песня предсказала мне дождь, а на старой прошлогодней фотке в телефоне обнаружила число 56.

От того, что все это так резко на меня навалилось, вдруг стало казаться, что я начинаю сходить с ума, в чем боялась признаться даже лучшей подруге, от которой у меня в жизни не было тайн.

Через три дня она сама пришла ко мне и сказала:

– Я тебе сейчас кое-что скажу, только поклянись, что выслушаешь до конца и не будешь смеяться.

С облегчением откинув версию сумасшествия, ведь невозможно одновременно и совершенно одинаково сходить с ума, мы возомнили себя чуть ли не волшебницами, способными предвидеть будущее. Однако длилась эйфория недолго: очень быстро стало понятно, что плохого в этом знании намного больше, чем хорошего.

Во-первых, если должно было случиться нечто дурное, мы начинали замечать тревожное повсюду. В доносящемся издалека вое сирен, в слоганах на рекламных щитах, в соринке, попавшей в глаз, в опрокинувшемся стуле и сколе на лестничной ступеньке. Страшные сны, чудные видения, оживающие тени и голоса из ниоткуда. Причем каждое отдельно взятое явление было осознаваемо и объяснимо, но, преломляясь через наше сознание и имея массовый характер, все эти знаки сливались в параноидальное состояние помешательства. Нет, хорошее мы тоже могли предчувствовать, но плохого всегда было больше.

Во-вторых, даже если мы приблизительно догадывались, что именно должно произойти, то далеко не всегда получалось это изменить. Так, Ира Леонова сломала палец, хотя мы ее предупреждали, чтобы в тот день не выходила из дома, и она даже послушалась, но, затеяв уборку в своей комнате, уронила на ногу утюг. Мама посмеялась над моими опасениями, что она потеряет телефон, и через два дня его вытащили у нее из кармана в магазине. Мы с Ксюшей бойкотировали школьный поход в театр, но Бобров все равно подцепил там гадкий вирус и перезаражал весь класс.

О чем-то глобальном и говорить было нечего. Когда в новостях писали о несчастных случаях или катастрофах, мы смутно ощущали некую особую сопричастность, но вмешательство в подобное существенно превышало наши возможности.

Так что, вдоволь наигравшись в провидиц и намаявшись, мы с Ксюшей дружно решили, что больше этого не хотим. Пытаясь отыскать Розового Фламинго, катались неделями на метро, перерыли весь интернет, в надежде получить хоть какие-то ответы, даже сходили к двум экстрасеншам и одному магу. Однако поиски успехом не увенчались, а экстрасенши и маг поразили нас исключительно своими актерскими и коммерческими талантами, содрав кучу денег, но не ответив вразумительно ни на один вопрос.

Капа перезвонил Роме через три дня и сказал, что нашел способ пробраться в школу. Мы договорились встретиться в субботу, в восемь вечера.

Стоял поздний октябрь, но дождя не было, только холодный пронизывающий ветер и легкий сырой туман, заметный лишь в свете уличных фонарей. Однако куртки мы все равно не надели, облачившись в одинаковые толстовки темно-серого цвета с надписью «РичиРич» – названием нашего прошлогоднего летнего лагеря.

Капа был высокий и жилистый, с рыжеватыми взлохмаченными волосами, широченной улыбкой и густыми девчачьими ресницами. Не сказать что красавец, и по нашей с Ксюшей шкале мужской красоты тянул баллов на пять, но за счет приветливого дружелюбия и болтливости ему можно было накинуть еще балл. Он тоже пришел в толстовке, хотя поверх нее надел жилет. Мы встретились возле школьных ворот, и пока стояли там, переговариваясь, прохожие с опаской обходили нас стороной.

– Очень здорово, что вы придумали это организовать.

– Что организовать? – не поняла я.

– Ну, это, – он многозначительно посмотрел, – засаду на Леню. Того челика, что стрелялся.

– Да мы не собирались никакую засаду устраивать. Просто хотели узнать подробности. – Ксюша подхватила его под руку. – Неужели он реально из-за оценок убился?

– Не говори им ничего! – Рома строго погрозил пальцем. – Запорешь все шоу.

– Какое еще шоу? – переспросил Капа.

– Битву экстрасенсов, – Рома насмешливо подмигнул нам. – Я же тебе говорил.

– Ладно, тогда просто идем. Только хочу предупредить сразу, если за час не уложимся, придется уйти. У охранников сейчас пересменка. Дневной уже свалил, а ночной, по идее, с девяти.

– Час – это мало. – Ксюша начала готовить путь к отступлению. – О таком мы не договаривались.

– Ночной охранник злющий. Если запалит, точно в полицию сдаст.

– Ладно, разберемся, – отмахнулся беспечно Рома.

Школа у них была старая, пятиэтажная, и в туманной темноте осеннего вечера возвышалась посреди школьного двора со зловещей убедительностью средневекового замка. Высокие узкие окна смотрели на нас недобро и выжидающе, словно догадываясь о наших планах нарушить внутренний покой.

По асфальтированной дорожке, ведущей прямиком от ворот к главному входу, мы не пошли, а свернули и двинулись вдоль забора в обход. Капа сказал, что зайти нужно будет с другой стороны, там, где у них располагалась столовая и куда приезжали машины для разгрузки продуктов. Дверь в это помещение запиралась изнутри на щеколду, и ему удалось упросить одноклассницу, занимающуюся по субботам в волейбольной секции, раздобыть ключ от столовой и открыть для нас ту дверь. Взамен он пообещал, что Рома сделает для нее проект по физике, поэтому одноклассница охотно согласилась.

Проскочив по очереди за тяжелую, обитую металлическими листами дверь, мы погрузились в кромешную темноту.

– Фонарики лучше не включать, – предупредил Капа. – Потом вообще ничего не увидите. Сейчас глаза привыкнут, и будет норм.

Быстро миновав пахнущую хлоркой кухню, мы прошли через столовую, после чего Капа отпер дверь и вывел нас в холл с умывальниками и сушилками.

– Сейчас, если охранника нет, я возьму ключ от класса, а вы пока поднимайтесь на четвертый этаж и ждите меня в мужском туалете. Он слева, за углом рекреации.

Капа проводил нас до лестницы, а сам растворился в темноте.

Поднимались мы тихо, будто и сами стали призраками. Даже Ксюша, не способная молчать ни минуты, если не была занята делом, не проронила ни слова.

Я ждала, что, оставшись без Капы, Рома начнет нас пугать или прикалываться, однако притих и он. Что-то было в этой школе неуютное, не темнота и пустота и не мистическое беспокойство, а ощущение необъяснимой гнетущей неблагополучности, объяснить которую был не в состоянии ни один закон физики, ни одна теорема.

Ощущения вообще плохо поддаются объяснениям, они складываются из тысячи мимолетных мелочей, как ноты, превращающиеся в мелодию, приобретают темп, тональность и окрас.

Школа звучала мрачно.

Туалет нашли сразу. Вошли и прикрыли за собой дверь.

– А почему нельзя было в женском? – тут же недовольно выдала Ксюша.

– А чем тебя мужской не устраивает? – Рома остановился перед зеркалом, в котором отражались наши черные силуэты, напоминающие грабителей банков.

– В женском лучше.

– Чем же?

– Да всем. – Ксюша прошлась до окна и обратно.

– Не убедительно. – Достав телефон, тот взглянул на время.

Привыкшие к темноте глаза ослепила яркость экрана. Восемь пятнадцать. В запасе оставалось около сорока минут, с учетом того, что нужно было еще успеть вовремя свалить.

– Капа собирается отвести нас в тот класс, где это произошло? – спросила я, на что Рома довольно хмыкнул.

– Там остались какие-то следы? – тут же насела на него сестра. – Отверстие от пули? Пятна крови?

– Вместо того чтобы болтать, ты бы лучше настроилась и занялась делом.

– И как ты себе это представляешь?

– Ну как? Ходишь такая, руками везде водишь, время от времени замираешь, а потом отмираешь и говоришь: «Нет, не здесь», или «Я его не чувствую», или «Здесь очень плохая энергетика».

– Я тебе сразу сказала, что такое не умею! И вообще, это прошлое, а я чувствую, только когда что-то в будущем должно случиться. Просто чувствую, понимаешь, без всяких твоих энергетик.

– Смотри, Алиска вон, кажется, уже взяла след.

Они оба развернулись ко мне, хотя я ничего не делала, просто стояла молча, уставившись в стену напротив кабинок. Наверное, выглядело это нелепо, поэтому Рома и пошутил так, но на самом деле на меня действительно внезапно накатила волна панического страха. Очень короткая и не такая глубокая, как иногда бывало, но стало очень нехорошо. Тошно и неприятно. Захотелось поскорее выйти из этого туалета и вернуться туда, где есть свет. Но стена притягивала к себе как магнитом, словно сделай я шаг вперед, и она засосет меня в свою застенную реальность.

– Можешь посветить? – попросила я.

– Куда посветить? – Рома потыкал пальцем в телефон, переключая на режим фонарика.

Белый луч вспыхнул и разрезал между нами пространство.

– На стену.

Луч переместился на старую, выкрашенную в салатово-зеленый цвет стену. Стена как стена, ничего особенного. Трещины, царапины, не оттирающиеся пятна, снизу следы подошв, наверху пыльный налет осыпающейся с потолка побелки. Нецензурные надписи, рисунки, символики групп, локальные шутки, и большинство, как и везде, где давно не было ремонта, замазаны не одним слоем краски.

– Ты что-то увидела? – заинтересовалась Ксюша.

– Погоди, – одернул ее Рома замогильным шепотом. – Кажется, началось.

Однако, к его глубокому разочарованию, я и рта не успела раскрыть, как дверь едва слышно скрипнула, и в туалет просочился Капа.

– Все норм, – объявил он и помахал перед нами ключом. – Можно идти.

Это был класс литературы. На стенах, как и у всех, висели портреты писателей, а стеклянный шкаф в конце класса забит книгами.

– Вот здесь все и произошло, – Капа торжественно выдохнул. – Располагайтесь, чувствуйте себя как дома.

Ксюша недоверчиво огляделась.

– И чего? Призрак сам сюда придет? Или он только тут появляется? Ты же вроде говорил, что он по всей школе бродит.

– Он бродит, но нам лучше не бродить. – Капа снял со стола перевернутый кверху ножками стул и поставил на пол.

– Чувствуешь его присутствие? – зловеще растопырив пальцы, Рома повернулся ко мне.

– А ты что, Говорящая с призраками? – на полном серьезе заинтересовался Капа.

– Ага, – не моргнув и глазом откликнулась я. – Заодно и изгоняющая их.

– С чего вы взяли, что он вообще разговаривает? Может, бродит, завывая, и гремит цепями? – Рома прошелся по классу. – Вот интересно, кстати, а он призрак с простреленной головой или целехонький?

– Типа Безголовый Ник? – уточнила Ксюша.

– Ага. Или, может, парит веселым невинным облачком, как Каспер?

– Ребята говорят, обычный, – сказал Капа.

– Многие его видели?

– Несколько человек.

Все замолчали.

Я дошла до окна и выглянула на улицу. Оно выходило на главный вход, где по обеим сторонам дорожки горели фонари, а прямо за забором возвышался высокий многоэтажный дом. Очертания его крыши терялись в нависших, подобно огромным неповоротливым рыбинам, густых ночных облаках. Под своей тяжестью рыбины грозились того и гляди рухнуть на землю.

Перед глазами настойчиво стали всплывать надписи из туалета: «жду тебя на другой стороне», «тебе тут не место» и прочие. Опасные, давящие, удушливые. Нехорошие, наполненные страхом и отчаянием надписи, тревожно отзывающиеся во мне давним воспоминанием, взбаламутившимся, как заварка, поднявшаяся со дна чайника.

– В общем, история такая, – таинственным голосом нарушил тишину Капа. – Говорят, он связался с группой смерти. Вы же знаете, что это?

Точно! Я же почти уже догадалась об этом сама. Мне оставалось совсем немного, и тогда я бы доказала Роме, как он ошибается на наш счет.

– Че-то было такое, – сказала Ксюша, припоминая. – Какая-то интернет-секта…

– Хуже, – добавила я. – Сборище психопатов, заставлявших детей выполнять их приказы. Но разве их всех не поймали?

– Всех не поймаешь, – оживился Капа. – Существует множество групп смерти. Названия разные, но суть одна. Они дают тебе всякие задания, и ты их обязан выполнить, а если не можешь, то должен покончить с собой. Это как итог «игры». Но соскочить нельзя. Совсем. Если вдруг хочешь выйти, то они угрожают твоим родственникам, пока ты не умрешь или не выполнишь задание.

– Пф… – недоверчиво фыркнул Рома. – Неужели кто-то в самом деле на такое ведется?

– Ты можешь не верить, – отозвался Капа. – Ни в группы смерти, ни в призрака. Я же никого не заставляю. Вы просили рассказать. Я рассказываю, как было.

Так вот, сначала с ними связался не Леня, а его брат. И даже успел что-то там для них сделать, но потом отказался, и кураторы стали требовать выпилиться. Он испугался и рассказал обо всем старшему брату. Ну, и Леня такой: «Ок, давай я с ними за тебя все решу».

– Сам-то он нормальный был, без всякого такого, – Капа покрутил ладонью у виска. – Но азартный. Игрок. Пообещал брату, что обыграет их. Ну и все. Подробностей никто не знает. Просто в один прекрасный день Леня пришел в школу и вышиб себе мозги прямо на уроке.

Тот сделал паузу. Мы молчали. Даже Рома не стал отпускать свои неуместные шуточки.

– Никто не знал, что он собирается это сделать, – продолжил Капа. – Говорят, он не был грустным или подавленным. Не волновался и не произносил никаких «последних слов». Просто поднял руку, попросил разрешения выйти к доске, достал из-за пояса ствол – никто даже ахнуть не успел, – «бам», и все.

– Может, он думал, что пистолет не выстрелит? – предположил Рома. – Думал, что там нет патронов или типа того?

– А как теперь это узнать? Полиция сразу объявила его суицидником, а там уже черт ногу сломит, и никто ничего не узнает. Тем более вся его семья сразу же, после того как это случилось, переехала.

За окном качнулась огромная, зловещая тень, и от неожиданности мы дружно вздрогнули. В порыве ветра на стене класса трепетали черные ветки дерева.

– И что, он опасный? – спросила Ксюша.

Капа вздохнул.

– Сам не опасный, просто ходит по коридорам и классам, как будто потерялся и выход найти не может. Жалуется, что ничего не помнит и ищет «своих». Но, говорят, тот, кому он предложит «сыграть в игру», обречен. У нас двое так попали. Честное слово. Клянусь. Один в том году, а второй на прошлой неделе. Семиклассник. Его друзья говорят, что после встречи с Леней стал твердить о том, что его где-то там ждут и что он должен оправдать доверие.

Делал странные вещи. Втыкал в руки иголки, прижигался, написал лезвием на ноге слово «ртуть», а как-то раз вообще спрыгнул на рельсы в метро, но его успели вовремя вытащить. Что в него как будто демон вселился и пожирал изнутри, а ему это нравилось.

– Ужас какой, – Ксюша поежилась. – Неужели никто не пробовал его остановить?

– Друг один его матери что-то рассказал, а потом этот друг под машину попал, не насмерть, конечно, но желающих вмешаться больше не оказалось, а потом еще произошел ужасный случай…

Договорить Капа не успел. Объемная, гулкая тишина школы внезапно взорвалась резким дребезжащим звуком, от которого сердце едва не разорвалось.

Старый звонок, как во времена наших родителей, поздним вечером в пустых коридорах звучал по-настоящему жутко.

Дернувшись от неожиданности, я задела локтем перевернутый стул на парте, и он со страшным грохотом свалился в проход.

Ксюша вскрикнула. Капа кинулся поднимать стул.

– Черт-черт, – засуетился он. – Сколько времени?

Но только я полезла за телефоном, как дверь класса шумно распахнулась и все дружно присели, прячась за партами, вжали головы и затихли.

Но ничего не произошло. После того как противное дребезжание стихло, снова воцарилась тишина. В класс никто не вошел.

– Я проверю. – Капа поднялся и крадучись подошел к распахнутой двери.

Остановился на пороге, шагнул в темноту и исчез.

– Даже у меня сердце екнуло, – признался Рома. – Думал, сейчас охранник войдет.

– То, что звонок прозвенел, – это плохо, – обеспокоенно сказала Ксюша. – Нужно нам сваливать. Я таких в жизни не слышала. Это нехороший знак.

– Ага, и дверь сама распахнулась, – отозвался брат. – Хотя не должна была… У-у-у, призрак уже здесь.

– Идите, идите сюда, – яростно зашептал Капа из коридора. – Он там.

– Где? – Мы стремительно кинулись к выходу.

– Вон! Вон же. – Задыхаясь от волнения, Капа размахивал светящимся экраном телефона. – Только тихо, умоляю. Кажется, ночной охранник пришел.

Выбравшись один за другим из класса, мы тут же застыли в немом потрясении.

Впереди, там, где глухая темнота коридора рассеивалась слабым уличным светом рекреационных окон, медленно двигалась бледная, неясная фигура.

Сказать с уверенностью, призрак это или обычный человек, было невозможно, но выглядел он таинственно и как будто бесплотно.

Ксюша ахнула. Однако больше никто не произнес ни слова. Мы стояли, затаив дыхание и наблюдая за парнем, пока он не вошел в одну из дверей.

Первым отвис Рома и решительно направился в сторону рекреации. Мы поспешили за ним.

Ксюша схватила меня за руку, я сжала пальцы. От нахлынувшего волнения бросило в жар. Леденящего ужаса или мистического страха, как описывают во время встреч с призраками, я не испытывала, но коленки дрожали и дыхание сбилось. Капа чуть поотстал, прислушиваясь. Где-то позади послышался легкий стук, но нам было не до него.

Когда Рома поравнялся с выходом на вторую лестницу, класс, где скрылся призрак, отворился, и тот как ни в чем не бывало вышел оттуда с книгой в руке. Постоял немного, словно позволяя себя получше рассмотреть, а потом снова пропал за углом рекреации.

Лицо у него было бледное и худое. Пальцы, сжимающие книгу, тоже белые. Стриженные шапочкой темные волосы будто покрывал пепельный налет.

Рома дернулся, чтобы кинуться за ним, но в ту же секунду за нашими спинами раздался хлопок. Мы обернулись и остолбенели.

В противоположном конце коридора шумно распахнулась еще одна дверь, и парень с книгой появился уже оттуда. Вышел и также неторопливо побрел, удаляясь от нас.

– Блин, – Ксюша не смогла сдержать изумления. – Реально призрак.

– А что я вам говорил! – обрадовался Капа.

Резко сорвавшись с места, Рома бросился его догонять, и гулкий топот его ног заметался эхом среди стен. Призрак не обернулся, но, дойдя до ближайшего класса, вошел в него и захлопнул за собой дверь, а когда Рома, долетев, стал дергать ручку, она не открылась.

– Кажется, пора уходить. – Капа прислушался. – Вы его увидели. Этого достаточно.

Но мы зачарованно следили за тем, как, мелькнув в другом конце коридора, призрак завернул в женский туалет и почти сразу вернулся.

– Давайте подойдем ближе, – попросила я. – Мне нужно понять.

– Что понять? – Ксюша колебалась и явно хотела уйти.

– Вспомни, если призрак остался, значит, он что-то забыл, не сделал, хочет кому-то отомстить или что-то сказать.

– О! Вот это я понимаю, – обрадовался Рома. – Пошла жара!

– Мне плевать! – разозлилась его сестра. – Я просто знаю, что если мы прямо сейчас не уйдем, то попадем в неприятности. Ты спрашивал о предчувствиях? Вот это оно и есть!

– Полностью поддерживаю! – Капа потянул ее за руку. – Сейчас, только класс закрою.

Рома пошел вслед за ними, а я осталась на месте, прислушиваясь к внутреннему голосу, который, вступив в очередной конфликт с разумом, призывал не догонять парня с книгой, а немедленно вернуться в туалет.

Решение пришло само. На лестнице послышались грузные шаги и грозный оклик: «Эй! Кто там?!»

Ребята бросились в класс, им до него было быстрее, а я назад, к ближайшей колонне рекреации, прижалась к ней спиной и замерла.

– А ну, стоять! – рык охранника прогремел по коридору, как раскат грома. – Вот гаденыши, совсем страх потеряли!

Через минуту шаги остановились.

– Открыли дверь, быстро! Я знаю, что вы там! Дважды повторять не буду, просто вызову полицию, и все!

Раздался слабый щелчок, и отсветы вспыхнувших в классе ламп растеклись по глянцевому полу рекреации.

– Это вы что удумали? – зло закричал охранник. – Как вы здесь оказались?

До моего слуха вразнобой донеслись оправдания Капы, Ромы и Ксюши.

Они все что-то объясняли и просили «просто их отпустить».

Перебежав к колонне, скрывающейся за углом рекреации, а от нее к мужскому туалету, я юркнула в его приоткрытую дверь и затаилась в дальней кабинке, забравшись с ногами на крышку унитаза.

Голоса здесь были слышны неразборчиво, и меня снова обступила безотчетная слепая безысходность. Странное, прежде неведомое состояние. Когда плохое настолько сильно, что становится притягательным и захватывает мысли целиком.

То, что мы попались, было обидно. Стоило послушать Ксюшу, она хоть и отнекивалась, но иногда ориентировалась в ситуации лучше меня, потому что реагировала только на самые громкие и очевидные сигналы.

Включив телефон, я посветила экраном на стены кабинки. Народное наскальное творчество неиссякаемо, и изучать его можно бесконечно долго, как забитый до отказа холодильник, когда сам толком не понимаешь, чего бы хотелось съесть.

Но я искала те самые упаднические надписи с хэштегами и символику тех, кто возомнил себя распорядителем человеческих жизней.

Закончив беглый осмотр, собиралась перейти во вторую кабинку, как вдруг поняла, что голоса и шум в коридоре стихли.

Они ушли. А я осталась здесь одна. Одна!

Вот уж о чем совершенно не подумала, когда пряталась.

Стремительно покинув свое убежище, выскочила в зал с колоннами и тут же чуть не заорала от неожиданности.

Немного поодаль, в зияющем чернотой дверном проеме, молча стоял белесый силуэт в школьном пиджаке и смотрел прямо на меня.

– Привет! – сказал он тихим, но вполне живым голосом. – Семенов свалил?

Я отступила назад.

– Ушел, спрашиваю, охранник?

– Угу, – с трудом выдавила из себя я.

– Терпеть его не могу. Вечно припрется, свет зажжет, топает тут, шумит. Совершенно сосредоточиться не дает. – Парень потер двумя пальцами лоб. – У тебя бывают провалы в памяти?

– Нет. – Мой ответ больше напоминал выдох, но он услышал его и расстроенно понурился.

– А у меня постоянно. Не могу понять, что здесь делаю. Как будто что-то важное хотел, но теперь забыл. Может, ты знаешь?

– Нет-нет, не знаю, – снова попятилась.

Голова у него была целая, не простреленная, это сразу заметила. Лицо узкое и нос длинный, а под расстегнутым форменным пиджаком виднелась белая футболка с «Риком и Морти».

– Ты куда-то торопишься? – вскинулся он, заметив, что я мелкими шажками перемещаюсь к колонне.

– Да… Мои друзья… Их Семенов поймал.

– С Семеновым лучше не связывайся. Гадкий тип. Его у нас все ненавидят.

– Поэтому я должна их спасти, – воспользовавшись ситуацией, ускорилась, но призраку это не понравилось.

– Эй, ты что, собираешься бросить меня?

– Просто пойду, и все.

– Нет, погоди. Я думал, ты мне поможешь.

– Извини. Давай в другой раз.

– В другой раз я тебя не вспомню. Как тебя, кстати, зовут?

– Алиса.

– А меня – Леня, – он протянул руку, но прикасаться к нему я остереглась. – Идем в класс? Вдруг Семенов вернется.

– Нет. Все же пойду.

– Ах так, – Леня обиженно прищурился. – Тогда вот тебе задание: немедленно иди и спаси своих друзей от Семенова!

– Не собираюсь в такое играть. – Резко развернувшись, я бросилась к лестнице и, крепко вцепившись в перила, помчалась вниз.

Я услышала их раньше, чем увидела.

Рома с Ксюшей громко доказывали Семенову, что они здесь учатся и пришли, потому что им срочно понадобился учебник. Большую глупость трудно было придумать, но та всегда так умело отстаивала свою правоту, что ее убежденность могла смутить кого угодно.

Семенов что-то ей отвечал, но главным образом обращался к Капе, которого узнал и теперь грозил отчислением из школы.

Они стояли возле выхода и могли заметить меня за пустой раздевалкой, только хорошенько приглядевшись, но им было не до меня. Если бы я закричала или зашумела, а охранник побежал меня ловить, то ребятам выскочить из школы не составило бы труда.

Но получалось, что если вмешаюсь и попытаюсь помочь им, то стану выполнять задание Лени, а значит, автоматически превращусь в соучастницу его игры.

Верила ли я в то, что подобные смертельные игры возможны? На тот момент этот вопрос у меня даже не возник. Раз застрелившийся парень существовал на самом деле, то и все, что рассказывали о нем, не подлежало сомнению.

До столовой добралась незаметно и бесшумно.

Из-за больших окон и после долгого пребывания в темноте казалось, что я попала в светлый зал, где все было наполнено полутенями и движением.

Так что сидящего на столе парня заметила не сразу, да и он просто наблюдал за мной, пока шла в задумчивости по направлению к кухне, а когда, скользнув по нему взглядом, шарахнулась назад, спрыгнул на пол и, широко улыбаясь, сказал:

– Привет.

– Как ты здесь оказался?

Вопрос был глупый, а ответ на него очевиден.

– Я же призрак, – отозвался Леня добродушно. – Могу появляться где захочу.

– То есть ты все-таки понимаешь, что ты призрак? – Я с трудом смогла взять себя в руки.

– Я же не идиот.

– Просто ты говорил, что все забываешь… – осторожно пояснила я.

– Да? – Казалось, он удивился. – Ах да, точно. Напомни, как тебя зовут?

– Это неважно.

– Я не буду играть в твою игру. – Огибая столы, я старалась держаться на безопасном расстоянии, хотя и понимала, что если он может вот так запросто, минуя стены и лестницы, перемещаться с одного этажа на другой, то добраться до меня ему ничего не стоит.

– Знаешь, – произнес задумчиво, – нам часто приходится выполнять то, чего мы не хотим.

– Почему ты это сделал?

– Что сделал? – Он пошел вровень со мной по параллельному проходу между столами.

– Сам знаешь.

– Я много чего делаю. Разве все вспомнишь?

– Зачем ты себя убил?

– А, ты про это. Ну убил и убил, какая теперь разница?

– Нет, скажи!

– Я не помню.

– Совсем-совсем?

– Разве ты не должна меня бояться и убегать?

– Пока ты не стал со мной разговаривать, боялась.

– А теперь?

– Теперь больше боюсь того, что у нас будут неприятности.

– Об этом раньше нужно было переживать. Когда вы только придумали сюда влезть.

В кармане провибрировал телефон.

«Нас отпустили! Ура!»

Следом Ксюша прислала второе сообщение: «Выходи через столовую. Будем ждать тебя у ворот».

Я с облегчением выдохнула.

– Что там? – заинтересовался Леня.

– Семенов сжалился и всех освободил.

Ускорившись, почти побежала через кухню к подсобке. Призрак поспешил следом.

На кухне капала вода и гудели холодильники. Пахло подгоревшим молоком и хлоркой.

– Значит, уходишь? – Он чуть не схватил меня за локоть, но я успела отдернуться. – А хочешь, я тебя провожу?

Взявшись за ручку стальной двери, обернулась и недоуменно уставилась на него.

– Разве ты можешь выходить с территории школы?

– Могу.

– А в кино призраки не могут покидать место, где умерли.

– Мы не в кино.

– Тогда почему ты торчишь здесь?

– А где мне еще торчать?

Я еще раз оглядела его. Длинный нос, прическа дурацкая, пиджак на размер больше, белая футболка с летающей тарелкой.

То, что я с ним вот так запросто, обыденно разговаривала, не чувствуя ни страха, ни мистического трепета, должно было насторожить, но вполне вероятно, для такой, как я, с моим постоянным пребыванием между происходящим и возможным, эта граница стиралась, и, как сама говорила Роме, мир просто подбирал для тебя понятные способы общения.

– Ладно. Пока. – Я открыла дверь, и холодный осенний воздух ворвался в подсобку, от сквозняка в глубине кухни что-то звякнуло.

– Погоди, – окликнул он, когда я, накинув капюшон худи, побежала в сторону ворот.

– Ну?

– Вот тебе задание: приходи завтра сюда в это же время. Не выполнишь, сама знаешь, что будет.

– Я не буду в это играть! – закричала я, но стальная дверь уже захлопнулась. Щелкнула задвижка.

Ребята были взбудоражены, всю дорогу обсуждали спор с Семеновым и то, как благодаря Ксюше, которая сделала вид, что звонит на канал, снимающий репортажи о паранормальных явлениях, чтобы назвать им номер и адрес школы, им удалось отмазаться.

Семенов очень испугался огласки и привлечения внимания общественности, так что, строго пригрозив им, что в следующий раз без полиции не обойдется, отпустил.

Меня же никто ни о чем не спрашивал, даже когда уже попрощались и остались втроем.

– Между прочим, я разговаривала с ним, – объявила, не выдержав.

– С кем? – уточнила Ксюша.

– С Леней.

Ксюша с Ромой переглянулись.

– Что? – не поняла я. – Только не нужно теперь делать вид, что вы никого не видели, и выставлять меня дурой.

– Никто не выставляет, – заверила Ксюша. – Я и сама купилась.

Она ткнула брата локтем.

– Рассказывай давай.

– Извини, – сказал Рома. – Это розыгрыш. Шутка.

– Не было никакого призрака, – нетерпеливо выпалила Ксюша. – Они с Капой для нас с тобой специально аттракцион устроили.

– Я уже это поняла.

Но она не дала мне закончить.

– Они близнецы. Дима и Максим. Его одноклассники. Капе пришлось признаться, когда сказала охраннику, что сейчас же звоню на канал, чтобы они приехали и сняли репортаж о призраке в школе. Охранник испугался и отпустил нас, а потом испугался Капа и стал умолять меня никого не вызывать.

– Это очень по-детски. А если бы я и в самом деле испугалась и стала бы носиться и кричать от ужаса? Тогда бы не только Семенов, жильцы со всех окрестных домов сбежались бы.

– Никто не знал, что он так рано придет, – сказал Рома.

– Знаешь, Ром, ты меня удивляешь. Вроде строишь из себя умника, а поступки у тебя глупые. А вдруг он бы на самом деле полицию вызвал? Представляешь, что нам в школе устроили бы?

– Я им то же самое сказала! – подхватила Ксюша. – Придурки! Но я сразу чувствовала, что здесь какой-то подвох. Просто, когда они стали появляться в разных концах коридора, засомневалась. Это, конечно, сработало, ничего не скажешь. Но если бы не охранник, мы бы вас и так вычислили. Не сомневайся. – Она снова ткнула брата. – Все равно же почувствовала, что будут неприятности.

Ксюша тараторила, не давая сосредоточиться.

– А надписи в туалете тоже часть программы? – спросила я.

– Какие надписи? – не понял Рома. – Мы специально ничего не писали. Могу потом узнать у Капы.

– Угу. Узнай.

– Ты чего такая? – Ксюша подергала меня за рукав. – Обиделась? Я сначала тоже хотела обидеться, но потом решила, что лучше мы Ромке отомстим. Это веселее. Расскажи, что тебе близнецы сказали. Они сразу сдались?

– Нет. Пытались меня запутать, и я почти повелась.

– Тогда как ты поняла, что это розыгрыш? – с подозрением спросил Рома.

– У них футболки разные, кэп. И чтобы заметить это, не нужно быть экстрасенсом!

Вернувшись домой, я никак не могла перестать думать о том, что произошло, мысленно прокручивая сцену за сценой. Как мы встретились с Капой, как пробрались в класс, затем бегство от охранника и разговоры с «призраками». Я догадалась, что это постановка, еще до того, как об этом сказала Ксюша. Оба близнеца были плохими актерами, хотя, если бы не футболка, не сразу бы догадалась в чем дело.

Претензий у меня к ним не было. Розыгрыш вполне себе состоялся, а не вмешайся Семенов, вероятно, получился бы эффектным, ведь мы с Ксюшей уже прониклись пугающей атмосферой и могли начать паниковать в любой момент.

И все же, когда, отбросив все лишнее, прислушалась к своим ощущениям и тому, что работало без моего ведома, то пришла к выводу, что историю о застрелившемся парне Капа все же не придумал. Просто привел нас в класс для того, чтобы запутать. Потому что случилось это вообще не в классе, а в туалете.

И то была не догадка, а уверенность. Мне стало там нехорошо не только из-за надписей, наверняка я заметила там нечто вполне материальное и естественное, что смогла бы вспомнить разве что под гипнозом. Это могло быть что угодно: разбитая плитка, царапины, неровно закрашенная стена или дыра в раме.

Скорей всего, привести нас сначала в туалет, чтобы проверить, придумал Рома.

Открыв компьютер, вбила в поисковик «московский школьник застрелился на уроке» и обнаружила довольно много новостных заголовков.

«Ученик застрелился на глазах у друга», «Школьник выстрелил в одноклассника из пистолета на уроке биологии», «Московский школьник нашел пистолет и застрелился», «Старшеклассник умер прямо во время контрольной». Около двадцати или тридцати различных случаев. Просто некоторые описывались подробно и много, а были такие, о которых упоминалось вскользь. Но я упорно читала все, пока на четвертой странице не наткнулась на то, что искала.

«Одиннадцатиклассник свел счеты с жизнью во время урока» – так называлась заметка, под которой, на фотографии, узнала школу, где мы были этим вечером.

«Одиннадцатиклассник Леонид Шалаев отпросился с урока в туалет, вышел и там выстрелил себе в голову из пистолета. О мотивах поступка юноши ничего не известно. По предварительным данным, полицейские рассматривают версию, связанную с так называемыми группами смерти».

Совсем немного, но хоть что-то. Сильнее всего воодушевило то, что с туалетом я не ошиблась. Вместе с тем разволновала и фамилия этого несчастного Лени.

Шалаев. В прошлом году в наш класс пришел Веня Шалаев. Просто однофамилец или тот самый младший брат, которого Леня освободил от этой игры ценой своей жизни?

С Веней мы проучились чуть больше года, и никаких странностей вроде тяги к саморазрушению или упаднических настроений я у него не замечала. Наоборот. Он был милый, доброжелательный и ни на что не жаловался.

Мало ли однофамильцев в Москве, никакой связи здесь могло и не быть. Однако уснуть я уже не могла.

– Веня, привет! Не спишь?

– Пока нет, – настороженно отозвался он. Мы почти никогда друг другу не звонили. В основном переписывались, но для достоверности мне нужно было слышать его голос. – Если ты насчет английского, то сам еще не сделал.

– Английский у меня готов, могу тебе дать.

– О, класс! – он обрадовался. – Было бы неплохо.

– Без проблем. Только можешь ответить на вопрос?

– По английскому?

– Нет. Уроки тут ни при чем. Ты из какой школы к нам перешел?

– Двадцать четыре тридцать, а что?

– Вот черт! Значит, это правда.

– Что правда?

– Я сегодня была у тебя в школе.

– Тебе что-то рассказали про меня?

– Не про тебя.

– А, ну ясно…

Повисла пауза.

– Сегодня суббота, как тебя занесло в ту школу?

– Друзья решили приколоться и напугать нас с Ксюшей призраком, который якобы там водится, – многозначительно сообщила я.

– Так… – Веня насторожился. – И чего?

– Да ничего. Разыграли глупую сценку, а потом нас Семенов спалил.

– То есть просто сценку, и все?

– Да, а что такое?

– И в туалет вас Капа не водил, и надписи не показывал?

– Водил, но надписи сама увидела.

– Зачем ты вообще звонишь? – Венин голос неожиданно стал резким и злым. – Что тебе от меня надо?

– Хотела проверить свои догадки.

– И? Проверила?

– Да, я рада, что интуиция меня не подвела и что никакого призрака в школе нет.

– В школе нет, – подтвердил Веня.

– В смысле? – То, как он это сказал, всколыхнуло неприятное подозрение. – Что ты имеешь в виду?

– Не могу сказать, что готов обсуждать эту тему.

– Ты переживаешь, что это случилось из-за тебя?

– Пф, – фыркнул Веня. – Я переживаю за тебя и всех, кто был с тобой и читал эти надписи.

– А что с ними не так?

– Этих надписей давно уже не существует, их смыли и закрасили. Но иногда они появляются сами по себе. И видны не всем, а только тем, кто ищет знак. – Веня сделал паузу, раздумывая, стоит ли продолжать, но все же решился: – Большую часть из них оставлял Леня. И если тебе сказали, что он был жертвой, то это не так. Леня был куратором. Потому и застрелился, что его вычислили и собирались арестовать. Не знаю, скольким детям он заморочил голову, но одно знаю точно – просто так он не ушел. И намерения свои не оставил. Тот, кто станет искать в интернете оставленные им «ключи», тот, чье любопытство и тяга к запретному окажутся сильнее, тот безвозвратно переступит границу между светом и тьмой. Понимаешь?

Никогда не ищи те хэштеги или фразы, что ты видела, и не переходи по ссылкам с подобными названиями. Я не шучу и проверять не советую. Две недели назад в старой школе мальчик погиб. Жуткая история.

– Да, Капа что-то такое рассказывал. Но я подумала, что это тоже выдумка.

– Это не выдумка, – серьезно ответил Веня. – Пожалуй, на этом все. Ах да, жду от тебя английский.

Он отключился, а я так и осталась сидеть, с трудом осмысливая услышанное.

«#жду_тебя_на_другой_стороне».

И как теперь не думать об этом? Как выбросить из головы и не загуглить?

Как воспротивиться тому ужасному, что засасывает сильнее черной дыры? Как остановить себя и не втянуться в эту иррациональную, противоестественную игру? Как избавиться от того, что Рома называл самовнушением?

Весь оставшийся вечер пыталась отвлечь себя. Зубрила историю, смотрела ролики на «Ютубе», читала новости в соцсетях. Посидела на кухне с мамой, выбиравшей в интернет-магазине постельное белье, перекусила холодным куском мяса и, посмотрев немного, как папа сражается в «Лиге Легенд», пожелала родителям спокойной ночи.

Однако только легла, выключила свет и приготовилась заснуть, как перед глазами, еще не привыкшими к темноте, всплыла четкая ярко-красная надпись: «#жду_тебя_на_другой_стороне». Настолько отчетливо, что пришлось вскочить и зажечь настольную лампу. Наваждение какое-то!

Немного проморгавшись и убедившись, что больше никаких надписей мне не чудится, погасила лампу и вернулась в кровать. В этот раз глаза закрывать не торопилась. Просто бездумно лежала, вглядываясь в постепенно проступающие очертания обстановки. Черно-серые силуэты шкафов, бесформенная гора наваленных на стуле вещей, призрачно бледный тюль на окне, голубоватый огонек ноутбука. Все совершенно будничное, спокойное и домашнее, волноваться не о чем: случившееся в школе – обычный розыгрыш, история, рассказанная Веней, несчастный случай, обросший домыслами, а я, как говорил Рома, всего лишь «накручиваю себя».

Но сон не шел. Внутренняя борьба никак не давала расслабиться и, проворочавшись так около двадцати минут, я все же достала телефон.

Открыла браузер, быстро вбила в строку поиска «#жду_тебя_на_другой_стороне» и ткнула кнопку «найти».

Трудно сказать, что ожидала увидеть, но, пробежав глазами по первой странице с результатами запроса, не обнаружила ничего пугающего. Ни тайных сообществ, ни мрачных сайтов, ни призывов куда-либо вступить, перейти по ссылке или зарегистрироваться.

Вообще ничего. Как если бы ввела любое другое словосочетание. С этими строчками нашелся один стих, одна песня, три рассказа, один из которых был посвящен беженцам, а два других относились к научной фантастике.

Полазив по форумам, лентам соцсетей и комментариям, я осталась более чем разочарована. Мое хваленое предчувствие меня обмануло. Бояться там было абсолютно нечего. Веня явно надо мной подшутил. Скорей всего, это был просто локальный мем, для запугивания младшеклассников. Глупая школьная страшилка вроде тех, что рассказывают в детских лагерях.

Выдохнув с облегчением, сунула телефон под подушку и не заметила, как провалилась в сон.

Спала крепко, без сновидений, однако проснулась неожиданно резко, с неприятным, дурным послевкусием. А стоило приоткрыть глаза, как в ту же секунду из-под подушки раздался странный пронзительный звук. Он не был похож на пиликанье телефона или сигнал уведомления, скорее напоминал звонок в дверь.

Привстав на локте, приподняла подушку. На экране телефона в прямоугольном всплывающем окошке висело слово «Привет». Если бы это был ВК, вотсап или любой другой знакомый мессенджер, я бы немедленно скинула сообщение, но оно выглядело так, словно его, подобно надписям в туалете, нацарапали прямо на экране телефона, а звонок продолжал настойчиво и довольно громко звонить.

Я торопливо нажала на сообщение и вслед за этим открылся чат странного, неизвестного мне приложения. Отправитель – Леня Шалаев.

Неужели Капа и его приятели никак не могут успокоиться? Или это Ромка не уймется?

Следом всплыло новое послание:

«Мне нужна твоя помощь»

Сколько бы я ни убеждала себя в том, что это розыгрыш, внутри все похолодело.

«Почему ты не отвечаешь? Я же вижу, что ты не спишь, – написал он. – Если не ответишь, буду продолжать звонить».

В тот же момент телефон снова издал пронзительный звонок.

«Что?» – только и смогла набрать дрожащими пальцами.

«Ты должна выполнить мое задание»

«Все. Пока», – ответила я и попыталась выйти из приложения, но на какие бы кнопки ни жала, оно не закрывалось. Не срабатывала даже клавиша выключения.

Телефон завис, отказываясь реагировать на любые команды.

«Ты должна выполнить мое задание», – повторил он.

«Что это за ерунда?» – написала, окончательно проснувшись.

«Задание будет таким: выйди прямо сейчас на улицу и сделай селфи возле своего подъезда».

«Я не собираюсь с тобой играть»

«Об этом нужно было думать раньше»

«Кем бы ты ни был – иди к черту!»

«У тебя есть полчаса. Время пошло»

Я убрала телефон, но он опять разразился звонком, да таким громким, что мог разбудить весь дом.

Пришлось ответить.

«Что тебе надо? Оставь меня в покое. Я не собираюсь ничего выполнять!»

«Подушка тебе не поможет. Просто иди и сделай, что я сказал»

Сердце замерло. Как он узнал про подушку?

«Я все знаю и все вижу. – Он будто прочитал мои мысли. – Давай поторапливайся, я жду».

«Это глупая и несмешная шутка!»

И тут вдруг экран ожил. Сначала пропали все сообщения. Потом по его черному прямоугольнику прошла белая неровная полоса и, сузившись до точки, исчезла в глубине, а из того места, где она схлопнулась, стало быстро проступать призрачное расплывчатое лицо. И вот уже тот самый мифический парень – Леня Шалаев, криво ухмыляясь, смотрит прямо на меня.

Я отказывалась верить тому, что происходит. Но это определенно был он, только неправдоподобно пиксельный и ужасающе бледный. За его спиной различила очертания своей подъездной двери.

– Спускайся сюда, – приблизившись к камере, прошептал он. – Я тебя жду.

Дыхание перехватило. Я больше не чувствовала ни своего тела, ни себя саму. Пальцы непроизвольно разжались, и, плавно выскользнув из них, телефон свалился на пол.

Раздался глухой стук и хриплый, захлебывающийся смех Лени.

– Эй, Алиса… Алиса… Не нужно так. У нас с тобой все только начинается.

Бросилась в гостиную, выскочила на балкон и посмотрела вниз.

Мы жили на восьмом, но, если Леня стоял на дорожке перед подъездом, я должна была его увидеть.

От промозглого осеннего воздуха кожа вмиг покрылась мурашками. Босые ступни обожгло холодом кафельной плитки.

Вцепившись в балконные перила, выглянула вниз.

Возможно, это был обман зрения или самовнушение, но там действительно кто-то стоял. Смутный, едва различимый, скорее напоминающий тень силуэт.

– Что-то случилось? – За моей спиной резко вспыхнул свет.

Я обернулась, в комнате стояла мама и обеспокоенно смотрела на то, как возвращаюсь с балкона и закрываю за собой дверь.

– Нет, ничего, – с трудом выдавила я. – Просто не могу заснуть. Хотела воздухом подышать.

– Выпей теплого молока, – посоветовала мама. – И не топай так больше.

Я дождалась, когда она скроется в спальне, и на цыпочках прокралась к себе в комнату.

Телефон лежал на том же месте, но, даже включив верхний свет, опасалась к нему подойти, словно он был живым и мог наброситься на меня в любую минуту. Однако звуков он больше не издавал, а экран не горел.

Выждав пару минут, я все же подняла его. Не могло же мне это все привидеться?

Осторожно нажала кнопку активации и чуть снова не швырнула трубку на пол.

Отвратительно белое лицо Лени Шалаева никуда не делось. Оно смотрело на меня пристально, с нетерпеливым раздражением. Губы скривились в жесткой полуулыбке, в черноте зрачков отражался голубоватый свет.

– Продолжим? – медленно проговорил он, не сводя с меня глаз.

– Нет, – тихо, но твердо ответила я. – Никакого продолжения не будет. Во-первых, я не стану выполнять твои указания, потому что не соглашалась на эту игру. А во-вторых, тебя не существует.

– Но ты же видишь меня? – Он поводил камерой, показывая себя со всех сторон.

– Это самовнушение. И если не захочу тебя видеть, то ты исчезнешь.

– Серьезно? – Послышался сдавленный смешок. – И как же ты это сделаешь?

– Сейчас узнаешь.

Зажмурившись изо всех сил, я подумала о том, что сплю и просто должна проснуться; что лицо в телефоне – это ночной кошмар, вызванный моей бурной фантазией и убежденностью в том, что могу видеть недоступное другим. Если прекратить в него верить, он пропадет, потому что Рома прав: с нами случается только то, к чему мы сами себя подталкиваем. На что настраиваемся и чего ожидаем. Я настойчиво искала этого Леню, вот он и пришел. И теперь во что бы то ни стало требовалось доказать, что подобного не может быть.

Сколько я так просидела, неизвестно, но, когда открыла глаза, призрак исчез. Странное приложение тоже. Часы на экране показывали два сорок, хотя меня это не остановило.

– Ты с ума сошла, Серова, звонить в такое время, – сонно промычал в трубку Рома. – Что-то случилось?

– Да! Случилось! Настала твоя очередь доказывать, что ничего ирреального не существует! Хоть формулами своими, хоть медицинской энциклопедией, хоть теоремой Лагранжа или Виета.

– Прямо сейчас?

– Да, сейчас. Потому что, если я немедленно не приму твою рационально-материалистическую точку зрения, будете искать меня на другой стороне!

Лиза Белоусова

Из леса приходящие

1. Пять ассоциаций со словом «призрак».

Опустошение, утрата, оцепенение, сожаление, плач.

2. Есть ли жизнь после смерти?

В том, что смерть – не конец, я внутренне (и абсолютно) убеждена.

Порой на меня накатывает знание, что я ходила по земле прежде и что рано или поздно мне суждено вернуться куда-то, давая циклу новый виток.

Однако, думаю, посмертие не едино для всех, как не едина и жизнь. Если каждый проходит свой путь на этом свете по-своему, отчего и тому свету не быть таким же многоликим и непредсказуемым?

3. О чем эта история?

Когда мне предложили написать рассказ о призраках, я смутилась: призрак – не тот образ, к которому я прибегла бы сама по себе. Мне куда ближе восставшие мертвецы, нежели неупокоенные души. Кроме того, призрак – почти всегда символ глубоко личный, и мне казалось, что историю о нем нужно писать тонко и интимно, а это не мой конек.

Поэтому прежде, чем приступить к делу, я попыталась понять, что «призрак» значит именно для меня; как я готова говорить о нем – как о лирике или как о готике, как о трагедии или как о чем-то противоестественном. Вышло иначе – по крайней мере, на уровне замысла, – так как мне хотелось и сохранить болезненно-личный аспект, и избежать строгого противостояния протагониста и привидения.

Главная героиня «Из леса приходящих», Лера, ведет борьбу в нескольких направлениях: с собственной памятью (что иногда кажется борьбой с ее бабушкой, оставшейся для нее противоречивой фигурой), со смертью и с конкретным призраком. Она вовлечена в экзистенциальный конфликт, где призрак – ипостась самого примитивного человеческого страха, страха смерти.

Я хотела рассказать историю о том, как страх перед концом и тлением не позволяет наслаждаться тем, что мир может нам предложить, и как постепенно разрушает нас изнутри. Как заставляет терзаться перед лицом того, что мы не в силах изменить. О том, что, чтобы вырваться из его тисков, нужно посмотреть первобытному ужасу в глаза и признать, что наша встреча неизбежна, но мы не можем позволить ему отравлять то время, что нам отведено здесь и сейчас. О смерти думать нужно – она жестока, но дает нам многое, – однако нельзя позволять ей калечить нас.

В конце концов, все мы пройдем сквозь лес. Но «не сегодня».

Призрака поймала на камеру моя бабушка. В удушливый августовский вечер она отправилась бродить у кромки леса, прихватив с собой цифровой фотоаппарат. Позже, уже в городе, угощая меня бутербродами, рассказывала: гуляла она далеко, за окраиной деревни. Я помнила то место: когда-то оно было раскидистым лугом – если встать в самом центре и кликнуть, можно услышать эхо. Но чаща разрасталась и теперь приникала к заборам жилых изб – никто не убегал на луг, ведь луга не стало.

Однако бабушка по старой памяти спускалась к оврагам, где некогда плескались ручьи. В тот раз, впрочем, она не заходила глубоко, пробираясь вдоль юной, но уже загустевшей рощи. «Щелкала» комаров, кишащих у смородины, и сорок, покачивающих хвостами среди ветвей. Сидя в цветочной кухне в ее квартире, я пролистывала кадры – череду изумительных мелочей, – пока она не постучала пальцем по экрану: «Вот!»

На первый взгляд фотография ничем не отличалась от прочих – просто кусочек полынного простора, перетекающего в угрюмую хвойную полосу. И все же что-то в ней отталкивало сразу – как если смотришь на фарфоровую куклу и ждешь, когда же она моргнет. Бабушка увеличила снимок, перескочила через два-три пиксельных квадрата к пышным зарослям у «врат» в лес…

Сначала я почти отмахнулась: «Это всего лишь тень», – но это не было тенью, как не было бликом или пятном на пленке. На искрящемся солнцем изображении чернел мертвец: плоть отслаивалась с губ и подбородка, обнажая зубы и десны; волосы лезли в лицо, прикрывая ввалившиеся глаза, – будто его терзал грозовой ветер. Но ветер не поднимался в тот день, и я подумала – быть может, для призраков нет покоя и они не в силах согреться. Озноб пронизал до костей, и я торопливо оттолкнула фотоаппарат:

– Удали. Не надо держать усопшего поблизости.

Но призраки навязчивы и, стоит их заметить, отказываются уходить. Наблюдают.

Ждут.

После похорон к дому бабушки отправилась я – одна. Разобрать вещи, как деликатно намекнули родственники, имея в виду вымести все скверное прочь. С тех пор как она окончательно обосновалась в глуши, они едва ли навещали ее – опасались подцепить сумасшествие, словно оно бешенство, которым можно заразиться. Не мне их упрекать: я и сама то и дело изобретала предлоги, лишь бы не возвращаться. Не трястись на узкой колее, продираясь сквозь бурелом, не спать в стылой пристройке, увешанной зверобоем и усыпанной солью. Воздух здесь отдавал сыростью, тиной и толченым чесноком; так пахло помешательство.

Меня никогда не хватало дольше чем на одну ночь – вонь впитывалась в кожу, пористым лишайником прорастала изнутри. Уезжала я неизменно в спешке, утром, пока безумие не набухло в тревожном полуденном свете, и не оборачивалась на бабушку – та провожала, стоя на крыльце, с тонкой улыбкой, будто все понимала.

Я могла бы никуда не ехать – меня тоже не осудили бы. Однако, прежде чем взвесить шансы, уже закинула сумки в багажник и объявила, что буду вне зоны доступа. Стоило нервно дернуть щекой – «Мне нужно… время… чтобы справиться с этим», – как вопросы иссякали, и люди выдавливали лишь робкое: «Конечно! Береги себя».

Все, кроме мамы, разумеется.

Поминки проводились прямо на кладбище, едва рабочие выровняли почву. Бабушке достался славный участок – у склона в буйных желтых соцветиях. За ними, в самом низу, я и выкуривала сигарету за сигаретой. Мама не комментировала ни мою позу – на кортах, – ни холмик пепла у сброшенных туфель; только потребовала сигарету и для себя.

Пекло́ нещадно, так, что зудело под коленями, затянутыми в капроновые колготки. Правильно, что ее хоронили в августе. Все, что бы с ней ни случалось, непременно выпадало на август.

– Сомнительная затея, – цыкнула мама. – Но, может, ты там что-нибудь да найдешь.

Возможно, я даже пошутила – о спиритической доске или мистических журналах из девяностых, которые точно перевернут мою судьбу; не уверена. Но машина была заправлена, кофе залит в термос, а заднее сиденье под завязку забито всем, что пригодится в постколхозном отшельничестве – или сделает его совершенно невыносимым.

Дорога выдалась легкой, но длинной – длиннее, чем когда на том ее конце кто-то встречал. Я останавливалась везде, где только можно остановиться: в кафе при заправках, на поворотах к сосновым борам, на пунктах отдыха для дальнобойщиков. Шоссе, к одиннадцати часам уже источающее раскаленное марево, вилось сквозь болотистые низины и вымирающие села – слишком лощеное для разрухи вокруг. На повороте к Твери я на мгновение задумалась – а что, если вжать педаль газа и умчаться на север? До Питера, до Карелии… отречься – не моя это забота – и свить гнездо у какой-нибудь тихой реки.

Но все равно нырнула влево, туда, где отшлифованный асфальт обрывался в варварскую насыпь песка и щебня. Приветствовали меня лишь ржавые топи, ощерившиеся лысыми остовами. Лет десять назад, когда бабушка еще с радостью приглашала друзей отдохнуть на природе, кто-то из ее знакомых принюхался и пробормотал: «Злая у вас земля, гнили много». Тогда гниль меня волновала мало, а с тем мужчиной я больше не обменялась ни единой фразой, но почему-то сразу ему поверила – и отныне, вылезая из машины, слышала тяжелые сладковатые ноты.

Жаль, они не отражались в объективе.

Я обещала себе не работать, но без камеры маялась как без рук – поэтому, извлекая ее из чехла, оправдывалась: не так уж часто удается запечатлеть ястреба, кружащего над церковными куполами, или илистые озера, или борщевик на невозделанных полях.

Чем ближе к деревне, тем труднее становилось дышать, словно что-то наползало на грудь. Облокачиваясь о капот, глотая теплую воду и прокручивая свежие фотографии, я почти надеялась, что хотя бы на одной мелькнет тень-не-тень, вперит в око камеры костяной палец. Однако снимки – русская печаль – не выделялись ничем.

Деревня таилась в лесу – тот брал ее в кольцо столь плотно, что отсекал районы друг от друга: дома ютились в проплешинах между дебрями. Дети могли заблудиться и очутиться в другом селе, даже пробираясь сквозь прямую просеку. Чаща жадно поглощала все, что принадлежало людям: стоило хозяевам разлениться или семье уехать, она сметала заборы, крошила стены, пожирала бани и сараи, пока не подминала под себя участок целиком – и не бралась за следующий.

Я в лес не ходила. Не сомневалась: шагнешь не туда, потеряешься – и ни за что не выберешься, как ни надевай одежду наизнанку, а башмаки – наоборот. Звуки таяли там, будто на дне омута. Бабушка зазывала по ягоды, но я запиралась в комнате, пока она, ворча, не закрывала калитку и ее пестрый платок не расплывался вдалеке.

В последний раз я навещала ее здесь года два назад – прежде, чем она заболела и мама увезла ее в город. Никто из нас не предположил бы, что деревня обезлюдеет столь быстро; теперь же избы оседали в грунт, и владели ими лишь птицы да беспризорные собаки. Признаки жизни подавала только центральная улица: брезентами над огуречными рядами, ухоженными яблонями, веревочными качелями. Три старухи, ковыляющие по обочине, подозрительно зашептались, едва я обогнула их на своей «Тойоте».

Дом бабушки располагался на отшибе, окнами в лес. Раньше по соседству с ним торговала козьим молоком румяная дама, баловавшая детей сахарными кубиками, но после ее смерти хозяйство угасло; бабушка отодрала доску от изгороди, чтобы косить там траву – иначе змеи свили бы гнезда. Другой участок, тот, что напротив, дотла сгорел в пожаре – на пепелище никто не вернулся, и его скорбно, будто саван, застилали осины.

Когда я припарковалась перед воротами, солнце уже перевалило через зенит. Заглушив мотор, несколько минут просто сидела в салоне. Не хотелось ступать в дом, холодный и безымянный, как сотни чужих руин по пути сюда. Я знала, что увижу, и часть меня ликовала – раз ее не стало, сумасшествие должно развеяться, разве нет? – а другая пульсировала: как это место может существовать без нее?

К бабушкиному участку чаща была беспощадна: если бы не уродливая роспись на чердачных ставнях, которую я вырисовывала еще первоклашкой, то ни территорию, ни дом было бы не узнать. Дикость уничтожила грядки и сад: всюду, будто сорняки, пробивались маргаритки; вишни и груши поникли, стесненные крепкими березовыми стволами; там, где раньше зрела морковь и капуста, вырыли норы кроты. Ограда кое-где сминалась под натиском могучих вольных деревьев. При мысли об их узловатых корнях – шевелящихся, будто паучьи лапы, плетущих сеть, заманивающих добычу – меня затошнило.

Чащобу нельзя пускать на порог. Есть лесное, а есть человеческое.

Калитка натужно скрипнула, но поддалась. Ворот для автомобилей нет, как бы я ни возилась с проржавевшей щеколдой, поэтому «Тойоту» пришлось оставить снаружи.

Выезжая из Москвы, я гадала, в каком состоянии обнаружу избу – воры вряд ли устояли бы перед покинутым жилищем, – однако стекла остались целыми, а дверь и не пытались взламывать. Лампочка в коридоре загорелась, лишь чуть мигнув. Поблескивали ряды пустых банок, пучки благовоний под потолком издавали пряный аромат. Сняв босоножки, я прошла в обеденную, где обычно стояло колодезное ведро; вода в нем оказалась прозрачной, набранной словно бы только что.

Я хмыкнула, нервно, по привычке, прокрутив ключи на пальце.

Изба всегда была ветхой и кособокой. С балок сыпались жучки и кусочки мха, в стенах скреблись мыши, из подпола тянуло плесенью. Если мы предлагали бабушке помочь, она упиралась: ничего не надо, мне все по душе, – и здесь так ничего и не изменилось. Разве что сильнее провалилась крыша да потускнела непобеленная печь. Изба будто состояла из пещерных альковов или монастырских келий – низкая, коренастая, тесная. Точь-в-точь землянка, водрузившаяся на курьи ножки. Когда маленькую меня оставляли в ней одну, я орала, захлебываясь, и даже теперь помнила, как почтенный дом не желал меня в себе. Он хотел, чтобы живое, любопытное замолчало, а я обливалась слезами, обещала быть хорошей, только, пожалуйста, не бросайте меня, будьте со мной рядом.

Мурашки, прокатившиеся по позвоночнику, я списала на усталость – и принялась выгружать вещи из машины.

Обустройство я завершила уже вечером, осознав, что предметы едва различимы в растекшихся сумерках.

Вдалеке зажглись огни: как скитающиеся фонарики, пляшущие на холмах. Включив свет в каждой комнате, я извлекла из шкафа железную лампу, которую бабушка приторачивала к крыльцу; под балкой как раз сохранился крючок, и ее получилось пристроить так, чтобы она освещала террасу, где я планировала скоротать ночь. К ореолу тут же слетелись мотыльки. Воздух остывал, но я скорее промерзла бы насквозь, нежели вернулась в избу, и, пока кипятился чайник, поставила под козырек около входной двери стул: точно туда, где отдыхала бабушка – обмахиваясь веером и умиляясь кошкам, что дремали в ложбинке между двумя стволами ее рябины.

Чашка с кофе приятно обожгла ладони; я извлекла сигарету из упаковки, но не закурила. Бабушка не выносила табачный дым и курить выпроваживала за забор. В ее закутке на крыльце благоухало анютиными глазками, пересаженными в горшки, и давным-давно лишь в этом крошечном углу во всей деревне я чувствовала себя в безопасности. Если успеть спрятаться в нем, ничто не посмеет тебя ранить или поймать, как в священной игре с нерушимыми правилами: кто «в домике», тот неприкасаем.

Фильтр я прихватила лишь губами, пока застегивала на молнию толстовку, и уже почти убрала сигарету обратно, когда поблизости раздался топот копыт. Я отвлеклась, озираясь: лошадей в окрестностях разводили, но, в отличие от коров, деревенским обочинам они предпочитали пастбища. Эта же скакала бодро, галопом – несла всадника.

Всадницу.

Они остановились около машины; лошадь – конь – всхрапнула, мотнув головой. Упругие мышцы перекатывались под взмыленной шерстью; он пританцовывал, косясь на хозяйку – почему нельзя бежать дальше? В стойле чахнуть ему явно не позволяли – как, должно быть, он упивался свободой…

– Тетя Аглая не любила дым.

Голос у всадницы был гулким, гортанным. Сигарету изо рта я вынула рефлекторно.

Смотрела она мрачно – то ли на меня, то ли на что-то за моей спиной. Я махнула рукой, приветствуя ее, – она ничего не сказала, но и коня не пришпорила. Пришпоривать его, впрочем, было нечем – управляла она им без седла и без сбруи; наверное, упивалась свободой тоже. От того, чтобы обернуться – убедиться, что позади ничего нет, – я удержалась титаническим усилием. И сама не заметила, как впилась в деревянные перила. Выуживать занозы будет тем еще удовольствием.

– Ты знала мою бабушку?

Она дернула плечом. Конь переступил с ноги на ногу, но наездница не шелохнулась, продолжая высматривать что-то за мной. Зажигалка стала нестерпимо соблазнительной; что бы здесь ни происходило, мне это не нравилось. Ни юная дева, понукающая разгоряченного скакуна прямиком в лес, ни то, как она отклонялась туда, где тени гуще, а свет реже; ни то, насколько склизко сжалось в моем собственном желудке.

От вымученной улыбки свело скулы.

– Меня зовут Лера.

Всадница не торопилась, чего-то хотела. Демонстративно медленно зашнуровав кроссовки, я спустилась по ступеням. Семь шагов по подъездной дорожке, истошный скрип щеколды. Если бы девушка исчезла – словно туман, без единого звука, – я бы не удивилась. Но она даже снизошла до того, чтобы спешиться и скупо бросить:

– Настя.

Ни руки для рукопожатия, ни кивка. Вблизи ее глаза оказались абсолютно черными, как у охотничьего пса.

– Ты сюда надолго?

Теперь плечом дернула уже я:

– Пока не приведу все в порядок. Так ты знала ее? Я не видела тебя на похоронах.

– Я не хожу на похороны.

Сверчки в неповоротливой тишине стрекотали едва ли не истерически, и рваным жестом я все-таки зажгла сигарету. Обычно это считывалось как вызов, но девушка – Настя – не отреагировала примерно никак: лишь зрачки метнулись, прослеживая движение, но затем взгляд ее снова рассеялся, словно она отстранилась куда-то – подальше отсюда.

– Что ж, – хмыкнула я, – славно поболтали. В таком случае…

И, отсалютовав ей, открыла калитку – с намерением драматично ею хлопнуть; я уже почти шагнула во двор, когда она окликнула – чуть мягче, будто нерешительно:

– Допоздна не засиживайся. И двери на ночь запри. Каждую.

Прежде чем я возмутилась бы, или переспросила, или отшутилась, она взмыла на лошадь и тремя мощными рывками скрылась под плакучими березовыми ветвями. Те даже не зацепились за ее волосы; ничто не взволновалось во тьме, будто наездница и ее конь принадлежали чаще и растворились в ней, словно ветер.

Иногда я старалась раскопать, в какой момент жизнь ушла из этого дома. Холод всегда пронизывал его, но от сквозняков, гуляющих по полу, и от стен, зимой остывавших, едва догорали дрова, мы спасались легко: шерстяными носками и шалями. В вечера после Нового года бабушка заворачивала нас обеих в одеяла, и мы читали сказки, прильнув к пышущей жаром печи.

Но однажды тепло иссякло. Печь не трещала задорно – огонь не распалялся в ней; пища, угольная на вкус, не утоляла голод. По коридору мы крались на цыпочках: шум оскорблял кого-то, кто поселился здесь. Я замечала его, на периферии зрения. Он – или они, ведь волки сбиваются в стаи, – ложился под половицы и стонал, словно искал свою могилу.

Я не ходила на кладбища; только на бабушкины похороны. На кладбищах становилось дурно: порой я не могла распрямить ноги, настолько их сводило судорогами. Опускаясь в наполненную кипятком ванну, удерживала собственные трясущиеся голени – будто и в них проникало что-то, крало часть моего тела. Для мест, где мертвые наслаждаются вечным сном, бодрствовало там слишком многое. А те, что спали, могли спать и без меня.

Незадолго до того, как бабушка уехала на лечение, мы пили чай в передней. Беседа не складывалась; часы раздражающе тикали, неумолимо отмеривая время. Я обожгла язык, но едва обратила на это внимание: чай был как мокрая бумага. И, будто из ниоткуда, из меня выскользнуло:

– Я здесь не ощущаю себя живой. Разве что наполовину.

– Леса здесь старые. Поколениями пилят, пилят, да не спилят никак. Две войны, революция, а что еще раньше было, одному Богу известно… сколько в них людей померло, сколько так пропало. Не чаща, а погост.

А на погостах, кроме усопших, только их сторожа. Другие – и гробовщики, и поминальщики – лишь гости.

– Мертвецы знают, что такое гость? Или для них каждый, кто по земле ходит, как они не могут, – враг?

На это она ничего не ответила.

Наутро я очнулась распластанной по ковру, без подушки и одеяла, зато с лунками от ногтей на ладонях. Шею и лопатки продуло, горло царапал предпростудный комок. Преодолев мерзкую ломоту, вскарабкалась на диван. Двигаться не хотелось – разве что юркнуть в теплую сбившуюся постель и отключиться.

Я не сказала бы, спала ли этой ночью вовсе; пыльные сны оседали гулом меж висками и предчувствием грядущей беды. Пытаясь вспомнить, в чем их суть, наталкивалась лишь на ноющую боль и единственную картину, застывшую перед глазами: окно в террасе; свет лампы разгоняет тьму, и оттого очертания комнаты четкие, будто бы скалящиеся – что-то вот-вот вздрогнет, хрустнет, оживет наизнанку… и даже сквозь сомкнутые веки видела окно: деревянные рамы, колышущиеся персиковые занавески, излучаемое ими красное сияние… колышущиеся – ветром, промозглым, влажным, я точно запирала все, как советовала та девушка верхом на лошади, Настя, странная…

Ненавижу, когда сновидение притворяется реальностью; расколотая, она проваливается в трещины, словно материя в черную дыру, и все настоящее окрашивается глухим ужасом.

Запив таблетку вчерашним чаем, я вооружилась мусорными пакетами и маской – и пошла на задний двор. Разбирать вещи лучше начать с сарая, затем перескочить на чердак и только потом – на дом с его нескончаемыми шкафами и полками. Холод – тот самый – уже просачивался внутрь, и, если не противиться ему, он взял бы нечто важное, быть может душу, в стальные тиски, как капкан. А угодившие в капкан никогда не остаются прежними – как когда металлический зверь вспарывает твою плоть?

Бабушка не была ведьмой. Даже ведуньей, или знахаркой, или экстрасенсом – не была, и не особо увлекалась мистикой. Но в некоторые феномены верила. В то, что жилое пространство нужно чистить дымом от лаврового листа и хотя бы изредка умываться святой водой; в то, что мир погружается в пучину отчаяния потому, что нарушены древние законы, – и в то, что, уходя «на ту сторону», мы просто возвращаемся туда, где нам предназначено быть.

Где нам предназначено быть. Не «где мы быть обречены».

Я могла шутить – горько – о магических кристаллах, овечьих косточках и эзотерических альманахах, но лишь преувеличивала. Многие предпочитали думать, будто бабушка помешалась на гаданиях: пожилой, суеверной деревенской женщине к лицу такая роль. Но пленяло ее не гадание, а прошлое – преданное забвению, истощенное. Безмолвное.

Не знаю, стерла ли она тот снимок с призраком; миниатюрный цифровой фотоаппарат мне не попадался. Наверняка она его спрятала – на случай, если проверю. Однако я часто ловила ее взгляд, направленный в никуда – тот же, с которым она рассматривала чудовищный портрет. Завороженный, испуганный, полный тоски. С таким взглядом добрые люди совершают непростительное.

Когда мама и ее брат были совсем маленькими, бабушка приютила бродягу. Он не просил милостыни, лишь хромал, подволакивая ногу, словно раненое животное, – через деревню, в чащу. Она сжалилась, предложив ему ночлег. Не на одну ночь – и не на две. Мама до сих пор не засыпала при незапертых дверях, а ключ от спальни вешала на шею. Он ничего не делал, говорила она, наматывая цепочку на мизинец, просто сидел за столом на кухне, и бабушка ставила перед ним еду, тарелку за тарелкой, со всеми припасами на черный день. И он чавкал, руками запихивал ее в глотку, таращился на них бессмысленно, жадно; баня так и не смыла с него смрад грязи, пота и крови. Мама с братом залезали в чулан и, обнявшись, ждали рассвета; а он так и сидел там, чужак под их кровом, рассвет за рассветом, закат за закатом. Ушел он сам по себе, но глаза его, белесые, с бельмами, маму так и не отпустили.

Бабушка не раскаивалась – гордилась щедростью своего сердца. Мечтала стать чьей-то спасительницей и того призрака хотела бы спасти тоже. Она отдала бы ему тепло, скопившееся в ней, а его холод, который нельзя изгнать, поразил бы то, чего она касалась. То, чего касалось живое, что так влекло мертвецов, как лампа – мотыльков; как надежда – того, кто все потерял.

– Представь, как ему должно быть одиноко. И страшно.

«Мне одиноко, – кричала я, – мне страшно!» – но вслух не произносила ничего.

Мусор я потащила к бакам для строительных отходов – те находились недалеко от отшиба, возле заброшенного зернохранилища. Вела к ним тропа, примятая грузовиками, перевозящими бревна. Кое-где, среди сухой облетающей листвы, отпечатывались лошадиные копыта; следы совсем свежие, ведущие не в лес, но из него.

Интересно, она проезжала мимо избы? Заглянула бы во двор, хотя бы невзначай, со спины скакуна, или?..

Я сосредоточилась на том, чтобы закинуть в бак пакеты, набитые хламом до краев, и не промахнуться. Вряд ли мы произвели друг на друга благоприятное впечатление. Нечасто встретишь человека, из которого настолько тяжело – и раздражающе – выдавливать слова. Хотя я и сама хороша…

Справедливости ради тревожность зудела по-прежнему. Сортировка барахла – бабушка складировала все, что попадало к ней в руки, – отвлекла, но недостаточно. Похлопав по карманам, я с досадой обнаружила, что забыла сигареты на крыльце – и поплелась обратно.

Дело клонилось к обеду, однако темнело в августе раньше – даже в насыщенное полуденное золото просачивался лирический пурпур. Весной и в начале лета солнце не желало умирать, сражалось с подступающей тьмой, пожаром полыхало на горизонте. Венера, одиноко мерцающая в лазурном небе, – прощальный поцелуй, исполненный нежности. После солнцестояния же свет ослабевал, будто волны, отхлынувшие при отливе; жар еще стоял, но неверно, с окаймляющим его обещанием тлена.

Я сполоснула руки в бочке, смочила пылающие щеки и ключицы. Недомогание давило на затылок, однако оставаться в избе не хотелось: я возилась в ней слишком долго, и нервозность копошилась под кожей, как муравейник. Чтобы не расчесывать его и не зацикливаться, нужно было заняться чем-то. Как всегда, я выбрала камеру.

И пошла по лошадиным следам, вдоль «грузовой тропы», петляющей через поредевшую рощу, к холму. А затем – к гладкому, выкошенному пастбищу с уже убранными желто-коричневыми тюками сена. Даже лес, обрамляющий его, словно укротил сам себя, не осмеливаясь вторгаться сюда; лишь одна береза изящно раскачивалась в середине поля, и коршун парил над ней, будто сомневаясь, не искалечит ли когтями ее хрупкие ветви.

С изумлением я поняла, что это тот луг, где бабушка поймала на снимок призрака. Тот луг, что зарос елями и липой и стал чащей, пока его не расчистили вновь. Ближе к дороге кучились овцы, а у кромки леса паслись лошади: две серых, с подпалинами, и уже знакомый мне рыжий красавец. За хвойными макушками краснела покатая кровля: то ли амбара, то ли конюшни. Хозяйство было современным и аккуратным, но не выдавалось из леса – напротив, стремилось быть им. Настю я совсем не знала, но казалось, если бы кто-то и выстроил здесь нечто подобное, то именно она.

С коня на землю она соскакивала твердо, уверенно, и ни единый сучок или камень не дерзнул порезать ее босые стопы. Широкие плечи и сильные руки…

Я захватила пейзаж в объектив: изумрудный простор, лоснящиеся до блеска лошади и контуры зданий за деревьями. Раньше все здесь было мерклым, больным. А теперь – будто бы исцелилось, воспрянуло.

– Ты фотограф?

От неожиданности я резко обернулась – и чуть не столкнулась с Настей.

При свете дня глаза у нее оказались не черными, а карими, хотя стояла она, как и вчера, босиком – только волосы, медово-золотые, заплела в небрежную косу.

Минула вечность, пока я вымучила смазанное:

– Да. Да, фотограф.

В ее выражении мелькнуло и тут же скрылось смутное неодобрение. Я успела испугаться, что сейчас она зашагает прочь.

– Что-то не так с фотографией?

Она задумалась, прежде чем ответить:

– Это подражание. Подражание перечеркивает истину.

На камеру она даже не смотрела, но я завела ее за спину. Наверняка существует неписаная статья, запрещающая порицать свою профессию, однако я понимала, о чем речь: когда-то сама отказывалась снимать людей на фоне чего-либо, кроме белой стены или облаков, ведь от пустоты и неба мы неотъемлемы; все остальное – насильственное покорение. Помещая себя в центр композиции, мы искажали мир. В конце концов я перестала работать с людьми вовсе, но, если кто-то спрашивал почему, ограничивалась лишь простым: «Не мое», – хотя едва ли пояснила бы свою позицию так же виртуозно, как когда-то, сразу после выпуска из академии.

Исключительно ради того, чтобы поддеть ее, я парировала:

– Разве в финале торжествует не истина? Это принцип историй.

Ее губы чуть дрогнули, и она отвернулась, словно провожая взором птицу, ринувшуюся из гнезда; я готова была поклясться, что таков ее смех – беззвучный, сдержанный. И смеялась она надо мной, будто над ребенком, однако без унижения или снисходительности. Она могла говорить что угодно, но ее улыбка – искры, пляшущие во взгляде, – меня уже заворожила. Еще до того, как Настя снова замкнулась, я ощутила, что буду скучать по ней – по почти-беззаботности, осенившей ее изнутри; и расстроилась, когда она нахмурилась:

– Выглядишь нездоровой.

– Что ж, спасибо за комплимент. Но ничего серьезного.

– Ты заперла все двери?

– О которых знала, да.

На секунду померещилось, будто она приложит ладонь к моему лбу. Ее кожа румянилась от жары, а к моим скулам липли взмокшие пряди, но я прильнула бы к прикосновению и так. Не будь оно прохладным, было бы шелковым. Однако она только поманила меня к одинокой березе, под которой уже растянулась тень. Никто из нас не запасся пледами, и уселись мы прямиком в траву, сохранившую свежескошенный аромат.

Бриз – откуда-то с водохранилища – остужал, и я с наслаждением подставила ему лицо. Вокруг щебетали птицы и жужжали пчелы, на чьем-то участке ревела бензопила; пятна цвета под веками смешивались, извивались, утягивая в почти-сон, мимолетное видение – как балансировать на пике над бездной, только бездна распускается сонмами бутонов, принимает в себя, словно сказочные желтые равнины, и там, над равнинами, ветер, ветер, ветер… Превращающий кости в полые сосуды, так что столь естественно позволить ему поймать себя, унести прочь, стать никем, мыслью о прошлом, развеянной над дурманным янтарным океаном…

– Ты увиливаешь. Ты знала мою бабушку, и тебе не понравилось, что я в ее доме. Так?

– Мне не понравилось, что ее дом в тебе.

– И что это значит?

Она отвлеклась – на чертополох, приткнувшийся на лоскутке нестриженой травы. Аккуратно оборвала стебель, подушечками пальцев сплющила соцветия и принялась переплетать их в нечто вроде венка – или браслета. Я собралась надавить на нее – к чему эти недомолвки? – когда она все же ответила:

– Человеческий дом должен полниться человеческим духом, а тетя Аглая пригласила тех, кого приглашать нельзя. Не думаю, что внутрь, но на порог – точно. Жизнь должна быть в жизни, смерть – в смерти; пограничье нарушает порядок, и задерживаться в нем нельзя. То, что и мертво, и нет, своей волей не обладает, зато проникает в людей. С ним дом перестает быть самим собой.

И посмотрела на меня столь пристально, будто осязала это – то, что и мертво, и нет, – ощетинившееся во мне, между моих ребер.

В пересохшем горле разлился привкус тины. Прежде чем я сказала бы хоть что-то, Настя повязала чертополоховый браслет на мое запястье:

– Не снимай. Зачахнет – приходи, новый сплету.

– Куда приходить? – Растение чуть кололось. – Ты из леса вышла. Я следы видела.

– Я живу за ним. В деревне у меня только зверинец.

Наверное, теперь что-то отразилось и на моем лице: если не ужас – перед чащей, перед ее коварными изгибами, – то недоумение. Не существовало правил, воспрещающих заходить в лес: в нем собирали грибы и ягоды, выкупали делянки, а на каникулах детвора резвилась в прудах на опушке. Однако правило – негласное – не заходить слишком далеко существовало действительно: даже местные рабочие, прокладывающие дороги между поселками, старались не разделяться. Здесь не охотились ни медведи, ни волки – разве что лисы да барсуки, – однако старухи трижды сплевывали: «Не водись с тенями, коли мелькнут, беги, словно за тобой сами черти по пятам». И недра его – с торфяниками, буреломами и курганами, усыпанными голубикой, которую никто не собирал, – стояли дикими, нетронутыми и оттого – жестокими.

Даже тем, кто выезжал из деревни, советовали крепко пропариться в бане с дороги – от нечистого, что могло прилипнуть в пути. А за Настей ветви смыкались – не с лязганьем клетки, но будто бархатная вуаль…

Было нечто тошнотворное в том, как чаща и тьма поглощали ее. Меня передернуло, но Настя так и не отстранилась, продолжая держать мое запястье. Во внезапно пробравшем холоде – ветер, это все ветер – прикосновение ощущалось раскаленным.

– Лера. Тебе страшно. Из-за леса, – сказала она. – Почему?

Я ухмыльнулась, маскируя собственную осечку:

– Настя. С чего такое участие?

– Почему ты его боишься?

Я полагала, что неплохо улавливаю ее эмоции – или, скорее, что она дозволяет мне улавливать их. Но ее глаза вновь налились чернотой, и в них читалось лишь напряжение. Будто, дерзни я солгать, она не протянет свою обжигающую руку помощи и тепла больше не станет – навсегда, не для меня, не здесь.

– Потому что… – запнулась я, – потому что не могу понять, как идти сквозь него.

Не могу понять, как у тебя получается – как тебя не сковывает чем-то примитивным, бездумным, бей или беги, как пустота не разверзается у тебя в животе, сосущая и необъятная, когда ты стоишь подле чащи, или, вернее, она стоит перед тобой, деревья, деревья, деревья и то ненасытное, что скользит между ними. Вся моя суть бунтовала против того, чтобы нырнуть под шелестящую сень, отдать себя на милость тому, у чего не было крови, струящейся в венах. Лес дышал, но ни одно живое создание не могло бы дышать с ним в унисон; давным-давно я яростно доказывала бабушке и ее соседке, что соловьи и дятлы там на самом деле мертвые и, когда дневной свет настигает их, падают оземь, коченеют, но воскресают, когда луна выплывает на небосклон, если дикие кошки не обглодают их. Лес полнился мертвыми вещами, и я очень, очень – до безумия – не хотела становиться одной из них.

Но Настя была другой. Она не просто «не боялась», нет; из вечера в вечер она понукала коня в густой мрак, туда, где не загорелся бы даже самый яркий факел. И глаза у нее были как у призрачного пса, что лает трижды, прежде чем…

– А ты сама живая?

Я всмотрелась в нее – как не всматривалась раньше. Мозоли и почва под короткими ногтями; на майке пятна машинного масла. Иногда она терла глаза, припухшие от усталости. На ее месте я оскорбилась бы: жизнь бурлила в ней, терпкая, неразбавленная. И все же она ответила, словно смертью ее укоряли постоянно:

– Да, живая. Ты уже видела кого-то, кто нет?

Уже. Будто это случилось бы рано или поздно.

Я упрекнула бы ее во множестве вещей; мне не нужны загадки или прошлое – не нужна изба на «пограничье». Но изнеможение рвотным спазмом сворачивалось в трахее. В ее объяснениях я не нуждалась тоже – только чтобы гниль во мне лопнула, вылилась и ее можно было бы химией отдраить с собственной изнанки.

Поэтому рассказала. О маленьком цифровом фотоаппарате, что бабушка вертела в подрагивающих пальцах; о мужчине на снимке, чье тело давно покоилось в земле. Описала Насте его жуткое, разлагающееся лицо – улыбался ли он или скалился, презирал ли женщину, наведшую на него объектив, или надеялся на нее? – и почувствовала, будто что-то вырастает за спиной, сотканное из северной прохлады. Оно слушало, но я не оборачивалась – и говорила, судорожно, вперемешку, о том, что противоестественное было здесь всегда, и оно отравляло нас, и я не принимала, отказывалась принимать, отчего бабушка не останется в городе, в той цветочной кухне, где бутерброды с сыром и колбасой совсем как в детстве, а зимой не нужно сражаться с разваливающейся печкой, чтобы согреться. О том, как бабушка всегда отличалась странностями, и как что-то вечно тянуло ее куда-то, и она волокла меня за собой, как бы я ни рыдала: в сарай без электричества, где тени присасывались, будто пиявки, но не оставляли ни синяков, ни укусов – а бабушка улыбалась: «Они безвредные, милая». Она окуривала темные углы полынью, и они утихали, но лишь на время – а затем она перестала сушить и жечь полынь. О том, как ребенком согласилась пойти с ней за черникой, и на мшистом, пружинящем болоте нас окружили люди-нéлюди в лохмотьях; наблюдали за нами в тишине, закладывающей уши, и ветер трепал их волосы, но ветра не было, а бабушка молча обирала кусты, хотя я трясла ее за плечи, отчаянно просясь домой, домой, домой. Она не видела их, а я запретила себе видеть; приказала: тебе было восемь, Лера, никак не старше – мало ли какими фантазиями дети развлекаются в восемь лет. Богатое воображение. Наследственная меланхолия. Не делай из мухи слона.

А потом бабушка получила доказательство – и спрятала его, чтобы никто не лишил ее того, что раньше узреть не могла. Камера, третье око, шестое чувство; разве это – не истина, которая должна быть сокрыта? Дабы люди, живые, пусть и чуть сумасшедшие, не пожирали самих себя.

Настя не перебивала: терпеливо оглаживала тыльную сторону моей ладони, и лишь благодаря ей я не откинулась назад, будто в приступе, не отдалась немоте, той, что пережимает язык. Она не жалела – ни меня, ни бабушку. Ни неловкого сострадания, ни дежурных фраз, которые никто не знает, как произносить.

Быть может, потому, что пересекала лес, она и молчала столь правильно. И лишь когда я остановилась, осознав, что в своих откровениях едва дышала, мягко подтолкнула: вставай. Я подчинилась. Закружилась голова, но Настя подхватила, словно жеребенка, впервые поднявшегося на ноги, и повела через луг. С каждым шагом пелена рассеивалась, однако разбитость еще ввинчивалась в мышцы и суставы.

– Я покажу тебе кое-что.

И она подвела меня к рыжему коню. Едва мы приблизились, тот вскинулся с любопытством, чуть всхрапнув. Вчера я не придала значения тому, насколько он грациозен и высок, как сияет его шерсть. Расчесанным, в косичках, хвостом он отмахивался от назойливых насекомых. Настя обняла его за морду, шепнув что-то, и он ласково боднулся, выклянчивая ласку. Тогда она и поманила меня к себе – к ним.

Конь взглянул будто бы с лукавством и вдруг прижался ко мне, как могла бы собака.

– Шельмец, – фыркнула Настя. – Понабрался у овчарки, она вечно жмется к ногам. – И положила мою руку на вздымающийся лошадиный бок. – Слушай.

Я сделала, что велено.

Конь был горячим. Сам воздух вокруг него вибрировал, но не беспокойно – дремотно, словно над пляжным песком в летний полдень. Даже когда он стоял, что-то в нем непременно двигалось, пульсировало под моей ладонью. Приникнув к могучей шее, я поклялась бы, что услышала ток крови по венам, ровный шум, похожий на море, и удары сердца, мощные, словно колокол. Подумала – как-то отсутствующе: квинтэссенция жизни; оседлав его, можно обогнать и ветер… Не это ли заставляло Настю мчаться сквозь валежники, сквозь мглу и чужой страх, пронизавший каждый лист, питающий корни, будто кровью?

Остро – и пряно, лихорадочно – захотелось свободы. Вскочить на спину жеребца. Как она, без седла, без сбруи, чтобы он нес туда не знаю куда, за тридевятое царство, на кисельные берега. Мои волосы развевались бы тоже, но потоками теплыми, южными, с эхом кричащих чаек…

Пальцы Насти скользнули прочь.

– Хватит бояться. Ни к чему сдаваться перед тем, что нельзя победить. Встреться с ним лицом к лицу, прими его. А затем уходи, до тех пор, пока вы не встретитесь снова, в последний раз. Ты такая же, как он. – Она потрепала коня по холке. – Сильная. Ты даже сквозь лес можешь пройти.

– С тобой?

– Нет. Но когда окажешься по ту сторону, найди меня. Выпьем с тобой чаю.

К избе Настя меня не провожала – нужно было проверить, что в конюшнях все в порядке перед тем, как запереть их на ночь, – и я отправилась одна; не напрямую, но обогнув деревню целиком. Меня мутило, словно после дозы жаропонижающих; кофта промокла насквозь. Но прогулка не навредила, только сняла с очертаний мира болезненную четкость. Тропа из истоптанной пыли вилась мимо магазинов, советских недостроек, гаражей, вдоль библиотеки с выбитыми окнами. Сумерки плавно растекались над пыхтящими трубами затопленных бань; местные стянулись к сытным ужинам и шуршащим телевизорам, и электрический свет из-за ставен окутывал дворы таинственной прозрачностью. Когда я открыла свою калитку, солнце совсем истаяло и пастельно-оранжевые пятна финальными аккордами догорали на пепелище дома напротив, словно очередной пожар.

Внутрь заходить не стала. Села на стул на крыльце, щелкнула зажигалкой, закурила. Привычно, отточенно. Сверчки застрекотали, как в прошлый вечер и как в тысячу вечеров до того. Пахло осиновыми дровами и предвестием ливня; я перекатывала дым во рту, но ниже, в теле, ощущала себя жидкой, плещущейся, словно озеро, куда метнули камень. Мир остывал, а с ним и я. Из-под входной двери, из комнат, сквозило могильным ознобом; я обняла собственные колени, чтобы было уютнее.

На крючке под козырьком висела поношенная рабочая куртка – в ней бабушка копалась в картофельном поле в пасмурную погоду. Ее я и надела – на случай, если усну и грянет дождь. В ткань еще впитывалась влажность земли, спрей от колорадских жуков и что-то еще, липово-сладкое. Откинувшись на спинку, зарылась в нее и, засовывая руки в карманы, нащупала что-то – небольшое, гладкое.

Цифровой фотоаппарат.

Серый, чуть поцарапанный. Безнадежно разряженный. Впрочем, не то чтобы я намеревалась его включать – третье око мне ни к чему.

Что произошло, то произошло. Желтое поле на бабушкином кладбище скоро начнет осыпаться и увядать, а сама она останется там – так же, как я останусь здесь. Подмету ее сараи, починю крышу и печь, вычищу стены и пол от плесени и паразитов, застелю их новыми досками, заведу кошку и, пожалуй, сторожевую собаку. Выкошу заросли маргариток, берез и елей, так, чтобы чаща вернулась восвояси. Уберу камеру прочь – займу метущиеся руки чем-то другим; быть может, Настя даже пристроит меня на конюшни – вычесывать лошадей.

Или пасти овец среди зеленых низин. Повод научиться играть на флейте.

Я поставила фотоаппарат на перила, зажгла железную лампу над террасой. Во всеобъемлющей темноте все устремилось к ней: толстые мотыльки, мошкара, комарье. И кое-что, прельщенное не столько светом, сколько обещанием. Очага, ужина, женского сердца: всего того, что заблудшие странники ищут в доме с фонарем на крыльце.

Облачко пара, что я выдохнула от сырого холода, рассеялось у скрюченных древесных лап – там, где застыл призрак; у забора, хлипкой преграды между лесом и тем, над чем тот не властвовал.

Я узнала его: лоскуты мяса, болтающиеся у подбородка, ряды извращенно оголенных зубов. Смерть истязала его безжалостно, но он не желал ни мести, ни боли – серые глаза смотрели с неисцелимой тоской. На мгновение я поняла бабушку – и сжала чертополоховый браслет. Призрак – чье-то эхо, чья-то сущность, противившаяся гибели так, что заплутала в ней навеки, – балансировал на линии тонкого золотого венца от лампы, отсекавшего тьму от света, и не дерзал переступать ее.

Ждал, как все они ждали. Но я не была моей бабушкой – и ничего бы им не предложила.

– Отныне это мой дом, и я тебе здесь не рада. Уходи и не возвращайся.

Призрак застонал; разомкнулись челюсти, натянув сухожилия, что-то хлюпнуло в глотке – белые черви или всхлип, последний, что он издал при жизни, украденный им в смерть. Я не услышала ничего – его ветер не доносил его мольбы. Но даже если бы доносил, я бы им не вняла.

Ведь решила твердо. И повторила:

– Уходи. Вам меня не забрать. Я пройду сквозь лес, но только когда мое время настанет. Я всегда буду зажигать свет, но этот свет для меня, и вы в него не вторгнетесь.

Когда я встала, удаляясь в избу, он не шелохнулся. Не раздалось ни звука, пока я шла по коридору, в террасу; дом утих, словно после грозы. Только заскреблась где-то мышь да загудел холодильник. Один шаг, второй – до окна – отогнуть штору.

Я почти ожидала, что истерзанный лик воспарит перед стеклом и по нему мерзко, душераздирающе заскользят изломанные ногти. В конце концов, отчего призраки должны подчиниться девчонке, занявшей место той, что их прикармливала? Я не знала – не хотела и гадать, – что сделаю, если покойник сквозь щели, туманом, просочится внутрь.

Но он исчез. Снаружи никого не было: лишь гибкий кошачий силуэт мелькнул возле рябины.

Пошатнувшись, я будто во сне добралась до кухни – сорвать и поджечь лавровый лист. Заполнить комнату благоуханным дымом, едва ли не священным в пока еще омертвелой мгле. Я настояла на своем слове, и дым клубился в углах, убаюкивая. Я подумала о завтра; о соловьиных песнях, и колокольчиках на шеях молочных коров, и о том, что пламя может танцевать вечно, если выгребать из костра угли.

Вряд ли я нашла то, на что надеялась мама, но, сворачиваясь в калачик на полу, под травами, висящими под потолком, была готова идти сквозь чащу – и искать.

Сноски

1

Укороченный плащ.

2

Меч Роланда.

3

Рог Роланда.

4

Цитата из «Цитата из “Песни валькирий” и “Прорицания вёльвы” Старшей Эдды», «Старшая Эдда».

5

Там же.

6

Часть женской одежды, похожая на сарафан.

7

Королева, жена конунга.

8

Строки из песни группы ABBA «SOS».

9

Регион в Северо-Западной Англии.

10

По одной из версий – вид энергии в математической модели Вселенной, равномерно заполняющий ее пространство.

11

Сектор в 90 градусов.

12

Строки из песни «Lady of worlds» Miracle of Sound.

Content

Призрачный поцелуй

Мария Новоселова Призраки в ожидании героев

Мария Гурова Приложение

Пролог

Эпизод I Песнь об Альде

Эпизод II Песнь Валькирии

Эпизод III До списка кораблей

Джек Гельб Запах мха

Тери Нова «Полдень»

Рина Харос Плененная местью

Пролог

Часть 1 Сорин Даскэлу

Часть 2 Аннабель

Эпилог

К.О.В.Ш Причина остаться

Яна Волкова Мизери Холл

Нелли Хейл Реальнее жизни

Алекс Рауз Когда умирают сказки

Ида Мартин Жду тебя на другой стороне

Лиза Белоусова Из леса приходящие

Сноски