Евгений Красницкий, Андрей Посняков

Сотник. Чужие здесь не ходят

© Евгений Красницкий, 2023

© Андрей Посняков, 2023

© ООО «Издательство АСТ», 2023

Глава 1

Турово-Пинское княжество. Август 1130 г.

Хороший лучник может наделать немало дел… Особенно если его напарник неплохо метает нож. И пусть под ногами чужая земля, но – все дозволено… Мало того – проплачено…

Чу, что там за голоса? Ах, какие голубки… воркуют…

Так пусть льется кровь!

Да придет ад!

* * *

Как же хорошо на покосе! Погоды какие стоят дивные – вёдро, солнышко светит, и вода в речке теплая, ветер же наоборот – прохладный, так что коси в свое удовольствие, маши косой да скидывай в скирды, стога свежее сено, пахнущее медвяным запахом лета. Лета, совсем еще даже не уходящего, июнь ныне выдался холодный, а июль – дождливый, так что, можно считать, лета еще толком и не было, хорошо хоть успели озимые убрать, потому нынче с хлебушком, да и до нового урожая недалеко, колосится на полях жито, ждет серпа хлебороба… Правда, нынче в Ратном мало кто серпом жнет, все больше – косилкою.

– Говорят, такие косилки у ромеев еще были, в давние-предавние времена, – усевшись на бережку, прищурился младой отрок.

Звали его Дмитром, из зажиточной семьи, волосы густые, соломенные, ноги босы, глаза серые, а взгляд – хитровато-влюбленный.

– Да ты садись, садись, Предслава, – тихо попросил Дмитр, искоса глянув на девушку – юную красавицу с синими, как васильки, очами и пышной темно-русой косою. Еще совсем девичьей, без ленты…

Ленту Дмитр как раз и припас – купил третьего дня у заезжих коробейников, атласную, синюю – как раз под цвет глаз. Вот и задумал сейчас подарить, отозвал деву в укромное место. Коли примет Предслава ленту, тогда… ухх! А коли не примет – увы…

Вечерело. Оранжево-золотистое солнце садилось за дальним лесом, тени клонившихся к самой воде ив протянулись почти до середины реки.

– Ты что так смотришь? – девушка уселась рядом, вытянув ноги к реке. Поправила на плечах накидку-запону, подпоясанную золотистым витым пояском, не простым – дорогим, шелковым, из тех, что привозят заморские гости-купцы из далекого Царьграда. Длинная белая рубаха почти что до щиколоток была по вороту, по рукавам, по подолу вышита красной нитью – оберег, отгонять злые силы, такой же оберег – и толстая девичья коса.

– Как это – так? – волнуясь, юноша достал из-за пазухи ленту…

Что-то хрустнуло совсем рядом, в кустах – то ли зверь лесной, то ли кто-то из младших – подсматривали. На покосе было кому… Ну, ежели так – берегитесь! Уши-то оборвать недолго! А то ишь, повадились…

– Да нет там никого, – улыбнулась дева. – А коли есть – так пусть смотрят, завидуют.

– Я вот сейчас – камнем…

Отложив ленту в траву, Дмитр вскочил на ноги и, наклонившись над узкой песчаной полоской у самой реки, поднял подходящий камешек… Швырнул не глядя…

В кустах что-то звякнуло!

И тотчас же, немедленно, выскочили на берег двое – в коротких кольчугах, с мечами. Один – с луком – сразу же послал стрелу…

…угодив несчастному отроку прямо в сердце.

Ничего толком не поняв, парнишка повалился навзничь. Такая вот – незаметная – и случается иногда смерть…

Предслава же не успела и закричать, получив удар в челюсть…

Девушку убили не сразу, сперва придушили да позабавились… ну, а потом перерезали горло да разложили мертвые тела на берегу. Зачем? Почему не спрятали? Не бросили в реку, в кусты?

Видать, не нужно было прятать, не для того убивали… Ад!

– Ну, все, – подтянув штаны, один из злодеев – коренастый, с рыжеватой бородою и плоским носом, одернул кольчужку и глянул на своего напарника. Тот был помоложе: круглолицый, курносый с красными щеками и едва пробивавшейся щетиной.

– Все так все, – глянув на мертвую девушку, довольно ухмыльнулся круглолицый. – Ой, дядько Микул, ловко мы! И сладко… Так бы всегда бы… Жаль, не кричала… Я люблю, чтоб кричали…

– Сладко ему… – вытирая окровавленный нож о сорванную с девчонки запону, коренастый нехорошо ухмыльнулся и зыркнул глазами. – Ну, может, и еще сегодня свезет. Нарвемся на каких девок… И службу исполним – и себя потешим.

– От хорошо бы, дядько Микул!

– Хорошо и будет… Ты меня держись, паря!

– Дак а мы счас куда? – глянув на небо, озадачился краснощекий убийца. – Стемнеет скоро. Собаки, слышь, лают. В темноте-то я на стрелу не возьму. Эх, надо было б малого прихватить…

– Да уж лучше пусть на стороже…

Оба прислушались. С покоса, что на заливном лугу, в трех перестрелах, доносился собачий лай.

– Туда не пойдем, – подумав, заявил Микул. – Слишком уж людно.

– А куда пойдем?

– А вот тут, Корост, мысли!

– Мысли… – хмыкнул курносый. – Да не умею я мыслить, дядько Микул. Ты у нас старшой, ты и мысли.

– А вот это ты верно сказал! Ладно, помыслю… – плосконосый озадаченно пригладил бороду.

– Дядько Микул…

Корост глумливо глянул на полуголую девушку. Окровавленная рваная рубаха ее бесстыдно оголяла тело, мертвые глаза недвижно смотрели в небо, залитое золотисто-алым закатом. Темнело.

– А можно я того… ну, еще потешусь, – с гнусной ухмылкою Корост кивнул на убитую деву. – Ну, не остыла ж еще…

– В крови измазюкаешься… Да и не время уж… – Микул, похоже, что-то придумал – мастак был на лихие дела.

– Так, дядько…

– Вот скажи, паря… Ты б посейчас, на вечерней-то зорьке, что делал?

– С девками бы…

– Тьфу ты! Да не про девок я!

– Ну, рыбу б ловил… – поковырялся в носу молодой.

– О! – старшой поднял вверх указательный палец. – И эти б должны ловить. Мелкота всякая. А нам что сказано? Любых, да покровавей!

– А коли собаки? – все же насторожился Корост. – Да и много их тут… Еще и стража…

– Ну, стражу-то мы обошли… Однако да – на помощь позвать могут. – Микул неожиданно осклабился, словно узрел что-то смешное. – Я ж тебя не понапрасну про рыбалку спросил. Где-то ведь у омутков кто-то сидеть должен, ловить.

– Да понял, понял… Только как же ж мы их сыщем-то, дядько? Я здешних-то омутков не ведаю.

– А костерок? – хитро прищурился лиходей. – Рыбу будут ловить, и что – без ушицы?

– Ох и голова ты, дядько Микул!

– А с собаками, ежели что, сладим… А ну-тко…

Микул вдруг потянул носом воздух и довольно хмыкнул:

– А вот и дымок! Что я говорил? Давай-ко вдоль речки пройдемся…

* * *

Четверо совсем уж младых отроков ловили рыбу в омутке у дальнего плеса. Лет по десять-двенадцать, таким в полную силу стога метать еще трудновато, да и косить – тоже умения мало, а вот кашеварить да рыбу ловить – это завсегда, это пожалуйста.

Вообще же, хорошо на покосе. Не только работа, но и праздник. Обычно из нескольких деревень на покос собирались, вот как сейчас – молодые незамужние девушки, парни… Женихались, суженых себе присматривали – самое милое дело! Потому и одевались на покос по-праздничному. До вечера – на покосе, потом – хороводы, костры… Молодежь – сил-то много! Ночевали здесь же, в шалашах. Бывало, что и да – дети потом у незамужних девок рождались. Однако в том позора не видели, наоборот, раз родила – значит, справная девка, можно смело замуж брать. А вот если не дает Бог (или боги, тут уж кому как) ребеночка – кому такая нужна? Вот и сиди век старой девой, в полном презрении, ходи в девичьем до самой смерти, никому не нужная вековуха. Такие уж времена. К тому же еще – и двоеверие, Христос Христом, но и старых богов не забывали. А как тут же Макошь – мать сыру землю – ублажить? Совокуплениями, чтоб плодородной была земля, чтоб много чего рождалось…

Помешивая варившуюся в котелке уху, о том и толковал сейчас Котков Микитка. С важностью толковал, как и положено старшому.

– А вот ежели б не озимые, так и голодали б сейчас! – хитро прищурившись, перебил Микитку Колыша Хвосток. – Хоть сколько бы по весне парни с девками на межах любились. А озимые поля кто придумал? Михайл а-сотник!

– То до Михайлы еще давние ромеи ведали, – пригладив вихры, все с той же важностью заметил Микита.

– Но у нас-то сотник все предложил! Ну, в Ратном… – Колыша не отставал. – А как не хотели все? Помните? Как ругались: наши предки так не делали и нам не нать!

– А ты откуда помнишь-то? Вот как счас дам! – старшой замахнулся ложкой.

– В школе говорили! – резко парировал Хвосток. – Наставники врать не станут! А вы в школу зря не ходите. Так неучами и будете, и в Младшую стражу вас не возьмут!

– Ой, а тебя, можно подумать, возьмут!

Микитка все же изловчился, треснул Колыпу ложкой в лоб, хорошо так треснул, со звоном! Однако Хвосток терпеть не стал, немедля же бросился на обидчика с кулаками. Едва не сбив котелок, оба упали в траву, покатились… на радость проснувшейся собачонке – Ревке – рыжему, с подпалинами, молодому псу, почти что щенку еще. Ох, тому-то и впрямь – в радость! Запрыгал, залаял, закрутил хвостом! Остальные же бросились разнимать драчунов.

– А ну-ка, хватит вам! Окститесь!

– Вот я вас счас – водицей!

– Хватит, кому сказано? А про тебя, Хвосток, все наставнику Филимону расскажем!

– Ой! Ухо, ухо… Пусти-и-и…

– А не будешь больше на людей бросаться почем зря?

– Пусти-и-и… больно…

Угомонились драчуны. Верней – растащили. Легота, дядьки Федота Лющика сын – один из тех, кто разнимал, – отвязал от пояса ложку, уху попробовал… улыбнулся:

– А готова ушица-то! Хвосток! Ты зачем к визиге ерша бросил?

– Так это… для навара, – озадаченно заморгал драчун.

Легота рассмеялся:

– Вот ведь дурень! Уха-то – визижья, зачем там ерш? Однако снидать давайте-ка…

– Ага, ага, – вспомнил про свое старшинство Микитка Котков, Кота Твердиславова, со славой погибшего в битве с ляхами, сынишка. – Садимся! Легота, Хвосток! Котел снимайте… Да осторожней вы!

– Уммм!

Вкусная ушица вышла, наваристая, да с кореньями – котелок на раз ушел. Да и так рыбалка сегодня сладилась – лежали уже в крапиве, на холодке, выпотрошенные язи, голавли, щуки и даже пара сомиков… Сорную рыбу – всяких там окуней, уклеек и прочих – не брали, ловили рыбку нормальную, вкусную, и – чтоб не меньше локтя.

– Похвалят нас нынче, – дохлебывая ушицу, довольно протянул Микитка. – Тут уж и на уху, и запечь…

– Эх, еще б хлебушка…

– Надо б рыбку Ревке бросить, как остынет… Ревка, Ревка! – поднявшись на ноги, громко позвал Хвосток. – Хм… А где Ревка-то?

И правда…

Ребята озадаченно переглянулись.

– Да тут был все время… Прыгал, лаял… Наверное, лису иль бурундука учуял – убежал.

– Прибежит, никуда не денется!

– Так, парни! – вновь распорядился Микита. – Сейчас – спим, а на утренней зорьке – половим. И чтоб мне не проспали!

– Да уж не проспим… Ревка, Ревка! Хм…

Поспать – скорее уж, немного вздремнуть – повалились здесь же, в траве…

– А рассказку страшную? – вспомнил вдруг самый младший, Флегонтий. – Колыпа, ты ж обещал!

– Обещал – расскажу, – Хвосток обстоятельно покивал.

– Тихо вы! Спать не мешайте, – недовольно пробурчал старшой.

– Ничего, я шепотом… Так вот. В дальней-дальней стороне как-то давным-давно жили-были…

Мальчишки не спали – слушали. Даже Микитка – хоть и делал вид, что уснул…

И никто из них не заметил, как шелохнулся невдалеке, у реки, густой ракитовый куст. А ветра-то между тем не было. Чьи-то недобрые взгляды вскользнули по притихшим отрокам, едва заметным в свете догорающего костра… Потрескивая, шаяли угли…

– Начнем? – шепотом осведомился Корост, пинком сбросив в реку только что зарезанную собаку. Плеснула вода…

– Тихо ты! – доставая нож, дядько Микул злобно ощерился и шикнул на напарника.

– Рыба плещет! – прервав свой рассказ, негромко заметил Колыша. – Рядом где-то – на плесе…

– Похоже, крупная рыба, – Легота зевнул и потянулся. – Ты, Хвосток, рассказывай. Почто замолк?

– А вы слушаете?

– Слушаем, ага!

– Да тихо вы! Не мешайте спать!

– Ишь, спит он…

– Ага… Говори, говори, Колыша.

Потрескивали в костре угли, в черном небе мерцали холодные звезды. Притихшие ребята внимательно слушали рассказчика. Кто-то из них уже засыпал, кто-то – еще нет, но никто не догадывался, что злая старуха смерть уже распростерла над ними свои черные крылья.

– Пора! – глянув на звезды, тихо приказал Микул…

* * *

Коли б не юная красавица Звенислава, Твердило Лодочник (в крещении – Арсений) ни за что бы не согласился вернуться в родное село задолго до начала ярмарки или, как тогда называли, торжков. Спокойно бы трудился себе в Турове, на перевозе, отстегивал бы местному барыге Антипу, да жил бы себе не тужил. Как и было с тех пор, как Арсений, поссорившись с родичами, подался с весны «на отход» в Туров. Там пристал к артели, к лодочникам, с началом торгового сезона неплохие заработки пошли. Ну да, делиться пришлось – и со старостой лодочной артели Силантием, и с хитрованом Антипом, тем еще выжигой, без которого никакие дела в Турове не делались – не решались. Антипа знали и побаивались все купцы, тот командовал соглядатаями для княжьих мытника и вирника. Поймает на каком-нибудь грешке купчишку мелкого, торговца или еще кого, кто на торгу или у пристаней постоянно обретается, но не наказывает, а велит все, что замечают, ему рассказывать: кто какой товар привез, почем продает, не укрыл ли чего от податей, не торгует ли запрещенным – много всякого. А потом мытник или вирник со стражниками налетят да либо виру возьмут разорительную, либо вообще весь товар в княжью казну заберут. А Антип с помощниками потом отнятый пролают – делят. Так-то вот! Ну нет в мире совершенства, о том Арсений прекрасно был осведомлен.

Так вот дела и шли, можно даже сказать – неплохо, удалось скопить-отложить с пяток гривен. Можно было и больше – так ведь артель! Без артели-то как? Даже в городке одиночкой не выживешь.

Пять гривен… и не каких-нибудь гривен кун, а настоящих серебряных! В той гривне – десять ногат, за шесть ногат на базаре козу купить можно, за пять же гривен кун (не серебряных!) хорошую рабыню купить можно! Может, и взаправду было – купить? Купить, да и забыть хотя бы на время о сероглазой красавице Звениславе! Которая, к слову сказать, в прошлое лето путалась с рыжим дружинником Велимудром из Нинеиной веси. Нынче рыжий в фаворе – Младшей стражи десятник! Сам Михайла-сотник ему покровительство оказывает, привечает… вот ведь незадача какая! Михайла – не просто Младшей стражи сотник, за ним сам воевода стоит – дед его, Корней Агеич Лисовин, а он, по сути, все родное село – Ратное – держит, как в Турове хитрован Антип – пристань. Вот и попробуй тут…

С другой стороны, ленты Велимудр-Велька Звениславе как раз в то лето и подарил… или уже ближе к осени, кто как говорил. Подарить-то подарил, да вот со свадьбой как-то дело не срослося. Рыжий десятник весь в делах да в походах – о свадьбе подумать некогда. К тому же и большак, дед Коряга – старшой в семействе Звениславы – Велимудра не очень-то жалует. Ну и что с того, что десятник, – ведь гол как сокол! Ни богатства за ним, ни рода влиятельного, один Михайла-сотник. А что сотник? Сотник – человек воинский, сегодня есть и при власти, а завтра, может, и сгинет где, вражеский меч либо стрелу словит. Иное дело – Арсений Лодочник. Ну да, почти что изгой… Но уже и при серебришке… А давно ли начал? И что с того, что Звенислава лицо воротит? Зато дед Коряга зажиточных людей очень даже уважает. Только надобно ему зажиточность ту показать.

Вот Лодочник и показывал. Третьего дня встретил на рынке у пристани зависимого человечка Корягиных – Ефимку-рядовича, парня младого да ушлого. Тот хомуты покупал да прочую упряжь, чего в семействе Коряги не делали. Еще хотел лодку купить – вот тут-то Арсений и предложил помощь. Купили и хомуты, и лодку, и вот теперь – гнали. Хорошая лодка, больше, чем у самого Арсения челн, по три весла. А из досок борта нашьешь – вот тебе и насад! Местный мастеровой – Неждан Лыко – вполне нашить может, не так и дорого возьмет. Хоть сено вози, хоть что…

С Ефимкой холопы были – лодку гнать, вот Арсений с рядовичем в одну лодочку и уселись – в свою. Пусть небольшой челн, да ходкий, для перевоза в самый раз.

Арсений ленты шелковые Звениславе в подарок купил. И колечко да браслетик серебряные. Неужто откажет дева? Нет, все же сперва деда Корягу почтить. Для деда тоже кое-что имелось: пояс наборный да нож. Нож Горынко Коваль делал – хороший, с наваренными на стальной сердечник железными щечками – такой нож сам собой затачивался и недешево стоил. Ну, да для будущего тестя ничего не жаль. Горынко Коваль, кстати, совсем недавно переселился в Туров из разоренных земель сгинувшего боярина Журавля – соседей Ратного. Не сам собой кузню открыл – помог кто-то, и деньгами, и так, покровительством.

– Хороший нож, – потрогав пальцем остроту лезвия, похвалил Ефимко. – Деду понравится.

– Еще б! – Лодочник ухмыльнулся в усы. – Полтора десятка ногат стоит.

– Полторы свиньи! – глянув на темнеющее небо, изумился рядович. – Ну да, такой-то ножик… В Ратное вряд ли дойдем сегодня. У покоса встанем. Там как раз и зазноба твоя – Звенька.

– Так рыжий к ней…

– Не ходит, – уверил Ефим. – По зиме заглядывал как-то… Да дед его не привечает – я ж говорил.

– Знаю… – Арсений чуть помолчал, глядя на повисшие над черной рекою звезды. Прислушался к отдаленному собачьему лаю и, прибив усевшегося на лоб комара, вздохнул: – Дед-то не привечает. А сама-то она?

– Да кто ж когда баб-то спрашивал? – громко расхохотался рядович. – Тут уж как большак скажет. Так и будет все.

– И правильно, – Лодочник согласно покивал и потянулся. – Недалеко, говоришь, до покоса осталось?

– Да рядом уж…

– А мимо не проплывем?

– Не-а, там мосточки приметные…

– Не эти? Ой!

У мостков, за излучиной, что-то творилось! Зорька утренняя на горизонте играла, но все ж темновато, не рассмотришь особо, но – явно что-то не то! Волны плескали, да и крик…

– Поможите! Поможите! Э-эй!

Голос такой гнусавый, тонкий… Вроде как девичий.

– Поможите-е! Тону-у-у!

Ну на такой-то зов как не откликнуться?

Ефимко-рядович махнул рукой, крикнул:

– К мосткам сворачивай!

Туда же уже и Арсений челнок свой повернул, погреб… Позади плеснули весла – новая большая лодка застопорилась, и тоже свернула.

– Эй, что там? За весло хватайсь!

Нет, не девка то была – парнишка, младой отрок… Да неловкий – за весло ухватился было, да тут же и соскользнул…

– Что ж ты, паря, плавать не научился?

Покачав головой, Лодочник ухватил багор – помочь… Однако же и с багром вышла та же история, только еще похуже – утопающий схватился за него с такой силой, что едва не утянул с лодки Арсения. Тот едва успел бросить багор, выругался:

– Эх, ты ж… Мать-ити!

Новая большая лодка ткнулась носом в мостки, Ефимко обрадовался, замахал руками:

– Давайте-ка, робяты, подмогни!

Холопы деда Коряги – трое дюжих молодцов – разом склонились над водою… Просвистело что-то… Один упал, повалился в воду, подняв тучу брызг. Следом за ним – второй… третий…

Быстро все случилось, нахрапом. Лишь увидев, как схватился за грудь Ефим, Лодочник почуял неладное да попытался отогнать челн от мостков. И пора бы уж было – со впившейся в грудь стрелою рядович повалился в лодку…

Стрелы! Ага…

Лиходеи! Тати!

Схватившись за весло, Арсений быстро развернул челнок и почувствовал, как что-то мешает ходу, словно бы кто-то схватил суденышко за корму…

Так и схватил! Тот самый парень, утопленник, чтоб ему пусто было – зацепил багром! Из прибрежных зарослей на мостки выскочили двое мужиков с луками. Засвистели стрелы, одна из них впилась Арсению в шею…

Не убежал Лодочник, увы… Никто не ушел – все погибли.

– От и славненько! – закинув за спину лук, один из нападавших – плосконосый дядько Микул – довольно потер руки. – Давайте-ко их на берег… Вон туда, в кусточки.

– Сделаем, дядько! – сноровисто обыскивая убитых, заверил отрок – скуластый, лупоглазый, тощий, в одних мокрых портках.

– Славно ты их, Нерод, – вытаскивая из воды труп, осклабился щекастый Корост. – Уж тако барахтался – и вправду не утоп бы!

– Да, славно, – помогая напарникам, дядько Микул покивал и подозрительно посмотрел в небо. – Светает, одначе… Пора бы и в схорон.

– Дак а зачем нам в схорон, дядечка? – разложив на мостках добычу, задумчиво вопросил отрок. – Эко их всех – и не токмо этих – скоро найдут… И нас искать будут! А мы… Вдруг да ненадежный схорон-то? Неужто о капище старом никто из местных людишек не ведает? А что, ежели…

– Приказано в капище схорониться и ждать, – дядько Микул жестко оборвал Нерода.

– А чего ждать-то, дядько? – не унимался подросток.

Худой, скуластый, с недобрым взглядом и спутанным мокрыми волосищами, он казался выходцем из какого-то потустороннего подводного мира. Себе на уме парень, чего ж… С таким ухо востро! Хорошо сделали, что его с собою на покос да к рыбакам юным не взяли – велели недалече на стороже бдить! А то б и там стал прекословить! Эх, поучить бы его ремнем – пояском наборным…

– Славный ножик! – управившись с трупами, Корост деловито осматривал добычу: две горсти серебряных монет величиной с ноготь – куны, синие из «шелка-паволоки» ленты для девичьей красы, серебряное колечко, браслетик, и вот – нож.

Попробовав остроту лезвия пальцем, парняга ойкнул – порезался, да, сунув палец в воду, ухмыльнулся:

– О-острый! Тут и буквицы… Дядько Микул, ты грамоту ведаешь?

– Я ведаю! – натянув рубаху, Нерод спокойно протянул руку. – Ну, дай, прочту!

– Ну-у…

– «Горынко-коваль» – вот что написано, – прочитав, пояснил отрок. – Видишь, буквицы – «грнк квл».

Старшой сухо покивал:

– Есть такой кузнец в Турове. Ну, что? Собирайтесь, да в схрон… Да! Этих-то подальше оттащите…

– Посейчас! Давай-ко, друже Корост, за ноги разом возьмем… Дядечка, я себе браслетик оставлю?

– Оставляй…

– И ленты…

– Гы! Ладно, пойду, погляжу лодки… думаю, утопить от греха…

Пока дядько Микул осматривал лодки, юные лиходеи быстро оттащили трупы.

– Эвон, сюда… – распорядился Нерод. Вообще он держался как старший. Да уж точно, дурнем в этой компании не был… В отличие от того же Короста.

– Сюда, сюда… во-от… Друже Корост… – оглянувшись на мостки, отрок понизил голос до шепота: – Я так мыслю: дядька-то от нас избавиться хочет. Не нужны мы ему боле…

– Да ты… Да что ты!

– Тсс! – подросток приложил палец к губам. – Что говорю – ведаю! Сам смекай – вот он мне и браслет разрешил оставить, и ленты… А ты, вон, нож заграбастал, между прочим, дорогущий… И Микул – ни слова. А ведь жаден наш дядечка, сам знаешь!

– Ну-у… – в круглой голове молодого злодея явно происходили какие-то мыслительные процессы.

Видя такое дело, юный напарник его стал ковать железо, пока горячо: зашептал на ухо, с жаром брызгая слюною:

– Третьего дня еще, Микул сказал – тебя прирезать. Мол, вдвоем легче уйти… Нож мне дал… Не хуже твоего, покажу после… А вот сейчас он тебе прикажет меня порешить… Ну, чтоб мы друг на друга пошли – а сам победителя зарежет. Тако! Что, не веришь пока? А вот увидишь… На браслет мой поспорим?

– Ну-у… я не знаю, – растерянно пробормотал щекастый.

Нерод спрятал презрительную ухмылку.

– Лучник ты славный, друже Корост. А соображаешь медленно! Так мыслю – надо нам дядечку того… Иначе – он нас, и можешь даже не спорить! Уж я таких людей повидал… да и ты тоже. Ну! Решайся же!

– Ну, порешим… а серебришко обещанное? Мы ж хозяина-то не знаем.

– Да не дождемся мы серебришка, – с досадой промолвил отрок. – Ты что, меня первый год знаешь? Я тебя хоть когда-нибудь обманул?

– Обманул! – парняга неожиданно нахмурился. – Прошлолетось, когда в Турове, в корчме, в кости играли… Забыл?

– У старого Галактиона Грека? Так это ж разве обманство? Так, пошутил, посмеялся…

– Ты-то пошутил, а я…

– Эй, вы там! Пошевеливайтесь! – с мостков донеслась команда.

– Как Микул меня прибить прикажет – так и решайся, просто кивни. И мы с тобой сразу в лодку, и в Туров. Лодка новая, большая. Продадим славно! И никто нам не нужен… Сами себе хозяева!

Ничего не ответив, Корост хмуро вышел из кустов. Нерод же задержался, выжимая порты…

– Хороша лодка! И мачта, и парус есть… Эх, жаль… Слышь, Коросте, – выбравшись из лодки на мостки, дядько Микул резко понизил голос, а потом и зашептал, оглядываясь на оставшегося в кусточках напарничка: – Парень-то этот худой… не нужен он нам боле…

Все так, как и предупреждал Нерод!

– Вдвоем нам ловчее уйти, незаметнее. Да и награду делить…

Вот оно, вот!

Вышел на мостки отрок, улыбнулся… Хорошая у него улыбка была, веселая, добрая… и глаза лучистые сделались, и на щечках – ямочки…

– Ну, сейчас и на капище… – распорядился старшой. – А то уж совсем светает!

Встретившись взглядом с напарником, парняга незаметно кивнул…

Нерод опустил веки.

– Друже Коросте! Ты ж ножик обещал показать… Ну, тот…

– Эвон – смотри…

В свете разгоравшейся зари блеснуло острое лезвие. Блеснуло – и вошло склонившемуся к лодкам старшому прямо под третье ребро!

Нерод бить умел… Правда, вот только пока что могло не хватить силенок.

– Добей! – выдернув окровавленный нож, быстро приказал отрок.

* * *

Сын поварихи тетушки Плавы, урядник – уже урядник! – Глузд нынче самолично нес службу на дальнем посту – на излучине, при впадении Горыни-реки в могучую Припять. Так сказать, обучал молодых, стражников-первогодков – Савушку и Кирьяна. Ну а кому еще такое дело доверить? Наставник Макар Глузда ценил, несмотря на то, что характер у парнишки был тот еще – суетлив безмерно, словно в детстве ежа проглотил. Всегда находил приключений на свою… гм-гм… пятую точку! Можно сказать – на ровном месте. То в речку залезет, то под дождь попадёт, то холодного молока напьется, да так, что потом неделю сипит, говорить не может. Вот и сейчас без нужды суетился – то снимет шлем, то наденет, то погладит арбалет, потом вдруг спохватиться – пощупает мешочек с болтами-стрелами – на месте ли? И это несмотря на то, что – урядник! Просто характер такой…

Невдалеке от реки, на холме, на круче, на самом краю густого смешанного леса воины Младшей стражи устроили схрон: выкопали землянку, замаскировали, не хуже, чем соседушки-невидимки «лешаки», что в землях боярина Журавля. После смерти юного Юрия и дядьки Медведя отношения с «журавлями» складывались странно: вроде б и не враждовали, но и особенной дружбы не вели.

В схроне хранилось все самое необходимое: запас стрел – арбалетных «болтов» или для лука, запасные тетивы, густо смазанные салом, пара запасных самострелов со стальными луками и прицелом, короткие метательные копья-сулицы и все такое прочее, необходимое в бою, что командир стражников, Михайла-сотник, называл непонятным словом «расходники».

Кроме того, в схроне можно было укрыться от непогоды… и от явно преобладающих по силе врагов. Ну и обычно там же отсыпались воины «отдыхающей» смены. Как раз сейчас была очередь Савушки. Правда, парень пока вовсе не собирался спать, не хотелось – ведь вот только сейчас, на рассвете, сменили прошлую стражу.

– Урядник Глузд! – тут же попросил Савушка. – Можно я с вами побуду?

– Ну, побудь, – урядник про себя хмыкнул и, велев Кирьяну во все глаза просматривать реку, с хитроватым прищуром склонил голову набок. – Стражник Савва!

– Я!

– Что нужно делать, дабы избежать одновременной стрельбы в одну и ту же цель? – подражая беспощадному тону господина сотника, с важностью вопросил Глузд.

Савушка вытянулся в струнку:

– Стрелять по очереди, перекатом с одного края на другой или с обоих краев к середине…

– Что замолк? Далее! Что делают в бою урядники?

– Пока десяток перезаряжает самострелы, урядник и младшие урядники берегут свои выстрелы на случай, если враг приблизится и может нанести ущерб десятку! – бодро отозвался отрок.

– Ну… так… – кивнув, Глузд прикрыл глаза и ехидно ухмыльнулся. – А как надлежит стрелять, если для этого надо высовываться из-за укрытия?

– Стрелять пятерками, а младшие урядники должны командовать поименно, чтобы стрелки появлялись неожиданно!

– Какие команды отдаются при стрельбе «перекатом»?

– Десяток, товсь! По такой-то цели, направление такое-то, расстояние такое-то, целься! Справа или слева по одному! Бей!

– Та-ак… Молоде-ец…

Юный урядник покивал и с подозрением глянул на испытуемого: как выражался господин сотник, «отличником боевой и политической» стражник Савушка никогда не был… и это еще мягко сказать. Тогда откуда такие познания?

– Савик! – снова прищурясь, Глузд сменил официальный тон на дворовый, дружеский. – А ну, признавайся – откуда все знаешь?

– Так ведь учил…

– Только не ври!

– Ну, это… – чуть замявшись, Савушка махнул рукой. – Третьего дня в карауле стоял, у крыльца… А господин сотник вышел посты проверить.

– Ага-а! Так ты спал, что ли?

– Что ты, Глузде! Просто задумался. Ну, песню вспоминал… ну, ту, строевую… Тверже шаг! Смелей вперед! Воевода нас ведет.

– Не песня это, а кричалка… – зажмурившись, урядник тоже припомнил слова, продолжил: – Все мы славим Господа Христа, Господа Христа, Господа Христа! Мы всегда славим Господа Христа, Господа Христа, Господа Христа! Аллилуйя!!!

– Аллилуйя! – вполголоса подхватил Савушка.

– Ну, так что? – резко оборвав кричалку, Глузд посмотрел напарнику прямо в глаза.

– Ну-у, вспоминал… – покраснев до самых ушей, глухо промямлил тот. – И господина сотника не сразу заметил. Вот и получил – два наряда и еще стрелковые наставленья учить. Уж пришлось выучить – потом в горнице господину сотнику докладывал! Ох, и красива горница-то! – Савушка неожиданно прищелкнул языком. – На полу войлок – мягко, стол большой, полки с книжицами, чашки-ложки расписные… как это… слово такое непонятное…

– Хохлома, – подсказал урядник. – Михайла наш много таких слов знает.

Михайла, а не «господин сотник». Савушка знал, что урядник Глузд был одним из немногих, кто мог иногда звать своего командира вот так, запросто, по имени. Имел право, в опасном походе в месте с Михайлой-сотником был, откуда больше половины младшей рати не вернулось.

– Тимофей Кузнечик тоже много чего непонятного знает, – Савушка вдруг прикрыл глаза, припомнил. – Про занятия в школе девичьей говорил… как-то так – физ-куль-ту-ра, вот!

– А умеет он еще больше! – покровительственно усмехнулся Глузд. – Ножи, что сами собой затачиваются, уже и немногие кузнецы могут… А еще – для арбалета прицелы! И это… летающий змей – мишень и знак кому подать…

– И библиофека еще, и мануфактура…

– Ну, это все Михайла-сотник придумал. Как и озимые… А вообще – они с Кузнечиком похожи чем-то… – Урядник задумчиво посмотрел в небо. – Оба иногда говорят по-непонятному, оба что-то такое придумывают, чего допрежь не было… обсуждают промеж собой какие-то дела…

– Да уж… Кузнечик вообще – непонятный… – согласно кивнул Савушка. – Но парень славный, да!

Тимка Кузнечик появился в Ратном недавно, и пары лет не прошло, как совсем еще юный мальчишка сбежал из земель боярина Журавля, где после исчезновения боярина стало твориться что-то не очень понятное. Кто-то что-то крутил, мутил воду, непонятно – зачем…

Тимку приняли хорошо, как родного, да он и стал родным, обретя вторую семью и крестных – воина (ныне наставника) Макара и наставницу Арину. Ну и сестрицу – Любаву, ту еще насмешницу…

– Господин урядник! Лодка! – метнувшись от реки, доложил Кирьян.

Небольшого росточка – ниже Савушки, но бойкий, храбрый, Кирьян и службу нес хорошо, и в играх был первым.

– Большая?

– Большая – на три пары весел. Но не ладья… Там один, похоже…

– Так! – быстро сообразил Глузд. – Савушка – остаешься здесь, прикрывать, если что. Кирьян – на проверку, я – в засаде. Задача ясна?

– Ага! Ой… Так точно!

Оставив Савушку на холме, у схрона, ребята быстро сбежали к реке. Звякнув кольчугою, Глузд сноровисто натянул тетиву арбалета и, наложив на ложе стрелу-болт, укрылся в прибрежных кусточках.

Кирьян же вышел на отмель…

Занимался рассвет, но солнце еще не вышло, еще пряталось за холмами, лишь первые лучи его золотили вершины деревьев и прозрачные перистые облака, пробегавшие у самого горизонта.

В большой – на три пары весел – лодке (в новгородской стороне такие называли «ошкуями») находился всего один человек – совсем еще юный отрок. Видно было, что лодка-то для него одного тяжеловата, парень едва справлялся и весь употел… или просто вымок…

– Кто таков? – грозно поведя заряженным арбалетом, вопросил Кирьян.

Несмотря на младой возраст, выглядел он, надо сказать, весьма солидно: кольчуга, меч в ножнах у пояса, там же, за поясом, – клевец, на голове – кольчужная сетка-бармица, шлемы в карауле хранились в схроне.

Снизу, из-под кольчуги, торчал подол длинной рубахи – синей, с золотистой вышивкой, узкие порты, крашенные корой дуба, заправлены в мягкие юфтевые сапожки. Богато! Ну так Михайла-сотник всегда стремился к тому, чтоб его воины босяками не выглядели. Встречали-то по одежке!

Вот и сейчас… Ну как не подчиниться столь важному воину?!

Кивнув в ответ, сидевший на веслах парнишка направил лодку к отмели. Греб он натужно – это было видно, старался, устал…

А больше в лодке никого не было, толок какой-то товар, прикрытый холстиной… Верно, в Туров, на торг, вез…

– Кто таков? Куда?

– Оселя я, из рода Никодима Рыбника, – повернув лодку бортом, обернулся отрок. – С земель боярина Журавля. В Туров, на рынок…

Хороший, видно, парнишка – улыбчивый такой, скуластый, светлые, чуть навыкате, глаза…

– Да мы тут частенько…

– Сосед, значит… Что ж ты один-то? Не тяжело? Здесь-то ладно, а на большой воде как?

– Так все на покосе ж! А там, дальше, рыбаки наши встретят…

– Ну, коли так… Удачи!

– И тебе, славный воин. Да хранит тебя Господь…

Соседей приказано было пропускать без особых вопросов. Да и что такого подозрительного было в этом одиноком мальчишке? Понятно, почему один – время такое, покосы…

– Подтолкнуть?

– Ну, если не трудно… Вот благодарствую! Спаси тя Бог!

Лодка тяжело отвалила от отмели…

Опустив арбалет, Глузд вышел из кустов.

– Из земель Журавля, в Туров, – доложил Кирьян.

– Да слышал я…

Сняв с ложа стрелу, урядник спустил тетиву самострела. То же самое проделал и Кирьян.

– Скоро и солнышко… – глянув в небо, негромко промолвил Глузд. – Хороший будет денек.

* * *

Свернув за излучину, юный лиходей Нерод ткнул веслом в холстину:

– Ану, кончай ночевать! Говорю, поднимайся, друже Корост! Я один грести буду?

– Да уж погребу! – откинув холстину, с наслаждением потянулся Корост. – Это и есть хваленая Младшая стража?

Нерод нехорошо усмехнулся:

– Коли б ты на веслах сидел – так бы легко не отделались! Молодой здоровый мужик, да в страду… Очень даже подозрительно! Сидели бы сейчас на берегу, на спрос отвечали…

* * *

Как всегда, Миша проснулся рано. Потянулся, зевнул да, резко вскочив на ноги, принялся делать зарядку. Привычка – вторая натура, чего уж…

В распахнутое окно билось яркое рассветное солнце. С улицы, с просторного двора Михайловской крепости, уже доносилось привычное:

– Раз-два… раз-два… левое плечо – вперед… Бего-ом… арш!

Свободные от службы воины Младшей стражи отправлялись на утреннюю пробежку. Потом, после завтрака, их ждала воинская учеба: силовые тренировки, бой на мечах и копьях, стрельба из арбалета в цель, боевое слаживание…

Все как всегда…

Покончив с упражнениями, Михайла вышел на двор – облился ключевой водой из колодца да, расправив плечи, крякнул – до чего ж хорошо!

Сия выстроенная недавно крепость – Михайловский городок – названа была в честь тезоименитства духовного пастыря иеромонаха Михаила, старинного Мишиного духовника, наставника и друга, в успении вошедшего в сонм праведников, где все было сделано так, как сотник того хотел, чтоб было красиво, удобно и вместе с тем величественно.

Задумал все Михайла, а выстроил – старшина плотницкой артели Кондратий Епифанович по прозвищу Сучок, мастер от Бога. Вместе с помощником, родным своим племянником Питиримом (в просторечии Пимкой, или просто – Швырком) да артельщиками-плотниками. Выстроили здания для управления – в Михайловом городке, а по сути – на выселках, в воинском лагере Младшей стражи. «Хоромы» вышли ничуть не хуже боярских, а может, даже и княжеских. Строили хорошо, с размахом, чтобы можно было совет созвать, пир устроить, да еще и о делопроизводстве, о бюрократии, думали – было где писарей посадить, и казну держать, и с возвышенного места приказы объявлять. С высокого, почти что княжеского, крыльца. Так и задумано было – на крыльце сразу видно бывает, кто из бояр к князю ближе, а кто дальше. Когда князь по каким-то торжественным случаям на крыльце восседает, то бояре на ступенях стоят – ближние повыше, остальные пониже.

В просторных сенях же устроили большие окна, не только для света, но и для воздуха, иначе на пиру так надышат, что в волоковые окошки этакий дух не пролезет! На ночь и в непогоду окна закрывали ставнями. В сенях и располагалась «прихожая», а уже следом – горница сотника, так сказать – рабочее место для всяких «бюрократных дел», с коими Михайла управлялся не один, а с целым «взводом» писцов во главе со старшим – Ильей, дальним своим родственником. Еще не успели закончить строительство нового «гнезда бюрократии», как семейство Ильи, возглавляемое его женой, с нескрываемым энтузиазмом переправило из дома в новое помещение завалы учетной документации – и пергаментные и берестяные – заляпанные чернилами письменные столы, ящики с берестой, гусиными перьями и вощанками, объемистые горшки с чернилами и еще кучу непонятно для чего нужного и неизвестно как накопившегося барахла. Всему нашлось применение, да что там говорить – еще и мало барахла оказалось, о чем постоянно нашептывал Илья, приступив к исполнению должности главы канцелярии – старшего дьяка!

Вот и сейчас Илья должен был явиться с докладом. Да уж и явился, поди, маялся, ждал в сенях…

Так и случилось! Высокий, длинноволосый и худощавый, дьяк чем-то походил на монаха… только вот монашеской кротости во взгляде его не просматривалось напрочь, а просматривалась какая-то постоянная озабоченность, въедливость даже.

– Здрав будь, господин сотник.

– И тебе не хворать, Илья!

Судя по угрюмому виду начальника канцелярии, Мишу ожидали не очень-то приятные новости… к чему он, в общем-то, привык, если можно было привыкнуть ко всякой грязи и крови. Не очень-то жаловали Ратное ближайшие соседи… и не только ближайшие! Исходили самой гнуснейшей завистью к богатству разросшегося села, к его силе, а особенно – к разным новомодным придумкам, за счет чего то богатство да сила и появились! Те же озимые, к примеру… Или – сукновальная мануфактура, бумажная мельница, пристань с просторной гостиницей и корчмою, с торговыми рядками-лавками, мастерскими… Да много чего появилось в Ратном, что вызывало не только зависть, но и самую лютую злобу. В традиционном родовом обществе именно такие чувства и вызывает все непонятное, новое… Михайла с косностью этой боролся. В Ратном – получалось… и то далеко не всегда, что уж там говорить о соседях.

Еще не так и давно половина домов в Ратном не имела печных труб и топилась по-черному. Многие даже имели земляные полы, и, входя в них, приходилось не подниматься на крыльцо, а спускаться на три-четыре ступеньки вниз, так как эти дома – а скорее, полуземлянки, – по старинному обычаю, были почти на треть заглублены в землю.

Окошки в домах служили скорее для вентиляции, чем для освещения, и либо затягивались бычьим пузырем, либо просто задвигались дощечкой.

За последнее время, правда, в Ратном много чего появилось, в том числе и роскошные, по здешним меркам, дома!

Ратное носило такое название не зря. Около ста лет назад, повелением князя Ярослава, прозванного за морем варягами Ярислейбом Скупым, а позднейшими историками – Мудрым, сюда, на границу бывших древлянских и дреговических земель, определили на жительство сотню княжеских воинов с семьями. С тех пор по первому призыву князя киевского, а позже Туровского, все способные носить оружие жители Ратного нацепляли на себя кольчуги с шеломами и садились в седла. Село было богато и многолюдно, так как по жалованной княжеской грамоте не платило никаких податей, рассчитываясь с князем за землю и привилегии воинской службой. Да и землю эту никто не мерил, как, впрочем, и лесные, рыбные, бортные и прочие угодья, которыми пользовались жители Ратного. Пользовались по праву сильного, поскольку отвоевали эти угодья с оружием в руках у местных, поощряемых на сопротивление языческими волхвами.

Ныне же, кроме всего прочего, в Ратном была выстроена самая шикарная пристань, коей, верно, не побрезговали бы и в Турове! От села к главному – грузовому – причалу шла вымощенная булыжниками дорога, вдоль которой располагались торговые рядки и склады, у самой же пристани, на самом бережку, местные богатеи выстроили в складчину постоялый двор, естественно – с корчмой, где варили пиво, медовуху и бражку не только по праздникам, но и во все иные дни, периодически, – чтобы было. Тем более что разлитое по запечатанным глиняным кувшинчикам хмельное в сезон расходилось быстро, как и горячие пирожки. Так же влет уходили «пивные» плетеные баклажки – из лыка и липы. Собственно говоря, сезонов было два – зимний и летний. Зимой реки использовались в качестве санных путей, в межсезонье же, когда только становился лед или, наоборот, в ледоход – никаких проезжих путей не имелось практически повсеместно. В свое время римляне до этих мест не дошли и дорог не построили. Еще года полтора назад Михайла задумал было своими силами вымостить-починить старый зимник в сторону Нинеиной веси и дальше, на выселки, да ратнинский воевода дед Корней на пару со старостой Аристархом вовремя отговорили юного сотника от этой дорогостоящей и пропащей затеи. И были по-своему правы: при почти полном господстве натурального хозяйства дороги как-то не очень-то и нужны. В летний сезон прибыль от продажи алкоголя, пирогов, свечек и прочего исходила лишь от торговых караванов, ладей, идущих по пути «из варяг в греки» и обратно. Караваны, конечно, в сезон появлялись периодически… но не слишком-то и часто. Соседям же здесь, в Погорынье, ни пиво-бражка, ни пирожки были как-то не очень нужны – сами пекли-варили. Правда, в голодное время меняли пирожки на свежую рыбу, сами же ратницы нынче были с хлебом – благодаря переходу на трехполье, по совету Миши.

– Вижу, есть о чем доложить, – глянув на Илью, нехорошо прищурился сотник. – Ну, давай, давай, проходи в горницу…

Скрипнула дверь.

В горнице все блестело: выскобленный до белизны пол, покрытый четырехугольным светло-серым войлоком с красными узорами. Бревна сруба скрывали гладко струганные доски светлого дерева, дощатый потолок был тщательно выбелен – наверное, зря, потому как местами прокоптился уже от свечей, однако все равно в парадных сенях было непривычно светло. Посередине, прямо на войлоке, стоял длинный стол, накрытый белой льняной скатертью, а вокруг стола – двенадцать резных полукресел из ясеня и граба. На полках вдоль стен стояла раскрашенная под хохлому посуда.

На столе, между двумя пятисвечниками, имелся поднос, тоже раскрашенный под хохлому, на котором стоял кувшин с квасом и лежал небольшой ковшик. Все эти яркие цвета и свет придавали горнице чрезвычайно праздничный вид, а отсутствие стоящих вдоль стен лавок и сундуков – очень даже непривычно! – добавляло простора… чем Миша и пользовался: любил, когда думал, ходить.

– Садись, Илья, – усевшись в резное кресло, пригласил Михаил. – Ну? Чем порадуешь?

– Девки в школу не ходят, – дьяк, как всегда, начал издалека – не с самой главной плохой новости, появилась у него такая привычка. Правда, воды зря не лил, докладывал как всегда – конкретно и ясно.

В школе для девочек преподавали наставницы их самых почитаемых в Ратном семей – одна Мишина матушка, боярыня Анна Павловна, чего стоила! Боярыня! Это вам не хухры-мухры, понимать надо. Наставницы обучали девчонок чтению и письму, разным наукам и домоводству… Летом, правда, не учились…

– Некоторые заявили, что дочки их в школу по осени не пойдут! – пояснил Илья.

Сотник вскинул голову:

– Некоторые?

– Вот список, – дьяк скромно протянул берестяной свиток. Берестяные грамотки всегда в такие свитки скатывались – сами собой. Вообще-то, в канцелярии имелись и бумага, и пергамент, но то – для более важных дел.

– Чем мотивируют? – глянув, тут же уточнил Миша.

Илья уже привык к разного рода нездешним словам и все понимал правильно:

– Щи варить да хозяйство вести девок и в семьях научат. Грамотности тоже девам не надобно, ну, а руками-ногами махать да бегать – пусть лучше косой на покосе машут! Девки ведь младые – не воины, к тому же – работницы в семьях!

Положа руку на сердце, Михайла еще и раньше на эту тему задумывался, предполагая, что затея девичьих школ – несвоевременная и нежизнеспособная.

Понятно – парни, отроки воинскому делу учились, и то далеко не все! Что же касаемо девчонок, то… Для учебы-то что нужно? Кроме делания – еще и свободное время, и свободные, не занятые работой руки… А у кого время и руки в те диковатые времена? У бояр только! То есть младшие Мишины сестры-боярышни вполне могли до замужества и походить в школу, остальные же – увы! Это только так кажется, что от десяти-двенадцатилетней девчонки в семье никакой подмоги! Вовсе не так. Девичьей работы по дому полным-полно – с утра воды натаскать, корм животине задать, да за младшими приглядеть, да не забыть прополоть грядки… Осенью и зимой – та же вода – кадками! – да дрова для печи поколоть (в те времена – тоже вполне девичье занятие), да на реку, на прорубь – полоскать белье. А потом еще кудель прясть, ткать… Дел хватало!

– Все же грамотность любому не лишняя, – сотник покачал головой. – Ладно, вопрос потом порешаем. Что еще? Вижу, самое смурное на потом припас?

Дьяк поник головой:

– На покосе тати неведомые объявились, господине. Ребят малых походя побили… Да двоих полюбовничков. Посейчас только старшой оттель за хлебом приплыл – доложил, аж трясется!

– Так что ты стоишь?! – вспылил Миша. – Давай старшого сюда, живо!

Покосный старшой – тщедушный колченогий мужичонка лет тридцати именем Зевота Хромец – войдя, кинулся в ноги:

– Ой беда! Беда, господине!

Михайло нахмурился – подобного исступления он никогда не любил, да и вообще слишком нервных людей не жаловал.

– Войлок-то лбом не пробей, дядя! Вставай давай – и все обстоятельно. На селе был уже?

– Не, господине… Сюды-то с реки ближе…

Зевота поднялся на ноги, сивая редкая бороденка его тряслась, дрожали несоразмерно большие руки.

– Так! – Сотник мигнул Илье. – Давай-ка квасу сюда… Садись! Пей…

– Благодарствую, господине…

– Вот теперь – рассказывай. По порядку, сначала… Кого сперва нашли?

– Отроков… – поставив глиняную кружку на стол, покосный старшой шмыгнул носом. – Значит, тако было…

Успокоился он быстро, что и понятно – испуг-то оказался наигранным, специально для боярича – Миша все ж был боярич! – чтоб видел, что переживает, что кается… Дурачок. Не служил в Младшей страже, Михайлу разве что мельком видал. Да по праздникам… А то бы знал – показухи молодой сотник на дух не переносит! Сейчас вот увидел – и сразу же перестроился, совсем по-другому заговорил, как Миша и требовал – обстоятельно:

– Пракся у нас на покос есть, девчонка, ну, Евпрак-сия. Братец ее младой, Колыпа Хвосток, да еще трое рыбку ловить ночесь подались, недалече, на плесо. Там омуток… Собака с ними… И такая собака – то там, на плесе, то к шалашам прибежит… а тут вот, поутру, – не прибежала. А к утру робяты обещались с рыбой быти… Ан нету. И собаки нет! Вот Пракся-то и заволновалась… Сбегала быстро на плесо… вернулась – вся не своя…

– Понятно… Сам-то глянул?

– А как же! – Зевота вздохнул и дернул шеей. – Всех четверых. На стрелы… Словно так… баловались.

– Убитых не трогали?

– Да принесли уж…

– Черт бы вас! – сотник выругался и махнул рукой. – Ладно, дальше уж наша забота… А что за полюбовнички?

– Отрок Дмитр да Предслава-дева. Не из бедняков… Дмитра сразу – стрелой, не мучился. А вот дева… – чуть запнувшись, покусал губы Хромец. – С девой сперва позабавились… Порешили уж потом… Тела я не трогал. По пути, с челна, углядел – выскочил… Там и собаку мертвую к берегу прибило. Ну, ту…

– Я понял… А полюбовники-то они давно?

– Я вот только сейчас и узнал. Там лента атласная в траве валялась. Голубенькая… Видать, Дмитр-то зазнобе своей хотел подарить… да не успел вот…

– Да-а…

Выслушав, сотник решительно поднялся на ноги.

– Поедем, глянем. Покажешь! Как на покосе?

– Да косят… Завтра-то уж на похороны все… Горюют. Господине… – Встав, Зевота искоса глянул на Мишу. – Мне б за хлебами… на Кузьминых двор… Есть-то людям надо.

– Давай. Только быстро!

– Одна нога здесь, другая там, господине.

Поклонившись, Зевота вышел из горницы…

Сотник покачал головой:

– Ну да-а… С его-то ногой – да быстро? Так… Давай Демьяна сюда! Пусть вместо меня сегодня развод проводит!

Молча кивнув, секретарь распахнул дверь.

Полусотник Демьян – здоровенный молодой мужик с круглым лицом и кучерявой бородкою – уже стоял на пороге!

И это очень не понравилось Мише…

– Илья, задержись… Проходи, Демьян. Случилось что?

– Здравия желаю, господин сотник! – перешагнув порог, воин вытянулся, молодецки выпятив грудь. – Случилось. Утренняя сторожа на плесе у Медвежьего урочища трех покойничков обнаружила. Видно, течением вынесло. Говорят – свежие!

– Так могло и от Журавлей принести…

– Могло. Но этих-то парни узнали – свои. Корягиных холопы обельные и с ними рядович Ефим! И не по пьяни утопли – стрелами всех!

– Та-ак… – Михайла озадаченно уселся в кресло. – Стражу выставили?

– Так точно, господин сотник!

– Что ж… заодно и этих поглядим. А потом уж сообщим и деду Коряге… Холопы… доверенный человек… однако…

– Господине! – вдруг подал голос Илья. – Дед Корягин своих в Туров третьего дня отправлял. Хомуты купить, лодку, да и так, по мелочи… Еще хвастал, мол, в городе-то всяко дешевле, чем тут, на рядках или у выжиги Неждана. Хотя Неждан со своих недорого берет…

– Ага, ага… – Миша соображал быстро. – Значит, думаешь, их от самого Турова пасли? Потом выбрали удобный момент, местечко поглуше… Демьян! Там лодки поблизости не видали?

– Видали бы – доложили б, господин сотник.

– Добро. Сами поглядим… У Медвежьего урочища, говоришь? Так… Пока свободны все… Демьян! Живо малую ладейку готовить.

Выпроводив всех, Миша закусил губу и подошел к висевшему в простенке зеркалу из полированного серебра. Вздохнув, покачал головой, прищурился, глянув в глаза своему отражению:

– Ну, что скажешь, сэр Майкл? Опять началось? Мало нам в прошлом году трупов… Эх, черт… И кто ж опять безобразит? Если просто шайка – одно дело, а если… если опять подосланцы? Ой нехорошо, особенно – перед ярмаркой…

Не простой был парень Миша… Миша… Михаил Андреевич Ратников, управленец из высших слоев, бывший депутат Госдумы (и много кто еще) Михаил Андреевич Ратников из города Санкт-Петербурга, перемещенный силой науки в тело юного отрока. Раньше это как-то напрягало (не только других, но и самого Михаила) – уж слишком мудро, по-взрослому, рассуждал и действовал двенадцатилетний пацан.

Однако шло время, Михайла заматерел и много чего достиг, и уже не был тем белоголовым тонкошеим отроком, что еще года три назад. Доставшиеся от матери зеленые глаза смотрели жестко, цепко, создавая образ весьма недоверчивого и хмурого парня, чему способствовал и раздвоенный ямочкой упрямый подбородок, как у покойного отца. Губы, правда, еще остались почти что детскими, пухлыми, зато растительность на лице полезла уже давно. Светлая небольшая бородка, усы… мозоли на нижней челюсти, натертые подбородочным ремнем из-за постоянного ношения шлема. И еще мозоли, набитые упражнениями на костяшках пальцев. Вечные синяки и царапины, постоянный, несмотря на ежедневные купания, запах пота, въевшийся в войлочный поддоспешник… Миша всегда хотел быть воином – и стал им. Да не простым воином – сотником, начальником и командиром им же созданной Младшей стражи – дозорного отряда из числа отроков Ратного и ближних к нему деревень…

Адаптация прошла успешно, однако ж с тех самых – первых – пор появилась у Михайлы привычка к внутренним монологам или диалогам с язвительным Михаилом Андреевичем, иронично обращающимся к Мишке «сэр Майкл». Зачастую Мишка легко побеждал Михаила Андреевича Ратникова, и тот на некоторое время как бы засыпал, но когда выпадала спокойная минутка, мысли, отнюдь не детские, начинали литься многоводной рекою, захватывая сознание безраздельно.

Что же касаемо всех дел… Это только сказки, что человек из будущего может запросто перевернуть прошлое, переделать его под себя! Скорее наоборот, это прошлое – нынешнее настоящее! – сильно повлияло на Ратникова, схватило за шиворот, потащило, особо не спрашивая – куда. За прошедшее время Миша сильно изменился, и не только внешне – заматерел, стал куда более циничным, расчетливым и грубым, и самое главное – привык к человеческой крови и смертоубийствам, как обыденному методу решения многих проблем. Вот уж поистине: нет человека – нет проблемы!

А вот эти проблемы – подобные сегодняшней – как раз и должен был разрешать Миша в меру своих сил и способностей, на что имелось прямое распоряжение ратнинского воеводы Корнея Агеича Лисовина, родного Мишиного деда. Человеком дед был суровым и за «порядок» спрашивал строго.

«Малая лодейка» – однодревка с невысокими бортами-насадами (Миша именовал ее – «шестивесельный ял») – уже покачивалась у пристани. Гребцы с загребным – дюжие парни – при виде сотника приосанились и перестали задирать идущих по бережку девчонок – те шли к мосткам полоскать белье. Тут же, невдалеке от ладейки, приткнулся и челнок покосного старшого Зевоты Хромца. Зевота, дожидаючись, сидел на корме и стругал какую-то палку.

– Вперед! – ловко запрыгнув в ладью, приказал Михайла. – Вон за тем челноком. Зевота – показывай дорогу…

Плыли хоть и против течения, да ходко, не такой уж и быстрой была Горынь-река, а ближе к берегам вода и вообще частенько почти стояла, а лодки были не настолько большими, чтоб всерьез опасаться мелей – чай, не торговые ладьи!

Было еще утро, но солнышко уже начинало припекать, по всему чувствовалось, что день будет жаркий. Ну, и хорошо, что не дождь – тот бы точно все следы смыл! Если они, эти следы, еще вообще остались…

Скептически хмыкнув себе под нос, Миша всматривался в берега, заросшие ивой и черноталом, на заливные луга с пасущимися стадами, на синевший невдалеке густой смешанный лес. Не выплывая на стремнину, лодки держались близехонько к берегу, так, что можно было протянуть руку и сорвать осоку или рогоз. Совсем рядом, за брединой, выпорхнули из густых зарослей вербы скворцы – взъерошенные, мокрые – видать, спасаясь от жары, залезли на отмели в воду. Чуть дальше, на лугу, отцветая, догорал белыми звездочками белозер, грелись на ярком солнышке красно-белые «кошачьи лапки», а чуть дальше, за разливанным золотом лютиков и купавниц, многобашенной крепостью покачивались густо-розовые елочки кипрея. Отражаясь в спокойных водах, медленно проплывали по небу белые кучевые облака, похожие на чудесные замки, в кустах пели жаворонки, а рядом, в тенистом омутке, всплеснула какая-то крупная рыба.

– Ой-ё! Осетр! – восхищенно бросил кто-то из гребцов.

– Сам ты осетр! То ж видно – щука!

Миша улыбнулся – отроки еще, почти дети. Впрочем, по здешним понятиям – уже куда как взрослые, всем по четырнадцать лет, а кому и поболе. Скоро жениться пора, а они тут… как дети!

– Сам ты щука! Говорю же – осетр!

– А ну отставить разговорчики! – покосившись на сидевшего рядом Мишу, живо пресек загребной – младший урядник Регота. Постарше других, посолиднее, с уже пробившимися усиками и бородкой.

За излучиной потянулись леса, река сузилась, берега стали выше, и густой лес подступил к самой воде, цепляясь корявыми ветками за весла. Течение усилилось, и гребцам пришлось попотеть, пока вновь не оказались на плесе.

– Приплыли почти, – оглянувшись, крикнул с идущего впереди челнока Зевота Хромец. – Эвон – покос… – он показал рукой на заливной луг. – А вон, в тех кусточках… там полюбовнички…

– Давай туда, – быстро приказал Михайла.

Похоже, тела так никто и не трогал, даже дикие звери еще не успели подойти, обглодать. А вот муравьи – те уже да, позвали повсюду! Мертвая, бесстыдно оголенная девушка лежала в луже собственной крови с перерезанным горлом. Белое, все еще красивое, лицо ее напоминало ромейскую статую. Большой рыжий муравей деловито полз по лбу к носу…

Невдалеке, на подстилке из мягких медвежьих ушек и таволги, лежал молодой парень с черной стрелой в груди.

Вокруг весело щебетали птицы.

Глава 2

Погорынье – Туров. Август 1130 г.

В распахнутых глазах мертвой девушки отражалось бледно-синее, с плывущими облаками, небо. Пахло пряной травою и сладким медовым клевером… а еще – кровью. Над лужей потемневшей и уже запекшейся крови жужжали противные изумруднозеленые мухи.

Природа же радовалась погожему летнему дню, ей было все равно, кого там убили… Ярко зеленела трава, высокая и густая, тянулись к небу бодрые цветики Черноголовки, рядом, у зарослей ольхи, теснились желто-синие соцветия иван-да-марьи. Синие – «иваны», желтые – «марьи». Там, где посвежее, в тени, росли больше «марьи», правда, не такие уже радости ©-золотые, а какие-то пожухлые, безрадостные.

Невдалеке у неширокого ручейка зацепилась за высокие стебли таволги атласная голубая лента.

– Говорю ж – женихаться пришли, – указав на ленту, шепотом пояснил Хромец. – Я не трогал… все как есть оставил…

– Правильно, – сотник наклонился и, сорвав листочек щавеля, бросил его в рот, пожевал, стремясь избавиться от стойкого запаха смерти.

Миша всегда хотел быть воином и стал им, но вот к убийствам и трупам… не то чтобы не привык – какой же воин не привыкает к смерти? Но одно дело, когда в бою и кругом враги, и совсем другое – вот так… когда своих… неизвестно кто… подло… Да и убитые-то – почти дети еще…

Похоже, девчонку еще и изнасиловали. Сволочи!

– Двое их было, – подковыляв, все так же негромко промолвил колченогий калека. Сказал и, предваряя последующие вопросы, заговорил куда быстрее и громче: – Они вдоль реки пришли, по рыбацкой тропке. Я там следы видел… Хочешь, господине, так и сам взгляни…

– Взгляну! Дальше! И… почему ты сказал – «они»?

– Они, – Зевота убежденно дернул реденькой бороденкой. – Эвон, у воды – следы. Вон там, где мокрее. Одни – широкие, большие, другие – куда как меньше и длинные, узкие…

– И впрямь… – не поленясь, сотник подошел к реке, склонился над серовато-желтой песчаной полоской. Как именно были обуты злодеи – на мокром песке не увидеть, не угадать – постолы ли плетеные, сапоги, кожаные башмаки-поршни… Бог весть. Однако если присмотреться, видно – следы-то разные.

– Та-ак… Давай, Хромец, говори дальше. Смотрю, ты тут времени не терял…

– Да я немножко… Сперва они там вон, в ольховнике, схоронились – ветки обломанные, свежие… – ковыляя обратно, пояснял Хромец. – Видать, шли себе, вдруг голоса услыхали – остановились, поднялись незаметненько по кустам… Там посидели недолго. Оттуда же и напали. Сперва парня взяли на стрелу, потом – к девке…

– Добро, – искоса глянув на Зевоту, Миша одобрительно покивал. – Что еще скажешь?

– Не особо они кого боялись, – неожиданно промолвил хромой. – Спокойно все делали, не торопясь. Пока один насильничал, другой смотрел… И на стороже не был. Эвон, листочки примяты…

Нежные и пушистые медвежьи ушки невдалеке от убитой девы были не то что примяты – раздавлены. И впрямь кто-то стоял…

Сотник подошел, встал… Оглянулся…

– А всей-то реки отсюда не видно. Ольховник мешает и вон, рогоз. Спокойны, говоришь? Значит, еще кто-то был… или были. Невдалеке. Сторожа.

– Челнок могли сторожить, – согласно тряхнул бородкой Зевота. – Мыслю так. Не пешком же вдоль реки шлялись? Если не «журавли»…

Михайла нервно дернул шеей:

– «Журавли» – вряд ли. У нас с той стороны караулов достаточно. «Лешаки», правда, могли пробраться… Одначе незачем – у них там и своих дел полно – все-то власть делят. Да с новым старостой их, Глебом, мы вроде как в друзьях… Нет, не «журавли», вряд ли… Парни, что там с вещами?

– Серьги серебряные на месте, браслетики тож… – деловито доложил один из парней. – На отроке поясок кумачовый, да ложка, да нож… Тоже не взяли.

– И ленту атласную, – усмехнулся Хромец. – Не за-ради навара убили, господине. Силу свою показать! Ленту да серьги не взяли, убитых не спрятали… Слыхал от гостей торговых – бывают такие лиходеи, коим и не прибыль нужна, а вот так, покуражиться!

– А еще бывает, новых разбойников кровью вяжут, – сотник задумчиво покусал губу и нахмурился. – Однако сие не есть хорошо. Знали ведь наверняка, на чьей земле безобразничают. И тем не мене – пакостили… В зародыше сие надо пресечь!

Последнюю фразу Михайла воскликнул с гневом, пнул ногою подвернувшуюся корягу, схватился за рукоять меча… Хотел было послать гонца в Михайлов городок – усилить бдительность, досматривать всех… Хотел, но раздумал – и так уже там все было сделано. Усилено, углублено… Всех чужаков проверяли!

Впрочем, как сказать – проверяли? Паспортов-то еще не придумали, да и номера на лодки да повозки – тоже. Расспрашивали, досматривали – так и определяли, не злодей ли – на глаз…

– Найдем… – погладив меч, хмуро пообещал Миша. – Чай, не призраки. Как-то они сюда пришли, как-то ушли… Не по воздуху же прилетели… Говоришь, у них челнок мог быть?

– Мыслю тако, господине, – Зевота снова покивал.

– Или вообще – ладейка…

– Не, господине, – неожиданно возразил Хромец. – Ладейка – приметлива слишком. Всяко увидят, узнают… Ине дело – челнок. На челноках коробейники шастают – много… Поди узнай…

– И то верно…

Сотник посмотрел на калеку с нескрываемым уважением – насколько тот оказался приметлив, умен, рассудителен. А с виду не скажешь! И как раньше-то такое сокровище на глаза не попалось? Хотя… кого попало, старшим на покос не пошлют. Тем более – хроменького.

– Давайте тела в ладейку, – распорядившись, Миша вновь обернулся к Хромцу: – Ты чьих будешь?

Спросил – и едва не расхохотался. Ведь в лучших традициях советского кинематографа вышло – «чьих будешь, холоп?»

Собственно, и ответ оказался похожим:

– Бобыль я… Был… Ныне – Собакина Гюряты обельный холоп. Шестое лето уже.

– Собакины? Знаю.

Клан Собакиных жил на южной окраине Ратного, на самой околице, владея просторной усадьбой, небольшим заливным лугом с пасекой, рябиновой рощицей и водяной мельницей на бурном притоке Горыни-реки. Само собой, и пахотная земелька имелась, да в таком количестве, что запросто хватило и для трехполья. Не бояре, но где-то рядом. Своеземцами таких звали. Как вот в землях Журавля Костомара-вдова… Ах, Костомара…

– Так! – Михаил всегда был парнем решительным – соображал и действовал быстро. – Давай быстро вези хлеб на покос… потом нас нагонишь. Где, говоришь, подростков-то убили?

– Кого, господине? – непонимающе моргнув, скривил губы Хромец.

– Отроков злодеи где побиваша?

– А! Так чуть вверх по реке… версты три. Я догоню, господине!

– Давай.

Вежливо поклонившись в пояс, обельный[1] холоп Зевота Хромец поковылял к утлому своему челноку, сильно припадая на правую – явно «сухую» – ногу. Полиомиелит, что ли? Эта хворь и в том, современном, мире жуткая, а уж здесь и подавно. По сути – верная смерть. А Зевота вот как-то умудрился выжить… Тут либо ремеслом каким нехудо б владеть, либо – иметь мозги. В случае с Хромцом явно – последнее.

Зевота не подвел – догнал, и даже обогнал, поплыл впереди, указывая путь к очередному месту происшествия.

– Эвон, сюда… к омутку… От тут они и ловили. Все четверо. Всех четверых и… – ткнув челнок носом в густые заросли рогоза, камыша и осоки, Зевота перекрестился и выбрался на берег. – Наши их забрали уже, господине… Да я говорил.

На круче, над омутком, на опушке чернело кострище. Дальше начинался лес, а вокруг кострища теснились густые заросли орешника, ольхи, вербы…

– От ракитника тати явилися, – дождавшись сотника, пояснил Хромец. – Во-он, поднялись от реки… Собаку убили там еще… Отроки же – у костра. Похлебали ушицы, спали… Тут их и… На ножи! Опять же, ничего не взяли…

– Нелюди! – один из сопровождавших Мишу воинов выругался и сплюнул. – И зачем такое творить?

– А вот ведь верно – зачем? – хмуро обернулся сотник. – Сам как думаешь? В глаза смотреть! Отвечать!

Повысив голос, Михайла специально привлек внимание всех – хотел всех и выслушать, у кого какие думы…

– Мыслю, спугнул кто-то татей, – почесав затылок, промолвил молодой страж – плотненький, но еще совсем юный, безусый….

Миша покивал:

– Добро. Следующий… Ты! Чего тати хотели?

– Чего-то украсть, господин сотник! – браво доложил следующий. – На то они и тати.

– Та-ак… А ты что думаешь, господин младший урядник?

Младший урядник Регота Сивков важно пригладил едва пробивающуюся бородку – три волосины на подбородке:

– Мыслю, самих отроков украсть и хотели! Да потом гостям торговым продать. А то чего у них тут еще красть-то?

– Молодец! – одобрительно кивнул сотник. – Значит, кто-то спугнул… И тех, кто спугнул, хорошо б поскорее найти. Они ведь не тати, прятаться не будут… Все! Давайте все на ладью, нам еще к излучине… и хорошо б к обеду управиться.

– Есть, господин сотник!

Парни спустились к лодке, колченогий же поспешал медленно – в меру своих сил. А вот и вообще остановился… Обернулся, глянул…

– Дозволь доложить, господине!

Миша повел плечом:

– Так изволь, докладывай. Что-то еще заметил?

– Так это… несуразица… – хмыкнув, развел руками Хромец. – Ежели отроков украсть задумали – зачем же их убивать? Кому ж мертвые-то нужны?

– Да много кому, человече… – невесело улыбнулся сотник. – Жрецам, колдунам, лекарям… человечий-то жир знаешь сколько стоит? Правда, тут еще надо знать, кому продать…

– А может, куда проще все, господине? – видя, что к его мнению прислушиваются, Зевота вконец осмелел. – Может, их убили за то, что увидали случайно что-то не то… или кого-то не того… да значения не придали… Вот их и того… на всякий случай.

– А вот это – объяснение, – улыбнувшись, согласно кивнул Михаил. – Правда, есть и другое… И очень недоброе, к слову. Убили отроков просто так. Могли убить – и убили. Этак походя… Как и тех, полюбовничков… Показать чтоб – нет в Погорынье порядка! Не навели. Ни воевода, ни сотник, ни староста – никто толком управлять не способен! Что смотришь? Так ведь было уже… и совсем-совсем недавно. Думали тогда – справились… ан, выходит, нет… Ладно, поглядим, те ли это люди… Если те – Брячислава-вдовушка наверняка в курсе… Правда, трогать ее пока нельзя – княжье слово. Сказано только «следить», но не «имать». Впрочем, тут что-то придумать можно…

Своеземец дед Коряга тоже был в Ратном человечком не из последних, хоть и на первые роли не лез. Землицей владел преизрядно, хотя по боярским-то меркам и маловато будет. Хитрован себе на уме и, скорее, консерватор – трехполье одним из последних пользовать начал. По селу ходили упорные слухи о том, что дед – тайный приверженец старой веры, почитатель Даждьбога, Перуна, Велеса и прочих древних богов, коих официальными властями давно уже было велено именовать не иначе как «прельстительными богомерзкими идолищами». Так и именовали. Но многие им продолжали молиться. Кто – тайком, а кто и открыто – как та же волхва Нинея, давно уже поутратившая прежнее свое влияние и силу. А все потому, что оскудела Нинеина весь, обезлюдела: после недавнего страшного мора все, кто мог, в Ратное перебрались, благо там привечали всех. А где большое село или город, там старой вере места почти что и нет. Старая вера по деревням, по урочищам да весям таится, правда, и не исчезает, да и вообще, никуда деваться не собирается.

– Так… – простившись с Зевотою, сотник махнул рукой. – Двигаем дальше. Где там Корягиных-то убили? На плесе у Медвежьего урочища… Три покойничка, ага… Значит, по словам стражей получается – два холопа и Ефим-рядович…

– Господине! – подпрыгнул у кормового весла младший урядник Регота Сивцов, назначенный ныне над прочими парнями страшим. – Дед Корягин обещал своего человечка прислать. Ну, мало ли, пояснить что-то…

– Скорей, чтоб самому все побыстрей разузнать, – хмыкнув в усы, Михайла поправил висевший на поясе меч в зеленых сафьяновых ножнах. Тяжелый, с массивным навершием и лезвием длиной около метра, он ничуть не напоминал коротенькие тесаки Младшей стражи, кои те гордо именовали «мечами». Оружие рыцаря, стоившее немерено и являющееся символом власти.

– Ладно, посмотрим… пришлет – так увидим.

Теперь плыли вниз по течению, быстро, с ловкостью огибая мели и торчащие на излучинах камни. Регота орудовал веслом, словно заправский кормщик, – и Миша, как опытный командир, не преминул это отметить. Люди – ресурс, и всегда не худо знать, чем именно сей ресурс особо полезен.

У Михайловского городка, у пристани, лодейка причалила – парни, перекрестясь, вынесли завернутые в холстины трупы. С пристани тут же спустилась стража – парочка отроков в коротких кольчугах и шлемах. Первогодки, гордые порученным делом. Следом за отроками спускалась к реке какая-то девица в красной запоне с узорами. Стройная, сероглазая, с длинной золотистой косою. Подойдя к ладье, поклонилась сотнику:

– Здрав будь, Михайле Фролович.

– И ты будь здрава, Звенислава Путятична, – столь же вежливо поздоровался Миша. – Дед послал?

– Он…

– Ну, садись в лодку… Вон, на корму…

– Я бы на носу лучше. Люблю вперед смотреть.

– Как знаешь…

Юную красавицу Звениславу (в крещенье – Елену) сотник знал уже около трех лет, их личное знакомство состоялось в далеком Царьграде-Константинополе, в тот самый год, когда Миша вызволял туровских девушек из самого гнусного рабства. В том числе и Звениславу тогда вызволил… и многим именно она тому вызволению помогла, подсобила. Умная! Не так уж редко это встречается, чтоб красивая, да еще и с умом… впрочем, не так уж и часто.

Ныне Звенислава – или просто – Звеня – разменяла уже семнадцатую весну… Если не восемнадцатую! Не юница уже, давно пора замуж да деток рожать, как у всех людей принято… А вот дед Коряга, судя по всему, придерживался несколько иного мнения. Ходили упорные слухи, что именно Звенислава ведет в большой семье Корягиных все финансовые дела, и с ее уходом деду придется очень даже не сладко. Вот и тянет хитрован-большак с замужеством внучки, всех женихов под разным предлогом отваживает, Звеню же держит в строгости, даже на гулянки девичьи не пускает. Да она и сама не идет, что ей там, средь четырнадцатилетних соплячек, делать?

Вот если б попался выгодный жених, тогда, конечно, другое дело… Но дед Коряга все же боялся прогадать. Вот не спешил… И все же понимал – рано или поздно, а отдать внучку замуж таки придется. Ну, еще, пожалуй, год – и все…

В ладейку еще заскочил и Глузд – из той смены, что, возвращаясь, наткнулась на утопленников…

– Можно мне на нос? Ой… разрешите, господин сотник?

– Рядом там примостись. Со Звениславой…

– Ага.

Скрипнули уключины. Вспенили воду весла. Отвалив от пристани, ладейка ходко поспешила вниз по реке…

Излучина напротив Медвежьего урочища выдавалась далеко в реку пологим лесистым мысом, или лучше сказать – сама Горынь-река делала здесь весьма крутой изгиб. За следующим мысом уже синела широкая Припять. Там же располагался и дальний пост Младшей стражи.

– Вон! – замахал руками Глузд. – Вон оно, плесо!

Звенислава недовольно дернулась:

– Тихо ж ты, скаженный! Едва в реку не сбросил… Нельзя спокойно сказать?

– Дак я и спокойно…

– А зачем так руками махать? Ровно как мельница… Ты вообще спокойно-то хоть когда-нибудь можешь?

– Да я…

Повернув, лодейка резко ткнулась носом в песок… Не удержавшись на ногах, Глузд кубарем полетел в воду.

– Ну вот! – засмеялась девчонка. – Что я говорила? Хорошо, не глубоко, не утонет.

Миша тоже соскочил на отмель:

– Ну, где тут твои утопленники? Веди, показывай…

– А вон, господин сотник! Прям за осокой…

За камышом, за высокой осокою, грустно покачивались на ветру тяжелые, еще зеленые, венчики рогоза, чуть выше, в густой траве, лежали уложенные рядком мертвецы. Все трое.

– Какие ж это утопленники? – подойдя, присмотрелся сотник. – И что там такое торчит? Не стрел ли обломки?

– Так я и не говорил, что утопленники… – Глузд обиженно повел плечом. – Доложил только, что мертвяки. Корягины, я их знаю…

– Митоня Хряськов… Елизар Ухметьев… Ефимушко… – глянув, сразу же пояснила Звеня.

Сказала и вдруг, схватившись за сердце, тяжело опустилась в траву.

– С Митоней я в детстве играла… Елизар мне всегда мед лесной приносил… А Ефимушко… Ефимушко как родной у нас – тиуном… Господи-и-и… Кто ж их? За что? Господ-и-и-и…

Подтянув коленки к груди, девушка уткнулась в ладони лицом и зарыдала…

– Пусть поплачет, – тихо промолвил Михайла. – Поплачет – полегче станет… Однако, друже Глузд, скажи-ка, откуда их могло на отмель-то вынести?

– Так ясно ж, господин сотник, – из реки!

– Понятно, что не с неба! – сотник не удержался, съязвил, зорко оглядывая округу.

– От Щучьих мостков могло принести, – подумав, сообщил Регота. – Ну, мостки там старые… мы проплывали…

– А! – вспомнил Глузд. – Там деревня когда-то была старая… После мора забросили… Потому как вымерла вся! Дома да тын на бревна мужики забрали, а мостки остались… они уж старые все, гнилые…

Сплавали, не поленились, к мосткам… где обнаружили еще трех метрвецов! Увидел их Глузд, который отошел в камыши отлить…

Увидев трупы, перекрестился, оглянулся:

– Господин сотник! Тут…

– Этот – наш, этого я не знаю… А этот вот… – Звенислава вдруг закусила губу. – Это – Твердило Лодочник… Арсений. Он любил, чтоб Арсением звали… Давно уж в Туров уехал… По праздникам все наезжал, ко мне захаживал. Но так… дед велел его на порог не пускать. Так и сказал: буде появится – гнать взашей нищеброда!

– Не похож он на нищеброда… – склонившись над мертвецом, Миша тщательно обыскал одежку. – Пояса нет – видать, сняли… Рубаха недешевая… но, видно, побрезговали или просто не захотели возиться… Звеня, ты сказала – лодочник?

– Ну да, в Турове-то он – на перевозе, у пристани.

– А где тогда лодка? – вскинул глаза Глузд.

Девушка отмахнулась:

– Не лодка – челн… Ой! А у наших ведь тоже лодка должна быть! Новая! Они в Туров-то за ней и ходили – купить. Сговорились дешевле, чем у Неждана Лыка. Ну, еще хомуты там, упряжь – по мелочи…

– И этих – стрелами…

– А лодку, видно, забрали.

– Или – утопили… Господин сотник?

– Да! Осмотрите все здесь.

Больше всего сейчас сотника интересовал неопознанный труп. Кто же это? Попутчик? Знакомый? Или – один из убийц…

– Глузд, ну-ка рубаху на нем задери… И кровь сотри… Ага-а… Не на стрелу – на нож взяли. – Выпрямившись, Михайла задумчиво почесал бородку. – Довольно ловко – прям между ребер. Так бить не каждый сумеет… Тут особая сноровка нужна.

Коренастый, серая сермяжная рубаха, порты, обмотки… кожаные башмаки-поршни. Редкая рыжеватая борода, приплюснутый нос… По виду – крестьянин, смерд… Хотя судя по ладоням – вряд ли! Мозолей-то от сохи нет! Да и от косы – вот здесь вот, у большого пальца… Зато на подушечках пальцев – характерно! Такое у гитаристов бывает… и еще – у лучников!

– Из лука он бил, – усмехнулся Миша. – Думаю – вполне умело.

Звеня вскинула брови:

– Так что ж это получается – тать?

– Очень может быть… может… Однако следов драки не видно… Глузд!

– Я, господин сотник!

– Как думаешь, откуда мертвецы в осоке взялись?

– Так – с мостков же! Упали – их теченьем-то и принесло… Этих вот двоих – от мостков. А вот этого… – парнишка указал на плосконосого незнакомца. – Этого могло и от берега. А те, что на плесе, – тех от самого конца мостков. Оттуда они и упали…

– Или – с лодки, – подсказала Звенислава. – Что же, выходит, лодку-то нашу купленную тати с собой увели? Уплыли…

Сотник повернул голову:

– А что была за лодка?

– Откуда ж я знаю? – резонно возразила дева. – Но должны были большую купить. Сено с покоса возить, ну и в город чего-нибудь на продажу. Вот, верно, как ваша ладейка… только поуже да раза в два поменьше.

– Однодревка с бортами-насадами, – покивал Миша. – Шесть весел, трое гребцов. Значит, лиходеи ее и прихватили…

– Господине! – урядник Регота Сивков вдруг закричал с мостков. – Лодку затопленную нашли! Эвон…

– Ага, – хмыкнув, потер руки Михайл а. – А пошли-ко и мы – поглядим…

Затопленная лодка оказалась не особенно и большой – узкий челнок с местом для гребца на корме и двумя скамеечками для пассажиров посередине. С пробитым дном, она лежала на боку, на отмели, не так уж и глубоко.

– Узнаешь? – зайдя в воду, Миша обернулся на Звениславу.

Та быстро разулась, подвернула подол…

– Его челн. Арсения… – тихо промолвила девушка. – Катал меня как-то… Господи… вот ведь – судьба. Хотел из бедности выбиться… выбился… Ох ты ж, Боже, Боже…

Шмыгнув носом, девушка поспешно отвернулась и пошла к берегу… Худенькие плечи ее дрожали, по щекам текли слезы…

– Арсений, Арсений… Хоть и не люб был… Да за что же тебе судьбина такая злая?

– Господин сотник, – обратился Регота, дождавшись, когда Михайла выберется на мостки. – Покойнички-то все на лодью не поместятся…

– Потом за ними вернетесь… Да! Оставь кого-нибудь присмотреть.

Усевшись в лодейку, сотник поманил пальцем Глузд а:

– А ну-ка, парень, рядом здесь примостись… И, пока плывем, кое-что поведай… ты ж у нас утром с дальнего поста сменился, так?

– Так, господин сотник, – присев на край скамейки, парнишка согласно кивнул. – Хотите спросить, не было ли чего подозрительно? Так ничего такого… Мы доложили бы, кабы было…

– Поутру кто-то по реке плыл? – быстро спросил Миша. – Из незнакомых.

– Отрок один был, из «журавлей». На вид – как нашим первогодкам, тощий, скулы такие… широкие… И немножко выпученные глаза… А лодка у него большая – едва управлялся!

Глузд, пока говорил, то поворачивался, то дергал шеей, хватался то за собственное ухо, то за рукоять весла – ни секунды не мог посидеть спокойно, такой уж был человек.

– Лодка, говоришь? А подробнее!

– Подробней Остроухин Кирьян видал, из моей стражи. Он близко подходил – а я в кустах, на стороже. Подослать Кирьяна, господин сотник?

– Да. Пусть до обеда зайдет. – Сотник прищурился и покусал губу. – Отрок в большой лодке – один… А говоришь – ничего подозрительного!

– Так его на Припяти-реки свои ждали.

– Это он так сказал?

– Он.

Вернувшись обратно в Михайловский городок, Миша напился квасу и принялся думать, расхаживая по горнице взад и вперед, благо помещение было просторным, без обязательных лавок вдоль стен.

«Ну, что скажете, сэр Майкл? И кто все это устроил? На покосе, у омутка, у старых мостков… Это все одни и те же злодеи – или все ж таки разные"? С покосными, скорее всего, одни и те же расправились – там рядом все. А вот с корягинскими холопами и лодочником – тут и обычные лиходеи могли – мало ли разбойничьего люду по рекам да весям шастает? Народец ловкий – ни одна сторожа не уследит, к каждому дереву часового не приставишь. И кто же все-таки тот незнакомец с приплюснутым носом и редкой рыжеватой бородой? Вообще-то, запоминающийся тип, этакий красавец… Разбойник, убитый при налете? Да нет, лиходеи-то Корягиных на стрелы брали… ловконько положили – не дали опомниться. Хороший стрелок в секунду стрелу может выпустить, тут в навыке дело – а навык сей с детства формируется… Хорошо, сэр Майкл, пусть не в секунду, пусть в две секунды стрела, даже в три, в пять, наконец… Это на пятерых – двадцать пять секунд выходит. Меньше чем полминуты… А лучников, скорее всего, было несколько. Корягинские бедолаги и сообразить не успели, как их уже… того… Никакой рукопашной не было! Следы борьбы полностью отсутствуют – ни колотые или резаные раны, ни синяки, даже одежка не порвалась. Значит, что? А то, что плосконосого-то прирезали свои же! Видать, не поделили добычу… А добыча – лодка? Хорошая новая ладья – даже небольшая – немалых денег стоит… да и добычу на ней легче увезти… А почему тогда челн не взяли? И вообще, что же они, у реки без лодки безобразничали? Могли и без лодки – лодку-то заметить можно, а вот людей – коли тропки тайные знают – так поди еще, попробуй… Ладно, как они тут оказались, зачем и кто послал – это все пока что из области ненаучной фантастики. Фэнтези, так сказать, – пустое гадание на кофейной гуще. Надо бы, сэр Майкл, даже в предположениях отталкиваться от чего-то более существенного. От чего? Ну, хотя бы так… Челнок-то они затопили не просто так, а… потому что элементарно не смогли бы угнать – народу-то в шайке осталось мало. Человечка два-три, из них один подросток – тот самый, кого видели воины Младшей стражи. Если отрок сей, правда, при делах…

Человечка два-три… если пользоваться социологическими терминами – типичная малая группа. А группы у нас бывают формальные – с уставом, четким подчинением и всем таким прочим… и неформальные – просто так собравшиеся… вина там попить, на завалинке девок пощупать… Интересно, эта шайка к каким относится? Не такой уж пустой вопрос… Одно дело, когда лиходеи случайно в кучу сбились, и совсем другое – коли их специально собрали да кое-что поручили. Кто собрал? Что поручил? Зачем? Это все надо выяснить… Пока же единственная ниточка – пропавшая лодка…»

Чу! Миша вдруг перестал шагать – кто-то стоял за неплотно прикрытой дверью. Подслушивал! Ну да – вон тень…

Сотник собрался было резко рвануть дверь… да та сама распахнулась.

– Разрешите доложить, господине? – вытянулся дежурный отрок или, как его называл Миша, – дневальный.

– Ну?

– Явился Остроухин Кирьян, из десятка рыжего Велимудра. Говорит – велено.

Михайла недовольно хмыкнул:

– Что еще за Кирьян? А-а-а! Пусть войдет… Стой! А ты давно тут – под дверью?

– Да уж постоял, – звякнув кольчугой, смущенно признался отрок. – Боялся заходить. Десятник наш предупреждал, чтоб никогда не мешали господину сотнику думать.

– Это он прав… Ладно, зови Кирьяна…

Возникший на пороге юноша произвел впечатление человека неглупого и весьма обстоятельного. О случае с лодкой он доложил в подробностях, но без лишней «воды».

– Отрок? На вид лет двенадцать, может, чуть боле. Скуластый такой… лупоглазенький, растрепанный, тощий… но видно, что жилистый, сильный…

– Сильный? – тут же уточнил Михаил. – С чего ты взял?

– С веслом один управлялся, а лодка тяжелая, на трех гребцов.

– Так по течению ж!

Кирьян пригладил волосы:

– Так-то оно так, господине… Так ведь и по течению – сноровка нужна, тоже нужно веслом ворочать, коли не хочешь на мель да на плесо попасть или того хуже – на камень. Неудобно одному, господине! А этот управлялся… И сам по себе – дружелюбный. Улыбался все время, что-то рассказывал…

– Что-что рассказывал?

– Да про то, что из «журавлей». Мол, соседи… Сказал, что свои его на Припяти-реке дожидаются – что недолго уж ему одному плыть осталось. А потом они уж со своими – в Туров.

– Хм… – Миша недоверчиво покачал головой. – А что свои-то без лодки?

– Вполне могли быть, – неожиданно улыбнулся отрок. – Там Потехино, деревня. Журавлевы там завсегда невест выбирали… Вот, верно, и загостились… бывает и так.

– Да уж, бывает, – сотник согласно кивнул и прищурился. – А про Потехино тебе тот лупоглазый парень сказал?

– Не-е! Про Потехино и «журавлей» я и сам знаю. Да все знают, да.

– Хм… все? Я вот, к примеру, не знал, – задумчиво скривившись, Михайла махнул рукой. – Ладно. Что о лодке скажешь?

– Большая, новая… – парнишка закрыл глаза, припоминая. – Пять саженей на полторы. Шесть весел на трех гребцов, скамейка посередине съемная, нашивы невысокие – в одну доску… – сено удобно возить или еще какую поклажу.

– Нашивы или насады? – снова уточнил Михаил.

– Насад – ладья большая, под парусом, а эта именно что лодка, – Кирьян пояснял со знанием дела, степенно. – Гости торговые такую бы для себя не взяли. А в хозяйстве каком – в самый раз. Добра можно зараз увезти – как в трех телегах!

– Так уж и в трех?

– Ну, если пароконные телеги – то в двух…

– Похоже, именно такую лодку дед Корягин и купил, – тихо, себе под нос, протянул Миша. – Именно за такой и посылал. В Туров посылал! А кто там лодки такие делает? Да не так уж и много людей.

– Что, господин сотник? – прислушался Кирьян.

– Молодец, отроче, – все, что надо, запомнил… Теперь ступай.

Поклонившись, Кирьян покинул горницу, тщательно прикрыв за собой дверь.

Миша подошел к окну и, щурясь от солнца, взглянул в голубое летнее небо. Лодку в Турове отыскать – не проблема. К тому же перевозчики наверняка погибшего лодочника знали. Насколько хорошо – Бог весть, но знали, все ж таки – коллеги.

Итак – Туров…

Подойдя к порогу, сотник распахнул дверь:

– Дневальный! Ермилу-десятника покличь! Пусть заглянет.

Уж, конечно, ехать самолично в Туров (как поступил бы еще года два-три назад) Михайла вовсе не собирался – не позволяла занимаемая должность. Не дело сотника так вот мотаться, на то подчиненные есть… Не зря ведь в управленческой науке придумали делегирование полномочий. А без этого какое же управление? На семь частей при всем желании не разорвешься никак. Не нужно это. Да и несолидно – так и уважать перестанут совсем.

– Поручик Ермил… по вашему приказанью…

– Да не тянись ты, друже… Садись вон, кваску испей… Только сам себе наливай вон, из кувшина. Мне заодно плесни – жарко.

Славный юноша. Сколько ему – шестнадцать? Да, где-то около того. Как и рыжему Beлимудру-Вельке. Вытянулся уже, но еще не успел заматереть. Смуглый, узкое, обрамленное длинными темными волосами, лицо. Ермил чем-то походил на ромея или венецианца. Умен, начитан, предан. Всегда спокоен, несуетлив. Перед начальством не заискивает, себе цену знает. Серые глаза смотрят по-взрослому, цепко. Сирота. Выходец из Нинеиной веси, но со старой волхвой не дружит… мягко говоря… Дружит с землячком своим – Велькой, и еще с одной девушкой, Добровоей Истоминой. Правда, девица эта та еще – воин в юбке. Из лука, из арбалета бьет, с рогатиной управляется, с мечом…

– Ну, как? Вкусен квас-то?

– Ага…

Серые глаза юноши вопросительно смотрели на сотника… Правда, никакого нетерпения Ермил не выказывал – спокойно пил себе квас. Раз уж угостили.

– Сегодня же отправляйся в Туров, Ермиле, – сотник не стал мучить парня ожиданиями. – Там встретишься со Ставрогиным… Помнишь его?

– Артемия Лукича? – Ермил спрятал улыбку. – Да помню – дознаватель княжий.

– Ну и хорошо. Как смеркаться начнет, подойдешь к детинцу, прямо к мосточкам, к башне… Там и стой…

– И долго?

– Увидишь… Да уж не до утра, парень! – усмехнувшись, Миша протянул посланцу берестяную грамотцу, саму собой скрутившуюся в свиток. – Послание мое передашь. Там – так себе – поклоны да просьба немножко помочь… Самое главное обскажешь на словах. Слушай…

Проводив юношу, сотник вновь принялся ходить по горнице – думал, как всегда, мысленно разговаривая сам с собой, сам с собой споря. Пока не имелось конкретики, можно было обдумать так сказать – общее…

«Почему убийства произошли именно сейчас? Ведь почти год все было спокойно… А? Что скажете, сэр Майкл? Может быть, есть какое-то важное дело, событие… которое кому-то очень хочется сорвать!

А ведь есть такое! В двадцатых числах сентября – на «осенины» – запланирована большая суконная ярмарка или, как тогда говорили – «торжки». Ярмарка – слово немецкое, пока что неведомое, поэтому и «торжки». На торжки обычно собирались по отраслям – скажем, тележных дел мастера и саночник, или горшечники, кузнецы, ювелиры… На этот же раз – суконники. Впервые в Ратном. И тут не только в престиже дело, хотя и не без этого – среди сукноделов и торговцев сукном бедняков не водилось. К тому же-и это главная причина – я на паях со старостой Аристархом совсем недавно открыли сукновальную мануфактуру, опередив «осевое время» (выражаясь словами философа Карла Ясперса) веков этак на пять. Ну, а почему бы не открыть? Производительные силы для этого имелись – и сукновальные станки (изобретать не надо), и ткацкие станы, и двигатель – верхнебойное водяное колесо. Ну и рабочая сила… Еще имелись малоимущие свободные люди, еще не всех закабалили – вполне можно было нанять, тем более в законах – в «Русской правде» – договор найма был прописан особо. Наймитами там называли закупов. Согласно статье семьдесят третьей «Русской правды» наймиты находились фактически на положении временных холопов, поскольку должны были работать на хозяина до возвращения купы – денежной или вещевой ссуды, то есть «лицо, лишенное права отходить от своего хозяина, пока он долга своего не заплатил или не отработал». За попытку уйти от господина не расплатившись и за кражи закуп может быть обращен в полное холопство согласно дополнениям к основному закону – статьям пятьдесят пятой, пятьдесят шестой, шестьдесят четвертой – так называемой «Пространной правды». Я правда немножко иначе смотрю на «купу» – разбив ее на две части: собственно «купу» – аванс – и – зарплату.

Слава богу, цеховое движение еще не имеет на Руси такой силы и распространения, как в Европе – не надо отчитываться перед цеховыми старшинами за количество станков и работников, размер оплаты труда и время работы. Эта вот правовая отсталость, неразработанность трудового права, нынче мне на руку. А что? Может, и выгорит дело. Да обязательно выгорит!»

Давно размышляя над безопасностью родного села – по сути-то давно уже города или, лучше сказать, торгового поселения, «рядка», – сотник пришел к выводу, что такую безопасность (пусть даже и относительную) может дать не только благоволение князя, но и деньги! Хорошие, большие деньги, на которые можно много чего сделать! Такие вот денежки ратнинцы понемногу и зарабатывали – открывали мануфактуры: оружейные мастерские, бумажную мельницу, даже ткацкая имелась…

Тут другое нужно было продумать – кое-что об уважении и отношении людей. Богатство – от Бога, трудись и богатей – это ведь протестантская этика, а до появления протестантизма, до знаменитых девяноста пяти тезисов Мартина Лютера еще ого-го сколько! Да и… Где германские земли, а где – Русь? Впрочем, и на Руси что-то подобное появлялось… появится – в Новгороде, лет через триста. Стригольники, жидовствующие и прочие ереси – самый настоящий русский протестантизм! Ну, до того далеко еще… Хотя – надо! Если уж думать глобально, то без идеологии – никуда.

«Ох ты ж, сэр Майкл! Не слишком ли замахнулся? Ишь ты – протестантизм! Философ, ага… Марк Аврелий… Бэкон… Спиноза…

Давай-ка, сэр Майкл, – спустись с небес на землю, о земном подумай! О насущном. Как там у Блаженного Августина? Град Земной и град Божий? Так вот – о граде земном. О Божьем – уж потом как-нибудь, на досуге… Пока же конкретные проблемы нужно решать – и как можно быстрее!

Итак, сэр… Что вырисовывается? А то, что кто-то очень хочет сорвать торжки – вот что! Конкуренты – мастера-суконники, возможно – купцы. И очень может быть – их кто-то умело и тонко направляет… Ясно кто – Юрий, суздальский князь, старый и упертый вражина, интриган, каких еще поискать! Между прочим – будущий основатель Москвы! А ведь когда-то не так и давно боярин Сан Саныч Журавль с Дамиром-мастером (люди из будущего!) предлагали Юрию все! Технологии, обучение войска, социальная инженерия – все ради того, чтоб Русь вновь стала единой, крепкой… Пусть даже под Юрием… И не было бы никакого ига! А к Юрию имелись подходы – просто сложилось так… Отказался! Не захотел быть кому-то обязанным, сам замыслил всех под свою власть! Вот уж точно – Долгорукий… С той поры «журавли» – а потом и ратнинцы – самые главные его враги. Слишком уж много узнал Юрий-князь… Слишком уж многое ему поведали… Надеялись… Увы!»

Добравшись до Турова с попутным купеческим караваном – три большие ладьи и две долбленки, – Ермил первым делом зашел в корчму. В ту, что на самой пристани…

Уселся в углу, заказал на половину ромейской медяхи сыто да пирожки с горохом – пищу бедняков, да, потягивая сладковатый напиток, незаметно поглядывал на посетителей, а больше – слушал. В корчме ведь много чего говорили, тем более сейчас, ближе к вечеру.

Народишку собиралось все больше, и люд-то был самый простой – грузчики, лодейщики, артельщики-каменотесы, плотники да прочие мастеровые, из тех, кому на заезжий дом Галактиона Грека путь заказан, потому как там – только для «лучших» людей, для купцов да приказчиков – гостей торговых. Здесь же, у пристани, народец попроще… Песни пели, болтали, с азартом следили за петушиным боем, устроенным каким-то смуглявым типом, потом подрались – но пока что так, вполсилы, не взахлеб.

– Парень… пирожка не отломишь? – уселась рядом какая-то тощая девка. Босая, в серой посконной рубахе до щиколоток, запона сермяжная, веревкой простой подпоясана, на голове – черный платок, из-под платка – белесые пряди. Лицо узкое, смуглое… хотя нет – скорей, просто загорелое… впалые щеки, длинный тонкий нос да большие светло-серые очи.

Несмотря на молодость, Ермил был юношей умным и в высшей степени наблюдательным, да и господин сотник много чему научил.

Девчонка… Паломница, верно, или просто нищенка. Не сказать чтоб уродка, но и красивой не назовешь. Хотя смотря как поглядеть… Вон, Добровоя тоже не всем красавицей кажется… Может, и эта – если отмыть да приодеть…

– На, кушай! – отломив полпирога, Ермил щедро поделился с нищенкой. Да тут же, вспомнив присказки сотника, не удержался, съязвил: – Ни в чем себе не отказывай, дщерь! Сыта тебе купить? Или пива хочешь?

– Спаси тя Бог, милостивец! – мотнув головой, нищенка перекрестилась и с жадностью впилась зубами в пирог.

– Кушай, кушай… Эй, человече! Сыта еще принеси… И пирог гороховый…

– Гороховых нету, господин, – оправив рубаху, поклонился корчемный служка. – Не спеклись еще.

– А что есть?

– С белорыбицей да с куриными потрошками! Вкусные зело.

– Окстись – с потрошками! Сегодня ж пятница – постный день!

– Так какие нести?

– Давай уж с белорыбицей.

Прислушиваясь к разговорам вокруг и посматривая на девчонку, Ермил напустил на себя самый благостный вид… И лихорадочно соображал, думал! Вот эта нищенка… Зачем она подсела именно к нему? Для встречи Ермил оделся уж очень просто – в сермягу да лапти, едва ль не во рвань – а тут, в корчме, были куда более зажиточные посетители… У них бы и выпрашивала! Подали бы не в пример больше… Значит, тут другая цель. Верно, что-то разузнать на первое время. А Ермила выбрала, потому как тот все же производил впечатление человека, которого можно было не опасаться. Этакий простоватый деревенский парень…

– Тя как звать-то?

– Фекла. Паломница я. Из Стародуба.

Ишь ты – Фекла! А ведь не врет, что паломница. «Фиту» – «Ф» – выговаривает уверенно. Местные бы сказали – «Хвекла».

– А на богомолье-то куда?

– Да возвращаюсь уже. С Волыни, с обители дальней. Вот в Турове помолюсь, в ваших краях обителей много! Да тут и сытно все ж, – со всей откровенностью вдруг призналась девчонка. – Осень скоро. Говорят, где-то рядом торжки будут…

– Кто говорит? – Ермил навострил уши.

– Так на пристани… И вон тут, в корчме, болтают.

И впрямь – болтали. Кто-то вспоминал своих знакомых сукноделов, ткачей, кто-то собирался продать на торжках шерсть… Ну, понятно все – событие! Не часто такие торжки проходят… ну, дай Бог – будут и каждый год.

С другого боку уселся на скамью бугаистый парень, по виду – мастеровой, плотник или каменщик. Одежка посконина – и красного атласа кушак! Одна-ако…

Заказав хмельной квас, парняга сразу же намахнул кружку и довольно передернул плечом:

– Ух, и славно ж!

– На здоровьице! – с улыбкой покивал Ермил.

– И тебе… – парняга ухмыльнулся. – Меня Кондратом зовут. Каменотес я.

– А я – Ермил.

– А что ж ты хмельное-то? – испуганно моргнув, нищенка покачала головой. – Пост ведь!

– Так ведь не строгий пост-то – пятничный.

Парниша широко улыбнулся и заказал пива еще. Две кружки! Угостил Ермила:

– Пей, брате… Тебе, дева, не предлагаю – пост.

– Да я б и не стала бы – мне еще в церковь идти… – перекрестившись, Фекла поправила сбившийся на голове платок.

– Тогда вот – пирожка откушай!

– Благодарствую… Так вы оба из Турова?

– Из округи…

– Ой, как славно-то! Так вы мне пути-дорожки подскажете? К обителям славным, или вот… торжки, говорят, тут у вас…

– Так эт осенью, в хмурень-месяц!

– А я и не тороплюсь. Осень – время сытное… Ладно, пора и в церкву… Благодарствуйте.

– И тебе не хворать, дева.

За распахнутой настежь дверью уже фиолетился вечер, тихий, спокойный, летний. Народу в корчме заметно прибавились, правда, некоторые ушли – отстоять вечерню.

– Заказать лодку? – Кондрат почесал кудлатую бороду. – Эт смотря какую. Ежели простой челнок – так к Никодиму, а поболе что – к торговому гостю Никифору.

– Это к тому, у которого в Ратном в боярах родичи? – Ермил хорошо помнил, что Никифор-купец приходился сотнику родным дядькой. Правда, себе на уме был черт!

– К нему… – подняв кружку, каменотес ухмыльнулся. Он, похоже, знал ситуацию куда лучше, чем ее непосредственные участники. – Да какие там бояре, в селе? Так, одно название… Сам-то подумай – как такое быть может, что в семье один – простой купец, а другой – боярин?

– Так там сестра…

– Вот! Я и говорю. Боярином только родиться можно… – хмыкнув, парняга поставил опустевшую кружку на стол и вопросительно глянул на собеседника… или, уж лучше сказать – собутыльника. – Еще по одной?

– Даже не знаю… – растерянно улыбнулся отрок. – Разве что теперь – за мой счет!

– Славный ты парень, Ермиле! Ну, еще разок – за знакомство…

– За знакомство… ага…

– А мастерская Никифора-гостя – на Луковицком вымоле, там, за городом чуть пройти, да к реке… Ну, спросишь – покажут, народу там всегда – тьма. И рыбаки, и перевозчики, и мужики-смерды – кого только нету.

Кто-то вдруг шевельнулся на соседней скамье, сзади – буквально спина к спине… Ермил резко обернулся… и громко захохотал, увидев все ту же девчонку, Феклу:

– Ты что же, не уходила никуда, что ли?

– Да прям! Просто уже пришла, – улыбнулась паломница. – Вечерня-то кончилась.

– Да и мне, пожалуй, пора, – смущенно признался отрок. – Я ж тут не один, со своими… У боярина нашего, на подворье ночуем.

– А что за боярин-то?

Прощаясь, Ермил ответствовал на ходу – просто прокричал что-то неразборчивое – поди пойми…

Выйдя из корчмы, юноша пересек пристань и зашагал по мощенной дубовыми плашками улице. Торопился – темнело уже, и ночная стража вполне могла перегородить главные улицы рогатками – доказывай потом, что ты не разбойник, договаривайся, плати…. Что же касаемо тех, кто до сих пор гулеванил в корчме – так большая часть их явно была с ладей, кто-то жил рядом, а некоторые так и вообще прямо в корчме и ночевали.

Чистенькая и широкая улица, окруженная высоким липами и вязами, называлась Торговой. Смеркалось уже, но пока что было довольно людно. Всяк спешил по домам. Пройдя мимо большого и красивого каменного храма – собора Петра и Павла, – Ермил снял шапку и перекрестился, попросив удачи в делах. Спрямляя путь – чай, не впервые в Турове, – пересек торговые ряды и остановился напротив узеньких деревянных мостков, ведущих в княжескую крепость – детинец. Мощный подъемный мост ввиду позднего времени был уже поднят. Выглядел детинец очень даже солидно – глубокие рвы, валы земляные, укрепления из толстых дубовых бревен – стены и башни. Крепкие ворота, подъемный мост – попробуй, возьми!

– Эй, паря! Ждешь кого? – свесившись из надвратной башни, угрюмо поинтересовался стражник в кольчуге и шлеме.

– Да нет, – улыбнулся Ермил. – Так, смотрю просто. Из деревни мы…

– То-то я и смотрю, что из деревни, – стражник хохотнул и поправил на голове шлем. – Ну и как тебе город – глянется?

– О-чень! Красивый, могучий!

– То-то! – пригладив бороду, довольно покивал страж. – Только ты, паря, это… долго-то не смотри. Стемнеет – никуда по городу не пройдешь, везде стража…

– Да язм про то ведаю. Посейчас и уйду…

– Ведает он… Ну, добрый путь, деревня!

Ермил не сделал и пару шагов – догнали:

– Добрый путь… Дэрэвня…

Стройный подтянутый горожанин лет чуть за тридцать, с круглым простецким лицом. Светлая борода, волосы подстрижены в кружок… Взгляд не простой – пристальный, цепкий. Одет, как все небедные горожане – длинная (ниже колен) туника по византийской моде, изумрудно-зеленого цвета, с оплечьем и кожаным поясом. На поясе – кожаная сумочка – калита – и кинжал в красных сафьяновых ножнах, на ногах – легкие башмаки – поршни.

Слово «деревня» мужчина произнес через «э», с выражением крайнего презрения на лице. Видать, какая-то личная обида на деревенских…

– Артемий Лукич! – узнав Ставрогина, обрадованно воскликнул отрок.

– Тсс! Не орите на всю улицу, дружище… э-э… Ермил… Вас ведь так зовут, кажется?

– Ну да, так… Я от…

– Я понимаю, от кого вы… – дознаватель оглянулся по сторонам и махнул рукой. – Идемте. Давно за вами наблюдаю… Значит, помнит Миша о месте встречи.

– Помнит, помнит… – поспевая за быстро идущим Ставрогиным, покивал Ермил. – Он еще сказывал как-то – место встречи изменить нельзя! А почему нельзя – про то не сказывал.

– Любит он такие непонятные присказки говорить, – тихо засмеялся Артемий Лукич. – Причем никак их не объясняет… Здесь вот налево сейчас…

Высокие заборы, ограды, тыны… Запертые ворота, лающие истошно псы… На улицах людей все меньше и меньше… Стемнело уже… В высоких башенках-теремах замерцали оранжевые огоньки свечей, улицы же так и оставались темными. Так а зачем их освещать? Кто там ночью и шастает? Одни шпыни ненадобные!

Снова забор – дли-инный. За забором, похоже, сад – яблони, груши… Запах-то! Скоро яблочный Спас, праздник…

Закончив все разговоры, Ставрогин быстро шел впереди… лишь на углу вдруг резко остановился.

– Кто-то идет следом… Схоронись здесь, в кустах… погляди… Ежели что – схватим…

Ермил так и сделал, – а Ставрогин быстро свернул в какой-то проулок… Где-то совсем рядом истошно залаяли псы! Юноша невольно поежился – хорошо хоть, за оградою…

Ага! В свете выкатившейся на небо луны чья-то зыбкая тень показалась вдруг из-за поворота!

– Лови-и! – выглянув, закричал Артемий Лукич…

Ермил выскочил из кустов:

– Стой!

Закутанная в плащ фигура взмахнула рукой… и бросилась прочь! Ставрогин метнулся следом.

Что-то ударило Ермила прямо в лицо… царапая щеки…

– Черт… ушел! – возвратившись, Артемий Лукич с досадою выругался. – Где-то ему калитку открыли… Завтра подумаю на досуге – где бы могли… Ты что молчишь-то?

– Что-то бросили… – юноша быстро наклонился, подняв какой-то предмет, совсем небольшой, легкий… Берестяной свиток!

– Вот…

– Ану, дай-ка… Ладно, на свету посмотрим… Идем!

За заборами снова залаяли псы. Да они и не умолкали! Вот ведь заполошные…

– Тут осторожнее – яма… Теперь – сюда…

Было такое впечатление, что путники ходили по кругу. Вернее, Ставрогин вел, Ермил же послушно шел следом. Пока, наконец, дознаватель не остановился у старой покосившейся ограды.

– Пришли…

Осмотревшись, Артемий Лукич стукнул в калитку. Не просто так стукнул, а по-особому: сначала – три раза подряд, потом – после паузы – еще два раза…

Калитка немедленно отворилась. Выглянувший оттуда здоровенный бугай молча пригласил войти…

Деревья… амбары… тут, похоже, конюшня, правда, очень большая, вытянутая… И у кого может быть столько коней?

Ставрогин шагал вполне уверенно, а бугай-привратник куда-то делся… Наверное, остался сторожить калитку.

«Господи! – про себя ахнул Ермил. – Да это ж – заезжий дом! Ну точно, по кругу ходили! Зачем? Ах да, кажется, Ставрогин кого-то ловил…»

Заезжий дом Галактиона Грека – местечко далеко не для всех и каждого – располагался на узкой улочке с платанами и рябиной. Обширный двор, пристройки – конюшня, амбары, кухня, сложенные из толстых бревен гостевые хоромы – два этажа, серебристая крыша из осиновой дранки.

На первом этаже, как водится, располагалась корчма. Туда и вошли путники. В тусклом свете свечей виднелись длинные столы, лавки, чадивший в глубине очаг. Вдоль прокопченных стен тянулись подставки для тарелок, полочки с кувшинами, пучки пахучих трав, на дощатом полу было разбросано свежее сено.

Народу в корчме практически не было, если не считать пары человек в самом дальнем углу – сидели, бросали кости да негромко переговаривались…

– О! Добро пожаловать! – навстречу гостям вышел седовласый дед в длинной вышитой рубахе и накинутом сверху плаще.

– Здрав будь, Христофор, – вежливо поздоровался Артемий Лукич. – Нам бы на часок келейку. И чтоб никто ничего…

– Само собой, господине… За мной ступайте.

Расположенная на втором этаже «келейка» оказалась весьма просторным альковом. Судя по застеленным синим бархатом лавкам, тяжелым атласным портьерам и низенькому резному столику, «келья» сия предназначалась для тайных любовных утех. Впрочем, и переговорить без лишних ушей здесь тоже было можно.

В бронзовом подсвечнике ярко горели свечи. На столе стояли изящный высокий кувшин, два серебряных кубка и большая золоченая братина с колотыми орешками, яблоками и сыром.

– В кувшине – ромейское вино. Захотите чего большего – дерните вон тот шнурочек.

Сделав необходимые пояснения, Христофор тут же получил от Ставрогина серебряную арабскую монетку и, довольный, откланялся.

– А ну, поглядим… – усевшись, Артемий Лукич развернул грамотку. Прочел и, пожав плечами, протянул бересту Ермилу. – Глянь. Тут, скорей, вам – Ратному…

«Михаилу, сотнику, скажи. Известно стало о том, что уже очень скоро объявится в Ратном некий важный гость. Придет он не с добром. Пусть будут все осторожны. Трижды именем Христа заклинаю отнестись к вести серьезно. Ваш друг».

– Ну, что скажешь? – глаза Ставрогина смотрели настороженно, однако с некой толикою насмешки.

– Господину сотнику доложу, – задумчиво отозвался отрок. – У нас и так сейчас – одно на другом. То одних побьют, то других… Тати безобразят!

– Тати сейчас везде безобразят, – Артемий Лукич покачал головой. – Время такое – сытное. Торговля везде, урожай собирать скоро – есть чем поживиться, чего взять… Ну? Миша-то что хотел? – неожиданно ухмыльнулся Ставрогин. – Ведь не просто же так ты у мостика ошивался. Меня поджидал.

– Поджидал. Вот.

Быстро кивнув, Ермил нагнулся и вытащил спрятанную в обмотки грамотку, протянул…

– И чем я могу помочь? – прочитав, осведомился рядович… Ну да, ну да, княжий дознаватель Артемий Лукич Ставрогин исполнял свою важную должность по договору, «ряду», заключенному с туровским князем Вячеславом Владимировичем, младшим братом главного киевского князя Мстислава. То есть Ставрогин был человеком не свободным, почти что холопом, но зависимым только от самого князя, что делало его человеком, несомненно, влиятельным и нужным. – Кого ищете-то?

– Покупателей большой лодки. И – самое главное – продавцов, – пояснил посланец. – Продавцы, скорей всего, убийцы.

– Может быть, – согласно кивнув, Артемий Лукич хитровато прищурился и хмыкнул. – А может, и нет. Вполне могли и через третьи руки…

– Думаю – нет, – смахнув рукой упавшую на глаза прядь, возразил Ермил. – Лиходеи промеж собой не поладили. Пожалуй, вряд ли будут что-то мудрить – зачем? Им бы поскорее. Господине! Мне б тех, кто мог лодку купить… остальное-то я и так…

– Поможем, чего уж, – Ставрогин задумался. – Непросто, конечно, будет… Но кое-кого напряжем… Давай так. Завтра вечером здесь же и встретимся, как стемнеет. Христофора я упрежу. Что-то ты вызнаешь, что-то – мои люди. Не журись, отроче! Лиходеи твои – не невидимки, чай! Найдем… А сейчас – мне уже пора, а ты отдохни малость… Христофор поесть принесет.

Бросив в рот пару орешков, Ставрогин поднялся на ноги и, улыбнувшись, откланялся. Вскоре явился и Христофор – принес корзинку с пирогами и прочей снедью…

В лодочную мастерскую купца Никифора, что на Луковицком вымоле, Ермил заглянул прямо с утра. Несмотря на ранний час, там уже ошивалась целая куча народа – рыбаки, перевозчики, мужики-смерды… Солнышко едва только встало, сказочными бриллиантами сверкала в траве роса, с реки тянуло туманом.

– А вот мы на утренней зорьке…

– Да разве ж посейчас клев? Раньше надо было!

– Да уж, спать нынче некогда…

– Мужички! – прикинулся сироткой отрок. – А где мне тут про лодки спросить? Хозяин послал…

– А эвон – Никита-мастер. У него и спрашивай. Да торопись, пока работой не занялся.

За распахнутыми воротами мастерской, похожей на большой длинный сарай, виднелись остовы лодок. Тянуло дымком. Вкусно пахло разогретой смолой и древесной стружкой.

– И какую твоему хозяину лодку? – плечистый мужик с окладистой бородой в длинной посконной рубахе – Никита-мастер – искоса взглянул на Ермила.

– Большую бы! – тут же выпалил отрок.

– Ладью, что ль? Так это не ко мне.

– Не, не ладью. Лодку. Такую ж, как мужики ратнинские недавно купили. Деда Коряги мужики…

– A-а, Ефимко-тиун! – тут же вспомнил Никита. – Как же, как же! Их Арсений привел, перевозчик… Сказал – земляки. Его Лодочником еще кличут. Ну, это у них, в деревнях… у нас тут таких лодочников – тьма! А Сенька ножиком еще хвастал – купил… Ленты еще, подарки всякие. Зазнобе, говорит… Так что они, на лодку не жаловались?

– Да не жаловались… А лодки-то можно посмотреть?

– Так смотри… Хозяин-то твой цены знает? Еще и обождать придется – заказов нынче много.

Знатные были лодки! Вместительные, добротные, красивые. Ну, конечно, красивые! Разве любая вещь, сделанная с душой, – не красива? Так красива морская ладья, жутко красив и варяжский драккар… И вот эти – казалось бы, вполне обычные лодки – тоже красивы, не оторвать глаз!

Что же – теперь точно установлено, лодку Корягины покупали здесь, у мастера Никиты. И что с того? Что это дает-то? Тут Ермил пока что ответить не мог, но точно знал одно – именно так действовал бы сейчас сотник, именно так он и учил.

Простившись с мастером, Ермил направился в город, раздумывая – не упустил ли чего? Так вот, в раздумьях, и встал возле уютной деревянной церковки Рождества Богородицы, рассеянно перекрестился, глядя, как дерутся в пыли воробьи… Рядом, на паперти, сидел какой-то мелкий отроче и деловито стругал ножиком палку… Удочку, что ли, выстругивал?

Нож! Арсений Лодочник хвастался ножом – об этом обмолвился Никита-мастер. Так, невзначай, между делом. Подумаешь – хвастал, подумаешь – нож… Подумаешь – да не скажешь! Не каждым ножом похвастаешь, далеко не каждым… На торговой площади таких дешевых ножиков…

Значит, этот – не дешевый! Значит – дорогой, на заказ сделанный… Такой, какой Кузнечик когда-то выковал – стальной, с наваренными железными щечками, сам собой затачивается!

А где у нас тут кузнецы? Да в Заречье – у реки…

– Господи, помилуй… Здрав будь, Ермиле!

Вздрогнув, юноша резко обернулся:

– Фекла! Ты как здесь?

– Вот, – поправив платок, юная странница кивнула на церковь. – Заходила… Посейчас вот в храм пресветлый Петра и Павла… Пошли-ко, отроче, со мной – отстоим обедню!

– По-ошли…

Ну а как было отказаться-то? Да и нужно ли? И так-то, прости Господи, сегодня все на скорою руку – помолился наскоро, заутреню вообще пропустил… Ну, хоть обедню, а то все как-то не по-христиански…

– А я тебя на дворе у Галактиона Грека видала! – на ходу сообщила девчонка.

Отрок хмыкнул:

– А ты-то там как?

– Пустили добрые люди. Ночую.

После обедни Фекла увязалась за Ермилом в Заречье. Правда, до кузнецов не дошла – свернула к Ипатьевской женской обители.

– Я уж там была. Красиво, глаз не оторвать! Там цветник, сад яблоневый… и сестры такие… такие добрые-добрые! А ты, Ермиле, вечером где будешь? Там же, у Грека на корчме?

– Не знаю еще…

– Ну. Бог даст – свидимся…

Вот ведь, без году неделя знакомы, а девчонка уже – Ермиле, Ермиле… Ну так и незачем ее отталкивать, обижать. Вон она вся какая – восторженная…

Гюрята Коваль был первым, к кому заглянул сейчас отрок. Ну а кому еще, как не к земляку и старому знакомцу? Так ведь и покойный Арсений Лодочник, скорее всего, рассуждал точно так же…

– Арсений с Перевоза? Нож? У меня заказывал, да… Славный нож! Себе такой не хочешь?

– Да у меня есть уже.

– Смотри-и-и… Ну, Михайле-сотнику поклон. Всю жизнь его добро помнить буду. А? Были ли у Арсения враги? Того не ведаю. Не, никто про него не спрашивал. Да кому он нужен-то? Чай, не князь, не боярин – обычный себе лодочник.

О том, что Лодочник убит, Ермил никому не рассказывал. Узнают, конечно же, но… покуда вести – слухи дойдут… Позже, много позже…

Возвращаясь в город, Ермил свернул к пристани – к дальнему рыбацкому вымолу. Там, у отмели, собралась толпа… Интересно, что такое случилось?

И снова на пути оказалась Фекла… Правда, выглядела она как-то испуганно.

– А я из обители уже… Иду, смотрю – народ…

– Да что там такое-то?

Паломница истово перекрестилась:

– Утопленники там, друже… Стра-ашно!

Глава 3

Ратное. Август 1130 г.

– Значит, говоришь, утопли? – усевшись в резное креслице, задумчиво переспросил сотник.

– Точно так, господине. Утопли, – Ермил покивал и продолжил: – Один – здоровенный бугаина, на пальцах мозоли, как у лучников… Недавно утопли-то, все еще видно… Второй – скуластый отрок, думаю, тот, который украденную лодку гнал… Похоже, они и продали эту лодку некоему Антипу, который на пристани…

– Знаю я Антипа, – перебил Михаил. – Дальше!

– Они… или похожие. Ставрогин сказал – мордастый силач и с ним лупоглазый отрок. Они и на вымоле… утопли…

– Оба так вот сразу? – сотник нахмурился и поднялся с кресла. Подошел к окну, посмотрел в небо….

– Раз-два, раз-два… – раздавался со двора привычный учебный шум. – Левое плечо впе-еред… Песню запе-вай!

Мы красные кавалеристы, и про нас

Былинники речистые ведут рассказ…

Все строевые песни в Младшей страже были родом из Советской армии – так уж Миша устроил, так и повелось, прижилось.

Вот и сейчас – славно маршировали отроки. Выйдя за ворота, зашагали к рощице, на полевые занятия. Песня постепенно затихла.

– Ты, Ермиле, как сам-то мыслишь? – повернулся от окна Михаил. – Если это те, кого мы ищем, то с чего бы им так вот, вместе, утопнуть? Добро бы один…

– Так же и Ставрогин сказал, – поставив на стол кружку с недопитым квасом, протянул отрок. – Тоже удивлялся.

– Можно, конечно, предположить и несчастный случай, – прохаживаясь, сотник продолжал рассуждать. – Ну-ка, предположи, друже!

– Ну-у… – Ермил покусал губу. – Допустим, продали они лодку, сбагрили награбленное – тому же Антипу, а затем, на радостях, – в корчму… В ту, что на пристани…

– Ты проверил? – сверкнул глазами Михайла.

– Конечно! – отрок доложил со всей четкостью. – По приметам – были такие в этой корчме, за день до гибели. Ушли как раз под утро. Пока сидели, выпили по две кружки пива – черного, хмельного, – окромя того – по чарке стоялого меду и по четыре – твореного. Ну, перевара…

– Ага…

Хмельное пиво – градуса полтора, а то и два… для опьянения двух кружек объемом около литра явно недостаточно. Чарка хорошего ставленого меда (выдержанного с брусничным или малиновыми соком лет десять, а то и больше) – градусов около двадцати… Ну, тут понятно – не пьянства ради брали – для куражу! А вот дешевая «вареная» медовуха – тут все двадцать пять – тридцать – по башке сильно бьет. И по ногам – тоже. Отроку – и двух чарок достаточно.

– Так что – опьянели?

– Бугаинушка отрока под руки увел. То служка корчемный видел. С собой взяли баклажку перевара.

Миша потер руки:

– Понятненько! Значит, могли и… Полезли пьяные в воду – вот и…

– Мыслю, именно так все и было, – отрывисто кивнул Ермил.

Сотник тут же вскинул глаза:

– А теперь помысли иначе! Если им помогли утонуть… Тогда – как? Кто?

– Если помогли… – юноша задумался, наморщив лоб. – Тут всяко могло быть – по-разному…

– Давай, давай, рассуждай! – подзадорил Миша. Подзадорил и тут же спрятал улыбку: из поясной сумы отрока торчала кончик красной атласной ленты… Ага-а-а-а! Ну, дело молодое…

– Могли с кем-то языками зацепиться… – Ермил принялся перебирать возможные варианты. – До драки не дошло, но те, с кем зацепились, потом отомстили, скинули спящих в реку

– Тогда уж лучше ножичками!

– Не! Убивать не хотели – просто вышло так.

– Еще вариант!

– Еще… Богатство свое в корчме показали! Мед стоялый заказывали… А зря! В корчме-то народец всякий…

– А вот это – да, – усевшись, согласился сотник. – Это вполне может быть. Очень даже вероятно. Расслабились от куража. Осторожность потеряли…

Ермил приосанился:

– Еще может быть… их специально убили. Хозяин какой-то над ним есть – решил, что пора избавиться…

– Плохо, если так, – тихо промолвил сотник. – Значит, против нас все задумано, против Ратного… Значит, хозяин этот неведомый наш интерес прознал! Избавился быстро… Э-эх, сидим с тобой, гадаем! Ладно. В сентябре караулы удвоим. Как раз перед ярмаркой. Раньше, боюсь, не получится – страда, сенокосы… Добро! Ступай, друже… – Миша вдруг хитровато прищурился. – Да, Добровою в обед навести…

– Так там большак меня на дух не… Прогонит.

– Не посмеет! Чай, не от себя явишься – от меня! Войша пусть зайдет, как сможет. Дело к ней есть… Дневальный!

– Я, господин сотник! – заглянул в дверь юный страж.

– Наставница Лана нынче у нас где?

– Так на стрельбище, господине. Первогодков из лука бить учит, – стражник неожиданно улыбнулся. – Ругается – ух-х! Гадюками криворукими обзывает.

– Криворукими, говоришь? Эх! Оно и за дело… Пусть зайдет, как появится.

– Есть!

Выпроводив Ермила, Миша в который раз уже перечитал берестяную грамотку – то самое письмо, подброшенное Ставрогину неизвестным доброжелателем.

«Михаилу, сотнику, скажи. Известно стало о том, что уже очень скоро объявится в Ратном некий важный гость. Придет он не с добром. Пусть будут все осторожны. Трижды именем Христа заклинаю отнестись к вести серьезно. Ваш друг».

Странно было написано письмо. Не совсем так, как писали в Турове, Пинске, Чернигове… Чувствовалось тут какое-то иноземное влияние, во всех этих – «трижды именем Христа» – русичи так не писали… Царьград, что ли? Какой-нибудь ромейский купец…

Скрипнула дверь.

– Добровоя-дева к тебе, господине! – доложил дневальный отрок. Велишь пустить?

– Конечно, велю… – усмехнувшись, Миша вышел из-за стола и подошел к двери. – Ну, здрава будь, Войша! Рад, что зашла.

– Ты звал, господине… – войдя, девушка вежливо поклонилась в пояс.

Высокая, стройная, с тонкой талией и пышными волосами, забранными серебряным обручем, сиявшим золотистыми отблесками заглядывающего в окно солнца, Добровоя словно бы только что сошла с модного подиума где-нибудь в Милане или в Париже. Платиновая блондинка с чуть вытянутым лицом и сияющими жемчужно-серыми глазами.

Модель!

Правда, по здешним меркам Добровоя вовсе не считалась красавицей – где стать, где важная плавная походка, где большая – тыквами – грудь?

Ничего такого и в помине нет! Дылда! Нескладный подросток! Вешалка! Так раньше и было… Любимое занятий Войши – не вышивать, не кудель прясть – охота! Бить копьем, скакать на коне, ножи метать преловко… Да и рукопашному бою дядька Егор Унятин, глава большой семьи, ее научил, так что иные и подходить боялись! Пальцем у виска крутили, считали дурочкой. Родные давно махнули рукой – какая уж уродилась… Так и жила…

Однако шло время, и гадкий утенок на глазах превращался в прекрасного лебедя! Первым пробуждающуюся красоту юной девы рассмотрел Ермил. Они с Войшей даже как-то спелись… Правда, Егор Унятин был против этого брака. Ну кто такой Ермил? Никто. Из никакого рода. Нинеина весь… Полоумная колдунья, и та родственничка своего дальнего, Ермила, на дух не переносит… как и дружка его, рыжего Вельку. Хотя Ермил уже десятник, первый помощник боярича Михайлы! Эх, был бы сам боярич, а так…

– Садись, садись, Войша… Кваску вот испей… Гляжу, косу заплела? И лента красная… Красиво!

Гостья вдруг покраснела, и сотник не стал расспрашивать дальше про ленту – и так уже догадался, кто подарил. И ведь – подарил-то буквально только что. А девчонка уже ее в косу вплела! Показывала всем – есть возлюбленный, свадьба скоро.

Между прочим, Добровоя так и носила синий варяжский сарафан с лямками и фибулами, поверх варяжского же платья с короткими плиссированными рукавами – подарок четы варяга Рогволда Ладожанина и бывшей ратнинской девчонки Гориславы…

– Вкусен квас-то?

– Вкусен. Благодарствую. Чего, господин сотник, звал?

Вот так вот. Не любила Добровоя тянуть кота за хвост, всегда все спрашивала прямо, без всяких экивоков.

– Посоветоваться кой в чем, – так же прямо ответил Михайла. – Подожди, сейчас еще Лана придет. Ешь, вон, баранки… Вкусные! Тетя Плава пекла.

– Ну, раз тетя Плава…

Появившаяся улыбка придала суровому лицу девушки обворожительность и даже некую игривость, чего так недоставало Войше в обычной жизни…

– Мягкие… И квас вкусен… А я в дальний лес собралась – ловушки проверить.

– Дядька Егор, большак ваш, – как?

Девушка поставиал кружку и хмыкнула:

– Мельницу хочет ставить. На Гнилом ручье.

– Жито молоть?

– Не, не жито. Проволоку тянуть хочет. Ну, для кольчуг. С дядькой твоим, Лавром Агеичем, спелись, да с Тимофеем. Сговаривались о каких-то… станках – так они называли.

– Так Егор мастерскую хочет открыть! – непритворно ахнул Миша. – Вот вам и бирюк! Ой, извини, Войша…

– Да ничего, – гостья пожала плечами. – Дядька Егор такой, какой уж есть – не исправишь. И я такая же.

– Знаю.

Оба вздрогнули: со двора вдруг послышался заливистый посвист. Так обычно в половецких степях подзывают коней…

– Вспомни солнце…

Подойдя к окну, сотник махнул рукой:

– Заходи, Лана.

Вообще-то ее звали Генюльчалан, но эта половецкая пленница давно забыла свое длинное имя. Тоненькая, словно тростинка, невысокого роста… Юркая, ловкая и выносливая красавица-златовласка с дерзкими золотисто-карими очами, сильно вытянутыми к вискам. Сколько кровей в ней смешалось? Тут явно были и гунны, и готы, и еще бог знает кто…

Эту степную красотку Мише подарили не так и давно – а казалось, уже прошла целая вечность.

Как она появилась, сразу же сбросила одежду, предложила себя… без всякого стеснения…

– Могу ублажать мужчин… Еще могу бить из лука… очень даже метко… метать нож… аркан… с лошадьми управляться, долго-предолго скакать на коне…

Все могла, да. И в дальнем походе все это сгодилось. Тем более – в половецких степях…

Как и все степные девы-воительницы, Лана отличалась большой сексуальной свободой. Все степнянки сами выбирали себе мужчин… и часто – просто на одну ночь. Великий Тенгри не имел ничего против плотской любви, наоборот…

Да что там говорить о половчанках! Свои-то недалеко ушли… Разве что христианская вера накладывала некоторые ограничения в сем скользком и сладком вопросе. Так, чуть-чуть… Священник мог только пожурить – мол, вы это, не того… Грех, конечно, но… Попробуй всерьез за него возьмись – вмиг убегут к язычникам! Время такое – приходилось быть гибкими…

Кстати, в походе между Мишей и Ланой кое-что случилось… Но оба отнеслись к этому как к чему-то обыденному – ну, было и было – и что? Менталитет Михаила, как человека конца двадцатого века, неожиданно сошелся один в один с менталитетом задорной половецкой девчонки! Хотя да, поначалу сотник чувствовал себя неловко, однако Лана ничем не напоминала о случившемся и вела себя как всегда – корректно и очень вежливо. Как и положено рабыне… Или теперь уж – рядовичу.

– Заходи, Лана!

– Ой! Войша! Здрав будь.

Девушки обнялись. Нет, они вовсе не стали душевными подругами, просто обстоятельства когда-то свели их вместе. Но друг друга уважали, да…

– Вот, девчонки… – сотник настолько доверял обеим девам, что просто протянул им грамоту. – Прочтите… Воя, можешь даже вслух…

Добровоя послушно прочла.

– Ну? – прищурился Михаил. – Что скажете?

– У нас есть друзья, – Добровоя вскинула очи.

– Но есть и враги, – добавила Лана. – Сказано прямо – некий важный гость придет не с добром. Что за гость? Куда придет? Что значит – важный?

– Давайте, давайте, девчонки! Соображайте! Высказывайте все.

В том, Мишином, мире это называлось – мозговой штурм.

– Гость – торговый?

– Богатый купец… раз уж важный…

– Скорее всего – заморский… Скажем – ромей или варяг.

Девушки говорили наперебой. Сотник слушал да мотал на ус, лишь изредка вставляя какие-то реплики, дабы направить беседу в нужное русло.

– И появится он, скорее всего, – на торжках! Как ты говоришь, господин сотник, – на ярмарке.

– Что за слово такое – ярмарка?

– Немецкое. По-нашему так и значит – «торжки». Когда все купцы собираются.

– У нас будут – суконники. Значит, и этот…

– С суконниками многие придут… Коробейники обязательно будут, медовары, скоморохи и всякие прочие паломники. Ведь торжки – не просто торжки – праздник!

– Вот это ты верно заметила, Воя! – похвалил Михаил.

– А не захочет ли этот «важный» гость нам торжки испортить?

– И ты молодец, Лана! Думаю, именно за этим он и явится.

– Почему – он?

– Она?!

– Они!

И тут Миша был полностью согласен. Правда и есть – не один же лиходей явится? Явно с помощниками. Всех нужно будет вычислить и обезвредить, иначе бизнес-проект семьи Лисовиных рискует накрыться медным тазом… Как и другой проект – «Ратное»! Со всеми нововведениями и ускорением прогресса. Ведь именно это спать кое-кому не дает и вызывает зубовный скрежет!

– Больше вам скажу, девушки… – сотник многозначительно помолчал и понизил голос: – Очень может быть, что лиходеи-помощнички уже явились. Все эти убийства – ой неспроста!

– Надо срочно придумать, как действовать!

– Давайте, девы! Думайте.

– За всеми чужими следить…

– За всеми? Не выйдет, Воя! У нас столько людей нет.

– Ну… тогда – за подозрительными.

– А кого считать подозрительным? А? Что скажете, девушки?

– Тех, кто что-то расспрашивает не по делу… Об том в корчме служки проследить могут.

– И тех, кто воду мутит… Ну. скажем, к дракам кого-нибудь подстрекает.

– И…

– И просто – за тем, кто с виду – сама доброта! – неожиданно предложила Лана. – Ведь самый важный злодей именно так себя держать и будет.

– Это все же! – Войша покачала головой. – Да уж, непросто…

– Ладно, девы. Об этом мы все еще подумаем. И не раз, – подытожил Миша. – Теперь вот еще вопрос. Что вы думаете об авторе? О том, кто написал записку.

– Это… наш друг!

– Прошу конкретнее! Кто он?

– Думаю варяг, господине! – почесав кончик носа, улыбнулась вдруг Добровоя.

– Почему варяг?

Оба – сотник и половчанка – удивленно уставились на собеседницу.

Та сразу же сделалась очень серьезной:

– Больше скажу. Не просто варяг, а варяг крещеный, в Христа верующий – наш.

– Да поясни же! – вконец уж извелся Миша. – Почему мыслишь так?

– Да видно же из записки! – Войша независимо повела плечом. – Вот что написано… Трижды именем Христа заклинаю… Так наши не говорят! Так говорят варяги… Лана не знает, но… Помнишь, сотник, меня как-то переодевали варяжкой? Много чему учили. Борислава и муж ее Рогволд Ладожанин, варяг. Я даже сейчас помню…

Руны победы,

коль ты к ней стремишься, —

вырежи их

на меча рукояти

и дважды пометь

именем Тора! —

прикрыв глаза и покачиваясь, нараспев продекламировала Добровоя.

– Это песнь их, древняя… Речи Сигрдривы… Нигде не записана – из уст в уста, как былины. Так вот – дважды пометь именем Тора… А здесь, в записке, – трижды именем Христа. Так говорят варяги… И тот, кто писал, показывает – Христос для него важнее, нежели Тор.

– Вот оно как! – Миша взглянул на Войшу с нескрываемым уважением. – Кажется, я знаю, что это за варяг… Но почему не обратился лично?

– Может, просто не смог – далеко, – вслух предположила Лана. – Просто послал верного человека с запиской. Гонца…

– Верно, так и было, да… – сотник поднялся на ноги. – Славно, девушки! Хоть одну загадку, считай, разрешили. Теперь же – ступайте и будьте начеку.

Встав, девчонки дружно поклонились и вышли.

Славные девы, действительно – славные. Миша всегда считал, что в Ратном ему повезло с людьми – и не только с девушками. Родичи – матушка, дед, дядя Лавр, сестры… Вечно угрюмый и верный Бурей, немой Андрей с супругой… Архитектор Сучок с племянником Швырком… Еще, конечно, Кузнечик… человек оттуда! Местные парни – Ермил, Велька, полусотник Демьян… Девчонки вот – Лана, Добровоя, Юлька… Юлька! Эх, Юлька… Да когда же ж ты…

Было ради кого жить и за кого умереть!

* * *

Посадские люди, друзья-приятели – Колбята Лосенков и Ерш Акинфеев, – занимались совсем уж мелкой торговлишкой, таких чуть позже назовут коробейниками, или офенями. Оба жили в Турове, в городской черте – на посаде, жили на княжеской земле, зависели напрямую от князя, ему же и платили оброк, да отрабатывали неделю в месяц на ремонте детинца, строительстве дорог и всем таком прочем. Держали скотину, огород – куда же без этого? Ну, и промышляли по мелочи, брали оптом у торговых гостей всякого дешевого товару – разноцветные ленточки, гребни, отрезы холстины, колокольчики, браслетики цветного стекла – «девичья радость», глиняные свистульки… Оптом – дешево, продашь по деревням чуть дороже – вот уже и какой-никакой навар. Заплатишь с него князю, да – негласно – хитровану Антипу отстегнешь толику, все остальное – твое. При всей кажущейся пустячности – не так уж и мало оставалось, скапливалось. С этих доходов Колбята новую крышу покрыл, Ерш же откладывал на будущее – хотел открыть на рынке «рядок» – торговое место. Уже придумал, чем торговать – брать по деревням ягоды, грибы, орехи, лечебные коренья да зелень разную. Года через три дочки подрастут – вот им и приданое, да еще присмотреть бы хорошего жениха, тоже бы из посадских – кого-нибудь подмастерья, а лучше – мастера…

– Да уж, мастер – лучше! – раскладывая костер, глухо рассмеялся Колбята. – Только где таких зятьев напасешься-то?

Ерш прищурился, расщепляя сушину:

– Кузнеца одного знаю… из недавних…

– Это Горынку, что ль?

– Ну… его…

– Так он же чужой! Пришелец. Родичи его у нас не жили, он сам пришел… – Лосенков задумчиво пригладил окладистую черную броду. – Кто его знает – кто таков? Откуда средства на кузницу? Вот ты знаешь?

– Нет.

– И я – нет. И никто не знает.

Оба помолчали. Колбята достал огниво, развел огонь, Ерш же быстренько побросал в котелок только что выловленную и вычищенную рыбу. Уж какая попалась – пара налимов, упитанная щучка, голавль и подъязок. Дома бы такую уху вовек не варили – обязательно бы рыбу подобрали, как принято. Коли уха налимья – так одни налимы, коли хариусная – так хариусы, на окуней же никто и не смотрел – вот еще, костье одно кушать!

– Ну, однако, скоро и поснидаем.

Напарники уселись рядом с костром – здоровущий, с покатыми плечами, Колбята и маленький юркий Ерш, тощий, с узким желтыми лицом и рыжею бороденкой. Разулись, вытянули натруженные ноги…

Вечерело, солнце уже скрылось за деревьями, лишь верхушки высоких сосен золотились на фоне темноголубого неба, словно церковные маковки. Где-то рядом куковала кукушка… Стрелой пролетела пустельга, деловито застучал дятел. Жарко горел костерок, булькало в котелке варево, невдалеке, за осокой и камышами, плескала река.

– Бог даст, завтра в Ратном будем, – помешивая уху, протянул Колбята. – Ужо расторгуемся. В Ратном девок много!

– И серебришко у них водится! – потянувшись, Ерш смачно зевнул… и вдруг настороженно прислушался. – Слышь, друже! Эвон, на плесе-то…

– Рыба играет, – отложив лодку, заметил напарник.

– Да уж больно большая!

– Значит, лось на водопой пришел…

Из-за камышей вдруг послышались крики:

– Эй! Эй! Помогите! Эй…

Ерш живо вскочил на ноги:

– Кажись, тонет кто-то?

– Голос-то тоненький… – согласно кивнул силач. – А ну-ка, подмогнем!

Оба со всех ног бросились к реке…

Примерно на середине, ближе к противоположному крутому берегу, поросшему густыми кустами вербы, кто-то плескался… Тонул! Вернее – тонула…

– Кажись, девка, Ерш…

Не так-то и глубоко было – Лосенкову Колбяте по грудь всего, лишь кое-где – по шею. Но это – Колбяте… Деве же глубины вполне хватало, чтоб утонуть!

– Руку, руку давай… Оп! Ага-а…

Ухватив девчонку за руку, Колбята рывком вытащил ее на мель, подхватил… понес… Рядом суетился-причитал Ерш:

– Ой, дева-девчоночка! Что ж тя на стремнину-то понесло?

Спасенная ничего не отвечала, дрожала да плакала… И лишь не берегу, похлебав ушицы, пришла в себя.

– Спаси вас Господь, дядечки! Я одежку сниму – посушить?

– Снимай, снимай… На вот, укройся холстиной…

Девчонка быстро сняла вымокшую напрочь запону, стянула рубаху. Развесила одежонку на сучьях росшей рядом кривоватой сосны, завернулась в холстину… Заулыбалась даже – довольная:

– Я ж, дядечки, не знала, что там стремнина. Думала – брод.

– Брод, он чуть пониже…

– Вот! А я ж не знала, да. Без вас и утопла бы… А вы в Ратное?

– Туда…

– И я – туда. Там церковь, говорят, хорошая… И священник.

– Так ты, дева…

– Паломница я. Из-под Пинска… Дядечки! А вы о Ратном расскажете? А то я там первый раз буду…

Ерш все косил глаза – понравилась девка! Ну да – тощевата. Вон, ключицы торчат. Волосы мокрые, светлые, однако же кожа смуглая, или лучше сказать – загорелая. Узкое лицо, впалые щеки, длинный тонкий нос, большие светло-серые очи. А ресницы какие! Пушистые, длинные… Да и не слишком она юна… лет, может, тринадцать – двадцать… поди их, дев молодых, разбери. Хотя… коли двадцать – так давно б уже замужем была да детей нарожала… С другой стороны – паломница… Может, в монашки хочет податься? А зачем такой красуле в монашки?

Ох, а на язык же бойка! Быстро отошла-то… Ей слово, она в ответ – десять. Сразу видно – поговорить любит. Да и хорошо! Эвон как улыбается, не бука какая-нибудь.

Ерш даже котомочку рассупонил, вытащил узкую ленточку:

– На вот тебе. На пояс привяжешь – баскб!

– Благодарствую, дядечка!

– А я ведь тебя видал где-то… Не в Турове ли, на пристани? Ты вроде как с реки шла…

– Может, и шла… Уж и не помню.

Улыбнулась дева, ресницами дернула… Ноги голые вытянула – почти что и заголилась вся! Ухх!

– Тебя как звать-то?

– Забава. Так про Ратное-то расскажете?

– Ну, слушай…

Что знали – рассказали. И про старосту, и про воеводу, деда Корнея Агеича, про молодого Михайлу-сотника, да про весь род Лисовиных.

– А еще там мастерских всяких много, – с улыбкою вспомнил Ерш. – Не таких, как везде, – других. Большие все, и там водяное колесо разные штуки крутит. Оттого и работа быстрей выходит.

– А что в этих мастерских делают, дядечка?

– Да много чего… бумагу вот, стрелы для самострелов…

Темнело. Оранжевые отблески играли на стволах деревьев.

– Вы бы, дядечки, костерок-то в ямке развели – чтоб не видно, – опасливо покрутив головой, промолвила дева. – А то, говорят, тут разбойного люду полным-полно.

Колбята Лосенков усмехнулся:

– Да врут все! Не разгуляться тут разбойному люду – сторожи везде! Ну, мы ж тебе про Младшую стражу рассказывали.

– И все равно – боязно! – поежившись, призналась паломница.

– Боязно ей… – Ерш повел плечом. – Так что ж ты одна-то?

– Да не одна! Отстала… – Забава с досадой махнула рукой. – Невдалеке, на опушке, малины поесть осталась… Сказала, что догоню. Ага, догнала… Если б не вы – посейчас рыб бы кормила.

– Это уж точно!

– Ага-а.

– Тсс! Слышите? – снова вздрогнула дева. – Кричал кто-то!

– Да выпь!

– Не очень на выпь-то похоже… Вы б, дядечки, все ж затушили костер.

– Да он и так не очень-то и горит, шает. А без костра… Ты что же, комаров не боишься? Не кусают, что ль?

– Кусают… Да лучше уж комары, чем лихие люди! Говорят, где-то тут, на реке, недавно пятерых зарезали! Слыхали, может быть?

– Да так, краем уха. Мы ж сами из Турова идем.

– И я оттудова… И подружки…

– Что-то не дождались тебя твои подружки…

– Может, ищут уже… У Гнилого ручья ждать сговорились. А тогда день был, солнышко – не страшно… Ой! Вот опять! Слышите? На реке вроде как весла…

– Да рыба это… У Гнилого ручья, говоришь? Так он тут, рядом… по бережку всего ничего.

– Так я и пойду!

– Да куда ж ты, на ночь-то глядя? Утром уж и пойдешь…

– Ой, дядечки…

* * *

Узкий челнок-однодревка, выбравшись из камышей, неслышно скользнул к омутку…

– Все, – шепотом скомандовал Глузд. – Убирай весло, Кирьяне…

– Так, может, еще…

– Убирай, кому говорю! – парнишка перешел на злой шепот. – Всю рыбу спугнешь.

– Так рыба-то дальше!

– Сам ты дальше… А ну, давай бродец!

– Что, здесь будем?

– Ну да. Давай-ка, забросим…

Оба сноровисто выбросили сеть, потянули…

– Теперь помалу греби!

– Знаю…

– Тащи, давай! Ага, ага… Вот-вот-вот…

В вытащенной сетке блеснула серебром рыба.

– А ты говорил – нету!

– Да разве ж это рыба? Ой, Глузде, туман… Давай-ка крючки проверим.

– Давай… К берегу греби…

Еще с вечера поставленные у самого бережка крючки принесли добычу – белорыбицу, язей и пару уклеек. Не бог весть что, но…

Над дальним лесом занималась заря. Светало. Серебрились росою высокие луговые травы. Прямо на глазах таял утренний, не очень-то и густой, туман. Уходил, расползался по ручьям да оврагам, без следа исчезал в первых же лучах показавшегося жаркого солнца.

Сидя в лодке, парни разбирались с уловом. Ту, что пожирнее, побольше, клали в плетеную корзину, аккуратно переложив заранее сорванной крапивой, чтоб не стухла рыбка-то, мелочь же насаживали отдельно на кукан – кошкам.

– О! Добрая щучка!

– А ты погляди, какой язь!

– Вот не зря мы… Чу!

Парни вдруг застыли, прислушались… Рядом, за излучиной, всплеснула какая-то крупная рыба!

– Небось, щука или сом!

– А может, и осетр?

– Может… – сглотнув набежавшую слюну, шепотом согласился Глузд. – Давай-ка, Киря, ее – острогою… Осторожненько подплывем и…

– Ага…

Согласно кивнув, Кирьян неслышно опустил в воду весло и быстро погнал челнок к излучине.

– Осторожно! Д-да тихо ты, не плескай!

Прихватив острогу, Глузд проворно нырнул в осоку, выбрался к плесу, отведя от глаз высокие камыши и тяжелые батончики рогоза…

И застыл!

На мелководье, на плесе, фыркая от удовольствия, купалась юная дева! Тощеватая, но так ничего себе, стройненькая, супругой грудью… Нельзя сказать, чтоб Глузд нагих девок в глаза не видал – бегали с ребятами к баням и так вот, на реку, подглядывали… Девки замечали… но что-то не особо стеснялись, если и визжали, то больше так, напоказ, без злости.

Вот и эта…

Нырнула… вынырнула… встала, пригладив белокурые волосы… Обернулась…

– Ой! Ты кто?

Девица ничуть не смутилась, правда, прикрыла лоно рукою, но глянула этак насмешливо, с прищуром – мол, ходят тут всякие, купаться честным девушкам не дают.

В отличие от юной купальщицы, отрок сильно смутился и покраснел. Даже, наверное, убежал бы, кабы не оставшийся в лодке напарник. Ну, ведь правда и есть: одно дело, когда свои, знакомые, девки, и совсем другое – эта…

– Может, отвернешься? Оденусь…

– Ага…

– Так как тебя звать-то? – натянув рубаху прямо на мокрое тело, снова осведомилась незнакомка.

Отрок туповато моргнул:

– Млад… Младший урядник Глузд… я…

– Кто-о?

– Ну это… из Младшей стражи… воин.

– Что-то на воина не похож! – ехидно усмехнулась девчонка. – Коли воин – меч твой где? Кольчуга?

– Все есть! Где надо, – Глузд наконец справился со стеснением и гордо выпятил грудь. – Из Младшей стражи я – понимать надо!

– Из стражи-и? Гляди-ко! – подбоченилась дева. – Из Ратного, что ль?

– Из Михайлова городка… А Ратное – рядом.

– Ой, как славно-то! – девчонка неожиданно обрадовалась и, подхватив брошенную на узкий пляжик одежку, шагнула в камыши, к отроку. – Я туда и иду! С подружками… паломницы мы. У вас же там церковь?

– Да-а. Красивая…

– Вот! Ты подружек моих, часом, не видел?

– Паломниц? Нет, – Глузд озадаченно повел плечом. – Может, они верхней дорогой пошли…

– А у вас есть и верхняя?

– У нас много чего есть!

– Ох… – усевшись на плоский камень, вздохнула дева. – Они ведь к заутрене толок. Потом дальше пойдут. А я вот, может, и останусь… Пожалуй, до самых торжков. Торжки тут у вас скоро будут…

– Ну-у… Не так чтобы скоро… В хмурень-месяц – ромеи его сентябрем кличут.

– Да знаю, не дура… Ой… – девушка вдруг резко перекрестилась и потупила взор. – Прости, коль обидела.

– Да ладно…

– Я при церкви бы пожила, коль не прогонят. Молилась бы, помогала… Не прогонит батюшка ваш?

– Не прогонит – он добрый.

– Вот славно! – паломница обрадованно всплеснула руками. – А меня Забавой звать… Ого! Кто это еще?

Между тем за спиной Глуда замаячил напарник, Кирьян. Заметив полуодетую девушку, улыбнулся:

– А я думаю, Глузде, ты тут с рыбами разболтался? Вот так рыба!

– Сам ты рыба! – обернулся Глузд. – Забава ее зовут. Паломница. В церковь нашу идет.

– Так мы, может, ее на лодке… Чего зря ноги-то мять?

– И правда… Забава! – отрок глянул на деву. – Давай с нами на челне! Живо в Ратном будем.

Узкое лицо девушки озарилось самой обворожительною улыбкой:

– Вот, благодарствую! Только вы это… подождете? Обсохну чуть…

* * *

Миша нынче поднялся рано утречком – была его очередь проверять посты. Так вот, по очереди, все наставники проверяли, обычно – раз в неделю, а когда и два, и больше… Сотник лично составил секретный график проверок и требовал неукоснительного его соблюдения.

– Та-ак… нынче у нас четверг…

После пробежки ополоснувшись в речке, Миша быстро вытерся и глянул на небо. Светало, но до смены суточной стражи еще оставалось часа полтора-два. Как известно, утренний сон – самый крепкий. Вот сотник и проверял… И в связи с последними событиями за сон на посту решил наказывать показательно строго – вплоть до увольнения. Как говорится, не хотите служить – добро пожаловать в народное хозяйство!

Оделся Миша соответствующим образом – в «лешачью» форму, в камуфляж с серыми, зелеными и коричневыми лоскутками. Сначала хотел было взять коня, да передумал и решил плыть на лодке… Если держаться берега – не так уж и видно, да потом по пути можно оставить челн в камышах, самому же бережком, кустами, пробраться…

Тайные места с выставленными настороженными самострелами Михайла хорошо знал – сам же их и планировал, как и засеки, и волчьи ямы с кольями. Также ведал и расположение постов, и тропы прохождения караульных. Единственная опасность – можно было случайно словить стрелу! Вообще-то, прежде, чем стрелять, часовые должны бы установить личность или спросить тайное слово – пароль… Должны бы, но… случается всякое. Несмотря на строгие уставы, жизнь есть жизнь, даже в армии или, вот, в Младшей страже. Бывает, на посту и поспишь, и личными делами займешься… Хотя какие, к черту, у местных отроков личные дела? Дембельские ж альбомы они не клеят…

Дембельские альбомы юные стражи и впрямь не клеили – за неимением фотографий, – а вот к форме одежды многие второгодки относились весьма трепетно! Ну как это так – у каких-то там перваков и уважаемых господ старослужащих – и одинаковые кольчужки? Непорядок. Вот и придумывали, как говорил Миша – «маклачили». Некоторые элементы «дедовщины» – без перегибов – сотник допускал вполне сознательно, справедливо полагая, что сие полезно для дела. Десятники же за каждым не уследят, в каждую душу не влезут! Да и жизнь – даже в элитных воинских подразделениях – все равно никак не выходит строго по уставу.

Вот для этого и проверки! На то и щука, чтоб карась не дремал.

На одном из дальних постов, сразу за излучиной, двое приятелей-второгодков – Мекша и Федул – уселись с утречка в траве, вытянув ноги. Разулись, разложили на травке кольчужки… Доброгаст, Гастя, – третий караульный из «перваков» – как раз отправился «топтать» тайные тропы – делать очередной обход. Хотя очередь-то была – Федула… Ну, так Федул же второй год уже служит! Ему ж много чего положено из того, что никак не допустимо для первогодка. Ну и что, что лишний раз Гастя тропой тайно пройдет – авось не переломится, зато службу скорее узнает.

– От смотри, друже… – наставлял приятеля более опытный и рукастый Мекша – паренек лет пятнадцати, невысокого роста, но плечистый и жилистый, с круглым деревенским лицом и «уставной» – «под горшок» – прической. Ровесник его, узколицый дылда Федул, внимал дружку даже с некоторым почтением.

– От смотри – что это? – меж пальцами Мекши что-то блеснуло.

– Проволока златая, – ухмыльнулся Федул. – Или медная… Дай-ко поближе-то… Тю-ю! Злато и есть. Откель, друже?

– Места знать надо, – отшутился воин. – Так вот… берем проволоку и этак осторожненько продеваем сюда… в рукав… Вплетаем, да… Оп! Знаешь, как на солнышке-то играет? Все девки наши!

– Сла-авно! А мне такое можно, Мекша?

– Как говорит господин сотник – можно Машку за… Да сделаю, да! Только проволоку купи.

– Купи-и… – Федул разочарованно скривился. – Однако дорого нынче злато… Может, медную?

– Можно и медную. Только потом заколебешься чистить!

– Чего сделаешь? – не понял дылда.

– Заколебешься, – с важностью повторил Мешка. – Славное слово? Так господин сотник говорит и еще – Кузнечик. Означает – «надоест».

– А-а-а! Да-а, богатое слово. Запомню.

– Только Гасте не объясняй. Рано еще ему такие слова знати!

Проплыв где-то с пол версты, Михайл а-сотник нос к носу столкнулся с челноком Глузда и его напарника Кирьяна. В лодке серебрилась рыба, а кроме рыбы была еще и какая-то незнакомка в темном убрусе.

– Гляжу, с уловом! – затабанив веслом, весело крикнул Миша.

– Здрав будь, господин сотник! – парни отозвались разом.

Сидевшая на носу челнока девушка улыбнулась и, предваряя возможные вопросы, тут же представилась:

– А я – Забава, паломница. Отроцы вот подвозят… Помолиться хочу, свечечки поставить… да, Бог даст, погостить немножко. Может, в чем-то и помогу.

– Славно! – улыбнулся в ответ сотник. – Церковь у нас красивая. Да и батюшка – человек не худой. Приветит! Так ты что же, одна?

– С паломницами… Они вперед ушли, а я с мужичками торговыми заночевала. Славные такие дядечки!

– Ну, удачи!

Махнув рукой, Миша ухватил весло, челноки разминулись…

Над рекою вставало солнце. Разлилось по воде сверкающим золотом, окрасило палево-желтым цветом редкие облака, лениво плывущие по ярко-голубому летнему небу, отразилось в золоченой маковке ратнинской церкви. С первыми лучами проснулись и утренние птахи – запела в кустах чернотала малиновка, на заливном лугу вспорхнули из высокой травы жаворонки, понеслись к солнышку, к нему же потянулись и раскрывающиеся на глазах цветы – лиловые колокольчики, синие васильки, желтые лютики и купавницы. Порывы легкого ветерка раскачивали густо-розовые венчики иван-чая, на берегу, у самой воды, шумел камыш, гнулся, словно кому-то грозил, тяжелый – с коричневыми навершиями-венцами – рогоз.

Отплыв вниз по реке верст пять, молодой человек резко свернул к берегу и, спрятав челнок в осоке, выбрался на мокрый песок. Оглянулся, потеребил бородку и неслышно скользнул в разросшийся неподалеку орешник.

Плохой еще был орех, кислый, незрелый. Однако еще неделя-другая, и поспеет, и можно будет собирать…

– Стой, кто идет!

Собственно, Миша уже давно ждал окрика, еще на реке. Что ж, часовой малость прошляпил, и все же – лучше поздно, чем никогда…

Ладно, посмотрим – что дальше будет?

– Стой! Стрелять буду!

Ага! Правильно действовал страж, в полном соответствии с уставом и с наставлением, лично записанным Михайлой со слов воеводы, деда Корнея Агеича, да еще с правками бывалых вояк – вечно угрюмого нелюдима Бурея и немого Андрея.

Первый-то раз кричали с одного места – из-за можжевеловых зарослей, а второй – совсем с другого – из-за рябины. А голос-то был один и тот же – молодой, даже детский. Молодец, парень, хоть и прошляпил немного, но службу знает – меняет места. Интересно, с какого места арбалетная стрела прилетит? Наверное, во-он из-за той липы! Или – из малиновых кустов, там, хоть и колючки – да гуще и ближе.

Однако хитроглазый отрок-то! Ишь ты, сотника даже в камуфляже заприметил! Правда, не узнал – да кто ж в такой одежке узнает? На то он и камуфляж. И все равно – молодец!

Однако из малинника-то пичуга выпорхнула! Качнулась ветка… Эдак…

Услыхав до боли знакомый звук спущенного арбалетного курка, Миша, не думая, бросился навзничь, прямо в коряги, в высохшую лесную грязь! Давно уже сформировалась такая вот привычка…

Щелкнула спущенная тетива! Просвистела над головой тяжелая арбалетная стрела – болт, впилась в толстый ствол липы…

Та-ак… А теперь что? Перезаряжать – долго… Сулица!!! Черт!!! Что там у него еще осталось? Шестопер? Нож?

Пожалуй, пора заканчивать, а то и в самом деле недосчитается Ратное своего славного сотника!

– Ладога! – чуть приподнявшись, выкрикнул Миша…

И услыхав в ответ «Полоцк», с облегчением перевел дух. Выдохнув, поднялся… поспешно спрятав усмешку:

– Ну, давай, давай, герой. Покажись!

Звякнув кольчугой, выбрался из малиновых колючих зарослей мальчишка лет двенадцати – худенький, ловкий, светлоглазый, с белесым, смешно торчащим вихром…

– Ой! Господин сотник…

– Кто таков?

– Гастя я… Ой… Унот Доброгаст!

Короткая кольчуга – хауберг – с кольчужным же капюшоном, не очень-то длинный подол, узкие порты, заправленные в замшевые сапожки, наборный воинский пояс. За поясом тесак-скрамасакс (меч в таком возрасте еще рано), как водится – узкий нож в ножнах, и да еще – шестопер! Ух, угодил бы по башке – точно… Ни щита, ни шелома, ни длинных копий на караульные тропы не брали – неудобно.

– Начальник караула – младший урядник Мекша, – перебросив за плечо арбалет, закончил доклад воин.

Выслушав, Михайла кивнул:

– Добро… Идем… начальничка твоего проведаем.

– Никак нет! – неожиданно возразил отрок.

Впрочем, возразил-то вполне ожидаемо – устав и наставление прямо запрещали бросать наряд по службе без важных на то причин.

И еще раз – молодец!

– Что ж, унот Доброгаст… Объявляю благодарность за отличное несение службы!

– Ой… Есть благодарность, господин сотник! – дернувшись, отрок едва не выронил арбалет.

– Доложите о том десятнику. Кто десятник у вас?

– Рыжий Be… Урядник Велимудр.

– Молодец и урядник – умеет подбирать кадры… Сейчас посмотрим, какие еще понабрал…

Оставив Доброгаста нести службу, сотник одернул камуфляж и неслышно зашагал по еле видимой звериной тропке. Совсем неподалеку располагался схрон… где должен быть и старшой, и бодрствующая смена – спать разрешалось только в самом разгаре дня, естественно – по очереди.

Горе-караульщиков Миша увидал сразу, едва осторожненько выбрался из зарослей жимолости и дрока. Вместо того чтобы бдительно следить за рекой, стражи что-то деловито обсуждали, разложив на травке кольчуги. Ремонтировали, что ль? Или чистили? Так на то свободное время имеется!

Ах вы ж, остолопы…

Наливаясь праведным гневом, сотник неслышно нырнул в траву, пополз – подобраться к нарушителям устава поближе!.. Где-то рядом запели птицы… Красиво так…

Ага… вот они, голубчики…

Миша резко вскочил на ноги… И ошеломленно замотал головой. На лугу-то никого не было. Никого и ничего!

Нет, ну вот – таволга примятая, одуванчики, клевер… Листочки медвежьи ушки еще не выпрямились, так и оставались примятыми. Значит, кто-то же здесь валялся – и совсем недавно. Да сотник своими глазами видел… И где ж?

– Стой, кто идет! – резко выкрикнули из разросшегося неподалеку березняка.

И тут же:

– Стой! Стрелять буду!

Совершенно с другой стороны, из густых кустов черной смородины последовал окрик!

Ну и хитрованы, однако! Однако как так? Как так-то?

– Ладога! – послушно отозвался Михайла.

– Полоцк! Доброго здравия, господин сотник.

– Так… По очереди – ко мне. Шаго-ом… арш!

Первым подошел прятавшийся в смородине плечистый парень с круглым простоватым лицом:

– Младший урядник Мекша по вашему приказанию явился!

Все как положено. Короткая кольчужка, увесистая, утыканная гвоздями дубинка, закинутый за плечо арбалет. Нож в сафьяновых ножнах, толок вместо тесака – изогнутая половецкая сабля. Уставом допускалось и такое…

Ах, как кольчуга-то блестит – глазам больно! А впрочем… что это там в кольчужном-то нарукавнике? Прям горит золотом… Так и верно же – золото! Ах, прохиндеи…

– Кто это тут в траве недавно валялся? – Михайла напустил на себя подобающую случаю строгость. – Случайно, не вы?

– Что вы, господин сотник! Мы – да в траве? Как можно! В наряде же!

Вот ведь, еще и издевается, собака! Как будто Миша своими глазами не видел!

– Да я ж вас… Да собственными очами…

– Показалось вам, господин сотник. Голову, может, напекло – жарко ведь…

– Ах, показалось? Ах, напекло? А трава-то примята почто?

– Так это… кабаны! Валялись с утра, заразы!

Нет, хоть в глаза брызги! Божья роса… Уставился честнейшим взглядом, врет в лицо начальству, нисколько при этом не стесняясь!

Ну-у… где-то, в какой-то мере – тоже молодец. Так врать, не краснея – недюжинный навык и умение требуется. Тоже в своем роде искусство. Для разведки или шпионства какого – самое оно то…

Ладненько. Посмотрим, как второй…

– Свободен, младший урядник Мекша. Напарника ко мне!

Напарничек – высоченный, худой, нескладный – с длинными волосами-патлами, напомнил Михаилу какого-то хиппи. Ему б магнитофон, клеши и группу «Шокинг блю» – «Шизгара-а!!!»

С этим сотник начал не сначала – с середины!

– Вы зачем в кольчугу золотые нитки вплели?

– Дак это… для вящего благолепия, господин сотник!

Для благолепия, ага… Этот дылда тоже, похоже, за словом в карман не лезет. Две пары в сапоге!

Ладно…

– Дружок твой, урядник, рассказал, как вы здорово от меня спрятались…

– Мы, господин сотник, не прячемся. Мы службу несем!

И этот – нахал!

Службу они несут… Еще скажи – с достоинством и честью!

– Добро! Свободен… пока…

Парень проворно скрылся в зарослях. Однако ловкий! И высокий рост не помеха.

Однако как же они…

Сотник спинным мозгом чувствовал – как-то его обхитрили. Обманули, объегорили, на кривой кобыле объехали! Хорошо хоть – не корысти ради… И ведь так и не признались! Правда, еще толком-то разговора и не было – можно ведь и пожестче… Можно – да нужно ли? Как любил говаривать в прошлой, той, жизни один знакомый отставной подполковник: «Признаются только дураки!»

Да уж, наезжать на этих оглоедов, пожалуй, не нужно. А вот вывести на чистую воду…

Отойдя к лесу, Миша уселся в тени и задумался… Как-то ведь его заметили! Кто-то подал знак? Так некому… Тогда, значит – ловушки, всякие там колокольчики, ниточки, растяжки…

Ага, ага! Это уже теплее!

А ну-ка, пройтись… Может, и найдутся ниточки… В самом прямом смысле слова!

Сотник обшарил всю поляну, весь прилегающий луг – можно сказать, на карачках обползал. И – ни одной ниточки. Ни одной… Одна рассыпанная крупа… Ну а вон крупинки – пшено… Явно из пайка. Рассыпали, ротозеи…

Стоп! А если – не ротозеи? Если специально рассыпали… Ну, точно – пшено! Птицы! То-то они и распелись… запорхали… Ну, молодцы хитрованы, ничего не скажешь! Смекалку проявили – приманили-прикормили птиц… Те и вспорхнули, встревожились, когда чужого почуяли!

– Младший урядник Мекша! Ко мне!

Колыхнулись кусты.

– Господин сотник. Младший урядник…

– Вольно, урядник… Значит, пшеном птичек прикормили?

– Ячменем, господин сотник… ой…

– Значит, так! – усмехнулся Михайла. – Наказывать вас не буду. Наоборот – за смекалку хвалю. Но! Завтра ж проведете мастер-класс для всех наших!

– Что проведем?

– Покажете, как птиц приманить-приручить… Да что куда бросать, сыпать…

Невдалеке послышалось конское ржание – прибыла новая смена. Выскочив на поляну вслед за своим командиром – десятником Велимудром, – юные всадники спешились и выстроились в небольшую шеренгу. Признав сотника, приосанились…

– Меняйтесь, – махнув рукой, разрешил Михайла. – Только… что-то вашего Доброгаста не видно.

Время в те времена шло весьма неспешно, измерялось чаще всего такими понятиями, как утро, день, вечер… или – вечерня, обедня, заутреня. Понятие «час» особо никого не интересовало, что уж говорить о минутах. Важность часов в измерении течения времени возрастала в связи с развитием бюрократии, пока еще – чисто княжеской, всяких там тиунов, дьяков и прочих, и связано это был с утверждением графика работы и оплаты труда. Час в те времена на Руси (и не только) был понятием относительным, вовсе не обязательно четко шестьдесят минут, как, например, в Византии – Ромейской империи с очень развитым аппаратом управления и огромным слоем государственных чиновников. Отнюдь! Все зависело от сезона – летние часы были заметно длиннее зимних, впрочем, в двенадцатом веке особой надобности в столь точном измерении времени не было. Экономика носила аграрный характер, подчиняясь лишь природе – сезонам.

Вот и в Младшей страже время караулов измеряли «по солнышку» – примерно, на глаз…

Спустившись к реке, длинный Федул громко покричал коростелем – подавая условный знак караульщику Доброгасту, Гасте…

– Должен бы откликнуться… – напрягся Мекша, караульный старшой.

Все прислушались… Федул покричал еще раз, еще громче…

И снова в ответ – тишина.

– Да что ж с ним? – рыжий десятник Велимудр-Велька покусал губу и хотел было отправить парней на поиски, но…

Где-то у реки послышался ответный крик коростеля…

– Ну, слава богу, – облегченно перекрестился Мекша. – Вот ведь Гастя… копуша…

Караульный появился минут через пять – запыхавшийся, в вымокших сапогах и портах, явно чем-то взволнованный…

– Ты где шатался?

– Там… Там… Ой… Разрешите доложить?

– Докладывай уже, – махнул рукой Велимудр. – Только все по порядку и четко.

– Так я и говорю… Там, на бережку, у плеса – двое мертвяков. Похоже, мелкие торговцы…

Сотник склонил голову набок и скривился:

– Почему – похоже?

– Короба у обоих с товаром… Ленты цветные, браслетики, свистульки… – пояснил Доброгаст. – Ну, толком-то я не смотрел…

– Ничего. Сейчас и посмотрим, – нахмурившись, Миша перевел взгляд на Вельку. – Ну что стоишь? Меняй стражу.

– Слушаюсь, господин сотник.

В челнок вся караульная смена не поместилась, Миша взял с собой лишь Доброгаста, хитрованы же бежали следом, по бережку, стараясь не упускать челнок из виду.

– Ничего, – хмыкнул Михайла. – Им полезно пробежаться… Ну? Гастя, долго еще?

– А эвон, господин сотник, – плесо. Так сразу за ним…

Обогнув мыс, челнок зашуршал осокою, ткнулся носом в песок. Выскочив, Миша зашагал седом за Добро-гастом… Да тут и идти-то было нечего – чуть выше, на пригорке, рядом с кострищем лежало два трупа. Мужики лет за тридцать. Чужие… Рядом – распотрошенные короба с нехитрым товаром, разбросанным там и сям…

– Думаю, короба просто вытряхнули… – негромко протянул Доброгаст. – Верно, что-то ценное искали… Стекляшки да прочую теребень не взяли.

Сотник задумчиво потеребил бородку:

– И что такого ценного могло быть у коробейников?

Так он и назвал эту торговую мелочь – коробейники… Может, от него это слово и повелось? Кто знает…

– Не могу знать, господин сотник, – растерянно отозвался отрок.

– Понятно, что не можешь.

Тут явились и хитрованы, коренастый Мекша и суетливый дылда Федул. Выбрались на пригорок, осмотрели все, склонились над трупами…

– Ну? – хмыкнул Миша. – Что скажете?

– А можно еще немного посмотрим? – повернул голову Мекша.

– Смотрите, – сотник махнул рукой и спустился к реке. Скорее всего, убийцы именно по ней и явились…

Правда, течение быстрое, да и мель – каменистое дно… Впрочем, на песочке какие-то следы все же имелись…

Тут появились и хитрованы. Внимательно осмотрев следы, не поленились – полезли и в реку, прошлись по отмели…

Интересно, что такого заметили?

– Гастя там по кустам смотрит, – выбравшись на берег, доложил Мекша. Кольчуги караульщики сняли, аккуратно сложив в заплечные сумы-котомочки.

– Ясно… – кивнув, Михайла хитро прищурился: – А сам что скажешь?

– Там, у костра, след, – почесав затылок, промолвил урядник. – Нога босая, небольшая, узкая – девичья. Девица с ними была, господин сотник!

– Та-ак… – Миша, кстати, тоже след этот заметил, только пока еще никаких выводов не делал – рано. – И куда ж эта девица делась?

– Куда делась, покуда не знаем… А вот откуда взялась, уже можно сказать. Из реки!

– Подробней! – насторожился сотник.

Мекша покусал губу, искоса поглядывая на своего приятеля, деловито шарившего по кустам.

– Тут невдалеке брод… Девица там и шла… да плохо брод знала – оступились… Вынесло на стремнину… Дева давай барахтаться, кричать. Хорошо, мужички услыхали – помогли. Кабы не они, верно, утопла бы…

– Говоришь, помогли…

– Да, на руках вынесли. На песке-то следы глубокие – кто-то явно с грузом шел… – Чуть помолчав, воин продолжал: – Одежку мокрую дева на кустах у костра сушила – ниточки зацепились, ворсинки. А чтоб нагой не сидеть – они ей холстину али… там, рядом лежит – еще мокроватая…

Сотник сверкнул глазами:

– Хочешь сказать, что они ее… а девица отбивалась – и вот…

– Нет, господине, – урядник покачал головой. – Все там спокойно было. Похлебали ушицы, потом – спать полегли… Их уже – сонными. Узкий такой нож, подобные у ляхов да ромеев бывают. Стилет – так ромеи зовут.

– Одна-ако… Не слишком-то обычное оружие.

– Вот и я, господин сотник, о том… Вряд ли это девица сделала, – прикрыв глаза, задумчиво протянул воин. – Удары умелые – сразу насмерть. Не мучились бедолаги, умерли спокойно, во сне – сразу. Зарезали их – и сразу к коробам… Искали что-то! Может быть, даже и нашли…

– А дева?

– Девы, скорее всего, тут уже и не было. Ушла. Иначе б и ее – за компанию. Этих-то уже под утро убили – костерок-то шает еще. Значит, ночью хворост подкидывали…

– Эге-ей! – покричав, спустился с пригорка Гастя. Похлопал глазами взволнованно, доложил: – Там папоротники смяты, господин сотник.

– Смяты? А ну, пойдем-ка, глянем…

Кто-то шастал по лесу, совсем рядом с кострищем… пробирался – видно было!

– Мужик, видать, крупный… Даже и не один… К реке шли…

– Да нет – от реки… Эвон, за сухостоину хватались – кора сдернута…

Похоже, все так и было. Получалось, что за коробейниками кто-то следил! Но… зачем? Кому они сдались-то?

– А вот здесь – затаились!

В те времена всем юношам приходилось охотиться, выслеживать и добывать дичь – эти парни читали лес, словно открытую книгу! Миша завидовал – он так до сих пор не мог.

– Вон, в можжевельнике схоронились… Резко так бросились – ветку сломали…

– Ветка здоровая, ага… Кого-то увидали… Гастя, ну-тко, за елками глянь…

– Ага…

Мальчишка стремглав бросился к ельнику…

– Следы! Эвон и ленточки кусочек… Оборвался…

– Дева шла, – негромко промолвил Федул. – Вот, зацепилась…

Мекша тут же подхватил:

– А лиходеи ее увидали и спрятались. Боялись, что закричит. Торговцев разбудит…

Вернувшись обратно на пригорок, парни под руководством сотника еще раз тщательно осмотрели место происшествия, выискивая любую зацепку… Да что там, тщетно! Что там такого интересного было у коробейников, за что их могли убить – бог весть… Но что-то определенно было!

– У этого пояс разрезан, господин сотник! – взволнованно доложил Доброгаст.

Федул тоже выкрикнул:

– И у этого вспорот…

Вот так вот! А поначалу-то не заметили… Значит, и в поясах что-то искали. Скорее всего, нашли.

– Тогда ясно – по наводке работали, и конец ниточки следует искать в Турове! И рядом, за речкою – в землях «журавлей»…

– И почему ты про «журавлей» подумал? – с некоторым удивлением переспросил сотник.

– Так ведь ясно же, господине… Мимо нашей стражи никто незамеченным не проходил и не проплывал! – Мекша истово перекрестился. – Проходили две ладьи – в Туров. И одна – из Турова. Но это все днем было. Из лодей кто – вряд ли. Откуда там знали, как именно торговцы пойдут, какими дорожками-стежками?

Соглашаясь, Михайла молча кивнул.

– Значит, по тому берегу шли… Тут ведь отмели, вброд перейти можно. Там, у «журавлей», следы поискать надобно, – убежденно высказался урядник. – Если и не сами «лешаки» все это устроили, то лиходеи по их земле шли… Эх, если б девицу найти, допросить… Может, что-то и заприметила?

Сотник, прищурясь, глянул на реку, на игравшее на отмели солнце:

– Девицу, говоришь… Кажется, я ее сегодня уже видел. Прямо вот здесь, на реке… в лодке.

Глава 4

Погорынье, август 1130 г.

С юной паломницей Забавой сотник поговорил лично, найти ее не составило никакого труда. Это и оказалась именно та девчонка, которую подвозили в челне юные стражники – Глузд и Кирьян. Судя по их словам, девушка и знать не знала ни о каких убийствах – с раннего утра уже беззаботно плескалась в речке. Тут Миша четко себе представлял: коли б паломница бежала от лихих людей – вела бы себя совсем не так! По всему выходило – коробейников Забава покинула еще живыми. Правда, Глузд обмолвился, будто дева слышала в лесу какие-то крики… шум… Но никого не видела.

– Ты квас-то пей, – выслушав, гостеприимно предложил Михайла. Девушка ему скорее понравилась – скромная, в темном платочке, потуплен взор… однако же иногда так глянет, что ого-го! Ожжет жемчужносерым взглядом! Чувствовалось, ежели что – дева за себя постоять сумеет.

– Благодарствую, дядечка… Вкусен у тя квас-то!

– Зови меня Михайлой… Ты церковь-то нашу нашла?

– Заутреню уже отстояла, – улыбнулась дева. – И с батюшкой познакомилась. Спросила – кому где помочь? Так он и при церкви предложил…

Юлия…

Миша неожиданно для себя покраснел – со всеми этими убийствами он совсем забыл про свою зазнобу, а ведь давно пора было навестить, подбодрить, если что – предложить помощь… Кстати, Юлька как-то обмолвилась, что одной, после безвременной кончины матушки, знахарки Настены, стало ей очень уж тяжело. Приходящих помощниц не хватало, ведь, кроме собственно лечения страждущих и больных, нужно было еще как-то жить и вести хозяйство. Сотник предложил было подружке столоваться в Михайловском городке, у тетки Плавы… Юная лекарка предложение сие с негодованием отвергла: мол, что ты, Миша – что люди-то скажут? Девка сама себя не может прокормить? Стыдоба!

Эх, поженились бы… Тогда можно было б и слуг нанять – в рядовичи или в закупы… Платить справедливо…

Юлька-то замуж и пошла б – особенно сейчас, когда одна осталась… Однако дело было не в ней – в обществе! Индивидуальности, как таковой, в те времена не существовало – все жили в обществе и были обязаны обществу, иначе просто не выжили бы! Вот и Юлия… Девушка выполняла очень важную для всего Ратного функцию – лекарки-знахарки; выйдя же замуж по любви могла все свое умение растерять… Ибо лекарками становились по наследству, совершенно мистическим образом обретая – наследуя – свою волшебную силу. Именно поэтому все они сами вели счет родства, сами выбирали любовные связи. Каждая сама знала, кого от кого родила, а все вместе – все про всех. Вот и покойная Настена знала, какая пара нужна ее дочери, чтобы ее способности еще усилить, а не знала бы, так спросила у знакомых лекарок, где такой мужчина есть. Если они не знают, то спросили б других. Нашли б, рано или поздно… Такая вот евгеника выходила, на взгляд Миши – чистый нацизм! И бороться с этим было очень и очень сложно. Против их свадьбы были все, даже родная матушка, боярыня Анна Павловна.

А вот эту девчонку можно и к Юльке – в помощницы…

– Господине, к тебе десятник Ермил! – заглянув в дверь, доложил дежурный стражник – «дневальный». – Говорит – вызывали…

– Вызывал, вызывал… Пусть уже войдет! Сейчас, Забава, я быстро…

Войдя, Ермил поклонился – смуглоликий, стройный, в дорогой ромейской тунике, палево-синей, затканной серебром, он больше напоминал клирика, нежели воина. Однако на поясе висел меч, а в карих глазах читались воля и нешуточное упрямство.

– Звал, господине?

– Звал. Коней к обеду готовь. Ну, и с полдюжины воинов – к «журавлям» поедем.

– Понял… – взгляд юноши вдруг упал на паломницу…

Округлись удивленно глаза:

– И ты тут? Вот так встреча! Здрав будь, Фекла.

– И ты здрав будь! – девушка радостно улыбнулась. – Вот ведь, дал Бог – свиделись.

– Фекла? – непонимающе моргнул сотник.

– Это крестильное имя, – пояснила паломница. – В миру же – Забава.

Ну да, ну да – так в те времена и было, если не у всех, то у многих. Князь Ярослав Мудрый, к примеру, в крещении был Юрием.

– Мы в Турове виделись, – негромко пояснил Ермил. – Фекла там все по церквам, по обителям…

– Вот и до вас добралась! – Забава вспыхнула очами. – Красиво тут, благостно. И батюшка – добрый. Останусь ненадолго… ежели господин сотник позволит.

– Да по мне – хоть всю жизнь живи! – расхохотался Миша. – В общем, Ермиле, – готовь…

– Есть, господин сотник!

После ухода Ермила Михайла продолжил беседу с паломницей и на протяжении всего разговора все больше креп мыслью о том, что его решение ехать немедленно к «журавлям» – в высшей степени правильное. Похоже, следы лиходеев вели именно туда! Да хоть и не туда… Нужно было разбираться, не сидеть же сиднем на месте – этого Миша с детства терпеть не мог, парнем был резким. Действовать, действовать, действовать! Немедленно. Прямо сейчас.

– Ты, Забава, что-то про странные звуки сказала? Ну – про недобрые…

– Так да, говорю же! – девчонка округлила глаза. – Вроде как весла на реке плеснули… тихо так, но я услыхала. Сказала дядечкам – они на смех подняли!

– А в какой стороне? – быстро уточнил сотник.

– Ближе к тому берегу… – Забава вдруг прищурилась, став невообразимо серьезной, вся ее радость улетучилась вмиг. – А что, господине, коли ты про них спрашиваешь… значит – лихое дело случилось?

– Случилось, – Миша не стал скрывать. – Убили их. Искали что-то…

– Господи. Господи… Ужас-то какой… – поправив платок, истово перекрестилась паломница. – Говорила ж… А они смеялись! Добрые такие дядечки… Уговаривали с ними до утра… Ой… а коли б осталась? Лиходеито и меня…

– Так ты ночью, что ли, и ушла?

– С рассветом. Но солнышко не вышло еще.

– Что ж – вовремя, – сотник покачал головой. – Сам Бог тебе помогает, дева!

– Сегодня же свечки поставлю!

– Ну да… Ступай… Да, лекарке нашей, Юлии, помощница б не помешала. Коли согласна – поговорю. Сыта будешь. Только работы там много.

– Ой, господине… Работы-то я не боюсь!

* * *

К «журавлям» добрались быстро – часа за два. Ехали конно, где-то – шагом, где-то переходили на рысь. Сам Миша да Ермил со своими парнями – полдюжины, как сказано, прихватил. Все в кольчугах, при мечах, с короткими копьями. У седел приторочены арбалеты и – вдруг да понадобятся? – шлемы. Сотник выглядел словно князь: отороченная собольим мехом шапка доброго немецкого сукна, поверх кольчуги – темно-голубой ромейский плащ с серебряной вышивкой. Недешевый! Оно и понятно – в те времена по одежке встречали, да и вообще – по-другому невежливо, все ж Миша не последний человек в Ратном – боярич из славного рода Лисовиных! Во всей округе никого родовитее нет.

Еще взяли с собой Лану – с некоторых пор «наставницу лучного боя». Лучше этой худенькой половецкой девчонки никто в Ратном из лука не бил! Даже взрослые мужики, охотники… Девчонка еще и метала ножи… Вот Миша ее наставницей и назначил. Да не просто так, а по договору, «ряду», как и обещал.

К слову сказать, именно Костомара-вдова когда-то и подарила сотнику юную половецкую рабыню… Причем сама-то Лана вдову – бывшую свою хозяйку – очень даже уважала. Вот и напросилась… Только…

– Ты как узнала-то?

– Так слышу-то я хорошо, господин сотник! И вижу… Думаю. К чему б такая суета?

Ну, собственно, особой-то суеты не было… Так, побегал туда-сюда десятник Ермил, пособирал отроков… Однако вот – услыхала, увидала – сделала выводы – догадалась. Ну, как такую умницу не взять?

– Обузой не буду, господин сотник. И занятий у меня сегодня нет.

Что ж, поехали…

«Лешаки» – тайная лесная стража – обнаружили гостей быстро, правда, сами, как всегда, не показывались – просто сопровождали. Да уж, нынче-то если они и могли кого провести, так только не Мишу с Ермилом – больно уж опытные, про тактику «лешаков» знали.

Человек несведущий ничего бы кругом не заметил – лес кругом как лес, поле как поле – липы высоченные, вязы, рябины, ельник… на опушке пичуги распелись, солнышко припекает и небо такое – чистое-чистое, без облаков вообще. Красота. Идиллия.

Но Михайла-то видел – вон тут кусты шевельнулись – а ветра-то нет! – тут жаворонки из травы выпорхнули: резко – ни с того, ни с сего… а вот и вообще – тень меж деревьями промелькнула – зеленая, в лоскутках…

– Лешаки-то совсем сноровку потеряли, – догнав сотника, усмехнулся Ермил. – Учить, видно, некогда… Да и некому – все власть делят. Торон, говорят, всех обиженных вкруг себя собирает, а кикиморник Глеб удила закусил.

– А еще кое-кто к чарторыйским боярам подался – помощи просят воду мутить, – погладив коня по гриве, Миша грустно вздохнул. Ох уж эти соседи! После исчезновении боярина Сан Саныча Журавля (человека из того мира) и гибели его наследника Юрия с дядькой Медведем все у соседей пошло не так! Миша, конечно, помочь пытался… но вот правду говорят – со своим уставом в чужой монастырь не лезь! Кто чужаков слушать будет? Тем более – соседей, у которых – это ж ясно! – глаза завидущие и руки загребущие… Ох уж эти соседушки – спят и видят, как бы чужие земли под себя загрести.

Именно так и рассуждал прежний староста – Тороп, та еще гнида… И точно так же, похоже, стал думать и староста новый – Глеб. Миша знал его лично, и самого, и супругу – нормальный же был человек, кое в чем сильно помог… А ныне? Ныне отношений между соседями по сути – никаких. Неужто власть так Глеба испортила? Или не во власти дело, вернее, не только в ней… Слишком уж много мерзостей в землях Журавля творилось… Убийства, предательства… Осатанеешь тут!

«Лешаки» соизволили показаться лишь у самого селения – выбрались на пригорке, поклонились – угрюмые парни в камуфляже. Спросили – кто, к кому и зачем.

Ну да, ну да – будто не видели, не знали – кто…

Велев воинам ждать у ворот, за высоким тыном, Михайлу с Ермилом проводили до самых хором старосты. Вот именно – уже хором, появившихся на месте пусть и добротной, но весьма небольшой избенки… была когда-то избенка, а ныне – дом в два этажа, на каменном подклете, да с теремом! Кругом амбары, рига, овин, конюшня… Двор дубовыми плашками вымощен! Для полного счастия «лексуса» в гараже не хватает… или какой-нибудь «Ламборджини»…

Впрочем, такого жеребца вот прямо сейчас слуги из конюшни вывели – любо-дорого посмотреть! Не хуже «Ламборджини»… и ничуть не дешевле, да.

– Нравится конь? – подойдя, улыбнулся Глеб – красивый молодой мужик в ярко-красном плаще с собольим подбоем, небрежно накинутом поверх обычной домашней рубахи. Видать – ради гостей…

– Здоров, Глеб!

– И вам доброго здравия! Рад видеть…

Ага, рад он… Взгляд-то вильнул… Не «журавли» ли к убийствам причастны? Да нет, вряд ли – зачем это им? Торговых гостей отваживать никто зазря не будет…

– Проходите, дорогие… Прошу!

Гости спешились. Подбежавшие слуги подхватили коней под уздцы.

Поднявшись по высокому крыльцу, ратнинцы вслед за хозяином прошли в просторную горницу, уселись за стол… Забегали кругом красивые девки-челядинки с подносами, яствами…

Староста угостил гостей по первому разряду, хоть и день-то был постный – среда. Так ведь и не великий пост все же… Потому и потчевал Глеб налимьей ушицей, пирогами с визигой, калачами медовыми, кашей с льняным маслицем да целой миской жареных перепелов… Запивали все ставленым медком – крепенько!

– Извините, вином не угощаю… – староста с улыбкой развел руками. – Не завезли еще.

И правда… Вино в те времена долго не хранилось – скисало, превращалось в уксус. Так что пока еще купцы привезут…

Тут же, за едой, сотник, как бы между прочим, поинтересовался, не видали ли «лешаки» чужаков.

– Думаю, лихие людишки на Горыни-реке завелись, – скупо пояснил Миша.

Глеб понял все правильно, и даже более того, показал полную свою осведомленность в том, что происходило в Ратном.

Прищурился, поставив на стол красивый серебряный кубок:

– Это ты про смертоубийства недавние поминаешь? На покосе и отроков… Мне жаль!

Ну, все-то он, как выяснилось, не знал… Или не хотел говорить?

– Жаль, жаль… – снова протянул староста. – Прими мои соболезнования, друже. Ежели что нужно… А чужаков – нет, мои люди не видели. Видели бы – доложили. Думаю – убивцы на лодейках приплыли. А поди их, лодейщиков, разбери – кто они? Лиходеи или честные гости.

– И на том благодарствую, друже Глеб, – кивнув, сотник поднялся на ноги и вежливо поклонился, приложив руку к сердцу. – За хлеб-соль благодарствую. Однако извини – дела. Да и неудобно за столом в кольчужках-то…

– К Костомаре-вдовице поедешь? – прощаясь, уже на крыльце прошептал Глеб. – Не советовал бы тебе с ней особо дружиться. Та еще змея!

Что и говорить, сама вдовица и ее братья – сущие разбойники! – повадками напоминали знаменитого французского средневекового барона, что выстроил невдалеке от королевского замка свой, не хуже ничем, и грабил, стервец, всех гостей своего сюзерена подряд безо всякого стеснения, еще и девиз над воротами начертал: «Я не король, я – барон де Куси». Так же вела себя и Костомара… правда, в последнее время притихла – побаивалась.

Ратнинцы же в лице сотника Михайлы вдовушку втихаря поддерживали – всегда полезно иметь верного человечка на земле беспокойных соседей.

– Так, теперь – ко вдове? – уточнил Ермил уже за воротами.

– К ней.

Кивнув, Миша тронул поводья – и вся кавалькада всадников вмиг унеслась к дальнему лесу. Только пыль по дороге заклубилась – никаким «лешакам» не догнать. Да и опасались «лешаки» Костомары – вроде и своя земля, а всякое приключиться может, вдовица – женщина своенравная. А уж братья ее…

Владения вдовы располагались на самом краю «журавлиных» земель, за лесами, за болотами и старым языческим капищем, в коем и до сих пор приносились еще жертвы старым богам – Перуну, Даждьбогу, Велесу… Это в городах по церквам молились… да и то – далеко не все. Что же касается деревенских – подавляющего большинства населения, то… Ну да, в каждой деревне – церковь, погост… И почти в каждом урочище – капище! А уж про священные камни да деревья и говорить нечего! Выйдешь в лес – то тут кривая сосна ленточками цветными украшена, тот там – старый дуб, опять же – в ленточках… А то и куриные головы на ветках висят – жертвы… Да что там, в лесу, в урочищах – и в церкви-то иногда иконам губы кровью мазали! Такая вот была вера, точней – двоеверие, и до наших дней вполне себе сохранившееся. Ну да, в Перуна да Велеса нынче мало кто верит… А в гороскопы? Амулеты, гадания всякие…

– Господин сотник! – ехавшая впереди Лана вдруг осадила коня и резко обернулась. – Кажись, паленым пахнет…

Михайла придержал лошадь… Ну, точно! Порывы ветерка приносили легкий запах дыма…

– Рыбаки костер жгут? – вслух предположил Ермил.

– Может, и так… – Миша покусал губы. – Что гадать? Поедем – увидим… Однако… Всем быть начеку! Ермил! Командуй…

– Есть, господин сотник! Всем шлемы на головы… Арбалеты… заря-жай… Шестоперы, мечи – к бою!

Все собрались, подтянулись. Спешившись, снарядили арбалеты, надели подшлемники, шлемы… Вновь взметнулись в седла…

– Вперед, – тихо скомандовал сотник. – Смотреть в оба и быть готовым ко всему! Лана, не стреляй без приказа!

– Есть!

Может, и на воду дул. Может – и рыбаки… Однако как говаривали когда-то в советской армии – лучше уж перебдеть, чем недоспать!

Поскакали… Взметнулась под копытами пыль, сверкнуло в шлемах солнце…

– Эй, не растягиваться! Давайте – лугом…

Узкий заливной луг сменился рябиновой рощицей, рощица – перелеском… Явственно запахло гарью! Самые нехорошее предчувствия охватили сотника…

– Господии-и…

Усадьбы не было! Все кругом было сожжено и порушено! Сгорело до углей… Еще дымились остатки строения и частокола, тут и там валялись черные обгорелые трупы…

– Однако съездили… Ермил – здесь. Возьми двоих, внимательно все осмотрите. Остальные – за мной. Ищем следы.

– Есть, господин сотник…

Следы обнаружили сразу – пешие, конные… Неведомые лиходеи отнюдь не скрывались…

– К реке ушли! – осмотрев следы, тут же доложила Лана.

– Вперед!

У реки следы и заканчивались, у старых рыбацких мостков… Ясно было все…

Кто-то из воинов разделся и прыгнул в воду…

– Лодейка, господин сотник, не маленькая…

– Ясно, что лодейка…

– Днищем мель зацепила… Большая – весел на полсорока!

«Полсорока»… Миша невольно улыбнулся – здесь все считали «сороками». Привычка еще с самых древних времен. Как в песне про «сорок сороков»…

– Ну, двадцать пар весел – это еще не большая. Однако для Горыни-реки – вполне…

– Наша стража заметила бы! – одеваясь, покивал отрок. – Ужо!

– Ну да, заметили бы… – сотник задумчиво потеребил бородку. – Однако и лиходеи не под пиратским флагом плыли!

– Что, господин сотник?

– Говорю – таились под мирных гостей. И тем не менее – список проходивших за последние сутки судов составить надо…

– А если они со стороны Киева или Переяславля пришли? И так же – обратно, – вполне резонно высказался кто-то из ратников. – Там, недалеко, волок. На Припять вовсе не обязательно по Горыни через наши земли.

Лана вскинула брови:

– Он прав!

Ну да, прав был отрок, прав! Так вполне могло быть, да, скорее всего, и было. Тогда дела хуже, но не безнадежно, правда – хлопотно. Пройтись от волока вниз по Припяти, поспрошать людей – ладья не иголка…

– Возвращаемся! – тронув коня, приказал сотник.

И вновь – пепелище, и вновь – обгоревшие трупы и гарь. И запах – мерзкий запах сгоревшей человеческой плоти…

– Все до головешек сгорели? – Миша все же боялся спросить… вернее – узнать наверняка… Все ж не чужая была ему Костомара-вдова, далеко не чужая… Молодая – лет тридцать – красавица. Тонкий породистый нос, пышные ресницы, большие, серовато-зеленые с хитроватым глаза золотистыми искорками… Даже чуть тонковатые губы ничуть не портили красотку… Дева – огонь! Впрочем, вполне зрелая женщина… выглядевшая как подросток – тоненькая, изящная… Союзник, друг… и даже более того… Неужели – и ее…

– Вдовы нигде нет, господине! – подойдя, негромко промолвил Ермил. – Скорее всего, увезли с собой…

– Так, парни… За мной!

Миша взметнулся в седло. Он всегда был резок и скор на решения, особенно когда некогда было думать. Вот и сейчас – некогда. Смерти подобно! Тяжелую ладью тащили волоком… да и потом, на реке – на конях вполне можно догнать. Там, по правому берегу – дорога, торговый тракт…

Все ж Миша придержал коня – отправил гонца в Михайловский городок. Сообщить, что немного задержится.

Вообще-то, сотник не должен был действовать вот так, опрометью, сломя голову. Просто послал бы в погоню верных людей… Глядишь, и догнали бы ладью, что-то бы выяснили… Может быть… Время-то шло! И работало-то оно вовсе не на ратнинцев. Не-ет! Нельзя было терять ни минуты.

* * *

Ах, как же сладко стрекотали сверчки на опушке дальнего леса! Одуряюще пахли кипрей и клевер, сплетались с высокой травою васильки и ромашки, и вспорхнувший в небо жаворонок выводил свою трель.

Над самым Велькиным носом пронеслась стрекоза, быстрая, с прозрачно-синими крыльями…

Юноша рассмеялся:

– Вот бы и нам так! А, Звень? Полететь бы куда-то далеко-далеко… хоть в Царьград!

– Нет, – сверкнув очами, обернулась девчонка. – В Царьград не хочу. Натерпелась… помнишь?

– Да уж, – согласно кивнув, рыжий пригладил непокорные вихры… верней – попытался, да все старания его вышли напрасными.

Даже обычно серьезная Звеня звонко расхохоталась:

– Да у тебя – гладь не гладь…

– А ты тогда, в Царьграде-то… Молодец! Не растерялась, – припомнив, похвалил отрок. – Особенно по пути.

– Так ведь знала же – наши не бросят!

– И все ж… Кабы не Михайла-сотник…

Оба – Велимудр-десятник и Звенислава – сидели в траве, на опушке. Рядом стояла большая плетеная корзина, полная крупной спелой малины, только что собранной Звеней. Вообще-то, ради этого девчонка сюда и пришла… Ну, не с рыжим же встретиться! Это он как-то здесь оказался… так не прогонять же! Зачем?

Спрятав усмешку, девушка повернулась, ожгла взглядом:

– Вель… А ты как здесь? Только не говори, что мимо шел.

Парнишка повел плечом:

– Так я и мимо…

Разменявший пятнадцатую весну десятник Велимудр-Велька давно уже не был тем восторженным пареньком, занозой, вроде Глузда, что когда-то подсматривал в кустах у реки за троюродной сестрицей Горькой… Повзрослел, заматерел, даже в движениях приобрел некоторую важность – все же десятник, не шпынь какой ненадобный. И все же в чем-то он остался прежним, да и внешность не очень-то изменилась – круглое, густо усыпанное веснушками лицо, синие восторженно-смешливые глаза и буйная огненно-рыжая шевелюра. Откровенно-то говоря, тот еще видок! Не особо наженихаешься – девки на околице вместо поцелуев только смеются да дразнятся… Хоть и десятник – да им хоть сам князь! Такие уж оторвы…

Вот и Звенислава… Нет, Звенька не такая!

Прищурившись, отрок скосил глаза… Красавица! Стройная, сероглазая, с косою цвета спелой ржи…

Эх, так бы и взял, прижал бы к себе…

– Хм… – девушка тоже глянула искоса, улыбнулась. – Так-таки и мимо? Ой, не лги-и-и… Сам же сказал, я – умная.

– Когда это говорил?

– А! Значит – дура?

– Тьфу! – озадаченно заморгал юноша. – Совсем ты меня запутала. Вообще-то, я силки шел проверять, к Синему лесу.

– Ха! Где Синий лес, а где мы? – Звенислава снова расхохоталась.

– Так тебя по пути углядел… – потупив взор, признался десятник. – И так в глаза твои заглянуть захотелось…

– Силки проверять… В юфтевых сапогах, в праздничной-то рубахе…

– Говорю ж – в глаза… – Велька вдруг вскинул глаза, тряхнув огненно-рыжими вихрами. – А я тебе это… подарок принес…

– Принес – так дари! – дернула плечами дева. – Ну? Чего ждешь-то?

– Так это… Вот!

Смущенно хмыкнув, Велька вытащил из калиты шелковую голубую ленту!

Ясно все было… предлагал стать его девушкой… невестой…

– Ты ж дарил уже как-то… – негромко напомнила Звенислава. – Помнишь, что тогда дед Коряга сказал? Молчи – повторять не станем… А меня тогда, между прочим, на конюшне высекли! Так, для порядку… Неделю сидеть не могла…

– Что ж ты молчала-то? – рыжий с гневом вскочил, выхватив из-за пояса нож. – Да я твоего деда…

– Охолонь! – быстро приказала девушка. – Дед мне, чай, не чужой. Имеет право. А вот благоволение его заслужить непросто.

Велька сверкнул глазами:

– Да ты скажи только – как?

– Сама еще не знаю, – посмотрев в небо, честно призналась девушка. – Смотри – ястреб.

– Это коршун.

– Нет – ястреб! Коршун не так летит. Он парит больше, все добычу высматривает… Ястреб же соображает быстрей.

– Звень, а ты завтра это… вечером на околицу выйдешь? – тихо осведомился десятник.

– Не знаю… Верно – нет, – Звенислава сорвала ромашку.

– Что так? – поднял глаза отрок.

– С девчонками за грибами завтра идем, на Чернолесье…

Велька ахнул:

– Однако ж не ближний свет! Там верст с десяток будет… И капище старое там где-то невдалеке… Жуть!

– Ну и что? – пожала плечами Звеня. – Зато там белых – тьма! Любишь грибы? Я – так очень.

– И я – очень.

– А некоторые их вообще не едят! Вон, ляхи… или ромеи…

– Ромеи из них соус делают. Из червивых… Соус – это…

– Я знаю, Вель. В Царьграде ж была…

– Звень…

Отрок покусал губы, не зная, как начать важный для себя разговор… вернее – как продолжить… ленту-то он так и держал в руке… Но вот все нужные слова как-то из головы выскочили, словно выдуло их оттуда горячим степным ветром!

– Ты сказать что-то хочешь? – собрав к ромашке василек, прищурилась дева. – Венок сплету…

Юноша покивал:

– Красиво… Звень… а ты… А ты с кем в лес-то?

– Сказала ж – с подружками. Ярослава из Полуярковых рода… и еще Хорькова Маша… если отпустят. Ей на покос надо… Но Хорьковы, говорят, закончили – свои покосы у них.

– Богатые!

– Да уж… Ой! – прищурившись, девушка бросила взгляд на солнце. – Пора бы уж мне и домой… Проводишь?

– Звень…

– Ну, как знаешь…

– Так с лентой-то как, Звеня? – наконец, вымолвил Велимудр. Парень нынче был сам на себя не похож – так ведь и не каждый же день так вот…

– С какой еще лентой? – девчонка сделал вид, что не понимает, о чем идет речь, хотя, конечно же, прекрасно все понимала. – Ах, с этой… Красивая. И дорогая, поди…

– Да уж…

Вовсе не это хотел сказать Велимудр. Хотел бы вот прямо сейчас обнять зазнобу и сказать так красиво и емко, как говорят в старинных ромейских книжках: «Я люблю тебя больше жизни, душа моя, Звенислава! Знай, что сердце мое давно уже принадлежит тебе и будет принадлежать всегда, что бы ни случилось. Я всегда буду защищать и любить тебя, хотя бы мне ради этого пришлось расстаться с жизнью! О Звенислава, ты – свет очей моих, луна в ясном ночном небе, очи твои, как солнце…»

– Э! Ты что там шепчешь-то? Говорю ж – пора.

– А? Так я про ленту… – парень вдруг сник… ничего у него не выйдет! Звенислава вон какая красивая! А он… С таким-то простецким лицом… с вихрами этими рыжими, с веснушками…

– Ах, про ленту-у… А ну-ка, закрой глаза!

– Чего?

– Глаза закрой, я сказала!

– Есть, моя госпожа…

– Не подсматривай…

Велька и не подсматривал, и не собирался вовсе. Только почувствовал, как выскользнула из руки лента… И сильно-сильно забилось сердце… А потом…

– Ну… можешь открывать…

Юноша распахнул очи…

В златую, цвета спелой ржи, косу Звениславы была вплетена шелковая голубая ленточка… подарок! И – куда более того…

– Звень!!!

– Снова закрой! Ну, глаза же…

Парнишка не спрашивал – зачем. Просто закрыл… И ощутил на губах терпкий вкус поцелуя! Может быть, первый раз в жизни…

* * *

Кони шли резво, и все же через десяток верст всадники остановились на отдых. Спешились, напоили в ручье лошадей, пустили пастись на лужайке, поросшей высокой сочной травою и клевером. Выставив часового, воины разлеглись здесь же, в траве, под тоненькими березками, окружавшими лужайку юным белоствольным хороводом. Кое-где средь густой зеленой листвы виднелись на деревцах и золотистые пряди – конечно же, не от первых ночных заморозков – от жары. Для заморозков-то еще рановато, в здешних местах не только август, но и хмурень-сентябрь – месяц летний.

Спустившись к ручью, Миша зачерпнул ладонями студеную воду – напился, уселся рядом, на камень.

Ах, Костомара… Кто ж на тебя напал, кто разорил твои земли, сжег усадьбу, убил верных людей? Кто это были? Просто разбойники? Ляхи? Или, может быть, князь Юрия кого-то послал?

Сотник сжал губы: настигнем – спросим! И спросим жестоко. За все! И за всех.

Имеет право! Ведь люди не чужие… Или – чужие? Вдова-то формально подчинялась старосте «журавлей»… Или – уже не починялась? Заартачилась. И тогда… Тогда придется спросить с «журавлей»… Если это они все устроили. По большому счету, спросить мог князь – Вячеслав Владимирович, но также могли спросить и священники, и воины – пусть даже и дружественно настроенные соседи; на личных связях в этом мире держалось многое, если вообще не все.

Еще Тоффлер, великий философ и социолог, подчеркивал в своих работах, что на каждой стадии развития общества главенствующую роль играют различные социальные институты. В индустриальном обществе – это корпорации, в постиндустриальном – университеты, в аграрном – в этом Мишином мире, мире сотника – церковь и армия. То есть – дружина… и даже – Младшая стража, как социальная ипостась.

Так что, преследуя чужих врагов, действовал сотник правильно, по всем неписаным законам этого времен – имел право спросить.

– Не помешаю? – к ручью неслышно спустилась Лана. С юной половецкой красоткой сотника связывали весьма сложные отношения. С одной стороны, это был подарок Костомары, бесправная рабыня… с другой – рядович, не просто временный холоп, а человек, заключивший со своим хозяином договор – и по этому договору имеющий уже какие-какие права… А еще Лана – верный соратник и друг… и даже чуть больше, чем друг… По крайней мере, так было в далеких половецких степях, но вот сейчас Михаил не хотел бы возобновления отношения, и вовсе не только субординация являлась тому причиной. О нет! Здесь был родной дом, была любимая – Юлия! И было бы нечестно продолжать…

Половчанка хорошо понимала это и старалась не лезть на глаза, тем более – она ко всем мужчинам относилась ровно, особенно не выделяя никого, и Миша знал о многих ее связях. Сегодня – с одним, завтра – с другим, большей частью – с неженатыми парнями из Младшей стражи… И с точки зрения самой Ланы это было правильно. Женщины Великой степи Дешт-и-Кыпчак с самого детства горды и вольны, как ветер, и привыкли сами выбирать себе мужчин… если дело касалось лишь плотской любви, зова страсти. Что же касается отношений серьезных – замуж, то тут всегда все решал род. Никто девчонок не спрашивал. Как и везде.

– Не помешаешь, Лана, нет, – оглянувшись, Миша невольно залюбовался девушкой, одетой в узкие половецкие штаны и короткую козью жилетку, накинутую прямо на голое тело. Тонкий стан, тонкие, но сильные руки, золотисто-смуглая кожа… Здесь, на привале, Лана сбросила синий распашной халат с вышивкой по краям и пуговицами из полированной яшмы. Впрочем, она и в Михайловом городке не стеснялась ходить вот так – полуголой… и больше даже не ходить – скакать на коне. Все к этому привыкли, даже собиравшиеся у колодца хозяйки – «женсовет» – не хмурили осуждающе брови: одно слово – половчанка, нерусь степная, травяная сныть – чего от нее и ждать-то?

Девушка присела у ручья по-степному – на корточки, ловко прихлопнув усевшегося на голую поясницу слепня. Обернулась:

– Почему люди все время воюют, господин? Почему убивают, жгут? Что им не хватает – чужой земли? Богатства? Наверное, так…

Вопрос, конечно, был риторический. Миша давненько уже заметил – половчанка любила иногда так вот порассуждать вслух, задавая вопросы, не требующие ответа.

Хотя…

– Во всех обществах идет борьба за власть, благодаря которой люди могу изменить свое положение, приобрести доступ к благам, обрести новые социальные роли, куда более привлекательные, нежели прежние.

На этот раз Михайла отозвался на полном серьезе, процитировав что-то из Ральфа Дарендорфа. Ну а что еще? Социология – основа науки управлять.

– Неравенство людей, Лана, неизбежно порождает конфликт, – продолжал цитировать сотник. – И конфликт этот является вовсе не временным, а постоянным состоянием общества. Как бы своеобразным выражением социальной иерархии…

– Слово конфликт означает войну или свару, господин?

Все ж таки Лана была умной девочкой. Очень. Быстро уловила самую суть…

– Ну да, так.

И тут половчанка неожиданно отозвалась точно по Дарендорфу! Словно сдавала зачет.

– Значит, войны будут всегда, – уверенно покивала девчонка. – Войны – и есть все мы. Не будет войн – не будет нас. Ни тебя, ни меня… ни воинов, ни бояр, ни князей…

– Ну-у, – задумавшись, Миша пожал плечами. – Дарендорф вовсе не был таким кровожадным!

– Кто?

– Говорю – войны все же можно предотвратить, – тут же поправился сотник. – Для этого и существуют переговоры, посредничество, подкуп и все такое прочее.

Поднявшись на ноги, Лана сверкнула глазами:

– С теми, кого мы догоним, – будем говорить?

– Нет, – глядя на журчащий ручей, отрывисто бросил Михайла. – Здесь не тот случай.

– Тогда предлагаю выслать вперед самых ловких, – девчонка хитро прищурилась и потянулась, показав смуглый плоский живот. – Например, меня.

«Например» – это тоже было Мишино слово. В степи так не говорили.

Сотник понятливо ухмыльнулся:

– Разведка, значит?

– Ну да. Мы их заметим первыми – и поглядим. А там решим – что и как делать.

– Умница, – поднявшись с камня, искренне похвалил Михайла. – Кого с собой возьмешь?

– Лудьку Конева, – половчанка отозвалась без раздумий. – Он маленький, юркий. И не дурак, да.

– Лудислава, значит… Что ж, бери. Сейчас Ермилу скажу…

Юный Лудислав из семейства Коневых – коренных, между прочим, ратнинцев – и впрямь выглядел не шибко-то презентабельно. Щупленький, небольшого росточка – любая кольчужка велика, – да и на вид ну совсем еще ребенок – дите дитем. Белобрысые лохмы, круглое лицо, нос курносый и детский, вечно восторженный взгляд. Никак не скажешь, что четырнадцатое лето пошло. Да и насчет силы… так себе… Однако ж не силой Лудислав брал – ловкостью, умом и упорством, о том Лана, как наставница в лучной стрельбе, очень даже хорошо знала.

Ну, конечно, лучники в Младшей страже все были те еще! Это ж надо с самого раннего детства тренироваться, определенные мускулы развивать. Однако же что могла, наставница Лана делала – ставила всем руки, учила основам стрельбы и разным хитрым приемам лучного боя. Не такая уж и легкая премудрость – осваивали ее далеко не все. Лудислав вот – освоил…

– По коням! – прозвучал боевой приказ, и ратники взметнулись в седла.

Опередив всех, Лана и Лудислав унеслись далеко вперед и быстро скрылись за перелеском.

И вновь потянулись под копытами коней высокие луговые травы, желтые россыпи одуванчиков, душистые стебли таволги, лиловые заводи колокольчиков и фиалок. Кругом порхали большие разноцветные бабочки, синими вертолетиками кружили стрекозы, а у самой воды, в густых кустах бред ины, порхая с ветки на ветку, верещала небольшая серенькая птичка – камышовка.

Не то чтобы дорога выглядела наезженной, но было видно – ей пользовались, и совсем недавно. Вот здесь свернули – примяли траву, тут подломили ветки, а здесь вот – у бредины – спускались прямо к реке – на водопой. На узкой песчаной кромке отпечатались подкованные копыта.

Значит, правильно все! Как говорится – верным путем идете, товарищи…

– Во-он они откуда ладейку-то поволокли, – подъехав ближе, указал рукою Ермил. – От мостков… Ну точно – по старому волоку.

Так по нему и поехали, по заросшей уже просеке со спиленными стволами деревьев – катками, кои подкладывались под днище ладьи.

– Лошадьми тянули… – спешившись, десятник глянул на следы. – Вон, ремень лопнувший… Спешили. Не жалели коней-то. Я вот думаю, господин сотник, коней они где-то у той реки и купили – специально для набега. Там же и продадут… Время у нас будет.

– А волок тут безлюдный… – оглядываясь по сторонам, негромко протянул Михаил. – Неужто лиходеи перебили всех? Тогда где трупы? Ведь артельщики, бурлаки, грузчики всяко у волока кормиться должны бы…

– Так и тут были, – усевшись обратно в седло, покивал Ермил. – Правда, давно – лет тому тридцать, а может, и более.

Сотник удивился:

– Почему так?

– Раньше в той стороне селенья были, – показывая, отрок приподнялся в седле и махнул рукой. – Многолюдные, большие… А потом вдруг – мор! Ну, как вот у нас недавно… когда Нинеина весь вся почти вымерла, да и многие деревни да выселки обезлюдели, исчезли… Так и здесь. Селенья те дорогобужским князьям принадлежали…

– Дорогобуж… – задумчиво протянул Миша. Этих еще не хватало… А что? Вполне могли о власти своей прежней напомнить. Тут чем кровавей – тем лучше! Если, правда, сила есть… Хотя в Дорогобуж отсюда – это не на ладье, это по лесам да весям. Однако коли очень хочется, то можно и люд оружный нанять, и коней купить, и ладейку… Там что с ним рядом-то?

– Так Черторыйск рядом, – Ермил покусал губу и задумался. – Да и киевские, и волынские земли недалече. Всякого люду хватает!

– Вот и я о том, друже Ермил… Спасибо за сведения!

– Так вот, о волоке… – окрыленный похвалой, продолжал отрок. – Были селения – был и волок. Артельщики на заработки приходили, гости торговые ставили шатры, народу было немало. А не стало селений – и волок вроде бы незачем. Из Дорогобужа удобнее по своим рекам да через киевские земли…

Да уж, правда и есть – не очень-то и хорош стал волок, забросили. Выросли деревья да кусты, вымахали в пояс травы, кое-где под ногами вязко чавкала болотная жижа… Дрегва!

Несмотря ни на что, отряд двигался быстро. Конным – не пешим. Долго ли, коротко ли, а вскоре впереди, наконец, блеснула река.

– Скачет кто-то, – всмотревшись, прищурился от солнца Ермил. – Ну да… Лудька! Вестник… Интересно, что там у них?

– Нашли! – юный Лудислав выпалил прямо с коня, забыв про официальную формулу доклада. – Нашли лодейку! Лана за ними… а меня послала – сказать. Их по шляху догнать можно. Только на тот берег надо… Там брод – я покажу…

– Быстрее! – поторопил воинов сотник. – Лудислав! Рассказывай – что за ладья?

– Большая, весел – полсорока… Но щитов по бортам нету…

Десять пар весел – тут же отметил Михайла. Двадцать гребцов-воинов. Еще кормчий, загребной и старший. Кто-то ведь должен быть атаманом!

Однако ладейка-то не шибко большая… И без щитов. Чтоб сразу видели – мирные. Под обычных купцов маскируются. Если это те, кто…

– Лудь! – натянув узду, сотник повернул голову. – Откуда знаешь, что это те, кого мы ищем?

– Те! – уверенно отозвался мальчишка. – Мы когда реку увидали – спешились… подползли по кусточкам… Лиходеи как раз ладейку-то на воду ставили. Пленниц вели…

– Пленниц? – Миша покачнулся в седле. – Каких именно?

– Дев младых, связанных. В рвани все… Иные – нази… Всего дев – с полдюжины… и одна – в варяжском платье, синем. Худая и волосы – космами…

Костомара? Вдова? Был, был у нее такой сарафан. Синенький, с золотыми застежками-фибулами… И да – косы заплетать она не любила, волосы ремешком или обручем серебряным стягивала…

– Худая, говоришь… А лошадей они куда дели? – до крови покусав губы, внезапно спросил сотник. – Чай, на ладейке-то коням места нет.

– Коней на тот берег погнали, – юный воин пояснил моментом, без всяких раздумий.

Четко все и по существу. Молодец! Недаром хитрая половчанка выбрала именно его.

– Вон, господине, и брод! – не задерживаясь, Лудислав первый пустил коня в воду…

На тот берег переправились быстро и уже дальше понеслись рысью по торговому тракту…

– Что у нас там? – сделав недолгий привал, Михайла задумчиво посмотрел вдаль. – Ермил, не помнишь?

– Помню, господин сотник, – сей смуглоликий юноша, как всегда, оставался деловитым и собранным. – Через десять верст – большое селенье, Раково. Принадлежит пинскому боярину Владиславу. Пристань, гостевой дом с корчмою… Все как у нас. Думаю, там лиходеи и заночуют. Коней продадут и полон…

– А вот это – вряд ли, – погладив коня по гриве, Миша покачал головой. – Коней – да, продадут… пригонят. А вот насчет полона… Пинск Турову подчиняется. И боярин Владислав – туровскому нашему князю человек подвластный. Ну, продадут девок… А они ведь не лошади, молчать не станут, расскажут все. И что получится? Своих своим продали! А такое можно только за долги или по приговору. Разбойничий набег – не считается! Как сказали бы царьградские юристы – «ничтожная сделка», недействительная.

Сотник вдруг усмехнулся:

– Раковские таких слов, конечно, не знают… Но саму суть ситуации поймут сразу! Не дураки же. Даже если им этих девок с большой скидкой предложат…

– Оно так, – подумав, согласился Ермил. – Полон им лучше в Киеве продать… или где-нибудь по пути, не в наших землях.

Лудислав-Лудька скосил глаза:

– Господин сотник! Лиходеи-то, верно, могут и на Раково напасть!

– Не могут! – вместо сотника отозвался десятник. – Потому как маловато их для такого большого селения. Одно дело – отдаленная усадьба, и совсем другое – большое и богатое село. Там наверняка воинов нанимают – серебра хватит.

– Скорей, Владислав-боярин присылает своих, – Михайла пригладил бородку. – Так, для пригляду. А в Раково… Они даже ночевать туда не пойдут – из-за полона. Но встанут где-то недалеко. Будут дожидаться своих. С кунами от продажи коней. А вообще – хитрованы! Маленькая ладья – незаметная. Пограбил – схоронился, выждал, добычу сбагрил – и снова. Большие селения – стороной, малые же – добыча! Думаю, и коробейниками не брезгуют – курочка по зернышку…

Прикрыв глаза, Миша вдруг вспомнил случай из своей депутатской практики. Что-то там срочно нужно было принять, какой-то закон или акт подзаконный… А дело было как раз в таких же вот лиходеях, отморозках, людях без чести и совести. Правда, на новый, современный лад. Вместо ладеек те использовали обычные трейлеры, фуры, причем – очень даже вместительные. Пользуясь тем, что почти все деревни у нас нынче по сути – дачные и по зиме пустуют, просто подгоняли фуру и методично выносили из домов все подряд… Вот вообще – все! Старые чугунные ванны для навоза или компоста, никелированные кровати, замки, инструмент, старую ломаную аппаратуру времен развитого социализма – всякие там проигрыватели, магнитофоны – наш ведь народ любит по дачам всякий хлам хранить. Ну, кому хлам, а кому – деньги! Даже проводкой не брезговали – снимали, а с крыш – шифер и ондулин. А если вдруг попадались пластиковые окна – то брали и их. В общем, что под руку попало – на фуру! Вывозили, сбывали – и снова… Ежу понятно, что все это дело требовало, как говорится, смазки – чтоб местные товарищи маякнули, ежели что, или хотя бы не препятствовали. Участковый, гаишник, староста… На деревенской-то дороге фура – как космический корабль! Там к лесовозам больше привыкли… Лес, кстати, тот еще криминал… и деньги там – космические. Только – черные. С бригадами-то расплачиваются исключительно «черным» налом. И во всех случаях – свои люди нужны. Именно там, на местах… К слову – не очень и дорого.

У тех, кто сжег усадьбу вдовы, тоже такие людишки имелись – не ходи к бабке! Уж всяко не глупей тех, что потом, с фурами… Кого надо – прикормили. К примеру – Торопа… Да и тот же староста Глеб, ему Костома-ра – не очень. Слишком уж независима, своенравна… Вот и…

– Что ж это за лиходеи такие… – тихо протянул Лудислав.

– Поймаем – спросим, – сотник недобро прищурился и, махнув рукою, птицей взметнулся в седло. – И спросим – за все.

Позади, за излучиной, коснулся реки золотой краешек солнца. Вытянулись впереди длинные черные тени, стих ветер, и в бледно-синем небе повисла белесая луна. Вечерело. В кустах краснотала, у самой реки, сладко перекликались малиновки. Пахло перезревшей смородиной и мятой, а заливной луг, что расстилался совсем рядом, менялся прямо на глазах – там, где еще было солнце, вовсю золотились купавницы, лиловые колокольчик тянулись к небу и призывно раскрывшиеся медвежьи ушки ловили последнее дневное тепло… Там же, где уже пролегла тень, – все поспешно схлопывалось, засыпало… чтоб ранним погожим утром встретить росными соцветиями новый летний денек.

Приказав воинам спешиться, сотник отправил троих на разведку, сам же вместе с Ермилом принялся разрабатывать план дальнейших действий. Бойцов-то было маловато – дюжина, плюс сам Михайла, плюс Ермил и Лана, и минус отправленный от разоренной усадьбы гонец. Всего выходило восемь. Против как минимум двадцати двух. Но эти восемь, несмотря на юный возраст, – проверенные и обученные ратники! И сам сотник – опытный командир, и парни – стрелки хоть куда, и Лана еще… о той уж и говорить нечего. Кстати, девчонка так до сих пор и не объявилась…

Вскоре вернулись разведчики – ни ладьи, ни становища лиходеев они так и не нашли.

– Верно, дальше уплыли… – вслух предположил младой ратник Преслав, круглолицый шатен с вечно пунцовыми щеками.

– Неверно! – сотник едва удержался от ругани. – Искать стоянку в темноте – а ну, попробуйте! А дальше снова село – людно… Просто плохо искали!

– Господин сотник… Мы ж осмотрели все!

– Лудислав еще не пришел, – напомнил Ермил. – Может, он Лану встретил? А та уж что-то узнала…

Михайла нетерпеливо дернул плечом:

– Что ж, подождем. Но – недолго.

Выждав минут десять, Миша отправился к реке самолично, прихватив с собой лишь Премысла – тот вызвался сам. Остальным под присмотром Ермила было приказано готовиться к неминуемой сватке. Именно так, уходя, сотник и выразился.

– Почему – неминуемой? – проводив взглядом ушедших, обернулся к десятнику юный воин Смелян – кареглазый, высокий и с виду нескладный, однако боец хоть куда, к тому же упорный. – Почему неминуемой? Мы ж никого не нашли!

– Не мы, так они, – усмехнувшись, Ермил сделался вдруг чрезвычайно серьезным. – Проверить оружие. Амуницию – чтоб не скрипела, не звякнула. Особо – самострелы. Не дай бог вам стрелы потерять…

– Вот здесь пока и укроемся, – спустившись к плесу, негромко молвил Михаил.

Преслав молча кивнул. Кольчуги, мечи, даже арбалеты – оставили, в разведке слишком уж неудобно, взяли с собой лишь ножи – каждый по два. Если один вдруг придется метнуть – чтоб не остаться уж совсем без оружия.

Под сенью клонившейся к самой воде ивы оказалось уютно и благостно. На мели, почти под ногами, плескала мелкой волною река, видно было, как плавала в прозрачной воде серебристая рыбья мелочь. А вот какая-то покрупней поплыла – уклейка… мелочь бросилась врассыпную, а уклейка – оп! – рванулась и схватила за крыло зазевавшуюся стрекозу, неосторожно застывшую над самой рекою. Ловко! Вот поди ж ты – и не подумал бы…

– А чего мы ждем, господин сотник?

Миша ухмыльнулся – ишь ты, любопытный! А впрочем, право же молодец, что спросил. Это потому, что еще юный. Опытный бы воин так и молчал, соблюдал бы субординацию… да догадался б и так… Этот же…

– Кто-то из лиходеев отправился в Раково продавать лошадей, – не оборачиваясь, терпеливо пояснил сотник. – Пора бы им и к своим. С серебришком! Не будут же их завтра дожидаться – чревато. Всяко может быть.

Вообще, да – всяко. И те, что продали в селении коней, вполне могли задержаться… в конце концов – загулять, запить! У лиходеев ведь тоже не железные нервы.

Правда, Миша все ж надеялся, что эти будут действовать быстро. По всему – опытные. Эвон с усадьбой как… А ведь люди вдовы далеко не подарки!

Совсем рядом, в кустах, защебетала какая-то птица… Соловей? Нет… Коростель? Опять мимо… Да господи – малиновка же!

– Сладко поет… – улыбнулся сотник.

Улыбнулся… и тут же изобразил птичью трель почти в точности! Оглянулся, подмигнул напряженно застывшему парню:

– Можешь так?

– Ага… Ой! Так точно, господин…

– Тсс! Давай, попробуй…

Отрок вытянул губы…

– Молодец! Похоже, – заценил Михаил.

– Господин сотник! А зачем…

– Тихо! – сотник резко напрягся, прислушался. – Слышишь?

– Рыба на плесе плещет… Ой! Не рыба! Весло! Плывет кто-то, господин со…

И правда, из-за излучины показался низенький утлый челнок, двигавшийся довольно-таки быстро – веслами-то работали сразу двое. Здоровые мужики. Один – с окладистой сивой бородой, другой – с черной. Сермяжные рубахи, за поясами – ножи, в челноке котомки… еще и саадак с луком и стрелами! Зачем обычному крестьянину – смерду – саадак?

Затем… что никакие это не крестьяне!

– Наши люди… – шепотом протянул Михаил. – Разбойнички. Давай-ко, Преславе – по бережку… И это… запой-ка малиновкой…

– Но…

– Запой! – сотник тотчас же отмел все возражения и вопросы. Впрочем, все ж таки на ходу пояснил: – Лиходеи – не дурни и не слепые. Всяко кусты шевельнувшиеся заметят. Мы ж с тобою не тени. Так что пой, Преслав… Малиновки заслыша голосо-ок…

Река сильно петляла, и, быстро пройдя излучиной, воины вновь увидали приближающийся челнок…

– Спускаемся, – приказал Михаил. – Где-то здесь, рядом, становище их и есть… Давай камышами… Ну… еще раз – малиновкой…

Плывущие, впрочем, не особо таились и на пение птиц внимания не обращали. Понятно почему – прикладывались к большой плетеной баклажке. Видать, и правда – цель их была уже где-то совсем рядом. Вот один бросил весло… второй затабанил… резко повернув, челнок живенько проскочил в заводь, совсем незаметную ни с реки, ни тем более с берега. На воде густо, в человеческий рост, разрослись серовато-зеленые камыши, желтоватая осока и покачивающий бурыми шишками рогоз, чуть выше, по берегу, тянулись заросли чернотала, ивы и вербы, за которыми едва угадывалась заводь с черной стоялой водою. Вокруг полувытащенной на низкий песчаный берег ладейки зеленели кувшинки и ряска. Чуть в стороне, у бугристого ствола старой угрюмой ветлы, дымил костерок, разложенный по всем правилам – в ямке. Уже начинало смеркаться, и в черной воде вспыхнули, пообедали оранжевые отблески пламени…

– …пять… десять… двадцать… – таясь в кустах, Миша считал про себя. – Все правильно – двадцать два.

Где-то неподалеку вдруг закрякали утки…

– На дереве кто-то висит… – присмотревшись, прошептал Преслав. – Как у ляхов – распятие…

– Где-то у ляхов, в церкви, верно и сперли…

А вообще, до ляхов-то отсюда было далековато… Впрочем, деревянными скульптурами святых в ту пору не брезговали и православные. Вырезали, ставили на перекрестках дорог… А потом кое-кто по праздникам мазал идолам губы свежей куриной кровью… И не только куриной, увы…

Что ж там такое висит-то? Неужто и вправду – распятие?

Сжав губы, Миша неслышно подполз ближе, развел рукой ветки…

Черт! Быть такого не может… Но…

На стволе старой ветлы висел юный воин Лудислав – Лудька! Голый, утыканный стрелами и с перерезанным горлом! Конечно, уже не живой…

Но… он ведь только что… Как же так? Как же так-то?

– Давай за нашими, – обернувшись, шепотом приказал сотник.

Молча кивнув, Преслав ужом юркнул в заросли черной смородины и дрока, пополз… даже если и был где-то поблизости часовой – не заметил бы. Уж что-что, а ползать по-пластунски в Младшей страже учили на славу. Переняли у «лешаков»…

Между тем вокруг костра собирались люди – мужики самого разного возраста, навскидку лет от пятнадцати и до сорока, сорока пяти. Не сказать чтоб все были мускулисты, подтянуты – всяких хватало: и тощих, и пузанов, и даже хромых. Да и облик воинов в те времена вовсе не походил на современные представления – на то, что обычно показывают в кинофильмах. Мощным мускулистым торсом не обладал никто – это все в спортзале достигается, плюс анаболики и все такое прочее. В Средние века – и позже – в спортзал никто не ходил, за неимением оных спортивных залов. Да и смысла в накачанной фигуре не видели, иное дело – постоянные тренировки, скачки… Узкая, а чаще – откровенно впалая грудь, мощные бицепсы – оружие! – мускулистые икры у всадников. Вот и все, так сказать, Шварценеггеры!

Стемнело. Разбойники запалили еще один костер – куда более жаркий, такой, что искры – до неба! Ничего не боялись, сволочи… Да и кого им тут было бояться? До Ракова далековато, до ближайшей деревни тоже неблизко, как и до любого города. Так что жги костер не жги, прячься не прячься – все одно никто не увидит и не услышит, разве что редкий охотник да рыбачок. А уж те, если не дурни совсем, лишнего любопытства не проявят – чревато!

Лишь со стороны реки – да, замаскировались, мало ли чьи там ладейки пройдут? Там же, верно, выставили и сторожу… Ага, ага, вон, в камышах… Меняются… Там, верно, и попался несчастный Лудька! Переоценил свою ловкость… Эх, Лудислав…

Миша сжал губы. Отомстить! И страшно! Сейчас вот, дождаться своих…

Между тем на бережку явно затевалось какое-то действо – гомоня и ссорясь, лиходеи усаживались вокруг костра, поочередно прикладываясь к большим плетеным баклажками. Странно – ни мяса, ни рыбу не жарили, не пекли, и ушицу не затевали… Вот вдруг притихли все разом – словно бы в ожидании чего-то, от чего у многих слюни текли в буквальном смысле слова.

И вот – дождались!

Из богатого шатра, разбитого на корме ладейки, выбрался коренастый мужик с широченными плечами и наголо выбритой головой с небольшим хохолком – оселедцем. Такие когда-то носили язычники. Длинная черная борода, заплетенная в щегольские косички, была перекинута за спину через правое плечо, на могучей шее виднелось ожерелье из отрубленных змеиных голов… Ох, как же оно смердело! Михайла невольно поморщился – мерзкий запах дошел и до него.

Одежду бородача составляла длинная – до щиколоток – рубаха из темно-синего бархата, с вышитыми на спине и груди черепами и подпоясанная желтым шелковым поясом с пышными щегольскими кистями. К поясу был привешен кинжал в широких сафьяновых ножнах. Все это убранство стоило весьма прилично, наверное, ничуть не меньше, чем…

Чу! Под яростный вой присутствующих бородач спрыгнул на песок. Следом за ним четверо голых по пояс бугаев за волосы выволокли из шатра парочку нагих дев со связанными за спинами руками… Вытащили и бросили у костра на песок…

Черт! Сотник похолодел, узнав в пленницах… Костомару-вдову и… юную половчанку Лану! Как же она так? Как же… Да как и несчастный Лудислав! Переоценила себя, врагов недооценила…. Так и с опытными воинами случается, и на старуху бывает проруха.

Ладно, с этим после разберемся – и выводы сделаем… Сейчас надо спасать девчонок! Эх, где же свои… Что ж так медленно-то?

Действие разворачивалось быстро. Что-то утробно прорычав, плечистый махнул рукою… Девчонок живо привязали к воткнутым в песок палкам – распяли, бесстыдно разведя в сторону ноги…

Что же они… А вот то и сделали!

И первым, конечно, плечистый! С жутким возгласом он приподнял рубаху и, опустившись на колени перед распятой вдовой, ритмично задергался, предаваясь нахлынувшей похоти и жуткой, какой-то животной страсти.

Костомара даже не кричала, не дергалась – лишь безразлично смотрела в черное, усыпанное равнодушными звездами небо…

Насытившись, плечистый опростал рубаху и милостиво осклабился. Его место тотчас же занял другой…

То же самое вытворяли и с Ланой… Девчонка дернулась было – но, получив удар кулачищем по голове, затихла…

Черт побери… Да жива ли?

Где же наши… где же… Вот-вот должны б подойти… вот-вот…

Михайла с ужасом ощущал все свое бессилие – давненько он уже не попадал в такую ситуацию, когда ничем – ничем! – не мог помочь своим…

– Хорее! Хорее! – упав на колени перед костром, бородач вытянул руки к небу.

Все остальные тоже попадали на колени… кроме тех, кто тешился с девами…

Упали, возопили нестройным хором:

– Хорее! Хорее!

– Хорее бо вещий… – вскочив на ноги, заорал бородатый. – Великий Хоре! Возьми нашу жизнь! Возьми нашу кровь! Возьми наше семя!

– Возьми нашу жизнь! – завыли лиходеи.

– Возьми нашу кровь!

– Возьми наше семя!

Хоре… Древнее грозное божество… Светоносный небесный бог… Некоторые путали его с Даждь-богом, с Ярилой. Но Хоре был куда древнее. Чудовищное божество, явившееся из тьмы времен и требующее жертвы!

Так это что же получается – язычники? Да кто бы ни был – но все они умрут, и умрут уже очень скоро!

Заскрипев зубами, сотник машинально выхватил из-за пояса нож… Нож. И что? Что сейчас можно сделать-то?

– Яромир! Э, Яромире! – кто-то громко закричал со стороны плеса.

Подняв руку, бородач медленно повернул голову – желтая луна вспыхнула, отразилась в его лысине, качнулось на широкой груди мерзкое змеиное ожерелье…

Все разом затихли…

Из камышей выбрался на берег… невысокого роста парнишка, вряд ли намного старше юных воинов Младшей стражи. Парень как парень – рубаха, порты… босой, с непокрытой головою… Растрепанные волосы, узкое, еще безбородое лицо… В правой руке – длинная суковатая палка, посох в левой…

В левой – что-то круглое, напоминавшее репу или капустный кочан… С кочана что-то капало… какие-то темные капли…

Подойдя ближе к костру, парень что-то негромко сказал бородачу – Яромиру – и резко, с торжеством, вскинул, показал свою ношу… похвастался…

Не кочан это был и не репа… Отрезанная человеческая голова! Голова отрока Младшей стражи Преслава!

Глава 5

Ратное и окрестности. Август 1130 г.

Хорошее утречко нынче выдалось – солнечное, спокойное, ясное. Трое девчонок с большими плетеными корзинами в руках, весело переговариваясь, шагали по лесной тропе. Рыженькая хохотушка Ярослава – круглое личико, веснушки, вздернутый нос, и глаза – синие, как васильки. Лучшая подружка ее, Хорькова Маша, – наоборот, девушка строгая – черная коса, платочек скромненький, личико узкое, смуглое, а ресницы – густые, как смешанный лес. С ними старшая – Звенислава, Звеня – красавица – златая коса. Нынче коса-то с голубой лентой! Вот и любопытно подружкам. Особливо – рыженькой Ярославе:

– Звень, а Звень? А кто тебе ленточку подарил?

Вот ведь спросила! Простая – как пирог без начинки. Или как репа пареная.

Смугленькая Маша все же куда как умнее была:

– Не спрашивай так, Яря! Нехорошо, некрасиво это. Звеня, коли захочет, так сама расскажет. Правда, Звень?

Златовласка качнула головой, усмехнулась:

– Может, и скажу, коль так интересно. Дау колодца уж, поди, всем растрепали – видели.

– И кто? Кто ж это? – вытянули шеи девчонки.

– Велимудр, десятник… – Звенислава таки призналась. Ну а что? Шила-то в мешке не утаишь. Тем более – в селе, даже в таком большом, как Ратное!

– Велимудр? – младшенькие подружки переглянулись. – Это рыженький такой, вихрастый? Из Нинеиной веси…

– Давно уж он там не живет…

– А! – сверкнув очами, вдруг припомнила Яря. – Это Горькин-то брат. Не родной. Дальний… А сама-то Горька у варягов нынче! Туда замуж выдали.

– Не выдали – а взяли, – Звенислава повела плечом. – И не к варягам, а в Ладогу.

– Ладога! А где ж это?

– На севере. Далеко, – с важностью пояснила девчонка. – И – да. Там варяги тоже. Рогволд Ладожанин – так мужа Гориславы зовут.

Младшенькие разом ахнули:

– И ты его знаешь?

– А как же! Давно на свете живу…

Ну, не так уж и давно, если честно. Семнадцатое лето разменяла… Замуж, замуж давно пора, еще немного, и не возьмет никто – в девах вековуха останется! А в вековухах жизнь – куда хуже смерти. Вечно в приживалах, всю жизнь в девичьей одежке, всеми презираемая… Ничего нельзя, никуда не сходишь – ни там, ни сям не примут – ни молодежь, ни замужние. Изгой!

Так что порадовались за подружку девчонки, искренне вполне и безо всякой недоброй зависти.

Щекотали босые ноги высокие травы – таволга и пастушья сумка, бесценными алмазами поблескивали капельки росы, тут же, прямо на глазах, исчезавшие, таявшие под теплыми лучами восходящего солнца.

– Звень, а ты какие грибы больше любишь? – обходя разросшийся папоротник, обернулась шагавшая впереди Ярослава. – Я так белые.

Звенислава кивнула:

– И я – белые. И еще – подберезовики. Только маленькие, крепкие.

– А я подберезовики не люблю, – нагнала подружек смуглявая Марьюшка-Маша. – Растекаются они, сопливые какие-то – фу! Подосиновики куда как лучше – крепенькие, один к одному.

– Ой, девы… А говорят, в старые времена грибы вообще не ели! – ахнула Ярослава. – Я у колодца слышала – тетушки расспорились как-то… Одни говорили – ели, другие – не ели. Едва в волосы друг дружке не вцепились! А так ведь и не решили спор.

– Зря спорили, – ловко перепрыгнув через старый пень, хмыкнула златовласка. – Грибы всегда ели. Раньше – в голодный год, а нынче – и в пост. Самое оно то, в пост-то! Похлебку грибовую похлебать с мучицею да крупою!

– Еще кореньев пахучих добавить! И тмин.

– Не, я без тмина.

– Славно и в горшке запечь, потомить! С маслицем аль со сметаной!

– С маслицем-то, чай, любое сладко.

Так и шли. Разговаривали, смеялись, потом песню затянули. До Черного-то леса – больше десятка верст! Зато грибов там – видимо-невидимо. Всяких. И белых, и подосиновиков, и всех прочих. Для заготовки – в самый раз.

– Дождик, дождь… – шагая, пели девчонки.

…На бабину рожь,

На дедову пшеницу,

На девкин лен

Поливай ведром!

Последнюю строку аж кричали – нравилось!

Ах девы, девы – красавицы! Рубахи беленого холста, с красной вышивкой – затейливыми узорами-оберегами. И по вороту, и по подолу, и по рукавам… От всякой нечистой силы! Поверх рубаха – запоны алые, кушаками разноцветными подпоясаны. Вроде бы и не дорогая одежка, самая что ни на есть обыденная – для леса вот в самый раз… А красиво – не оторвать глаз! Да и девы тоже… Еще и браслетики стеклянные – дешевую девичью красу – в лес надели. Славные браслетики – желтенькие, киевские – у каждой девчонки такие, а у Маши – так еще и синенький! Братец родной у новгородских купцов купил – подарил.

– Ой! Малины-то сколько, подруженьки! – замедлив шаг, ахнула Яря. – А пособираем-ко! Поедим!

– Стойте, девы! – Звенислава резко остановилась. – Никакой малины мы сейчас есть не будем. Если только на обратном пути. Дело-то важное ныне у нас – забыли? Вот грибы заготовим, тогда и малина… Место только запомните.

– Ага…

Оглянулись девы – запомнили. Вон березки, целая рощица, вот липы с золотистыми кронами, тут орешник и – ровно посередине – малина.

– Я дорогу всегда помню, ни разу не заплутаю, не заблужусь! – похвалилась Ярослава. Оглянулась еще раз – покрепче запомнить… А то как же! Подружка-то, Маша, и в трех соснах заблудится, знаем. А Звеня… Бог ее ведает, как… На себя одну надежа!

Значит, орешник, березы… липы… Тут налево от солнышка три лаптя…

Чу! Показалось – скользнула в орешнике чья-то темная тень. Медведь, что ли? Да хоть и медведь. Чего его бояться-то? Август на дворе. Зверь сейчас сытый, людям худого не сделает. Ежели не дразнить…

* * *

И что теперь делать? – лихорадочно соображал сотник, глядя, как мертвую голову Преслава с хохотом водрузили на воткнутое в землю копье… Затем рядом воткнули еще две сулицы, так же – наконечником вверх. Для кого предназначались они – догадаться несложно.

«Спокойно! Спокойно, сэр Майкл…»

Три раза подряд Михайла глубоко вдохнул… выдохнул… Сейчас не до ярости – соображать требовалось быстро, и голова должна быть холодной. Тупая ярость – делу не подмога, наоборот…

Преславу и Лудьке, увы, уже ничем не помочь. За них можно только отомстить – позже… Но есть еще девчонки – вот их-то нужно выручить. Любой ценой…

«Соображай, сэр Майкл! Быстрее!

Да что тут соображать! Во-первых, подобраться поближе… Скоро рассвет – край неба уже наливался пожаром. Светало. С одной стороны, хорошо, с другой – не очень: желтые отблески костра терялись в светлеющем небе. Однако Ермил не дурак – наверняка все уже вышли на поиски, рыщут вдоль реки. Надо дать им сигнал! Жаль, что сволочи эти быстро так успокоились… Больше не вопят… Надо, чтоб завопили – резко, яростно, громко! И тут способ есть – правда, весьма опасный… Впрочем, река здесь рядом – вот она… Еще бы какой-нибудь камень… или корягу… ага, вот эту… подойдет…»

– Хо-о-рс! – воздев руки к небу, вновь заорал главарь. Яромир… так его звали. Ярый – охочий – до мира… Ну да, ну да – ярый… Только не до мира – до смерти!

– Хо-орс! Прими наши жертвы, отче!

– Прими наши жертвы! – выкрикнули остальные.

Кто-то поднес атаману секиру… Гнусно ухмыляясь, главарь поправил закинутую за плечо бороду и, подойдя к распятой на песке Костомаре, с глумливым хохотом занес топор…

Но вот теперь уж точно ждать нечего!

Михайла с детства (с этого детства) метал ножи не хуже любого циркового. Вот и сейчас метнул – очень даже ловко…

Приподнялся в траве… Оп!

Пронеслось, сверкнуло отблесками костра острое лезвие. Стремительное и неотвратимое, как внезапная атака ядовитой змеи!

Словно прыгнувшая змея, брошенный нож ударил атаману в шею! Прямо в кадык…

Потоком хлынула кровь. Лиходей дернулся, застыл… выронил секиру, захрипел… и, схватившись за горло, мешком повалился наземь.

Остальные разбойники на миг впали в ступор… И тотчас же завопили, завыли, забегали…

Сотник швырнул в реку подвернувшуюся под руку корягу…

– Вон он! В реке! – вскинув голову, заорал тот самый молодой парень, что принес голову Преслава. – Что стоите? Теперь не уйдет! Живо! За мной!

– Лови гада, лови!

Разбойники с воплями бросились в реку. Вода забурлила от тел…

Миша же подскочил к девчонкам… Бросился к ближайшей – Костомаре, перерезал вторым ножом путы… Обернулся на внезапный шум… Подкравшийся сзади злодей – длинный рыжебородый мужик – упал, схватившись за голову и обливаясь кровью. Кто-то треснул его камнем… Лана! Хитрая половчанка уже освободилась сама!

– Просто выжидала…

– Так, девы, бежим! Туда, к вербам… Костомара, можешь идти?

– Я и головы могу резать! – угрюмо выдохнула вдовица.

– Вон они! Убегают!

Беглецов почти сразу заметили. Разбойники выскочили из реки и тотчас же бросились в погоню!

– Теперь – в ракитник… – обернувшись, Михайла едва сдержал улыбку. Та еще компания – какой-то босяк и с ним две грязные голые девки!

– Там пересидим…

– Надо уходить! – уже в ракитнике выдохнула Лана. – Здесь нас скоро найдут. Тем более – светает.

– И куда же мы побежим? – Костомара пришла в себя быстро – еще бы, рефлексировать нынче было некогда. – Лес близко, да… – вдовушка отвела рукой ветки. – Но перед ним луг. А там нас достанут! Не успеем, Миш…

Между тем позади уже вовсю трещали кусты, слышались крики…

– А может, пожечь все, а?

– Я те пожгу! Ищите.

– Светает… – половчанка опасливо взглянула на небо.

Ох, девчонки, девчонки – и досталось же вам! Расцарапанная кожа, окровавленные босые ноги… о другом уж и говорить неохота. Хорошо хоть, головы оттяпать не успели. Впрочем, еще ничего не кончилось…

– Бежать-то сможете? – повернул голову сотник.

– Да сможем… – Костомара хмыкнула. – Жилы ж не перерезали… Так, меж ногами только жар… да и больно…

– Ничего! Пробежимся – пройдет, – недобро прищурилась Лана. – И куда бежим? К лесу?

– Погодите малость…

По всем прикидкам Михайлы, Ермил с воинами уже должен быть где-то здесь, рядом.

Покусав губу, молодой человек вдруг улыбнулся и, приложив руки к губам, закричал коростелем…

Вдова уставилась на сотника с недоумением, Лана же обрадованно кивнула. В золотисто-карих, вытянутых к вискам глазах ее вспыхнул лучик надежды. Да что там лучик – уверенность! Именно ее, эту уверенность, излучал сейчас Михаил. Старался как мог – и у него получалось. В полном соответствии с наукой управлять. Что бы ни случилось, при любых обстоятельствах, перед лицом подчиненных начальник должен быть уверен и непоколебим. Быть! Или хотя бы – казаться.

На опушке леса тоже закричал коростель! В ответ. Да Михайла и не сомневался, по всем прикидкам свои уже должны быть здесь, уж точно не прошляпили бы поднявшуюся бучу.

Первые лучики солнца выплеснули на вершины деревьев сусальное золото, вспыхнули в облаках, сверкнули в высокой траве алмазные россыпи росы.

– Ладога! – выкрикнул сотник.

Чего уж теперь прятаться?

Выкрикнул и тут же получил ответ:

– Туров! Господин сотник… ты?!

Выскочил, выбрался из высокой травы Ермил…

– Слушай приказ, парень…

Полученный приказ был конкретен и краток. Выслушав, воин исчез в траве…

Миша повернулся к девушкам:

– Делаем все по моей команде! Быстро – вперед. К лесу!

– Так нас же… – дернулась было вдова.

Сотник пресек жестко: ударил ладонью по губам, скривился:

– Я сказал – вперед!

А вот половчанка и не пыталась возражать, лишь видно было, с какой радостью вспыхнули ее степные глаза – Лана прекрасно поняла все!

Выскочив из кустов, беглецы рванулись к лесу… Их путь лежал через луг с одуванчиками и высокой росной травою…

Враги, конечно, заметили!

Загоготали, заулюлюкали:

– Вон они, вон!

– Теперь не уйдут, гадюки!

С яростной радостью лиходеи бросились следом! Как же это славно – преследовать бегущего врага! Ах, в самом деле – славно…

– Живьем! Живьем брать!

– Слева заходи, слева!

– Ужо потешимся… Ско-оро…

– Мужика – бей! Колыпа, давай сулицей!

– Окружа-ай!

Миша скосил глаза… Догонят. Слишком уж их много. Вон, уже бросились наперерез…

– Падаем! – на бегу приказа сотник. – Живо!

Девчонки нырнули в траву как подкошенные. Сотник упал рядом… Ударила по щекам таволга, пастушья сумка защекотала нос… Со свистом пролетела над самой головою сулица… Значит, не всех собирались брать в плен. Или уже все равно было?

Приподняв голову, сотник глянул назад…

Глумливо хохоча, враги быстро приближались… Только вот сразу пятеро словно вдруг наткнулись на невидимую струну! Наткнулись. Споткнулись, полетели кубарем… Короткие арбалетные болты с чавканьем впивались в тела.

Вражины не сразу сообразили, что происходит.

А на опушке уже слышалась команда:

– Заря-жай! Стрелять по готовности…

Пока одни заряжали, другие метнули сулицы. И тоже – не даром!

– Пли!

И вновь просвистели стрелы… Упали в траву враги… У кого-то была ведь и кольчужка – не спасла… Еще бы!

Сообразив, наконец, что что-то пошло не так, разбойники замедлили бег… переглянулись… и дружно бросились врассыпную. Кто-то даже повалился в траву, пополз…

По всем прикидкам, осталось их куда меньше дюжины…

Миша поднялся на ноги.

– Господин сотник… – подскочил Ермил и вдруг сконфузился. – Ой, девы…

– Меч мне! Или что там у вас есть?

– Тесак, господине…

– Давай тесак… Так! – сотник быстро принял командование на себя. – Двое с девами здесь. Остальные – за мной, к ладейке… И помните – нам нужны пленные! Хотя бы один, два…

Быстро спустившись к реке, ратники устроили засаду. Прямо здесь в камышах, у ладьи.

Долго ждать не пришлось. Наверху, на склоне, затрещали кусты – спускались к ладейке разбойные рожи. Двое здоровенных угрюмых мужиков в коротких кольчужках – успели уже надеть…

– Бей! – сотник помнил о возрасте своих воинов. Пытаться взять в плен таких бугаев? К чему рисковать?

Пронзенные стрелами, лиходеи рухнули в песок… рядом с убитым главарем, лысым, с длинною черною бородищей… Интересно, он и вправду волхв? Ладно, узнаем…

– Вон еще двое! – углядел Ермил, указав на скользнувших по склону парней, отроков самого растерянного вида. Один, кстати, был тот самый, что принес голову Преслава… Что ж…

– А вот это наш контингент! – Миша поудобней перехватил тесак. – Ермил – со мной… Остальным – убивать всех, кто покажется. Хватит нам и этих. Лучшее – враг хорошего.

– Гнеслав – за меня остаешься.

– Есть! Заря-жай! Товсь… Слушай мою команду…

– Мой – левый, твой правый.

Выскочив из укрытия, ратнинцы быстро распределили врагов. Будущих пленных.

Юные лиходеи тоже выхватили мечи… Правда, владели они ими – так себе. Видать, не свои клинки – трофейные или, куда хуже, ворованные…

Ермил просто вышиб меч из руки врага – одним резким ударом! Мише же пришлось повозиться чуть дольше…

Удар! Удар! Удар!

Выхватив меч, враг с ходу рванул в атаку! От первых двух ударов Михаил уклонился, справедливо не надеясь на прочность своего тесака, а вот следующий – скользящий – отбил, и сам перешел в контратаку.

Ударил… отскочил… упал на левое колено и быстро нанес укол – в бедро. Уж что достал… Этого хватило.

Меч – не шпага, не рапира и не сабля, никакого изящного фехтования с ним не выйдет, да, собственно говоря, и не фехтовали им – рубили, кололи… берегли! Чем меньше ударов – тем лучше. Желательно вообще – один. Наповал! Тем более владение мечом было четко заточено под щит – ударил, отскочил – подставил… Без щитов же все кончилось очень быстро. Кто более ловок – тот и победил…

Закровавилась на бедре рана. Теряя кровь, враг еще пытался отбиваться, но быстро обессилел и просто сел в песок, не выпуская из руки меч… Побледнел, закатывая глаза…

Наклонившись, Миша вытащил клинок из ослабевшей руки юного лиходея… и восхищенно щелкнул языком. Однако добрый меч! Из тех, что называют романскими. Им пользовались рыцари и князья. Светлый клинок длиной чуть меньше метра, с долами – вовсе не для стока крови, а ради укрепления клинка и облегчения веса. С заметным сужением кромок – центр тяжести сдвигался ближе к рукояти, что делало удар не столько сильным, сколько точным. Уменьшенное навершие не мешало руке, длинная рукоять очень удобна… Этот меч больше для всадника, рыцаря – не для пешего. Славный меч! Откуда такой у разбойника? Откуда угодно. Может даже – прямо из кузницы. Где такие куют? В Новгороде, Ладоге, Смоленске? На клинке, впрочем, надпись – вкованной проволокой – «Одята-коваль». Одята – однако, меч-то фирменный! Наш, но сделанный по западным крестоносным лекалам. Импортозамещение, однако, – ну да…

– Славный трофей! – подойдя, зацепил Ермил. – Такой немерено стоит… – Юноша внимательно осмотрел клинок. – Одята… Кажется, это мастер из Новгорода. Я как-то видел подобный меч… Булатный клинок, навершие с серебряной нитью, широкое перекрестье… Такие куют в германских землях. Хотя ныне – везде… Славный меч! Оставь себе, господине!

– Так и сделаю, – сотник покивал, устало разминая кисть. Улыбнулся: – А что? Пожалуй! А у тебя что за трофей?

– А у меня старый… – хмыкнул юноша, кивая на воткнутый в песок меч. – Или лет ему сто, а то и больше, или кован по старым образцам… как говорит наш друг Кузнечик.

И в самом деле, доставшийся Ермилу трофей выглядел совсем не так, как тот, что ковал новгородец Одята. Матово-серый, с закругленным концом и массивным навершием – кольчужку таким не проткнешь, сильно в руке не повращаешь… Нанес удар – подставил щит… так только. Зато попробуй сломай! Надежный…

– Да уж, разница, – ухмыльнулся Михайла. – Как между «Волгой» и «лексусом»… Однако надо бы раненого перевязать…

– Хочешь сохранить ему жизнь?

– Хочу побеседовать. И, знаешь, так… вдумчиво…

Сотник хищно прищурился и, наклонившись, снял с пояса врага черные, с серебряными узорами, ножны…

Вскоре все было кончено. Большая часть врагов лежала убитыми, только лишь несколько лиходеев смогло сбежать. Прочесав заросли, ратники сняли с дерева обескровленный труп Лудьки и аккуратно положили его на песок, напротив ладьи… рядом с головой Преслава.

– Похоронить бы по-людски, господине…

– По-людски… Вы знаете, где искать тело?

– Господин сотник, там – всё, – вернулись с луга двое парней в серебристых кольчугах.

Михаил обернулся:

– А девы где?

– Добивают… А вон уже – идут…

Из зарослей выбрались девушки. В длинных мужских рубахах, с перевязанными – по всей видимости, кушаком, волосами… Грязные, босые… Но вид боевой! Трофейные пояса, ножи… У Ланы в руках – кинжал с окровавленным лезвием, на плече Костомары – сулица… тоже обагренная кровью.

Сотник прищурился:

– Устали, девчонки?

– Да хоть и устали, – улыбнулась – несмотря ни на что! – Костомара. – Сначала – дела. Потом отдыхать будем… Пока лишь про усадьбу спрошу.

Миша взял вдову за руку:

– Дотла! И почти всех убили… Не знаю, может, и спасся кто… Да ты у нас, в Ратном…

– Нет! – гневно сверкнула глазищами Костомара. Ну и взгляд… волчий! Так бьет молния. Так атакует змея! – Я буду жить на своей земле.

– Но…

– Поможешь людьми – буду благодарна.

– Да будет так! Я сказал! – вскинув голову, торжественно пообещал Михайла. – И вы все – свидетели.

Красотка вдова наконец улыбнулась. Впервые за много дней. Словно солнышко выглянуло из-за сизых грозовых туч. Еще бы… Такими клятвами не бросаются. Сам Михайла-сотник обещал помочь возродить усадьбу! Не простой сотник – боярич из славного рода Лисовиных, что с самими Рюриковичами в родне.

Миша чувствовал, что Костомара-вдова нуждалась сейчас именно в этих словах. Не в утешении, не в чем-то абстрактном, а именно в этом, в обещании конкретной поддержки. В том, что ее разоренная и якобы сломленная окончательно жизнь возродится вновь. Обязательно возродится, и уже очень и очень скоро! Ради этого стоило продолжать жить… Насколько знал Миша, детей у вдовы не было… то есть были, но, как часто случалось, умерли еще в раннем возрасте. Ну, молодая еще – родит. Если захочет. Правда вот, пойдет ли за кого замуж – большой вопрос. Привыкла уже к воле, к самостоятельности, к тому, что сама себе – хозяйка. И не только себе…

Вообще, девчонки держались молодцами! Не раскисали, не ныли, не рыдали, убитые горем… Лишь в глазах застыла ненависть… Ага, вот даже засмеялись! А совсем недавно их… Групповое изнасилование – «толоки» – даже по здешним законам являлось серьезным преступлением, и виновные подлежали наказанию. Отношение же к потерпевшим не выходило за рамки еще племенных, дохристианских еще, представлений, по которым прелюбодеяние грехом не считалось. Главное от женщины что? Рожать детей! Может рожать – молодец, честь ей и хвала. Не может – увы, коротай век в вековухах. Жестоко, да… Такие уж нравы! А вот, к примеру, в то же советское время, как хорошо себе представлял Михаил, изнасилованным девушкам – потерпевшим – пришлось бы ох как не сладко! Не из-за морали, скорей – из-за ханжества. Почему-то считалось, что девушка «сама виновата», что с честной и скромной девой, комсомолкой-отличницей, ничего такого приключиться не может. А раз приключилось, значит, точно ее в этом и вина… Юбку короткую носила, блузку нейлоновую, туфли на каблуках… А если еще и бикини… Да какой же мужик выдержит? Значит, все правильно – сама… Так правда и есть: наденут короткую юбку, и – оп! А потом жалуются, заявления в прокуратуру пишут! А сами-то… На пляже – в бикини! Что и говорить – бесстыдницы! Да-да, именно такая и была в Советском Союзе мораль – ханжеская. Не везде и не всегда, но… большей частью.

Слава богу, в двенадцатом веке таких проблем просто не было. Все общество – за исключением монастырей и части воцерковленного населения крупных городов – жило еще вполне себе патриархальными языческими традициями, лишь тронутыми тоненьким налетом христианства. А язычество ко всему сексуальному относилась вполне себе толерантно. Ну, изнасиловали деву… бывает, случается… Может еще родить? Вот и славно! И замуж еще выйдет, и никто не будет цепляться, тыкать в спину корявыми пальцами да ворчать ханжески – мол, курвища! До всего этого еще… как пешком до солнца.

– Готовить ладью! Ермил… отправь двоих за лошадьми. Пусть скачут по берегу.

– Есть, господин сотник!

Глядя на разбойничью ладью, Миша вдруг вспомнил свою службу на морском сухогрузе: боцмана Петровича, кэпа, Кольку-радиста. Собирались иногда у него в радиорубке, выпивали, выпивали, да, как водится, говорили о работе, о хоккее и – уже потом – о бабах…

– Не понимаю, чего их насиловать-то? – разливая коньяк, искренне недоумевал волосатый «маркони» (так на всех судах именовали радистов). – Вот сойдешь, бывало, на берег – джинсы «Монтана», батничек, магнитофон с «Бони М»! Да все девки твои – сами под ноги валятся.

Ах, Колька, Колька…

Ну да, и такое тоже в Советском Союзе было. Наряду с ханжеством.

Что же касается ситуации нынешней, то хоть в этом плане сотник был спокоен – никто девчонок осуждать не станет. Да они и сами бы не поняли – за что? «Женсовет» у колодца в Ратном косточки, конечно, перемывал всем… Но чтоб осуждать… Не такие уж они были и ханжи! В церковь – да, ходили, батюшку уважали очень… но и старых богов не забывали, украшали священные деревья цветными ленточками, а иногда и приносили в жертву кур… А мало ли? Один Бог – хорошо, а когда много – уж всяко лучше.

Что и говорить… К слову сказать, Лана с Костомарой и вовсе не были обычными девами. Костомара – вполне самостоятельная хозяйка, вдова, почти что боярыня – кто б ей слово поперек сказал? Что же касаемо половчанки, то тут и вообще переживать не о чем…

– Потери? – покусав губу, сотник подозвал Ермила.

– Силантий ранен. Легко – в руку… – юноша со вздохом повернул голову к ладье. – Ну, и эти… Здесь хоронить будем?

– Нет. Грузите в ладью. И пленников… Да, – вдруг вспомнил Миша. – Враги?

– Дюжина убитых, двое – пленных. Остальные разбежались. Нам искать?

– Нет, – сотник махнул рукой. – А раненых?

– На лугу раненых девы добили, друже Михаил, – ратник удивленно развел руками. – Я думал – ты им приказал. Мы их уже и в реку…

Михайла хмыкнул – вот же девки! Ну, не станешь же их винить.

– Добили – и добили. А в реку – хорошо. Все концы… Ладно! Ладью – на воду. В путь.

Спихнув разбойничью ладейку в воду, ратнинцы уселись на весла и поплыли вниз по течению, в сторону киевских земель. Выгрести против течения – просто не хватало гребцов. Да и незачем было. Какая разница, куда сейчас податься? Долго плыть Миша вовсе не собирался. Так, сменить место дислокации… предваряя возможную месть разбежавшихся по кустам лиходеев. Придут в себя, начнут ведь вредить по мелочи… Кого-то и на стрелу возьмут – мало ли? И зачем такое надо?

Гребцы, конечно же, употели – гнать (даже по течению) в столь малом количестве тяжелую двадцативесельную ладью – удовольствие то еще! Тем не менее справлялись, Миша же сам уселся за рулевое весло, направляя судно и стараясь держаться невдалеке от левого берега, густо заросшего брединой, черноталом да ивою.

Время от времени ладейка замедляла ход, Ермил привставал и кричал коростелем… В ответ слышался точно такой же крик. Все в порядке – воины гнали лошадей берегом, трактом – никуда не терялись…

– Здесь! – проплыв с десяток верст, сотник указал на поросшее осокою плесо. – Тут вот, на песочке, и встанем.

Гребцы споро повернули, и все равно – причалили с трудом, слишком уж сильным оказалось течение.

Как высадились, Лана взяла сотника под локоть, отвела в сторону:

– Можно мы с пленниками поговорим? Раньше времени не помрут, я умею.

Хищно покусав губы, половчанка искоса взглянула на Мишу.

– Я знаю, – усмехнулся тот. – Что ж, говорите.

– Мы их тогда за кусточки уволочем… – обрадованно потерла руки дева.

И, уже отойдя, вдруг обернулась, потупила взор:

– Еще хочу попросить, господин. Пусть никто из отроков не идет на крик… Рано им еще. А ты – приходи.

– Вот молодец! Разрешила! – негромко расхохотался Михайла.

– Ой… Я что-то не то сказала… Прости.

– Ладно, проехали… Что спрашивать – знаете?

– Угу…

На ладейке отыскались припасы: лепешки, яблоки, вареные овощи и запеченная, по всей видимости еще вчера, дичь – утки и рябчик. Еще была рыба и пара плетеных баклаг с переваром – самой дешевой и муторной медовухою. Нашлись и дорогие вещи – пояса, цепочки, браслеты… и деньги, разные – ногаты, куны, резаны… Видать, из награбленного.

– Готовьте тризну, – коротко приказал сотник.

В прозрачной воде играло палящее солнце. Порывы ветра качали тростник, играли пожухлой осокой и рогозом. В выцветшем блекло-синем небе поплыли перистые облака.

– Дождь, верно, будет… – прищурился один из ратников – Силантий. Светлоголовый, курносый…

– Может, и будет, – Ермил покачал головой. – А может, и разнесет. Ветер!

– Ну, не такой уж и сильный…

Из-за кустов вдруг раздался крик – крик нестерпимой боли и ужаса! Потом еще… еще… Хоть затыкай уши!

Парни делали вид, что не замечают. Так было приказано. Да и что такого в пытках? Они воины, а не «онижедети». В те времена взрослели рано. И рано познавали чужую кровь.

Вот снова крик… и – резко оборвался…

Не увлеклись бы девчонки – а то помрут пленники рано… и ничего не успеют рассказать. Все ж надо бы самому… Не стоит стараться оставаться «чистеньким»… тем более – сейчас.

Поднявшись, Миша быстро зашагал на крики…

Правда, за кустами его чуть было не вытошнило… То, что висело привязанным к стволу старой осины, нельзя было назвать человеком! Скорее – его останками.

Кажется, это был…

– Мы кастрировали его сразу же, – обернувшись, деловито доложила Лана. Костомара тоже кивнула… Обе девы были обнажены. Разделись, чтоб не заляпать одежду в крови… Зато заляпались сами… Нагие кровавые фурии! Если честно – зрелище еще то!

– Зато второй сразу же разговорился, – с окровавленного ножа, зажатого в руке хищной степной девы, стекали тяжелые рубиновые капли. – Много чего рассказал… пока не умер.

– Так… они все уже…

Сотник понял, что опоздал. Черт! Надо ж было сразу… и лучше бы – самому… или хотя бы присутствовать… Тоже еще – чистюля! Теперь вот получай…

– Не гневайся, господин, – прикрыв глаза, виновато поклонилась Лана. – Думаю, он сказал все.

– Думает она… – Миша с досадой махнул рукой. – Ладно! Рассказывайте.

В конце концов, сам виноват – не проконтролировал, и нечего перекладывать собственные косяки на других! С точки зрения управленческой науки это не есть правильно… Хоть иногда и действенно.

– Миш… может, мы вымоемся сначала… – негромко попросила вдова. – Ну, быстренько окунемся, а то…

– Ах да, да! Конечно же!

Все правильно. Пусть окунутся, отмоются… Заодно лишние эмоции спадут. Впрочем, не особо-то они и переживали… Просто не считали врагов за людей – такое случается…

– Хорошо бы и этих… в воду… – сотник кивнул на останки. – Я помогу, если что…

– Не пачкайся, господин, – расплавленным золотом сверкнули вытянутые половецкие очи. – Мы справимся сами.

– Да-да, справимся…

Нагие красавицы вернулись минут через пять. Простоволосые, в натянутых на мокрые тела рубахах… Некогда было на солнышке обсыхать. А явиться на доклад нагими – как-то уж слишком…

– Разреши доложить, господин сотник…

– Да чего уж там… Вон, на траву садитесь…

Шайку возглавлял Яромир. Тот самый бородач, бывший волхв-чародей, отправивший на тот свет немало знатных людей в славном городе Дорогобуже. Тамошние бояре просто заказывали хитрому волхву конкурентов. Яромир же, как истинный чародей, лечил людей чарками с колдовским зельем… которое для многих стало ядом. Отравленные умирали далеко не сразу, но все это однажды стало явью, и волхву пришлось срочно бежать. Правда, к тому времени он уже сколотил шайку и раздобыл ладью. Нет, к убийству коробейников шайка волхва-чародея никакого отношения не имела – так сказал пленник… Может, и врал, теперь уж не переспросишь. Или не врал – просто не помнил. Какие-то там коробейники – сколько таких было? Тьфу, мелочь… А вот усадьбу – да, они! Были, были свои люди у «лешаков» – подкупленные… Один – даже бывший староста… Ни богатые бояре, ни уж тем более князья серебришка шайке не давали. Разбойнички сами добывали… уж как могли.

Да, выходило вот так… Обычная шайка, обычные лиходеи, ни с кем из сильных мира сего не связанные. Просто малость покровавей других…

А Тороп и вправду – гнида! Да еще какая… Просто не доказать…

– Я и не буду доказывать, – недобро прищурилась Костомара. И, дождавшись, когда Лана спустится к ладье, заглянула Мише в глаза. Прошептала: – Хочу предупредить насчет старого своего подарка… Кажется, она очень любит убивать.

Сотник отозвался столь же тихо и вполне даже спокойно, обыденно:

– Знаю. Затем и держу.

Лудислава и отрезанную голову Преслава похоронили здесь же, на мысу. Михайла сказал пару слов, Ермил прочел молитвы, девы даже всплакнули – все как полагается. Никто не обещал отомстить – уже отомстили, и очень даже не худо, старым богам понравилось бы.

Разбойничью ладью хотели было сжечь или утопить, но сотник все же приказал оставить ее здесь – авось кому-нибудь да сгодится. Серебро и остатки добычи поделили как полагается: треть – сотнику, две трети – на всех. Не забыли и о погибших – семьям.

По пути домой Миша устроил разбор полетов. Спрашивал, думал, анализировал. Почему так произошло? В чем причины гибели парней и пленения Ланы? Как избежать подобного в будущем?

– Мы увидели их за плесом, – пустив коня рядом, рассказывала половчанка. – Лудьку я послала предупредить. Сама ж по бережку пробиралась. Гляжу: тати на плесе пристали, выволокли из ладьи бывшую мою хозяйку… стали творить разные мерзости, потом отстали – ладьей занялись, разложили костер… Я и подумала – помогу вдове убежать! Была б кругом степь – убежали бы, скрылись – днем с огнем не найти. А с лесом-то я плохо… В лесу-то они нас и взяли… Лес! Там другие боги. Другие духи… Не как в степи! Нет воли – и Великий Тенгри не помогает.

Дева поникла головою и тяжко вздохнула. По сути – призналась в своей самонадеянности.

Все ясно – типичная ошибка планирования – без учета некоторых важных факторов, в данном случае – окружающей местности. Как говорится – гладко было на бумаге, да забыли про овраги.

– Что ж, Лана, будешь тренироваться в лесу! – выслушав, резюмировал сотник. – У наставника Миронега. Что поделать, степи-то у нас нет, все леса да болота. Одно слово – дрягва.

Девчонка уныло кивнула:

– Есть, господин сотник. Похоже, и вправду – надо.

– Что скажешь о Лудьке? – чуть погодя спросил Михаил. – Как его пленили – видала?

– Нет, – половчанка дернула шеей. – Но думаю, в ватажке был кто-то местный. Или не первый раз здесь. Слишком все хорошо знали.

– Понятно… – погладив по гриве коня, угрюмо согласился сотник. – Полагаю, и с Преславом так же вышло. И виноват во всем – я!

– Да почему ж ты, господин?

– Насчет того, что места они здешние знают – должен был сообразить. Слишком уж уверенно плыли. И про волок заброшенный знали, и где коней продать…

Миша снова вздохнул:

– Осторожней надо было б. А мы – как в омут! Все быстрее, с нахрапа – резко! На удар – вот ответ… Тотчас же! Иногда это и хорошо… а ныне – вон оно как вышло. Двоих убитыми потеряли, еще раненые… хорошо хоть, легко…

– Могли и больше!

– Могли.

– Зато потом действовали славно! – смуглое личико степной красотки озарила улыбка – та самая, с кривоватыми зубками, обаятельная, непосредственная, детская… – Господин… А как ты узнал, что наши вот-вот появятся?

– Я знаю Ермила, – улыбнулся сотник. – Многому его лично учил. И знал, что нас ищут. Ну, ты бы сама-то не постаралась явиться на вопли? Хотя бы из любопытства – посмотреть… Вот и Ермил… А дальше уж – дело расчета и техники. Разбойники, к слову, тоже оказались самонадеянны – и весьма. Привыкли, что здесь для них никакой опасности нету. И поплатились.

– И поделом! – дернув шеей, Лана придержала коня…

* * *

По возвращении в Ратное Миша выкупался с дороги в реке и, едва обсохнув, отправился к возлюбленной, к Юльке. Давненько уже не навещал! И оттого чувствовал какой-то стыд, неловкость… Все какие-то дела навалились – действительно важные, но Юлька – это ведь тоже важно!

Вспыхнувшая когда-то в душе Миши любовь со временем не угасала, а наоборот – разгоралась, несмотря на то, что физической близости с Юлькой у него так еще и не случилось – томные лобзанья не в счет. Несмотря… А может быть, именно поэтому? Миша понимал – его возлюбленная не простая девушка – лекарка, знахарка, ведьма – та, кто ведает многое, и не должна променять свои знания на какую-то там любовь. Лекарки издавна жили одни, рожая дочерей… от кого – знали сами или просили найти… Просили таких же знахарок… Этакий вот чисто биологический подход к воспроизводству… Евгеника!

С другой стороны, не эта ли – пусть вынужденная – скромность так привлекала Мишу? Ведь этим Юлька была похоже на девушек времен молодости Михаила – той молодости, шестидесятых годов. Скромницы комсомолочки до свадьбы – ни-ни! Да, были в те года и такие, и много… да почти все! И вовсе не ханжество то было – мораль.

После трагической смерти матери, старой лекарки Настены, Юля с головой ударилась в работу, словно бы искала там забвения. С раннего утра отправлялась собирать лечебные травы, варила зелья, лечила, советовала, да и в Михайловском городке дел хватало – в Младшей страже вечно случались то вывихи, то переломы, а уж о ссадинах и синяках и говорить нечего, с такой мелочью к лекарке не обращались, хватало и прочего.

Эх… соскучился уже! По глазам ее, по нежным рукам, по губам… таким сладким… Даже по язвительным замечаниям, типа: ты что это, не переодевшись, приперся?

Ехать! Скорей ехать!

– Коня мне! – сотник распахнул дверь…

Вот и знакомый дом, на отшибе, за пределами защищающего село тына. В низине, возле реки, окруженный деревьями и разросшимися кустами, с дороги он был совершенно незаметен. Погибшая лекарка Настена всегда жила одна, и откуда у нее взялась дочка Юлька, никто так и не знал. Столь же одиноко жила сейчас и Юлия, вот только дочки у нее не было… пока?

Вообще-то, не так и далеко было идти. От Михайлова городка – совсем рядом. По заброшенной лесной дорожке, что вела на Нинеину весь… Михайла нынче был олицетворением власти – одним из ее столпов – и не мог себе позволить ходить пешком: просто не поняли бы! Став сотником, главой Младшей стражи, Мише пришлось отказаться от многих подростковых привычек – грызть ногти, куда-то вечно спешить, одеваться во что придется… В этом была теперь – дискредитация власти! Вот так – и никак иначе. Все в полном соответствии с наукой управлять. С тем, о чем писали еще в Древнем Риме. Все так… Наверное, чтобы властвовать, надо поступиться частью прежней свободы, отринуть ее…

Вот и Миша отринул. На людях никуда не спешил – «поспешают только детинищи малые, злодеи – когда от кого-то бегут – и шпыни ненадобные». Солидный человек шествует важно и никогда никуда не спешит, ибо все свои дела планирует заранее. И одевается – соответственно, ибо встречают-то по одежке… Сотник давно уже выглядел как франт – мылся по три раза на дню, смывая въедливый запах пота, пользовался услугами цирюльника, носил длинные ромейские туники из дорогих тканей да – несмотря на жару – темно-голубой, подбитый соболиным мехом плащ, затканный золотом. Уже не мог себе позволить, как прежде, шастать в жару в одной рубахе, без порток. Чай, не простой человек – сотник, боярич… Власть! А власть простоты не любит, это та самая простота, которая хуже воровства.

Привязав коня у плетня, Миша спешился, сунул за пояс плеть. Вытащил из поясной сумки-калиты гребень, расчесал волосы – шапку он летом не носил, терпеть не мог – единственная слабость, которую себе позволил. Гребень местные обычно привязывали к поясу (женщины – к застежкам варяжской туники, ежели таковая имелась), вместе с ложкой, ключами, писалом… Сотник же предпочитал все носить в сумке – карманы не прижились как-то, да и смотрелись на длинной затканной рубахе весьма странновато.

– Ну, вот… Матери скажешь – этой мазью пусть мажет… – На крыльце показались Юлька и какой-то светлоголовый малыш лет семи. – А это – пить. Потом в воскресенье, после церкви, зайдешь – покажешься. И в следующий раз болиголов не нюхай! Понял?

– Ага-а…

– Ну, беги тогда… И в носу меньше ковыряй!

Стоя у ворот, Миша невольно залюбовался возлюбленной. Стройненькая, высокая, с тонкими чертами лица и большими лучистыми глазами, девушка давно уже не носила косу – пышные волосы ее стягивал серебряный обруч, тонкие серебряные браслетики красовались на запястьях, еще были серьги в ушах и серебряный, под одежкою незаметный, крестик… Который Юлька снимала, когда варила зелье или гадала… Там другие силы призывались – не Иисус Христос. Михайла об этом знал – увидал как-то случайно, но зазнобе о том не рассказывал – зачем зря смущать?

Длинная желтая, крашенная дроком рубаха, коричневая запона, подпоясанная наборным поясом – вроде бы самая простая одежда, запона – из тонкой шерсти, рубаха – грубого холста… А как это все шло Юльке! Красавица, что и говорить! Да еще какая… В последнее время заневестилась барышня, в женскую силу вошла: округлились бедра, налилась любовным соком упругая грудь, в движениях появилась женская грация, а голос стал таким чувственным, что Миша прямо дрожал! И того ничуть не стеснялся.

Об их отношениях в Ратном знали все, и почти все были против, понимая, что просто потеряют лекарку, коли она выйдет замуж за Мишу. Утратит Юлия все свои способности… так она говорила сама, так было… Так ли? Сотник уже кое-что смекнул, придумал… и сейчас собирался с духом – сказать об этом возлюбленной… Да, да – робел!

– Ой, Миша! – завидев юношу, лекарка улыбнулась, показав чудесные белые зубы. – Рада, что пришел… Ты заходи в сени, вот… Там не жарко и запаха нет. А то я мазь делала…

– Я тоже рад…

Послушно пройдя в сени, Миша уселся на скамейку, возле окна… Сени эти пристроили к избенке совсем недавно… Сотник и помогал…

– Ах, милый… Рассказывай! – поставив на стол крынку с квасом, девушка уселась рядом, невзначай прижавшись бедром…

Мишу словно молнией пронзило!

– Говорят, двоих потеряли…

– Увы… Кстати, как раненые? – сотник вскинул глаза.

– Приходили с утра, – покивала Юля. – Да там все не худо у них. Вылечу!

– Ах, Юлька… Как же я скучал!

Обняв возлюбленную, юноша трепетно поцеловал ее в губы… Девушка не отпрянула… но и долго целоваться не стала…

– Сейчас люди придут, Миш…

– Я зайду ночью!

– Ты же знаешь! Нельзя… Зачем? Зачем ты меня так мучаешь? Зачем приходишь? Почему так долго не был? Зачем… Матушки нет… и не с кем… и…

Юлька вдруг уткнулась лицом в ладони и зарыдала. Худенькие плечи ее тряслись, слезы капали на пол…

– Ну-ну… ты это… – гладя девушку по спине, растерянно утешал Миша. – Не плачь, ага… А я, знаешь… кое-что придумал…

– Что придумал? – лекарка постепенно успокаивалась.

Даже сбегала во двор, к колодцу – умылась. Вернулась, сверкнула глазами, спросила так требовательно:

– Ну? Так что?

Сотник снова растерялся. Одно дело, воевать, и совсем другое – с девчонками… с девчонкой… любимой…

– Тяжеловато одной, – попив кваску, вдруг призналась Юлька. – Девчонки были – на сенокос забрали. Ушли. Теперь когда еще явятся. И матушки нет…

– Так я как раз… – лицо юноши озарилось радостью. – Как раз сказать и хотел! Я те помощницу присмотрел. Странницу, юницу! Она у церкви нашей… Говорит – до поздней осени будет. Сам спрашивала – кому чем помочь. Я пришлю, скажу батюшке… Ее Забавой звать, Фекла – в крещении. Славная девушка. Нужна?

– Помощница-то? Конечно… Ой, Миша… – склонив голову набок, Юлька заглянула Мише в глаза, ожгла пристальным взглядом, словно пронзила насквозь. – Ты вовсе не это хотел сказать… Так?

– Так, – сотник не стал врать и выкручиваться. Коль уж начал… – Знаю, вам, лекаркам, нужно дочку от кого надо родить. И ты этого – кого надо – ищешь…

– Да пока что не…

– Или будешь искать… уже скоро… Не спорь.

Продолжая, Михайла мягко взял девушку за руку:

– Так ты найди! Найди – и роди. А потом… потом ведь можно и свадьбу! Нашу свадьбу, пойми…

– Ч-что?!

Отпрянув, девчонка вскочила на ноги. Закусив губу, окинула гостя яростным взглядом.

– Уходи!

Покатилась по полу сброшенная со стола крынка…

– Я не какая-нибудь… А ты… Прочь! Прочь! И не приходи больше…

– Да я…

– Уходи, я сказала!

Да уж, в таком состоянии женщинам лучше не перечить – себе дороже. Лучше потом… когда успокоится…

Так сотник и порешил – все же соображал еще.

Вышел, не прощаясь… Спустился с крыльца и медленно зашагал к воротам…

Проводив его взглядом, лекарка тяжело опустилась на скамью… По щекам ее вновь потекли слезы…

Мысли путались, срывались слова… Не поздно ль?

Эх, была б жива мама! Прижала б к себе – эх, Гуня, Гуня! – посоветовала бы чего…

– Господи, что ж я наделала-то? Зачем, зачем прогнала? Ведь не хотела же! Не собиралась… А он… что он такого предложил? Подумаешь… От чистого сердца ведь! А я… Что ж я такая дура-то, Господи-и-и-и…

Сотник подошел к воротам… обернулся… вздохнул…

– А что бы сказала мама, если б была жива? Сказала бы, что можно все исправить… Исправить… А ну! Миша-а! – выскочив на крыльцо, громко закричала девчонка. – Ты, кажется, шапку забыл!

– Ах да, да – шапку! – вытащив ногу из стремени, Миша рванул обратно в сени… Вбежал…

Какая ж, к черту, шапка?

– Милый… – бросилась на шею Юлька. – Ты это… зла не держи… И приходи, да…

* * *

В «канцелярии», на крыльце, сотника ждали ходоки. Двое степенных мужиков, не из бедняков явно… но и не такие уж богатеи. Скорей, просто крепкие хозяева, своеземцы… Или, как сказали б в Советской России, – середняки с кулацким уклоном. Михайла их, конечно же, знал, но так, шапочно. Тот, что повыше, в синих портах – Хорьков Степан, рядом со старостой его изба, усадьба. Тот, что потолще, поосанистей, с седой окладистой бородой – Полуярок Игнат. У него на окраине дом, почти что у самого тына.

– Прошу, прошу, господа, – приветствовав, пригласил Миша. – Кваску с дороги?

Ходоки степенно поклонились, но от кваска отказались. Немножко поговорили из вежливости «за жизнь» да перешли сразу к делу.

– Девки наши пропали, господине, – тряхнул бородищей Игнат. – Третьего дня за грибами пошли – до сих пор нету.

– И далеко пошли? – Миша прошелся вдоль стола.

– Да на Чернолесье… Мы уж и людишек отправили – поискать. Ни с чем вернулись. Ярославка наша, Полуяркова, и Хорькова Маша. С ними Звенька, Корягина деда правнучка… или племянница, Бог весть.

– Эта Звенька их и сманила! – Степан Хорьков недобро прищурился. – Она-то, чай, старшая.

– Звенислава – девушка умная, – промолвил про себя сотник. – Так просто не могла заплутать… Ладно… Сколько лет девам?

– Да лет, верно, по тринадцать… а может, и боле… Ярослава – рыженькая, Машка – с черной косой…

– Так, уважаемые! – усевшись за стол, Миша вытащил из стоявшей там же шкатулки заранее нарезанную бересту – для записей – и острую железную палочку – писало. – Давайте-ка с приметами поподробней…

– Ярослава – рыжая, с веснушками, синие очи…

– Машка – смуглявая, тощая…

– Так… записал… Одеты?

– В чем обычно… Да – босиком!

– Браслетики желтенькие, стекляхи…

– У Машки – синенький, новгородский…

– Мы, стало быть, поначалу – к старосте…

– Так он прямо к тебе послал!

– Ну, послал так послал, – невольно рассмеялся Михайла. – Что пришли – правильно сделали. Девок заблудших искать – Младшей стражи забота. Не сомневайтесь, сегодня же людишек пошлю.

– Благодарствуем, господине. Спаси тя Бог!

Миша не обманул – тотчас же после ухода мужичков вызвал к себе свободного от дежурства Вельку, велев забрать с тренировки человек трех да организовать поиски.

– Кто-кто пропал? Звенислава? – уточнив, десятник тряхнул рыжими вихрами. – Да я ее на дне моря сыщу!

Вечером парились. Как обычно, в бане у старосты Аристарха Семеныча – там от чужих глаз подальше. Как обычно, дед Корней Агеич накидал на камни кипятка с избытком. Непростой был кипяток – с кваском смешанный, оттого и пар ароматный – жито!

Немой Андрей ухмыльнулся, схватил веник да жестом показал Мише – ложись-ка, мол, на полок – попарю.

Ну, куда деваться…

Растянулся Мишаня…

– Эх, хорошо! Ой, славно… Не, не, поддавать не надо, дед!

Ага, послушался воевода, как же! Хоть и стар, и далеко не здоров – а парок любит! Зачерпнул полкорца…

– Н-на!!!

– Ай, молодец, деда! Уши в трубочку…

Даже староста Аристарх крякнул:

– Ох уж! Ужо!

– Погодьте, – засмеялся дед. – Еще Сучок явится… Уж этот-то без парка не живет!

Накаркал! Миша еще парился, когда из предбанника донесся чей-то голос… Распахнулась дверь…

И – вот вам Кондратий Епифаньевич – Сучок – плотник и архитектор от Бога!

Заглянул – скривился:

– Чего тут мерзнете-то? А ну, Корней Агеич, дайка сюда корец!

В баньке и поговорили. Обо всем. Где еще и говорить? Тем более – все свои были. И – без баб. А то женсоветы эти – длинные языки… Тьфу!

А так быстренько все важное порешили: первым делом – усилить посты Младшей стражи, особенно – в самых «проблемных» местах, удобных для быстрого и внезапного нападения: на перекатах, в урочищах, у старого языческого капища тоже… Про капище – это Сучок вспомнил. А еще пожаловался, что кто-то у него петуха со двора украл…

– Хороший был петух-то! Певучий!

– Дак петухов не за то ценят-то!

– Хорошо бы Костомаре-вдовице помочь, – к месту вспомнил Мишаня. – А, дед? Аристарх Семеныч, ты что скажешь?

– Так это «журавлей» дела…

– Постой-ка, Аристарче, – несмотря на старость, Корней Агеич соображал быстро – иначе б не оставался воеводой столько лет кряду. – Коли мы поможем – так вдовица-то нам благодарна будет. Не «журавлям»… Она ведь где-то на краю там?

– На краю, деда. Усадьбу ее лиходеи пожгли, людишек поубивали… Да я уж рассказывал!

– Подмогнем, – окатившись из шайки, покивал дед. – Чего надо-то? Людишек дадим… не во владенье, конечно, а так – в помощь… С владением уж пусть сама решает…

– Решит, – убежденно откликнулся Сучок. – Баба она хваткая, своего не упустит.

– К тому же наш человек! У «журавлей», – не преминул вставить Миша.

Да уж, вдовушка давно была «своей»… помогала…

– Житом поделимся, – между тем подсчитывал дед. – Лошадей, скотину… дадим – с отдачей… В этом-то я не сомневаюсь – отдаст. Тут, Мишаня, в другом дело… Подати князю кто за нее платит?

– Раньше – боярин Журавль… А ныне – сама.

– Сама… – Корней Агеич задумался. – Самой-то ей князя об отсрочке просить невместно. Кто она такая-то? Чай, не боярыня…

– Не боярыня… – согласился сотник. – Так я за нее и попрошу. Коль обещался.

– Коль обещался – проси, – воевода махнул рукой. – Слово свое держать надобно. Да и князю лишний раз себя показать – для сотника не худо… А ну-ка, поддайте-ка! А то что-то и впрямь замерзли!

Когда вышли из бани – уже смеркалось, уже накатывалась ночная тьма. Гремя цепями, лаяли за заборами псы, где-то мычали коровы, а вот запели – перекликаясь – петухи…

– От и мой-то петух – так! – припомнил Кондратам Епифаньевич. – Украли, гады… Ну, найду – кто… Ух! Красивый был петух… черный…

Утром явился Велька, с докладом о ходе поисков.

– Прочесали все Чернолесье, господин сотник! С собакой! Никого там нет. Я вот думаю – не ушли ли куда еще девы?

Михайла нахмурился:

– Или – кто увел?

– Думаю – сами, – упрямо набычился Велимудр. – Белых-то на Чернолесье – мало. Первый слой вышел – собрали. Подосиновиков – и тех кот наплакал. Одни лисички да моховики. Это потому, что сухо. У болот надо искать, где сыро. Там нынче грибы – там и девы.

– Хорошо, – сотник кивнул, поднявшись. Прошелся, глянул в окно, на двор, на показавшееся над дальними холмами солнце. Где-то в Ратном закукарекал петух, за ним второй, третий…

Велька тоже прислушался, хмыкнул…

– Ты чего смеешься-то? – резко обернулся Миша.

– Мимо колодца сегодня шел, так бабы из-за петухов ругались… Украли, мол… Да кому их петухи нужны? Чай, не голодный год. За забор выскочили – тут их собака какая – хвать! Или кошка.

– Ну, кошка вряд ли… А какой масти петухи? – сотник вдруг насторожился, пока еще вроде как ни с того ни с сего… но все же…

– Так говорил же – следить за своими птицами надо… А? Про масть не ведаю, господине. Я и не вслушивался-то особо. Так, мимо проходил. А что?

– Да, пустое…

Миша махнул рукой… и все же…

– Продолжайте поиски. Возьмите еще людей, все там болота обшарьте.

– Есть, господин сотник! Разрешите исполнять?

– Да. Впрочем, постой… – сотник задержал рыжего на пороге. – Все ж пошли кого-нибудь узнать – какой масти петухи пропали? Пусть потом ко мне забежит, доложит.

Выпроводив десятника, Миша вновь принялся ходить по горнице. Расстеленный на полу войлок заглушал шаги, отсутствие лавок вдоль стен делало помещение шире, лишь мешали полки на стенах – с посудой, принадлежностями для письма, шкатулками для всякой мелочи. Полки эти сотник шутливо называл – органайзер.

На столе, в деревянном ящичке, виднелась заранее нарезанная береста, рядом лежало писало – для срочных записей. Мали ли что в голову придет, вроде бы, кажется, и не очень-то значимее, да вдруг – пригодится?

Вот и сейчас Михайла остановился, присел в креслице, взял бересту… Нацарапал – «Чрн птх»… Плеснул из стоявшей тут же крынки кваску в большую псевдохохломскую кружку, напился, рассеянно посмотрел в окно… Со двора донеслось бравое:

– Ать-два… ле-вой… ле-вой…

Наставник Макар преподавал строевую…

– Правое плечо вперед… Ать-два… На стрельбище шаг-о-ом… арш! Песни запе-вай!

Аты-баты, шли солдаты строем на парад!

Может – сто, а может – двести с лишком лет назад!

И стояли девушки у обочин,

Им солдаты нравились очень, очень!

Миша заслушался. Хорошо пели – душевно! И шаг четко печатали… Все плашки дубовые во дворе повыбили – заново надо мостить. Эх, черт… надо бы строевой плац где-то в другом месте устроить. Хоть сразу за городком, в рябиной рощице… Однако и там придется мостить, да еще полрощицы вырубить. Не дело это! Уж лучше как сейчас – во дворе, здесь.

– В ворота по одному слева… шаго-ом… Арш! Не забываем улыбаться девушкам!

И в каком столетье ни живи,

Никуда не денешься от любви!

Постояв перед зеркалом – куском полированного серебра, сотник расчесал волосы гребнем, пригладил бородку. Сегодня предстоял обед. Не простой обед – званый. И что с того, что позваны-то были все свои – Костомара, Лана, Добровоя? Все равно, нужно было соответствовать. Тем более – такая вот чисто женская компания…

В те времена женщины к холостым мужчинам вот так запросто в гости не хаживали, тут Миша традиции ломал, и делал это намеренно. Лишний раз показывал всем, как он этих дам ценит. Заодно у самих дев самооценка повышалась. И тут дело не только в гендере было – в социальном статусе тоже. Михайла все же был боярич, а эти все – кто? Да никто, и звать их никак – если по-честному-то! Костомара и Войша просто из свободных крестьянских семей, именуемых гордо – «люди»… Недалеко от смердов ушли. О Лане и говорить нечего – рабыня, нынче – зависимый по договору человек, нанятый работник – рядович. И вот с этими людьми сотник специально встречался в самой непринужденной обстановке.

Лана с Костомарой – особенно последняя – после всего пережитого все же нуждались сейчас в хорошем психотерапевте или по крайней мере – в особой заботе. Что и старался делать Михайла. Что же касаемо Войши… То она явно засиделась в родовой усадьбе Унятиных. Пусть, пусть посидит, поболтает – проветрится.

Памятуя о Костомаре, сотник подошел к полке, взяв яшмовую чернильницу, перо… и лист плотной бумаги с собственной бумажной мельницы.

Уселся за стол, набросал быстро скорописью, как принято было – без знаков препинания и гласных, сокращая слова:

«Артмлкчмхлстнкпкл…»

Артемию Лукичу – Михайла-сотник с поклоном. Послание твое получил, за что и благодарю. Так же благодарю сердечно за помощь. Раньше не мог ответить – дела, извини. И вот еще спрошу. Ты говорил как-то, будто есть у тебя хороший знакомец при князе нашем пресветлом Вячеславе Владимировиче, да продлит Господь годы его жизни.

На самом-то деле, ничего подобного княжий дознаватель Артемий Лукич Ставрогин не говорил – но Миша счел уместным написать именно так. Чтоб не просто с нахрапа, а, мол, как бы сам и сказал…

…и знакомец этот, как ты говорил, по земельным податям сведущ. Так вот спрошу. Не смог бы он поговорить с князем по поводу одной вдовы именем Костомара, свободнорожденной, владелицей наследственной землицы по праву своеземства? Вдова сия сильно пострадала и впала в полное разорение, а потому ныне слезно просит об отсрочке земельной подати на следующий год, лето шесть тысяч шестьсот тридцать девятое от сотворения мира.

Год Миша высчитал правильно – прибавив к следующему, 1131-му еще 5508 лет – на Руси вплоть до Петра Первого пользовались именно таким календарем – византийским. Так же и в крупных – воцерковленных! – городах год начинался с первого сентября, а во всяких «поганых весях» – по-прежнему, по-язычески – с первого марта.

…коли так сладится, то помнишь присловье, с чего мы как-то в корчме хохотали – за мною не заржавеет.

Присловье такое Миша и впрямь говорил, сидючи со Ставрогиным в какой-то туровской корчме… Было, было!

Засим остаюсь, вечно твой друг Михайла.

К слову сказать, Артемий Лукич еще не совсем простил Мишу за девицу Варвару, погибшую страшной смертью в Царьграде. Девица сия была лучшим агентом Ставрогина, и он по ней сильно скорбел. Скорбел и сотник, все никак не мог отойти, хотя, по сути-то, виноват не был.

Скрутив письмо в свиток, Миша перевязал его тоненьким шелковым шнурком и взял с полки огниво – кремень, стальную пластинку и высушенный трут… Ударил, высекая искру… Трут задымился тут же, и сотник зажег свечу, достал с полочки зеленоватый кусок воска… Накапал, запечатал печаткой, сняв с пальца массивный серебряный перстень с собственным именем – «МХЛЛн» – Михайло Лисовин. Перстень этот еще по зиме сделал для Миши Тимофей Кузнечик…

Эх, хорошо б его на обед позвать! А что? Женить парня надо! Гм-гм… Или, вообще-то, рановато. Это девушек отдавали замуж лет в четырнадцать, юноши же… Юноши женились по-разному. Иные и в тридцать, а некоторые – в пятьдесят. Но то вдовцы, да…

А если позвать… Интересно, кто из этих трех Тимке больше понравится? Костомара, Добровоя, Лана? Да, пожалуй, все. Все – красавицы, и, пожалуй, больше на тот, современный, лад…

На Добровою, кстати, Ермил серьезно запал – Миша же не слепой, видел. А теткин-Плавин Глузд на Лану засматривался… Только ежели Войша с Ермилом лично свободны, как свободен и Глузд, то юная половчанка – раба! А в «Русской правде» сказано: «аще кто холопку в жены возьмет…» В общем, ничего хорошего.

– Господин сотник! – приоткрыв дверь, выкрикнул дежурный стражник. – Тут вестник к тебе.

Михайла вскинул глаза:

– Пусть войдет.

– Младший страж Федос! – на пороге возник белобрысый, лет двенадцати, отрок в длинной – тонкой шерсти – рубахе с вышивкой. Смешной, круглолицый, с чуть оттопыренными ушами. – Разрешите доложить, господин сотник!

– Ну?

– Черные петухи-то, господине!

– Какие, к черту, петухи? – поначалу не понял сотник.

И тут только дошло:

– Ах, черные? Черт побери – черные… Три черных петуха! Три черных…

Глава 6

Ратное и окрестности. Август – сентябрь 1130 г.

Три черных петуха! Это точно не было простым совпадением. И это было – страшно! Какие там, к черту, кошки, собачки? Даже вороватые соседушки ни при чем. Означать это могло только одно – в окрестностях вновь появились язычники-изуверы. Или… кто-то из своих вдруг вспомнил старых богов и решил принести жертвы. Так бывало, особенно в каких-то сложных случаях, когда требовалась помощь сразу многих богов…

Началось все с петухов… Не продолжилось бы чем посерьезней! Девушки… пропавшие девушки!

Черт! Там же вроде старое капище невдалеке… или священный камень… дерево, роща? Ну да, что-то такое есть, места там дикие – густые леса, непроходимые болота, урочища…

Первым делом сотник решил поинтересоваться, не было ли в Ратном каких-нибудь подозрительных чужаков… и тут нужно было постараться верно сформулировать мысль: чужаки-то появлялись, их сейчас в гостевом доме полно – лето, торговые пути… Вот только кого считать подозрительными? Какие, так сказать, критерии?

«А? Что скажете, сэр Майкл? Хоть прям придумывай особый «Закон о подозрительных», как во времена Французской революции… Уж да, кровушка тогда текла рекой, и зверства творились ужасные, куда там язычникам! Законы о подозрительных, о врагах народа… доносы, комиссары… реквизиции, репрессии, казни… Но и «свобода, равенство, братство» оказались вдруг не пустыми лозунгами. Сословия-то отменили! Феодализм, крепостные повинности – к черту!

А по Налоговому кодексу Наполеона до сих пор все живут. Может быть, потому революция и «Великая»? Не из-за крови вовсе…

Ну, ну, что-то вы увлеклись, сэр Майкл! А ну-ка давайте ближе к делу. Итак – закон о подоз… Тьфу ты! Какой, к черту, закон? Просто критерии. Согласно управленческой науке – подчиненные должны понимать указания правильно. Собственно, это и в обыденном сознании, без всякой науки – так…

Итак – подозрительными являются…

Те, кто…

Кто – что?

Хм…

Те, кто навязчиво интересуется… состоянием фортификационных сооружений, расположением колодцев и мест забора питьевой воды, маршрутами тайной стражи, дислокацией наружных постов, вообще – Пограничьем, а также – производством вооружений – арбалетов и всего такого прочего.

Так? Так. Но это шпионы, выходит… А язычники-изуверы?

Обходят стороной церковь – ага-а! Это ведь как раз и признак. Да, здесь, в Погорынье, те еще христиане, по большей части – двоеверы-полуязычники. Но не изуверы, нет. В церковь ходят, и не только по праздникам, батюшку уважают вполне искренне… Вместе с тем священные рощи да камни тоже жалуют – ленточки разноцветные к деревьям привязывают, иногда и жертвы приносят – кур… Так, на всякий случай, чтоб старые боги совсем уж забытыми себя не чувствовали…

Церковь изуверы обходят… что еще? Амулеты всякие носят, да… Никогда не крестятся! Ну, та еще примета… Вот, пожалуй, и все. Странствующие волхвы же и вовсе не скрываются – посох, ожерелье, яростный взгляд. Это в городах их хватают, здесь же… По деревням да весям не боятся они никого!

Волхвы – да!

Однако не было в последнее время волхвов-то! Как-то не захаживали. Да Нинея – жрица Велеса, волхвица из древнего древлянского рода, после недавнего мора совсем потеряла былую силу. Даже правнучке Красаве не помогла приворожить кое-кого…»

– Господин… – вновь заглянул страж. – Кони и люди готовы. Ждут.

– Хорошо…

Собираясь, сотник ненадолго задумался – сам-то он сейчас возглавит поиски лично, проверит все урочища, капища… А вот кому бы поручить выявить подозрительных здесь, в Ратном?

Черт возьми… Так есть же такой человек! Тот умный и хваткий колченогий мужичок с покоса… Как его? Зевота Хромец! Гюряты Собакина, своеземца, обельный холоп… Ну, с Гюрятой договоримся…

Заехать! По пути – заехать.

Усадьба Собакиных располагалась на южной окраине Ратного, на самой околице. Едва сотник подъехал к воротам, как за оградою вскинулись, загремели цепями псы. Залаяли люто и злобно, на радость хозяину-куркулю… Что поделать, Средневековье – время неприветливое, даже к своим. Повсюду заборы, ворота, псы…

– Кого черт принес? – высунувшись из приоткрывшейся калиточки, нелюбезно осведомился сторож – угрюмого вида мужик с рыжеватой взлохмаченной бородою.

Правда, воротник тут же узнал Мишу, поклонился:

– Ой, господине… Посейчас… посейчас собачек-то приберу…

– Мне б с хозяином твоим потолковать, – хмыкнув, сквозь зубы процедил сотник.

– А нету хозяина! – слуга снова поклонился, тщетно пытаясь обрести благообразие или хотя бы видимость такового. – Засветло ишо на мельницу уехавши. Севечер будет.

– Добро, – покладисто кивнув, Михайла снова напустил на себя властный вид, как и подобало владетельному господину. Именно так и надлежало говорить с чужими слугами – и никак иначе. Иначе не поняли бы – ни слуги, ни все иные прочие. – Загляну на днях.

Поворотив коня, сотник махнул рукой своим – поехали. Отрядец у Миши нынче был небольшой, но справный: полдюжины ратников во главе с рыжим Велькой да две бой-девицы – Добровоя и Лана. Все в кольчужках, ратник – с длинным червленым щитом. Такого типа щиты – миндалевидные, закрывающие от стрел и копий почти всего воина целиком – именовались «ромейскими». Вполне эффективны, зато тяжеловаты и не очень удобны в неумелых руках. Потому сотник и приказал их взять – пусть юные воины тренируются. Так-то парни все преизрядны: четверо старослужащих – впереди на кауром коньке Регота Сивков, важно поглаживающий едва пробивающуюся бородку, сразу за ним – непоседа Глузд – и жеребчик ему достался столь же непоседливый, резвый… Дальше – конь о конь – двое приятелей-хитрованов – узколицый дылда Федул да жилистый и плечистый Мекша. Ехали – переглядывались, посмеивались тихонько… Вот девок на лугу увидали – приосанились… Впрочем, не только они. Глузд даже придержал коня, обернулся, глянул просительно на Михайлу – не прикажет ли господин сотник затянуть песню?

Господин сотник не приказал – некогда, наоборот, велел ход прибавить. Все разом пришпорили лошадей, и половчанка Лана та-ак взглянула на Глузда степными своими глазищами, что… лучше б и не смотрела вовсе! Смутила парня совсем, чертова девка!

Обе девушки – Лана и Войша – тоже были в ладно сидящих кольчужках, украшенных пущенной по рукавам и подолу золотой проволокой – не одни Мекша с Федулом такие модники были! Ну, девам простительно – на то они и девы, чтобы всегда о красоте думать.

Оставшиеся на лугу девчонки – юные прелестницы в васильковых да ромашковых венках – проводили парней восхищенными взглядами и разом вздохнули. Еще бы – кольчужки-то как сверкали! Больно глазам… Жаль, воины так быстро уехали… Впрочем, не все – оставшиеся в арьергарде первогодки – Доброгаст и Кирьян – все ж придержали коней, помахали девчонкам.

Те обрадовались, засмеялись, кто-то грабли с плеч сбросил… На сенокос, верно, шли девы, просто так в те времена по лугам никто не шлялся, все – с делом.

– Лана, – нагнала половчанку Войша. – Из лука подучишь меня бить?

Степнянка прищурилась:

– А ты меня – ногами биться!

– Ну, ясен пень – научу, – рассмеялась Добровоя. – Прям как на привал встанем.

– Договорились…

– И вот еще… – подъехав к подружке еще ближе, Войша понизила голос и даже чуть покраснела. – Ты это… говорят, как мужчин ублажать – много чего ведаешь… Прости, если что не так спросила.

– Все так – ведаю, – ничуть не обиделась Лана. – Конечно, расскажу…

Улыбнулась, сморгнув пышными загнутыми ресницами… вот только улыбка вышла какой-то грустной…

– Не везет мне на парней, – степная красотка вздохнула и потрепала лошадь по гриве. – А с тебя Ермил-десятник глаз не сводит. Я давно приметила.

– Ну уж… – Войша еще больше покраснела, щеки ее сделались пунцовыми… хотя видно было – разговор этот ей приятен. – А на тебе Глузд скоро дырку протрет!

– Этот мелкий – шило в заднице? – язвительно расхохоталась Лана. – Хх-а! Да пусть протирает. Мне-то что?

И снова смех вышел грустным. Добровоя, девушка умная, быстро смекнула – что к чему. Лана-то – рабыня! Ныне – в рядовичах, а что там потом – ведают один Бог и господин сотник. Половчанка – девушка не свободная, зависимая… таким же и муж ее будет, коли замуж ее возьмет. А в кабалу холопскую лезть – оно кому надо? Для таких, как Лана, чужеземных рабынь, иное название имелось – не просто холопка – челядинка, «чужая», «не наша». И отношение к таким хуже, чем к простым холопам!

– Зря ты так, Лана… Глузд – парень неплохой. Сотник его хвалит.

Половчанка снова рассмеялась – прятала за напускной веселостью давно терзавшую ее грусть.

– Ну, конечно же неплохой. С такой-то мамкою – поварихой! Как ты говоришь – ясен пень!

Тут засмеялась и Войша. Даже сотник повернул голову – улыбнулся, подмигнул обеим.

Так, с беседами, со смешками, и не заметили, как добрались до самого Черного леса. Черным он прозван был еще лет двадцать назад, по старой гари, с тех пор название и прилипло. Название свое лес оправдывал и сейчас – высоченные сосны и липы скребли, царапали небо, корявились темно-зелеными лапами вечно угрюмые ели, ратным строем толпились осины, непроходимыми толпами застыли вербы, рябины, орешник. А еще были толстенные дубы, вязы, грабы… и густейший подлесок, свернешь с тропы – и пропал!

Оставив двух человек на хозяйстве, всех остальных Миша сразу же погнал на осмотр.

– Далеко там не углубляйтесь. Так, у тропы гляньте…

Пошел и сам, бросив поводья коня оставшемуся на хозяйстве Кирьяну… Михаил прекрасно понимал, что взгляд людей, родившихся в это время, куда как приметливее, чем у него, и что если кто-то что и заметит, так это будет не он, не Миша, а кто-то другой… или другая…

Так в конец концов и вышло – да и не могло быть по-другому! Несмотря на прожитые сотником почти двадцать лет… Хоть вроде бы он и сросся совсем с этим миром, и все-таки иногда ощущал себя здесь чужим.

– Нашли у самой тропки, – Мекша показал зажатую меж пальцами нитку. – Там лисички… видно, их хотели взять, да раздумали – искали белые.

– Полотно, – тут же определил Миша. – С куста колючего снял?

– Ага! С тереня. Видать, рукавом зацепилась дева.

– А мы следы видели у болотца… – Добровоя доложила за двоих, за себя и за Лану. – Сначала босые – девичьи, потом – в лаптях.

Михайла покивал. Человек несведущий, конечно, подумал бы сейчас, что кто-то в лаптях шел, таясь, за босоногими девчонками… Но сие было совсем не так! Девушки просто обули прихваченные с собой лапти – чтоб не поранить ноги в буреломе, в лесу.

– Значит, решили пойти на другое место, – вскользь заметил Велька. – Лес-то нынче – сух.

– А где не сухо?

– В Посконном логу… да много еще где… В низинках.

– Постой-постой, – напрягся Миша. – Посконный лог, говоришь? Это не там ли старое капище?

– Там священная сосна, – припомнила Войша. – Вся в ленточках… А капище куда как дальше.

Сотник скрипнул зубами:

– Все одно, капище бы проверить не худо. Даже если и зря…

– Мы, господин сотник, метнемся? – изъявили желание Мекша и Федул. – Быстро. Одна нога здесь, другая – там.

– Ну, метнитесь…

Миша спрятал улыбку – все ж таки он не ошибся в этих хитрых парнях.

– Только к вечеру чтоб были здесь! На этой опушке.

– Есть, господин сотник!

Пришпорив коней, парни свернули на зимник и скрылись в чаще – только их и видели. Остальные тоже долго не выжидали – подались лесной тропкой к священной сосне, до сих пор чтимой почти всеми окрестными жителями.

Тропинка сильно заросла – едва проехать, а где и коня под уздцы, да еще и теснившиеся со всех сторон деревья закрывали небо своими ветвями, так что здесь, внизу, было сумрачно и сыро.

Вот вроде бы – сыро, в засушливый год и хорошо для грибов… Ан нет! Гриб хоть и не цветок, а тоже свет любит, в темнотище такой не растет.

Полутьма, густой подлесок, полный лесного шума, невольно заставлял говорить вполголоса, а больше – слушать. Вот где-то рядом кто-то прошмыгнул… Лиса? Бурундук? Ласка? Прямо над головой застучал дятел, закричала невдалеке, на болоте, выпь, и где-то в отдалении шальным затухающим эхом пронеслось кукованье кукушки.

– А здесь шли, и недавно, – обернувшись, заметила ехавшая сразу перед сотником Добровоя. – Трава примята, а тут вон – ветка сломана.

Михайла вскинул глаза:

– Думаешь, девы?

– Они, господин.

– А может, охотники? Лес-то дичью богат – видно.

– Охотникам простор нужен, – ничуть не чинясь, возразила дева. – А здесь – сам видишь. А вот самострелы насторожить да ловушки – это, ясен пень, милое дело.

– Эй, вы там! – приподнявшись на стременах, выкрикнул Миша. – Осторожней! На стрелу не нарвитесь.

– Да мы смотрим, господин сотник! – откликнулся Глузд. – Два самострела уже увидали. В сторонке…

– Интересно, охоты эти – чьи? – спросив сам себя, сотник покусал губы. Давно знал уже – лес не может быть сам по себе, обязательно поделен на охотничьи участки. – Наши или не наши?

– А ничьи! – весело отозвалась Войша. – И не наши, и не «журавлей» – посередке. Так что – каждый может. Но кто первый ловушку поставил – того и добыча. С этим строго.

– Похоже, подъезжаем… – Глузд остановил коня и обернулся. – Эвон, посветлело как!

И впрямь, впереди виднелась большая поляна, залитая жарким золотом солнца. Средь густой травы синели колокольчики, покачивались пожухлые венчики кипрея, белой пеной растекся почти до самого леса коварный болиголов. Жарко, солнечно, но чувствовалось уже – скоро осень. Уже отцвели лютики и купавницы, как и многие другие цветы, уже протянулись по кустам серебряные паутинки, а на березках вспыхнули первые желтые пряди.

– Ну, вот она… Священная сосна!

Мощное дерево с толстым стволом и корявыми ветвями росло чуть в отдалении, на небольшом холме. Все нижние ветки были украшены колокольчиками и разноцветными лентами… впрочем, ничего пугающего в священной сосне не было, скорее, наоборот – как-то все запущено, что ли. Вокруг все заросло, ленточки выцвели и потускнели, покрылись зеленой патиной колокольчики, часть их, сорванная ветром, упала и валялась у корней, рядом.

– Верно, с весны никого не было, – спешившись, вслух предположил Глузд.

Велька (десятник Велимудр!) покачал головой:

– Скорей, с Перунова дня… С Ивана Купалы…

– Да… скорее – так…

Младшие отроки – Доброгаст и Кирьян – все же посматривали на священное дерево с благоговением и страхом – видать, много чего наслушались о нем от родителей. Лана тоже спешилась и, пойдя, устремила глаза к небу. Что-то шептала… видно, молилась своему Тенгри, загадочному божеству бескрайних половецких степей и вечно синего неба.

Добровоя же… Девушка вдруг обернулась к лесу, глаза ее сузились, руки выхватили притороченный к седлу арбалет…

Еще его зарядить бы!

– Рассредоточиться! – спрыгнув с коня, быстро приказал сотник.

Все выполнили команду вмиг – как учили. Укрылись, увели лошадей, спрятались за сосною, заряжая арбалеты… Хорошо, Миша в первые свои времена еще с дядюшкой своим Лавром усовершенствовал взводный механизм, а потом уж и Кузнечик довел его до ума… Иначе б – дело тяжелое. Не каждый отрок справится. А так… так действовали слаженно и быстро. Секунд пять… десять…

– К выстрелу готов, господин сотник!

– К выстрелу готов!

– Готов!

– Готов…

Готовы…

Лана давно уже сдернула с плеча лук, наложила на тетиву стрелу… Правда, еще не натянула – так долго ли?

– Что там такое, Войша? – свистящим шепотом поинтересовался Михайла. Теперь-то уж можно было спрашивать… Хоть и прошло-то меньше минуты… Однако попробуй, враги, – напади, возьми!

– Дрозды улетели. Во-он, с тех кустов, – прячась за корявым стволом, Добровоя повела арбалетом. – Резко так… оп! И тень… Черная – метнулась. Я видела!

– Думаешь, засада?

– Вряд ли, – девушка сдула упавший на лоб локон. – Скорей – охотник. Нас увидал – испугался… Вполне мог и стрелой. Но…

– Что? – насторожился Миша.

– Но решил посмотреть. Затаился… да тут же сбежал. Увидел, как я обернулась.

Сотник задумался:

– Хорошо, кабы так… А если все же – засада? Тати лесные… мало ли… Парни!

– Есть, господин сотник!

Отроки уже понимали своего командира с полуслова. Да и так было понятно, что делать – лишь ждали команды.

Дождались – и тут же исчезли, змеями зашуршали в траве – о, не зря, не зря господа наставники гоняли ребят по-пластунски!

Уползли… проверят сейчас – как там, в чаще? Есть ли кто, нет ли…

Миша закусил губу…

Вот это, пожалуй, самое неприятное – ждать! Ждать, четко осознавая, что лично от тебя ничего теперь не зависит. Ты – дал команду, и теперь ожидай результат… А ждать да догонять – хуже нет! Вот и поэтому тоже управленцы частенько с инфарктами…

Ну, где же они, где? Пока тихо все… А девчонки, вон, напряглись тоже…

– Спокойно все, господин сотник! – высунулась из травы рыжая голова юного десятника Велимудра.

Официально доложил, по уставу…

– Там человече один стоял недолготь… Прикажешь имать?

– Сам как думаешь?

А вот это уже – делегирование полномочий и проверка понимания поставленной перед подчиненным задачи.

Поднявшись на ноги вслед за своим командиром, рыжий почесал подбородок, уже тронутый первым юношеским пушком. Ответил, однако же, без всяких колебаний:

– Если есть время – можем и поймать. Он – охотник, следы заметать умеет… Однако ж и мы не из простых смердов!

– Ладно те хвастать, – не выдержав, рассмеялся Миша. – Давай, покажи, где тот стоял…

Неведомый человек прятался в густых зарослях жимолости и дрока. Веточки были не сломаны, но – видно – отогнуты… И под кустами – примято…

– Недолго стоял, – десятник указал рукой. – Эвон, трава-то почти выпрямилась уже. И ушел – не на тропу, в заросли. Там – кусточками, к ручью, а дале и на тропу можно. Охотник!

– Ну… пусть так…

Михаил даже не задумывался, почему это охотник не захотел с ним «поручкаться». Не те были времена. Видать, незнакомый оказался. А здороваться в лесу с оружными незнаемыми людьми – это надо совсем полным быть идиотом.

– Еще раз смотрим внимательно, – подумав, приказал сотник. – Ищем признаки дев. Следы, нитки и все такое… Затем в Посконный лог и – на исходную. Завтра посмотрим в другой стороне…

К вечеру явились Мекша с Федулом. Как и обещали. Выбрались без лишнего шума из чащи, ведя коней под узды и с осторожностью обходя поваленные ветром деревья. Вышли, покосились на занимающихся борьбой девчонок. Те, в узких мужских штанах и рубахах, махали ногами чуть в отдалении… Свободные от нарядов отроки глазели да восхищенно цокали языками. Девчонки не стеснялись. Пущай себе смотрят!

Вот и Мекша с Федулом…

– Ну, чего встали-то? – сотник заметил «хитрецов» еще издали, подошел, не чинясь. – И долго я доклада ждать буду?

Парни переглянулись…

– Ой!

– Разрешите доложить, господин сотник? – бросив узду, вытянулся Мекша, в этой парочке – главный. Конь его никуда не ушел, послушно прядал ушами рядом, пощипывая траву.

– Докладывай уже, – Михайла устало махнул рукою. – Только не говори, что зря смотались.

– На капище нет никого, – Мекша повел широким плечом и усмехнулся. – Одначе… кой-что нашли…

С этими словами, урядник вытащил из поясной сумы… желтенькие стеклянные осколки.

– Браслетик! – тут же опознал сотник.

Воин кивнул:

– Такой у Звениславы был… и у Ярки…

– И еще – у кучи младых дев! – подойдя, не преминула заметить Добровоя.

Лана тоже подошла, фыркнула:

– Браслетик такой на пристани не так давно на два куриных яйца меняли.

– Да ладно – на два?! – разжигая костер, обернулся юный Кирьян. – А я полдюжины отдал! Что же, выходит, обманули меня?

– Выходит, обманули, – весело прищурился Гастя – Доброгаст, – вешая над костерком котелок с водою. – Тютя ты, Кирьяне!

– Сам ты тютя! Я вот сейчас…

– А ну – цыц! – в назревающую ссору тут же вмешался Велька. – Кому говорю – отставить!

Миша спрятал улыбку – все правильно. Дело десятника – приглядывать за дисциплиной…

Вдруг подумалось – давно ли сам Велимудр был таким, как эти первогодки, Кирьян и Гастя… как Глузд. Такой же шебутной, суетливый, рассеянный… Конечно, и сейчас что-то подобное проглядывало, но не так часто, как раньше. Повзрослел Велька, стал куда как серьезней – да и при должности. Все ж куда ни кинь – десятник! Не только за себя, но и за других ответственный.

– Так! – сотник обвел притихших парней внимательным взглядом. Глянул и на девчонок…

Все застыли в немом ожидании, знали, словом «так» Михайла Фролыч обычно предварял что-то важное.

Так и правильно – куда уж важней-то?

– Вопрос! Как поступим с находкой? Проигнорируем или… возьмем в оборот?

– Господин сотник… – чуть помолчав, поднял глаза Доброгаст. – А что такое…

Докончить не успел – тут же получил подзатыльник от Мекши:

– Что, самому, что ль, не ясно?

Ну, правильно, что такое «игнорировать» – по контексту вполне можно было и догадаться. Что все и сделали… даже вот – Гастя. Только на Мекшу обиженно оглянулся да что-то про себя пробурчал.

Усевшись в кружок у костра, все высказались по очереди. Десятник Велимудр, Мекша с Федулом, Доброгаст, Кирьян… девчонки… Глузд с Реготой Сивковым несли службу, караулили на тайном посту. Смеркалось уже, скоро и ночь.

Снова еще раз выслушали разведку – Мекшу с Федулом. Где именно осколки нашли, да что там еще поблизости имелось.

– На развилке нашли, у бурелома, – не выказывая недовольства, еще раз пояснил Мекша. – Там болотце обойти надо – две тропки. И малинник недалеко – как раз можно бы срезать. Ну, путь через бурелом спрямить… Девки-то ловкие – управились… А вот браслетик, видать, зацепился.

– А из земель Журавля девки не могли прийти? – вполне резонно задался вопросом Кирьян. – Браслетиков-то таких желтеньких – полным-полно!

– Могли, – дылда Федул тоже вступил в беседу – Запросто! Им тут не то что совсем рядом, но… недалече будет.

– Однако могли и наши… – тряхнув рыжей челкой, заметил Велимудр.

Федул спокойно кивнул:

– Могли-и-и… Но там мы следов не заметили – урочище, буреломы. А капище кто-то совсем развалил. Все идолы повалены, иные сожжены.

– Так это – «журавли», – вдруг засмеялась Лана. – Костомара-вдова сказала – Глеб, староста новый, давно уже с идолищами погаными разобраться грозился!

– Как бы они с ним не разобрались, – помешивая кипящее в котле варево, прошептал про себя Гастя. Тихо так прошептал…

Да сотник услышал…

Услышал и среагировал! А как же, не дело это, когда воины кого-то там побаиваются… пусть даже и старых богов! Не дело это. Не дело!

– Что, что ты там сказал, Доброгаст?

– Так, господин сотник, говорю – со старыми богами осторожнее надоть.

– А вот это, пожалуй, правильно, – вслух рассудил Михаил. – Богов старых сила не только в них самих, но и в людях. Сильны язычники – сильны и их боги. Сильны боги – сильны язычники. Так-то!

– Верно все, господин сотник, – рыжий десятник Велимудр тоже внес свою лепту. – Вот, после мора великого, оскудела Нинеина весь, ослабела и сама волхва Нинея… А с нею и Велес ослаб! И кто теперь ему жертвы приносит? Только сама боярыня со людищи… Красава вот, к слову сказать… Заневестилась совсем дева…

Миша едва заметно вздохнул – знал, как сохла по нему юная наследница Нинеи. Не только он сам знал – знала и Юлька…

Словно отгоняя навязчивое видение, сотник тряхнул головой:

– Ну, так что, други? Завтра все же к капищу двинем…

– Тако и да! – одобрительно закивали все. – Не рассыплемся, проверим. Опять же – браслетик, ага… Пусть и «журавлевы» девы были… А может, они наших видали?

Тут Миша поступил весьма хитро, как когда-то делал Леонид Ильич Брежнев, еще в середине шестидесятых, когда только-только пришел к власти. При принятии какого-либо решения, всегда самолично обзванивал всех первых секретарей, а на заседаниях Политбюро – сперва выслушивал всех, а потом уже высказывал свое решение… обычно – то, что устраивало большинство. Вот и заработал себе славу мудрого и спокойного руководителя… это уж потом там совсем другая слава пошла…

* * *

Старое языческое святилище располагалось на пологом холме, густо поросшем смешанным лесом. Не так-то и просто оказалось подобраться к нему! Еле заметную тропу то и дело преграждали овраги да буреломы, что и говорить – то еще урочище, ходить – ноги ломать! Впрочем, ходили… Открытые-то язычники в эту пору в здешних местах редки были – все ж город рядом, Туров, а вот двоеверы – это да. Это каждый второй, не считая каждого первого. Ежели у кого в беде Иисус не помогает или, там, как-то медленно после молитвы дела идут – так не грех и на капище… Курочку в жертву принести, а лучше – черного либо белого петуха. Еще поговаривали, будто Журавлевы люди там свадьбы скрепляли. Чтоб семья крепче была, хорошо б на крови замес сделать… А для такого дела – желательно чужака найти… Вот и подстерегали перед свадьбами – никаких разбойников-татей не надо! До чего дело дошло, на Журавлиных язычников самому князю пожаловались, в Туров. Мол, пропадают людишки, а слуги идут – гнусные. Не одна жалоба была, и даже не десять… Вот и повелел князь самые строгие меры принять – а староста Глеб исполнил, приказал повалить все идолы к чертям собачьим да сжечь! Чтоб неповадно…

Теперь вот и не ясно было, какому богу – или богам – тут приносили жертвы, кого славили, кому угождали, кого боялись…

– Яриле, знамо дело, – привязывая коня, со знанием дела пояснил Велимудр. – Нинея как-то давненько обмолвилась – я слышал… Ярилу, мол, больше любят, чем Велеса, больше привечают.

– Это потому что Велес – черный бог! – Добровоя уверенно покивала. – Бог всякой нечисти загробной. А Ярила – бог светлый, солнышко! Солнышко все любят.

– Так Яриле, значит, человеческих жертв не приносили? – пробираясь по склону холма, уточнил сотник. – Раз уж он светлый да добрый…

Девушка повела плечом:

– Почему не приносили? Приносили. Это ж не от богов зависит – от людей.

Миша покачал головой: молодец, девочка! Верно подметила: не от богов все идет – от людей. Богами лишь прикрываются…

Сильно запахло гарью. На небольшой, явно рукотворной, полянке на вершине холма, тут и там валялись поверженные идолы. Полусожженные, срубленные без всякого почтения, оставленные, брошенные гнить, они с укоризной смотрели на путников едва намеченными глазами. Тут все было едва намечено – рот, борода, глаза… Одна черта – один удар топором… Дело не в идолах, а в том, кто стоит за каждым из них… Впрочем, ни от каких богов ответка Журавлиному старосте Глебу покуда не прилетала. Иначе б знали уже – все ж соседи.

Было раннее утро – вышли-то засветло. В оврагах, за буреломами, все еще струился густой туман, а вершины высоких сосен уже золотились первыми лучиками солнца. В высокой траве таяла на глазах роса, пели первые птицы, кажется, малиновки… или жаворонки… Нет! Пеночка – да… Вот вроде невзрачная совсем птичка, а как выводит – слушал бы и слушал…

Чуть ниже по склону пеночке вторил соловей, а еще дальше – жаворонки… и еще какие-то птицы пели… и даже такие, коих здесь, в лесной глухомани, и быть-то не должно!

Или – послышалось?

Миша навострил уши…

Да нет! Не послышалось. Отнюдь! Так и есть…

– Парни, вы тоже слышали?

– Петухи, господин сотник! – важно изрек Глузд. – Утро же – солнышко. Видать, деревня какая-то рядом.

– Нет тут поблизости никакой деревни, – Добровоя резко собралась, подобралась, сняв с плеча арбалет… Глянула искоса на сотника – заряжать иль еще погодить малость?

Петухи… Три черных петуха!

Для чего-то же их похитили… Кто-то…

– Заряжай! – хрипловатым шепотком скомандовал Михайла. – Рассредоточились… Затаились. Без моей команды – ни звука, ни выстрела!

– Есть, господин сотник!

Здесь же и спрятались, рассредоточились, укрылись в кустах можжевельника, в овражке, в зарослях черной смородины и малины. Отошли уже ягоды… жаль…

Ждали недолго. Не прошло и пяти минут, как за деревьями, на тропинке послышались чьи-то голоса… а вот уже и показались трое парней – худосочные, лохматые, в рванине. Один – чуть постарше других, с сивою бороденкою, в лыковых лаптях. Двое других – вообще босые, и как только не поранили ноги?

А ведь не поранили, да как ловко шли – ни один сучок под ногами не хрустнул, ни одна веточка не шелохнулась. Не всякий умеет так вот ходить – только лесной житель, охотник.

Охотники – так должны в прибытке жить! Что же эти-то? Нестриженые все, босые, в сермягах… У каждого за плечами – берестяной короб.

Чужаки! Вот они кто… Беглые холопы – изгои! Ну да, этим лишь бы к кому за помощью… Не помогла церковь, поможет Ярило! Только петухов надо в жертву… Или – не только петухов? А вот тут Добровоя права – это уже от людей зависит.

Чу!

В коробе на спине бородатого кукарекнул петух! Вот оно… ага…

– От, тут и место, – хмыкнув, старший осторожно снял короб, поставил наземь в траву, рядом с опрокинутым богом.

Остальные тут же последовали его примеру, затравленно огляделись:

– А что, брат Белослав, тут ведь святилище было? – один из молодых испытующе глянул на старшего.

Тот приосанился, тряхнул головой:

– Было… И посейчас есть! Токмо поругано, обесчещено… А мы честь ему поправим! Кровью!

– Тако, брате! – разом закивали язычники. – Тако!

Повинуясь знаку старшого, парни вытащили из коробов петухов – больших, черных!

И не лень же было тащить! Да еще живыми… Ну, захочешь сделать приятное божеству – еще и не такое притащишь… и не только петухов… А дев они, видно, припасли напоследок… Спрятали где-то, связали… Проследить бы, да… больно уж эти парни ловки! Ишь как ходят, как по сторонам зыркают… словно звери!

Старшой, похоже, что-то почуял – словно дикий тур раздраконил ноздри, вдохнул…

– Взять! – коротко приказал сотник.

Выскочили из засады отроки и девы! Полетели арканы! Малолетки попались сразу, а вот старшой увернулся было, бросился зигзагами прочь… Миша лично поразил его арбалетной стрелой. В левую ногу – как раз под сухожилие…

Беглец на бегу кувырнулся, покатился в овражек… Там его и взяли.

Всех пойманных или, как тогда говорили – «има-тых» – выстроили у леса, петухов же сунули обратно в корзины. Надо ведь вернуть хозяевам!

Связанные по рукам парни зло косились на ратников и шепотом переругивались:

– Говорил же – следы! А ты…

– А что я? Что я-то? Сами не заметили – а я виноват?

– Так-с, господа язычники! – важно потирая руки, Михайла прервал ругань. – Быстро отвечаем – где девы?

– Что еще за девы? – дернул жиденькой бороденкою Белослав. – Не знаем мы никаких девок.

– А петухов где украли?

– Нигде мы ничего не крали. Наши это петухи!

Несмотря ни на что, пленники вели себя нагло и вызывающе, совершенно ничего и никого не боясь!

Миша прекрасно понимал почему. Они же язычники! На все воля богов… Смерть? Пытки? Так что же… А умереть во славу Ярилы? Так это ж самая сладкая смерть! Что может быть лучше?

– Бэсподин сотник… – подошел позади Велимудр. – При них кой-что отыскали… Две серебряхи ромейские, два ножа… третий, говорят, потеряли… И… вот еще что…

Сунув руку за пазуху, десятник хмыкнул и вытащил наружу… синий стеклянный браслетик!

– У Маши пропавшей такой был… Ишь, позарились, гады!

Браслетик один из язычников купил своей зазнобе – так он сказал, да и все его сотоварищи подтвердили. Вот только стоило ли им верить?

Ратнинцы и не поверили.

– Пытать вас будем, – холодно предупредил Михайла. – И начнем… с тебя!

Палец его уткнулся в грудь молодому тщедушному парню… Тому, чей браслетик…

– Лана, душа моя… приступай… Все, что для пытки нужно – скажи. Сделаем.

– Туда его ведите… привяжите к сосне, – хищно ухмыльнувшись, половчанка выхватила из ножен узкий кинжал, поигралась, повертела в руках…

Пленники, словно завороженные, следили за сверкающим лезвием.

Между тем воины оттащили младого язычника к росшей невдалеке сосне, сорвали рубаху да принялись вязать…

– Господине-е-е! – дернув лохматой башкой, истошно заверещал бедолага. – Не надо пытати… Не ведаю ничего… Не ведаю…

– Здесь пока побудьте, – сотник глянул на своих воинов. – Смотрите в оба! У них могут быть сообщники… Лана, Добровоя – пошли! Войша, готовь вопросы…

Кивнув, половчанка подбежала к сосне. Карие, вытянутые к вискам очи сверкнули золотистыми искорками азарта!

– Ну, милый мой… – дева медленно провела по груди привязанного язычник острием кинжала. – Потешимся?

Парень испуганно задрожал, вся его дурацкая спесь испарилась без остатка, побелевшие от страха глаза смотрели на половчанку, словно на ядовитейшую змеюгу – вот-вот бросится, укусит!

– Не бойся… это даже весело, – кривоватая улыбка Ланы не сулила несчастному ничего хорошего. – Сначала я взрежу тебе кожу… начну снимать… медленно, лоскутами… а потом… потом спущу тебе порты… и… Даже если и выживешь – ты уже не будешь больше мужчиной.

Парень вдруг дернулся, издав странный звук… Резко запахло дерьмом… Обделался, бедолага, не выдержал, так бывает… А ведь пытки еще и не начались даже. Хотя нет – начались. Психологические!

Пойдя ближе, Миша невольно поморщился и задумчиво посмотрел на язычника. Не похоже, что этот испуг наигран. Если так, то это великий артист, куда там многим!

Нет, похоже, все-таки искренне…

Красавица-половчанка обернулась, вопросительно взглянув на сотника. Тот довольно кивнул:

– Вот что, Лана… Обожди малость… Он ведь и так жаждет нам многое рассказать – да?

Парень затрепетал, в глазах его мелькнула надежда:

– Я… я… я расскажу, расскажу… спрашивайте!

– Хорошо, поглядим… – Миша прищурился. – Итак… Кто такие?

– Со скоморошьей ватаги мы… Я и Красок с Белославом. Старшой там, в ватаге, – Флегонта Гудок. Гудок – это…

– Знаю я, что такое гудок. Дальше! Как появились в Ратном?

– Из Турова мы, господине… Меня Всеградом кличут, Всевой. А Флегонта и ватага – из Пинска, – торопливо затараторил язычник. – Вот он нам и передал через знакомых купцов, что на торжки в Ратное собра-лися… и нас позвал. А мы решили – поране! Белослав уговорил – мол, есть тут старое капище, удачи у древних богов попросим. Удача-то нам во как нужна! А то ведь совсем за год в нищету-голоту впали! Вот Белослав и уговорил… У него дядька – волхв! Где-то по лесам рыщет, далеко…

– А какой его дядька волхв? – негромко уточнила Добровоя.

Всева покусал губу:

– Белослав как-то говорил – облакопрогонитель. Ну, его все зовут, когда дождей слишком много… Он, волхв-то, среди смердов в большом уважении. Серебришка много имеет, да и всего! С весны до осени – в трудах, а зимой в Турове живаху Семья у него там, жонка.

– Хватит о волхве, – поморщился сотник. – Значит, вы прибыли в Ратное…

– Третьего дня, господине… На заднедворье в гостевом доме ночевали.

– И тогда же украли у честных граждан трех петухов?

– Это Белослав все! – снова испугался парень. – Сказал – надо.

Добровоя вдруг недоверчиво хмыкнула:

– И как это у вас все так ловко вышло? Петухов украли – никто не дернулся, незаметно из Ратного выскользнули. И стража наша – ни сном ни духом? Вы что же, «лешаки», что ли?

– Кто такие лешаки, не ведаю, – вдруг усмехнулся язычник… или, скорее уж, если можно так выразиться – двоевер. – А мы все ж – скоморохи! Много чего могем. Пока одни представленья устраивают, другие…

Всеград вдруг замолк, зыркнул испуганно…

– Другие – по сумам да котомкам шарят! – желчно продолжил Михайла. – Так, что ли?

– Ну, господине… – парень потупил взор. – Так.

«А коли так – так тебя, верно, Ставрогин знать должен добре! И не только тебя – всю компаху…» – сотник про себя усмехнулся. Ну, не может же такого быть, чтоб ни разу не попались! Хоть и ловконьки, да…

– Браслетик синенький, значит, тоже подрезал?

– Не, не, господине – честно купил… – судя по виду, Всева уже пришел в себя, правда, все еще боязливо поглядывал в сторону Ланы.

– Врешь! – перехватив взгляд, убежденно хмыкнул сотник. – А ну, говори – у кого подрезал? Не то…

– Никого не резал, господине, – по впалым щекам мелкого татя потекли слезы. – Иисусом-богом клянусь, Перуном, Ярилой и Велесом! Коли соврал – пусть проклянут меня, пусть поразят молоньей, пусть…

Миша досадливо сплюнул.

– У кого браслет украл, пес худой? Последний раз спрашиваю!

– Так бы, господин, и сказа-ал… У девки одной, у Черного леса…

Ага-а! Вот оно! Поплыл добрый молодец, поганый тать! Поплыл, раскололся!

– Та-ак! – сотник недобро прищурился. – А чего ж вы сразу-то не сказали про девок?

– Так… они-то не ведают, – кивнув на своих, скоморох понизил голос. – И не ведали. Всеми богами клянусь! Старшой наш, Белослав, строго-настрого запретил красть без его слова. А я тут… Ну, как пошли уже к капищу, с петухами, я по пути отошел – отлить. Ну, у Черного леса… Белослав с Краском вперед ушли, а я покуда штаны рассупонивал… вдруг слышу – голоса этак, недалече. Девичьи! Затаился… Девки-то как раз за нами по тропе шли.

– И что за девки? Сколько? Как выглядели?

– Трое. Две так себе – малолетние, а третья – красава, глаз не оторвать! Златы волосы, светлы очи. Я слышал, они ее Звенькой звали… А две другие… не помню уже. Так вот… Уселись они передохнуть на опушке, еду из узелка достали… браслетами стали хвалиться – у кого на солнце больше сверкает! Тут я и… того… улучил момент… Верка, подружка, давно просила синенький… такой хоть и дешевый, а в наших местах редкий. Все больше из Киева желтые везут… Да кабы желтый – я б и не польстился!

– А чего на дев не польстился? Вас трое, их трое – вот бы и… А потом – убили да прикопали где-нибудь… Нет? – быстро, не давая опомниться, промолвил сотник.

– Что ты, что ты, господине! – пленник снова задрожал. – Это ж местные девки-то, я ж понимаю, не дурень… Одно дело – петухи, и совсем другое – девы. Коли что – искать станут, а мы еще на торжки остаться хотим! Да что я – сам себе враг, что ли?

– Враг, не враг, а… – усмехнулся вдруг сотник, прищурился. – Из Турова, говоришь… А господина Ставрогина знаешь?

Парняга просиял лицом:

– Артемия Лукича-то? Да как же!

– Только не говори, что он ваш лучший друг.

– Не-е… Артемий Лукич нашего брата щу-учит!

Миша глянул на Добровою, кивнул – та явно хотела что-то уточнить.

– А вот эти девы, они куда потом пошли? – быстро спросила девчонка.

– Ну-у… того не ведаю.

– А если подумать? Хорошенько. Там ведь тропа-то одна…

– Одна, – Всеград согласно кивнул. – Они по ней и пошли… Я еще останавливался, прислушивался – голоса слышал… А потом как-то оп – и пропали. Думаю, на повертку свернули, ну там орешник еще, и роща рябиновая… Так они, верно, туда…

– Знать, дрегву обходили, болото, – задумчиво протянула Войша. – Только вы с юга шли, а они, стало быть, – с севера… Так недалече! И парни желтые стекляшки-соколки на развилке нашли…

– И куда эта развилка ведет? – Михайла вновь вступил в разговор – похоже, уже недолго осталось.

– Так сюда ж и ведет, – чуть подумав, отозвалась дева. – На капище. Только с другой стороны…

– Что ж… Вот с другой стороны и посмотрим.

Оставив рыжего Велимудра за старшего, сотник взял с собой четверых – хитрованов Мекшу с Федулом, проныру Глузда и Добровою. Так пешком и пошли – прямо через овраги да буреломы. Велька, конечно, хотел было напроситься в поиски – присох давно к Звениславе – да понимал, хотелкам своим нужно наступить на горло.

Кому-то нужно остаться и отвечать за всех! Кому, как не десятнику? Так что как ни хотелось, а уж пришлось выполнять приказ. На то он и приказ, чтоб его исполняли.

– Тут сам черт ногу сломит! – вполголоса ругался Федул. – Буераки одни какие-то…

Действительно, кругом по склону холма там и сям валялись поваленные бурей деревья, полусгнившие стволы так и норовили обломать путникам ноги, цеплялись за одежду корявые ветки, покачивались на ветру унылые вербы, поникла головою осина, даже красавицы-рябинки – и те выглядели как-то нерадостно, тоже поникшие…

– Эдак до самой рощицы и дойдем… – Глузд уже пару раз падал и даже разорвал подол рубахи – и тоже начал ругаться, шептал…

И впрямь, идти было трудно, и путники продвигались медленно – за полчаса прошли шагов, наверное, триста, вряд ли больше…

– Ого! Гляньте-ка!

Первым «это» углядела Войша, она шла по самому левому краю, причем продвигалась куда быстрее других – то ли в силу природной ловкости, то ли там просто идти было чуть-чуть полегче – меньше поваленных стволов, веток, оврагов…

Где-то совсем рядом закаркали, взвились вороны – целая стая!

Миша повернул голову, посмотрел… И поначалу не смог удержаться от усмешки. На узенькой опушке, невдалеке от рябиновой рощицы, возвышался вкопанный в землю идол. Осанистый, с вытянутой вперед рукою – суком – он сильно напоминал Михаилу памятники приснопамятному Владимиру Ильичу, торчавшие во времена оны по всем советским городкам и весям.

Этот вот – идол – был точно такой же… не то чтобы типовой, но… какой-то неказистый, убогий… Казалось, его вкопали совсем недавно – что-то отпраздновать, принести жертвы… и напрочь забыть. Так вот и стоял он, всеми забытый, уныло и одиноко…

Впрочем, все же не так уж и одиноко… не совсем…

– Господин сотник! – захлопал ресницами глазастый Глузд. – Там, на рябинах…

Михайла и сам увидал… вздрогнул!

На рябинах висели трупы! Два обезглавленных девичьих тела – худенькие, бесстыдно белые, нагие…

Что же это за дьявольский урод их здесь развесил? Зачем, с какой целью? И… что это за девы? Те самые, из Ратного? Но… тех ведь было трое…

– Что скажете? – сотник оглянулся на своих. – И да, снимите.

Тела оказались покрыты ссадинами и синяками, появившимися явно при жизни. Видать, сопротивлялись, пытались вырваться, убежать… Да вот только злодеи-язычники оказались сильнее!

– Похоже, наши… – вскарабкавшись на рябину, сглотнул слюну Глузд. В руке его сверкнуло лезвие ножа… дернулась перерезанная веревка, и мертвая юная дева тяжело упала наземь.

Точно так же поступили и со вторым трупом.

– Похоже, наши, – Добровоя склонилась над обезглавленными телами. – А может и нет. Головы бы найти! Или хотя бы одежду.

– Были б собаки – нашли бы, – махнул рукой Мекша. – А так…

Вздохнув, сотник озабоченно почесал бородку:

– Однако если это наши, то где же третья подружка? Звенислава.

Вот именно – где? Убежала и где-то спряталась? Либо неведомые злодеи увели девчонку с собой – тешиться. Звенислава – та еще красотка, а подружки ее слишком еще юны… были.

– Вороны! – неожиданно промолвил Глузд. – Когда шли – спугнули. А что их там так много-то?

Михайла вздрогнул:

– Так ты думаешь… Мекша, Федул! Проверьте!

– Есть, господин сотник.

Парни вернулись быстро… и принесли с собой две окровавленный девичьи головы. Одну – с рыжими волосами, вторую – с темными. На шеях запеклась сукровица, глаза уже успели выклевать вороны. Сильно запахло кровью.

– Наши… – тихо молвила Добровоя. – Темненькая – Маша, а та – Ярослава.

Значит, все ж таки – да…

Войша сверкнула глазами:

– Что делать-то будем, сотник? Заберем тела с собой или похороним здесь?

– С собой, конечно же, – недобро прищурился Миша. – На погосте хоть будет кому потом навещать, ухаживать за могилками. Да и батюшка отпоет – все как у людей. Хоть в этом… Мешки возьмем, переметные сумы… Довезем! Главное – дотащить до своих. Мекша, Федул – справитесь?

– Ужо носилки сладим – принесем, – перекрестясь, осанистый Мекша дернул плечом и кивнул на идола: – А с этим что?

– Да сжечь его к черту, от греха! – Миша махнул рукою и выругался. Вот ведь – ситуация… Такие подарки домой везти. Бедные родичи…

Невдалеке на лесной тропке обнаружились следы копыт. Несчастных девушек привезли на конях… где-то схватили… Где? Да где-то не так уж и далеко. Если верить юному татю Всеграду, то где-то между Черным лесом и поверткой на капище… Верст пять от силы…

Подумав, сотник решительно махнул рукою:

– Мекша! Передай нашим – пусть ждут и… Полная боевая готовность… Войша, Глузд – за мной! Пойдем-ка, пройдемся… глянем…

Они пошли по конским следам, по узенькой лесной тропке, ведущей сквозь почти что непроходимые заросли и буреломы. В сырой низинке рядом с неглубоким ручьем четко отпечатались следы сапог – в этом месте коней вели под уздцы.

– Сапоги, – наклонившись, негромко промолвила Добровоя. – Значит, лиходеи-то – люди не бедные. Уж не наши язычники-скоморохи точно. Хотя и тем веры особой нету.

– А вот здесь они останавливались! – через пару сотен шагов Глузд указал на примятую траву. – Шли-шли себе и вдруг остановились. Во-он к тем кустам подались… Там затаились – ветка сломана…

Непоседливый отрок тут же изобразил, как все было – целую пантомиму устроил! Сперва застыл, заоглядывался, будто что-то внезапно услышал, потом палец приставил к губам – тсс! – пробрался в кусты, затаился, вытянул шею…

– А там, за кустами, что? – хмыкнув, парнишка потер руки, явно польщенный вниманием Войши и сотника. – А там – сейчас поглядим!

Поглядели вместе – спутники непоседы Глузда вовсе не собирались изображать из себя статуи и следом за отроком прошли за кусты…

…Оказавшись на небольшой полянке, густо заросшей кипреем и таволгой. Посреди полянки чернел большой трухлявый пень, трава вокруг казалась сильно примятой.

– Тут они перекусывали, – кинулся к пню Глузд. – Вон – крошки. А вон и корзинки! Сидели, языками чесали, смеялись… Девки ведь молча-то не сидят! Тут их и… А Звеня, значит, здесь и убежала…

– Нет, не здесь, – хмыкнув, Добровоя упрямо набычилась. – Вы сами видите – злодеи – всадники. Я вам больше скажу – опытные воины. Вряд ли они так плохо устроили засаду. Да тут и место открытое, побеги Звеня – ясен пень, стрелой бы достали!

– Дело говоришь, – одобрительно покивал сотник. – Выходит, здесь взяли трех, а к идолу привезли только двух. Значит, что? Младший урядник Глузд!

Отрок бодро вытянулся:

– Значит, Звеня по пути сбежала! В самой что ни на есть чаще! Потому они ее и не поймали.

– Могли стрелою достать…

– Хм… – осматриваясь, задумчиво протянул Глузд. – Что же наши-то полоняники криков не слыхали?

– Далековато, – Добровоя внимательно осматривала корзинки и суму. – Да и, думаю, ясен пень, не дали им покричать-то. Кляп в рот – и все дела. А Звенислава – да, в чаще сбежала. Больше никак. На обратном пути надо внимательней по сторонам глазами шарить!

– Согласен, – коротко кивнул Михаил. – Идем и смотрим. Глузд – ты слева следишь, Войша – справа. Вперед!

Снова потянулась под ногами узенькая лесная тропа, то прерывающаяся буреломами, то нырявшая в сырые низины, то пропадавшая в густом подлеске.

– Дев, верно, на лошадях везли… – вслух предположил Глузд. – Поперек седел перекинули… А Звеня же умная – развязалась. Хотя… если опытные воины, как ты, Войша, говоришь…

– Именно потому, что – опытные, – девушка оглянулась, насмешливо щурясь. – Потому и прошляпили. Ладно, хватит уже болтать-то.

– Нет, Войша, не хватит, – вдруг озаботился сотник. – Поясни!

Дева повела плечом:

– Да пожалуйста! Вот сами подумайте – что для опытного воина младые девы? Ясен пень – добыча. Все равно что овцы там или козы… Они ж баб-то ровней себе не считают. Тем более – девок. Вот и связали – кое-как… Или ремень, веревку, как следует, не проверили. Может, протерся ремень, подгнила веревочка…

– Молодец! – похвалил сотник. – Скорее всего, так оно и было.

– Ну, ясен пень – так.

Примерно на середине тропы Войша вдруг обнаружила сломанную ветку…

– Стойте! Эвон, осинка-то…

И дальше, за осиною – тоже много был чего поломано, а еще дальше, в низинке, покачивались густые заросли папоротников! Кое-что и там было примято…

– Здесь она и бежала… – покивала девушка. – И – гнались…

– Ясно, что гнались. – Миша задумчиво покусал губы. – Не ясно – почему не поймали? Почему не метнули сулицу, топор? Не послали вдогонку стрелу?

– Верно, и метали… – подал голос Глузд. – Да тут, сами видите, заросли-то какие! Черта с два попадешь… Ага! Вот!

Отрок остановился у толстого вяза, торжествующе указывая на свежий отщеп коры:

– Вот тут-то топорик и застрял! Эвон. А дальше девка-то – в папоротники. А там стрелой – да поди попробуй! Только догнать.

Догнать…

Так почему ж, черт побери, не догнали?

Почему не догнали – стало ясно уже через пару минут. Первым пробежавший сквозь папоротники Глузд выскочил на обрыв и едва не свалился вниз… на веселенькую нежно-зеленую лужайку… Ну, шею бы не сломал – что тут и падать? Метра три всего-то.

Шею-то не сломал бы… А вот выбрался б?

– Дрегва это! – глянув, выкрикнула Добровоя. – Болото! Я как-то угодила в такое… едва выбралась.

Глузд обернулся с надеждой в глазах:

– Может, и Звенислава выбралась? Она ж умная.

– Вряд ли, – с сожалением причмокнув губами, Миша покачал головой. – Они ж тут наверняка стояли, смотрели… Видели, как тонула. Потом плюнули да ушли.

– Но ведь богам надо три жертвы! – глядя на трясину, задумчиво промолвила Войша. – Или семь, или девять… Но уж никак не две! На такое боги и обидеться могут.

Ай девочка, ай умничка, молодец! Михайла в который раз уже поражался необыкновенному уму и наблюдательности Добровой. Именно такие девушки в будущем становились докторами наук, знаменитыми хирургами, директорами заводов… Сейчас же дева просто натолкнула Мишу на одну важную мысль, которая, толком еще не оформившись, давненько уж крутилась в его голове. Мысль о язычниках… Вот эти вот мрази, которые так страшно убили ни в чем не повинных девчонок, почти детей, они ж никакие не язычники! Просто под них, что называется, косили. Отсюда и непонятное число жертв, и нелепый, явно вырезанный на скорую руку идол, изображающий неведомо какого бога…

Так что – опять? Опять все началось? Наезды на Ратное в преддверии большой ярмарки – торжков. То, о чем предупреждал неведомый доброхот через Ставрогина… Неизвестная мразь явилась! И начала проливать кровь.

– Господине… Тсс! – Глузд вдруг напрягся, прислушался. – Кажись, голос…

– Да где? – навострила уши Добровоя.

Миша тоже насторожился… однако никаких голосов не услышал. Только птицы пели – дрозды, малиновка… Кукушка вдали куковала, растекаясь призрачным эхом… Да еще дятел стучал… И никаких голосов!

– Ну, точно же, слышал! – оглянувшись на сотника, убежденно зашептал отрок. – Что же мне, показалось, что ли?

– Так! – сотник шепотом охолонул парня. – Давай-ка четко! Что ты слышал? Чей голос? И где?

– Слышал… как будто кто-то песню… нет, молитву! И голос вроде как – девичий, тонкий… А потом вдруг – оп! И замолк. Во-он за теми березками…

– Спускаться-то туда – ого-го!

И все равно, конечно, спустились…

За березками не оказалось никого. Пусто!

– Х-ха! – воскликнул вдруг Глузд. – А трава-то примята!

Миша обвел взглядом округу. Однако чем черт не шутит?

– Звенислава! – позвал негромко. – Звень! Мы свои. Я – Михайла, сотник. Ты где? Покажись.

В зарослях черной смородины хрустнула ветка… Что-то выползло – грязное, мокрое, в зеленоватой болотной тине и рясе…

– Господине-е… – выползшее из кустов существо с зелеными спутанными волосами казалось болотной русалкою! – Господине-е… у-у-у…

Вытянувшись ничком, существо застонало и вырубилось…

– Звеня! – все ахнули разом. – Жива!

– Похоже, она не может идти…

– Да, нога сломана…

– Либо сильный вывих…

– Как же она выбралась-то, а?

– Господь помог, ясен пень. И сейчас помог – не зря же молилась!

– Глузде… А ну-ка давай носилки смастерим… Ага…

Несчастная девушка пришла в себя уже в пути, на носилках из лапника и жердин. Застонала… и улыбнулась…

– Потерпи… – сотник попытался утешить. – Потерпи, милая…

– Как… мои… – одним губами прошептала дева.

– Потом, милая… Все потом… Вот домой тебя доставим… Домой, домой!

– Домой… – девушка вновь улыбнулась…

Пройдя с полпути, устроили короткий привал.

Миша склонился над девой, пощупал ноги:

– Здесь болит? Здесь?

– Ай!!!

Дернувшись, Звенислава вскрикнула от боли и потеряла сознание…

* * *

Поговорить с выжившей удалось лишь на следующий день, в избе у Юльки. С переложенной лубками ногою, Звеня пила какой-то отвар из большой деревянной кружки. Жемчужно-серые очи ее были полны слез – знала уже о гибели подружек, назавтра были назначены похороны.

– Горе… горе-то какое!

– Горе, – присев рядом на лавку, согласно кивнул Михаил.

Со двора пришла приснопамятная паломница Фекла, она же – Забава, принесла кадку воды:

– Может, еще отвару сварить, госпожа Юленька?

– Да есть еще, – Юлька махнула рукою – красивая, стройненькая… и чужая. Она всегда казалась чужой, когда была занята делом. – Ты, Забав, лучше баньку стопи. Болящую б намыть нехудо.

– Ага, Юленька. Я посейчас дровишек… да к обеду и затоплю.

Поклонившись, Забава исчезла за дверью.

– Толковая девушка, – похвалила Юлька. – Помогает во всем. Спасибо.

– Мне б поговорить… – Миша поднял глаза. – Можно?

– Звень… ты как? – покачав головой, лекарка улыбнулась болящей. – Говорить сможешь? И… хватит плакать уже. Всем тяжело – понимаю…

– Говорить смогу… коли надо… – голос Звениславы звучал слабо и тихо. – Спрашивай, господин сотник.

– Только недолго, – уходя на двор, предупредила Юлия. – Я дверь отворю – больной свежий воздух нужен.

Она уселась тут же, на крыльце, раскладывая на просушку лечебные травы. Рядом колола дрова новая помощница – Забава. Обычная девичья работа. Юная паломница управлялась с топором не очень умело, зато со всем старанием. Иногда уставала – присаживалась на крыльцо рядом с Юлей, сидела… Лекарка что-то поясняла про травы… Из избы доносились приглушенные голоса…

Все так и случилось, как предположили и сам сотник, и младший урядник Глузд. На привале у старого пня напали на девчонок неведомые оружные люди.

– Как ветер появились! Внезапно, – вытирая глаза от слез, тихо пояснила Звеня. – Только что сидели болтали… И вдруг! Налетели. Схватили. Связали.

– Ремнями или веревками?

– Подруг как – не помню… – девушка едва удержалась от новых слез. – А меня – ремнем. Только ремень-то потертым оказался! Это я там, в лесу, поняла… Думаю – сбегу, выберусь к людям… Подмогу позову… Позвала… Из болота едва выбралась… Я не знаю – как…

Звенислава неожиданно усмехнулась:

– А вражины-то думали, я в дрегве утопла. А я на кочке, за осокою… Потом тину всю – на себя, на себя… Выбралась! А там – змея! Здоровенная такая гадюка. Зашипела на меня, я – в сторону… Резко так… О корягу какую-то споткнулась… Змеища, слава Господу, уползла… Мне бы встать да идти – ан не могу! На ногу-то не ступить же! Вот и сижу, лежу, думаю – какая придет ко мне смертушка? Может, зверь лесной сожрет, может, та же змея-гадина, а может, помру с голоду да от жажды…

– И ты решила молиться!

– Молилась… и поползла малость… Да неудобно ползти-то – больно…

– А лиходеи… Сколько их было, как выглядели?

– С дюжину… Может, чуть больше.

Злодеев девушка описала точно:

– Все незнаемые, не наши, и не по-нашему говорят – быстро-быстро так, как купцы-гости киевские. Кольчуги, шеломы, щиты круглые. Сулицы, секиры… У некоторых – мечи. А главный у них – высокий такой. В кольчужице, при мече, в шлеме с личиной. Страшенная такая личина – черная, ухмыляется, а вокруг глаз да по бороде – злато.

– Богатая личина, что и говорить… А что он шлем-то не снимал совсем?

– Может, и снял. Только я уж того не видела… Да! Сабля у него… и это… на левой руке, возле большого пальца – белесый такой шрамик. Сразу и не углядишь.

Глава 7

Ратное и окрестности. Сентябрь 1130 г.

Окатившись с утра студеной водичкой, Михайла, как обычно, принялся расхаживать по горнице – думать. По всему выходило, что пойманные и брошенные пока что в поруб язычники-скоморохи к похищению и убийству девушек никакого отношения не имеют. Черных петухов, да – воровали, но дев – нет.

Какие-то чужие люди, не местные. Оружны, в кольчугах… Схватили, приволокли в капище… воины, во главе высокий человек в шлеме с личиной, он отдавал приказы…

Воины в кольчугах… Это явно не «лешаки» – люди приметные. Почему же Младшая стража их не заметила? Значит, поднялись вверх по реке или через земли Журавля проникли, как уже бывало.

Эх, вот бы был у «журавлей» порядок… меньше б проблем. Староста Глеб вроде бы и неплохой человек и когда-то сильно помог ратнинцам, но – нынче полностью в свои проблемы погружен. Да и как же иначе? «Лешаки» налево смотрят, бывший староста Тороп втихаря воду мутит, еще бродячие шайки Костомарову усадьбу пограбили…

«Костомара, сэр Майкл! Если на кого и опираться – так на нее в первую очередь! Хорошо, воевода, дед Корней Агеич, это все понял прекрасно, людишками да серебришком помог. Рано или поздно отстроится вдовица, женщина она упорная. Возродит усадьбу, землицу… и должна будет – Ратному! Костомара добро помнит… Ну, а насчет недоимок… С князем с помощью Артемия Лукича почти договорились. Ставрогин с оказией прислал весточку – мол, сам боярин Аникей Федорович в этом вопросе помочь обещался! А раз так – то, считай дело сделано.

Так, сэр Майкл! Что же с разбойничками? С этой вот псевдоязыческой мразью, нелюдью, что так гнусно расправились с юными девами. Оно пока понятно – лето, до крупных центров власти от Погорынья далече – вот и развелись тати, как бывало всегда. Так-то оно так… Да вот только зачем обычной шайке такая жестокость? Ну, поймали чужих дев, потешились да продали от греха – это все понять можно, так случалось часто. Но убивать вот так, жутко и гнусно, отрезать головы… Странная какая-то жестокость… показательная!

Вот именно, сэр Майкл! Показательная! Наконец-то догадался – возьми с полки пирожок… Думай, давай, думай! Башка-mo у тебя не только для шелома ратного, не простой ты, Мишаня, воин – сотник, за многих в ответе – потому и думать должен за всех!

Итак – мрази… Сами-то по себе они вполне могли оказаться обычными лиходеями, теми, что промышляли по торговым путям или, как говорили в народе, «шалили», поджидали проезжих торговцев с кистеньком, с ножичком… Сами по себе – скорее всего, да. Но вот их главарь в шлеме с богатой личиной… Вот этот, похоже, и есть главный-то гнус! Навербовал шайку, держит всех жестко, приказы отдает самые жестокие! Не про него ли письмо? Может, и про него… С другой стороны – не мелок ли масштаб? Обычные девчонки…

Но тут уж как посмотреть. Если вспомнить все недавние убийства – так и они показательны! И те нелюди, что схватили Костомару, и эти… и еще – убийцы коробейников и лодочника… А если это все – звенья одной цепи? Если разобраться, если копнуть поглубже, то выходит, что все эти убийства не особо-то и мотивированы. Черт побери – показушны! И цель такого вот карнавала смерти вполне ясная – дискредитировать всю ратнинскую власть! Его, Михайлу-сотника, деда, старосту Аристарха – всех! Чтоб слухи пошли, чтоб недовольство… Мол, людей-то бьют, аки белок, девкам за околицу выйти страшно, а власть что? А ничего… сидит себе, посиживает, порты протирает. Забронзовели!

Вот и пойдут доносы князю Вячеславу Владимировичу… А князь ведь и среагировать может, и реакция его вряд ли понравится ратнинцам.

Да, это – цель! И тут явно прослеживаются длинные руки старого врага – суздальского князя Юрия! Эх, зря с ним Сан Саныч Журавль и Данила-мастер договориться пытались. Прогрессоры, блин. Лучше б сидели себе потихоньку да не высовывались – силу б копили, развивали бы технологии… Ишь, взалкали – Русь объединить по новой! Ну да, ну да – это без всякой экономической подоплеки, в условиях полного господства натурального хозяйства и почти полной неразвитости товарно-денежных отношений. Не вышло бы ни черта! Вот в этом правы марксисты, абсолютно правы: экономика – базис, главное! Все остальное – надстройка. И политическая власть – в том числе.

Стоп, сэр Майкл! Зачем это вы вдруг полезли в дебри социально-экономических теорий? Нынче дела поважнее есть! И – вполне решаемые… В отличие от завиральных идей.

Только нужно более конкретно помыслить: вычислить разбойничью шайку – задача не столь уж и сложная, вполне конкретная и, что самое главное, – Младшей страже вполне по силам.

Итак, количественный состав примерно известен – около дюжины сильных молодых мужиков во главе с неизвестным атаманом в шлеме с украшенной золотом личиной. Ну, хоть какая-то примета… Наверное, почему-то дорог главарю этот вот шлем. Или – просто выпендривается, для форсу бандитского – почему бы и нет? На шальных людишек подобные фишки очень даже действуют, вполне…

Конны, оружны… Про ладью – неизвестно. А раз кони – нужно все дороги смотреть, прощупать… Где-то ж эти мрази просочились! Где-то база у них, схрон, свои прикормленные людишки – осведомители, скупщики краденого и прочие подельники… Все это точно имеется, иначе банда бы просто не смогла нормально функционировать, если тут уместно такое выражение. Но так ведь оно и есть! Араз имеются схроны, базы, людишки – это все вполне материально, если и не всех, то хоть что-то можно вычислить и найти – чем сейчас и заняться, не тратя времени даром.

И еще хорошо бы, сэр Майкл, назначить виноватых и наказать всех подряд!

Миша остановился перед серебряным зеркалом, улыбнулся сам себе: ну да, ну да… Наказать! В воспитательных, так сказать, целях. Только вот – было бы за что! И капище, и Черный лес – это уже пограничье, а лиходеи – по земле Журавля пришли. Так что чего со своих спрашивать? Разве что – за то, что скоморохов прошляпили, а те украли трех петухов!

Миша всегда был человеком решительным и даже в чем-то резким, вот и сейчас не стал откладывать дело в долгий ящик. Раз уж мрази объявились в землях Журавля, оттуда и действовали – там все концы и искать. Только не через старосту Глеба! Тот, хоть и к Михайле относится неплохо, можно сказать даже – дружески, да в местечковых интригах по уши погряз. Тороп, беспредельщики лешаки, падающий авторитет власти… Да еще и земли превратились в проходной двор – кто хочешь, приходи, что хочешь – делай. Кто сказал, что среди тех же лешаков или людей бывшего старосты Торопа нет глаз и ушей убийц? Да Тороп, гадина, ведь им и помогал – глаза и уши! Так что нагрянет к «журавлям» Миша с расспросами – лиходеям это все тут же известно станет. В момент!

Тогда как же быть? Так, ясно как… Костомара! Вот кто – человек верный, да люди у нее почти все – из Ратного, так называемые – «охочие». Кто-то сам нанялся, кого-то из своих холопов Мишина матушка боярыня Анна Павловна уступила – в долг…

Костомара… Раз люди даны, деньги вложены, так, верно, надо проверить – как там усадьба? Возрождается быстрыми темпами или конь еще не валялся? Дело сие вполне житейское, всем понятное и никаких подозрений не вызывающее.

Что же касаемо официального расследования, то сотник поручил его своему секретарю Илье, человеку дотошному и обязательному, все бюрократические премудрости знающему от и до. Такой сейчас и нужен!

Миша нахмурился – вот, уже и своим не доверял – «обставлялся»! Ну а кто поручится, что в Ратном да в Михайловом городке нет соглядатаев? Тем более сейчас, к ярмарке. Народу-то немало, каждого, как следует, не проверишь… Еще и почти официальные, так сказать, соглядатаи имеются – Брячислава-вдова, трогать которую категорически запретил Ставрогин (вернее, его куратор – боярин Аникей): хоть кого-то знаем! Не трогать, но – следить. Вот и следили… любовника ее завербовали, обельного холопа Акинфия… правда, толку пока – никакого. Если так можно выразиться – активной разведывательно-диверсионной деятельности вдова не вела, а в последнее время вообще сидела тише полевой мыши. Что и понятно – она же не диверсант, а резидент князя Юрия, вполне возможно – поставленная «на консервацию» до лучших времен.

Однако где гарантии, что атаман мразей с ней не встречался? И еще один подозрительный человек никакой активности не выказывал. Неждан Лыко, бывший ратник Младшей стражи, ныне – частный предприниматель, хозяин лодочной мастерской. Не верфи, а именно мастерской – ладьи на воду не спускал, занимался мелким ремонтом проходящих мимо судов – ну, типа шиномонтажа на федеральной трассе. Еще мог и телеги отремонтировать, и сани, даже сделать под заказ небольшую лодку-однодревку. Выгодное дело – за полгода Неждан дом себе со дворищем поставил, челядь прикупил да закупов нанял. А по осени вот, говорят, решил жениться – правда, невесту себе еще не присмотрел. Да при таком-то хозяйстве станет ли дело за невестой?

И все же мутный, мутный тип этот Неждан Лыко… и из стражи ушел – мутно. Вполне мог оказаться виноватым в гибели многих своих соратников… Да только никаких доказательств тому не имелось – одни догадки, домыслы. Миша первое время приставил к Неждану людей для пригляда, да потом убрал – ничего крамольного новоявленный частный предприниматель не делал. Хотя ремонт ладей… очень для нужных встреч удобно. Может, зря пригляд снял? Поторопился? А что если…

Интересно, как там Зевота Хромец? С хозяином его, Гюрятой, кстати, сотник сразу же договорился, после возвращения с поисков. Своеземец хоть и выглядел кержак кержаком, борода до пупа лопатой, однако человеком оказался понятливым – уступил своего холопа на время, и не задорого. Так сказать, не только ради заработка, но и уважения для.

Хромец вообще-то уже должен был подойти…

Глянув в окно, Михайла покричал караульного:

– Там, за воротами… нет ли кого?

– Не, господин сотник, людей нету! – обернувшись, проворно доложил караульщик с надвратной башенки, вернее – с целого помоста.

Все эти присказки про «людей» Мишаня знал уже, а потому тут же переспросил конкретно:

– Людей нет… А холопы, челядь?

– Гюряты Собакина холоп хромой! – прокричал стражник – юный парнишка-первогодок в короткой кольчужке и шлеме. – С утра ошивается. Говорит – тебя, господине, ждет. Так и пущай ждет – его дело холопское.

Ну да, да – очень даже правильно поступил страж, как и принято. Не холопье дело господ беспокоить, о себе напоминать – только робко просить можно да ждати!

– Прикажи – пусть пройдет в горницу, – махнул рукой Михаил.

– Холопу?!

– Ему, ему… хромому этому…

– Есть, господин сотник! – поправив шлем, юный страж повернулся к улице. – Эй, человече! Ты, ты, хроменький. А ну, живо дуй в горницу к господину сотнику! Калитку сейчас отворят.

Проковыляв по крыльцу и сеням, Зевота Хромец поклонился с порога в пояс.

– Вот что, Зевота, – без всяких предисловий начал беседу сотник. – Разговор наш на реке помнишь?

– Помню, господине, – снова поклонился Хромец.

Михайла поморщился:

– Хватит кланяться – слушай…

Полностью погруженный в местную средневековую жизнь и обычаи, Миша никак не мог предложить Хромцу сесть на лавку – не положено то холопу, рабу, как и не мог просто поговорить с ним по душам или разъяснить задачу спокойно, без приказа. Не поняли бы! Свои бы не поняли… не оценили. Ну, да главное, чтобы сам исполнитель свою задачу понял.

На лавку… вернее – в креслице, кстати, потом и можно – в качестве поощрения…

Если дела пойдут…

– Все понял? – закончив инструктаж, сотник пристально посмотрел на Хромца. – Повтори.

– Следить тайно за всеми подозрительными, каковыми кто-то покажется лично мне. Так, господин? Ну и за Нежданом приглядеть.

– Да. Все верно. Главное, сам себя не покажи.

– Да это уж я понимаю…

Покончив с Зевотой, сотник приказал седлать лошадей – навестить вдову Костомару. С собою он прихватил дюжину воинов и Добровою – та вела жизнь свободной охотницы и делала что хотела, без всякой оглядки на старшака, Егора Унятина, давно уже махнувшего рукой на своенравную девчонку. Да и что сказать – от всех приключений Войши в роду Унятиных пока что имелись только прибытки – серебришко, кое-какие трофеи, а главное – доброе расположение господина сотника, человека в Ратном не последнего. Своеземец Егор Унятин был человеком далеко не глупым, все это прекрасно понимал и вполне трезво оценивал. А когда кое-кто в роду посмел заикнуться «о неподобающем поведении девицы» – тут же заткнул наглецу рот. Мнение же иных ратнинцев, конечно, тоже было важным, но… не важнее расположения сотника. Да и вообще, род Лисовиных в Ратном всем и рулил!

– Ратники построены, господин сотник! – заглянув в дверь, доложил десятник Ермил. – Щиты и тяжелое вооружение прикажешь брать?

– Прикажу брать, – Михайла озабоченно кивнул.

– Есть! Только это… ратники еще в тяжелом не справны…

Черт его знает, может, и дюжины против такого же количества лиходеев – мало! Может, еще кого взять? Мало ли…

– Вот еще, Ермиле… Еще возьмешь с собой Реготу Сивкова, Глузда… и Федула с Мекшой. Эти пусть вооружатся, как следует! Да… и наставницу Лану покличь. Пусть все занятия отменит.

И половчанка пригодится, а как же! Девчонка из лука бьет – как дышит. Ну и в пытках толк знает… А мало ли? Все правильно – это в той, прошлой, жизни женщин почему-то слабым полом именовали. Здесь – все сильные! А Войша с Ланой – особенно…

– Да! Кто из десятников ныне свободен?

– Так из десятников – никого, – тряхнув темною челкой, Ермил задумчиво поморгал. – Ну, и Демьян-полусотник…

– О! Как раз он-то мне и надобен. Не в службу, а в дружбу – покличь!

Демьяна Миша послал к «журавлям», к старосте Глебу. Все как полагается – с нарядной свитой на быстрых конях, с подарками. Так сказать – полуофициальный визит вежливости. От Демьяна требовалось добраться до Глеба как можно скорее, и – самое главное – предупредить, что Михайла-сотник собирается проведать Костомару-вдову. Известить, как того требовали правила приличия – Костомара-то на «журавлиных» землях жила… правда, пока что было еще не очень понятно, кому князь туровский Вячеслав пожалует земли сгинувшего боярина Журавля – ведь единственный-то наследник, юный боярич Юрий, погиб еще с год назад. Так пока толком и не решилось, кому земли – Глебу или прежнему старосте – Торону? Последний активно интриговал и как раз сейчас отправился в Туров… что выходило вовсе не худо для Мишиного визита.

«Тяжелые» всадники отличались от легковооруженных не только длинными кольчугами и миндалевидными щитами. На груди кольчуги были усилены стальными пластинами, выкованными дядькой Лавром и Тимофеем Кузнечиком, окромя того, еще и имелись «перстатые» кольчужные рукавицы, стальные поручи и поножи, ну и, как водится, шлем с бармицей и забралом-личиной. И конечно – длинное ясеневое копье с упором, чтоб наносить с разгона неудержимый таранный удар, не хуже европейских рыцарей.

Всей этой амуницией нужно было уметь пользоваться – так ведь и тренировались, и в походах – тоже. К слову, «тяжелый» кольчужный доспех весил килограммов двадцать – двадцать пять, ничуть не стесняя взрослого тренированного ратника. А вот подросткам – да, тем тяжело приходилось.

Зато своя тяжелая кавалерия – основа средневекового войска! Земля дрожит – враг бежит! Верная, выученная – пусть пока и «на вырост». Еще землю за службу давать, с крестьянами – чтоб было с чего амуницию покупать да кормиться. Личные гербы – чтоб гордились и детей в той же гордости воспитывали. Такие вот верные вассалы… Ну а как иначе-то? На своем коште такое войско содержать – никакого серебришка не напасешься. Поэтому – крестьяне, эксплуатация, все по Марксу… Ну а куда деваться-то?

Отряд выехал с обеда. Все честь по чести, впереди, на белом скакуне с синим узорчатым чепраком, – сам сотник Михайла Лисовин, в длинной «тяжелой» кольчуге, с поручами и поножами, не с простыми – а с изысканным узором на основе «кириллицами», выделанными лично Тимофеем Кузнечиком. Не совсем узоры то были – молитвы, для помощи в бою. Темно-голубой плащ, затканный золотом, развевался за спиною у сотника, на голове – круглая шапочка из голубой тафьи, отороченная куньим мехом! Франт, как есть франт… или иначе сказать – пижон дешевый… Хотя нет – не дешевый, а очень даже дорогой. Иначе-то было нельзя – по одежке встречали, да и вообще, в это время – одежда, вооружение, конь – важнейший социальный маркер, показатель статуса.

Мишина свита – Младшая стража и девушки – тоже голодранцами не выглядели. Все в кольчугах, с копьями, при арбалетах, «тяжелые» конники – так еще и с мечами. Младшим мечей не полагалось – дорого, да и… пусть заслужат сперва! Ну и пользоваться мечом уметь надо, как ни крути, а около килограмма весит, тяжел, особо не пофехтуешь. Зато если нанести мощный удар – врагу мало не покажется даже в доспехах. А уж о легких всадниках да пехоте и говорить нечего.

Развевалось над головами алое знамя со златотканым изображением святого Михаила – покровителя и защитника не только Михайловского городка, но и всего Ратного. Сияли на солнце шлемы – больно глазам. Потом-то, конечно, их можно и снять, оставив кольчужный капюшон с валиком… или вообще надеть шапку. Но это потом. Пока же, на виду у всех, приходилось «соответствовать». Чтоб все видели: Младшая стража – это вам не детский сад, не какие-нибудь там нищеброды – служба солидная, куда еще не каждого примут!

Девчонки ехали позади, видом своим не особо отличаясь от первогодков – такие же короткие кольчужки, наборные пояса, сапоги и все прочее. Разве что косы да локоны из-под бармиц торчали – так не отрезать же красоту девичью!

К седлу Добровой, кроме арбалета, были приторочены несколько метательных копий – сулиц, у Ланы же висел вместительный саадак с двумя луками и набором стрел. Да и сидела она в седле по-степному – высоко подтянув стремена. Так не очень удобно действовать копьем – зато хорошо бить из лука. И щитов у девчонок не было – даже небольших, круглых, как у первогодков. Да и зачем им щиты? Лишний груз только. Бросать девушек в открытый бой сотник вовсе не собирался.

Стройной кавалькадою бойцы выехали за ворота и, миновав кленовую рощицу, свернули к лугам, а уж после них – на лесную дорогу. Являющаяся по сути зимником, дорожка использовалась и летом, правда, весьма своеобразно – на телеге было не проехать, тем более – тяжелым возам, да и надобности-то такой не было, летом все можно было перевезти по реке, ну, а весной да осенью – в самую грязь – все передвижение и так замирало. Сейчас же, в начале сентября – в здешних местах месяца еще, по всему, летнего, можно было либо пройти пешком, либо верхом, либо привезти что-либо на санях-волокушах – прицепленных прямо к хомуту и волочащихся за лошадью жердинах с «платформой» для груза.

У Костомаровой заимки – на самой границе земель – устроили небольшой привал. Перекусили взятыми с собою припасами, не разжигая костра. Совещались. Уже начинались земли Журавля, и следовало быть острожными – не спугнуть, буде покажутся, злодеев и их сообщников. В том, что таковые имеются, Миша ни капли не сомневался. Правда, как их здесь вычислить… Алгоритм для такого дела имелся, только вот… чужим-то здесь ничего не скажут, разве только под пыткою. Вот один из младшеньких, именем Авраам (или – Мечислав, Меча), ничтоже сумняшеся и предложил пытать первого же встречного.

Старшие на это переглянулись со смешками, кто-то хмыкнул, а долговязый Федул и вообще хотел было наградить «мелкого выпендреныша» (именно так он и выразился) смачной затрещиной… Но не успел – Миша вступился. Ответил Аврааму сам, подробно и обстоятельно, как и положено было любому наставнику, а уж тем более самому сотнику!

– Вот ты, Авраам, говоришь – пытать первого встречного. А ведь мы с «журавлями» не враги! – Миша согнал с лица улыбку и повторил куда громче, для всех, особенно – для первогодков. – Да, не враги, и в состоянии войны не находимся. Наоборот даже. Хотя согласен – особой дружбы меж нами пока что нет. Но нет и вражды… открытой… Так что кого-то из местных схватить и пытать мы не можем, не имеем такого права. На страже того закон стоит – «Правда»! А закон тот князь охраняет, дружина – войско! Запрещено просто так людей хватать, убивать запрещено, красть и много чего еще. И правильно, иначе б не жизнь была, а черт знает что! Когда все друг против друга.

– Так как же мы тогда злодеев найдем? – похлопал ресницами Авраамка. Высокого для своих лет роста, светлоглазый, с круглым румяным лицом и длинными спутанными волосами цвета жнивья, парнишка отличался живым умом и не стеснялся предлагать и спрашивать. Неплохое качество… в общем…

– А так и найдем, – Миша все ж таки улыбнулся. – Поглядим да расспросим, кого надо…

– А кого надо, господин сотник?

– Вот это по приезде и решим, – так же терпеливо пояснил сотник. – Костомара-вдова – местная и много чего знает. Ей и скажут – ежели что. Не нам, чужакам, – ей!

В общении с младшей дружиной, особенно с первогодками, Мише постоянно приходилось контролировать себя, удерживаться от резких непродуманных решений, что и понятно – подростки во все времена могли выбесить любого! Путь тут один – терпение… и продуманная система наказаний и поощрений – куда же без этого? Положительные и отрицательные санкции еще никто не отменял, и действовали они одинаково – что там, в той, жизни, что здесь, в Средневековье. Люди-то везде одинаковы.

Дальше ехали лугом, по «журавлиной» земле, потом дорога снова свернула в лес, обходя болото. И лесов, и болот здесь хватало. Хватало и соглядатаев, не раз и не два замечал уже сотник чье-то незримое присутствие, ловил на себе чей-то внимательный и цепкий взгляд.

И – нет, не показалось – кусты без ветра шатались, а в малиннике птицы вдруг вспорхнули испуганно – ни с того ни с сего… вроде…

Лешаки – понятное дело. Странно, если бы не было!

Оценив столь пристальное внимание довольно спокойно, Михайла велел придержать коней – вскоре кто-то должен бы показаться…

Ага!

Словно из-под земли возникли вдруг двое! Ловкие такие мужички в рубахах с бурыми и зелеными ленточками – «камуфляже».

Объявились прямо на пути, встали бок о бок… поклонилися…

– Я – Михаил-сотник из Ратного, – спешился Миша. – Еду навестить Костомару-вдову. Ежели что еще хотите знать – спросите.

Лешаки ничего не спросили, лишь переглянулись, кивнули… снова поклонились… исчезли… Лишь качнулись ветви росшей неподалеку осинки да колыхнулась где-то сбоку трава.

И, когда проехали уже, вдруг прозвучало в спину:

– Доброго пути, сотник! Удачи!

Значит, успел уже Демьян… И эти – гляди-ко! – успели. Хоть и непорядок нынче в земле Журавля… А мастерство не пропьешь – так это и называется.

– С пару верст еще поползут за нами, а потом отстанут, – догнав сотника, с усмешкой молвила Лана.

– А почему отстанут? – любопытный донельзя Аввраам переспросил тут же. Его напарнички-первогодки тоже навострили уши – интересно же! И правда – почему?

– Потому что – знаю! – хохотнула половчанка. – Я ж местная, забыли? Когда-то у госпожи Костомары в челядинках жила. Добрая была госпожа, а вот братья ее – те еще ерпаганы!

– Кто-о? – на этот раз даже сотник подивился новому слову. – Что еще за ерпаганы такие?

– Насмешники, супостаты, злыдни, – пояснила дева. – Так по-нашему, по-степному…

Сотник качнул головой:

– Гляжу, не особо ты их жаловала…

– Как и они меня… Думаешь, господин, просто так вдова тебе меня подарила? В том числе – и от братьев своих упасла… Говорю ж – добрая… Стойте-ка! – половчанка резко осадила коня у развилки. – Здесь направо когда-то Орясьевы выселки были… полувымершие. Пара верст. И Нимеево – деревенька… Если осталась еще.

– А ты откуда… – начал было Авраам-Меча.

– От верблюда! – степная красавица резко осадила парня и хмыкнула. – Забыл? Я ж местная… почти… Господин сотник? Ты говорил – кого поспрошать…

– Молодец, Лана, – довольно кивнув, Михайла махнул рукой. – Заворачиваем!

– Ой! Нет, нет, мой господин! – тут же запротестовала половчанка. – Зачем такой толпою? Напугаем только всех. Да и не выйдут они к нам – спрячутся, разбегутся…

– Тоже верно, – сотник задумчиво взглянул на Лану. – Что предлагаешь?

– Вдвоем пойдем, с Войшей… Можно еще кого из младших… Да хоть его, – девчонка кивнула на Авраама.

Тот сразу приосанился, выпятил грудь:

– Я готов, господин сотник!

Конечно, попросился и Глузд… раз уж там степная красотка! Миша подумал-подумал, да и махнул рукой. Однако задачу поставил – конкретную:

– Возьмешь с собой еще двоих. Затаитесь в кустах, недалече. Ежели что не так – вмешаетесь и нам знак дадите. Кукушкою покричите и – сразу – кречетом.

– Есть, господин сотник! – радостно вытянулся Глузд.

Девушки быстро переоделись – в обычные длинные рубахи, запоны, бусы и все такое прочее. Авраам тоже стащил кольчужку, подкольчужник…

– Рубаху другую надень – нахмурился Ермил-десятник. – Тут вон – ржа, тут – протерлась… Понимающему человеку сразу видать – никакой ты не смерд – воин!

«Гражданского» платья взяли с собой две переметные сумы – и мужского, и женского. Как раз вот на такой случай.

Авраам быстро переоделся… и с большой радостью сбросил сапоги:

– Босиком пойду… а то по сапогам… заметно.

– Ладно – удачи! – прощаясь, помахал рукой сотник. – Надеюсь, хоть кто-то на выселках тех остался…

– Думаю, скоро мы… Пошли, вой!

Лана инструктировала на ходу:

– Мы – из Ратного, смерды. Идем в гости. В Нимеево – деревенька тут недалеко есть. Я там многих знала…

– Лучше не просто так в гости, – быстро соображала Добровоя. – Нынче у нас – Наталья-овсянница. Овес косить начинают. Вот, попросили помочь. Ну, и праздник потом – как водится.

– И правда – праздник! – Авраам с ликованьем подпрыгнул. – Овса сноп во дворе ставят – хоровод! Потом всех деженем угостят – славно!

Звонкие голоса затихли за кустами вербы…

Дежень… Миша тоже вспомнил – толокно, замешанное на кислом молоке или на воде с медом… С непривычки вполне можно и захмелеть. Потому обычно с овсяными блинами подавали. Ну да, на Наталью-овсянницу – так…

В ожидании возвращения разведки сотник приказал спешиться, но коней не стреноживать и пастись на луг не пускать. Мало ли – вдруг да срочное что? Не снимали и кольчуг, лишь только шлемы. Выставив дозор, ратники уселись под деревьями, в тени, вытянули ноги… Все эти парни, как уже видавшие виды, так и первогодки, сейчас были в любой момент готовы вскочить в седла, выхватить копья и мечи, помчаться, куда укажет сотник… В любой момент. Быть может – уже сейчас, в этот самый миг… Или чуть-чуть позже…

Так вот и ждали – весьма напряженно, расслабляться было нельзя, земля-то кругом – чужая, да река недалеко, а уж оттуда – всякий залетный люд. Лодейщики, артельщики… тати…

Вроде бы подремывая, Михайла все посматривал на тень от невысокой осинки, вроде как на часовую стрелку смотрел. Дойдет во-он до того пенька – это уже с полчаса примерно. А до муравейника – и час будет. Две версты туда, потом – обратно. Там еще, если кто есть – поговорить, расспросить. На все про все – где-то часа полтора, два… так примерно…

Сотник прикрыл глаза, подумывая, как еще помочь Костомаре? Может быть, открыть у вдовы какую-нибудь мануфактуру? Построить на реке мельницу и… Скажем – ткани. Тогда овцы нужны… Лен – дело невыгодное, лен у каждого есть… Да и шерсть, в общем-то, тоже… Только ведь хорошее сукно делать – это не только шерсть нужна, еще и станки, и уменье, и навык, то, что называют профессионализм. И те, кто таковыми умениями и навыками обладает – рабочая сила. Коей, вообще-то, надо зарплату платит. А как говорил товарищ Карл Маркс, цена товара – рабочая сила складывается… складывается… складывается…

Миша проснулся в кинотеатре. Шел какой-то старый фильм, еще черно-белый… Похоже, какой-то советский детектив с молодым Александром Збруевым… Ах да – «Два билета на дневной сеанс», кажется, так называется… Там злодеи в кинотеатре встречались… вроде бы как невзначай – на соседних местах, в зале…

Э, э, зачем он девчонку-то ударил?! Вот ведь гад!

– Господи сотник! Господин!

Кто-то тряс за плечо… Ермил!

– А? Что? Кино кончилось?

– Вернулись, господин сотник! Поговорили, говорят, кое с кем.

Вернулись… Ах, вернулись? Вот же славно-то, наконец! А сколько времени-то прошло уже? Ну да, судя по тени – как раз часа два… Это что? Он два часа прокемарил?!

– Вернулись – хорошо! Переоделись уже?

– Переодеваются, господине.

О ходе вылазки доложила ее инициатор – Лана. Как всегда – кратко, по существу. Некая Маланья-девка, людинка, то есть девушка лично свободная и еще, в силу малолетства, незамужняя, пожаловалась в беседе на некоего соседа, рыбака – мол, приставал как-то да пытался залезть под рубаху. Звали рыбака Мировидом, в крещении – Федором, ну да на крестильное-то имечко он как-то не очень откликался. Так вот этот Федор проживал в трех верстах от Орясьевых выселок, как пояснила Маланья – «на деревне», а в деревне той была всего-то одна изба, точнее сказать – усадебка или дворище, и принадлежала она этому самому Мировиду-Федору, некогда платившему подати боярину Журавлю, а ныне – напрямую туровскому князю.

– Маланья сказала – бедновато жил. Как и они сами – на выселках. Там же семья еще… – пояснив, половчанка продолжала далее: – У нее там с младшим сыном этого Мировида шуры-муры были. Да потом он другой ленту прислал – в Журавли. И про Маланью стал всякое говорить… А она – про него… Тут же и сам Мировид приставал – по словам самой Маланьи… Ну, как бы то ни было, а рассорились – вусмерть. Так вот!

Переходя к самому интересному, половчанка сверкнула глазами:

– Мировид третьего дня у «журавлиных» корову купил!

– Да корова-то дорогая, стельная! – не смог промолчать Авраам. – Это вам не какой-нибудь там нетель.

– И Мировид этот все в скудости жил и на жизнь жаловался, – улучив момент, Добровоя тоже внесла свою лепту.

Миша улыбнулся:

– Что же, серебришко сей Мироед получил?

– Ну, ясен пень. Причем – резко!

Посмеявшись, Войша предложила этого Мироеда-Мировида тут же и навестить да спросить с пристрастием – где серебришко на коровенку взял?

– Так, может, продал чего-нибудь? – вслух предположил Глузд.

Лана мотнула головой:

– Не-а, не продал. Нечего ему было бы продавать! А еще… – половчанка сузила глаза, и без того не шибко-то широкие. – Маланья его как-то у священной сосны встретила – она туда за малиной ходила. А Мировид – траву для козы косил. Будто ближе травы нету!

– Так там, может, вкуснее! – со смехом предположил Авраам. – Вы козу спросите.

– Коза – корова бедняка, – искоса глянув на Лану, Глузд важно надул щеки. – Не нами сказано.

– Значит, рыбак ошивался без всякого дела у священной сосны. А там недалеко и до старого капища, – внимательно выслушав, подвел итог сотник.

– Мог и дев увидать…

– И кому-то сказати…

– Да кому?

– Дак – татям же! Лиходеям.

– Господине, – Глузд округлил глаза. – Прикажешь потрясти этого Мировида? Мы – враз!

– Нет.

Миша покривил губы, старясь не выдать вдруг охватившее его раздражение – слишком уж развеселились ребята, расслабились. С таким настроением на свадьбу да на именины ехать, а не с важным и опасным заданием. Нет, кураж, конечно же, должен быть, но без особых насмехательств, от которых враги кажутся маленькими и смешными. А ведь это может и боком выйти!

– Спешить, братие, не будем. Сперва с Костомарой поговорим, – охолонув всех, сотник тут же напомнил: – Всегда помните: не следует недооценивать врага!

Был ли на самом деле врагом этот несчастный рыбак, вдруг купивший корову? Могло ведь и в самом деле просто повезти – клад нашел или улов продавал выгодно, так постепенно и накопил серебришка… Проверить бы! Однако вот так просто наехать даже на нищего смерда или людина никак нельзя было. Во-первых, земля здесь чужая и воля не своя, а во-вторых, у каждого людина или смерда имеется господин! За землю-то ведь они кому-то платят, с жалобами-челобитными в ноги бросаются… Не-ет, с наскока тут нельзя – тоньше надо, тоньше.

– Ладно, подумаем… – сотник взвился в седло и махнул рукою. – А ну-ка, в путь, вой! К ночи уже у вдовы должны быть. Прибавим-ка ходу.

Вскоре ратники добрались до Гнилого ручья, откуда до сожженной усадьбы оставалось верст двадцать, для всадников да сытых коней – не так уж и много. Можно было, правда, и спрямить путь – пойти вдоль ручья, но там та еще дорожка – и ручей давно пересох, а кругом замшелые камни да буераки, того и гляди – споткнешься да поломаешь ноги. Так что по здравом размышлении подались по зимнику…

Клонилось к закату желтое, с оранжевым осенним отливом, солнце, черные вершины высоких вязов, грабов и сосен скрывали небо. Густой подлесок мешал ехать быстрей, корявые ветки и сучья так и норовили выбить кому-нибудь из всадников глаз, или, по крайней мере, стащить, сбросить с лошади. Быстро – прямо на глазах – темнело, так что скоро станет не видно ни зги.

– Быстрее! – обернувшись, поторопил Миша.

– Там луга скоро, река… – половецкую красотку, казалось, не доставала ни появившаяся к вечеру мошка, ни комары размером с лошадь! Ну, не с лошадь, конечно, но крупные, гады, и злющие – что твои волки!

К новой усадьбе вдовы ратнинцы добрались еще засветло. Артельщики уже поставили срубы, осталось лишь подвести крышу, навесить двери да прорубить окна. Даже частокол уже ставили!

– Вот это ж быстро! – от удивления непоседа Глузд едва не свалился с лошади как только – еще издали – увидал срубы да частокол. – Тут же ж… ничего ж не осталось – пожгли… А ныне… Господин сотник… разве ж можно так? Тятенька покойный как-то сказывал – избу за месяцу ставят, да на сруб – заготовленный лес, подрубленный по весне еще, высушенный… Иначе гниль пойдет… А это… Это – как же? Эвон… Пять срубов… амбар, овин… да вон, у ручья-то еще и банька!

– Быстро, говоришь? – придержав коня на суглинке, Михайла горделиво выпрямился, с таким видом, словно это все он сам лично и построил – буквально за одну ночь. Ну… не построил, конечно, однако руку приложил преизрядно… вернее – серебро и связи.

– В Турове артельщики избы на продажу рубят, – пояснил сотник. – В лесах, чуть повыше по реке. Так что после любого пожара глянь – а город опять стоит! Вот Кондратий наш Епифаньевич племянника, Питирима, послал с серебришком – договорились. Прям по реке срубы и сплавили – вылавливай да собирай. А для сбора охочих мужиков наших наняли… Умеючи-то долго ль избу собрать? Да за день! Особенно – когда платят изрядно.

– Ну, так-то – да-а, – согласно протянул отрок. – И все равно – удивительно. Словно колдовство какое!

– Это называется – грамотное использование логистики и ресурсов, – Миша хохотнул и потянулся в седле. – Ни разу никакое не колдовство. Руки умелые, да ногаты, да куны. А бревна – туровские, хорошие, еще по весне срубили. Думали, пожаров много будет… А тут и мы! Вылежались бревна-то – кондовая сосна! Ошкурили, подтесали, срубы собрали – пометили каждое бревно. Потом разобрали, да в реку… сплавили! А тут и собрали…

– Ну, тогда понятно, – покивал Глузд.

Младшие стражники – первогодки, подогнав коней, тоже подтянулись поближе – любопытствовали. А Миша, видя такое внимание, не унимался, рассказал все, что узнал от Кондратия Сучка, чему и сам научился при строительстве Михайлова городка. Ну, а почему б и не рассказать? Пусть отроки не только воинское дело знают, но и о плотницком ремесле хоть какое-то понятие имеют.

Вот и рассказывал сотник… Девчонки, кстати, тоже навострили уши… и не только они, многим было интересно – плотники своими секретами не особо-то с чужими делились.

– Четырехугольный сруб – основа избы, – рассказывал Миша. – Четыре бревна вместе – венец, все вместе – сруб, клетью еще называют. Из стропил да жердей – крыша, покрывают, сами знаете, тесом да дранкой, да чтоб дешевле – щепой.

– Бывает, еще и соломой, – пригладив кудри, Авраам шмыгнул носом. – И много так…

– Много, – согласился сотник. – Но то – от бедности больше.

Как и очаг по-черному, с волоковыми оконцами и всем таким прочим… времена такие – даже в Ратном далеко не у всех хоромы с печами «по-белому» имелись. Да и рубили срубы пока в основном кругляком – «в обло».

– Крыши до дождей успеют – совсем хорошо! – неожиданно улыбнулась Лана. – А у нас, в великой степи, – кибитки, юрты…

Карие, сильно вытянутые к вискам, глаза степной красавицы затуманились. О чем она думала сейчас, что вспоминала? Верно, больше хорошее… Вечный скрип колес, пряный ветер да бушующий океан трав без конца и без края… А еще – кочевья, стада да каменные бесстрастные девы, истуканы, что стояли по всей степи Дешт-и-Кыпчак. Идолы неведомых древних богов… или все же – слуги Великого Тенгри?

Глузд искоса глянула на степнянку и вздохнул. Красивая! Куда красивее прочих… Потому что – наособицу та красота, не по-здешнему… И оттого как взглянешь – так на сердце вдруг сразу сделается так сладко!

Ах, Лана, Лана… Все ж была б ты своей – было бы как-то легче… Хотя бы знал, к кому сватов засылать. А степнянку у кого сватать? У господина сотника? Так несвободная она – рабыня… А кто рабу в жены возьмет – тому самому рабом быти! По закону – так. А не хотелось бы рабом-то…

Завидев всадников, артельщики тут же бросили работу, встали с топорами за срубами – мало ли?

Вечерело. Поднимались в блекло-синее небо дымы от горящих у срубов костров, пахло печеным хлебом, ухою и еще чем-то вкусным…

Посреди усадьбы был разбит шатер… из которого и показалась Костомара, видать, доложили о чужаках…

Вышла, глянула, щурясь от закатного солнца. Вся из себя ладненькая, тоненькая, изящная, никак не выглядевшая на свои тридцать с лишним лет… И синий варяжский сарафан с тонким затканным поясом и серебряными застежками-фибулами ей очень шел.

Увидев старую свою знакомую, сотник еще издали помахал рукой, покричал:

– Эгей! Свои-и-и!

– Это наши, – узнав, улыбнулась женщина. – Ратнинские мои знакомцы… Ратиборе… распорядись насчет угощения!

– Слушаюсь, моя госпожа.

Высокий мускулистый парень в длинной темнозеленой тунике, подпоясанной шелковым пояском, напоминал старшего приказчика. Скорее всего – управитель, тиун – рядович или холоп… Хотя – молод, молод… Красивое лицо, длинные каштановые волосы, бородка… Не всех людей Костомары побили разбойники – многие успели скрыться в лесах. Теперь вот возвратились… Ну, а к кому еще идти, как не к старой своей хозяйке? Тем более видели – усадьба-то возрождалась, отстраивалась, и ясно всем было – успеют теперь до зимы под кров! Коров да овец разведут, и озимые посеют – жито имелось – ратнинское. Правда, потом отдавать – однако не так и много, да и в течение пяти лет – так с воеводой договаривались.

Костомара гостей встретила радостно и тут же велела накрывать на стол – пока еще в шатре, подаренном ратнинским воеводою дедом Корнеем. Хоромы-то едва только под крышу подводили, хорошо вёдро стояло – сухо, без дождей, как часто в начале сентября и бывает. Вот и нынче так – лучше, чем лето! Не жарко и не холодно, и солнышко сверкает – и почти уже сжали хлеба, да яблоки в садах доспевают, а в лесу – грибы, ягоды, орехи – море всего!

Вдова нынче потчевала ушицей да дичью, еще два киселя – черничный да овсяный, «белый», да яйца гусиные, да хлеба, да каши, да пироги с белорыбицей… Еще и бражка нашлась ягодная! Для дорогих-то гостей…

– Жито-то наше, слава богу, все не пожгли, – радовалась хозяйка. – Собрали уже… Да и люди, что смогли схорониться, – вернулись, не к кому чужому ушли. Знать, не зря жила. Ратибор-вьюнош, в челяди у меня был, – нынче тиуном. Парень, нечего сказать, расторопный…

Костомара вдруг улыбнулась, и улыбка та, едва только скользнувшая, вышла застенчивой – сотник заметил. Заметил, но виду не подал, хотя суть угадал правильно – положила глаз хозяйка на расторопного слугу, ай положила! Ну, так а в чем грех-то? Чай – вдова!

– Братьев моих да прочих павших наши и схоронили, – встав, вдовушка подняла чарку. – Помянем.

– Помянем, и то…

Миша взял со собой в гости Ермила, Добровою и четверых ратников-второгодков, в их числе и Глузда, хоть тот и поварихин сын. Зато не холоп! В отличие от той же Ланы, кою за стол не позвали – да она и сама не пошла б. Ну, и первогодкам тоже пока еще рановато было. Те поснедали на улице, у речки…

Лишь после трапезы, по обычаю, перешли к делам. Как женщина умная и уже много чего на своем веку повидавшая – все ж таки за тридцать уже! – Костомара прекрасно понимала, что сотник заехал не просто так и не просто так взял с собой вооруженных воинов. Знать, снова что-то…

– Не так давно двух дев наших убили, – покусав губу, негромко начал Михайла. – Нагло, мерзко… Где-то в ваших краях лиходеи бродили, конно, людно, оружно…

– Хм… – хозяйка задумчиво намотала на руку выбившийся из-под кики локон. – Лиходеи… что же – еще одни?

– Не столь многочисленны – с дюжину, – пояснил гость. – Однако кровушки не жалеют! И я так думаю, людишек здесь прикормили. Потому и помощи у тебя прошу. Про соседей своих расскажи! Ну, хотя б про Мировида…

– Про бирюка этого? – Костомара явно удивилась, приподняв тонкие сурьмяные брови. – Живет у себя в деревне, в один дом, не слышно и не видно. Голь-шмоль, едва концы с концами сводят… А что ты про него? А! – вдова вдруг усмехнулась. – Небось, слухи дошли, будто Мировид к Маланье-девке приставал, с Нимеева?

– Ну-у, дошли… – спокойно кивнул Михаил.

Костомара хмыкнула:

– Так ты не всему верь, Миша! Маланья с выселок – та еще девица, и нрав у нее – ого-го! Сама к кому хошь пристанет, уж ты мне поверь!

– А еще говорят – Мировид этот корову недавно купил. Стельную! – продолжал сотник. – Это нищеброд-то? На какие, спрашивается, шиши? Стельная телка – это…

Тут Миша понизил голос, прикидывая сам для себя: «…это дороже мотоцикла, но дешевле подержанного авто. Где-то посередине… Однако ж для человека небогатого – многовато».

– Вот я и думаю – откуда Мировид серебришко взял?

Костомара фыркнула и махнула рукой:

– Да мало ли! Белок набил, куниц… Да и горностай мог в силки попасться!

И в самом деле… Вот о горностае он как-то не подумал. Вдруг да и правда – повезло?

И все ж таки – стельная корова…

– Корова?

Вошедший в шатер Ратибор что-то прошептал на ухо хозяйке – видать, докладывал о ходе работ, но, услыхав про Мировида, отвлекся…

– Корова, корова, – с язвительною усмешкой покивала вдова. – Стельная.

– Если вы про соседа нашего Мировида, так у него еще и конь, – тиун выпрямился и посмотрел Михаилу в глаза. – И тоже – недавно куплен. Хороший конь, но… не пахотный, скорей – ратный. Думаю, перепродаст его Мировид, вот уже на торжках. Недолго уж до них и осталось.

Ну да, ну да, до торжков – ярмарки в Ратном – осталось совсем ничего…

О том, откуда у Мировида средства на покупку еще и коня – так к общему выводу и не пришли. Да откуда угодно! Вовсе не обязательно от лиходеев. Да и ничего подозрительного в поведении соседа не замечалось.

– Рыбу разве ловит частенько, – подумав, припомнил тиун. – На уду – лодки-то нет. Так он – на Савиных мостках. Там деревня когда-то, до мора еще, была – Савино. Нынче обезлюдела, одни мостки и остались…

– Савино… – Костомара задумчиво причмокнула губами. – Не так-то и близко… Постой-ка! Там же рядом еще деревня была… как его? Коняхино, что ли?

– Коняхино, да… – отрывисто кивнул Ратибор. – Только Коняхино – уже не наша земля – соседей. Боярина Ковуча, а ему сам киевский князь ту землицу пожаловал. Так себе деревня, захудалая – в один двор. Там на мостках тоже ловят… Они рядом – мостки-то… Что Савины, что Коняхины – рукой подать.

– Да что вы все про деревни, – рассмеялась хозяйка. – Далась вам голота эта! А ну-ка, Ратиборе, прикажи еще бражки нести. Выпьем да запоем… а? Что уж тут на ночь-то глядя, с делами… Завтра уж переберем всех соседушек, всем косточки перемоем, на чистую воду выведем!

Дальше уже сидели по-взрослому. Добровоя, правда, отправилась спать, а своих ратников Миша выпроводил самолично – нечего тут злоупотреблять, в пятнадцать-то лет! Ну, в шестнадцать… некоторым…

Так что остались втроем – Михайла, Костомара да тиун Ратибор… коему едва минуло двадцать. Потом девок позвали, служанок – песни запевать…

Хорошо пели, душевно!

И про березу:

Береза моя, березонька,

Береза моя белая,

Береза кудрявая…

И про венки:

Пойдем, девочки

Завивать веночки!

И про несчастную женскую, долю:

Ой ты горе, горе горькое!

Правда, тут возразил Миша.

– Нет, нет, нет! – сказал. – Давайте-ка что-нибудь повеселее.

Попытался вспомнить что-нибудь из гайдаевского кино – да не все слова припомнил, ну и голоса не хватило… Так и не пел больше – слушал. Такое вот кино…

Кино…

«Два билета на дневной сеанс»… Недавно вот приснилось. К чему бы? Неужто – к дождю? Не, не должно бы к дождю-то…

Миша даже немножко запьянел – с устатку. Помотал головою… да вдруг спросил:

– Говорите, мостки там, в деревнях, рядом? А с кем там, интересно, Мировид рядом был? Ну, он – удит, и на тех мостках – кто-то… Кто? Узнать-то нельзя ли?

Узнали…

На рассвете Мишу, спящего в недостроенной избе вместе со своей ватажкой, разбудил часовой – Авраам:

– Господин сотник… тут это… Костомара-вдовица пришла.

– Вдовица?

Сотник проснулся мгновенно, как всегда и привык в походах.

– Не одна, господин, – с тиуном. И еще отроче малый с ними.

Натянув сапоги, Михайла одернул рубаху и спустился во двор по свежевыструганным ступенькам крыльца.

– Ты про рыбачков да мосточки спрашивал? – улыбнулась вдова. Как всегда, красивая, безупречно одетая, с макияжем – сурьма, румяна, белила – в меру все! Выглядела Костомара так, словно выспалась безмятежно полную ночь, а не улеглась часа четыре назад – как и Миша. Так же и стоявший позади Ратибор – свеженький!

– Ну, спрашивал… – сотник едва не зевнул – неимоверным усилием воли сдержался. Невежливо как-то!

Солнце еще не взошло, лишь перистые облака вспыхнули золотом… Но здесь, похоже, все вставали довольно рано – слышались голоса, уже потянуло дымком – артельщики варили кашу.

– Торопимся, – с улыбкой пояснила вдова. – Успеть до дождей с крышами… Так вот! Ратибор тебе все расскажет… А я пойду, на работы настропалю людишек! Сам знаешь, свой пригляд в этом деле важен.

В синем варяжском сарафане, в накинутом на плечи коричнево-желтом плаще, со стянутыми широкою лентой волосами, Костомара была чудо как хороша и выглядела очень молодо, не сказать, что за тридцать – вряд ли кто дал бы ей больше двадцати.

– Это – Лесьяр, Лесь, – проводив вдову обожающим взглядом, Ратибор кивнул на парнишку.

На вид лет двенадцати, белобрысый, босой, с хитроватым взглядом и круглым, густо усыпанным веснушками лицом – этакий Гаврош.

– Лесь все про мосточки и обскажет, – тиун озабоченно глянул на блекло-серебристый месяц, тающий в утреннем небе. – А я пойду – дела. Коли чего надо – спросите.

– Хорошо, – сотник кивнул и, запоздало поблагодарив, повернулся к мальцу. – Ну, господин Лесь! Рассказывай.

– Что рассказывать, господин? – моргнул парнишка.

Миша прищурился и подмигнул:

– Будто не знаешь!

– А, про дядьку Мировида… – зевнув, протянул пацан. – Так он каждую седмицу на Савиных мостках удит. Дня три подряд, и воскресенье бывает. В конце недельки.

– А в начале?

– В начале не видел. Верно, дела…

– А что, рыбы там много?

– Да как когда… – мальчишка прищурился. – Ежели дел других нету – можно и половити. Но так… голавли, язи, щуки. Для меня да других отроцев – и не худо… А для взрослого-то мужика – баловство!

Баловство… Так-так… Зачем же тогда ловит? В одно и то же время, в одном и том же месте… Неужто и вправду – «Два билета на дневной сеанс»?

– А что, друже Лесь, на соседних-то мостках тоже ловят?

– У Коняхина-то? Ну так а то! Чего б не ловить-то, коли рыба есть?

С важностью поковыряв в носу, парнишка попытался спрятать удивление – с чего бы это столь важный господин интересуется какими-то там рыбаками?

Впрочем, куда тут удивляться? «Важный господин» не отставал, выспрашивал дотошно, вникая в каждую мелочь: кто там, на соседних мостках, ловит? Да часто ли? Да не переговариваются ли с Мировидом?

Лесь голову почесал – упарился отвечавши: на соседних – в Конюхове – мостках ребятня местная ловит, отроци, взрослых мужиков нету. Да и отроков-то – три человека – остальных мор недавний прибрал, а те, что после мора народились – малы еще. С Мировидом никто из отроцев не разговаривает, он, Мировид-то, угрюмец тот еще…

– Отроки, говоришь… – задумчиво протянул сотник. – А нет ли там, на мостках, кого такого, что раньше не ловил, а вдруг появился?

– Да нету, господине…

– Жаль… Ну, на вот тебе на пряник.

Бросив мальцу медяху, Михайла поднялся в избу…

– Господине! Господине! – вдруг закричал Лесь. – Там еще на лодке приплывал один парень, чужой…

– Что за парень? – обернувшись, сотник тут же насторожился и сузил глаза.

– Говорю ж, господине – чужой! – блеснул глазами парнишка. – Не наш, но, может, из Коняхина… Я еще сразу подумал – и чего он тут ловит-то? Челнок добрый, плыл бы себе к омутку… А он – аккурат у наших мостков… Говорил ли с Мировидом – не знаю, но мог – там близко… А появился… да где-то недели две тому…

Как раз в это время Мировид купил корову и коня…

– Я близко-то его не видал, – между тем продолжал отрок. – Но молодой, чернявый, с усами, а бородка жиденькая. Лицо? Лицо как лицо… Круглое, ровно блин. Щеки румяные… Одет? Да, как все одет – порты да рубаха. А уж в поршнях он аль в лаптях – не заметно.

Сотник хохотнул:

– Так, может, вообще – босый?

– Не, на босяка не похож. Одежка-то справная. И пояс такой… кожаный, с бляшками-серебряшками…

А пояс-то воинский, наборный… такой не у каждого сыщется… далеко не у каждого… Очень подозрительный тип! Не тот ли, что «два билета…»

– А что, парень-то этот частенько бывает? И когда?

– Да раза три всего и видал… может, почаще…

– А Мировид в это время был?

– Да не помню…

И все же нужно было действовать – в этом плане Миша на решения был скор, а потому живенько разбудил своих, объяснил…

Время упускать уж никак не следовало – нынче как раз была пятница.

– Прямо сейчас и выезжаем! – скомандовал сотник. – Ермил, возьмешь троих… Метнетесь через брод на ту сторону. На всякий случай! Где брод – вдова покажет…

– Есть, господи сотник! Авраам, Горислав, Ондрей-ка… за мной!

Парни живо взнуздали коней, поскакали…

– Остальные… – Миша приказывал, не задумываясь ни на секунду, действовал быстро и резко – будучи сотником уже не первый год, много чему научился, много чего умел и знал.

Взял с собой самых ловких – Мекшу с Федулом, Глузда… Девчонок посадил с луком и арбалетом в прибрежных ивах, невдалеке от мостков, всех остальных – в резерв. Уже по пути и место выбрали – кленовая рощица у самой реки.

Главное, конечно, те, кто с Мишей – их сотник расставил в камышах, в рогозе, да строго-настрого наказал, чтоб ни одна тростинка не шелохнулась, ни одна уточка не крякнула ни с того ни с сего…

Сидели, ждали… Мировид оказался плюгавеньким мужичонкой без особых примет, с обычным, ничего не выражающим лицом обывателя, привыкшего проводить все дни перед телевизором. Одет… не сказать чтоб богато, но и не в рубище – средненько, как одеваются смерды.

Пройдя по мосточку, подозреваемый снял с плеча уду и сбросил постолы, сделанные из куска сыромятной кожи и стянутые на стопе ремешком – вполне обычная обувь обычных людей, без особых изысков, но все же не лапти – отнюдь!

Поставив обувь рядом с собой, на мостки, Мировид уселся на самом конце мосточков, свесив ноги, и забросил уду… Ждал… А вместе с ним – и ратницы, терпеливо укрывавшиеся в камышах.

Целых полчаса мужичок так и просидел сиднем, без всяких активных действий.

– Вот ведь гад! – не выдержав, шепотом выругался Глузд. – Сидит, прям как истукан половецкий! Будто и солнце его не печет.

Мекша хмыкнул, тоже бросил досадливым шепотком:

– Не печет, чай, уж не лето.

– Все одно – теплынь… О! – Глузд радостно хлопнул глазами. – Гляньте-ка – рыбина!

– Ты хотел сказать – рыбеха? – желчно усмехнулся Федул. – Я б такого «костыля» отпустил – жалко. Ага, смотри-ко! А этот его – на кукан.

– Прижимистый. Жмот…

Дав убойную характеристику рыбаку, Мекша вопросительно посмотрел на сотника – мол, долго ли, господине, нынче здесь торчать собралися?

Миша и ухом не повел. Даже не усмехнулся, точно так же сидел – истуканом. Как все… А долго ль? Да сколько понадобится, ибо начатое дело нужно всегда доводить до конца. Тогда и толк будет. А если начать да бросить… Можно, конечно, и так, а иногда даже и нужно… но это когда уж совсем полная безнадега и ясно уже, что все ресурсы разбазариваются зря.

– Еще рыбина… – минут через двадцать снова прокомментировал Глузд.

Потом, правда, рыбалка пошла как-то повеселее, но ближе к полудню – как отрезало. А парень в лодке так и не появился!

Да и Мировид, судя по всему, засобирался домой – обулся, прихватил кукан с рыбой… закинул удочку на плечо… пошел… Вот на миг застыл, оглянулся… сплюнул… И быстро зашагал прочь, теперь уже – не оглядываясь.

– А ведь он явно ждал кого-то, – наконец сообразил Глузд. – И этот кто-то не пришел… А, господин сотник?

– Снимаемся, – сотник резко дернул шеей. – Глузде, извести всех…

На следующий день выдалась та же история: Мировид также пришел, расположился, поймал десятка полтора рыбин – в основном щук да плотву – и в полдень убрался восвояси.

На третий же день… Как раз было воскресенье… Впрочем, в церковь Мировид явно не собирался, да и далековато было до церкви-то… Ближайшая – как раз в Ратном. Была, правда, и в землях Журавля… Но разве ж там у них церковь? Часовенка какая-то жалкая…

– А вот и лодочник! – первым незнакомца узрел самый глазастый – Глузд.

Осторожно отведя коричневый венчик рогоза, Миша вытянул шею, рассматривая появившийся из-за излучины челнок. Эх, вот бы сейчас бинокль… Впрочем, и без бинокля уже можно было кое-что разобрать. Сидя на узкой корме суденышка, деловито орудовал коротким веслом молодой парень в серой сермяжной рубахе и с непокрытою головой. Все как и описывал Лесь – круглоголовый, чернявый, редкие бороденка, усы. Рост… верно, чуть выше среднего. Не то что сильно мускулист, но – жилист…

Ага! Вот подплыл к мосточкам… Что-то сказал… Кивнув в ответ, Мировид оглянулся по сторонам… Пошла беседа…

Сколько они там проговорили – минут пять или того меньше, не суть. Все самое главное уже было определено сотником. Все то, что должно было произойти вот прямо сейчас… и о чем лиходеи еще не знали… Если это вообще были лиходеи…

Что ж, разберемся! На то и служба ратная – Младшая стража!

– Отчалил, господине! Сейчас совсем уплывет…

– Никуда они от нас не денутся! Оба.

Хмыкнув, сотник вскинул правую руку… Закричал коростелем Федул… В ответ послышалось громкое кряканье утки…

Задуманная Михайлой Фролычем операция вступила в решающую фазу!

Самое главное было, чтоб никто ничего не заметил. Те же местные мальчишки, из Коняхина, хоть и немного их, а все же – лишние глаза, уши…

Проводив лодочника глазами, Мировод неспешно собрался, закинул удочку на плечо и, прихватив кукан с пойманной рыбой, спокойно зашагал себе по мосткам, к тропке. Там, в зарослях, его и взяли – так же спокойно и, можно сказать, обыденно. Просто вышли из-за деревьев воины в кольчугах и шлемах. Спереди… сзади… Тут и сотник подошел, улыбнулся, прищурился:

– Потолковать бы, Мировиде!

Нервно сглотнув слюну, мужичонка бросил по сторонам быстрый взгляд… и сразу же понял, что его песенка спета и больше ловить тут нечего.

– Чего б и не потолковать, человече? – вздохнув, соглядатай развел руками. – Если, правда, ни с кем меня не попутали…

– Да нет, не попутали.

– Ну, потолкуем, – сняв с плеча удочку, махнул рукой Мировид. – Одно прошу – не калечьте. Сам, что знаю, – поведаю. Раз уж вы меня выпасали эдак…

Умный… И, возможно, хитрый. Это хорошо – с таким можно и без пыток, одной логикой, с легким нажимом…

– Там, у родничка, местечко удобное, – подсказал Глузд.

Сотник пожал плечами:

– По-ошли… Послушаем, что нам там поведают.

Соглядатай рассказал все. Все, что знал, а знал он, увы, не так уж и много. Впрочем, на многое Миша и не рассчитывал – да и что такого может знать подкупленный чужаками мужик? Вряд ли хозяева ему представились.

– Митьша его звать. Ну, парня… того, что в лодке, – вы, верно, видели… С месяц назад мы на озере рыбу брали… Я да малой Глебка-приблуда… Так выехали на бережок оружные вой. В кольчугах, при шлемах, кони сытые… Внезапно вышли, вот так вот, как вы… – шмыгнув носом, пояснил рассказчик. – С ними – и этот вот, Митьша. А за главного – осанистый такой муж, в шлеме с личиной. Все его слушались, подчинялись… я б даже сказал – побаивались.

– А что за личина? – быстро уточнил Михайла.

– Личина-то? – Мировид почесал затылок. – Страшная такая. Черная, с золотыми полосками… ну, вроде как вокруг глазниц да по бороде… У половцев такие бывают., ну и у наших много. Не знаю уж, кто с кого слизывает… Эти, верно, – половцы…

– А на руке левой – шрама у него не было?

– Не, господине – не приметил. Может, и был, а может, не было. Врать не стану.

Ну, хоть личина…

У Миши екнуло сердце! Похоже, не врет. То же самое рассказывала и Звенислава… Неужто… Неужто – вышли-таки на след?

– А почему – половцы?

– Не мечи – сабли у них, – поясняя, Мировид вильнул взглядом – и это очень не понравились сотнику.

– Мировид, друже… Прошу – не надо ничего скрывать…

– Так я и не… – шпион неожиданно перекрестился и задрожал, как осиновый лист. – Просто страшно мне, господине! И за себя испугался, и за всех своих… Потому как…

– Ну, ну! – подогнал Михаил. – Говори же!

Мировид потемнел лицом, глаза его испуганно забегали – видать, и впрямь сильно боялся.

– Этот вот… главный, в «личине»… Велел своим Глебку-приблуду на колени поставить… Те поставили… А он… Он – саблей! Ка-ак рубанул – головенка Глебкина так и слетела, покатилась… А кровища-то фонтаном! Господи Иисусе Христе…

Перекрестясь несколько раз кряду, мужичонка затрясся мелкой дрожью – переживал…

– Велели закопать мне… Глебку-то… И про все рассказывать – что где творится… у «журавлей»… и в Ратном… Я и ходил, узнавал… Все докладывал этому… Митьше… ну, на мостках – там удобно встречаться было. Вроде как рыбку удили…

– Они что-то особо выспрашивали? – уточнил сотник.

– Да не… – Мировид развел руками и тут же почесал броду. – Хотя… Про капище старое спрашивали – мол, есть ли где неподалеку. Еще про ягодные да грибные места… Я обсказал… даже путь показал Митьше… С Онуфрием-перекупщиком их свел… На волоке… За то серебра дали изрядно… Корову купил…

– И коня.

– И коня… Да вы ж все знаете!

– Что еще? Ну, раз уж начал! Сегодня что велели?

– За Костомарой-вдовицей следить… И узнать про торжки в Ратном…

– Понятно… – кивнув, сурово прищурился Миша. – Ты сказал про ягодные да грибные места… Они что, за грибами собрались?

– Да не за грибами, господине… Про те места выспрашивали, куда бабы да девки часто ходят…

Глава 8

Ратное и окрестности. Сентябрь 1130 г.

Отправленные на тот берег Ермил и его люди явились где-то через час. Только явились – странно! Слишком уж громко… О чем с удивлением доложил выставленный в караул Регота Сивков, несмотря на юный возраст, воин уже послуживший, опытный.

– Что значит – громко? – глянув на реку, удивленно переспросил сотник.

Сам Михаил и его воины так все и сидели на лесной опушке – ждали. Что же касается допрошенного Мировида, то его решили пока что не отпускать, а отдать Костомаре – пусть подержит у себя дня два-три, пока не решится вопрос с лиходеями… Ну и так – для острастки.

Если мыслить средневековыми категориями, то соглядатая, конечно же, нужно было просто убить. С другой стороны, если всех расколовшихся шпионов убивать – рано или поздно об этом станет известно многим – мол, Михайла-сотник никому пощады не дает. С одной стороны, хорошо, конечно, но с другой – этак с ним никто и дел иметь не будет! Правильно сказано – мягче надо с людьми, гуманнее… И люди к тебе потянутся, да… Так что с Мировидом пока так решили…

– Да то и есть – громко! – Регота пожал плечами. – Сами посейчас и увидите… услышите… О!

И впрямь, со стороны брода донеслись зычные голоса и лошадиное ржание… Ну, ржание еще можно было понять – но столь громкие споры и хохот! Все это шло вразрез со всеми инструкциями сотника. Да и не только сотника… В разведке так себя не ведут! Даже по возвращении.

– Так и едут, – между тем продолжал Сивков. – Даже тайное слово не кричали. Хорошо, увидел – свои…

– Та-ак… – Миша задумался.

Ермил – юноша умный и опытный командир… если он что-то делает не так… Вызывающе не так! Так это ж… Специально! Предупреждает… Неужто облажались? Ну а как еще объяснить?

– Полагаю – раскрыли их! – понизил голос сотник. – Идут следом. Может, пара человек, следят… А может – и вся дюжина! Лиходеи – воины опытные, вооружены хорошо… Идут тайно – следом… Вот тут мы их и возьмем! Прямо сейчас! Ждать нечего… Регота, Глузд – здесь! Живенько костер… и побольше шумите. Войша, Лана – вон в те кусты – в засаду. Остальные – за мной… Рог прихватите! И знамя.

Получив команду, ратнинцы делали все быстро и слаженно. Тяжеловооруженные воины – Мекша и Федул, – взяв коней под уздцы, вслед за Михайлой скрылись на лесной дорожке. Прихватив лук и арбалет, схоронились в зарослях краснотала девчонки. Глузд и Регота, вмиг запалив костерок, уселись рядом на старый пень да принялись метать кости – азартно, с громкими выкриками и руганью!

– Эх, ты ж… Не повезло! А ну-ка…

– Так моя ж очередь!

– Да какая ж твоя?

– Дай сюда, кому говорю?

Едва ль не до драки расспорились! Хорошо, тут и парни с Ермилом вернулись… Десятник все живо сообразил – повернул на голоса, на дымок…

– О! Быстро вы! – заметив своих, подскочил Глузд. – Скоро и ушица!

Казалось, никто за разведкой не шел. Трава, кусты, солнышко… Голубые небеса. Серебряная паутинка на вербе, тронутые золотистыми прядями березки… Ни одна веточка не шелохнется, ни травинка! Хотя…

– Там они, – всмотревшись, прошептал Мекша. – За старой липой. Вон! Дрозды взметнулись… И что-то блеснуло… Кольчуга! А вон еще… Окружить решили… ага…

Да Миша и сам все видел. Не так уж сильно и таились враги. Вернее, таились, но – только от тех, за кем следили… То, что могут следить и за ними, лиходеям как-то и в голову не пришло. Так и правда – слишком уж сложно. Однако – вот так! А вот не надо недооценивать врагов! Подумаешь, прокололась в чем-то Младшая стража… Не приметил чего-то десятник Ермил, недосмотрел… бывает…

– Эвон, показались! – Федул вздрогнул, отводя ветку от глаз. – Коней ведут… Таятся!

– Три… четыре… пять… – шепотом считал Мекша. – Одиннадцать! Почти дюжина… В седла уселись! Верно, сейчас нападут…

– Приготовились! – быстро взметнувшись в седло, сотник обернулся. – Знамя?

– При мне, господине, – отвязывая притороченный к седлу щит, отозвался Мекша.

– А при мне – рог! – долговязый Федул не скрывал азарта и радости. – Неужто, господине, в конном бою доведется? Чтоб с наскока… как иноземцы-лыцари… Тараном!

– А мы чем хуже? – тронув узду, улыбнулся Михаил. – Ударим! Разгону на дорожке хватит…

Между тем Ермил спешился и подошел к костру. Улыбнулся, что-то громко сказал… и тут же перешел на тревожный шепот:

– За нами следят… У брода заметили… Трое или четверо…

– Понял тебя… – одними губами просипел Глузд. – Как все начнется – прячемся за деревьями – там арбалеты, сулицы… Эх, знать бы раньше! Волчью яму бы выкопали…

Треснул в костре хворост… Пеночка запела в траве… шумно пролетел шмель… И вдруг!

Враги выскочили резко, верхом на быстрых конях! Сулицы, сабли, кольчуги… Круглые щиты, островерхие шлемы с бармицами…

С воплями вылетев из лесу, метнули сулицы… Закружили, взялись за сабли – действовали весьма умело. Первым выбили конных – парни из Младшей дружины еще не успели спешиться… Лишь обернулись…

Горислав и щит поднять не успел – острие пущенной мощным броском сулицы проткнуло его насквозь, пронзив кольчугу, словно гарпун… Не повезло парню… не успел… Хотя – предупреждали же!

Прыгнув в седло, Ермил скрестил саблю сразу с двумя… подставил под удар щит… Кто-то из врагов вывалился из седла, пораженный стрелами… Один, второй… третий…

Из зарослей метко били девчонки! Из-за деревьев – Глузд и Ре… Нет, не добежал Регота… Увы, не успел… Слишком долго выжидал – переоценил свои силы. За что и поплатился – получив палицей по голове. Упал…

Надо отдать должное, вражины быстро вычислили стрелков, четверо всадников, прикрываясь щитами, понеслись в заросли, на девчонок… Вылетевшая из кустов стрела впилась в щит, задрожав в бессильной злобе…

Лана…

Добровоя же заряжала арбалет… в последний момент поняла, что не успевает… Бросилась в сторону, выхватив нож… Но что такое нож против тяжелой половецкой сабли? Взвив коня на дыбы, торжествуя, враг презрительно скривился, сверкнул в тусклом осеннем солнце острый клинок…

И срубленная голова девчонки покатилась…

…покатилась бы, словно гнилой капустный кочан!

Однако – вдруг затрубил рог!

Из лесу, разгоняясь по лесной дорожке, вылетели закованные в железо всадники с копьями наперевес. Под копытами коней в кольчужных попонах дрожала земля! Развевались плащи за спинами всадников, в прорезях забрал-«личин» недобро блестели глаза. Тяжелые щиты алели пожаром…

Враги метнулись было… да поздно!

Сшиблись!

Треск! Грохот…

Страшный удар настиг троих!

Никто не спасся… Двое вылетели из седел, третьего же проткнуло насквозь. Сшибленные лошади катались в траве и жалобно ржали…

Бросив не нужное более копье – лишь для первой стычки, – Миша выхватил шестопер, метнул в бегущего врага… Как раз угодил по шлему… Оглушенный зашатался, осел… Выскочившая из кустов Добровоя тут же вонзила нож ему в глаз. Молодец, девчонка! Тут и Лана с луком… Да куда ж ты!

– Ложи-ись!

Крик из-под забрала прозвучал глухо. Услышала ли дева, нет ли – однако сообразила, рухнула поспешно в траву… Прямо над ее головой просвистела брошенная Мекшей секира. Ударила в спину врагу, впилась, разорвав кольчугу… Мекша рванул коня вперед, взвил на дыбы… ударил копытами гада!

Сорвал шлем.

Кровь по сторонам… мозги…

Добил.

Всего-то прошло – секунд десять-пятнадцать…

– Господин! На опушке!

– Вижу! Вперед.

Некогда подбирать шестопер или копье… Да и сыщешь ли? Теперь уж меч только. Последнее оружие рыцаря. Как пистолету офицера… Только вот зарубиться мечом самому – сложно! Потому – не отступать, разить без всякой пощады!

Вперед, вперед, вперед!

– С нами святой Михаил! – подхватив упавшее в траву знамя, азартно закричала Войша.

Еще оставшиеся в живых враги опешили… на миг замялись…

И тут же получили!

Сабля против меча… Да не смешите! Бывали, конечно, случаи… Но не в этот раз. Да что ты вертишься-то, гадина? Сказано же – не в этот!

Вражина оказался ловок, извернулся, бросив только что разрубленный мечом сотника шит, и сам нанес удар – хлесткий, горизонтальный – в лицо… Но там-то не лицо – «личина»! Однако же коли б ее не было… Аж искры из глаз…

– Ах, ты та-ак? Н-на!

Удар. Короткий, быстрый… А теперь – укол! Хороший меч – рыцарский, с острием… Такие появились недавно, в Святой земле… Дядька Лавр с Кузнечиком научились делать. Не хуже рыцарских… Ничуть!

Поворотить коня…

Резкий выпад, укол!

Булатное острие прорвало кольчугу, поразив врага в сердце! Славный соперник… земля ему…

Как остальные? Кому помочь? Да, похоже, все… Черт! А пленные-то?

Сотник приподнял личину:

– Ермил! Не добивай! Нет! В плен его! Глузде! Не… Эх-х… Все торопишься, парень! Кого допрашивать будем, а?

Тяжелораненых врагов добили сразу – не тащить же с собой. Да и милосердно – не оставили умирать…

Затем подсчитали потери… Погибли Горислав, Он-дрейка… Ранен в руку Авраам. Регота Сивков умер на руках у Войши… Глузд… Глузду повезло – царапина на щеке. Мекша, Федул – невредимы… как и девчонки, Ермил… и сам сотник… Лишь кровь на руке… Кулак повредил в перстатой рукавице… Мелочь, да…

Однако длинные, усиленные стальными пластинами кольчуги, шлемы с забралами, поручи-поножи, тяжелые каплевидные щиты, кои в Европе называют «нормандскими», на Руси же – «ромейскими»… Все это очень важно в бою! Если бой организовать правильно…

– Пленные? – спешившись и сняв шлем, хмуро поинтересовался Михайла.

– Двое, – Ермил качнул головой. – Один в руку ранен, второй вообще невредим.

– Второго мы знаем – Митьша, – подойдя, ухмыльнулся Глузд. – Правда, если он свое имя назвал. Мог ведь и не свое.

– Мог, – согласно кивнув, сотник приказал собираться…

Мертвых врагов погребли здесь же, на берегу. Даже крестик поставили – люди все же… Своих же убитых Миша приказал взять с собой, дабы похоронить среди своих, с честью. Добираться, слава богу, недалеко, тем более – верхом-то…

– Пытать когда велишь, господин? – улучив момент, поинтересовался Лана. – Нехорошо бы, что дома… Обо мне и так слухи идут… один чернее другого. Хотя… замуж-то мне не надо…

– А почему не надо? – сотник вдруг усмехнулся – и впрямь, почему?

– Я же раба!

– И что? Я ж говорил – хочешь, хоть сейчас вольной будешь.

Половчанка резко изменилась в лице и вдруг бросилась на колени:

– Господине! Не прогоняй… Или я уже не нужна стала?

– Да кто тебя прогоняет-то? – засмеявшись, Миша махнул рукой… что-то ему не понравилось в Лане сейчас… Даже не ее слова, а… скорее, походка… А ну-ка!

– Ты что, хромаешь, что ли?

– Пустое! – дернув головой, дева опустила глаза.

Однако сотник не отставал:

– И все же! Ого… у тебя и кровь! Давай-ка, снимай порты… Войша, помоги…

Вражий клинок разорвал Лане бедро, пришлось тут же перевязать, однако нога все же опухла.

– Доедем – сразу к Юльке! – нахмурившись, приказал сотник. – Глузд!

– Я, господин сотник!

– За деву сию – ответственный! Проследишь. И не дай бог, что…

– Есть, господин…

Ах, как обрадовался Глузд! Но виду не показал, напустил на себя полную серьезность и важность. Такой вот важный к Лане и подошел, помог взобраться на коня, успокаивающе погладил девушку по плечу… и что-то строго бросил, кивая на сотника… Мол, поручили – вот и выполняю. Уж приходится – извини.

Добровоя, глянув на это, хмыкнула, и Миша быстро приложил палец к губам. Похоже, о чувствах Глузда к юной степной красотке догадывался не только один сотник. Ну и ладно! Пусть.

А вот с пытками по пути вышло совсем неладно – Лане стало гораздо хуже, появился жар, глаза нехорошо заблестели. А уж как увивался вокруг девчонки Глузд! Сам весь с лица спал – переживал парень, метался… то за водой, то за вином – у Ермила-десятника выпросил фляжку… Ничего не хотела Лана… лишь губы облизывала… но Глузду пару раз улыбнулась… Хорошо, скоро уже и Ратное.

А пытать нужно было… ну и что с того, что, так сказать, главный специалист по пыткам захворал? Что, некому больше? А Младшая стража на что? Пусть тренируются и в этом тоже. Пригодится – такие уж мрачные времена.

Скорый на решения Миша думал недолго, тут же разделив отряд на две части. Одна – Доборовоя, Лана, Глузд, раненый Авраам… и Ермил за старшего – отправилась в Михайлов городок, прихватив с собою убитых. Оставшаяся же ватажка не торопилась. Миша, два хитрована-дружка – Мекша с Федулом, и двое пленников – угрюмый бородач лет сорока с перевязанною рукою и чернявый Митьша – связной.

Простившись с товарищами, сотник велел поворачивать на плесо – там было пустынное место, проплешина, с трех сторон окруженная водою и поросшая рогозом, камышом да осокою – почти в человеческий рост! Еще старая сосна росла, кривая…

К сосне-то и привязали пленного – угрюмца, именно с него и решил начать Михаил.

Раз специалиста по пыткам, увы, нынче не имелось по вполне объективным причинам, решили действовать просто – огнем. Хитрованы запалили костер да принялись жечь угрюмого головней. Тот презрительно молчал… До поры до времени! Когда запахло паленой кожей – дернулся, заорал, заругался… Подпалилась и борода – увлеклись ребятки…

– Это тебе, гадина, за наших дев!

Лично сотник в процесс не вмешивался, лишь бесстрастно наблюдал за происходящим, время от времени бросая взгляды на Митьшу. Молодой злодей явно испугался, побледнел… Что и нужно было!

– А ну-ка, еще огонька гаду! За погибших наших… Ага-а!

Гнусно выругавшись, угрюмый снова дернулся, вены на лбу его вздулись, напряглись мощные бицепсы…

То ли веревки оказались гнилыми, то ли страх, боль и ипридали пленнику силы… Сделав резкий рывок, угрюмый разорвал путы и, оттолкнув ринувшегося к нему Федула, бросился в камыши… Однако не добежав и пару шагов, упал, пораженный ножом меж лопаток. Нож метнул Миша – ловко, как всегда и умел…

– Сдох, – подойдя к упавшему, сотник вытащил нож, обтер его о рубаху лиходея и, пнув мертвеца ногой, повернулся к своим. – Ну, что? Продолжим…

Митьша поплыл сразу… Едва только привязали к сосне, поднесли головню…

– Я скажу, скажу… Спрашивайте… Только не надо… Не надо, прошу…

– Хорошо, – присев напротив на корточки, покладисто кивнул Михаил. – Просишь – не будем. Только и ты нас уважь…

– Я готов… готов… Сказал же!

Пленник тряхнул чернявым чубом… Похоже, он очень хотел жить… и не терпел боли.

Что ж…

– Как давно на вас работает Мировид? Ну, тот мужик…

– А, рыбачок… – лиходей хмыкнул. – Недели две… Мы ему хорошо платим. Так старшой наш, Игнат, приказал…

– Старшой, говоришь… – задумчиво глядя куда-то мимо сосны, негромко протянул сотник. – Игнат… А он вообще где?

И в самом деле…

Вообще-то, старшой мог нынче быть и без личины… Лежал среди прочих – убитый… Но мог и не быть! Надо сказать, этот вопрос сильно интересовал Мишу. Потому и спросил. Одно дело, если главарь убит в схватке, и совсем другое – если здесь его и не было. Почему-то именно к этой версии и склонялся сейчас сотник. Может быть, потому что не увидал достойного соперника в шлеме с черным забралом-«личиною»? Может быть…

Спросил… Так, на всякий случай. И не прогадал! Трясущийся от страха за свою шкуру пленник не стал врать.

– Где – того не ведаю. Нет! В самом деле не ведаю, Христом-Богом клянусь! Он часто уходит… на два дня, на три… Приходит веселый, с серебришком…

– Черная «личина» с золотом? – уточнил Михаил. – На левой руке шрамик едва заметный?

– Да, да, так!

– Что еще расскажешь?

Увы, о своем главаре Митьша знал немногое – ватагу тот собрал не так и давно, где-то с месяц. Поначалу просто привлек к себе известных лиходеев, промышлявших в окрестностях Дорогобужа, в том числе – и Митьшу.

– У него свои воины уже были… Именно что воины – кони, кольчуги, сабли, – косясь на тлеющую головню, быстро пояснил пленник. – Меня они из поруба достали… А кое-кого – так почти с виселицы.

– С бору по сосенке всех злодеев собрали!

– Так…

И вот тут Миша задал наконец главный вопрос:

– Ягодницы-девы… На капище… за что их так? Игнат ваш – язычник?

Митьша зябко поежился под неуютным взглядом сотника:

– Не язычник, нет… Просто хотел, чтоб боялись, чтоб говорили… Потому и так… Но я ваших дев не трогал, нет, не-е-ет… – пленник вдруг дернулся и заплакал, по щекам его потекли крупные слезы… Было ли это искреннее раскаяние или просто страх за свою забубенную жизнь? Бог весть…

– О грибных местах вам Мировид поведал?

– Он и с Онуфрием-перекупщиком свел. Ну, на волоке который… Я и с Мировидом, и с Онуфрием… могу обсказать, показать… Осанистый такой мужичок, бородка рыжая, хитроглазый. Любит все пальцами щелкать… ну, когда прибыль считает, да.

– Игнат ваш… он тоже с Онуфрием дела имел?

– Через меня все… Хотя – не скажу в точности…

Миша покачал головой:

– А куда ваш старшой хаживал – ты не знаешь?

– Так ведь он нам не рассказывал, – осмелев, хмыкнул парняга. – И вообще, лишних расспросов не терпел. Мог и ножиком!

– Что ж – жаль, – покусав губу, сотник поднялся на ноги и снова посмотрел вдаль – на камыши, на тяжелые венчики рогоза, на блестевшую за ними реку… – Жаль, что так мало знаешь… Эй, парни!

– Я… я-а… – задрожав, как осиновый лист, жалобно взмолился пленник. – Я много еще чего могу вспомнить… сказать… Он… он вроде как и не самый главный… И поглавнее есть… Не знаю кто…

Михайла тут же перевел взгляд:

– Вспоминай! Живо. Что еще главарь говорил?

– Как-то похвастал было… Не удержался… Мол, на скорых торжках встретится со своим доброхотом… Ну, с этим… кто главнее… Разживемся, сказал, серебром… Ну, платили ему и не худо… за все дела…

– Да понятно… Так с кем, говоришь, он встретиться-то собрался?

– Так и сказал – с доброхотом, – заморгал пленник. – Больше никак не называл. Да никто и не спрашивал – оно надо кому? Не буди лихо, ага…

«На скорых торжках»… а не о ярмарке ли речь, сэр Майкл? Похоже, о ней… И кто же, интересно, тот щедрый на серебро «доброхот»? Координатор… Тот самый, о котором предупреждал в послании неизвестный друг? Так? Или сам Игнат и есть это человек? А «доброхот» просто казначей… Ладно, что сейчас гадать? Поймаем – спросим…

* * *

Ярмарку – торжки – торжественно открыли через три дня после возвращения Михайлы.

К этому времени уже успели похоронить погибших воинов, пленного же Митьшу на всякий случай посадили в Михайловском городке под замок, в подвал, выпустив оттуда реабилитированных «язычников»-скоморохов.

Последние никуда не ушли, а дождались-таки своей скоморошьей ватаги, с большим воодушевлением приняв участие в игрищах и прочих развлекухах, что ярмаркам отнюдь не противопоказано. Скорей, наоборот: разве плохо, когда народ валит на торжки толпой? И не только из ближних деревень да весей, не только те, что остановились в Ратном по пути, но и специально приехавшие из Турова, из Пинска… из Ладоги.

Из Ладоги пожаловал старый Мишин друг – варяг Рогволд. Правда, тот нынче явился один, без Бориславы, супруги – та была на сносях и оставалась дома. Да и сам-то ладожанин, честно сказать, оказался в Ратном проездом из Киева – однако ж божился, что специально так подгадал!

– Зубом клянусь, Михаилом-архангелом и молотом Тора! Вот те, Миша, крест! Ведь рад, рад повидаться!

Ладожский варяг Рогволд – высокий светлокудрый мужчина чуток за тридцать, с красивым белым лицом и пижонской, заплетенной в две косички, бородкою – выглядел, как говорится, на все сто. Дорогая, затканная златом, туника, царьградские юфтевые сапожки, синий плащ, застегнутый на правом плече фибулой в виде скрещенных серебряных молоточков – знаков грозного варяжского божества – Тора. Наборный пояс, меч с рукоятью, украшенной затейливым рисунком из тоненькой золотой проволоки – сканью. Меч Рогволд имел право носить по древности рода, предки его были из хевдингов, военно-морских вождей средней руки, так сказать – лейтенантов. Не простолюдин – тут сказать нечего, однако же и занятие торговлей варяжской чести ничуть не умаляло – у скандинавов, викингов, это считалось искусством и более чем почтенным занятием, наряду со сложением поэтических песнопений – вис – и войной. Рогволд же вообще был обаятельный пройдоха, из тех, кому палец в рот не клади.

А Мише он сейчас был очень даже нужен… в свете той самой записки, послания… Очень уж сильно сотник подозревал своего старого дружка-приятеля… Ну кто б еще-то? Кому надо?

Варяг ныне явился аж на трех ладьях! Драккар «Огненный конь» и два снеккара, или снеккьи, что ладили на ладожских верфях ничуть не хуже, чем где-нибудь на Готланде или в самой Швеции. Суда были не очень большие, но крепкие, удобные для волоков, для малых рек, коими и связаны промеж собой реки большие – Двина, Волхов, Днепр, Припять…

– Я, Миша, тебе станки привез! Токарные! – тяпнув после баньки чарку стоялого медку, похвалился варяг. – Ты как-то про них говорил… Иль Горислава обмолвилась – не помню уже.

– Станки?! – сотник явно обрадовался. Станки – это было то, что нужно! Понятно же, чтоб что-то делать, производить, так нужно, чтоб было – на чем! Ежели свое станкостроение в стране не развито – о какой промышленности вообще можно говорить? Отверточная сборка разве что…

Попарившись, друзья сидели в «горнице», вкушая яства и неспешно потягивая свежесваренное к ярмарке пиво из больших, расписанных «под хохлому», деревянных кружек. Сам Миша, гость и еще двое десятников – Ермил с Велимудром. Оба, как и сотник – давние знакомые Рогволда.

– Станки – это хорошо, – довольно покивал Михайла. – Надо, чтоб завтра на них дядька Лавр взглянул или Кузнечик… Киевские станки-то?

– Ага, как же! – Ладожанин обиженно скривился и сверкнул глазами. – Ромейские. Из самого Царьграда! Есть там у меня хорошие знакомые в императорских мастерских… Специально, Миш, для тебя заказывал!

Вот тут гость, конечно же, врал – причем на голубом глазу, с честным взглядом и самой обаятельнейшей улыбкой. Врал и знал, что Миша ему не верит… что ничуть не мешало вранью – ну так а как иначе-то? Ведь – купец…

Откуда станки, как на самом деле было – сотник очень даже догадывался, давно уже в этой эпохе жил, многое понимал, даже и не принимая, и почти все в жизни оценивал правильно. Скорее всего, станки привез в Киев какой-то незадачливый царьградский купчина. Привез, да вот продать не сумел – товар-то уж больно специфический. Может, и под заказ вез – да с заказчиком что-то сталось… Средневековье – бывает всякое!

А тут – Рогволд, этот уж выгоду свою не упустит, шалишь!.. Взял да по дешевке скупил… Потому и крюк в Ратное сделал, памятуя о всяких Мишиных «технических штуках», каких в других землях нет. Да, в других и без надобности, а вот в Ратном…

– Лавра, говоришь, позовешь? Хм…

– Да возьму, возьму я твои станки, друже! – Михайла с хохотом хлопнул приятеля по плечу. – В этом не сомневайся!

– Да я и…

– И да, чуть не забыл… Про человечка-то киевского мне проясни, ежели можно… Про того самого, что тебе про недруга нашего поведал… а ты потом письмецом подметным послал, не назвавшись…

– Дюжина чертей и Локи в придачу! – хватанув чарку, варяг махнул рукой. – А ты как же… Ага-а! Верно, людишки мои нерасторопны оказались. Вот Ставрогин их и вычислил. Этот – мог.

– Ну уж, – хмыкнул Михаил. – Положим, не только в Ставрогине дело… Ты поясни!

– Умный ты, Миша, – бросив на собеседника серьезный и почти совершенно трезвый взгляд, Рогволд понизил голос. – В Киеве дело было. В корчме у Никодима Рыла. Ну, знаешь, может быть, невдалеке от Десятинной церкви… А впрочем, неважно… – махнув рукой, торговец потянулся к чарке. – В той корчме встретил я одного человечка, старого знакомца из Суздаля. Посидели, выпили… Поболтали – о Ратном вдруг речь зашла. Вот он возьми да брякни – про недоброго человека… Мол, в Ростове с ними торговые дела вел, и тот все про Ратное выспрашивал… Сказал – большие люди его на это дело подбивали…

– Да кого ж? И на какое дело?

– На какое – не знаю, только не очень-то хотелось ему… вот и жалился. А зовут – Григорий, купец. Еще сказал, там, мол, и кроме него есть один… Отправится вскорости точно! Со вредом. Прямо так и сказал.

– Та-ак… – с усмешкой протянул сотник. – Большие люди… в Суздале… Догадываюсь, кто б это мог быть…

Варяг намахнул чарку.

– Я и вниманья тогда не обратил… Только назавтра нашли Григория у корчмы… С проломленною башкою! Я как раз отъезжать собрался… Так и ускорился, ага…

– А что за человек?

– Да не сказал он…

Просидев почти до полуночи, друзья-соратники разошлись. Ермил с Велькой отправились к себе в «казармы», Рогволд же заночевал в гостевых покоях.

Несмотря на давно сформировавшуюся привычку вставать с солнышком (в ту эпоху все так вставали), в этот раз Михайла, верно, проспал бы до обеда или уж по крайней мере часов до десяти…

Кабы не разбудили!

Стукнули в дверь…

– Господин сотник! Эй-хей, господине!

Миша едва продрал глаза, потянулся:

– А, это ты, Илья… Что-то стряслось?

– Стряслось, господине! Полонянника в порубе мертвым нашли.

– Какого еще…

– Ну, того, лиходея… Кажется, Митьшей звать.

Сон с сотника словно рукой сняло!

– Митьшу? Мертвым? А ну-ка, живо!

Быстро одевшись, Михайла выбежал из горницы, и, пробежав по еще пустынному двору, завернул к порубу У открытой двери беспомощно топтались стражи – лупоглазый отрок-первогодок и с ним начальник караула – Глузд.

– Разрешите доложить. Господин сотник! – вытянулся Глузд. – Пошел проверять и…

– А-а, – махнув рукой, Миша быстро спустился в подвал. Позади поспешали стражи. – Надеюсь, ничего тут не трогали?

– Нет, господине! Сразу к тебе.

Был, наверное, седьмой час утра или что-то около. Не то чтобы яркий рассвет – но светало. За рекою, дальним лесом, алела утренняя заря, но солнце еще не встало, еще вот-вот… Тишина стояла мертвая, даже птицы не пели – все ждали солнышка. В воздухе чувствовалась не то чтоб прохлада, скорее, промозглость, осенняя, мерзкая – в такое-то время и ощущалось, что уже – сентябрь. Пролетело лето… И хотя к полудню наступала почти что летняя жара, ночи-то стояли холодные, правда, до заморозков пока что не доходило. Не принесло бы дождей! Нехорошо бы – на ярмарке-то…

Пленник лежал на спине, на брошенной на пол соломе, раскинув в стороны руки… если б не распахнутые глаза да не искаженное гримасой лицо – словно бы спал.

И – никаких следов! По крайней мере, на первый взгляд.

Миша нагнулся: шея вроде бы целая… А вот изо рта запах… едва уловимый, и не сказать, чтоб неприятный, только… необычный, что ли… Для данной ситуации необычный. На лугу обычно так пахнет, что ли…

– Глянько, господине – в руке…

– Вижу…

В правой руке убитого был зажат – при жизни был зажат – кусок белого хлеба…

– С обеда, видать, припрятал… – прошептал позади Глузд. – Что же он – подавился, что ли?

А ведь похоже, что так! Но похоже – не значит, что именно так все и случилось. Может быть, и не так… Миша всегда во всем сомневался и знал, что все – даже, казалось бы, само собой разумеющееся – нужно тщательнейшим образом проверять. Особенно – в таком вот деле.

Подавился… это было бы слишком просто. Хотя – почему бы и нет? Всякое в жизни случается, чем черт не шутит, когда Бог спит? Так, может быть, незачем искать черную кошку там, где ее нет?

Однако…

Хлеб… Кусок как кусок – от каравая… Не слишком и черствый еще… можно сказать – свеженький.

– Глузд! – отломив кусочек, сотник протянул его отроку. – Лети к матушке своей, тетушке Плаве – она ж встает рано… Спросишь – ее ли хлеб? Такой ли у нас выпекали?

– Есть!

Вытянувшись, парнишка со всех ног бросился исполнять приказание – только его и видели!

Михайла же повернулся к часовому:

– Ты у нас кто?

– Микита Хрустов, господин сотник. Сын Хруста Медведева, что погиб…

– Помню, помню… батюшку твоего… – перебил Миша. – Так ты ничего не видел?

– Ни единой души, господин сотник! – пацан истово перекрестился.

Похоже, не врет. Но – «не видел» не значит, что никого не было. Мог ведь и не углядеть.

Сотник прекрасно себе представлял организацию караульной службы в Михайловском городке, сам ведь ее и организовывал, на основе армейского Устава гарнизонной и караульной службы…

Часовые внутреннего двора менялись каждые два часа… значит, помимо этого вот Микиты еще было двое. Плюс начальник караула – он же и разводящий – Глузд. Воротные часовые и стражники на башнях уже относились к другому караулу – внешнему, и их тоже нужно было тщательно допросить. Пока же с этим…

– Значит, Микита, в поруб ты заглянул по службе?

– Так точно, господин сотник. Как и предписано Уставом. Перед сменой караула проверял… вместе с господином урядником.

Караул сменялся… да вот-вот уже и должен бы! Значит, правильно все… Что же такое случилось ночью? Ладно… пока посмотрим здесь… Заодно – салаг поучим.

– Итак, ратник Микита… Давай, описывай все, что здесь видишь. Слева направо. Кратко, но по существу, ни одной мелочи не упуская.

Да сложно было бы упустить – подпол как подпол, или лучше сказать – подклеть по размеру сруба: аршинов десять на пять – семь на три с половиной метра. Пол земляной, на полу – солома, ну и пара окошек для циркуляции воздуха – чтоб сруб снизу не гнил, проветривался, маленькие – вот уж точно, только кошке и пролезть.

– И передать что-нить можно, – заключил отрок.

Вот это он в тему – передать… Только ведь для того часовой тут и поставлен! Для того и караул…

Чем же это пахнет-то? И запах такой… терпкий…

– А солома-то рыхлена, – приметливый парень указал рукой. – Ровно тут дрались… Аль непотребство какое учиняли… Но ведь не было никого!

– И ты ничего подозрительного не видел?

– Не видал, господин сотник. Вот ей-богу не видал!

– А сменщики твои?

– Так и они, если б что заметили – доложили б.

Тоже верно. Однако и сменщиков нужно спросить… Впрочем, нужно ли? Нужно! Крепкие молодые парни просто так, в один миг, не умирают! Этот народ вообще на тот свет не торопится.

Эх, жаль, собак на внутренний двор не выпускали, у ворот держали, на цепи. Ну, так попробуй выпусти – народу в городке много, живо кого покусают, враз!

Караульный маршрут внутренней стражи пролегал по всему двору, вокруг хором, дальше мимо конюшни и летней кухни – по заднедворью, к амбарам, порубу, и снова – к хоромам. На все про все – минут десять, вряд ли больше. Ловкому человеку достаточно… Но если считать, что узника отравили, то черт побери – ка-ак? Шприцы не изобретены еще… Насильно, что ли, яд в глотку заливали? Или… или знакомый кто? Но тогда всех кругом подозревать можно! Правда, основания для подозрений пока что какие-то зыбкие…

Пока то да се, вернулся и Глузд:

– Осмелюсь доложить, господин сотник! Не наш хлеб. Матушка сказала – мы такого хлеба не печем. Тут овес немножко добавлен… Лодейщики такой пекут иногда. И у нас, на пристани, в гостевом доме. Там посейчас народищу – у-у-у! Чистого-то жита на всех и не хватает. А у нас все как надо, вот!

– Та-ак… – Михайла покачал головой и тут же приказал Глузду после смены привести в горницу весь караул.

Как-то ведь попал в узилище чужой хлеб! Может, он и был отравлен?

– И вот еще что, Глузде… Съезди, покличь-ка сюда лекарку Юлию. Скажи, дело тайное и о-очень срочное! Без нее – никак.

Выпроводив караульных, сотник еще раз самолично осмотрел поруб, а заодно и труп. Принюхался – ну точно, запах… еле уловимый, терпкий… И рубаха в грязных коричневых пятнах… так это понятно – кровь запеклась, еще с битвы…

Юлька явилась неожиданно быстро, встала в проходе, заглянула:

– Звал, Миш?

Вся такая красивая, стройненькая, в синей «рабочей» запоне и белой полотняной рубахе с вышивкой-оберегом. Волосы – не в косу заплетены, просто перетянуты узорчатой лентой, так что сразу видать – не простая дева, ох не простая! Еще и корзинка со снадобьями в руке…

Михайла улыбнулся:

– Звал! Так видеть тебя славно… Просто как солнышко!

Девушка улыбнулась – каждой приятно, когда тебя с солнышком сравнивают.

– Я как раз к вашим шла, ссадины маслом смазать. А тут – Глузд! Налетел, словно коршун – беги, говорит, скорей. Я и… И что такое случилось-то? Ты, вижу, цел…

– Пленник у нас умер, – взяв девчонку за руку, Миша осторожно провел ее в подвал. – Эвон… Только об этом пока – тсс!

– Понимаю, не дура… – сухо кивнула Юлия. – Мне осмотреть?

– Хотелось бы… Знаешь, чтоб не думать-гадать. Если сможешь, скажи только – сам он… или…

– Или! – поджав губы, лекарка склонилась над трупом. – Солома разбросана… видать – судороги… А тут вон и земля – ногтями… Кричать уже не мог – яда много, подействовал быстро, почти сразу… Думаю – волчий корень… или болиголов. Хотя… – Юлька принюхалась, даже, не побрезговав, залезла пальцами покойнику в рот. – Запах, запах… чувствуешь, терпкий такой… Нет, не волчий корень… и не болиголов… Дурман это – вот что! Цветочки такие беленькие… Там все ядовитое – и цветки, и листья, и корень… Действует быстро – в воде можно развести. И отравили его… где-то после полуночи…

– В воде… В пиве, в бражке… – задумался Михаил.

– Да хоть в медовухе!

– В медовухе… – сотник неожиданно хохотнул. – Теперь ясно как… Что ж, будем искать – кто угостил…

– Все у тебя? – выпрямилась девчонка. – А то пора бы уже… Еще дома меня один дожидается. Приблуда скоморошья – половчонок. Хромает – ногу где-то повредил…

Все?

– Нет! Не все…

Взяв возлюбленную за руку, Миша с жаром поцеловал ее в губы! Юлька не отстранилась, наоборот, поддалась, и поцелуй вышел долгий, тягучий, страстный…

Вот только прервали, жаль…

– Господин сотник! – спустился в подвал Глузд. – Что с покойником делать? Убрать?

– Пусть пока здесь… А ночью тихонько вынести да закопать.

Может, пустить слух, что Митьша жив остался? Вдруг да убийца еще раз придет, тут-то его и… Ладно. Посмотрим, как оно все выйдет.

Проводив Юльку до казарм, молодой человек поднялся в горницу – думать. Ибо ситуация того требовала – с наскоку не решить.

Вот и думал Мишаня, прохаживаясь, как обычно, вокруг стола, благо лавок в горнице не имелось – простор, ходи – не хочу! Ходил Миша, сам с собой разговаривал:

– Ну, что скажете, сэр Майкл? Прикажете всех своих подозревать? Всех, кто оставался ночью в хоромах? Челядь, стража, еще некоторые писцы…

Однако Митьша-то здесь – чужак! И что же, вот так ночью кто-то незнакомый предложил ему выпить-закусить… протянул через окошко баклажку, краюшку хлеба… А лиходей и не отказался, не заподозрил ничего! Спасибо, мол, добрый человек… Ох, не такой простой этот Митьша, недаром атаман его для связи использовал, для вербовки – а это дело сложное, недюжинного ума да хитрости требующее. И еще – коварства. И что же, такой человек… и повелся? Так выпить захотелось, аж прям никак! Посреди ночи… с незнакомцем тутошним…

А что, если то был вовсе не незнакомец, а вовсе даже наоборот? Очень даже знакомый… сообщник! Пришел, подбодрил, угостил… да еще и обещал в самом скором времени вытащить…

Кому это надо – чужака-разбойника убивать? Тому, кто боится. Боится, что тот может узнать, опознать… Атаман! Игнат! Прожженный убийца и гнус, каких мало, нелюдь в шлеме с черной «личиной»… Что же, выходит, он смог пробраться на двор? Как? Каким образом?

Впрочем, охрана-то заточена на нападение, так сказать, крупных воинских контингентов. Одного человечка вполне могли и проворонить, тем более – ночью. Хотя тогда как он-то сориентировался в темноте?

А почему в темноте-то, сэр Майкл? Караульные факелы жгут, с ними и ходят… Однако ж факел – не фонарь и уж тем более не прожектор. Могли и не заметить, вполне… Но! Если он чужак, то каким образом он попал в крепость? Снаружи!

И не через ворота – там псы бы почуяли, вскинулись…

Опрос стражников внешней охраны ничего не дал: все божились, что никто ночью на стены не лез, а кабы полез – так тут же его и словили б! Так-то оно так… Однако все же терзали сотника смутные сомнения: если убийца не из своих, а чужак, старый знакомый убитого, то как же он в крепость проник? Со всем этим все же нужно было разбираться… Быстро, но вместе с тем – спокойно и тихо, дабы не сеять почем зря никаких подозрений.

Перво-наперво Миша решительно прошелся по стенам, постоял на воротной башне. Он и раньше так часто делал – поднимался, прохаживался, откровенно любуясь открывавшимся видом на реку, заливные луга и на само Ратное, за которым шумел густой синий лес. Даже виден было домик Юльки… Кто-то даже от него шел… какая-то девчонка… Нет, не сама Юля… Юная паломница Забава-Фекла, помощница… волонтер…

Прохаживаясь, сотник не просто любовался окрестностями, но и прикидывал – где мог быть месяц? Пусть худой еще, серпиком, но все же он мог что-то освещать – ночи-то нынче стояли ясные. Та-ак… Вот где-то около полуночи он уже заглядывал в окошко опочивальни… значит, ближе к утру висел во-он над той башней… А вот здесь… и там… метра три, верно – была глубокая тень! Ловкому человеку перекинуть через тын веревку или аркан – секундное дело. Опасно, конечно – да. Но имея определенный навык… Другое дело, что и во дворе тоже – стража! Но – темно. Факел-то, скорей, только самого стражника и освещает, как дешевые китайские фонари, развешанные на столбах хитропопыми муниципалами для благостного отчета начальству. Вот, мол, освещение есть везде, хотите – проверьте! А то, что толку от этих фонариков, как от далеких звезд – это уже дело десятое. Что поделать, Россия – страна отчетов, и не простых, а начальственному взгляду приятных. Это вам любой управленец скажет, коли за хобот его потянуть.

Так, значит, вот здесь, в этом секторе – вполне… Риск, конечно, но… Значит, вынуждены были на него пойти, значит, и вправду, опасались, что пленник укажет главаря всей изуверской шайки, просто укажет на него…

Запомнив место, молодой человек вышел за ворота, пересек по подвесному мостику ров и, помахав рукой маячившему на башне стражнику, зашагал вдоль рва… Не сказать чтоб очень просто было – та еще выдалась прогулка! Колючие кусты, коряги – низенькие, по колено всего… но кое-где уже и повыше. Обычно в конце мая все здесь выкашивалось, обрезалось, но вот, в сентябре разрослось… Михаил усмехнулся, вдруг вспомнив, как одна знакомая рассказывала про своего сынишку, которому в школе на уроке рисования дали задание изобразить рыцарский замок. Тот и нарисовал, очень даже красиво – и донжон, и подъемный мост, и башни… И получил «четыре»! Оказывается, по мнению учительницы, юный художник должен был еще изобразить деревца рядом с замком или какую-нибудь рощицу – «для оживления пейзажа». Какие, на хрен, деревца?! Перекрывать сектор обстрела? Чтоб врагам там удобнее прятаться?

А здесь вот – не спрячешься… Хотя, опять же, при известной ловкости… в темноте… Опять же – как он видел-то? На ощупь? Хотя – месяц же… Хоть и тусклый, но уже кое-что… да еще если не высовываться, а так, ползти себе потихоньку… Вот в этой траве вполне себе можно… Даже примято! Впрочем, тут везде все смято – чай, не английский газон. Ветер, дожди на той недели почитай почти каждую ночь шли… Вон и ров – до краешка! Как бассейн – полный.

«Да! Ров. Как с ним-то быть? Его ж форсировать надо, а потом на кручу лезть – метра три до тына.

Ладно, сэр Майкл, давай-ка по очереди. Сначала – до рва. Можно ли незаметно, ползком? Допустим, при известной сноровке – можно! Дальше – ров! Вплавь. Осторожно, чтоб не плеснуть… Проплыть – ту всего-то метра три, выбраться, дальше – аркан… набросить прямо на острие одного из кольев… А потом в мокрой одежке… А зачем в одежке? Можно и без оной, чай, не зима! Пусть и прохладно, но – быстро же все. Тем же путем потом и вернуться…

Эх… как-то мутно все. Можно – нельзя… выйдет – не выйдет… Вилами по воде! А как проверить-то?

Да так и проверить, сэр Майкл! Следственный эксперимент. Что для него потребно? Да не «что», а кто… Кто у нас самый ловкий… Ловкая…»

Да ту искать-то долго не надо – стрельбище рядом, вон… И голоса уже слышны…

– Ну, кто так бьет? Кто? Нежнее, нежнее… Это ж тебе не самострел – тут без любви никак.

Лана… поправилась уже – Юлька отварами да наговорами вылечила…

Вот и… Конечно, в воду наставнице Лане соваться не стоит…

Она и не сунулась. Просто подошла вместе с Мишей ко рву… Привязала к стреле кончик аркана… Достала лук…

– Тут петлей никак, господин. Соскользнет петля-то… Только стрелой и можно!

Ай, как ловко-то! Впилась стрела прямо в кол, на высоте вполне подходящей – теперь только лезь…

– А выдержит?

– А ты потяни, попробуй…

Сотник и потянул, проверил… Нет, не поддалась стрела! Как влитая сидела…

– Это – боевой лук, господин. Рогом тура усилен, – спокойно пояснила девчонка. – С таким на медведя можно… А ты хотел выдернуть!

– Так значит, в стене…

– Искать надо, смотреть…

Искать обломок стрелы сотник послал воинов Младшей стражи. Те и рады стараться – переплыли ров… и ничего не заметили, как ни смотрели!

А вот сверху, с дощатого помоста, по которому ходили стражи, Лана заметила, показала:

– Вон, видишь, вроде бы как – сучок… Только… – девушка приподнялась на цыпочки, еще раз глянула через острие кольев. – Нет, не лук это. Арбалет! Ну… так тоже можно.

– Однако хорошо подготовились… – тихо протянул Михаил. – Значит, и вправду – опасались… Опасный свидетель, да… А мы – шляпы! И еще какие.

Ожидая приказаний, половчанка стояла молча, с бесстрастным лицом степных истуканов – свидетелей седой старины Дешт-и-Кыпчак. Не переспрашивала ничего, не уточняла – не ее дело. Ежели господин сочтет нужным – расскажет все и сам. Ну, а не сочтет – его воля…

– Ты, Лана, ступай. Благодарствую! Здоровье-то как?

– Иулия – лекарка славная! – сверкнули в обаятельнейшей улыбке чуть кривоватые зубки, Лана на миг – только лишь на миг! – превратилась в обычную девушку, юную красотку, притягивающую восхищенные взгляды парней. Что ж, и этой степной деве ничто человеческое было не чуждо…

– Ох, господин, господин… Иулия… она так тебя… И ты… Ты же сам выбираешь себе жену! Вот бы и… Ой! – половчанка вдруг спохватилась, что сказала лишнее, и тут же прикусила язык. – Господин! Прошу прошенья за дерзость.

– Все ты правильно сказала… – взяв девушку за руку, с тоской произнес Миша. – Однако не от меня все зависит. Не от меня…

– Я могу помочь… если надо! Только ты скажи – как?

В ответ сотник лишь махнул рукой да совсем невесело рассмеялся:

– Эх, милая… Знать бы!

Он еще раз обошел двор, заглянул в подпол… Труп уже вынесли, завернув в полотно… Зароют в пустынном месте…

Ага… вот что это?

Зная, что искать, сотник поднялся на двор, опустился на корточки перед самым оконцем… протянул руку…

Глина! Кусочек глины… Такая же, что во рву и на круче… Вляпался, видать, когда…

Что ж, теперь более-менее ясно… Теперь – только искать. А это дело не столь уж и муторное! В любом, даже, казалось бы, самом безнадежном деле всегда кто-то что-то видел, что-то слышал или догадывался… Надо только искать!

– Илья! – поднявшись на крыльцо, покричал Миша. – Кликни-ка мне Мекшу с Федулом… и еще – Хромца. Ну, ты знаешь…

– Сделаю, господин, – выглянувший в распахнутую дверь дьяк-секретарь вежливо поклонился. – Тут еще вас дева одна дожидается. Говорит – с важным.

– Что за дева? – сотник вскинул брови.

– Красивая…

– Да не про то!

– Ой… – Илья виновато потупился – ведь женатый же человек! И жена такая, что – ой-ой-ой! Бой-баба. – Паломница, говорит, – поспешно исправился дьяк. – Фекла.

Дожидавшаяся в сенях Забава (в крещении – Фекла) при виде сотника поклонилась в пояс. Все такая же худенькая, но жилистая, из тех девчонок, что и дров целую гору наколют, и воды в баню натаскают в таких кадках, что едва поднять. Скромный темный платок, все та же серая сермяжная запона, разве что – лапти на ногах. Видно, что новенькие – специально для важной встречи надела.

– Проходи, проходи, гостьей будешь, – Миша, не чинясь, отворил перед паломницей дверь… чем ввел деву в краску. Понятно, не привыкла к такому! Чтоб столь важный господин и… – Да ты заходи, заходи, не стесняйся… Садись вон, к столу…

– Благодарствую, господине, – Забава вновь поклонилась, присела на краешек кресла. Стеснялась – это было видно. И руки не знала, куда деть, светло-серые глаза постоянно бегали, и ресницы дрожали… Славные такие ресницы – пышные, да смуглое или, скорее, все же – загорелое, лицо, выбивающиеся из-под платка золотистые пряди… В Царьграде бы сказали – красавица писаная, однако здесь, на Руси, таких тощих да субтильных не жаловали… разве что в городах… или вот такие книжники, как Илья или Ермил…

– Давай-ка кваску… выпьем…

Михайла разлил из кувшина квас по большим «хохломским» кружкам, чем вогнал посетительницу в еще больший ступор…

А чтоб не врала! Чтоб сразу прониклась!

Гостья не осмелилась сразу начать разговор… Сделав пару глотков, снова поблагодарила и потом уж, перекрестившись на висевшую в углу икону Николая Угодника, перешла к делу…

– Ходила я нынче ночесь на луга – за лечебной травою… Есть, господине, такие травы, что до солнышка собирать надо. Юлия-госпожа знает…

– Как же их собирать? – искренне удивился сотник. – Ничего ж не видно!

– Так на рассвете, господин… Уже разобрать можно… На Соколиный луг ходила, недалече тут, – девчонка покусала губки и продолжила: – Как возвращалась уже, смотрю – бежит кто-то. Испугалась – да в кусты. Там малина, орешник – так я туда… И кому в такую рань бегать надо? Пересидела… да пошла. Пока шла – рассвело уже, стадо с пастушками встретила да у колодца – баб… С ними еще постояла, поболтала… А к Юлии-то на двор пришла – и подумала… А вдруг парень-то тот что-то украл?

– Парень? – поставив кружку на стол, настороженно переспросил Михайла. – Так ты его рассмотрела?

– Так светало уже… Я, правда, в кусточках укрылась, но кое-что видела…

– Ну-ну-ну! Говори же, рассказывай!

– Так я и говорю же, – Забава снова перекрестилась. – Нехристь это был – вот кто! Молодой, ловкий такой… глаза узкие, а рожа круглая, как блинница-сковорода! По виду – ну чистый половец! И одет… не совсем…

– Что значит – не совсем?

– Ну-у… порты да рубаха нижняя, беленого холста… И… словно на мокрое тело натянута…

– Так-так-так… – вскочив на ноги, Миша прошелся по горнице. Потом резко остановился, глянул гостье в глаза: – На мокрое тело, говоришь? А откуда бежал-то?

– Так вроде как от вас и бежал. С Михайлова-от городка…

– А оружие? Было у него? Ну, может, лук, самострел?

– Не, не было… Котомка была! А уж что в той котомке – не ведаю. Я еще подивилась – голый почти – и с котомкою…

– А приметы какие-нибудь? – сотник с надеждой взглянул на паломницу. – Ну, там, родинка где-нибудь или шрам…

– Не, господин, не приметила. Далековато все ж.

– Ладно, Забавушка, благодарю и за это… Рост?

– Ну-у-у… чуть повыше меня. Верно, на полголовы…

– Ну, ты у нас девушка не низенькая… Телосложение?

– Что, господин?

– Тощий? Мосластый? Толстяк?

Гостья тихонько засмеялась:

– Не, не толстяк. Говорю же – ловкий…

– А ты сказала – нехристь. Только потому, что на степняка похож? – еще раз уточнил сотник. – Ты ведь так, с ходу и сказала… Только из-за узких глаз? Так не все половцы узкоглазы… иных и от нас не отличишь.

– Ну так да-а! – сверкнув глазами, радостно воскликнула девчонка. – Да! Креста-то на нем не было…

– Так ведь крест-то под рубахой носят…

– Он потом у Юлии был – я и рассмотрела. Ногу подвернул, говорит. Несильно…

Ну да, вспомнил Миша, Юлька что-то такое говорила… так, вскользь…

– А вместо креста, на бечеве, – клык здоровенный висел! От медведя, может… Большой такой… Это что же, с таким-то клыком – еще и крестик?

Узкоглазого, похожего на половца парня определили быстро. Третьего дня к скоморошьей ватаге пристал. Скомороший старшой Флегонта Гудок опознал по приметам. Особенно – по клыку.

Об этом уже к вечеру доложил Зевота Хромец:

– Зовут половчонка – Муслей, из степи он. Беглец. Бежал от кого-то, видать, в рабах был, ну, а скоморохи приветили – славно на свирели играет! Мусля этот к тебе, господине, поутру завтра придет. Флегонтий отправит – божился.

Сотник недовольно фыркнул:

– А что до завтра-то ждать?

– А сегодня не было Мусли в ватаге. На реку, за рыбой, пошел… На ту сторону. Он, говорят, рыбак знатный…

– И рыбак, и на дуде игрец… – язвительно протянул Миша. – А что с ногой-то у него?

– Не на дуде, господин… На свирели. С ногой? Ах, ну да… хромает немного… с недавних пор.

– Хромает… А самострела у него, случайно, при себе не было?

– Не, господин, не видали.

Ну, мог и спрятать. Вполне…

Уже два дня, как в Ратном шла, шумела ярмарка, или как тогда говорили – «торжки». Кроме солидных господ – купцов-суконщиков, пришли-приехали и торговцы помельче, потянулся окрестный люд – а тому уж много чего, окромя сукна, надобно, и сукно-то не так чтобы очень – все ж для простого человека дороговато. Нам бы что подешевле, а шерсть и сами спрядем-соткем, да и лен нынче уродился, уж всяко голыми ходить не будем!

И в Ратном, и на пристани, да по всему бережку растянулись торговые рядки, а там уж чего только нет – всякая всячина, от телег да лошадиной сбруи до ленточек, медовых сладостей и копченной на костре рыбки. Рыбку тут же запивали пивом – к торжкам наварили знатно, продавали на всех углах.

Еще были качели! Ах, как взлетали, казалось, куда выше берез, что росли невдалеке от рядков. Еще кол в землю вкопали, а на том колу – сапоги новые, вот охочие парни на него и лазили…

А уж скоморохи! Гудки, бубны, гусли, свирели… Песни пели, ходили колесом, все в масках-«личинах», в рубаха цветных, ярких, народ музыкой своею смущали, про Садко, гостя торгового, песни пели:

Ай же, вы дружки-братья корабельщики,

Верно не пошлины поддонный царь требует,

А требует он голову человеческу!

Рогволд-варяг проходил мимо со своими. Остановился, от солнышка щурясь, прислушался… бросил скоморохам медяхи, еще и медку заказал – хорошо поют, славно! До слез.

Берет с собой гуселышки яровчаты

И садится на тую дощечку на дубовую…[2]

Скоморохи про купца-гостя былину закончили – дев младых углядели, и давай – плясовую:

Ой, дуда-дида-Лель!

Ой, дид-лало, Лель!

В хоровод пошли красны девицы, а за ними – и парни. Те из Младшей стражи, кто от нарядов свободен, – тоже на ярмарке, здесь. Праздник! Одначе ж праздник праздником, а наказ им дан смотреть в оба. Чужих нынче много – мало ли что? Наверняка и волхвы пришли – народ смущать. Хотя… им ли со скоморохами-то тягаться? Вон уж какие песни поют:

Прилетала лесова птица незнаемая,

Как садилась на хоромное строеньице

Она ухала-то птица по-звериному,

Как свистала эта птица по-змеиному…

Михайла, проходя мимо, хмыкнул – не песня, хор-рор какой-то! Увидав своих – матушку, сестер, деда, помахал рукой. Однако ж пока что не подошел – искал глазами Юльку. Не видно что-то… Неужто не придет? Да быть такого не может, такой-то праздник не каждый день бывает!

Ага, вот идет… С помощницей своей, Забавой… У скоморохов встали, слушают… Паломница перекрестилась от таких-то песен, фыркнула – мол, глумы да кощуны одни! Взяла Юлю за руку, повела к рядкам. Туда же зашагал и Миша…

* * *

Зевота Хромец тоже бы скоморохов послушал, на игрища б их посмотрел… Абы время было. Однако пока что, увы… Озадаченный порученным сотником делом, Зевота ныне осуществлял розыск, и где искать – знал. Те же скоморохи и обсказали – Мусля на реку, за рыбой, пошел, на ту сторону. Так пока что не приходил…

Ну, на ту так на ту… Там омуток недалече знатный…

Вот только плохо, что до сих пор не вернулся Мусля! А ведь с утра еще должен бы… Это было плохо, и дурные предчувствия точили душу Хромца, оттого и выглядел он, несмотря на праздник, – хмурым.

Сев в свой челнок, Зевота погреб к омутку, по пути прикидывая – коли б он был лиходеем, так где бы Муслю этого притопил? Ну, или сам рыбачок где б мог утопнуть? Иначе с чего б ему на праздник-то не прийти, коли со скорморошьей ватагой сговорился?

Хромец внимательно осмотрел и сам омут, и камни чуть ниже по реке – если упал, поскользнулся, так туда бы и прибило, уж никак бы не проскочил! Еще прибрежные заросли ивы глянул, да камыш с осокой и рогозом – там тело можно спрятать, вполне! Вон, заросли-то – целый лес! Немножко пожухли уже – сентябрь, – но ничуть не поредели. Хоть с дюжину мертвяков схорони-спрячь!

Если сам утоп – где-то в камышах лодка б осталась, – а не было! Пусто. А уж Хромец смотрел внимательно, он вообще был человек обстоятельный, дотошный, неспешный. Только вот не повезло – родился холопом… Ну да умный-то человек и холопом не пропадет. Некоторым так даже лучше еще – думать не надо, жизнь свою обустраивать – за все пусть хозяин думает, на то он и хозяин. А мы – люди маленькие, от нас не зависит ничто.

Так…

Осмотрев все, что можно, Зевота задумался. Выходило, что Мусля и сам не утоп, и никто его не убил, тело в зарослях не спрятал. Что же тогда? Русалки уволокли? А лодка?

Хромец еще раз проплыл на мели, по осоке – осадка челнока позволяла. Нашел и место, где кто-то недавно ловил… И следы от лодки – камыш да рогоз примятый, видать, носом лодочку на отмель вытаскивали…

Лодку Хромец обнаружил уже ближе к полудню. Прикинул, если отогнать – так удобнее вниз по реке, а там прорубить днище… Однако не сильно и притопишь – челнок-то легкий, а течение сильное, вынесет… Во-он к тому мыску, где ивы…

Вот в ивах-то и нашелся челнок. Да с прорубленным днищем! Но – вынесло… Выбравшись на отмель, Зевота проковылял к челноку, нахмурился – уже ясно было, что-то недоброе с Муслей стряслось. Теперь только тело искать… А уж все проискано! Неужто – камень на шею да в омут? Нет, неправильно то, для лиходея неправильно – в омуте вода стоячая, а сомы веревку обгрызут – рано или поздно тело всплывет… теми же сомами обглоданное. Ох, и противная же рыба – сом, недаром без чешуи, не рыба, а змеища какая-то! Недаром батюшка святый отче есть ее запрещает… Налимов, кстати, тоже – но уж те больно в ушице вкусны!

Однако что ж теперь делать? Хромец перекрестился и задумчиво пригладил бородку. Надо бы свидетелей-видоков поискать. Тут заливной луг недалеко и дорога… Ну, проезжих-прохожих теперь уж поди найди… А вот пастушки с луга…

Проплыв обратно, Хромец привязал челнок к старой коряге и, выбравшись на берег, зашагал к дороге. Сразу на луг, к пастушкам, Зевота идти побоялся – из-за собак. Слышно уже было – лаяли! На дороге же…

Она выходила из леса, эта дорожка. Покрытая серовато-желтой пылью, не широкая, но и не узкая, она вела на Нинеину весь и дальше, мимо болот да урочищ, в земли боярина Журавля…

У леса – видно было – толпились люди! Двое парней, девы… Одеты по-праздничному – с лентами… Видать, на торжки шли, на праздник. Там, кроме Нинеиной веси, еще Васильково… Верно, оттуда ребята… Гомонили, размахивали руками – как-то странно себя вели, словно случилось что…

Зевота заковылял быстрее, насколько уж мог. Подходя, помахал рукою:

– Здоровьица вам да благоволенье Христа!

– Нам-то – здоровьица… – хмуро обернулась красивая юная дева. – А вот ему… Мертвяк тут у нас, дядько. Прям посреди дороги и лежит… Да – вон.

Глава 9

Ратное и окрестности. Сентябрь 1130 г.

Доклад Зевоты Хромца об убитом Мусле произвел на Михайлу очень недоброе впечатление. На данный момент половчонок являлся главным – и единственным – подозреваемым в деле об устранении свидетеля, могущего опознать гласного лиходея, воина в черной с золотом личине – Игната, или как его там по-настоящему звали.

Если половчонок убит, так это не просто так, значит…

– А точно – он?

– Точно, господине, – низко поклонился Хромец. – По всем приметам он. Да и скоморохи опознали.

– Опознали… ну-ну… – сотник резко вскинул голову. – А при каких обстоятельствах убили? Как? Выяснил?

– Ножом пырнули. Этак ловконько, под сердце… Остальное выясняю, господине, – поклонившись еще ниже, Зевота стеснительно помял в руках шапку… впрочем, особой робости в его поведении не просматривалось – вероятно, в расследовании уже не совсем и пусто было.

– Ну-ну, давай, – хитровато прищурился Миша. – Чую, уже что-то нарыл?

– Что, господине?

– Ну, что-то узнал уже?

Никак не мог сотник до конца избавиться от привычки говорить иногда фразами из той, прежней, жизни. Близкие друзья и соратники в большинстве своем понимали, о чем идет речь – привыкли, но новые люди частенько впадали в ступор.

– Ага, узнал кое-что… – Зевота совсем по-простецки пожал плечами, словно не перед бояричем ответ держал, а просто болтал о том о сем с каким-нибудь приятелем из смердов или холопов. Правда, тут же спохватился – и вновь принялся кланяться…

– Да хватит уже! – раздраженно махнул рукой сотник. – Говори!

– Пастушата там, невдалеке… Видели деву – правда, издаля… Простоволосая, в мужской рубахе… Быстро так шла, оглядывалась, словно украла чего… И главное – они ее и раньше видели… В какой именно день, не помнят – но это я разузнаю. Там еще рыбачки были…

– Хорошо, – Миша мотнул головой. – Давай, не тяни. И, как разузнаешь, в любое время ко мне с докладом. В любое, понял?

– Как не понять, господине? Сполню.

– Ну, тогда с Богом. Ступай.

Как говорится, беда не приходит одна. Не успел Зевота Хромец, ковыляя, уйти со двора, как явились дружки-хитрованы, Мекша с дылдой Федулом, посланные на поиски перекупщика Онуфрия, того самого, который встречался с убитым лиходеем Митьшей… и вполне мог накоротке знать разбойничьего старшого Игната – будем пока так его величать.

Онуфрия хитрованы нашли… но – уже мертвого!

– Поскользнулся на камнях у речки… Приложился затылком – и все, – поклонившись, пояснил Мекша.

Федул тут же поддакнул:

– Так люди сказали…

– Однако мы и других вид оков нашли, – хмыкнув, продолжил напарник.

– Да не тяните уже! – сотник с досадой осклабился, нервно поигрывая взятой с полки ложкой с «хохломской» росписью.

– Ребятишки поутру видали с Онуфрием человека незнаемого, – быстро выдал Мекша. – Высок, плечист… Туника господская, длинная, еще и плащ… Лица не рассмотрели – туман был… Но по одежке – человек не простой, знатный… или богатый купец… Так вот они стояли, разговаривали… А потом незнакомец уехал – конское ржание слышалось… А Онуфрия мужики после этого и нашли – с головою пробитой…

– Пошли крючки проверять, господин сотник. И нашли, – тоже вставил свое слово Федул. – Не пошли бы – не нашли бы. А ребятишкам все равно – есть там Онуфрий аль нету. Им бы рыба…

«Ну, что скажете, сэр Майкл?»

Выпроводив вестников, сотник принялся нарезать круги по горнице, благо отсутствие лавок позволяло.

«А что тут скажешь? Вряд ли все эти убийства, простые совпадения. Онуфрий, Мусля, Митьша-лиходей… Все эти люди знали Игната… За то и поплатились. Ах, чертов злодей – даже своего не пожалел! А затем ликвидировал и убийцу. Осторожный, сволочь, что уж тут говорить! И что делать? А, сэр Майкл, не слышу ответа? Хоть какие-то идеи есть? Если отрешиться от глупого морализаторства – злодей, не злодей – и помыслить логически.

Зачем Игнату убирать соратников… или – в случае с Муслей и Онуфрием – почти случайных людей? Ясно – хочет остаться неузнанным. Что-то задумал! Что? Покушение на сотника, на воеводу, на кого-то из боярской семьи? Очень может быть – но ко всем приставлена негласная охрана. Даже к Тимке Кузнечику!

А если он ничего такого пока не планирует? Просто – резидент, на длительное оседание… Нет, не в Ратном – тут сразу можно вычислить, – а, скажем, в Турове… Здесь же он просто навестил своих людей, показал свою силу – все те убийства на реке и на старом капище… Сволочь, конечно! Но цели своей достиг – страх у простых людей посеял. Девки, вон, в лес боятся ходить. Да и не только девки…

Ярмарку он сорвать хочет, это давно уж ясно! Многие купцы, прознав про убийства, – уехали, некоторые засобирались… и хуже того, слушок прошел мерзкий, гаденький – мол, в Ратном, лиходеи что хотят, то и творят, а воевода с сотником и в ус не дуют! Разве ж это власть? Опасные, нехорошие мысли.

И что делать? Еще и дева какая-то… Ладно, с ней Зевота разберется… по крайней мере, надежда такая есть. А Игнат? Лиходей главный. Его как найти? Онуфрия рыбачки нашли… Хромец тоже рыбачков поподробней расспросить собрался… Рыбачки… рыба… На живца! На живца взять злодея!

Звенислава… единственная выжившая… Пусть якобы вспомнит – мол, в себя наконец-то пришла. Злодея вспомнила… и типа на ярмарке даже мельком увидала – узнала!

Да – так! Вот только Звеня… Если что пойдет не так… Девчонка сильно рискует! Так с ней и поговорить, просить… Звенислава – девушка умная, поймет. Да и охранять ее будут, как зеницу ока! Велимудра-десятника во главе той охраны поставить – он давно со Звеньки глаз не сводит. Правда, семья там та еще, у Звениславы… Так надавить! Пора уж девке и замуж! А Велимудр – чем плох жених? Если надо, сам господин сотник в сваты пойдет… да еще и воеводу прихватит!

Что же касаемо слухов… Сейчас и распорядиться! А потом – к Звениславе… Лично! Но тайно…

– Илья-а!

– Да, господин сотник? – заглянул в дверь ушлый секретарь. В нарукавниках, руки в чернилах, за левым ухом – перо. Небось, опять дебет с кредитом сводил – дело важное, без всяких шуток.

– Позови-ка мне Ладиславу с Любавой… Ну, этих, пресс-центр!

– Евдокию и Ксению… – Илья тут же припомнил христианские имена девчонок – «газетчиц», как их называл Миша… ну, или – пресс-центр. Газету выпускали, да, ну и слухи распространяли умело и быстро. Не девушки – кладезь! Несмотря на то, что уже и замужем, и родить успели… и вроде бы кто-то из них – на сносях…

– Только тайно так сделай, Илья… Пошустрее кого пошли…

– Сделаю, господин сотник!

Девчонки-«газетчицы», статная черноглазая Ладислава и пухленькая хохотушка Любава, все сладили, как надо. Постояли, поболтали с женщинами у колодца… На пристани, у качелей, у торговых рядков, на мостках полоскальных… И слухи-то пошли, полетели! Мол, девчоночка та, что на капище чуть не убили, в себя пришла и много чего вспомнила… По торжищу ходит – присматривается, глянь да кого из язычников-лиходеев признает… Вспомнила ж!

Да! Миша хорошо помнил, что по рассказу Звениславы главный – Игнат? – не снимал шлема с личиной… По крайней мере, она такого не помнила… А вдруг да снимал? Или поднял на минутку забрало… Ну и опять же – шрамик… Правда, в перстатых рукавицах был… пять же – это Звеня сказала… И все же… Должен, должен вражина занервничать… И наделать ошибок! На что и был расчет.

Для тайной охраны девушки, а паче того – для засады, сотник выбрал лучших. Тех, кто не только силой да ловкостью, но еще и головой, мозгами берет. Вельку, Ермила отправил, да еще четырех юных воинов пошустрее. Здесь главное было – не переборщить, не спугнуть лиходея часом, но и Звениславу прикрывать ежечасно, куда бы та ни пошла, что бы ни делала.

На дворе, на усадьбе – понятно, у большака, деда Коряги, не забалуешь, все в трудах, все за всеми поспевают, все под присмотром строгим. Чужому человеку там ловить нечего… А вот на улице… на ярмарке той же – на торжках. Тут глаз да глаз за девчонкой.

Хорошо, Звеня – девушка умная, все поняла прекрасно, все, что требовали от нее, исполняла в точности. Сказали – вдоль рядков торговых гулять, а потом к речке свернуть – этак в задумчивости будто… Так дева и сделала! Вдоль рядков прошлась, с подружками посмеялась, а потом – к речке свернула, к черноталу, к вербам – уж так там красиво росли!

Естественно, Миша приглядывал за всем сам, на самотек не бросая – слишком уж важным дело было, слишком ответственным, абы кому не поручишь… Так не абы кому и поручил – делегировал полномочия, но и сам в стороне не остался. И еще кое-кого призвал…

А народу на ямарке – немерено! И свои, и соседи, и чужие – купцы, скоморохи, странники – да кого только нет! У качелей – очередь, чуть в стороне – столб в землю вкопали, сапожки черевчатые повесили – какой молодец долезет – заберет. То-то потеха! Девки кругом обступили, на парней смотрят – смеются. А ну-ка – кто смелый?

– А ну-ка, я, дайте! – Глузд вызвался.

Народ одобрительно зашумел:

– А ну-ка, давай, паря!

Поплевал отрок на руки… полез… Быстро так, ловко… Только вот незадача – штаны порвал… Ну, да ладно – сапожки-то – вот они! Маловаты оказались, правда… Так это ж не беда, всяко обменять-продать можно!

Тимофей Кузнечик, вьюнош опытный, уже с суконщиками-гостями спелся – где кто сукно берет да в какую цену – все выспрашивал да на ус мотал…

Тут же, невдалеке, прохаживался и Михайла… Народу кругом много – шастали мимо, толкались… То один, то другой… Кто надо – тот и докладом тайным, шепнули:

– Спокойно все… никого…

Плохо! Неужели упустит Игнат случай? Неужель жертву свою не добьет? И зачем тогда засада?

– Тихо все, господине…

Эх-х… Неужто плохо все рассчитал? Да с кого теперь спросишь? Только с себя…

– Глядите, парни, в оба! Звеня где?

– К мосткам дальним пошла… Где травища…

– Ой, здравия вам, господине!

Забава, в крещении Фекла… Поклонилась, улыбается. Корзина на руке, травами полная. Видать собирала на лугу… Все ж славно как – повезло нынче Юльке с помощницей!

– И тебе, девица, здравствовать. А что Юля-то?

– Иулия попозже придет.

Попозже… что ж…

– А я эвон, за Звеней…

За Звеней… знакомы они, что ли? Что же, может быть, уже где и познакомились. Правда, вот сейчас паломнице со Звениславой быть уж никак нельзя…

Улучив момент, сотник быстренько подозвал Глузда. Кивнул на уходящую Забаву…

– Отвлеки!

– Ага…

На дальних мостках все лето девки купались – от нескромных взглядов подальше. Ныне, правда, уже не лето, не покупаешься. Однако посидеть, погрустить можно… или песен попеть.

Звенислава туда и пошла. Следом – торопясь – Фекла. Ну далась ей эта Звеня! Что, больше погрустить не с кем? Ну, тут и Глузд…

– Девица-красавица, а не тебя ль я в челноке подвозил? Аль на телеге?

– Хм… – Фекла-Забава остановилась, задумчиво глянув на парня.

А тот улыбался так лучезарно и радостно, что и девушка улыбнулась в ответ.

– Может, и меня… А…

– А пошли со мной ко столбу? Я, эвон, только что сапоги снял! Малы только…

Глузд не удержался, достал из котомки сапожки, похвастал.

– Тю! – прыснула Фекла. – Да сапожки-то – девичьи!

– Девичьи? Вот те раз! Так, может, тебе подойдут? А ну, померяй!

– Ой… Некогда мне, – вдруг спохватилась девчонка. Сверкнув глазищами, тряхнула корзинкой. – Хозяйка, Пулия-лекарка, эвон, с травами ждет.

– А, ну раз ждет…

– Да-да, побегу я… Пора! А сапожки ты зазнобе своей подари.

– Подарю, чего уж…

Мостки, камыши, осока. Рогоз с перезревшими коричневыми бутонами… Словно и лето еще – трава высокая, густая, кусты… Тут вот еще в чем дело – не дать врагу взять жертву на стрелу. Нет уж, шалишь! Ты подойди, гад поганый, поближе… тут-то мы тебя и…

В этом плане хорошее было место – дальние мостки, Миша специально подыскал, посоветовался. Ниоткуда не прицелишься, не пошлешь стрелу – в том, что попадешь, нет гарантии никакой, шансов мало. Заросли мешают, да еще солнце на воде бликует, слепит глаза. Не-ет, бесполезно тут стрелою…

А так, для смертоубийства место – удобнее нет! Скрытно все, не на виду – управился с мерзким делом, да поминай, как звали. Раньше завтрашнего утра труп вряд ли найдут, а до той поры супостата и след простынет. По мысли сотника, именно так и должен был рассуждать преступник – нынче выбор-то у лиходея небольшой, уж коли начал видоков-свидетелей устранять, так и до Звениславы дело дойдет. Только ждать нужно… терпеливо, как истинные рыбаки поклевки ждут.

Вот и ждали. Сам Миша и Велька с Ермилом притаились у мосточков, в кустах. Шагах в десяти, у тропки, тоже выставили тайные дозоры. Слева – в смородиновых кустах, и справа – в орешнике. Сидели теперь, по сторонам посматривали – ждали.

И долго ждать не пришлось! Правда, вражина-то появился вовсе не на тропинке, а на реке! Выплыл из-за излучины неприметный такой челночек, повернул к мосткам… Первой его Звенислава и заприметила. Но – девка умная! – виду не подала, лишь негромко сказала. Те, кому надо – услышали. И увидели… Как раз вовремя! Может быть, конечно, и пустое дело – ну, рыбачок…

Однако рыбачок-то – чужой! Осанистый мужчина, сильный, с рыжеватою бородой. Шрамика на левой руке, правда, не видно – далеко… Греб ловко… До мостков не доплыл… нагнулся…

– Арбалет! – таившийся рядом с Мишей Велька тряхнул рыжими вихрами.

Да сотник и сам уже видел, как сверкнуло на солнце оружие – лук, тетива, ложе… А на поясе – сабля в черных ножнах! Сабля… Никакой это не рыбак!

Лиходей! Тот самый…

Еще секунда, и…

– Звеня, падай в воду! Живо! – прошипел Михаил, уже готовый выскочить, столкнуть девчонку с мостков – лишь бы не попал гад! Лишь бы промазал.

Слава богу, выскакивать не пришлось. Девушка все услышала, сообразила быстро:

– Ай!

Вскрикнула, да, нелепо взмахнув руками, полетела в холодную воду! Якобы поскользнулась…

Живо отложив арбалет, злодей тут же сменил тактику. Схватил снова весло, погреб к мосткам, что есть силы:

– Эгей, девица! Смотрю – поскользнулась?

– Ой, дядечка! И то… ой лихо, ой беда… Не выбраться, топко тут…

Хитрая девушка свое дело знала!

– Ничо, ничо! Посейчас помогу…

Оглянувшись по сторонам, мужичага выпрыгнул на мостки, нагнулся… выхватил из-за пояса нож – длинный, сверкающий, острый!

– А иди-ка сюда, девица… И-иди…

– А иду!

Миг – и на мостки выскочил из кустов сотник. Выхватив меч, отбил брошенный нож… Враг-то оказался ловок! Эвон как лихо метнул… Еще б немного, и…

Однако и сабля у него имелась…

Сверкнул клинок… удар! Отбив… скрежет… Искры… Еще удар! Сабля на меч… Саблей-то финты крутить удобней, а вот мечом утомишься, да и клинок на излом…

И все же… Удар!

Изворотлив оказался враг – хитер, силен и ловок! Пригнулся, пропустив над головой разящее лезвие…

И вдруг резко прыгнул в челнок, схватил арбалет…

И с шумом упал в реку! Красиво так завалился, с брызгами… как до этого – Звенислава…

Миша тоже сиганул в реку – хоть и в легкой кольчужице… За ним – Велька, Ермил… Со стороны посмотреть – то-то потеха!

– Лови его! Лови!

– Вон он, вон он!

– Осторожней!

– Э-э, да он, похоже, того…

– Тащи его, парни, на мосточки!

Вытащили. Разложили. Выругались. Вражина-то уже был мертвее мертвого. Глаза закатились, а в шее торчала короткая арбалетная стрела…

– Эх, кого ж черт дернул? – досадливо выругался сотник. – Предупреждал же – без команды не стрелять.

– Он это… – выбралась на мостки Звенислава.

Быстро все произошло – дева и замерзнуть не успела. Мокрая просто была… забавная такая… словно русалка…

Велька тут же ахнул:

– Давай-ка живо переоденься! Я вот тебе плащ свой… рубаху… Вон кусточки… идем!

– Он это, – склонившись над поверженным лиходеем, уверенно заявила девушка. – По повадкам. По голосу… И на левой руке – вон, у большого пальца – шрам…

Действительно – небольшой шрамик, сразу и не заметишь.

– Гад это, гад! Он дев наших… Гад…

Закусив губы, мокрая девушка уселась прямо на мостки и зашлась в рыданиях…

– Ну, тихо… не плачь… не надо… – нежно утешал Велька. – Господин сотник… я ее уведу?

– Уводи, чего уж, – Михайла махнул рукой и повернулся к смуглому и худолицему Ермилу. Тот дело свое знал и уже вовсю обыскивал убитого.

Подняв голову, отрок тряхнул темной челкой:

– Ау него под рубахой – кольчуга… Осторожный гад… был.

– Жаль, живьем не взяли… – тихо промолвил Миша. – Жаль.

– Велишь провести дознание, господин сотник? – снова вскинулся Ермил. – По уставу – положено так. Выясним, кто стрелял – накажем.

– Давай, выясняй, коли положено… Потом доложишь.

Михайла устало махнул рукой и, взяв вытащенный из воды меч, поданный кем-то из молодых воинов, направился с мостков прочь… Ступив на берег, замедлил шаг обернулся:

– Девчонка где? Звеня… Все с ней в порядке?

– Эвон, в кустах… – вдруг улыбнулся десятник. – Не одна – с рыжим… Похоже – целуются.

– Ну, хоть у кого-то день сложился…

К вечеру явились с докладом все. По очереди: хитрованы-дружки Мекша с Федулом, посланные прояснить гибель перекупщика Онуфрия, и Зевота Хромец, занимавшийся Муслей.

Хитрованы особо ничего нового не выяснили, просто еще раз убедились, что с Онуфрием последний раз видали статного и сильного мужчину с рыжеватою бородою. Того же мужчину в тот день видали в Коняхино и на мостках, отвязывал челнок. Любопытным ребятишкам – а иных свидетелей там не нашлось – мужчина представился купцом, да еще спросил, не продает ли кто воск. Воск в Коняхино? Ну, был когда-то один… с бортями… но давно уже. С тех пор бортничали так себе, для себя только.

– Мужик осанистый, видный. Говорит, как приказывает, – припомнил Мекша. – Еще шрамик ребятня заприметила, на левой руке. Маленький такой, у большого пальца.

Миша хмуро кивнул: честно говоря, чего-то такого и ждал. Жаль, конечно, что с главным злодеем так вот нехорошо вышло. Убили впопыхах, эх… Верно, кто-то из воев подумал, что господину сотнику с этаким чертом не сладить, вот и… Все из лучших побуждений, да. Однако приказ прямо нарушил. Поэтому – найти и наказать. И – строго! В плети… или вообще из Младшей стражи отчислить.

После хитрованов вошел Зевота Хромец. Бочком этак в дверь протиснулся, проковылял, поклонился в пояс.

– Ты садись, садись, Зевота, – сотник устало махнул рукой. – В ногах правды нет – не нами сказано.

Хромой сконфузился:

– Да я и постою, господине, ништо…

А все правильно. Хромец – обельный холоп, а Михайла – боярич. Понимать надо.

– Ну, хочешь – стой, – не стал настаивать Миша. – Говори, чего узнал-то? Чего новое есть?

– Есть, господине… – Зевота помял в руках шапку. – Так мыслю, половчонок-то в Михайлов городок не залазил. И не убивал никого.

– Не убивал? – удивленно переспросил сотник. Даже кружку с квасом едва не выронил… Еще бы! Вот это номер! – А кто же тогда убил? Кто на двор проник так ловко?

Эти вопросы Миша не столько Хромцу задавал, сколько себе любимому. Версия-то рушилась! Хотя… может, это еще бабушка надвое сказала…

– Ты все же сядь, человече… Сядь, я сказал!

Сотник повысил голос, и холоп послушно присел на самый краешек креслица.

– Поясни! – исподлобья зыркнул Михайла.

– Я, господине, всех опросил, видит Боже, – привстав, Хромец перекрестился на висевшие в красном углу иконы. – Там козы паслись… значит, и пастушки были – присматривал же за ним кто-то…

– Да я помню, ты говорил уже, – нетерпеливо перебил сотник. – Еще говорил – девку там какую-то ребята видали… Личность установил?

– Хм… – Зевота чуть запнулся, но продолжал вполне уверенно: – Девку видали, да. И не один раз, господине! Незадолго до того, как половчонка убитым нашли, их вместях и видели! Сидели на бережку, миловались…

– Миловались?

– Ну да, так. Целовалися, обнимались… Потом куда-то пошли. Куда – пастушата не видели. Козы ветки все обглодали, пришлось на другое место гнать. Дева – не слишком молода, но и не старая – таких замуж брать. Босая, в рубахе посконной, длинной, в сермяжице. Ну, как все… Светлая коса, но сама из себя смуглявая. Лицо узкое, щеки впалые, нос тонкий, очи светлые, серые. Пастушата сказали – красивая. И целовалась со страстью… Этот, половчонок, аж покраснел.

– Та-ак…

– И такую же – по приметам – деву видали утром раненько, в тот день, когда убили пленника. Отроци малые коней у реки пасли… Бежала мокрая, с котомкой, в орешнике скрылась… Потом на тропу вышла, по бережку пошла – уже в сермяжице, в сухой. Без котомки, с корзинкою…

– Так – та же дева? – снова переспросил Михайла.

– По приметам – выходит, что та…

Сотник покачал головой. По приметам выходит… А надо бы знать наверняка!

– В орешнике, говоришь? А там поискали что?

– Не успели, господине, – потупился Хромец. – Сумерки – что найдешь?

– Ладно, завтра с утра… Пока – свободен! Благодарю за службу! На вот пока…

Каждый труд должен быть вознагражден. Памятуя сию простую истину, Миша вытащил из стоявшей на полке шкатулки несколько серебряных дирхемов – ногат, протянул калеке…

– С хозяином своим не делись – с ним договорено. Нет, нет, в ноги бросаться не надо! Ступай. Завтра с утра – на крыльце.

– Сполню, господине… – Зевота вдруг обернулся на пороге. – Завтра собачку бы хорошо…

– Собачку?

А ведь и верно! А то ищи то, не знаю что… Впрочем, а собака-то что найдет?

И все же…

– Ну, пусть будет. Прихватим. Ступай.

Выпроводив порученца, Миша уже было собрался в опочивальню, спать… Да в дверь заглянул Илья:

– Господине, к тебе десятник. Ермил.

– Пусть войдет… А ты почто припозднился?

– Ногаты да куны считаю, господин сотник, – улыбнулся секретарь. – Укладу у туровских надо бы прикупить. Чтоб мечи ковались получше.

Уклад – так именовались проковки железа почти до стали.

– Уклад – хорошо. Так хватит серебра-то?

– Вот и считаю.

Усмехнувшись, секретарь пропустил вошедшего в горницу десятника, вежливо поклонился и вышел, плотно прикрыв за собой дверь.

– Ну? – глянув на давнего своего соратника, сотник кивнул на креслице: – Садись. Кваску?

– Изопью, пожалуй, – смахнув упавшую на глаза челку, улыбнулся юноша. – Замотался я, Михайло Фролыч, по всем делам. Но кое-что нашел!

– Ага, – Миша прищурился и склонил голову набок. – Виноватого, стало быть, отыскал… И кто ж это?

– А не наши, Михайло Фролыч! – глаза Ермила блеснули вдруг торжеством и азартом – еще бы, такое раскопал, что и сотнику доложить незазорно!

А тот – парень резкий! – тут же в нетерпенье подначил:

– Ну, ну!

– Осмотрел я все тщательно, – дотошный и обстоятельный парень привык и докладывать обстоятельно, без спешки. – Прикинул – откуда стрела могла прилететь да кто там стоял из наших… Даже схему нарисовал… – Ермил вытащил из-за пазухи кусочек бересты с нацарапанными острым железным писалом линиями. – Как ты показывал – вытроил биссектрису огня. Вот, смотри, Михаил Фролыч…

– Ну-ка, ну-ка… – сотник заинтересованно придвинул кресло поближе.

– Это вот – мостки… Это – река, а это – заросли. Бузина, верба, малина, ветла старая… еще чертополох какой-то, – поясняя, десятник водил по бересте писалом, словно школьник указкою. – Буераки – сам черт ногу сломит. Ничего не видать. И наших там никого не стояло!

– А биссектриса, стало быть, – оттуда?

– По всему – так, Михайло Фролыч! Если на старую ветлу забраться – там растет, – так мостки видать хорошо! Листва еще не опала, густая – и не заметит никто. Сиди да целься…

– И? – вскинул глаза Миша. – Ну, не тяни же!

– Осмотрели мы и ветлу, и заросли-буераки, – Ермил покусал губу. – Точно – залезал кто-то! Тут – кора содрана, там – ветка сломана. Чтобы, значит, самострел половчей примостить. И пробирался убивец не по тропе – наши б заметили. Буераками шел. И кое-что оставил!

– Неужели паспорт с пропискою? – как всегда, непонятно пошутил сотник.

Десятники хмыкнул и полез в поясную суму-калиту, вытащил:

– Сермяги кусок и – смотри – волос!

– Сермяга… значит, смерд или холоп, – тут же принялся рассуждать Михайла. – А волос… Светлый, длинный… Блондин! Длинноволосый. Это кто ж у нас с такими волосищами ходит?

– Там грязь еще, – между тем продолжал юноша. – Следок отпечатался… башмак – поршень… Размер – ну, как ребенок или дева… Деву-то как раз в той стороне и видели!

– Та-ак!

– Скоморохи. Если буераками, так в одном только месте можно на тропу выбраться… А скоморохи там стан свой устроили – шатер разбили, шалаши… Вот и увидали – проскочила девица, быстро так. Видать – спешила на торжки. Худая, быстрая, лица не рассмотрели – издаля. Правда… – Ермил вдруг задумался. – Одета, говорят, по-праздничному, красиво! Платок разноцветный, яркий, да красного кумача пояс. Не из простых, видать, дева… Наверное, не та, что в сермяге…

– А волосы-то какие?

– Так не увидали ж – платок.

– Богатый платок, яркий пояс… постолы… Но это ж все и надеть и сбросить недолго! – логично рассудил Миша. – А время-то какое было?

– По времени – подходяще вполне.

– Так… – сотник еще раз всмотрелся в схему. – А это что у тебя за кущи? Вон, на самом краю?

– Так орешник… Он так, далековато… Но буераками можно пройти – а уж потом и на тропку. Только к чему?

– А не тот ли это орешник, брате Ермил, про который Зевота Хромец молвил?

– А что он…

– Ладно! Завтра все проясним!

Еще с вечера приискали собаку – из умных охотничьих псов, на сторожевую надежды здесь было мало. Звали собаку – Ратай, и он сильно, до ностальгии, напомнил Мише того пса, что был у него здесь когда-то… Однако же нынче ностальгировать было некогда – время дело делать!

Решив все сладить тайно, сотник выехал, как всегда, с малою свитой – якобы проверить часовых. Взял с собой Ермила, Глузда, пса с поводырем. Зевота Хромец ждал уже на околице – он и повел…

– Недалече, господине – версты две…

Михайла и так знал, что недалече…

Лошади ехали не спеша, прядали ушами. Еще было прохладно, но без заморозков, и тишина стояла прозрачная, лишь курлыкали в светло-голубом небе потянувшиеся к югу журавли.

Потом пришлось спешиться, буераки обошли стороною, и вообще – ушли уже довольно далеко от реки. Неужели ж – орешники разные? Тот, про который говорил Зевота, и тот, что нарисовал на бересте Ермил…

Да нет! Не разные!

– Эвон! – Ермил и воскликнул первым, как присмотрелся. – Да это же… Тот! Вон там, и ветлу видать, а за нею – речка, мостки…

– Осмотреть все… – привязав коня, приказал сотник. – И пускайте собаку! Ермил… Дай ей кусок сермяги понюхать… Ну и – волос. Хотя, думаю, маловато…

– Ищи, Ратай! Ищи!

Ратай и отыскал тайник! Забегал в самой гуще орешника, заскулил да начал рыть лапами… В дупле старой осины арбалет и нашли! Маленький, удобный – такой и в котомке можно нести, и под плащом – никто не заметит. К нему – запас стрел – обычных «болтов», что делали в мастерской у Кузнечика. А кроме того, аккуратно завернутые в тряпочку деньги – золотые ромейские солиды – тринадцать штук. Неплохая сумма! И кроме денег…

– Ага! И веревки тут же! Длинные…

Веревки… теперь было ясно – кто проник в Михайловский городок… Точнее – еще пока не ясно, но…

Здесь, у тайника, и оставили засаду – покуда троих. С утра сотник обещал сменить.

Однако до утра еще было дело…

Нашли тайник – хорошо! Но сколько можно было поджидать там убийцу? Да хоть до морковкина заговенья. Может, он и вообще туда не явится, или даже сбежит, наплевав на задание и спрятанное в тайнике злато, коли уж пошли такие дела, что приходилось ликвидировать своих – и в самом спешном порядке! Тут уж не до солидов – быть бы живу… Так что нужно было предпринять еще кое-какие действия…

Сотник никогда не забывал про резидента – вдову Брячиславу, кою пока не разрешали трогать – только следить. Вот и следили. Правда, в последнее время – не так чтоб очень… Да и вдовица, надо сказать, поводов пока не давала – сидела тихонько. Если и связывалась на ярмарке с кем подозрительным, так тут уж следи не следи, этак всех гостей подозревать надо! Но тем не менее Миша приказал усилить слежку.

И еще один был хмырь – Неждан Лыко. Год назад Михайла всерьез подозревал его в предательстве, правда, прямых доказательств тому не нашлось, однако Неждан сам по себе ушел из Младшей стражи в предприниматели – выстроил на бережку сарай да смолил-ремонтировал лодки да проходящие ладьи. Если кому телегу или, там, сани починить-сладить – так тоже не брезговал, на все руки был. Что и говорить – умелец. Таковых Тимка Кузнечик привечал, дружил, в гости звал, разговаривал… Однако же – не с Нежданом! Тот себе на уме жил – прижимистый такой бирюк, хоть и мастер. Первое время Миша приставил к нему человечка, да потом махнул рукой – ни в какие шпионские игры Неждан не играл, ни с кем подозрительным не встречался а, говоря современным языком, – тупо делал деньги. И на ремонте, и челноки мастерил-продавал, даже и говорят – в рост давал… При этом держал себя нелюдимо, обходился без слуг, и даже помощников при себе не держал – те жили на селе, отдельно и ничего подозрительного в отношении своего хозяина не показывали, разве что – скопидом и бирюк.

Неждан пока еще женат не был, но захаживал как-то на усадьбу к старику Коряге, большаку Звениславы, и имел с ним разговор… О Звениславе, понятно, – Неждан жениться хотел. И старик Коряга, похоже, к тому и склонялся. Правда, пока выжидал, видать, хотел приданого побольше… Так а что выжидать, когда девке семнадцать – а до сих пор не замужем? Так ведь и не возьмет никто, не прогадать бы Коряге! И еще – Неждан на зиму служанку искал… даже хотел вот на торжках купить челядинку-рабыню… тут можно было и своего человечка подсунуть – но то долго… А неведомый пока что злодей может уже и не ждать. Хотя что ему от Неждана? Скорей уж – от Брячиславы…

Со вдовой, кстати, в этом плане было легче – через своих людей сотник давно уже подкупил Акинфия – звероватого с виду сторожа и любовника Брячиславы. Акинфий и сказал как-то, что Неждан Лыко имел со вдовою какие-то тайные дела. О чем-то сговаривался – правда, давно, незадолго до гибели лекарки Настены, матушки Юльки… А с тех пор уж и не захаживал.

Забыли про Неждана… эх… Может, и зря? Хромец, правда, за ним как-то приглядывал, однако ничего подозрительного не заметил.

Надо было выставить у дворища Неждана тайный пост… Подумав, сотник вызвал воинов… самых шустрых, кому доверял…

– А зачем у дворища? – неожиданно засмеялся Глузд.

Ну да, ну да – как же без него-то? Такое-то шило да без важного поручения? Он сам, кстати, и вызвался…

– Зачем у дворища… когда можно во дворе! Он там ладейку смолит – кверху днищем. Прямо на берегу боится – чтоб не украли, вот и велел на двор затащить. Так я там и спрячусь! Незаметно на двор проберусь и…

– И долго будешь сидеть? – усмехнулся Михайла. – До конца торжков еще три дня. Выдюжишь? Да и обнаружат тебя быстро. Как начнут смолить…

– Так я утром выберусь… А днем можно и с берега последити. А на ночь опять… Или кого другого – на смену…

– Ладно, уговорил, – сотник махнул рукой. – Или себе кого на смену…

– Да нашел уж! Селябко Груздок! Он хоть и малой, да давно к нам в Младшую стражу просится.

На том и порешили пока…

Дня два все было спокойно, однако Михайла места себе не находил, словно предчувствовал что-то недоброе. Да, собственно, и без всяких предчувствий повод для беспокойства имелся – в Ратном, в селе, где-то рядом – до сих пор неразоблаченный убийца, да еще какой! Или… какая?

«Что скажете, сэр Майкл? Свидетели говорили о какой-то деве… Мокрая, полунагая… в сермяге… Везде она! Весьма подозрительно… Дева… Но как она могла так ловко всех провести, убить? Господи, да мало ли ловких и сильных девчонок? Те же Добровоя, Лана… уже поправилась, слава богу. Глузд от нее не отходил…

Так, сэр Майкл! Не отвлекайся. Значит, ежели дева, то – кто? Ясно, кто-то из новых, из чужих… появившихся как раз к ярмарке. У скоморохов, говорят, девчонки какие-то есть… Проверить сегодня же каждую!

К ярмарке… А если, сэр Майкл, не к ярмарке, а пораньше? И все те убийства на реке: рыбачки, лодочник… Если прямо сейчас, для себя, устроить нечто вроде мозгового штурма. Есть такая идея в управленческой науке – в ходе размышления над проблемой принимать любые, даже самые невероятные, версии. Если так, то… Кто у нас из чужих дев появился? Так паломница же! Забава, в крещении Фекла.

Господи, сэр Майкл! Паломница! Самому-то не смешно? Смешно… Но проверить надо – больше-то, похоже, никого подходящих и нет. Это если старые речные трупы считать… Но там же разбойники, лиходеи постарались… А если не только они?

Забава… Если это она… Сначала вызнала все в Турове, потом проникла тихой сапой… К Юльке вот устроилась… Сам же ее и устроил! К лекарке-mo много народу ходит, многое можно узнать. Обо всем быть в курсе!

И ведь это паломница описала половчонка Муслю так, что все подозрения сразу же пали на него! И… могла ли она поразить стрелой Игната? Да запросто! Тут много ума не надо, только ловкость одна. Тем более – кусок сермяги, длинный светлый волос… Забава как раз в сермяжице… блондинка… И по описанию пастушков – подходит вполне.

К слову – и с коробейниками мутная история… Опять же – и Фекла там фигурировала…

Чушь?

Нет, ну, проверить надо! Кстати, и Юльку навестить… как раз сегодня и собирался… Почему бы и нет? С Юлией поговорить – мало ли, что подозрительное заметила?»

От принятого решения до его воплощения у Миши много времени не проходило. Решил – сделал. Вот и сейчас… Накинул на плечи плащ, меч прицепил на пояс, вышел на крыльцо да велел седлать коня.

Выехав, махнул рукой страже – застучали копыта по деревянному мостику. У пристани все еще толпился народ – ярмарка не закончилась. Все так же взлетали качели, скоморохи развлекали народ…

Проходивший мимо священник, глянув на них, плюнул и перекрестился:

– Все кощуны да глумы поют. Народ смущают!

– Здрав будь, святый отче, – сотник придержал коня.

– И тебе здравия, Михайло Фролыч, – обернулся священник. – Все ль по добру?

– Да слава Господу… Паломница-то часто заходит, Фекла?

Про паломницу Миша спросил без всякой задней мысли. Просто вот вертелась она в голове, да на язык попала – вот и спросил… А вот ответом был озадачен!

– Фекла-то? А, это та, что у лекарки… Да раза два всего и была… А вроде бы набожная!

– Как – раза два? – удивленно переспросил Михаил. – Она ж – паломница. Затем и здесь.

– А вот так, – священник одернул рясу и перекрестился. – Не знаю уж, что мешает?

Что мешает? А если и не нужна ей церковь? Не затем явилась!

Тогда… Скорее! Скорей!

Сотник пришпорил коня… Слишком уж много всего случилось в последнее время, всего такого, что требовало от преступницы – если это Забава – быстрых решений.

Скорее…

Подъехав к избе юной лекарки, Миша спрыгнул с коня и толкнул калитку. Странно, но на дворе никого не было, хотя обычно на летней кухоньке возилась у очага паломница Фекла… Забава… Колола дрова, грела воду, варила какие-то варева…

Нынче – нет. Хотя – дрова в очаге дымились…

Охваченный недобрым предчувствием, юноша взбежал на крыльцо, и на миг застыл, едва не запнувшись о порог. У стены, на широкой лавке, лежала Юлька. Бледная словно смерть, с раскинутыми в стороны руками. Очи ее были закрыты… да, похоже, девушка уже не дышала…

– Юю-ля-а-а! – Миша в отчаянье бросился к возлюбленной…

* * *

Засада в орешнике считалась весьма важной, а потому, поставив на смену трех молодых воинов, рыжий десятник Велимудр остался с ними четвертым. Все одно парней нужно было тренировать в деле. Как вот и здесь, в засаде.

– Там, за рощей, – тропинка, дальше, за буераками, – луг, – шепотом пояснял Велька. – Злодей вполне может оттуда явиться. А может – и с другой стороны, от реки. По-любому заметить его мы должны первыми. Заметить – и прихватить. Убивать нельзя – господин сотник со злодеем поговорить должен. И если надо – пытать. Потому ежели на стрелу или сулицей – так по ногам только… Однако же – осторожней, тут и промахнуться недолго.

– Понятно все, господин десятник, – так же шепотом отозвался младой воин Безсон, в крещении Федор. – Ничо! Все скопом навалимся, небось, не уйдет. Только б явился!

А вот это – да! Только б явился… Не зря говорят: ждать да догонять – хуже нет. Вот и ждали… Расположились по разные стороны от тайника – старой дуплистой осины. Недалеко, но и не близко, в кустах, чтоб вражина ничего не заметил…

– Господин десятник… А если лиходей не один придет?

– Тогда лишних убьем.

– А… откуда узнать, кто из них лишний?

Велька задумался, однако ответить ничего не успел – где-то невдалеке послышался вдруг чей-то тонкий голос…

– Лелька! Лелька! Ах, чтоб тебя… Где ж ты, Лелечка? Куда забрела-то?

– Дева, господине… – негромко промолвил Безсон.

Рыжий кивнул:

– Сам вижу, что дева…

– Надо бы ее отсюда прогнать… а то мало ли? И черт ее понес в буреломы!

Впрочем, такое же решение принял и прячущийся в буреломах стражник – юный воин Ратко. И, судя по всему, девчонка обнаружила его первым…

– Ой! Ты чего здесь? Козу мою не видал, Лельку? Белая такая, с черным пятном…

– Нет тут никакой козы!

– A-а… А ты один, что ль, тут? Заплутал? Так я дорогу знаю…

– Иди себе… – махнув рукой, Ратко невольно оглянулся – правильно ли все делал?

Перехватив его взгляд, девица хмыкнула:

– Ладно, пойду искати…

– Это ж паломница! – присмотревшись, узнал Велимудр. – У лекарки Юльки посейчас в служках. Хорошая девка, старательная… Ишь, козу ищет… ой! – рыжий вдруг напрягся и округлил глаза. – Так ведь нет у Юльки никакой козы! Кого ж тогда паломница ищет?

– Да уходит уже… – Безсон махнул рукой.

– Догнать! Вернуть! – вскочив на ноги, распорядился десятник. И тут же повысил голос, закричал: – Эй, Ратко! Верни ее живо.

– Слушаюсь!

Юный воин догнал девчонку быстро, схватил за руку:

– Эй, эй, постой…

– Да стою я!

С самой широкой и светлой улыбкой юная паломница Забава, (в крещении Фекла), обернулась, заглянула парню в глаза… И вдруг испуганно вскинула брови:

– Ой, кто-то там, на дереве прячется! Эвон.

– Да где?

Сверкнуло на солнце острое лезвие… Хлынула кровь. Захрипев, Ратко схватился за горло… упал…

В тот же миг Фекла рванула с его плеча арбалет, сорвала с пояса мешочек со стрелами и проворно нырнула в кустарник… Напряглась… зарядила… умело так, быстро, как будто и не паломница – воин!

– Эй, Ратко! Ты где… Ах…

Звонко пропела стрела. С такого расстояния кольчужица ей не преграда… Бежавший Безсон словно бы наткнулся на какое-то препятствие… Пронзив кольчугу, что-то хлестко ударило его прямо в сердце! На миг застыв, парень повалился навзничь…

– Безсо-о-он!

Замедлив бег, Велимудр на секунду остановился, нагнулся…

– Э-эх… Стой, гадина! Стой!

Мелькнула за сосною златая коса… серая сермяга…

Сорвав с плеча арбалет, десятник на ходу выстрелил, целя беглянке в ноги…

Промазал, увы… Попробуй-ка на бегу… Да еще буераки кругом – колючие кусты, деревья…

Мелькала впереди коса…

Да вдруг исчезла!

Убежала? Упала?

Отрок замер на миг и тут же упал, услышав знакомый звук спущенной тетивы арбалета…

* * *

– Юлька!

Приникнув ухом к груди любимой, Миша с радостью слышал едва уловимый стук сердца. Жива! Без сознания, но – жива… и на губах какая-то белая пена… Отравлена!

– Юль!

Девушка открыла глаза… узнала… собравшись с силою, указала рукой:

– Там… в крынке… дай…

Схватив крынку, сотник приподнял голову лежащей…

Лекарка сделала глоток… еще один… и еще…

А потом ее начало рвать! Жутко, с надрывом – сначала чем-то белесым, а затем просто желчью…

– Юля… Юль…

Миша не знал, что делать. Зато Юлька, похоже, знала это лучше него…

– Все!

Последний раз дернувшись, девушка села на скамью:

– Подай полотенце… ага…

– Дурман? – догадался Миша.

– Нет. Болиголов… Верно, Забава не доглядела и… Налила туда молоко… Я и…

– Не доглядела? Эх-х…

– Ты… тебе куда-то надо? – опустив полотенце, девушка скосила глаза. – Так ступай… Я не умру уже, нет. Просто отлежусь… помоюсь… Мне не надо, чтоб кто-то был… Ступай же, сказала!

Похоже, и впрямь пришла в себя. Ишь как глазищами-то сверкнула. Что ж… Будем надеяться…

– Я пришлю…

– Нет!

– Но… вечером…

– А вечером – приходи. Ждать буду…

Прыгнув в седло, сотник погнал коня к орешнику. Две версты пролетели мигом, а уж дальше надо бы пешком, на коне не проехать…

Прикинув направление, сотник двинулся к буеракам… и вдруг услыхал крик!

– Сто-ой!

Кричали невдалеке… на круче! Там, на вершине, показалась хрупкая девичья фигурка с арбалетом в руках… Паломница… Забава! Змея…

Хитрая девчонка огляделась вокруг и, бросив арбалет, скользнула вниз по круче… Быстро, ловко, бесстрашно! И, верно, ушла бы… Если б не зацепилась подолом за корягу… Бедолагу прямо подкинуло в воздух… А затем послышался крик. Жалобный крик боли…

Когда Миша подбежал ближе, паломница уже была мертва. Острый сук пронзил ее грудь и торчал из спины жутким кровавым рогом…

– Эх, дева… – сплюнув, сотник уселся рядом, на поваленный бурей ствол. Протянув руку, вытащил из-за пояса мертвой девы нож. Хороший, с заточкой. На светлом, замаранном в недавней крови лезвии виднелась надпись – «грнк квл» – «Горынко Коваль».

Именно такой был у убитого лодочника Арсения… Вот это девка! Что же, она и к тому делу причастна? И тогда наверняка к убийству коробейников. Хотя там, честно говоря, бог весть…

А с кручи уже махал рукою рыжий десятники Велимудр. За ним маячил молодой воин в сверкавшей на солнце кольчуге…

– Вот и кончилось все… – глянув на мертвую деву, покачал головой Михаил.

Сказал… и оказался не прав! Ничего еще не кончилось. Ничего!

По возвращении в Михайловский городок сотника ожидала худая весть: верный Глузд доложил об убийстве Неждана Лыка!

– Постой… – Михайла устало уселся на ступеньку крыльца. – Там же наш человечек?

– Селябко Груздок… Крови потерял много, но – жив, жив! Он, господине, за убийцей погнался… Выскочил из-под лодки и… получил ножом в живот! И знаешь от кого?

– Знаю. Пошли. Навестим твоего Груздка.

Юный воин был еще слаб, но говорить мог, да и глаза сверкали отвагой. Перевязанный, он лежал в гостевых покоях на лавке, рядом хлопотали Войша и Лана.

– Хорошо б Юлю позвать, – обернулся Глузд.

Сотник кивнул:

– Обязательно позовем. Но – завтра… Ну, воин! Рассказывай.

– Есть, господин сотник! – отрок улыбнулся, всем своим видом показывая, что никакие раны ему нипочем.

Рассказал… торопясь, сбиваясь, волнуясь…

В эту ночь, где-то уже под утро, к Неждану явился гость. Вернее, судя по голосу – гостья. Лежащий во дворе под лодкой Селябко сразу насторожился – это кого еще на ночь-то глядя принесло?

– Она, видно, сказала какое-то тайное слово, – волнуясь, пояснил раненый. – Неждан ей сразу открыл – я слышал, как хлопнула калитка. Поклон ему от кого-то передали… Передала… гостья… Говорила – словно приказывала. Но Неждан ее в дом не пустил. И вообще, был не очень-то рад. Дева то заметила – угрожать стала.

– Угрожать? – переспросил Миша. – Как?

– Сказала, что если что-то будет не так, то все узнают, кто на самом деле убил лекарку Настену! А убил-то ее – Неждан! – Селябка приподнялся на лавке. – Да-да, Неждан Лыко… Свалили тогда на другого, подстроили так… Вот дева-то и напомнила! Неждан разозлился, ругаться стал. Сказал, что не сам, что по приказу… А затем – шум… крик… кто-то упал… Я выскочил… Увидел деву… А та меня – ножом в брюхо! Резко так… Даже понять ничего не успел. Ударила – и убежала… Паломница… ну, та, что у лекарки Юли…

– Эх, Юлька, Юлька… – выходя, покачал головой Михаил. – Худую весть нынче тебе придется узнать. Хотя… Настену-то все равно не вернешь… Эх, Юля…

* * *

Юлька ждала его вечером, как и обещала. Отворила дверь – в одной нижней рубахе, с распущенными по плечам волосами. Вся такая… ослепительно сияющая, любимая… родная…

– Я баньку стопила… Идем…

Взяв Мишу за руку, повела… Усадила в предбаннике на лавку, глянула лукаво… чуть отступив, сбросила в себя рубаху…

Сверкнули страстью глаза:

– Ну? А ты, я смотрю, в одежде мыться собрался?

Эпилог

Ратное и окрестности. Ноябрь 1130 г.

– На Кузьминки Костомара обещала заехать, – потянувшись на ложе, улыбнулась Юлька. Пушистые волосы ее ласкали грудь Михаила, нагое, притягательно жаркое тело манило шелковистой кожей…

Кузьминки – встреча зимы… Реки-озера – в лед… Пути торговые откроются… Сукно, сукно – деньги… На ярмарке-то немало контрактов заключили!

– Э, ну ты чего молчишь-то, любый?

– Да я не молчу, – Миша потянулся. – Закует Кузьма-Демьян – до весны не расковати. Так ведь говорят?

– Ну да… Но я о Костомаре, – девушка сузила глаза. – Говорят, староста журавлиный, Глеб, на нее зуб поимел. За то, что людей сманивает.

– Они сами к ней идут, – усмехнулся сотник. – Потому как – условия лучше. Да и Торопа нынче нет…

Торопа впрямь не было. В октябре еще нашли в омуте… То ли сам – по пьяни, то ли кто-то помог, Бог весть… О том у Костомары спрашивать надобно да у дружка ее, Ратибора. А лучше – не спрашивать. Сам ли, помогли ли – одной гнидой меньше!

Миша потянулся:

– Ничего, скоро из Турова ко вдовице потянутся! Сукновальную мельницу ставить будем… мануфактуру! А с Глебом я поговорю… Не такой уж он и злыдень. Ты что так смотришь? Не согласна?

– Согласна – не согласна… – Юлька повела плечиком.

Повернулась, уперлась пленительными острыми сосочками любимому в грудь. Дернулось пламя свечи, горевшей в изголовье… отразилось в глазах… больших, лучезарных… шалых…

– Я о другом… О том, что ты мне должен был предложить… Мы ж помолвлены, так?

– Так! Пусть и тайно…

– Тайно…

– Сама ж настояла! Прости…

– Ладно… – лекарка сверкнула очами, приподнялась. – Коли из тебя клещами слова не вытянешь, так я сама скажу! Пора бы свадьбу!

– Свадьбу? – Миша дернулся – такого поворота он как-то не ждал! Все сам хотел предложить, момент удобный выгадывал… Дождался!

– Свадьбу! – сдвинув брови, серьезно кивнула девчонка. – Чтоб не в грехе жить. Вот на той неделе и справим! А то шепчутся уже… Противно слушать! Ха… Велимудр к Звениславе сватов собрался засылать – слышал?

– Так я ж сам в сватах… И у Ермила… У них с Добровоей все к тому…

Юлька вдруг засмеялась:

– Ну, Кузнечик еще маловат, а вот Глузда на Лане женить надо. Только он в холопы не пойдет!

– И не надо ему в холопы… Лане вольную выправлю. Со святым отче уже на эту тему говорил.

– Вот как? А я – ни сном ни духом? Хорош женишок – скрытный!

– Я?

– Ты! Ты! Ой, тише, тише… задушишь…

Дернулось пламя… заскрипело ложе…

…Лишь ближе к утру любовная страсть сменилась томной негой…

– Слышь, Юль… – погладив девушку по плечу, Михайла приподнялся на локте. – Спросить хочу… ты вот со свадьбой… А умение твое лекарское как же? Вы же сами мужей себе подбираете… вернее – отцов для детей. Вдруг да не сможешь лечить? Из-за этого ж и мать, и дед, да и староста – против…

– Уж теперь против не будут, – загадочно улыбнулась Юлька. – Теперь будет, кому умение мое передать.

– И кому же?

– Дочери нашей. Что в июле родится…

– Дочери? В июле?

Миша несколько ошарашенно переваривал новость… Переварил… Поднялся, схватил суженую в охапку, закружил… юную нагую красавицу с длинными пушистыми локонами и сверкающими, как звезды, глазами!

– Юлька!

– Тише, тише, уронишь!

– Я уроню?

Миша осторожно опустил невесту на ложе. Сел рядом…

– Снова спрошу… А вдруг не получится… научить дочку? Да и сама… уменье твое…

Сказал… и тут же получил щелчок по носу.

– А вот это уже не ваша забота, господин сотник!

Примечания

1

Полностью зависимый от хозяина.

2

Цитаты по книге Б. А. Рыбакова «Язычество Древней Руси» (М., Наука, 1988).

Content

Евгений Красницкий, Андрей Посняков
Сотник. Чужие здесь не ходят

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Эпилог

Примечания