Джефф Сахадео

Голоса советских окраин. Жизнь южных мигрантов в Ленинграде и Москве

Редактор серии А. Куманьков

На обложке: Очереди за дефицитом в ГУМе, 1987 год.

© Владимир Вяткин / РИА Новости

Voices from the Soviet Edge: Southern Migrants in Leningrad and Moscow, by Jeff Sahadeo, originally published by Cornell University Press

Copyright © 2019 by Cornell University

This edition is a translation authorized by the original publisher.

© Д. Чаганова, перевод с английского, 2023

© И. Дик, дизайн обложки, 2023

© ООО «Новое литературное обозрение», 2023

* * *

Посвящается Петре, Кэролайн, Эндрю, Брахму и Джуди

Мой адрес не дом и не улица,

Мой адрес – Советский Союз.

– из песни советского композитора Д. Тухманова, 1973

Список сокращений

БАМ – Байкало-Амурская магистраль (Байкало-Амурская железная дорога)

ВДНХ – Выставка достижений народного хозяйства

ГУМ – Государственный универсальный магазин

КУТВ – Коммунистический университет трудящихся Востока

ЛКН – лица кавказской национальности

ПТУ – профессионально-техническое училище

РСФСР – Российская Советская Федеративная Социалистическая Республика

ССР – Советская Социалистическая Республика

СССР – Союз Советских Социалистических Республик

Благодарности

На создание этой книги ушли годы, и мне хотелось бы многих поблагодарить. Неполный список этих людей начинается с семидесяти пяти граждан Советского Союза, которые посвятили мне время и вдумчиво подошли к своим рассказам, положенным в основу данного проекта. Не менее важную роль в создании книги сыграли мои коллеги и аспиранты, которые помогали мне с проведением интервью. Вместе нам удалось опросить армян, азербайджанцев, бурятов, грузин, казахов, кыргызов, представителей северокавказских народов, таджиков и узбеков. Интервью проводились и по телефону с потрескивающим сигналом, но в основном лично: в Оттаве, Нью-Йорке, Санкт-Петербурге и Москве, в Баку, Ленкоране, Алматы, Ташкенте, Бишкеке и в малых кыргызских селах, а также в Тбилиси и Кутаиси. Лиза Гринспун, Эллисон Китинг, Алтынай Тешебаева, Шахноза Матназарова, Рауф Гарагазов, Таир Фарадов, Мехригуль Аблезова, Гульмира Чурокова, Акмарал Арзыбаева, Райан Бьюкенен и Ия Эрадзе – благодаря этой команде мы обнаружили и опросили респондентов в перечисленных регионах с 2005 по 2011 гг. Брюс Грант и Мадлен Ривз выступили отличными культурными посредниками в моих полевых исследованиях в селах Азербайджана и Кыргызстана. Я думаю, что мне очень повезло, ведь я получил доступ к ярким личным воспоминаниям и узнал о взглядах людей как на обыденность, так и на необычные моменты в позднесоветском обществе и культуре.

Основное финансирование проекта осуществлялось за счет Совета Канады по исследованиям в области социальных и гуманитарных наук. Внутренние гранты, полученные от Карлтонского университета, позволили мне провести начальные полевые исследования, а также были полезны на финальном этапе работы. Институт исследований Европы, России и Евразии и его выдающиеся руководительницы, Жинетт Ляфлёр и Крысия Котарба, оказали значительную помощь моему проекту в технических вопросах. Я также получил поддержку как сотрудник Международной лаборатории миграционных исследований Южно-Уральского государственного университета, за что особенно хочу поблагодарить Юлию Хмелевскую и Ольгу Никонову. Посольство Азербайджана в Канаде, Посольство Узбекистана в Канаде и США, а также Университет Центральной Азии помогли мне правильно организовать мои перемещения во время экспедиций.

В поисках опубликованных документов, касающихся позднесоветской миграции, я проделал долгий и увлекательный путь. В Карлтонском университете Александра Блейк и блестящие сотрудники нашей библиотеки разыскивали нужные мне источники по всему миру. Юлдуз Кутлиева долгие часы посвятила тому, чтобы просмотреть все советские газеты в нашей университетской библиотеке, а Патрик Рид получил для меня доступ к коллекциям Университета Индианы. Хелен Салливан, Ян Адамчик и Кит Кондилл из Справочной службы по славистике Иллинойского университета в Урбане-Шампейне работали со мной от начала и до конца проекта. Кроме того, я советовался с Терри Миллером в Университете штата Мичиган. Эрик Скотт, Криста Гофф, Патрик Рид и Райан Бьюкенен оказали мне содействие в работе с базой архивов в Баку и Москве. Саадат Маммадова, Фарид Шафиев и Эйми Доббс помогли мне получить доступ к библиотеке Баку, хотя в итоге мне так и не удалось добраться до бакинских архивов для работы над исследованием (которое показалось азербайджанским работникам библиотеки странным, возможно, даже подозрительным). Бен Лоринг и Гульмира Мусуралиева указали мне, в какие архивы и библиотечные фонды Кыргызстана мне стоит обратиться. Среди сотрудников блестящей команды, работающей в Центральном государственном архиве общественно-политической документации Кыргызской Республики, именно Мира Калилова уделила время тому, чтобы разобраться в условиях и причинах, по которым я осмеливаюсь характеризовать перемещения людей внутри Советского Союза как «миграцию». А Институт стратегических и межрегиональных исследований (в Ташкенте) привлек библиотекарей Национальной библиотеки Узбекистана им. Алишера Навои для помощи в поиске материалов об отношении и связях Узбекистана с Ленинградом и Москвой для проекта.

Я благодарен коллегам, которые на протяжении всего этого времени – более десяти лет – оказывали мне интеллектуальную поддержку во время раздумий и работы над книгой. Впервые мне удалось выдвинуть свои размышления как исследовательскую гипотезу и обсудить их, когда я работал научным ассистентом Дианы Кёнкер в Иллинойском университете (в Урбане-Шампейне). Благодаря ее терпению и мастерскому научному руководству я обрел представления о том, каковы образцовые качества ученого и человека. В начале пути меня вдохновляли коллеги, такие как Антуанетта Бёртон, Кит Хитчинс, Адиб Халид и Марк Штейнберг. А когда я стал профессором, в Льюисе Г. Сигельбауме я удивительным образом обрел одновременно наставника и коллегу, который разделяет мое мнение о важности изучения восходящей мобильности в Советском Союзе. Тему межкультурных связей мы не раз обсуждали в ценных дискуссиях с Адриэнн Эдгар. Помимо уже упомянутых мною коллег, я благодарю за советы и поддержку Сергея Абашина, Лауру Адамс, Сару Бринегар, Джеймса Кастила, Хезер Коулман, Эмили Эллиотт, Юлию Градскову, Али Игмена, Аблета Камалова, Марианну Камп, Адиба Халида, Машу Кирасирову, Натаниэля Найта, Дениса Козлова, Марлен Ларюэль, Майки Леманна, Терри Мартина, Максима Матусевича, Дэвида МакДональда, Лесли Пейдж Мох, Александра Моррисона, Сарфароза Ниёзова, Дугласа Нортропа, Себастьяна Пейруза, Джеймса Пикетта, Джона Рэндольфа, Блэр Рабль, Айсака Скарборо, Эда Шаца, Чарльза Шоу, Мирейю Тиноко, Анну Мари Уиттингтон и Арифа Юнусова. В полевых исследованиях меня серьезно поддерживали доброе отношение и советы коллег, старых и новых: Ирины Левиной, Эйми Доббс и Брюса Гранта – в Баку, а также Эльмиры Кучумкуловой, Дюшона Шаматова, Марии Лоу и Майи Петерсон – в Бишкеке.

Я получил прекрасные и полезные отзывы от коллег: на семинаре рабочей группы по исследованиям Центральной Евразии (Калифорнийский университет, Беркли, 2008 г.); на семинарах по истории среднезападной России (Университет штата Мичиган, 2009 г. и Университет Торонто, 2015 г.); во время серии выступлений на конференции «InterAsia» (Йельский университет, 2015 г.), а также на симпозиуме проекта «Контактные зоны» (Университет Сетон-Холл, 2015 г.). Кроме того, данный проект я представлял по частям на ежегодных съездах Общества центральных евразийских исследований и Ассоциации славянских, восточноевропейских и евразийских исследований так много раз, что едва ли смогу припомнить их все. Среди других площадок, на которых я разрабатывал идею проекта – Бингемтонский университет (на конференциях, проводимых Ассоциацией по изучению национальностей, и во время моих докладов в качестве приглашенного спикера), Университет Торонто, Центр исследований ресурсов Кавказа в Баку, Университет Центральной Азии, Южно-Уральский государственный университет, Университет Сёдертёрна, Университет Далхаузи, Босфорский университет, Центр славянских исследований Университета Хоккайдо и Оксфордский университет. Также я благодарю корректоров и редакторов: Яна Э. Гольдштейна, Джейн Хеджес, Адиба Халида, Мэри Лиз, Мадлен Ривз и Марка Стейнберга, а также анонимных рецензентов, которые одобряли к публикации статьи, предшествовавшие этой монографии. Среди подобных набросков проекта – статья под названием «„Дружба народов“ или гражданство „второго сорта“? Советские азиатские мигранты в постколониальном мире» в журнале «Центральноазиатские исследования»[1]. Ранняя версия главы 6 была опубликована под названием «Торговцы по случайности: маргинализация и возможность перебраться из южных республик в позднесоветскую Москву»[2]. Главы 3 и 5 включают материалы, опубликованные впервые как часть исследования «Советские „черные“ и их попытки устроиться в Ленинграде и Москве» в журнале «Славянское обозрение»[3]. Глава 4 основана на статье «Черномордые, валите домой! Миграция и раса в позднесоветских Ленинграде и Москве»[4].

Роджер Хейдон в равной мере давал полезные советы и поддерживал меня на протяжении всего процесса работы над книгой. Его быстрые ответы и внимательное чтение рукописи заметно улучшили ее качество. Я благодарен ему и за то, что он нашел двух вдумчивых анонимных рецензентов и со вниманием отнесся к их комментариям. Пол Госслин помогал на этапе завершающих штрихов, еще раз прочитав финальный вариант рукописи перед сдачей в издательство. Кроме того, он помог мне собрать нужные фотографии для книги. Неравнодушие Джейн Личти и Мишель Витковски к работе и их внимание к деталям способствовали тому, что этот долгосрочный проект был доведен до конца.

Петра Элинс была неотъемлемой частью этого проекта на всех этапах работы над ним и почти на всех этапах его реализации. Ее любовь и поддержка всегда присутствовали в моей жизни и стали основой моей карьеры. Наши дети, Кэролайн Элинс и Эндрю Сахадео, постоянно справлялись с моим отсутствием: то физическим, когда я уезжал в далекие страны, то мысленным, когда я продумывал этот проект. Мой отец, Брахм Сахадео, чей опыт жизни в Лондоне после Второй мировой войны позволил мне связать эту работу с более глобальным контекстом, скончался до того времени, когда мы могли бы поговорить о моих исследованиях. Он и моя мать, Джуди Сахадео, замыкают круг самых близких мне людей, которым я и посвящаю эту книгу.

Особые замечания о терминологии книги

В Союз Советских Социалистических Республик в период с 1956 по 1991 гг. входило пятнадцать союзных республик. СССР состоял из Российской Советской Федеративной Социалистической Республики (РСФСР) и четырнадцати национальных республик, или Советских Социалистических Республик (ССР). В официальных документах эти регионы упоминаются с использованием их русскоязычных названий: Грузинская ССР (Грузинская Советская Социалистическая Республика), Узбекская ССР (Узбекская Советская Социалистическая Республика) и т. д. В этой книге я решил сохранить те названия республик, которые использовали участники моих интервью. Они отражают более простую терминологию для обозначения частей СССР, которая также использовалась в советское время: Россия; Грузия, Армения и Азербайджан; Казахстан, Кыргызстан, Таджикистан и Узбекистан; и – в случаях, когда участники моих интервью путешествовали, – Беларусь, Украина, Латвия и Литва. Рассматривая формальные вопросы, я сохраняю более официальные названия республик (ССР). Говоря о Кыргызстане, я использую транскрибирование с современного кыргызского, а не русифицированную версию слова – «киргизский».

Все интервью переведены мной с помощью членов моей команды. Все переводы из опубликованных источников также осуществлены мной в случаях, если не указано обратное.

Введение

Пути в центр(ы)

В поисках способов помочь своей тяжелобольной сестре, Джасур Хайдаров в 1982 г. оставил жену с семью детьми в узбекском селе недалеко от Оша (Кыргызстан)[5]. В том же году Эльнур Асадов, на плечи которого после смерти отца легла ответственность за семью, покинул Баку, чтобы отыскать более прибыльную работу. Их судьбы стали частью растущей тенденции передвижения людей из южных республик Советского Союза и его восточных регионов, в которых проживали сотни тысяч человек, в том числе: таджики, грузины, кыргызы, буряты, а также люди иных местных национальностей и русские. Подобная мобильность породила динамизм, благодаря которому возникла взаимосвязь государства и общества, формального и неформального сектора экономики, центра и периферии. Динамизм, возникший в поздний период существования Союза Советских Социалистических Республик, побуждал к движению отдельных людей, семьи и сообщества. Из-за наличия различных товаров и услуг, а также бо́льших возможностей устроиться на работу в Ленинграде и Москве эти «две столицы» СССР стали наиболее привлекательными местами назначения для мигрантов с юга и востока. Завязавшаяся после случайной встречи дружба Майи Асинадзе с отдыхающей русской женщиной воодушевила девушку на то, чтобы покинуть родную грузинскую деревню у моря и последовать за мечтой – получить высшее образование в советской столице. А Абдул Халимов, «испуганный деревенский мальчик» из села в Таджикистане, в 1978 г. получал высшее образование в Душанбе до тех пор, пока предрассудки, внушаемые ему этническими русскими, не вынудили его переехать в более «интернациональный» город – Москву[6]. В Советском Союзе и за его пределами он повстречал студентов десятков разных этнических групп, и все они надеялись на вертикальную мобильность – искали шанс получить продвижение в центрах их регионов.

Люди послевоенного поколения предоставили всем этим студентам, рабочим, торговцам и другим мигрантам возможность получать разнообразные государственные квоты и участвовать в программах мобильности, спонсируемых государством. Севда Асгарова в 1952 г. после учебы в Высшей партийной школе в Баку поехала в Москву, чтобы пройти подготовку в области управления. Ее родственники, приезжая в столицу попытать удачу, регулярно гостили в ее комнате в общежитии, которую девушка делила с другими студентами. Акмал Бобокулов прибыл в Ленинград в 1971 г. для службы на Балтийском флоте, впоследствии он прослужит на нем всю жизнь. Его родители, колхозный бухгалтер и учительница, очень гордились успехами и патриотизмом сына, а он пытался помочь устроиться своим землякам из узбекского города Андижан. Несколько заслуженных тренеров СССР, отметивших талант Шухрата Казбекова из Ташкента в области фигурного катания, привезли его в Ленинград, там он выиграл несколько соревнований, а позже преуспел в карьере каскадера на Ленинградской киностудии («Ленфильме»). Лали Утиашвили и ее муж выбрали более привычный способ перебраться в сердце СССР – в 1979 г. они откликнулись на вакансии «плановика-экономиста» и в результате набора рабочих кадров в Грузии оказались в Москве[7]. В полученный ими по приезде двухэтажный дом в пригороде как к себе домой приезжали их друзья и родственники, желающие ощутить, каково это – жить в большом городе.

Такие передвижения населения сделали Советский Союз в поздний период более динамичным. Советские граждане с Кавказа, из Центральной Азии[8] и азиатских регионов России, приезжая в ленинградские и московские вузы, на заводы и фабрики, заселяя улицы, добавили им энергии и привезли с собой дух предпринимательства[9]. В устных рассказах, собранных мной и моей исследовательской группой, акцентируется, насколько важны инициативность, приобретенные навыки и упорный труд в процессе комбинированной социальной и географической мобильности, которая сумела изменить жизнь как местных жителей городов, так и мигрантов. Те слова и порядок действий, которые сопровождали процесс прибытия в новый город, как и неоднозначная государственная политика в отношении миграций, по-прежнему остаются незаметными для нас и отходят в тень современных научных оценок СССР в последние десятилетия. Я же утверждаю, что динамизм миграций позволяет оспорить оценку этого периода как периода застоя, которая преобладала у западных и советских наблюдателей того времени и которая подвергается пересмотру только сейчас[10]. Изучение позднего Советского Союза «снаружи внутрь» и «снизу вверх» как времени движения, а не эпохи застоя, позволяет понять его внутреннюю жизнь, надежды людей и трудности, с которыми они сталкивались в последние годы его существования.

Истории из жизни показывают нам сложный характер социальных сетей: близких и дальних, неформальных и формальных, и их роль в формировании намерения людей позднего СССР переехать. Новые и старые друзья, ближние и дальние родственники, односельчане и соседи по квартире – все они создавали связи, приводившие в движение мечты и реальность переезда на большие расстояния. Выбор индивидуальных стратегий сопровождался бесчисленным множеством государственных программ и институтов: от кампаний профессионального и трудового найма до программ, гарантировавших студентам из каждой республики места в ведущих центральных университетах; от многонационального характера Советской армии и Коммунистического союза молодежи (комсомола) до возможности легко и дешево передвигаться по стране. По сравнению с первыми двумя десятилетиями после распада Советского Союза – временем постоянных лишений и страха за свою жизнь, поздний СССР выступает в историях мигрантов как обитель безопасности и свободы. Но в то же время многие респонденты признавали, что движение с Юга на Север и с Востока на Запад в Советском Союзе было следствием дисбаланса между центром и периферией и провоцировало проявления национализма и расизма со стороны русской части населения, которая была вынуждена принимать мигрантов. Перестройка с ее возможностями и неопределенностью вызвала еще более многочисленную волну миграции в привилегированные города СССР. Это усилило националистические настроения и экономическое неравенство, и на рубеже 1990-х гг. проблемы, характерные для советских окраин, проявились и в центре, когда разрушающееся государство не сумело справиться с таким уровнем социетального динамизма.

Позднесоветская мобильность изменила как центр, так и периферию. Ленинград и Москва привыкли полагаться на человеческий капитал и ресурсы, которые все больше поступали из крестьянских хозяйств, промышленных городков, небольших деревень и крупных городов восточных и южных окраин СССР. В то время как демографы забили тревогу по поводу увеличения количества седых голов в двух советских столицах, их жители отметили и потемнение цвета кожи населения. Пусть на один или несколько торговых сезонов, на период учебы в университете, период построения карьеры или же на всю жизнь – татары, грузины, азербайджанцы, кыргызы, таджики, буряты и люди других национальностей осваивали центральные пространства Ленинграда и Москвы. Торговцы и разнорабочие, студенты и профессионалы своего дела идейно связывали свою способность добиться успеха в сердце СССР с принципом равенства граждан; и лишь немногие полагали, что именно неравенство мотивировало их в стремлении преуспеть. С 1930-х гг. советские граждане слышали отовсюду – во время учебы, из средств массовой информации и других источников – утверждения, что модернизация означает урбанизацию; и наполнялись верой в то, что большие города – это символы светлого будущего[11]. Поэтому им казалось, что растущий уровень достатка в центре страны – в порядке вещей. В таких представлениях Ленинград и Москва были пространством для всех, кто готов упорно трудиться, преодолевая трудности интеграции, а иногда и жесткое соперничество, – для тех, кто готов привести общество и государство к процветанию[12]. Как передавались людям в отдаленные деревни и города идеи и ценности, перенятые в центре СССР, так текли туда и рубли, заработанные в центре. А когда в 1980-х и 1990-х гг. возможности экономического роста одновременно сузились и начали распространяться через сети неформальных и формальных связей и движений, иерархичность и напряжение в городах усугубились.

На Ленинград и Москву у лидеров коммунистической партии были большие планы: они надеялись, что эти города станут центрами расширяющегося социалистического мира. Особо важную роль в претензиях на мировое расширение играли Кавказ и народы Центральной Азии: они выступали в качестве представителей и посредников для азиатов и мусульман во время просоветских агитационных кампаний во времена холодной войны. Многонациональные университеты, парады, посвященные их вкладу в общее дело, и даже мечети представляли официальный образ неславянских граждан, проживающих на востоке России и в южных республиках Союза. Глобальные социалистические города являли собой особый пример того, как может происходить интеграция народов бывших колоний – вначале народов царской России, а затем и других европейских государств[13]. Сегрегация населения по месту жительства, политические дебаты о возможности иммиграции, эпизодические межэтнические столкновения, которые были характерны для постколониальных Лондона, Парижа и других центров бывших империй в конце XX в. – всех этих проблем не было в Ленинграде и Москве. Но отсутствовала и формальная общественная жизнь, которая могла бы создавать школы, газеты и другие организации, представляющие общины меньшинств. Несмотря на то, что народам Кавказа и Центральной Азии не нужно было пересекать границу, чтобы переехать в привилегированные глобальные города «своей» страны, там действовало требование, согласно которому эти граждане должны были зарегистрироваться по месту своего постоянного проживания – получить прописку. Транснациональная мобильность требовала знаний формальных механизмов, которые необходимо соблюдать при передвижениях по стране, а также сил и способностей, чтобы конвертировать глобальную мощь и амбиции СССР, сосредоточенные в двух его столицах, в свою пользу[14].

Переезд в город проверял мигрантов на прочность и испытывал, насколько удачны их стратегии интеграции в центры советской жизни. Устные рассказы мигрантов свидетельствуют о важности и разнообразии эмоциональной жизни и о сообществах, сложившихся в разное время и в разных местах[15]. При всех различиях в инвестициях и внимании между центром и периферией, жители Кавказа и Средней Азии твердо верили в принципы социалистической идеологии и в ее риторику равенства, семьи и в особенности дружбы. «Дружба народов» явно не принадлежала к числу тех советских лозунгов, которые превратились, по словам Алексея Юрчака, в «пустые» и «бессмысленные» символы: этот принцип играл важную роль в становлении идентичности южных мигрантов[16]. Мобильность позволила им понять, что такое дружба, и завести свои дружеские связи. Даже если новоприбывшие жители самого ядра СССР не сумели реализовать свои устремления полностью, они все равно испытывали удовлетворение, пусть иногда смешанное с чувством обиды на то, что им приходится жить вдали от дома. Для мигрантов, которые хотели улучшить качество жизни и в то же время поддерживать связи друг с другом, со своими этническими группами, с сообществом региона, куда они переехали, с большой советской семьей и в разной степени с самим советским режимом, все время сохраняя связь с родным домом, – для этих мигрантов счастливые воспоминания и сопереживание друг другу были важными эмоциональными ориентирами в общении. Апелляция к принципу дружбы народов стала механизмом, позволяющим потребовать от государства выполнения обещаний и призвать органы власти к ответу в тех случаях, когда опыт миграции приводил к неблагоприятным результатам. И хотя условия общения менялись, дружба была важным элементом в стратегиях мобильности и способствовала положительным эмоциям, которые помогали избежать угрозы потенциальной изоляции мигрантов, находившихся за тысячи километров от родного дома.

В Ленинграде и Москве, как и во всем позднем Советском Союзе, межкультурные связи стали определяющей чертой идентичности и социального статуса. Мигранты и местные жители одинаково использовали знакомства с разными людьми для создания личных, профессиональных и этнических связей, формирования чувства принадлежности к многонациональному, пусть и с доминирующим русским населением, Советскому государству. Культурные объединения и различия развивались в сложном соединении горизонтальных связей и вертикальных иерархий. Социальный статус, уровень образования, этническое происхождение и достижения народов; родной и новообретенный дом; религия; гендер – иногда пол – и гражданская позиция – все это играло важную роль в том, как советские граждане оценивали самих себя и друг друга. Какими были две столицы на самом деле: территорией для привилегированных русских коренных жителей, для «белых», или же они были открыты для всех, кто желает внести свой вклад в развитие современного общества, независимо от их происхождения? Могли ли мужчины и женщины; христиане, мусульмане и атеисты, комсомольцы, члены компартии и беспартийные получить при равных усилиях равные результаты в этом модернизирующемся государстве? Ответы на эти вопросы, учитывая неоднозначность официальных заявлений, варьировались в зависимости от опыта межкультурного взаимодействия конкретных людей и от их индивидуального восприятия. Истории из жизни мигрантов подчеркивают сложный, глубоко личный характер каждого взаимодействия и связывают эти взаимодействия с более широким советским миром в контексте глобальной тенденции движения с периферии в центр в конце XX в.

Расизм препятствует интеграции мигрантов. Когда мигрантов в городах стало больше, выходцы с Кавказа и из Центральной Азии в Ленинграде и Москве, да и в целом в городах северной России, часто слышали в свой адрес пренебрежительное: «черные». Несмотря на то, что после Холокоста представления о расе в СССР, как и в Северной Америке и Европе, сместились с биологических на культурные критерии, расовая нетерпимость росла по мере того, как увеличивалось количество «небелых», прибывающих с периферии бывшей империи в крупные западные города[17]. Понимание расы и расизма в основном оставалось на уровне принципа, согласно которому «человеческий вид [представлен] отдельными группами, каждую из которых определяют врожденные черты, общие для всех членов одной группы и отличающие их от членов других групп. Хотя группы представляют один и тот же вид, они неравны по статусу»[18]. Разделение по расовому признаку противоречило принципу дружбы народов, в соответствии с которым мигранты, наряду со всеми советскими гражданами, могли чувствовать себя частью, пусть и не совсем равной, одного целого. «Черные» мигранты объясняли повседневный расизм, с которым они сталкивались в Ленинграде и в Москве, особым восприятием местных жителей того, как они выглядели, разговаривали и вели себя. Они замечали проявления расизма, выраженные в неуважительном отношении к приезжим, в косых взглядах, снисходительной речи или унижениях, вплоть до проявлений насилия, пусть даже все эти нападки не могли сравниться с жестокостью в городах Запада по отношению к местным темнокожим[19]. По мере увеличения числа кавказских и среднеазиатских торговцев на улицах, автобусных остановках и станциях метро в 1980-х гг. обстановка в двух столицах все больше накалялась: препирательства на рынке могли обернуться потасовкой, а милиция была агрессивно настроена по отношению к торгующим мигрантам. Помимо оскорбления «черные», появился еще один эпитет – «лица кавказской национальности» (сокращенно ЛКН). Так стали называть еще более широкий круг – всех темнокожих и темноволосых советских людей, что серьезно огорчало солидные татарские общины Ленинграда и Москвы. Эпитеты, возникшие в советскую эпоху, сохранились до времени, когда мы проводили большую часть интервью для нашего проекта: тогда, в первой декаде 2000-х гг., эти оскорбления звучали во время актов жестокого насилия на расовой почве в Санкт-Петербурге и Москве[20].

Однако в рассказах мигрантов о жизни в Ленинграде и Москве тема расизма возникала довольно редко, хотя и вызывала сильную эмоциональную реакцию. Новоприбывшие готовы были заплатить такую цену за шанс добиться успеха в центральных и самых престижных городах Советского Союза. Они с особым вниманием относились к формальным и неформальным связям и отношениям, которые могли бы «связать мигрантов и местных жителей в комплексной сетевой структуре социальных ролей и взаимозависимых отношений»[21]. Система обязательной регистрации по месту жительства в Ленинграде и Москве допускала различные отклонения и исключения. Городские власти разрешили или просто не смогли остановить растущую уличную торговлю или другие формы мобильности в сфере услуг и строительства, а также в секторах, требующих профессионального образования. Молодость и активность мигрантов наполняли стареющие столицы энергией, а сами приезжие поставляли более качественные товары и услуги, чем государство, и при этом демонстрировали свою верность советской системе. И в позднесоветский период неформальные связи между жителями в большей степени характеризовали быт двух столиц, нежели формальности.

В воспоминаниях мигрантов преобладают представления о доме: о родных городах, находящихся за тысячи километров, о новообретенном доме в Ленинграде и Москве, а также о Советском Союзе как доме в более широком смысле. Дом в восточных областях или в южных республиках не только служил утешением, но и напоминал мигрантам о том, что время, проведенное в Ленинграде и Москве, может открыть новые семейные и, возможно, региональные стратегии мобильности. Общее гражданство и новые или уже созданные сетевые связи облегчали первичную адаптацию в Ленинграде и Москве, но новоприбывшие справлялись со всеми препятствиями: от холодного климата до холодного приема со стороны местных жителей. Поскольку в городах отсутствовали этнические кварталы, такие как на Западе, которые могли бы дать мигрантам почувствовать себя дома и отгородить их от сообщества местных жителей, советским мигрантам приходилось самим осваивать новые пространства. Чьи-то квартиры, общежития для студентов и рабочих разных национальностей, рестораны, Мавзолей Ленина и даже Выставка достижений народного хозяйства (ВДНХ) в Москве выступали в качестве площадок, где новоприбывшие жители столиц могли оживить воспоминания о доме: новом, родном, этническом, и большом советском доме. Это позволяло облегчить для них интеграцию в города, в которых, как они верили, имели право жить если не люди со всего мира, то представители всех народов СССР.

Советские мечты об успехе и статусе, комфорте и включенности в коллектив составляли основу ожиданий и мыслей мигрантов и даже приукрашивали их воспоминания[22]. Мигранты искренне верили, что государство, равнодушное к цвету кожи, предоставит способы мобильности – как социальной, так и географической – и свободу выбора профессии, если не для них самих, то хотя бы для их детей. Эти приезжие представляли собой в некотором роде воплощение раннесоветских идей Николая Бухарина: они были «сознательными производителями своей собственной судьбы [и] действительными кузнецами своего будущего»[23]. Их представления об индивидуальных правах, привилегиях, их амбиции воплотить советскую мечту могли бы одновременно и подкрепить официальные заявления о будущем государства и общества, и бросить им вызов. Мигранты верили, что представители государства были обязаны помогать им в достижении целей, что вписывалось в их образ развитого общества. В популярных представлениях образу современного привилегированного городского жителя больше соответствовали горожане с профессиональными навыками, нежели выходцы из рабочих и крестьян.[24]. Но образование и упорство могут быть важнее социального или этнического происхождения. В Советском Союзе, как и во всех промышленно развитых странах, мигрантам удалось изменить представления о прогрессе, что и позволило им покинуть «Азию» и стать частью «Европы»[25].

Истории мигрантов децентрируют нарративы о государстве или России и позволяют увидеть, как обычные или выдающиеся люди из разных уголков страны понимали идею Советского Союза и конструировали позднесоветские реалии. Слушая о том, что заставило какого-то человека покинуть маленькую кыргызскую деревню, уютный грузинский городок или же космополитический азербайджанский или таджикский город, мы понимаем, каким образом периферия и ядро, личные и государственные интересы, чувства и действия взаимно конституировали друг друга. Политика и сети, амбиции и возможности, берущие начало за тысячи километров от Ленинграда и Москвы, снабжали столичные университеты талантами, рабочие места – трудом, желудки городских жителей – продуктами, а их дома – цветами. Энергия торговцев из Средней Азии и с Кавказа, стремящихся «с нижних позиций наверх» и «с периферии в центр, дала ход», как назвал это Джеймс Миллар, «малой сделке». Государство, по молчаливому соглашению, предлагало, пусть не на постоянной основе и не всегда охотно, место, но не устраивало людей на работу и не предоставляло им товары. Эта сделка позволяла удовлетворить потребности и желания все более требовательных жителей крупных центральных городов в брежневскую эпоху[26].

То, насколько переплетены между собой советский центр и окраины Союза, запутанный характер связей и взаимоотношений, усложняет понимание того, был ли Советский Союз империей или не был. Очень ценное исследование грузинской общины в Москве, осуществленное Эриком Скоттом, хотя и раскрывает запутанные политические (а также культурные, социальные и экономические) связи между центром и Грузинской республикой, в итоге приводит к заключению, что СССР можно назвать империей, но империей «мобильных диаспор»[27]. Адиб Халид предлагает характеризовать Советский Союз как «современное мобилизационное государство»; а устные рассказы мигрантов доказывают, что мобилизация может возникать как снизу, так и сверху[28]. Модернизация в Советском Союзе шла рука об руку с имперскими идеями и практиками. То, что в центре появлялось все больше благ, было следствием энергичной работы всех граждан и использования ресурсов, поступающих из всех регионов. Эти привилегии распространялись – хотя и неравномерно – через официальные и неофициальные каналы, и блага поступали местным жителям и переселенцам по всему СССР[29]. Спустя десять с лишним лет после распада СССР сами советские мигранты, за некоторыми примечательными исключениями, не решались назвать Советский Союз империей. Они признавали, что разница в уровне благосостояния и инвестиций вынуждала южные республики заниматься добычей сырья и поставками продуктов, и, конечно же, это было продолжением имперских идей и утверждало практику русского превосходства. Но легкость в передвижении по стране и гражданство, которое предоставлялось всем вне зависимости от национальности, выступали, по их мнению, более важными факторами, чем упомянутая разница в уровне благосостояния. Советский Союз остается уникальным человеческим и государственным экспериментом, в котором одновременно уничтожалось и утверждалось региональное, имперское и глобальное неравенство, сохранившееся и усилившееся в постколониальном мире конца XX в.

Также истории мигрантов, наряду с официальной, пусть и не совсем полной статистикой, газетами и архивными источниками, предлагают новые способы периодизации позднесоветской эпохи. Начиная с позднего периода правления Хрущева концентрированные инвестиционные потоки были направлены в центральноевропейские регионы и новые богатые ресурсами районы СССР, что уже к концу 1970-х гг. привело к недостаточному финансированию как в сельской местности, так и в городах Средней Азии и Кавказа. И так как жители Юга стремились увеличить свои доходы, началась экономическая миграция: на улицах Ленинграда, Москвы и других крупных русских городов появилось много так называемых темнокожих торгашей.

Их присутствие изменило городской ландшафт и вызвало негативную реакцию местных жителей, хотя качество и стоимость привезенных товаров были оценены по достоинству. А потом милиция, получив от муниципальных властей приказ очистить московские улицы к Олимпиаде 1980 г., начала «зачистки». «Черных» торговцев «вывезли на 101-й километр»[30] – туда, где уже не требовалась московская прописка. Одновременно с этим начались государственные кампании по переселению граждан, особенно из Средней Азии, в регионы с дефицитом рабочей силы – в первую очередь на Дальний Восток России (поскольку советские власти по всей стране пришли к выводу, что советская экономика не могла больше финансово поддерживать растущее население Юга). Следующие изменения наступили не в эпоху перестройки, а в турбулентном 1990 г. Жизнь на периферии стала еще труднее, после того как политическим решением были сокращены государственные расходы на наиболее бедные республики, что вызвало национальные волнения и жестокую реакцию на них со стороны государства. Движения за бо́льшую автономию республик в составе СССР теперь выступали за полную их независимость. В условиях политической неопределенности и все более тяжелых условий жизни мигранты, приехавшие в Ленинград и Москву до и во время 1980-х гг., не могли понять, стоит ли им там остаться или лучше вернуться домой. Из-за дефицита продовольствия пропало ощущение безопасности, а реформы в СМИ 1990 г. предоставили легальную трибуну для националистических и расистских высказываний. Мигранты отмечают, что в этот период вплоть до официального распада Советского Союза они утратили веру в СССР как в государство, где усилия и активность обязательно будут вознаграждены.

Сложно понять и подсчитать, насколько многонациональными были Ленинград и Москва, поскольку в этих городах действовала «политика непризнания» национальных меньшинств[31]. А в довольно подробные ежегодные переписи населения не включали статистические сведения об этническом происхождении жителей[32]. Статистика официальных отчетов, предназначенных для широкого круга читателей, отображала исключительно белокожее славянское население городов[33]. Советские муниципальные власти были убеждены, что, получив в Ленинграде и Москве все навыки, мигранты с Кавказа, из Средней Азии или других менее развитых регионов СССР обязательно уедут домой, увезя и навыки, и все заработанные в городах деньги. В дружбе народов не они, а русские должны были сыграть роль «старшего брата», несущего прогресс в отдаленные республики. Данные Всесоюзной переписи являются единственным официальным источником, содержащим данные по этническому составу населения. Самые ранние подсчеты касаются татарского населения, из-за более ранней интеграции и относительной географической близости к европейской части СССР: в 1959 г. в Москве их насчитывалось 80,5 тыс. человек, притом что численность армянского, грузинского, чувашского и мордовского населения была чуть больше 5 тыс. человек[34]. Количество мигрантов с советского Юга в городах постоянно росло: по данным Всесоюзной переписи уже в 1989 г. было зарегистрировано более 30 тыс. человек из Средней Азии как в Ленинграде, так и в Москве, в дополнение к более чем 30 тыс. выходцев из Азербайджана[35]. Определенно существует шанс, что в государственной статистике, основанной на самоидентификации граждан, недостаточно представлены этнические меньшинства, которые могли причислить себя к русским или, что более вероятно, вообще не участвовать в переписи[36]. Как отмечает Вера Глубова, в последнее советское десятилетие в переписях все чаще стали занижать численность представителей этнических меньшинств, потому что миграция из советской Азии в Москву была в два-три раза выше, чем из европейской части страны[37]. Ольга Вендина пишет, что к концу советской эпохи представители кавказских и среднеазиатских народов составляли значительную часть всего нерусского населения столицы (доходившую до 20 % от общего числа жителей)[38].

Для нашего проекта мы провели семьдесят пять устных интервью с бывшими советскими гражданами, среди которых были студенты и специалисты, торговцы и владельцы магазинов, квалифицированные и неквалифицированные рабочие, туристические агенты и демобилизованные солдаты[39]. Респонденты представляли разные национальности: буряты, народы северного Кавказа, армяне, азербайджанцы, грузины, казахи, кыргызы, таджики и узбеки, которые прожили месяцы или годы в Ленинграде и Москве с 1950-х по 1990-е гг., но в основном в последние два десятилетия советской эпохи. В мое исследование также включены рассказы ученых и журналистов[40]. Сборник интервью скорее выполняет иллюстративную, а не репрезентативную функцию. Я ставил перед собой цель запечатлеть как можно больше аспектов миграции, то есть описать миграцию глазами, словами и воспоминаниями тех, кто непосредственно был ее участником и наблюдал ее последствия в Ленинграде, Москве и других ближних и дальних точках позднего Советского Союза.

Эти устные рассказы дают уникальную возможность заглянуть в советскую повседневную жизнь. При изучении такого динамичного процесса, как миграция, важно прислушаться к голосам тех, кто участвовал в движении. Их рассказы свидетельствуют о том, как «матрицы социальных условий влияют на людей и формируют их личность, а также то, как люди, со своей стороны, на них реагируют, как действуют и как меняют арену социальной жизни»[41]. Эти источники приобретают дополнительную ценность при изучении таких современных государств, как СССР, которые скрывают масштабы и приуменьшают значимость человеческой мобильности как формального, так и в особенности неформального характера[42]. В приложении к данной книге подробно описана предыстория этих интервью и те трудности, которые возникали во время их проведения, ведь на ответы, полученные в ходе разговоров, могут влиять такие факторы, как, например, языковой барьер, обстановка и восприятие интервьюера (или же характер общения между ним и респондентом)[43]. Кроме того, то, какие слова подбирают разные люди и как описывают жизнь в целом, зависит от их стратегий повествования. В воспоминаниях мигрантов переплетены прошлое и настоящее. Вспоминая советское прошлое, проведенное в Ленинграде и Москве, они хорошо отзывались об этом времени, сравнивая его с постсоветским периодом, когда с 2005 по 2011 гг. акты насилия на расовой почве ежегодно забирали десятки жизней[44]. Контраст между советскими и постсоветскими опытом миграции в интервью, несмотря на то, что вина за проявления ксенофобии и насилия, которые мигрантам пришлось испытать в 2000-х гг., неожиданно смещалась, подчеркивал отчетливо задокументированную ностальгию по «воображаемой эмоциональной карте» СССР, на которую бывшие советские граждане наносят свои представления о стабильности, общности и взаимном доверии[45]. Особенно сильно в их голосах улавливается тоска по тому времени, когда молодыми они были мобильны и мечтали добиться успеха. Мигранты с нежностью вспоминали время, когда они верили, что все препятствия можно преодолеть и ничто не предвещает беды[46].

Наряду с рассказами мигрантов мы изучали широкий спектр печатных источников, которые дают представление о том, какие государственные практики и какая реакция властей сопровождали миграцию в позднесоветское время. Архивные исследования проводились на материалах Государственного архива Российской Федерации, Российского Государственного архива социально-политической истории, Центрального государственного архива города Москвы и Центрального государственного архива общественно-политической документации Кыргызской Республики. Доступ к архивам в Азербайджане мне получить не удалось. Ленинградские, московские и ташкентские газеты помогли мне понять, как межнациональные отношения и миграция официально были представлены в самом СССР. В эпоху гласности дискуссии в СМИ о советской экономике, мобильности и межнациональных отношениях постепенно угасают, хотя между официальной и новой, откровенно националистически и расистски настроенной прессой, заполонившей улицы Ленинграда и Москвы в 1990–1991 гг., сохраняется огромная разница. Оживленные дебаты о последствиях советской инвестиционной политики, о демографии, о сети взаимосвязей в мультикультурных городах велись как в советском, так и в западном исследовательском сообществе. «Этносоциология», направление, возникшее в Ленинграде и Москве в 1980-х гг., а также историки, демографы и другие советские ученые представили исследования, посвященные мобильности[47]. Они уравновешивали невообразимо радужные повествования о советской жизни в Ленинграде и Москве, которые были рассчитаны на широкую аудиторию. Часто такая позитивная повестка подкреплялась примерами из жизни людей – подобные свидетельства мне приходилось читать в библиотеках Баку, Бишкека и Ташкента. Какое бы многостороннее описание ни пыталось дать это исследование, все же оно может предложить лишь фрагменты действительности и частичную картину жизни в многонациональном глобальном мире Ленинграда и Москвы. Ни одному государству конца XX в., существующему вплоть до настоящего времени, не удалось успешно организовать потоки мигрантов, прибывающих с окраин – в основном из бедных и (или) бывших колониальных регионов – в крупные города, а тем более открыто обсуждать или изучать это движение[48].

Эта книга состоит из семи глав, разбитых на три раздела. Главы 1 и 2 раскрывают имперский, советский и всемирный контексты миграции и описывают основы межнациональных отношений в СССР. Общее гражданство противоречило идее первенства русских, и люди с Кавказа, из Средней Азии и азиатской части России взвешивали свое место – как дома, так и за его пределами, по всему Советскому Союзу. Главы 3–5 прослеживают, как проходила интеграция советских мигрантов в Ленинграде и Москве. Формирование опыта миграции зависело от первых встреч, а также от индивидуальных мотивов и стратегий мигрантов. Новоприбывшие жители городов боролись за то, чтобы преодолеть разницу первоначальных условий и не позволять воспринимать себя через призму изначального неравенства. С тех пор как мигранты появились в Москве и Ленинграде, они стали неотъемлемой частью жизни двух столиц.

Последний раздел, состоящий из глав 6 и 7, посвящен двум главным поворотным моментам, произошедшим в последнее десятилетие советской эпохи. Глава 6 представляет рассказы четырех торговцев: одного азербайджанца и трех выходцев из Средней Азии. Их истории подчеркивают то, какой размах приобрело советское предпринимательство на рубеже 1980-х гг., а трогательные рассказы о жизни описывают эмоциональные и бытовые трудности неофициальной миграции. С оптимизма, которым встретили перестройку Михаила Горбачева, начинается глава 7. Найдет ли советское государство правильный подход к социетальному динамизму или же будет его игнорировать? Начало 1990-х гг. ознаменовалось стремительной эрозией государства и всех его институтов. По мере обострения продуктового дефицита и роста актов насилия по отношению к мигрантам вопрос о том, стоит ли остаться в Ленинграде и Москве или же вернуться домой, вновь стал актуальным и потребовал переоценки ценностей. В заключении в воспоминаниях мигрантов изучаются идеи дома и тоска по Советскому Союзу в первые десятилетия после его распада. Дискурсы советского общего дома появляются на протяжении всей книги: они не только играют роль в формировании индивидуальной, национальной или наднациональной идентичности, но и формируют ощущение более широкого сообщества, придавая особый смысл связи с домом. Пусть советская политика не имела, по воспоминаниям мигрантов, прямой связи с их повседневной жизнью, она во многом сформировала их цели и стратегии поведения. Опыт советской жизни косвенно проникает в их нарративы и сегодня.

Глава 1

Глобальные советские города

Советское государство приводило в движение представителей разных народов из всех уголков Советского Союза и за его пределами, а Ленинград и Москва стали «глобальными» городами – «воротами» в мир коммунизма[49]. Внутренняя миграция в эти города – усиливающаяся с востока и юга – и появление международных мигрантов закрепили привилегированное положение «двух столиц» и подчеркнули взаимосвязанный характер социальной и географической мобильности в СССР. Восстановившись после Второй мировой войны и сделав новые шаги в развитии, крупнейшие центры европейских метрополий стали оплотом экономических возможностей и современной культуры. Но планы, что Ленинград и Москва станут поистине глобальными городами, столкнулись с ограничениями в нормах поведения, нетерпимостью к внешнему виду и другому языку. Мировые лидеры в других странах ожидали или надеялись, при частичном планировании, что прибывшие в конце XX в. мигранты из ближнего и дальнего зарубежья успешно интегрируются в новые городские пространства европейской части континента[50]. В это же время муниципальные и государственные органы власти в Ленинграде, Москве и других советских городах боролись с новоприбывшими из других регионов, которые привносили свою культурную, экономическую и профессиональную динамику и энергию, часто пользуясь неофициальными способами переезда.

Увидев шпили городских небоскребов, одежду коренных москвичей и оценив высокое качество и доступность культурных мероприятий и товаров, Жылдыз Нуряева назвала Москву образца 1978 г. «Вавилоном»[51]. Она последовала в Москву за членами своей семьи и коллегами из столицы Кыргызстана – Фрунзе, и вдохновила своим примером других[52]. Студенты, такие как Нуряева, а также рабочие, торговцы и специалисты со всего Советского Союза, а также постоянно растущее количество мигрантов из Азии и Африки, искали свой Вавилон в одной из двух столиц СССР. Единая система институтов и общее гражданство, распространяющееся на выходцев с Кавказа, из Средней Азии и восточных регионов России сглаживали изначальное неравенство, которое существовало между ними и белокожим принимающим обществом городов. Тем не менее, как отмечают Льюис Х. Сигельбаум и Лесли Пейдж Мох, направление и величина потоков, причины и результаты советского социального движения отражали то, как Советский Союз на практике воплощал «транснациональную политику в пределах государственных границ»[53]. Попытки государства контролировать и направлять потоки мигрантов осуществлялись с переменным успехом, оно не всегда справлялось с решимостью мигрантов достичь своих пунктов назначения – самостоятельно или при помощи уже существующих или новых сетевых связей.

Ранние сети сформировались еще на этапе возникновения царской империи, связав ядро страны и периферию. По прошествии времени, с изменением различных государственных форм и режимов менялись и сетевые связи. Модернизация и постимперские процессы во многом укрепили и расширили их. Отчасти это было связано с тем, что разрыв в уровне развития центров и окраин бывших имперских владений, а также разница в объемах их государственного финансирования, постоянно росли. По аналогии с тем, как Кирстен Маккензи и другие исследователи объясняют возникновение империй глобальными сетевыми связями, я утверждаю, что сети в постимперский период, наряду с процессами послевоенной урбанизации и модернизации, привели к формированию глобальных городов[54]. В случае Советского Союза такими городами стали Ленинград и Москва. Эти города формировались культурными, социальными и экономическими системами империи, и одновременно сами оказывали на них влияние[55]. Многие считали, что европейские столицы могли помочь освободиться от «варварского колониального правления», что проявлялось в сохраняющихся привилегиях белокожего городского населения в постколониальных городах Великобритании, Франции и России (СССР)[56]. Мигранты, так же как и политические и режимы, «просчитывают риски», принимая решение о том, двигаться или не двигаться, поощрять или ограничивать передвижения по стране, чтобы получить личные, профессиональные или политические преимущества за счет человеческого и экономического развития[57]. В послевоенных государствах возникали активные дебаты о том, следует ли сохранить привилегии городов, которые являются визитными карточками страны, или же принять в них мигрантов, легальных и нелегальных. Миграция новых жителей была необходима для сохранения того самого привилегированного статуса столиц, поскольку западное городское население старело, а города росли.

Когда говорят о развитости мировых городов, фактор мобильности в ней остается недооцененным. Как утверждают Дорин Мэсси и Саския Сассен, секторы бизнеса и финансов питают западные мегаполисы капиталом, а также предоставляют им возможность управлять и контролировать обстановку за пределами государственных границ[58]. Сбор информации, ее обработка и распространение происходят почти незаметно. Мигранты же начинают играть роль инструментов, которые можно использовать в государственных или частных учреждениях и предприятиях[59]. Сассен отмечает, что глобальные города оборачивают себе на пользу миграцию двух типов: во-первых, «официальную», и тогда мигранты устраиваются в системах, требующих профессиональных знаний или умений; во-вторых, миграцию простых рабочих, которые смогут влиться в сокращающиеся, но все еще значительные ряды промышленной рабочей силы или, что более вероятно, устроятся на работу в сфере услуг, не требующих высокой квалификации[60]. Мэсси отмечает аналогичные потоки «постиндустриальной миграции»[61]. Происхождение мигрантов и то, как новоприбывшие формируют городское пространство, кажутся несущественными вопросами; призывы включить их в исследования глобальных городов до сих пор встречаются в научной литературе от случая к случаю[62].

Социалистический характер Ленинграда и Москвы расширяет и дополняет представления о концепте глобальных городов множеством новых характеристик. Мэсси подчеркивает значимость фактора «неолиберальной глобализации в их формировании»[63]. Дженнифер Робинсон, критикующая исследования, посвященные мировым городам, за игнорирование мегаполисов «южного мира», возникших из экономических узлов региональной и мировой экономики, настаивает на том, что ключевую роль в образовании глобальных городов играет капитализм[64]. Москва лишь в постсоветскую эпоху начинает восприниматься наравне с глобальными городами, хотя и тогда она рассматривается как пример «конкурирующей глобальности»[65]. В данном исследовании я выступаю против идеи конкуренции глобальных городов, даже в период холодной войны. Включение Ленинграда и Москвы советского периода в ряд мировых городов расширяет понимание характера современного – капиталистического или некапиталистического – развития. Их государственные институты и учреждения, коридоры которых были заполнены гражданами со всего СССР, выполняли командно-управленческие функции, выходящие за пределы государственных границ, во «второй мир» и далее. Как и в капиталистических странах Запада, на социалистическом Востоке усиление неравенства между центром и отдаленными регионами также вызывало проблемы экономического развития и обусловливало устремившиеся в центр миграционные потоки[66].

Ключевым признаком глобальных городов является попытка сдержать в некоторых рамках экономический динамизм, вызванный миграцией, с помощью методов государственного контроля. Одним из таких методов являлся контроль регистрации по месту жительства граждан. В условиях советской плановой экономики он осуществлялся с помощью особой системы, хотя уровень государственного контроля над передвижениями граждан был гораздо ниже, чем об этом заявляли на официальном уровне. Официальные концепции дома и развития накладывались на частные представления об этих вопросах и трансформировались по мере того, как граждане перемещались по стране. Как отмечают Нина Глик Шиллер и Айше Чаглар, «локальность влияет» на процессы миграции, но ее влияние содержит много нюансов, которые не отражены в существующих исследованиях на данную тему[67].

С начала XX в. имперские и глобальные сети усилили роль Санкт-Петербурга (Ленинграда) и Москвы. Приезжие из дальних регионов сравнивали экономические возможности и политическую мощь двух столиц. Становление Советского Союза как послевоенной сверхдержавы повысило статус Ленинграда и Москвы внутри и за пределами советских границ. Сочетание усилий государства по развитию передовой социалистической экономики через плановые перемещения со множеством официальных и неофициальных возможностей переезда на новое место толкало мигрантов в путь в две столицы. Советское государство с опозданием последовало за глобальной тенденцией концентрировать государственные инвестиции и вкладываться в развитие основных европейских регионов Союза, поэтому сокращение финансирования других регионов имело свои последствия. Тем не менее значительное количество мигрантов в Ленинграде и Москве лишь укрепляло глобальный характер столиц, пусть и не так, как планировал режим.

От империи к Союзу

Первые поколения мигрантов с востока и юга появились в Санкт-Петербурге и Москве еще во времена империи. Вдали от родного дома они взаимодействовали с людьми, обучались новому и участвовали в формировании городских пространств и культуры. Две столицы сохраняли привилегированный статус на протяжении всего бурного периода перехода от царской власти к советской, попеременно предлагая их жителям политические и административные связи, экономические перспективы и «путь к европейскому [а позже и социалистическому] современному обществу»[68]. В СССР эти мощные города считались потенциальными мировыми центрами: Петроград, позже Ленинград, и Москва играли ключевую роль в государственной кампании по привлечению разных народов внутри молодого государства и из-за его границ[69]. Вне зависимости от государственных планов, статус столиц и возможности, которые они могли предоставить, привлекали все большее число людей – кого-то принимали радушно, а кого-то – нет.

В эпоху царизма миграционные потоки направлялись к столицам теми путями, которыми шли русские завоеватели, но в обратном направлении. Правители Российской империи выбирали элиту среди жителей недавно завоеванных нерусских земель и приглашали избранных посетить столицу или даже поселиться в самом сердце империи. Приезжавшие из разных регионов люди служили доказательством величия империи, а также могли оказаться полезными в качестве лояльных посредников между государством и колонизированными народами[70]. Сети, которые начинала выстраивать империя, были сосредоточены вокруг этих политических деятелей и вокруг торговли. Небольшие татарские кварталы возникли в Москве в XVII в., и в первоначальном Петербурге был свой «Татарский переулок»[71]. В начале XIX в. сердцем немногочисленного грузинского сообщества стала Московская грузинская православная церковь, а армянские кружки собирались в районе нынешнего переулка Чернышевского, там располагались школы и три церкви[72]. Во времена имперской России потомки привилегированных семей или молодые люди, сумевшие как-то привлечь внимание властей, получали образование в институтах востоковедения или изучали иные науки в университетах двух столиц[73]. Образование, полученное в европейской университетской традиции, могло, как надеялись правители, способствовать более успешному контролю над присоединенными землями[74]. Передвижения академиков, студентов и царских чиновников катализировали связи между имперским ядром и периферией, заложив основу для сетей советской эпохи.

Все большее число влиятельных, привилегированных представителей имперской периферии получали высшее образование в европейских столицах от Санкт-Петербурга и Москвы до Парижа и Лондона на рубеже XIX–XX вв. Они стремились проникнуться европейскими идеями прогресса, чтобы возглавить свои собственные народы на пути к модернизирующемуся миру. Мустафа Шокай, выдающийся интеллектуал-модернист из русского Туркестана, изучал право в Санкт-Петербургском университете и готовил речи для депутатов-мусульман, выступавших в Государственной думе после революции 1905 г.[75] Подающие надежды грузинские социалисты искали связи и получали знания в Санкт-Петербурге. Подобно индийцам в Лондоне или североафриканцам в Париже, они видели, что в имперских столицах формируется критически настроенная прослойка интеллектуалов[76], которая могла бы распространиться по всей империи и предложить пути к смягчению, если не к свержению имперского правления. Столицы стали центрами для интеллектуалов и элиты колонизированных земель, которые были решительно настроены ассимилировать и передать другим идеи развития, а также проводить реформы или совершать революции для преобразования своих регионов и оставить свой след в сердце империи.

Империя давала возможность заработать хорошую репутацию за особые навыки, проявленные в какой-то деятельности в имперских Санкт-Петербурге и Москве, не только привилегированным слоям. Татары, например, были известны как хорошие швейцары, кавказские народы славились умением чинить обувь и строить, башкиры ценились как конюхи[77]. Татарские, кавказские и среднеазиатские торговцы занимали прилавки на городских рынках, торгуя едой, шелком, лошадями и другими товарами. В Москве в начале XIX и в Санкт-Петербурге в начале XX в. строились мечети. Мечети, ярмарки и улицы, преимущественно заселенные выходцами из восточных и южных регионов империи, составляли важную часть образа имперской России[78]. Но этнические кварталы почти исчезли, а связи между мигрантами распались, когда на рубеже XX в. потоки рабочих – главным образом русских и представителей других славянских народов – захлестнули индустриализующиеся Москву и Санкт-Петербург. Тем не менее в Московской переписи населения 1912 г. зафиксировано, что среди 1,5 млн жителей было 17,2 тыс. татар, 10,4 тыс. так называемых мусульман (вероятно азербайджанцев, которых стали официально так называть ближе к 1930-м гг., и выходцев из Средней Азии) и 6,8 тыс. армян[79]. Московское мусульманское благотворительное общество, присоединившись к другим благотворителям, финансово поддерживало людей, пострадавших от Первой мировой войны. Национальная кухня, особенно кавказские и среднеазиатские шашлыки, вошла в массовое сознание, наряду с представлениями об особых способностях различных национальностей к определенным видам ремесел[80].

Когда Москва стала столицей нового советского государства, она быстро превратилась, по словам Эрика Скотта, в «многонациональный мегаполис, обладающий собственным самосознанием»[81]. В. И. Ленин и другие большевистские лидеры верили, что Москва станет центром международной социалистической революции. Высшее образование в Петрограде и Москве оставалось инструментом выстраивания связей, мобильности и потенциального влияния не только на граждан нового государства, но и на колонизированные народы всего мира. Потоки студентов направлялись в Коммунистический университет трудящихся Востока (КУТВ), открывшийся в Москве в 1921 г.[82] Первый ректор университета Г. И. Бройдо видел миссию вуза в том, чтобы «подготовить кадры для советского и партийного строительства и их устройства в местные предприятия, для укрепления советской власти трудящихся в далеких степях и горах Азии»[83]. В 1925 г. КУТВ назвали в честь Иосифа Сталина. Университетский лозунг отражал идеи Сталина об отдельном, самодостаточном советском Востоке и остальном Востоке – колонизированном и зависимом, народам которого нужна была помощь московских просветителей. Один студенческий поток КУТВ насчитывал от десятков до сотен представителей каждой официально признанной национальности в пределах СССР, от Кавказа до Дальнего Востока[84]. Перед студентами всего мира предстала другая Москва, отличная от образа, нарисованного Бройдо: она стала «пунктом назначения» для иностранцев. Мигранты, вдохновленные коммунистическими идеями, мечтали увидеть мир, свободный от нищеты и имперского порабощения, а также получить в Москве бесплатное образование[85]. Треть учащихся КУТВ составляли студенты, прибывшие из арабских государств, Индии, Китая и Африки. В широкое и расплывчатое большевистское представление о зарубежном «Востоке» входили и афроамериканцы.

Азербайджан и Средняя Азия в 1920-е гг. стали не просто советским Востоком, они были объявлены режимом «отсталыми». Недавно завоеванные советской Красной армией, эти по преимуществу мусульманские регионы оказывали серьезное националистическое сопротивление большевикам, представленным в основном русскими. Экономика этих регионов, в основном производящих сырье – от нефти до хлопка, – была, можно сказать, вновь включена в имперскую систему, которая осталась практически нетронутой в Советском Союзе[86]. В силу низкого уровня образования и предположительной неосведомленности о социалистических идеях азербайджанцы и выходцы из Средней Азии нуждались в особой помощи, чтобы они могли внести свой вклад в модернизацию советского государства и общества[87]. Чтобы быстро обучить представителей этих «отсталых» народов и дать им специализацию, помимо двух- или трехлетних университетских программ, предлагаемых КУТВ, в Коммунистическом университете им. Я. М. Свердлова были созданы специальные короткие курсы, чтобы быстро обучить новые кадры социалистической идеологии и дать толчок процессу модернизации.

Другие учебные заведения принимали более широкий круг «восточных» студентов. В 1921 г. в Москве открылся Институт востоковедения. В инженерно-технические и педагогические институты Петрограда и Москвы поступил сильный контингент татар и армян, помимо студентов других национальностей. Большевики разработали систему квот: она предполагала специально выделенные бюджетные места в ведущих высших учебных заведениях европейской части России, предназначенные для представителей всех признанных этнических групп со всей территорий Советского Союза. Франсин Хирш назвала советскую систему квот «эволюционизмом, спонсируемым государством»[88]. Возможность получить образование изменила карьерные перспективы и жизнь миллионов советских граждан с Кавказа и из Средней Азии. На протяжении всего советского периода в Москву поступали требования увеличить квоты для учреждений, считавшихся престижными, для того чтобы «поставить на ноги» отстающие регионы[89]. С самого начала советская образовательная политика была направлена на подготовку кадров, которые по завершении образования могли бы вернуться домой для советизации родных республик. Лишь горстка выпускников КУТВ получила работу переводчиков или редакторов пропагандистских журналов в Ленинграде или Москве, система не предполагала, что выпускники останутся в городах, где проживали преимущественно русские[90].

Москва как столица молодого, динамично развивающегося государства, – «источник вдохновения» как для потенциальных коммунистов, так и для будущих модернизаторов – привлекала интеллигенцию всего так называемого Востока по совсем иным причинам[91]. Узбеки учились на отделениях литературоведения и журналистики, используя новые идеи и контакты для формирования художественных образов и политических идеалов молодой узбекской нации. Как отмечает Адиб Халид, к середине 1920-х гг. Москва стала «центром узбекской культурной жизни»[92]. То, что Москва притягивала все больше мигрантов, связывало ее с другими крупными европейскими городами и империями. Культурно-просветительские возможности Лондона и Парижа привлекали в эти города гораздо больше приезжих из африканских и азиатских имперских колоний: те, кто приезжал, чтобы получить там образование, стремились связать свои народы и земли с теми возможностями, которые дают имперские и глобальные сети[93]. Когда из-за кризиса времен Великой депрессии на Западе в городах увеличился уровень расизма и фашизма, в глазах левых интеллектуалов и всего мира в целом Москва представала то образом «будущего», то «единственной надеждой» человечества[94].

О взаимодействии между прибывшими с советского Востока мигрантами и славянскими жителями в модернизирующихся и индустриализирующихся Ленинграде и Москве в межвоенный период известно очень мало. Татары оставались самым многочисленным меньшинством. В Ленинграде их численность поднялась от 1,2 тыс. в 1920 г. до 31,5 тыс. в 1939 г.[95] В Москве проживало более 100 тыс. татар и представителей других, более мелких национальных меньшинств с Кавказа и из Средней Азии[96]. Оксана Карпенко пишет, что татары, которые работали слугами и были связаны с дореволюционным строем, вынуждены были переехать. Новоприбывшие мигранты часто переезжали целыми семьями, чтобы сохранить связь с языком и национальной культурой[97]. В Москве в межвоенный период функционировало 11 школ для детей других национальностей; в 5 из 11 школ обучение велось на татарском языке, хотя многие татары обучали своих детей по-русски[98].

В 1930-е гг. «национальные» учреждения – школы, театры и клубы – пали жертвой официальной кампании против негосударственных организаций. В 1933 г. Ленсовет закрыл национальные объединения, оставив только два «культурных» пространства для нерусских граждан Советского Союза. Один из клубов был предназначен для финнов, евреев, поляков, белорусов и других национальных меньшинств, второй оставили в качестве «дома просвещения» для татар и других народов Востока[99]. Такое разделение спровоцировало и навязало цивилизационный разрыв. Грузины и армяне оказались в пограничном положении: христиане, но проживавшие на имперских землях с многонациональным населением, они считали себя европейцами, но политики и писатели-путешественники считали грузин и армян народами, живущими на самой границе Азии[100]. Как отмечает Скотт, грузины составляли «самую восточную окраину народов, классифицируемых как западные», хотя некоторые группы мигрантов – особенно те, кто занимался грязной работой или торговлей, – считали себя самой западной окраиной среди тех, кого принимающее сообщество считало выходцами с Востока[101].

В 1936–1938 гг. в РСФСР, по словам Терри Мартина, «была запущена целенаправленная, всесторонняя и хорошо организованная кампания по институциональной русификации всех институтов»[102]. Сталинская «кавказская группа», укрепив свою власть в Москве на самых высоких политических позициях, теперь стремилась успокоить русских, которые стали чувствовать себя второстепенными внутри многонационального союза. Московские городские власти последовали примеру Ленинграда и также начали кампанию по русификации культурной жизни и институтов. Были закрыты все школы, периодические издания и культурные учреждения для нерусских граждан, сохранявшиеся до этого времени, разрушены две армянских церкви. Сталин свернул все ранние большевистские антиимпериалистические усилия по продвижению представителей нерусских народов периферии на влиятельные позиции, особенно в их родных регионах, и начал так называемую политику «коренизации». Последовавшие аресты подозреваемых в шпионаже в пользу иностранных государств в эпоху чисток, эмиграция и Вторая мировая война значительно сократили численность меньшинств в Ленинграде и Москве[103].

Города, страны и миграция после Второй мировой войны

Вторая мировая война преобразила Ленинград и Москву. Ленинград, почти обезлюдевший город-герой, переживший 900-дневную блокаду, и Москва, теперь ставшая столицей мировой сверхдержавы, нуждались в серьезных восстановительных и ремонтных работах. Сначала рабочая сила потянулась из близлежащих областей, а затем все больше мигрантов стало прибывать со всех уголков Советского Союза. Представители Кавказа и Средней Азии – иногда с разрешения властей, а иногда без него – приезжали даже в больших количествах, чем до войны, особенно когда послевоенные инвестиции в пострадавшие южные регионы Советского Союза уменьшились. В эпоху холодной войны две столицы стали образцовыми советскими городами, конкурируя с Лондоном, Парижем, Нью-Йорком и Вашингтоном за влияние над странами, еще не примкнувшими ни к одному блоку, или над странами «третьего мира». Ленинград и Москва «расстелили красные дорожки» не только перед жителями нового коммунистического Восточного блока, но и перед гостями из Центральной и Латинской Америки, Азии и Африки. Множество выходцев со сталинского внутреннего Востока демонстрировали, насколько разнообразно постколониальное, социалистическое государство, ставившее перед собой глобальные цели, однако на деле их присутствие свидетельствовало о несовершенстве плановой системы, которая пыталась контролировать передвижение граждан и направлять обученных мигрантов обратно в родные республики для модернизации городов периферии.

По завершении Второй мировой войны в Ленинграде и Москве развернулось строительство: новый городской ландшафт организовывали в стиле крупнейших столиц Европы. Городские центры стали узлами, которые должны были способствовать обеспечению более высоких стандартов жизни для общества, пострадавшего от войны. Советские лидеры рассчитывали, что эта цель будет достигнута с помощью социалистической плановой системы, способной, как они полагали, наилучшим образом распределять ресурсы и перенаправлять потоки людей. «Явные проявления урбанизации» в СССР были, пожалуй, заметнее, чем на Западе[104]. Тенденция уделять основное внимание государства центру, начавшаяся до войны, усилилась; в двух столицах были сконцентрированы услуги и опыт специалистов, приехавших сюда со всего Советского Союза. Ленинград и Москва стали центрами советской и глобальной идентичности, лишь выросшей в военное время; а также благодаря растущему политическому, идеологическому и экономическому значению двух столиц. Этому способствовали развитые образовательные и плановые учреждения, а также промышленность. Такой образ Москвы и Ленинграда распространился по всему Советскому Союзу, а также по всему коммунистическому «второму миру»: в Восточной Европе и за ее пределами[105]. В 1957 г., при спонсорстве Общества советско-чехословацкой дружбы, проводилась четырехдневная телевизионная викторина «Ленинград – Москва: центры Великой Октябрьской социалистической революции»[106]. Подъем статуса двух столиц был частью стратегии по укреплению сплоченности социалистического мира. На VI Всемирный фестиваль молодежи и студентов, проходивший в Москве в 1957 г., приехало 30 тыс. иностранных гостей. Космополитический характер мероприятия имел ключевое значение. Гостей встретил по-настоящему глобальный город, открыв свои двери в том числе и перед бывшими колонизированными народами, пережившими экономические трудности, изоляцию от центра или насилие со стороны государства[107]. После фестиваля газета «Комсомольская правда» писала, что «любовь всего мира к Москве ощущается полно и ясно»[108].

Стратегии послевоенного развития обозначили уникальные пути развития Ленинграда и Москвы как многонациональных и глобальных городов. Значительное количество крестьян и демобилизованных солдат в тылу России сохранилось, несмотря на ужасающие человеческие жертвы времен войны, это позволило использовать «доморощенную» рабочую силу, даже когда Великобритания и Франция были вынуждены обратиться в заморские, вскоре бывшие, колонии для привлечения рабочих, чтобы восстановить и увеличить свои капиталы[109]. После партийных решений о передислокации промышленности на время войны в советские республики Средней Азии начали поступать инвестиции[110]. Южные регионы, где теперь располагались сотни фабрик, обладали богатыми природными ресурсами, которые и эксплуатировало государство. В 1950–1960-е гг. на юге СССР возникли предприятия гидроэнергетической, угольной и химической промышленности[111]. Кроме того, государство выделило ресурсы на социальную сферу, в том числе на образовательные курсы и программы по обучению грамоте. Внимание государства к периферийным районам предотвратило более высокие темпы миграции населения в могущественные государственные центры, в то время как выходцы из Вест-Индии, Южной Азии и Африки бежали в Лондон и Париж, столицы своих империй, из опасения значительного экономического ущерба, который наступит после неизбежного краха метрополий[112].

Лидеры коммунистической партии Средней Азии подчеркивали эти различия в опыте западных держав и советского государства, которые свидетельствовали о мнимом превосходстве социализма, этот аргумент они часто использовали, когда добивались от Москвы увеличения финансирования. Никита Хрущев сделал лозунги экономического равенства регионов и распространения советского влияния за рубежом краеугольными камнями в тот период, когда боролся за пост Сталина в коммунистическом руководстве. Вслед за Хрущевым главы среднеазиатских республик утверждали, что СССР способен выстроить уникальную социалистическую траекторию мирового развития, преодолев неравенство, которое приводит к миграции с Юга на Север в Северной Америке и Западной Европе[113]. Однако СССР настойчиво обвиняли, как в Средней Азии, так и за ее пределами, в том, что он повторно колонизировал этот регион и использовал его как гигантский колхоз по сбору хлопка. Эти обвинения препятствовали взаимодействию СССР со странами Ближнего Востока и Африки[114]. А в середине 1950-х гг. и Соединенные Штаты и Советский Союз считали движение солидарности стран третьего мира решающим фактором в борьбе мировых держав за экономическое и идеологическое господство[115].

Советская политика развития сопровождалась и другой практикой, позволяющей сдержать потоки мигрантов в города в послевоенный период, в то время как в странах Европы движение в западные столицы стремительно вышло из-под государственного контроля[116]. В 1930-е гг. советские лидеры выражали серьезное беспокойство по поводу состава населения крупных городов – ведь они должны были стать узлами для развития современной социалистической культуры[117]. Для контроля за всеми прибывавшими в крупные города была разработана регистрация по месту жительства – прописка, подтверждавшая официальное проживание какого-либо человека в городе. Если же обнаруживалось, что у проживающих, особенно у так называемых чужеродных элементов – уголовников, цыган, зажиточных крестьян (кулаков) и других – нет прописки, их могли не только выслать из города, но и направить в трудовые лагеря на Дальний Восток или куда-то еще[118]. Были предприняты огромные усилия для «паспортизации» городских жителей в Москве и Ленинграде. Вне зависимости от гражданства, необходимо было оформить целую кипу документов, чтобы иметь право на проживание любой продолжительности в двух столицах[119].

Система прописки олицетворяла усилия советского государства по организации «научной, предсказуемой и плановой» миграции в послевоенные годы[120]. В этот период прием на работу в крупных городах осуществлялся с помощью «оргнабора» (организованного набора трудящихся). Специалисты по экономическому планированию определяли цели и «контрольные цифры» для предприятий, и, основываясь на них, работники Министерства труда выделяли группы потенциальных рабочих кадров, а при необходимости и набирали их по всему СССР. Для устранения дефицита или достижения «оптимальных» результатов производства, предприятия могли подать заявку на дополнительный набор рабочей силы. Таким образом, советских граждан могли без их воли направить на работу в нуждающиеся отрасли экономики. Специалисты или рабочие, направленные в крупные города, получали временную или постоянную прописку, а их работодатели на предприятии несли ответственность за их расселение. По утверждению исследовательницы демографии Н. А. Толоконцевой, это позволяло новоприбывшим работникам, в отличие от мигрантов в странах Запада, «не потеряться» в больших городах, избежав социальных проблем и опасностей[121].

Однако системе оргнабора не хватало гибкости для удовлетворения потребностей в новой рабочей силе бурно развивающихся Ленинграда и Москвы. В 1950-е гг. и позже местные чиновники, не желая ждать результатов слишком затянутого и к тому же непредсказуемого процесса распределения, нанимали рабочую силу неофициально. В первую очередь они искали рабочих в сельских районах ближних областей, которые страдали от отсутствия экономических возможностей или социальной мобильности при трудоустройстве демобилизованных солдат. Вера Исаева вспоминала, как в начале 1950-х гг. в ее деревню за пределами столицы приехал пожилой мужчина и прямо на месте вербовал деревенских жителей на строительство гостиницы «Ленинградская» напротив Казанского вокзала в Москве[122]. Неофициальный найм увеличивался по мере того, как росла неразбериха, связанная с процессом получения прописки: кому она нужна, а кому нет; какой тип прописки необходимо получить и к кому следует обращаться. Формально тем, кто родился не в «режимных зонах» – советских городах, где требовалась прописка, – нужно было обратиться в жилищный отдел местного гор- или сельсовета, имея при себе паспорт и письмо о трудоустройстве. Связь между приемом на работу и пропиской иллюстрировалась советской поговоркой: «нет прописки – нет работы; нет работы – нет прописки»[123]. Колхозникам, большинство из которых не имело паспортов вплоть до 1970-х гг., нужно было получить письменное разрешение от сельсовета. Однако подача заявления на получение прописки не гарантировала успеха: в советский период существовало более двадцати причин для отказа в прописке по правилам, список которых был скрыт от общественности и постоянно дорабатывался[124]. Получение прописки могло занять годы, а ожидание государственного жилья в случаях, когда предприятие не выдавало работникам места в общежитии – и того больше[125].

Из-за неразберихи с получением прописки и долгого ожидания в городах царил полный хаос: граждане – кто с пропиской, кто без – потоками въезжали и выезжали из Ленинграда и Москвы, поскольку советские предприятия и проекты нанимали работников на короткие сроки[126]. Азамат Санатбаев о его первых поездках из южной Кыргызии в Москву в 1950-е гг., когда он был еще ребенком, вспоминал так: грязь, толпы и хаос на вокзалах, сотни людей, спящих прямо на полу, пока мимо проходили сотни тысяч прибывающих в город или же уезжающих из него[127]. Советские государственные деятели, в частности нарком внутренних дел СССР Лаврентий Берия, считали систему регистрации в городах обременительной и воспринимали ее как препятствие для эффективного распределения труда. Однако в 1954 г. действие «зоны особого режима» распространилось на десятки городов в связи с сохраняющимся страхом перед внутренними врагами, а также убеждением, что требование получать прописку – единственный способ регулировать передвижение потоков населения в условиях стремительной урбанизации[128]. Расширение зоны, где действовали паспортные ограничения, также свидетельствовало о признании того, что политика распределения потребителей давала существенное преимущество крупным городам и была нацелена на сокращение числа торговцев, работавших на серых и черных рынках. Эти города сохраняли и свою роль культурных столиц: тех, кто нарушал нормы поведения, например москвичек, обвиненных в сексуальных связях с иностранцами в 1957 г., – высылали из города[129].

Несмотря на то, что передвижения граждан контролировались непростой системой прописки, на официальном уровне о миграции в крупные города говорили исключительно в позитивном ключе. Партийные лидеры и советские планировщики считали, что большие городские пространства способствуют формированию «нового советского человека», поскольку выступают идеальным пространством для социального и этнического смешения и модернизации. Каждый гражданин имел возможность внести вклад в строительство современных городов и получить от этого пользу[130], ведь подобное общее занятие должно было помочь быстрой интеграции мигрантов вместо их изоляции, как, они полагали, это происходило на Западе. Советские комментаторы с гордостью отмечали, что в послевоенные десятилетия народы Кавказа и Средней Азии урбанизировались быстрее, чем другие национальные группы СССР, хотя общие показатели меньшинств в городах оставались ниже среднего[131]. Урбанизация была наиболее эффективным способом преодоления отсталости и разрушения традиций, поскольку она открывала глаза на «широкий мир»[132]. В то же время в центре дискурса о пользе урбанизации оказались республиканские столицы, такие как Тбилиси (Грузия), Алма-Ата (Казахстан) или Ташкент (Узбекистан), где сохранялось преобладание этнических русских на административных позициях или квалифицированных должностях. Эта проблема была пережитком царской эпохи, усиленная выборочным доверием Сталина[133]. Ленинград и Москва давали блестящие примеры перспектив развития Советского Союза, но на пути к ним действовали тщательные ограничения. Азамат Санатбаев, который в 1970-е гг. возил в Москву группы из Средней Азии, вспоминал, что в его задачу входило «рассказывать им, как коммунизм может связать жителей Средней Азии с городской жизнью, так что в итоге мы станем единым советским народом»[134]. Но сначала периферия должна подняться до уровня центра.

Двойственность советских взглядов и практик в отношении смешения и перемещения их жителей действовали и в столицах. Обе столицы, по мнению Орен Йифтахель, исследователя крупных мировых городов, были «серыми зонами»[135]. Серые зоны возникают тогда, когда государственные и городские власти пытаются примирить ограничения официальных путей поступления в современные города необходимого или хотя бы достаточного человеческого капитала, с желанием контролировать ценные центральные пространства. В 1950-х гг. и позже сотни тысяч советских граждан въезжали в Ленинград и Москву, а также в Тбилиси и Ташкент и выезжали из них ежедневно: на работу, за покупками или на учебу, для осмотра достопримечательностей, в гости к друзьям или родственникам, на короткий или долгий срок. Они привносили в жизнь городов свои навыки и энергию, подкрепляя ими высокий статус желанных советских столиц. Суровость законов о прописке компенсировалась их непоследовательностью, а наказания за нарушения были произвольными. В случае если у мигранта не было прописки, ему могли вынести предупреждение или выслать – в случае с Москвой – на «101-й километр», за пределы города; посадить в тюрьму или отправить в ссылку в дальние города. Прописка не выполнила свою основную задачу – очищения городов от «нежелательных лиц». Некоторые мигранты, приехавшие в Ленинград и Москву, избегали преследований, просто уезжая домой.

Реза Ахмедова, чей отец был подвергнут чистке 1937 г. и расстрелян в Баку (Азербайджан), когда ей было шесть лет, подала документы в технический институт в Ленинграде, надеясь, что никто не будет смотреть ее досье или узнавать о ней какие-либо сведения[136]. Так и случилось. Отец, занесенный в черный список, использовал связи, чтобы перевести сына из Ереванского художественного института в аналогичное учебное заведение в Москве[137]. Советские граждане из ближних и дальних областей видели в центральных городских пространствах потенциальные убежища и места, предоставляющие много возможностей. Туда можно было переехать, чтобы скрыть плохую репутацию, свою или семейную, задокументированную в отдаленных родных республиках.

Образование обеспечивало путь к успешной интеграции нерусских советских граждан с юга и востока в Ленинграде и Москве. Согласно переписи населения, в 1959 г. в Москве проживало 80,5 тыс. татар, а также приблизительно 5 тыс. армян и грузин соответственно[138]. Советский этнолог Ю. В. Бромлей отмечал, что послевоенные мигранты-татары, – многие из которых служили в Советской армии, – все чаще уверенно владели двумя языками. Новые потоки мигрантов часто присоединялись к более интегрированным сетям в двух столицах, а учащиеся посещали в том числе русскоязычные школы[139]. Большое количество студентов превратило татарскую диаспору в привилегированную в глазах принимающего городского населения. Увеличилось и число студентов и специалистов, приезжающих в Ленинград и Москву из Азербайджана. Это было вызвано тем, что республика значительно урбанизировалась в 1930-е гг., в период расцвета нефтяной промышленности Азербайджана[140]. Партийные школы в обеих столицах продолжали готовить будущих руководителей для всех советских республик, руководствуясь целями послевоенной советской политики: «нативизировать» ряды республиканского управления путем коренизации[141].

В 1950-х гг. и позже студенты со всего Советского Союза стали обычным явлением в Ленинграде и Москве. Благодаря растущей системе образования на Кавказе и в Центральной Азии образовательные учреждения появлялись и в сельских районах; увеличивалось количество молодежи, получившей среднее, а затем и высшее образование. В южных республиках росло число образовательных учреждений, обучение в которых велось на русском языке: сначала они появились в городах со значительным количеством русского населения, а потом и в сельской местности, где русскоязычное образование быстро стало ассоциироваться с возможностью социальной мобильности[142]. Айбек Ботоев вспоминал, что в 1950-х гг. в его родном кыргызском селе более чем в ста километрах от столицы республики, Фрунзе, русскоязычная школа пользовалась большой популярностью, а Элисо Сванидзе рассказывала, что в ее селе в Абхазии (Грузия) все родители, желающие лучшей жизни для своих детей, непременно отправляли их учиться в русскую школу[143]. Такие убеждения быстро распространились по всему Советскому Союзу. Поскольку русский язык получил признание как язык науки, технологий и межкультурного общения, советское государство стремилось к тому, чтобы все студенты, желавшие получить образование, могли получить его на «привилегированном» языке, даже если для этого требовалось закрыть «национальные» школы[144].

Русскоязычное обучение и высшее образование, полученное в России, стали ключом к общесоюзной социальной и профессиональной мобильности. Было признано, что высшие учебные заведения Ленинграда и Москвы давали образование, непревзойденное по качеству и возможностям для карьерного роста[145]. Студенты пользовались разными путями, чтобы попасть в советские столицы. Леван Рухадзе рассказывал, как в 1969 г. в поте лица сдавал экзамены в Ереване, зная, что только один из тридцати трех абитуриентов поступит в Ленинградский радиотехнический техникум. Он был обижен и разочарован, потому что был уверен, что результаты сыновей партийных чиновников оценивали более благосклонно[146]. Ойдин Носирова из Ташкента в конце 1970-х гг. выбирала место учебы исходя из того, где в ленинградских и московских вузах был наименьший конкурс на места; в конце концов она остановилась на немецкой филологии[147]. Фуад Оджагов выбрал карьеру психолога, понимая, что эта дисциплина не преподается в вузах его родного Баку. В таких случаях шансы быть отправленным в Россию и в предпочитаемый им пункт назначения – Москву – значительно увеличивались, поскольку Министерство высшего образования предоставляло бюджетные места для обучения профессиям, признанным «дефицитными» в некоторых республиках[148].

Носирова и Оджагов присоединились к многочисленным мусульманам, прибывшим в Ленинград и Москву в послевоенные десятилетия. Вопрос вероисповедания, в особенности в случае с религиозными практиками ислама, вызывал смятение и напряженность как у городских, так и у государственных властей. В 1950-х гг. более десяти тысяч мусульман собирались по пятницам для молитвы в единственной действующей мечети в Москве[149]. Татары и другие мусульмане изо всех сил пытались убедить городские власти Ленинграда вновь открыть мечеть, которая закрылась в 1930-х гг. Их молитвы проходили на единственном мусульманском кладбище Ленинграда. Городские власти связывали просьбы о строительстве мечетей с глобальным исламским религиозным сознанием в эпоху деколонизации. Они полагали, что мечеть может стать центром, способствующим религиозному фанатизму. Кроме того, они опасались, что там начнут собираться группы, недовольные советской властью, как это было в бывших владениях Британской и Французской империй. Иногда ленинградская милиция разгоняла молитвенные собрания. Однако в 1955 г. вышло распоряжение Совета Министров РСФСР вновь открыть мечеть в Ленинграде[150]. В Совмине пришли к выводу, что мигранты начнут участвовать в антигосударственной деятельности, если их духовные потребности не будут удовлетворены. Московский городской совет (Моссовет) был обеспокоен тем, что городу недостаточно единственного исламского кладбища, учитывая, что 90 % советских мусульман предпочитали хоронить умерших согласно религиозному обычаю[151]. Московский имам Камаретдит Салехов в своей речи на празднике Курбан-байрам в 1957 г. перед братьями по вере восхвалял государство, утверждая, что они должны быть счастливы, потому что находятся под властью правительства, которое так заботится о них и разрешило им исповедовать свою религию[152]. К концу 1960-х гг. в официально атеистической стране 40 тыс. человек посещали службы в Московской мечети.

На восстановление служб в Ленинградской мечети повлияла холодная война. В политике двух столиц отразилось желание Хрущева использовать благоприятствование неевропейским советским народам как идеологическое оружие против Запада. И, несмотря на антипатию советского лидера к религии, ислам сыграл важную роль в этой стратегии. Москва проводила скоординированную политику в Духовном управлении мусульман СССР (осуществляемую отчасти в целях государственного контроля за их деятельностью), и имамы играли важную роль в стратегиях советской пропаганды за границей[153]. С 1950-х гг. Московская мечеть принимала иностранные делегации, в том числе из Сирии, Ливана и Пакистана, и даже испытывающие интерес делегации из Западной Германии[154]. Журнал «Мусульмане Советского Востока», который выходил на арабском, французском, английском и узбекском языках, посвящал статьи культурной и религиозной интеграции мусульман в светское и современное государство – СССР. Выходцы из Средней Азии стали идеальными посредниками между СССР и мусульманскими нациями, а избранные члены партии из республиканских столиц получали должности во внешнеполитическом ведомстве Москвы[155]. Н. А. Мухитдинов, кандидат в члены Политбюро из Узбекистана, был известен как «мусульманин в резиденции Кремля», сопровождающий иностранные делегации в поездках по Москве и Ленинграду[156] и более долгие экскурсии, например в Ташкент, который считался «визитной карточкой» советской Средней Азии, символом успешной советской политики на своей азиатской периферии, в противоположность Западу, не оказывавшему финансовой помощи бывшим колониям[157]. Мухитдинов также много ездил за границу, сопровождая делегации из Средней Азии, в том числе в составе Советского комитета солидарности стран Азии и Африки, основанного в 1956 г. Москва стала показательным городом, демонстрирующим потенциал глобального равенства и отсутствия расизма[158]. На рубеже 1980-х гг. советские писатели утверждали, что десятилетия глобального взаимодействия служат доказательством того, что «ни одна столица мира не имеет большего мирового значения, чем Москва, которая служит идее мира и братства между народами»[159].

Образование стало частью глобальной стратегии Москвы. Тысячи «афроазиатов», за влияние на страны которых боролись СССР и США в период холодной войны, получали образование по всему Советскому Союзу[160]. В 1960 г. для построения или укрепления официальных связей с государствами третьего мира открыл свои двери перед студентами Университет дружбы народов – в следующем году его переименуют в Университет имени Патриса Лумумбы, лидера Конго, который был убит[161]. Возглавляемый Советским комитетом солидарности стран Азии и Африки Университет предлагал щедрые стипендии студентам из неприсоединившихся стран. И хотя ректоры университетов по всему Союзу выступали за вербовку азиатов и африканцев из низших слоев общества, которые могли бы сочувствовать идеям коммунистической революции, места и стипендии выделялись иностранным представительствам. Императивы холодной войны, такие как завоевание лояльности иностранных лидеров, перевешивали более высокие и долгосрочные цели распространения социализма. Таким образом, ключом к получению престижных бюджетных мест в университетах, в особенности ленинградских и московских, стала не классовая принадлежность студентов, а покровительство их правительства. Попытки завоевать симпатии со стороны африканских государственных деятелей включали в себя и такие шаги, как приглашение присоединиться к высокопоставленным советским чиновникам на трибуне Мавзолея Ленина во время парада в честь Дня Победы в Москве[162]. В обеих столицах росло количество высших учебных заведений, но даже при этом они никогда не могли удовлетворить ненасытный спрос на университетские места: теперь запросы поступали со всего СССР, из стран Восточного блока и третьего мира. Бурятка Арюна Хамагова, не сумевшая сдать экзамены в Ленинградский государственный университет, понимала, что все-таки так или иначе сможет получить место в вузах Москвы или Ленинграда, которые она называла «священным центром и подцентром» социалистического мира[163]. И если в среднем процент образованных граждан по всему Советскому Союзу составлял 20 %, к 1979 г. в Ленинграде число людей, получивших высшее образование, было вдвое больше, численность же студентов в 75 вузах Москвы достигала отметки в 632 тыс. человек[164].

Ленинград и Москва с трудом справлялись с проблемой роста населения, вызванного главным образом иммиграцией. Предоставляемые городами возможности получения образования и устройства на работу заложили основу для более смелых мечтаний. Как говорил один мигрант из российской провинции: «Да, бежать, бежать, в Москву, в Москву <…> Все более образованы, вокруг были бы музеи и все остальное, если бы я уехал из провинции в столицу моей страны»[165]. Государственные инвестиции в программы муниципального жилья не успевали за потребностями населения, которое по мере роста уровня образования и статуса требовало лучших жилищных условий. Постоянно растущая сеть правительственных учреждений и предприятий в столицах предоставляла «специалистам и управляющим <…> разнообразие моделей потребления, образа жизни, а также более высокий уровень доходов», как замечает Сассен в своем исследовании о западных глобальных городах[166]. Хотя советская политика пыталась сгладить возникшую из-за Ленинграда и Москвы социальную дифференциацию, запрос все более искушенного городского населения на спектр услуг и товаров все увеличивался, и как будет сказано в последующих главах, вследствие этого городам потребовались новые потоки мигрантов для обеспечения их необходимым количеством рабочей силы. Новоприбывшим, не имевшим официальных связей или необходимых документов, приходилось снимать часть комнаты или жить в переполненных общежитиях[167]. Но притягательность Ленинграда и Москвы для мигрантов в течение 1970-х гг. и в более поздний период лишь увеличилась. Советская политика по развитию периферии застопорилась, поскольку в сознании граждан из самых дальних уголков Советского Союза выросла привлекательность представлений о двух столицах и предоставляемых ими возможностях.

Советский Союз отворачивается от южных республик

Даже когда на рубеже 1960-х гг. СССР активизировал усилия по завоеванию лояльности «афро-азиатских» стран, Хрущев с недоверием относился к продолжающимся инвестициям в отдаленные регионы, направленным на то, чтобы представить Среднюю Азию воплощением постколониального успеха. Он был недоволен постоянными конфликтами между лидерами республик, которые сыграли роль в срыве его плана по организации Среднеазиатского экономического совета[168]. Сокращение государственных инвестиций в периферию лишь усугубилось в брежневскую эпоху: в основном финансирование направляли на крупные проекты в европейской части России и на восток России, где была сконцентрирована добывающая промышленность. Западные аналитики того времени отмечали, что в этом отношении Советский Союз следовал глобальным тенденциям: уровень взаимодействия между Европой и слаборазвитыми бывшими колониальными регионами снизился, что только усилило значительное неравенство между северными и южными регионами в 1960-х и 1970-х гг. Приведет ли такое сходство к схожим последствиям: к росту потока мигрантов, направлявшегося в советские столицы? Будет ли советское правительство пытаться обуздать растущее недовольство городского населения прибывающими из бывших колоний мигрантами? Несмотря на то, что СССР придерживался четких социальных и экономических стратегий, которые позволяли уменьшить масштабы миграции, он столкнулся с проблемами в управлении миграционными процессами, по мере увеличения уровня экономического неравенства в регионах.

Советские инвестиции, хлынувшие на Кавказ и в особенности в Среднюю Азию в 1950-х и начале 1960-х гг., мало изменили состояние региональной экономики. Советские специалисты по планированию сосредоточились на «передовых» разработках, таких как система орошения Голодной степи в Узбекистане и ирригация Нурекской ГЭС в Таджикистане[169]. Ресурсы и продукция по-прежнему были встроены в общесоюзную систему, которая была под контролем Москвы: их направляли в европейскую часть России на предприятия обрабатывающей промышленности. Руководящие должности в промышленности, технических и административных учреждениях все еще занимали преимущественно славяне. Если выходцы из Средней Азии, окончившие русскоязычные технические училища и институты, где учились по преимуществу славяне, медленно поднимались по карьерной лестнице, то русские инженеры и специалисты быстро получали должности на передовых проектах послевоенного времени, якобы для обеспечения их успеха[170]. Артемий Калиновский отмечает большое количество славянских инженеров, задействованных в проекте Нурекской ГЭС в Таджикистане, но не привлекающих местных специалистов, это привело местных экономистов к выводу, что данный проект усугубил проблему местного уровня занятости, а не помог ее разрешить[171]. Жалобы республиканского руководства на то, что к проекту не были привлечены местные инженеры и квалифицированные рабочие, не получали ответа[172]. Результаты подобной политики сказались и на жизни обычных граждан. Айбек Ботоев, учившийся во Фрунзе в начале 1970-х гг., вспоминал, что засилье «заносчивых» русских на руководящих и технических должностях по всему Кыргызстану побудило его уехать в космополитический Ленинград, где, он надеялся, будут реализованы идеи советского равенства. Он считал, что его родная республика подверглась «чистой и неприкрытой колонизации»[173].

Сокращение советских инвестиций в периферийные регионы побудило американских исследователей периода холодной войны задуматься о сходстве советской и западной модели развития. В обоих случаях промышленно развитые центры черпали все больше ресурсов с периферий – располагающихся на территории государства или за его пределами – и таким образом консервировали экономику окраин, которые были не самодостаточными и не могли развивать другие отрасли, кроме добычи сырья[174]. По мере того как различия в уровне развития регионов увеличивались, все больше жителей европейских районов увольнялись с высоких должностей на присоединенных южных территориях, переезжая на более зажиточный социалистический или капиталистический Север. Эмиграция славян из Средней Азии снизила количество учителей русского языка, например в Ферганской долине, несмотря на возросший спрос на русскоязычное образование. Еще в начале 1967 г. из Центрального Комитета Коммунистической партии Кыргызстана в Москву поступали просьбы направить учителей русского языка для подготовки местных педагогов. Те, в свою очередь, далее могли бы сами преподавать русский язык, который был необходим для поступления даже в местные престижные учебные заведения[175]. Нэнси Лубин отмечала, что по мере отъезда все большего числа квалифицированных рабочих и планировщиков, в Средней Азии ухудшалось состояние жилищного фонда, машиностроительной, металлургической и химической промышленности[176]. К 1976 г. Узбекистан, несмотря на то, что он оставался одним из наименее промышленно развитых регионов СССР, испытывал серьезную нехватку рабочей силы в промышленных отраслях[177]. Таджикские экономисты призывали Москву отказаться от стратегии ограниченного развития для каждой республики и продвигать проекты, способствующие повышению уровня жизни на советском Юге до общесоюзного уровня[178]. Их мольбы не были услышаны Москвой. Леонид Брежнев в 1972 г. утверждал, что серьезные проблемы регионального неравенства в Советском Союзе были решены[179].

Модели передвижений как местных народов, так и русских, повторяли глобальные тренды. Всесоюзная перепись населения 1970 г. показала, что выходцы из Средней Азии чаще, чем жители других регионов, мигрируют за пределы своих республик, и основным пунктом назначения для них служит Россия[180]. Гораздо более высокий уровень рождаемости у народов Средней Азии, по сравнению с уровнем рождаемости у славян в СССР, а также усиление регионального неравенства привели к значительной миграции в Россию, что позволило демографу Роберту А. Льюису в исследовании 1976 г. утверждать, что миграция «значительно повлияет на советское общество» в ближайшие десятилетия[181]. Среднеазиатские планировщики пытались убедить Москву в том, что благодаря молодому и теперь уже хорошо образованному населению Азия могла бы стать идеальным новым местом для развития советской промышленности. Кроме того, развитие региона могло бы уменьшить миграционное давление на столицы европейской части СССР[182]. Несмотря на то, что центральным плановым органам эта идея казалась неплохой, «системе в конечном счете не хватило гибкости, чтобы скорректировать социальные и экономические цели своих избирателей»[183].

Численность кыргызов, таджиков, туркменов и узбеков, зарегистрированных в России, с 1970 по 1979 гг. увеличилась со 140 до 248 тыс. жителей[184]. Учитывая, что среди мигрантов большинство составляли граждане в возрасте до 30 лет, такой рост населения был, безусловно, важным фактором. Более того, он сопровождался еще и значительной неофициальной миграцией, о чем пойдет речь в следующих главах книги. На тот момент советские социально-экономические механизмы сдерживали дальнейшее движение на Север. Московские планировщики позволили руководителям колхозов нанимать больше рабочей силы, так что, несмотря на все возрастающее число сельскохозяйственных работников на Кавказе и особенно в Средней Азии, все они могли получить рабочее место и социальную поддержку. Различие в заработной плате между периферией и ядром в СССР было в разы меньше, чем в бывших европейских колониях и некогда имперских центрах[185]. Однако даже при этом сохранялась проблема: хотя в период с 1970 по 1979 гг. занятость в Средней Азии выросла на 35 %, численность населения трудоспособного возраста там увеличилась на 46 %[186].

Лидеры и экономисты среднеазиатских стран, столкнувшись с сокращением государственных инвестиций и помощи из Москвы, рассматривали более скромные перспективы развития своих республик. Советская общественность и политика считали местное население сельским по характеру и мировоззрению, поэтому государство направляло его на работу в сельскохозяйственные отрасли. Желание жителей Средней Азии работать в городах или в промышленных регионах, где привилегии доставались русскому населению, даже если эти предприятия располагались на их родных территориях, уменьшалось[187]. Несмотря на то, что на уровне государства и в академических исследованиях превозносились преимущества городской жизни, а уровень жизни в сельских районах снизился с сокращением инвестиций в 1970-х гг., некоторые местные интеллектуалы, такие как кыргызский писатель Тугельбай Сыдыкбеков, утверждали, что местное население должно оставаться в «родном» доме[188]. Бромлей в 1982 г. пришел к выводу, что городская жизнь и работа в промышленных областях так и останутся чуждыми для жителей Средней Азии, если они никак не связаны с национальными традициями[189]. В более позднем совместном с Ю. Арутюняном исследовании он будет утверждать, что узбеки, больше чем представители других национальностей, предпочитают «сельский» образ жизни. Ранние браки и большое количество детей также удерживали местных жителей от того, чтобы покинуть родные деревни и традиционный уклад жизни[190]. Культурные различия легли в основу стереотипов о южных регионах как месте, где все основано на чрезмерной коррупции, взяточничестве и кумовстве. Попытки экономических изменений, которые соответствовали бы демографическим сдвигам и извлекали бы из них выгоду, не увенчались успехом, поскольку «идея о том, что выходцы из Средней Азии живут совершенно по-другому, уже основательно укоренилась в умах власть имущих»[191]. Советские лидеры считали, что вряд ли жители Средней Азии будут усердно работать в городских или промышленных условиях, и потому гораздо эффективнее вкладывать государственные деньги в развитие Севера, где предприятия укомплектованы более продвинутым населением.

С конца 1970-х гг. общесоюзное неравенство между распределением населения и экономическими возможностями регионов стало предметом повышенного беспокойства советских плановых органов. Усилился дефицит рабочей силы на Дальнем Востоке, где осуществлялось много важных проектов по добыче полезных ископаемых. Центральное статистическое управление подтверждало, что страны Средней Азии, где объемы производства и производительность труда и так отставали от общих, не в состоянии справиться с приростом населения: рождаемость выросла в среднем на 3,9 ребенка на одну семью[192]. Колхозная и совхозная практика найма большего числа рабочих, чем необходимо, породила явление, которое советские ученые назвали «скрытой безработицей»[193]. Избыток ручного труда привел к недостаточному уровню эксплуатации сельскохозяйственных машин, а ведь машинный труд должен был стать основой советской модернизации на Юге[194]. Советские экономисты скептически отнеслись к идее о том, что выходцев из Средней Азии можно направлять в регионы с дефицитом рабочей силы, учитывая их мнимую приверженность «традициям». Вносились проекты в области демографии, направленные на решение проблем с уровнем рождаемости. Они должны были дестимулировать рост рождаемости у жителей Средней Азии и в то же время способствовать демографическому росту славянских и балтийских народов СССР, однако такие проекты натолкнулись на практические возражения. Кроме того, разработчики опасались возможных обвинений в расизме. Увеличение демографического и экономического неравенства казалось неизбежным без существенного уровня миграции с непредсказуемыми последствиями, если молодое, динамичное население сместит центр тяжести на советский Юг[195].

Когда в 1970-е гг. уровень добычи хлопка и других сельскохозяйственных продуктов в Средней Азии снизился из-за обработки пестицидами и плохого качества почвы, Государственный комитет по труду и социальным вопросам приступил к действиям. Он приложил усилия, чтобы зачислить большое количество выходцев из Средней Азии в профессионально-технические училища (ПТУ) по всему СССР и привить им навыки в сфере услуг и промышленном секторе экономики[196]. Однако реакция населения была вялой, несмотря на продвижение идеи через государственные средства массовой информации, включая рекламу в местной прессе[197]. Государство также столкнулось с трудностями при устройстве выпускников на предприятия, где требовалась рабочая сила, в первую очередь на промышленные площадки или в новые города Сибири или Дальнего Востока, где пока еще не было ни хороших условий, ни связи с родным домом[198].

По мере того как усилия властей терпели неудачу, выстраивались неформальные сети связей с теми, кто уже переехал в Ленинград и Москву – столицы оставались самыми желанными местами для посещений или для поселения там на короткий или длительный срок. Туристы, студенты и другие, вернувшись из центра, рассказывали о качестве жизни в двух столицах. Москва была «маршрутом номер 1» для подавляющего числа советских граждан, веривших, что «все дороги» ведут в Город[199]. У выходцев с Кавказа прочные связи в двух столицах были установлены еще со сталинских времен, в том числе в сферах продовольствия, услуг и в других профессиональных отраслях[200]. Неформальные сети стали играть важную роль в стратегиях социальной и профессиональной мобильности. Хотя в планы режима не входило перенаправление жителей Кавказа куда-либо, внутреннее экономическое положение региона ухудшилось в 1970-х и 1980-х гг. Привлекательность Ленинграда и Москвы росла, и столицы стали основными пунктами назначения для краткосрочной, сезонной или долгосрочной мобильности граждан.

В 1980-е гг. активизировались дискуссии о том, как поступить с растущим населением южных республик, которые до сих пор получали малую долю общегосударственных инвестиций. В 1990 г. советский демограф В. И. Переведенцев согласился с таджикскими экономистами, что быстрый рост населения на Кавказе и в Средней Азии обеспечил модернизирующийся стране «большой демографический потенциал»[201]. Он полагал, что лучше всего использовать этот потенциал для индустриализации южных и особенно среднеазиатских городов, поскольку население пока еще «отсталых» регионов менее склонно к тому, чтобы уезжать далеко от дома. При этом он указал, что в регионах сохранилась проблема доминирования людей из европейской части страны[202]. В тех условиях переехать во Фрунзе или в Ташкент, а уж тем более в Ленинград или Москву можно было только при сильном личном желании человека. Наследие российского господства сумело пережить короткую кампанию Хрущева, направленную на то, чтобы превзойти Запад в освоении вышедших из-под имперской колонизации земель на территории СССР. Негибкость политики и экономическое неравенство регионов подготовили почву для того, что в позднем СССР у народов Кавказа и Средней Азии стратегии мобильности будут связаны с достижением успеха.

Трудности с пропиской

Мигранты, прибывающие в Ленинград и Москву, сталкивались с непростыми требованиями при получении прописки. Даже когда в 1950-х и 1960-х гг. зона действия прописки расширилась, создав «архипелаги привилегий» в более чем ста городах, в представлении советских граждан регистрация по месту жительства в первую очередь ассоциировалась с двумя столицами – самыми желанными домами в СССР[203]. Если граждане СССР негодовали из-за запутанных правил получения прописки и избирательного правоприменения, на Западе возникали конфликты из-за миграции через государственные границы, когда подавляющее большинство стремилось попасть в крупные города[204]. К 1970-м гг. споры об эффективности прописки затерялись среди других, более широких дискуссий: как применить и куда направить неиспользованный резерв рабочей силы с периферии СССР. И пока государство не решалось продиктовать выбор своим гражданам, мигранты искали и находили способы обернуть правила системы в свою пользу или же обойти их.

В 1970-е гг. – как раз в то время, когда обострились споры об избыточной рабочей силе на Юге СССР, появились сведения о значительном снижении рождаемости, а также о старении населения в Москве. К 1975 г. ежегодный прирост населения составлял 1,4 % и был примерно вдвое меньше общесоюзного городского показателя[205]. С 1971 по 1984 г. ежегодный прирост составлял 50 тыс. граждан, но из них лишь 15 тыс. от «естественного» прироста, остальные же 35 тыс. приходились на миграцию[206]. Ленинградские экономисты также подсчитали, что 70 % прироста городского населения приходится на миграцию[207]. По показателям темпов роста населения две советские столицы уступали крупным европейским и североамериканским городам. Еще в 1971 г. Управление по использованию трудовых ресурсов Мосгорисполкома утверждало, что демографические показатели сказываются на имеющейся рабочей силе. Данная проблема усугублялась тем фактом, что навыки местного населения часто не соответствовали имеющимся вакансиям[208]. Советские демографы утверждали, что система прописки обречена на провал. В 1980 г. Татьяна Федотовская отмечала, что даже в случае успеха усилий по повышению уровня рождаемости в Москве – решения, которое предлагали городские чиновники, – потребуются десятилетия, чтобы добиться какого-либо эффекта. Миграция представлялась единственным краткосрочным и среднесрочным решением, позволяющим заполнить вакансии в нескольких секторах экономики[209]. Переведенцев сообщал, что численность населения за пределами московской зоны прописки росла в два раза быстрее, чем в черте города. Советская плановая система, как он утверждал, была в состоянии избежать существенных ошибок западных экономик, не вызвав «маятниковую миграцию» (как ее назвали в СССР), когда люди из-за высоких затрат на проживание в городе, вынуждены были покинуть мегаполисы и тратить долгие часы на дорогу на работу и обратно[210]. Городская система планирования – или ее отсутствие – часто подвергалась критике[211]. Б. С. Хорев утверждал, что даже спустя десятилетие после того как Управление по использованию трудовых ресурсов заявило о проблеме нехватки рабочих в Москве, не было предпринято никаких попыток провести стратегические исследования, чтобы решить данную проблему ни на тот момент, ни в перспективе[212]. Проблему растущей нехватки рабочей силы в крупных городах СССР, особенно в Ленинграде и Москве, решали не действиями, а обсуждением того, не следует ли сосредоточиться на «политике регулирования» – так на советском языке обозначали предложение ослабить требования системы прописки, чтобы рабочая сила более свободно могла прибывать в города[213].

Советские механизмы планирования изо всех сил пытались сбалансировать контроль за миграцией и за поведением граждан в целом с экономическим ростом и развитием страны. Хотя государство трубило о своей способности рационально распределять и направлять рабочих через систему оргнабора, эта система не предполагала принудительного обучения или распределения на выделенные рабочие места. Рабочие имели значительную свободу в выборе места работы, в зависимости от образования, навыков и наличия вакансий. Советские лидеры опасались, что плановые назначения рабочих могут привести к их неудовлетворенности, а это подорвет моральный дух и приведет к снижению качества продукции[214]. Так что советские граждане были вправе самостоятельно делать выбор в вопросе работы. Несмотря на то, что система прописки несколько ограничила движение в «режимные зоны», было ясно, как отмечал Дэвид Ширер (и как становится понятно из нашей книги), что «целеустремленные люди могли относительно легко обойти законы о паспортах и регистрации, если они хотели это сделать»[215]. Решения мигрантов сыграли определяющую роль в формировании Ленинграда и Москвы как «визитных карточек» СССР. «Политика регулирования», или ослабление правил системы прописки, за которое выступали советские демографы, произошло, пусть даже неофициально и без отображения в официальных заявлениях или статистике. В 1970-х и 1980-х гг. подобное ослабление поспособствовало увеличению миграционных потоков с южных окраин. Демографы знали не только об уровне рождаемости и экономическом росте, но и о значительной роли миграции в жизни «двух столиц».

Некоторые целеустремленные люди просто приезжали в Ленинград и Москву, хватаясь за любую возможность, которую только могли найти. В середине 1960-х гг. Нарынбек Темиркулов, оставив семью и друзей в Кыргызстане, приехал в Москву через пару недель после окончания армейской службы. Сначала он ночевал на вокзале, позже встретился с армейским приятелем, надеясь, что тот приютит его у себя дома и поможет найти работу[216]. Как и западный исследователь Сесиль Дж. Хьюстон во время своих поездок в Москву в 1970-е гг., он видел многочисленные расклеенные на уличных досках объявлений предложения работы на газопроводах, в строительстве, электронике, уходе за больными, стенографии и других отраслях[217]. Азамат Санатбаев, водивший экскурсии по Ленинграду и Москве в 1970-е гг., вспоминал, что объявления о вакансиях были расклеены на углах улиц, а местные биржи труда готовы были подобрать для работодателя любого работника, независимо от статуса[218]. На некоторые должности – в секторах, которые страдали от высокой текучести кадров, – например дворников, квалифицированных строителей, и даже в милицию принимали всех подходящих заявителей, привлекая их обещанием быстро предоставить прописку. Анарбек Закиров, потеряв интерес к учебе в университете, но не желая возвращаться домой в Кыргызстан, в 1981 г. устроился на службу в милицию, чтобы остаться в Москве[219]. Он получил документы, место в общежитии и обещание предоставить частное жилье в будущем. Советские работодатели и управляющие работали над тем, чтобы сделать систему прописки достаточно гибкой для удовлетворения потребности быстрорастущих городов в рабочей силе.

«Лимитная» прописка была разработана как особый документ о регистрации по месту жительства в условиях постоянно меняющейся потребности в рабочей силе. Этот отдельный пункт, вписанный в изначальное законодательство о прописке, позволял работодателям подать заявление на ограниченное количество дополнительных работников за каждый плановый период. Наемные работники этой категории могли получить временную прописку и чаще всего их размещали в общежитиях от предприятия[220]. Многие в то время приравнивали эту систему к западногерманской программе для гастарбайтеров по специальному найму[221]. По мере того как потребность в рабочей силе в Ленинграде и Москве становилась все острее, на работу все чаще принимали молодых мужчин с лимитной пропиской, закончивших службу в армии. Как выяснила Эмили Эллиотт, в 1973 г. в Мосгорисполкоме, куда в Комитет управления по использованию трудовых ресурсов часто обращались с заявлениями директора предприятий, заключили, что «лимитчики» (те, кто работал по временной прописке) составляли 91 % от миграционного прироста в целом[222]. Виктор Заславский считал, что в 1970-х и 1980-х гг. лимитчики составляли 15 % всей рабочей силы Москвы и до 90 % всех рабочих в сфере строительства[223]. С 1980-х гг. учителей также набирали «по лимиту», – предлагая временную прописку в городе. По оценкам, 95 % лимитчиков, которые приезжали из русских деревень, находящихся сразу за зоной 100 километров и дальше, в самых дальних уголках СССР, были моложе 30 лет, и около половины из них прибывало в качестве неквалифицированной рабочей силы[224]. Толкунбек Кудубаев, который был одним из 76 % лимитчиков, кто, по оценкам, прибыл самостоятельно, а не был нанят предприятием, – участвовал в строительстве новых станций Московского метрополитена после учебы в Оше (Кыргызстан)[225]. Его прописка была действительна в течение одного года с возможностью продления. Потенциальная возможность в любой момент быть замененным другим работником и высланным из Москвы, по его словам, служила сильной мотивацией для хорошей работы[226]. Как советские граждане, так и предприятия использовали систему временной прописки с пользой для себя, хотя она все еще играла роль преграды для потенциальных мигрантов, у которых не было связей или сильного желания приехать в Ленинград или Москву без права на проживание, образование, здравоохранение и доступ к товарам.

Попытки Советского Союза сбалансировать позитивные представления о центральных городах и благоприятствование их развитию с возможностью контролировать передвижение граждан привели к всевозможным, хотя и не всегда нежелательным последствиям. Прописка как главный советский механизм контроля за внутренней миграцией была связана с глобальной дискуссией о том, как справиться с человеческой составляющей структурного дисбаланса, возникшего в результате послевоенной политики, которая закрепила, если не углубила региональное неравенство в постколониальную эпоху. В советское время не было официальных заявлений или политики, специально направленных на ограничение потоков небелых мигрантов с юга СССР. Напротив, такое движение даже поощрялось, если оно было направлено в менее привлекательные, малотрудоспособные восточные регионы России, а не в города республиканского значения, такие как «визитные карточки» СССР – Ленинград и Москву.

Узбекский мигрант Шухрат Икрамов вспоминал о Ленинграде и Москве, где он учился и работал с 1979 по 1985 г., как о «центрах [своей] части мира»[227]. Позиция двух столиц, в имперское время бывших на вершине региональной иерархии, в советский период усилилась, по мере того как знание о привилегиях, предоставляемых городской жизнью, распространялось по огромному советскому государству и за его пределами. Внутренний и внешний «Восток» стали критически важными для формирования и развития Ленинграда и Москвы в качестве глобальных городов. Связи между окраинами и центром усиливались, несмотря на то – а может быть, напротив, по причине того, – что европейские державы, включая Советский Союз, в последние десятилетия XX в. сфокусировались на развитии ядра – западной части их стран, а в особенности на развитии столиц. Миграция, усилившаяся благодаря сетевым связям и средствам передвижения, символизировала посредничество в этом процессе беднейших южных регионов, ведь для поддержания или сохранения глобального статуса требовалась человеческая энергия и капитал – то, чего все в большей степени не хватало стареющему населению Европы.

Среди характеристик глобальных городов – их парадоксальность: как бы они ни стремились получить контроль над странами и континентами (и в какой-то степени достигали этого), все же они в значительной степени были не в состоянии контролировать передвижение людей в собственных же границах. «Ни одно правительство не ставило перед собой задачи построить этнически разнообразное общество с помощью иммиграции», – пишут Стивен Каслс и Марк Дж. Миллер. Но ни у одного правительства не было и четкого плана, как предотвратить этот процесс. Глобальные города стали глобальными не намеренно, а благодаря демографическому составу населения[228]. В СССР, как и на Западе, государственные приоритеты гибкого рынка труда, экономического развития и мировой политической мощи оказались важнее стремления полностью контролировать перемещение народов и опасений перед возможной негативной реакцией со стороны принимающих городских сообществ на мигрантов, которые выглядели или говорили иначе, чем они.

Энергия мигрантов преодолела двойные усилия государства, пытавшегося управлять их карьерой и образом жизни. Мигранты с Юга и Востока хорошо знали, как выглядит «пространственно распределенное качество жизни» в Советском Союзе, и представляли себе спектр возможностей, официальных и неофициальных, которые могут им предложить Ленинград и Москва[229]. Они заявили о своем «праве на город» и привнесли в городское пространство новые навыки и рабочую силу, которые способствовали росту двух столиц[230]. Продолжающееся господство русских на родине мигрантов привело к тому, что Ленинград и Москва стали центрами национального и личного прогресса, домом для всех людей, желающих стать частью современного мира.

Глава 2

Дружба, свобода, мобильность и образ «старшего брата»

Дружба народов вызывает эмоции даже спустя десятилетия после распада Советского Союза. Мигранты из Средней Азии, с Кавказа и из азиатской части России живо помнят, какое влияние этот лозунг имел на их идентичность и повседневную жизнь. Лозунг дружбы народов, как мантра, повторялся на страницах школьных учебников, на пропагандистских плакатах, в советских изданиях и СМИ с тех самых пор, как они себя помнят. С этим лозунгом мигранты, отличающиеся от принимающего населения славянских городов внешностью и культурой, соотносили себя по приезде в города. Эмоциональная поддержка, которую обеспечивала дружба народов, была важной частью стратегий мобильности и была связана с возможностями карьерного роста для тех, кто переезжал в центр России из регионов. Общие настроения оставались сложными. Мигранты выражали недовольство привилегированным положением этнических русских в «иерархии» дружбы народов, но при этом указывали, насколько ценным для них было развитие межнациональных отношений. В Ленинграде и Москве даже незнакомые с местным языком или культурой мигранты чувствовали, что их понимают, или, по крайней мере, чувствовали равноправие в официальном общении. Воспоминания о личной межкультурной дружбе врезались им в память. Принцип дружбы народов был признан центральным советским принципом, который позволял отличаться от других и достигать успеха в новом доме вне зависимости от национального происхождения.

Принцип дружбы народов, зародившийся в 1930-х гг., высоко оценивал вклад каждой официально признанной нации в составе Советского Союза при общем стремлении стать современным социалистическим обществом и единым советским народом. Каждая из национальных территорий в составе СССР, даже предоставляя определенные привилегии «титульной» нации, была домом для всех советских граждан, а права национальных меньшинств гарантировались государством и находились под его непосредственной защитой. «Внутренний интернационализм», как назвал советскую политику Эрик Скотт, стал руководящим принципом советского государства[231]. Однако не все народы были равны в дружбе народов. Русские были «первыми среди равных»: в советской семье они представляли образ «старшего брата». Большие города, многонациональные, но в то же время с преобладанием русского населения, стали центрами такой дружбы. В лекционных залах, учреждениях и в цехах собирались представители разных народов СССР, стремясь сделать лучше собственную жизнь и поспособствовать развитию государства. Как вспоминают мигранты, все помогали друг другу в достижении общих целей. Взаимопомощь и взаимообогащение основывались на идее об уникальности каждой национальной группы, поддерживаемой и прославляемой государством. В крупные города республик приезжали делегации из других регионов. Такие посещения друг друга позволяли продемонстрировать многообразие республик СССР. Ленинград и Москва лидировали среди других городов как места проведения национальных фестивалей, а также как места для сезонного или же постоянного проживания. Ленинград был центром советской науки и культуры. Москва же была «для всех столица»: с ней была связана советская идентичность. В одной типичной для того времени книге Москва прославляется как «символ нового мира, центр борьбы за мир и дружбу между народами, центр международных дружественных связей деятелей науки и культуры, центр встреч людей доброй воли, стремящихся к социальному прогрессу, равноправию народов, к счастью во всем мире»[232].

Счастье и любовь подкрепляли дружбу: то, как она разворачивалась в словах и на деле на протяжении многих десятилетий, создало «эмоциональное сообщество», по выражению Барбары Х. Розенвайн, и внесло как практические, так и психологические изменения. Эмоциональные сообщества возникают в политико-социальной среде как «системы чувств», основанные на общих представлениях о том, что ценно и что пагубно. В данном случае в качестве ценностей выступали прочные межкультурные связи и всеобщее продвижение к современному обществу, а негативно оценивались национальные разногласия, которые могли стать препятствием на пути к мирному обществу или даже подорвать основы многонационального государства[233]. Кристин Эванс отмечала значимость общих эмоций для феномена популярности брежневского телевидения. «Эмоции, – пишет она, – эмоции, а не слова или социальные категории были необходимы как для репрезентации того, какие чувства вызывает советская жизнь, так и поощрения эмоциональной связи с ней самих граждан»[234]. Эванс считает, что такой вывод распространяется на славянские народы в брежневскую эпоху, однако, как будет показано в этой главе, эмоциональные взаимосвязи имели более широкое распространение и глубокие истоки. Сообщества разных масштабов могут пересекаться и сталкиваться. Грузины и армяне, например, временами ставили свои национальные общины выше большой советской общности.

Я утверждаю, что дружба народов служила в качестве «силы, побуждающей к действиям»[235]. В условиях жесткого государственного контроля над политическими взглядами и средствами массовой информации, по мнению Алексея Юрчака, речевые акты могут структурировать реалии жизни. И тем не менее отношение советских граждан к идеологическим нормам, средствам или ценностям было сложным и определялось средствами и ценностями, индивидуальными или привитыми им их сообществами[236]. Они стремились сделать из дружбы народов «свою» собственную дружбу. В то время как Юлиана Фюрст относится к этому принципу как к «пустому и шаблонному дискурсу властей, [который] вводит чисто перформативные практики»[237], слова мигрантов убеждают нас в обратном. По их словам, та видимость дружбы – отношения, которые они строили с людьми, и ритуалы, которые они сначала наблюдали, а потом и участвовали в них, – имели большое значение как для государства, так и для самих людей.

Ил. 1. Представители пятнадцати союзных республик СССР на Олимпиаде 1980 г. в Москве. Права на изображение принадлежат: Архив «РИА-Новости» / Владимир Вяткин. Лицензия CC-BY-SA 3.0.

Но стремление государства связать гражданство и переживание участия в общем деле, чтобы сформировать официально одобряемые эмоциональные паттерны, не всегда совпадало с эмоциональными практиками советских людей[238]. Устные рассказы мигрантов, которые мы слушали спустя десятилетие с лишним после распада СССР, демонстрируют то, о чем пишет Юрчак: «значительное число советских граждан <…> воспринимало многие реалии социалистической жизни <…> как важные и реальные ценности советской жизни: [человеческие ценности, этику, дружбу и творческие возможности]»[239]. Саид Набиев вспоминал, как тоскует по этому, во время интервью в 2007 г.: «У нас появилось общее [советское] мировоззрение, которое, к сожалению, просто было разрушено. Но по сей день с любым человеком моего возраста и старше мы можем поговорить о том, какой же урон мы от этого понесли не по своей воле»[240]. Джули Ливингстоун указывает, что эмоции очень важный для нее как исследовательницы фактор, на что указывает личное общение с людьми: «Я была разочарована тем, насколько искаженными казались мной же проведенные интервью, когда они были сведены лишь к тексту – лишены перформативной и эмоциональной составляющей»[241]. Для людей очень важны прошлые и настоящие эмоции, в особенности во времена стрессовых трансформаций, которые привели к распаду Советского Союза.

Если одновременно прислушаться к голосам мигрантов и официальному дискурсу, можно увидеть многослойный и сложный характер дружбы народов и ее связь с мобильностью в Советском Союзе. Государство, конечно, устанавливало правила и порядок взаимодействий, но советские граждане сумели «присвоить» дружбу народов, сохранив ее принцип на десятилетия после распада СССР. Вторая мировая война, единое гражданство и привилегированное положение этнических русских граждан в СССР стали испытаниями для дружбы народов. Ленинград и Москва также занимали особое и прочное место в дружбе народов благодаря фестивалям: на фестивалях столицы выступали в роли «дома для всех», пусть даже в символическом смысле и лишь на время. Дружба также имела значительное эмоциональное влияние, способствуя практическим стратегиям мобильности и позволяя в психологическом плане почувствовать себя причастным к чему-то общему.

Эволюция принципа дружбы народов

Дружба народов возникла как принцип национальной политики СССР в 1930-х гг. В цели этой политики входило связать между собой разных граждан, установить иерархию (с привилегированной позицией этнических русских) и сделать государство центром советской жизни. В советском государстве равенство, уникальность и патернализм сосуществовали, порой непросто, но прочно связывая между собой эмоциональные и практические компоненты. Вторая мировая война стала событием, узаконившим советские принципы, и память об этом опыте была жива в самых дальних уголках Советского Союза, пережив брежневскую эпоху. Советские мигранты руководствовались идеалами единства, которые укоренились в военное время. Это позволяло им чувствовать себя полноправными и равноправными гражданами Советского Союза, независимо от этнического или территориального происхождения, хотя Ленинград и Москва сохранили статус привилегированных городов, где преобладали русские.

Иосиф Сталин заложил основы для мнимого межнационального сотрудничества в Советском Союзе в середине 1930-х гг. в рамках государственной политики, которая включала в себя и Конституцию 1936 г. Можно было создать новый общегосударственный союз, отдалившись на поколение от царского империализма, поскольку этническая гражданская война с советским режимом завершилась. Внутренняя оппозиция сталинской программе и надвигающаяся нацистская угроза также побуждали лидеров Коммунистической партии к сотрудничеству[242]. В 1935 г. Сталин заявил: «Дружба между народами СССР – это большое и серьезное завоевание. Ибо пока эта дружба существует, народы нашей страны будет свободны и непобедимы. Никто не страшен нам: ни внутренние, ни внешние враги, пока эта дружба живет и здравствует»[243]. Эмоциональная привязанность должна была обязать всех граждан защищать СССР. Как сообщала газета «Правда» в 1935 г.: «советский патриотизм – это пламенное чувство безграничной любви»[244]. Николай Бухарин писал в «Известиях», что каждая национальность играет свою основополагающую роль в составе «героического советского народа»[245]. В Советском Союзе в эпоху Сталина первостепенное внимание уделялось созданию сообщества с прочными эмоциональными связями, которое могло бы противостоять проблемам повседневной жизни в пору экономических преобразований[246]. В СССР, организующим принципом которого стали не классы, а национальности, между народами якобы процветали взаимное доверие и дух товарищества.

Конституцией 1936 г. было введено гражданство, оно должно было свидетельствовать о преимуществах советской власти. Представители всех народов СССР стали полноправными гражданами, обладающими равными правами перед государством. Закон о гражданстве 1938 г. определил, что единственным критерием для получения советского гражданства является jus sanguinis – принцип, согласно которому гражданство ребенка определяется гражданством родителей[247]. Закон предусматривал множество причин лишения гражданства, но ни одна из них не затрагивала этнической принадлежности субъекта. Добропорядочными считались все граждане, кто отождествлял себя с государством и, особенно в 1930-е гг., с его лидером[248].

Советское гражданство, как отмечает Гольфо Алексопулос, держалось на двух столпах, каждый из которых сыграл важную роль в выражении и восприятии принципа дружбы народов[249]. Одним из этих ключевых факторов было действие: ожидалось, что граждане будут трудиться, формировать общество и способствовать продвижению страны к социалистической действительности. Также предполагалось, что граждане будут участвовать в политических ритуалах и проявлять лояльность. Вторым столпом дружбы народов были эмоции. Советский гражданин испытывает счастье, работая на благо своей страны, и должен выражать это счастье. Как заявил Сталин в 1936 г.: «Началась действительно новая жизнь»[250]. По мере якобы повышения уровня жизни среднего советского человека, советские граждане, с энтузиазмом относящиеся к труду и жизни, «вызывали зависть» у жителей индустриально развитых стран, страдающих от Великой депрессии[251]. Сергей Екельчик считал, что «эмоции граждан», представление о которых формировались в эпоху Сталина, не обязательно отражали их личные убеждения, но позволяли включить граждан в политическую жизнь[252]. Элизабет Перри отметила, что для других государств XX в., стремящихся к коммунизму, чувство счастья также было связано с трудом. Режимы выполняли так называемую эмоциональную работу, направляя положительные чувства и стремления граждан на создание среды, которая позволила бы им опередить капиталистических соперников[253].

В Советском Союзе эмоциональную работу выполняла пресса. В 1930-х гг. и позже пресса писала на языке дружбы и привязанности, подчеркивая вклад каждого советского человека и каждой нации в общее движение к дружбе народов. Ленинград и Москва превратились в центры эмоциональной жизни. Москва, например, стала «примером для подражания каждому социалистическому городу» и «городом, который каждый гражданин должен был любить и ценить больше, чем свой родной»[254]. Когда официальные лица и делегации из советских республик посещали Ленинград и Москву, чтобы представить вклад своей республики в союз, эти события широко освещались. Обе столицы высоко ценились за готовность принять у себя ученых, деятелей культуры или специалистов со всего СССР. Эти многочисленные контакты позволили русскому населению как «первому среди равных» или «старшему брату» ценить выходцев с периферии и улучшать их жизнь. Когда-то осужденный большевиками как «великорусский шовинизм», дискурс русского превосходства возродился вновь, теперь он ассоциировался с благодарностью, восхищением и самоотверженностью со стороны советских народов[255]. Любовь, а не эксплуатация должна была вести советские нации к будущему равноправию и развитию[256].

Советский режим установил основные правила для выражения дружбы народов. Культурная уникальность (всех официально признанных советских народов) поощрялась, но если она была лишена политического содержания[257]. Граждан, которым в 1930-х гг. посчастливилось получить приглашения в Ленинград и Москву, обучили тому, как правильным образом донести советские идеи до своих республик. Особенно это касалось граждан Азербайджана и Средней Азии, народы которых считались «отсталыми». Первые создатели узбекских фильмов учились под руководством ведущих российских режиссеров[258]. Руководители кыргызских театральных и концертных трупп получали образование в области западной теории, но при этом должны были отдать дань уважения своим ленинградским и московским коллегам[259]. Каракалпакский национальный театр возник благодаря усилиям русской поэтессы О. И. Рыжовой, предложившей каракалпакской группе посещать уроки в Московском театральном институте им. А. В. Луначарского. Впоследствии каракалпакские авторы благодарили московских «друзей» за то, что те «определили путь» развития их национального театра[260]. Такие усилия государства сохранялись на протяжении всей советской эпохи. Саид Набиев из горного района Хорога в Таджикистане в 1960 г. в возрасте 16 лет получил возможность учиться в институте кинематографии в Москве[261], и он присоединился к другим молодым людям, которым предстояло освоить основы ремесла у ведущих российских специалистов, а не в своих республиках.

Победа Советского Союза во Второй мировой войне явилась конкретным свидетельством дружбы народов и основным событием коллективной памяти. В военное время начиная с 1942 г. советская пропаганда подчеркивала особый вклад всех советских народов – от украинцев до кыргызов – в борьбу с немецко-фашистскими захватчиками[262]. Дружба и взаимопомощь как на поле боя, так и в тылу олицетворяли общую историю и судьбу народов Советского Союза. Казахские солдаты удостоились наград за роль в освобождении Ленинграда; а узбекские мирные жители были награждены за размещение миллионов эвакуированных советских граждан в Узбекистане[263]. Государственные дискурсы социализма и модернизма тогда отошли на второй план: в прессе и отчетах для народа восхвалялись страдание и героизм, которые теперь являлись достоянием каждой «патриотической нации»[264].

Идеалы гордости и самопожертвования оживили идею дружбы народов, о чем свидетельствуют рассказы и более поздних переселенцев в Ленинград и Москву, когда они говорят о месте войны в формировании их отношения как к своей малой родине, так и к Советскому Союзу в целом[265]. Фаршад Хаджиев, студент из Таджикистана, который учился в Москве в 1980-х гг., вспоминал: «Мой отец воевал за эту страну. Гитлер за несколько месяцев захватил всю Европу, но им было не победить такое многонациональное государство, как Советский Союз. Одна лишь моя семья потеряла во время войны восемь человек: погибли четверо братьев отца и четверо маминых братьев. Они воевали не за Таджикистан – нет: они воевали за весь Советский Союз»[266]. Джумабой Эсоев, мясник с Памира, попавший по программе повышения квалификации в Ленинград в 1983 г., горячо отстаивал свою веру в то, что «дружба народов действительно существовала». Он утверждал: «Дружба народов по-настоящему была. Мой дедушка воевал плечом к плечу с людьми со всего Советского Союза. Весь Советский Союз вместе сражался с нацистами»[267]. Фридон Церетели, студент из Грузии, учившийся в Москве в 1980-е гг., считал свой опыт подтверждением непреходящего влияния войны. Она сблизила советские народы, которые пережили эту трагедию, чтобы построить великую и единую страну:

Просто такова природа человека: когда кто-то находится в плохой ситуации, он(а) может поделиться своими несчастьями с кем-то и открыть свою душу другим. В Советском Союзе каждый был в тяжелом положении, [когда закончилась война]. Они сблизились друг с другом из-за общей беды, потому что люди помогали друг другу справляться с трудностями. То один с помощью связей раздобудет керосин и поделится им с соседями, то у другого появится несколько пар обуви и так далее. Людям самых разных национальностей приходилось полагаться друг на друга, чтобы выжить. Все были в одной лодке[268].

Победа во Второй мировой войне и послевоенное восстановление дали людям чувства общности, надежности и силы, но, по словам Джасура Хайдарова, в эпоху Горбачева эта дружба разрушилась, что и привело страну к разорению, хотя горбачевское поколение столкнулось тогда с гораздо менее серьезными опасностями, чем послевоенные поколения[269].

Массовое образование, в особенности после войны, было направлено на увековечение дружбы народов. Национальные интеллектуалы, многие из которых получили образование в 1930–1940-х гг. в Ленинграде и Москве, после смерти Сталина работали над составлением истории каждого из народов Советского Союза задолго до формирования СССР. В учебниках, на уроках и в просветительских средствах массовой информации особенно подчеркивались вечное единство и дружба между народами (теперь советскими), которые вместе храбро, пусть и не всегда успешно, боролись с захватчиками, от монголов до нацистов[270]. Студенты вспоминали, какие эмоции вызывали в них такие посылы. Марат Турсунбаев, живший в Самарканде в 1950-х гг., рассказывал: «Чувство интернационализма и равенства впитывалось с детских лет во всех учебных заведениях и по месту работы»[271]. Асылбек Альбиев вспоминал о школьном обучении в Кыргызстане: «И мы думали в таком русле „Один за всех, и все за одного“. И русские, и узбеки и кыргызы – все привыкли к этой идее»[272]. В школах продвигали идеи советского патриотизма, каждая нация считалась связанной с другими добровольным союзом, основанным на взаимных интересах и уважении.

Однако превосходство русских оставалось камнем преткновения в дружбе между советскими народами. Сталин в своем знаменитом тосте за победу над нацистскими войсками в 1945 г. выделил заслуги русского народа: «Я пью, прежде всего, за здоровье русского народа потому, что он является наиболее выдающейся нацией из всех наций, входящих в состав Советского Союза»[273]. О господстве русских над другими народами говорили теперь в прошедшем времени. В заметках по истории народов Кавказа и Средней Азии, написанных в 1950-х гг., завоевание этих регионов в царскую эпоху характеризуются по-новому: насилие и порабощение народов в имперскую эпоху приуменьшаются. То, что еще десятилетия назад, в 1920-е гг., советские писатели осуждали как воплощение имперской кровожадности и великорусского шовинизма, теперь стали рассматривать как «меньшее зло» по сравнению с западным колониализмом[274]. Теперь национальные историки характеризовали царскую экспансию как «исключительно прогрессивное явление»[275]. В их изложении русские переселенцы на Кавказ и в Среднюю Азию придерживались протосоциалистических идеалов, а администраторы стремились вывести регионы на путь современного экономического развития. В послевоенных учебниках русский народ по статусу приравнивали ко «всем другим, вместе взятым»[276]. Идеи дружбы и братства народов (включая и идею «старшего брата») чередовались в советском дискурсе, создавая эмоциональные связи, которые ставили попеременно любовь, чувство долга и добровольную привязанность выше равенства[277].

Русский язык продолжил свое распространение в качестве универсального языка общения в Советском Союзе в послевоенные годы. Согласно постановлению 1938 г., русский язык стали изучать в школах всех республик Советского Союза для подготовки к военной службе[278]. Солдаты со всего СССР учили русский язык в армии и привезли его домой после Второй мировой войны[279]. Русский использовался как официальный язык в советских учреждениях по всему многонациональному Союзу. Коммунистическая партия видела в широком использовании единого языка шаг к укреплению дружбы народов. А в 1950-е гг. разгорелись споры: лидеры партии и ученые из национальных республик оспаривали первенство русского языка по сравнению с титульными языками[280]. Но ни один закон никогда не обязывал говорить по-русски, поскольку коммунистические лидеры в Москве опасались вызвать негативную реакцию, скорее идею повсеместного использования русского языка продвигали средства массовой информации как знак единства народов и их взаимного доверия. Центральные власти придерживались убеждения, что каждый советский студент должен иметь возможность посещать русскоязычную школу и общаться с согражданами в любой точке Союза[281]. Как уже было сказано в первой главе, русскоязычные школы быстро получили признание в регионах, поскольку предоставляли действенные способы социальной и географической мобильности. Мирбек Серкебаев, росший в селе Кара-Суу в Кыргызстане, вспоминает, что в начале 1960-х гг. мать отдала его в русскоязычную школу, чтобы развить его «динамичный характер»[282]. В школе обучались узбеки, кыргызы, таджики, русские, украинцы и представители других национальностей. Ее состав символизировал интернациональную дружбу, пусть даже обучение на одном языке отражало неравное положение народов и навязывало им иерархию.

В рассказах о своем взрослении в 1950-х и 1960-х гг. мигранты вспоминали о том, что испытывали чувства единства и дружбы народов СССР. А советское гражданство вдохновляло на действия и вызывало положительные эмоции. Эльмира Насирова рассказала о настроениях в Кыргызстане 1950-х гг.: «Мы по-настоящему чувствовали себя советскими гражданами. Сначала мы были октябрятами, потом стали пионерами, а потом ребята вступали в комсомол. Мы гордились тем, что были частью Советского Союза»[283]. Приехав в Москву в 1966 г., Насирова взяла на себя ту же роль, что и на родине: она стала секретарем студенческой комсомольской ячейки. Она отмечала, что правила и положения везде были одинаковыми, а все – как русские, так и студенты других национальностей – относились к ней как к равной. Акмаль Бобокулов замечал: «Это была одна страна: Советский Союз. У нас была единая система, единые правила, единая идеология, поэтому было очень легко передвигаться, и можно было адаптироваться на месте без проблем»[284]. У всех жителей был одинаковый паспорт: он и другие особенности советского гражданства облегчали как передвижение, так и адаптацию к новому месту, как рассказал Бакыт Шакиев: «Мы чувствовали себя так как в Бишкеке, также и в Ленинграде. Потому что это был Советский Союз. И мы имели такие же права, что и русские»[285]. Севда Асгарова из Азербайджана, попавшая в набор для обучения в Московской высшей партийной школе в 1950-е гг., обратила внимание на то, что равноправие и взаимное уважение привели к крепкой личной дружбе, которая продолжалась долгие годы после того, как она уехала: «У нас были друзья разных национальностей: русские, кабардинцы, люди смешанных кровей. И я чувствовала единение с каждой этнической группой. Никогда не замечала, чтобы кто-нибудь обращал внимание на мою этническую принадлежность. Все видели во мне личность»[286]. Асгарова вспоминала, что студенты организовывали одновременно развлекательные и просветительские вечера, посвященные каждой республике.

Воплощение советских лозунгов и идеалов на практике – в учебных заведениях, на работе или в путешествиях – открыло путь мобильности по всей стране для советских граждан, которые адаптировались к нормам послесталинского времени[287]. Студенты оценили преимущества комсомольского билета, который давал не только ощущение престижности и вовлеченности во что-то большее, но также ощутимые выгоды всем, вне зависимости от национальности. Абдул Халимов вспоминал, как путешествовал во времена студенчества в конце 1970-х гг.: «Я помню, как однажды был в Калининской области, и у меня закончились деньги. Что ж: я просто пошел в комитет комсомола и рассказал им, кто я такой. Я сказал, что я студент такого-то вуза, и мне дали денег на обратную дорогу до дома»[288]. Общее гражданство и дух товарищества составляли основу дружбы народов и вызывали у мигрантов советской эпохи эмоциональную связь с миром равноправия – как желанного, так и реального, – который разрушился в конце 1980-х гг. А затем исчезло и равенство народов. Когда мигранты констатировали, что в постсоветском настоящем нет таких идеалов, воспоминания о равных правах и одинаковом обращении ко всем пробегали в их глазах и словах.

Общее советское гражданство во времена дружбы народов все же допускало национальную идентификацию и привилегии. Превосходство России чаще всего понималось, даже если не всегда принималось подавляющим большинством народов СССР. Однако в постсталинскую эпоху национальные привилегии получали не только русские. Терри Мартин пишет, что национальность в постсталинскую эпоху, наряду с эмоциональными привязанностями, играла роль «социального капитала». Преимущества при распределении жилья или работы могли получить представители «титульных» национальностей на их родине, например грузины в Грузии (Грузинской ССР), русские в России (РСФСР). Владение русским языком помогало получить некоторые привилегии, но не играло определяющей роли[289]. Национальность как строка в паспорте каждого гражданина стала неотъемлемой частью самоидентификации и формировала условия жизни каждого человека. Вера в советскую систему и возможность получать преимущества, предлагаемые «старшим братом» или «первым [народом] среди равных», формировали как практическую, так и эмоциональную привязанность к дружбе народов, особенно в Ленинграде и Москве – городах, где встречались все представители многонационального Советского Союза.

Дружба народов в Ленинграде и Москве

Советские граждане считали Ленинград и Москву двумя стержнями дружбы народов. Мигранты ожидали от жизни в этих городах включения в оживленную общественную и культурную жизнь, которая и давала почувствовать себя советскими гражданами. После Второй мировой войны Ленинграду, культурному центру СССР, было присвоено звание города-героя, а в Москве можно было увидеть достопримечательности и мероприятия, которые символически обозначали ее не только как многонациональный советский, но и как мировой город. Рассказы мигрантов передавали чувства удовлетворения и благодарности: они были рады видеть, как их собственный вклад и вклад их народов признавали и прославляли в самом сердце СССР.

В послевоенную эпоху Москва предстала в качестве идеала городской эстетики, а также в качестве места, которое дарит счастье своим обитателям. Вот типичное описание столицы в газете «Правда» 1961 г.: «Москва: в преддверии Нового года она стала еще прекрасней и радостней. Море света омывает ее просторные и широкие бульвары и площади. Повсюду праздничное оживление. Люди спешат в дома культуры, клубы, театры или едут к друзьям, чтобы встретить праздник»[290]. Эмоциональный дискурс, который советская пресса использовала начиная с 1930-х гг., проникнет в телевизионные программы конца 1960-х и в 1970-х гг., как отмечает исследовательница Эванс: «советская пропаганда стала более широко прославлять <…> те эмоциональные и духовные качества, которые считались определяющими характеристиками как нового советского человека, так и социалистической цивилизации в целом»[291]. Советские граждане, особенно из дальних регионов СССР, испытывали огромное удовольствие от того, что их народы были признаны в столице. Когда Москва стала гастрономическим центром СССР, она принимала лучших поваров из разных республик. В сталинские времена среди московской элиты особенно ценилась грузинская национальная кухня. В 1940 г. открылся ресторан «Арагви»: там выступали музыкальные и танцевальные ансамбли из Грузии, и ресторан быстро стал одним из самых популярных заведений Москвы. После Второй мировой войны рестораны «Баку», «Арарат» и «Узбекистан» в Москве символизировали ее космополитический характер. Такая Москва, «столица для всех», была лицом СССР как для международных гостей, так и для жителей советских республик[292]. Подобные заведения дарили теплые воспоминания о доме тем, кто приехал из своих республик в столицу надолго, а перед туристами и другими гостями они подтверждали статус Москвы как многонационального и глобального города.

Мигрантов и гостей столицы переполняло чувство гордости от созерцания главных достопримечательностей Москвы, передающих идею многонациональности и советский дух. О Мавзолее Ленина часто писали как о месте, которое напоминает всем гражданам о равноправии республик Советского Союза и о солидарности народов, которые развились в соответствии с учением первого советского вождя[293]. В 1939 г. в Москве была основана Выставка достижений народного хозяйства (ВДНХ), где культуре каждой союзной республики был посвящен отдельный постоянный павильон. ВДНХ также стала всемирно известной достопримечательностью[294]. Хайдаров вспоминал, как он был рад посетить выставку, о которой слышал со школьных времен, в 1960-х гг.: «Я очень гордился тем, что оказался в Москве. У входа на ВДНХ был фонтан со статуями, представляющими все пятнадцать республик СССР. Мы заходили в павильоны, с наслаждением составляя себе образ каждой республики, что только обостряло наше чувство гордости за то, что мы были единой страной»[295].

В советском дискурсе Москва была представлена в качестве «интернационального города», а ее улицы и районы назвали в честь разных мест по всей стране. В июне 1968 г., через два года после того, как московские инженеры одними из первых внесли свой вклад в восстановление Ташкента после ужасного землетрясения 1966 г., в газете «Вечерний Ташкент» вышла новость о появлении в Москве Ташкентской улицы, которая «увековечила нерушимую дружбу»[296]. В центральных советских СМИ особенно любили подчеркивать то, насколько Ленинград и Москва связаны с жизнью далеких республик. Например, в 1980 г. особое внимание прессы было посвящено колхозам в разных уголках Советского Союза, которые называли «Ленинград» или «Москва»[297]. 24 февраля в газете «Правда» вышло письмо М. Ходжаевой, которая рассказывала о работе в колхозе «Ленинград» в центральном Узбекистане под заголовком «Дружная семья». Ходжаева восхваляла ленинградских и московских инженеров, технические достижения которых применялись в сельскохозяйственных работах. Благодаря технике и упорному труду ее товарищей производство хлопка на ферме увеличилось с 13 до 700 тонн, что принесло пользу всему Союзу[298]. В другой статье под названием «Наше богатство в дружбе» газета «Правда» сообщала: «братская рука помощи [московских педагогов, посланных на Кавказ]» протянутая абхазам, помогла в подготовке к «олимпиадам», организованным ЦК КП. Благодаря Москве теперь абхазские участники могут надеяться на победу в олимпиаде по различным школьным предметам, в том числе по русскому языку, а победители республиканских конкурсов отправятся в Ленинград и Москву для участия во всесоюзных олимпиадах[299]. Затем наиболее успешные из учащихся «смогут добиться успеха в ленинградских, московских и тбилисских вузах»[300].

Язык, апеллирующий к эмоциям, теперь повсеместно встречающийся в средствах массовой информации и в повседневной жизни, подпитывал теплые чувства советских людей к «общей столице для всех». В 1982 г. была издана книга «Москва – для всех столица», рассчитанная на массового читателя. В ней утверждалось, что «все питают любовь к Москве» – городу, «выражающему жизнь всех советских республик»[301]. Миллионы людей ежедневно приезжали со всех уголков большой страны, чтобы увидеть и восхититься сердцем СССР. В книге были представлены рекомендации мест, обязательных для посещения, от видных культурных или политических деятелей каждой советской республики, которые были в числе тысяч, «начавших свой путь» в Москве[302]. Эльмира Кафарова, член Верховного Совета Азербайджанской ССР, писала: «Когда азербайджанские школьники думают о Москве, они думают о Родине, думают о друге»[303]. Дж. Ташибекова, член Совета Министров Кыргызской ССР, продолжила эту мысль: «для каждого горожанина [Москва] – город мечтаний и надежд, самый просвещенный город на Земле»[304]. Такая риторика была распространена в средствах массовой информации по всему Советскому Союзу. В репортаже о прибытии узбекской делегации на празднование 50-летия большевистской революции «Правда Востока» – главная ташкентская газета – писала, что связь между узбекским и русским народами «самая тесная и давняя», а к Москве были обращены строки: «Вам – наша любовь. Наш дом – ваш дом»[305].

Этот язык сохранился в памяти и отзывался эхом в словах мигрантов, которые ездили в две столицы в то время. Мирбек Серкебаев рос в маленькой кыргызской деревне, думая, что «сама Москва объединила пятнадцать республик». «Мы верили в дружбу народов. В то время эта идея много значила для нас»[306]. А когда молодым он приехал торговать в Москву в 1983 г., его убеждение лишь подтвердилось. Таджик Арьян Ширинов, поступивший в ленинградский техникум после того, как отслужил в армии в 1985 г., так же, как и многие другие, высоко оценивал разнообразные и общедоступные культурные мероприятия города и выступления, которые могли посетить самые разные люди: «Люди со всего Союза дружили <…> За то время, что я жил в Ленинграде, моя гордость за Советский Союз выросла. Я думал: „Какое у нас сильное и разносторонне развитое государство“»[307].

Эмоциональный язык, которым описывалась дружба народов, упускал из виду практическую пользу, которую давала связь с Ленинградом и Москвой. Положительные воспоминания о дружбе народов у мигрантов связаны прежде всего с одним из самых ощутимых ее преимуществ – возможностью поступить в столичные высшие учебные заведения в соответствии с собственными заслугами, как абхазские учащиеся, о которых писала «Правда», или через систему квот, которую мы обсуждали в главе 1. Некоторые жители Кавказа и Центральной Азии утверждали, что двери учебных заведений Ленинграда и Москвы не только были открыты перед ними, но и шанс поступить туда был гораздо выше, чем в родных республиках, где связи значили больше, чем способности. Нарынбек Темиркулов вспоминал: «[Принцип дружбы] работал! Да, да, да! В противном случае, я не смог бы поступить [в МГУ]. Я боялся, что не поступлю в кыргызский университет, поэтому приехал в Москву. Это была моя мечта, и передо мной не было препятствий»[308].

Дни. Недели. Декады

Наиболее широко разрекламированными проявлениями «дружбы народов» были фестивали национального искусства и культуры. Они могли проводиться в течение дня, недели или десяти дней – декады. Эти фестивали часто проводились в крупных советских городах, а Москва практически ежегодно принимала важные делегации из каждой республики СССР. На фестивалях – в продолжение недель или декад – были задействованы сотни людей: администраторы, интеллектуалы, деятели культуры, спортсмены и различные заслуженные деятели. Кажется, что эти фестивали пропагандировали представление о Москве как об интернациональном, «праздничном» городе[309]. Но Сергей Екельчик утверждает, что для государства такие мероприятия были критически важными: нельзя прочитать мысли граждан, но благодаря фестивалям можно контролировать их и подавать примеры поведения образцового советского гражданина[310]. Юрий Слезкин сомневался, что эти фестивали как один из «наиболее заметных [и, очевидно, наименее популярных] аспектов советской культуры, организованной государством», в принципе оказывали на людей какое-то воздействие[311]. Однако организаторы и участники этих культурных мероприятий относились к ним с максимальной серьезностью. Чувства и материальные интересы пересекались: фестивали играли роль в пробуждении эмоций граждан, но одновременно с этим участие республик в них было важным (если не необходимым) фактором для того, чтобы повысить свой статус в советской иерархии. Как минимум участники фестиваля получали возможность несколько дней наслаждаться различными привилегиями, которые предлагала советская столица[312].

Дни, недели и декады проводили уже на заре «дружбы народов». В 1936–1937 гг. в Москве появились первые казахские, узбекские, грузинские и украинские делегации[313]. Фестивали были тщательно спланированы. За месяцы до мероприятия центральные газеты публиковали ознакомительные заметки, посвященные культуре и исторической самобытности республик[314]. Народы Украины, Средней Азии, Кавказа и других республик изображали в образах, которые Терри Мартин охарактеризовал как «крайне клишированные, выражающие самые яркие черты народа». Такие представления о различных нациях возникли на этапе формирования принципа дружбы народов и продолжали играть роль образа, символизирующего особое место каждого народа в союзе[315]. Национальная одежда и выступления подчеркивали «традиционные» фольклорные аспекты, которые творцы советской национальной политики считали частью легендарного прошлого каждой нации[316]. Каждая периферийная нация была связана с определенной ролью в развитии Советского Союза, в основном относящейся к культурному наследию или сельскохозяйственному производству. Например, на фестивалях, посвященных Кыргызской ССР, были представлены верховая езда, национальные поэты-сказатели (акыны) и сбор хлопка[317]. Изабель Каплан отмечает, что такие фестивали также подчеркивали «национальный прогресс», который оценивался по тому, следует ли республика за культурной элитой Ленинграда и Москвы. Азербайджанцы использовали фестивали, чтобы продемонстрировать введение европейской полифонии в их традиционные народные песни[318]. Фестивали установили четкую иерархию, верхние позиции в которой занимали европейские и русские культурные модели, и проводили их в основном в московских городских пространствах, но при этом они способствовали межнациональной дружбе.

После Второй мировой войны эти мероприятия приобрели еще большее значение, решения об их проведении принимались теперь на самом высоком уровне. Первый секретарь коммунистической партии Кыргызской ССР Турдакун Усубалиев вел переписку с Мосгорисполкомом, который отвечал за проведение декады в столице. Документы, в которых определялось, какая делегация отправится на фестиваль и каковы планы мероприятия, подписывались за год до его проведения. Только один из фестивалей 1957 г. включал в себя сложную подготовку к приезду в Москву трупп двадцати шести кукольных театров, а также спортивные показательные выступления с участием лошадей и выставки орлиной и соколиной охоты, несмотря на предупреждения министра спорта о том, что мероприятие потребует больших затрат[319]. Усубалиев выражал «глубокую признательность» московским хозяевам фестиваля за их организаторские усилия[320].

Масштаб планирования свидетельствовал о том, какие ставки были поставлены на карту. На фестивалях определялись республиканские элиты и знаменитости в соответствующих областях. Кыргызские чиновники, например, запрашивали информацию о потенциальных кандидатах – деятелях, которые ранее награждались почетными грамотами, и других людях, лучше всего подходивших для того, чтобы представлять республику в Москве. Отобранные делегаты от республик привлекали большое внимание прессы. Газета «Правда Востока», описывая участников фестиваля «Дни Узбекистана» в 1974 г., писала, что все они «известны по всей республике и служат примером для тысяч людей, не только в своей профессиональной сфере занятий»[321]. Рабочие, сопровождавшие делегатов для получения наград за производительность труда, были «живым примером трудового героизма»[322]. Делегации знакомились с престижем и материальным благосостоянием Ленинграда и Москвы, посещая банкеты в лучших ресторанах и осматривая городские достопримечательности. Один комсомолец из Кыргызстана остался в городе на пятнадцать дней для лечения в лучшей московской больнице[323]. Если грузинам или другим участникам удавалось безукоризненно исполнять европейскую программу и «национальный» репертуар, они получали возможность возможность отправиться на специальных поездах в гастроли по СССР или выступить на партийных съездах[324]. Однако, как отмечает Каплан, для республиканских лидеров такое предприятие было достаточно рискованным, ведь всегда оставался шанс, что выступление будет неудачным. За концерт или выступление, не понравившееся московскому начальству или не сумевшее найти правильное соотношение между национальной самобытностью и лояльностью к Советскому Союзу, республиканские лидеры могли лишиться должности или навсегда потерять возможность получить пост общесоюзного значения в Москве[325].

Широкое освещение национальных фестивалей в 1960-х гг. и в более поздний период демонстрировало, насколько прочны эмоциональные связи между народами. В 1966 г. «Ташкентская правда» писала о Днях Узбекистана в Москве, отметив, как «тепло, как дорогих братьев встретили москвичи прибывших в столицу ССР представителей Советского Узбекистана»[326]. Газета выражала гордость за то, что Узбекская ССР была выбрана первой для участия в череде фестивалей, посвященных пятидесятилетию большевистской революции. В газете «Правда Востока» от 1974 г. можно встретить те же самые чувства. На московском фестивале, посвященном пятидесятилетию присоединения Узбекистана к СССР, «с истинно московскими радостью и размахом приняла их столица – этих посланцев из солнечного края, вестник его света в советской семье»[327]. Во время проведения фестиваля столовые и рестораны по всей Москве подавали узбекские блюда: плов, шашлыки, а также лагман и шурпу, манты и разные национальные сладости. Благодаря всему этому делегаты, приехавшие в столицу из Узбекистана, убежденно говорили, что «Москва – родной дом каждого советского человека»[328].

Внутрипартийные отчеты о фестивалях повторяли эмоциональный, праздничный тон прессы. Кыргызские партийные лидеры получили восторженные отзывы от организаторов декады, проведенной в Москве в честь Кыргызстана в 1974 г. Делегацию численностью более 800 человек встречали в аэропорту Домодедово с «искренней теплотой и радушием». Фестиваль начался с открытия на ВДНХ новой экспозиции, посвященной последним достижениям Кыргызстана. В отчете говорилось, что «многие посетители с большим интересом ознакомились с достижениями советского Киргизстана во всех областях экономики, науки и культуры»[329]. На пресс-конференцию, посвященную 50-летию присоединения среднеазиатских республик, должно было приехать 150 советских журналистов и более 100 зарубежных корреспондентов, хотя отчет не содержит сведений о действительном количестве представителей прессы[330]. В следующие дни фестиваля республиканские делегаты возлагали цветы к Мавзолею Ленина, а также встречались со своими российскими коллегами на заводах, в университетах и концертных залах. Завершало эту и другие декады ключевое торжественное событие – праздничный совместный концерт в Колонном зале Дома Союзов в центре Москвы. В отчете сообщалось о высокой посещаемости концерта привилегированной и образованной московской общественностью, промышленными рабочими, работниками умственного труда и деятелями искусств – все они, как обычно, оказали кыргызским артистам «теплый и радушный» прием[331]. А во время фестиваля по поводу 50-летия вхождения Узбекской республики в состав СССР выступление республиканских артистов посетили заслуженные советские космонавты. Их появление в Колонном зале затмило даже то, что сам первый секретарь ЦК КПСС лично приветствовал узбекских гостей у входа, и было встречено с большим восторгом[332].

Фестивальные недели и декады были самыми разрекламированными из всех кампаний, содействовавших дружбе народов. Ленинград и Москва оставались самыми популярными направлениями; Коммунистическая партия Кыргызской ССР зарегистрировала десятки организационных запросов на туристические поездки в города, на медицинские обмены, студенческие конференции или партийные собрания[333]. Небольшие ярмарки в других советских городах способствовали налаживанию связей по разные стороны границ республик. В честь 250-летия «добровольного присоединения» Казахстана к России в Новосибирске в 1982 г. проходил день Казахской литературы и искусства[334]. В том же году по инициативе Союза писателей СССР по всей стране прошел «Фестиваль многонациональной литературы». Во многих городах каждой республики прошли литературные круглые столы с участием писателей городского и республиканского уровня наряду с представителями четырнадцати зарубежных стран. В ходе этих мероприятий писатели встречались с рабочими и колхозниками. В Узбекистане путь делегации пролегал через Ферганскую долину, с остановкой в Самарканде, где состоялся громкий литературный вечер, на котором присутствовали республиканские лидеры. Заголовки, посвященные Всесоюзным дням литературы и искусства, а также фестивалям многонационального кино появлялись на первых полосах местной и всесоюзной печати. В «Известиях» новости об этих мероприятиях вышли под заголовками «Слово о нашей великой дружбе» и «С чувством дружбы»[335]. Эванс отмечает, что эти события широко освещались на телевидении. Журналисты получали финансирование на поездки и исследования, чтобы представить различные культуры как часть «позднесоветской праздничной системы»[336]. Фуад Оджагов из Азербайджана, проходивший стажировку в Москве в качестве психолога в 1970–1980-х гг., отмечал, что ученых гораздо меньше впечатляли лозунги. Для них принцип дружбы народов работал благодаря возможности участвовать в обмене интеллектуальными кадрами и путешествовать. «Дружба народов – это идеологическое клише, но в реальности это было <…> Например, проводились дни Армении в Азербайджане и наоборот, или дни Азербайджана в Грузии[337]. Ездили делегации друг к другу. Проводились Закавказские конференции психологов. Ученые общались друг с другом»[338]. Такие широкие сети связей между учеными облегчали ситуацию изолированности от западного научного сообщества. СССР представал в качестве отдельного мира, в котором разные национальности и культуры объединялись в стремлении к культурным и научным достижениям.

Гордость за родину и свобода

Эмоциональный язык, которым описывали фестивали, проникал во все советские дискурсы: от речей лидеров и переписки на высшем уровне до повседневного взаимодействия. К брежневскому периоду дружба народов стала отличительной чертой советской жизни, особенно для меньшинств, которые жили в многонациональных городах, таких как Ленинград и Москва. Моник Шир предложила трактовать эмоции как средства коммуникации, способы практического взаимодействия с миром[339]. В СССР последних десятилетий дискурс дружбы народов и связанные с ним практики пронизывали пространства, служившие площадками для межнациональных контактов, формируя у граждан чувства включенности и общности, даже несмотря на то, что многие из них осознавали и принимали тот факт, что привилегированное место в иерархии дружбы народов отводилось русским. Эмоции, которые давало людям ощущение дружбы народов и общей судьбы, до сих пор живы. В постсоветское время люди испытывают ностальгию по жизни, в которой было больше сочувствия к другим, ностальгию по доброму миру, ключевой принцип которого был утерян.

Леонид Брежнев апеллировал к принципу дружбы народов, чтобы получить поддержку своего правления с 1964 по 1982 гг. В 1970-х и в начале 1980-х гг. его многочисленные речи о «нерушимой дружбе» между рабочими и гражданами из разных республик, часто приуроченные к предстоящим фестивалям, появлялись на первых полосах главных советских газет[340]. Этот же эмоциональный язык, связывающий советские народы узами прочного товарищества, проник и в частную партийную переписку. В потоке благодарственных писем, посвященных прошедшей в 1974 г. кыргызской декаде, первый секретарь КП Кыргызской ССР Усубалиев отмечал, что «киргизский народ под руководством Коммунистической партии и советского правительства при бескорыстной помощи великого русского народа и других братских народов страны добился огромных успехов»[341]. В другом письме отмечается, что благодаря «действительно успешной ленинской национальной политике» был создан союз народов, которые дружно и сплоченно трудятся на пути к построению великого социалистического государства, служащего общим интересам[342].

Взаимное уважение, гордость за страну и другие ценности, о которых в приподнятом тоне говорили представители властных верхов, проникали и вниз. Мигранты на собственном опыте почувствовали силу дружбы народов и возможности, которые она предоставляет. Прочность дружеских связей между народами, символизируемая Ленинградом и Москвой, чьи двери были открыты перед всеми народами Союза, позволяла почувствовать себя частью единого целого. Абдул Халимов вспоминал, что его вера в дружбу – как в Москве, так и во всем многонациональном СССР, – оказалась сильнее неудачного опыта взаимодействия с государством, который он пережил в Таджикистане в 1970-х гг.:

Тогда через средства массовой информации сформировалась идея единого народа, Homo Soveticus. Государство сконструировало эту идею, а общественность приняла ее. Но дружба народов действительно существовала. Этому мы научились с детства. Несмотря на то, что я знал, что большевики убили моего деда <…> и что из-за них я жил в нищете и не имел возможности учить иностранный язык в университете из-за того, откуда я родом, из-за того, что я не русский. Несмотря на все это, если советский спортсмен или команда выигрывали на соревнованиях, мы все ими гордились. Мы все вместе кричали и радовались. Нас всех объединяла гордость. Я думаю, что чувство гордости было результатом сильной государственной политики. Мы были единой нацией: единым советским народом. На самом деле, когда я приехал в Россию в советское время, к нам относились, я бы сказал, очень хорошо – лучше, чем в наших родных республиках. Все это было разрушено политиками [во время перестройки][343].

Арьян Ширинов, который был студентом в Ленинграде в 1980-е гг., также подчеркивал влияние последовательной государственной политики и дискурса дружбы народов. «Государственная политика действовала на народы: везде и всегда мы видели лозунги, мы слышали их по радио и по телевидению, что мы всегда были единым Советским Союзом, что мы – братья»[344]. Ширинов и другие мигранты приводили конкретные примеры работающего принципа дружбы народов в эпоху Брежнева: «Мы все строили вместе. В СССР была сильная идеология, идеология интернационализма. Если в Ташкенте произошло землетрясение – значит, весь Советский Союз отстраивал город»[345]. Идея общей судьбы слышится за словами Мээрим Калиловой, когда она говорит о дружбе народов, о тех возможностях, которые она давала, и о собственном опыте работы уличной торговкой в Москве начале 1980-х гг.:

Русские – дружелюбный народ. <…> Я думаю, Советский Союз дал многим людям различных национальностей возможность работать, жить и получить хорошее образование. Это очень важный факт, необходимо его учитывать, ведь благодаря этому возникла крепкая дружба между разными национальностями[346].

В этих рассказах эмоциональные связи и повседневные взаимодействия различных людей переплетены с идеальными или, по крайней мере, идеализированными представлениями о дружбе народов, которые связывали переселенцев и сообщество принимающего города. В воспоминаниях мигрантов представления о дружбе народов связаны с их личными дружескими отношениями, завязавшимися во время их пребывания в Ленинграде и Москве. Джумабой Эсоев на вопрос о дружбе народов рассказал свою историю: он, таджик, подружился с русским и осетином во время проживания в рабочем общежитии. Они так сблизились, что на работе их называли «тремя мушкетерами»[347]. Дружба народов символизировала для него не только равноправие, но и теплые отношения. Мигранты могли выбрать, с кем им дружить, исходя из индивидуальных качеств и характера человека, ведь люди любого происхождения уже были близки между собой. А Шухрат Икрамов в Москве конца 1980-х гг. видел в многонациональной дружбе скорее расчет. Соседи по общежитию стремились расширить сети своих связей, чтобы потом иметь возможность обратиться за помощью в карьерном продвижении в разных регионах СССР. Особенно это касается эпохи перестройки, когда возникла экономическая неопределенность[348].

Эмоциональные реакции в устных рассказах отражали веру мигрантов в дружбу народов как основную советскую доктрину и фундаментальное выражение советских ценностей. Этот принцип также был отправной точкой для их самоидентификации и влиял на характер отношений с людьми. Некоторые из наших респондентов называли дружбу в ряду прочих основных советских идеалов, о которых говорил и Юрчак: «равенство, общность, бескорыстие, альтруизм, дружба, мораль, безопасность, образование, работа, творчество [и] забота о будущем»[349]. Но кроме того, в этот список мигрантов входила свобода – ценность, которая обычно слабо ассоциируется с СССР. Мигранты чувствовали, что дружба народов способствует воплощению мечты об общественном прогрессе, о широких личных возможностях, пусть даже иногда они критиковали советское государство за имперские и даже тоталитарные стратегии.

Шухрат Икрамов видел в дружбе народов основу успеха мигрантов в Ленинграде и Москве. Предполагалось, что все советские граждане должны работать вместе, чтобы построить современное общество изнутри. Вместо того, чтобы руководствоваться капиталистическим индивидуализмом, граждане используют свои таланты для взаимопомощи[350]. В повседневной жизни вера в общую судьбу проявлялась в том, что мигранты чувствовали, что находятся в безопасности и принадлежат к сообществу в городах, где преобладали этнические русские. Азамат Ормонбеков, кыргыз, который учился в Москве в 1982–1983 гг., сомневался в дружбе народов из-за неравноправия республик, однако признавал, что ценность этого принципа преображала улицы города: «Просто советская пропаганда – эта пропаганда дружбы народов. Но трудно понять, как еще это можно было сделать. Хорошо это было или плохо, мы не знаем. Но в отличие от сегодняшнего дня, тогда в любое время суток можно было выйти погулять по Москве, и с тобой бы ничего не случилось – разве что можно было попасть в случайную перепалку»[351]. Сравнения с жестокой ксенофобией в постсоветских Санкт-Петербурге и Москве проходят через воспоминания мигрантов о мирной советской эпохе. Джумабой Эсоев говорил о Москве 1980-х гг.: «В Советском Союзе я никогда не чувствовал, что мне что-либо угрожает. Я всегда знал, что я в безопасности и я свободен. Советская власть установила правила. У всех были равные права, и в целом люди были более законопослушны»[352].

Для Фридона Церетели были важны практические возможности, которые открывала дружба народов: например, данная советским гражданам свобода передвижения – по крайней мере, по территории Советского Союза: «Мы все были гражданами одной страны. Каждый мог отправиться, куда сам хотел. Никто не спрашивал, откуда вы родом, никто не ставил под вопрос ваше право находиться где-либо. То, что все люди были связаны друг с другом, – все люди Советского Союза, – было большим плюсом этой страны»[353]. Мир многих бывших советских граждан как будто сузился после распада СССР. Халимов вспоминал:

В советское время жить было легко. Я был свободен. Тогда никто не просил меня постоянно показывать паспорт. Впрочем, я был не только в Москве; я путешествовал и по всей России в советский период. Я был в Беларуси, Украине, а также в учебных целях посещал страны Прибалтики. Тогда я никогда не чувствовал какого-то страха. <…> Иногда я думаю, когда мы говорим о правах граждан, о чем мы много говорим в последнее время <…> Если честно, я думаю, что мои права как гражданина были больше защищены в Советском Союзе, чем сегодня. Тогда я мог приехать из таджикской деревни и поступить в университет. Никто и никогда не просил меня заплатить за возможность учиться, да и связей у меня тоже не было[354].

Представления о Советском Союзе как государстве, которое защищало личную безопасность каждого гражданина и предоставляло индивидуальную свободу внутри большого сообщества, сохраняют популярность. Калилова, торговка из Кыргызстана, отмечала в интервью: «Все мы чувствовали себя равными друг с другом, потому что мы все были частью Советского Союза. Мы жили свободно и могли свободно без проблем работать. И мы тоже делали то, что хотели – в хорошем смысле, конечно. Например, любой мог тогда без проблем найти работу и свободно ходить по улицам: никто нас не обижал и не спрашивал документы»[355]. Частью идеи советской свободы стало то, что мигрантам не приходилось претерпевать унизительные процедуры проверки паспорта, визы или других документов, хотя, как будет показано в следующих главах, и в советское время такие практики встречались. Принцип дружбы народов также способствовал становлению Советского Союза как сверхдержавы после войны, что вызывало особенную гордость у тех, кто учился или работал в его сердце. В рассказе Болота Орузбаева чувства гордости за страну и свободы смешивались друг с другом: «Я гордился дружбой народов. Вообще, если честно, в то время СССР была очень могущественной страной. По крайней мере, ее боялись. Я имею в виду, Америка, другие эти страны. Была могущественной страной. Было очень много умов, мощное производство, тяжелая промышленность, легкая промышленность, вооружение»[356]. Мурад Имамалиев, вдохновленный стенами Кремля, с энтузиазмом восхвалял советскую сверхдержаву и ее способность объединить граждан в «одну великую империю, подобную Китаю»[357].

Что значит быть советским человеком: о нации и образе «старшего брата»

Мигранты с большим энтузиазмом обсуждали дружбу народов с связи с собственным положением и положением своего народа по отношению к русским. Чувство гордости за национальную самобытность, а также – во многих, но не во всех случаях – за советский характер смешивалось с непростыми чувствами к «старшему брату». Благодарность за то, что русские якобы привели периферийные республики к современной городской культуре, соседствовала с чувством обиды за то, что в городских пространствах все же сохранялось существенное господство русских, которое влияло и на национальные ценности. Свои воспоминания и опыт мигранты рассматривали через призму советского и постсоветского периодов. Для них было важно представить собственный взгляд на дружбу, приводя в пример свои воспоминания и модели передвижения в рамках национальных и государственных структур. У мигрантов разных национальностей и из разных регионов отличались представления о месте России и русских и позиции своего народа в дружбе народов и в СССР в целом.

Представление о русском народе как о «старшем брате» или «первом среди равных», закрепившееся в сталинские времена, было распространено по всей территории Советского Союза. В Кратком философском словаре 1955 г. указывается: «все народы и нации Советского Союза видят в великом русском народе своего лучшего друга и руководителя, своего старшего брата, сыгравшего решающую роль в борьбе за победу пролетарской революции и торжество социализма»[358]. Этот дискурс распространялся на русских и в личных отношениях: кто-то говорил об этом искренне, а кто-то с иронией, чтобы напомнить русским об их ответственности за все народы – об их якобы «дружеском» или «семейном» долге делиться с другими преимуществами, которое дарит им их привилегированное положение. Принцип дружбы народов был навязан, чтобы создать крепкую связь между советскими народами, но в итоге он нашел отклик в душах даже скептически настроенных мигрантов, имевших возможность сравнить, как им жилось в советское время и в период перестройки и после нее, во время постоянных национальных конфликтов.

И хотя в послесталинский период смягчились формулировки, ранее выделявшие необходимость оказывать помощь «отсталым» республикам, привилегированное место России и русских в сфере культуры лишь закрепилось. В 1950-е гг. руководители Союзов композиторов каждой национальной республики проводили ежегодные встречи в Ленинграде. В их докладах и выступлениях подчеркивалось, что «нерушимая дружба народов» стала источником вдохновения для их творчества. Однако цель подобных встреч была ясна: русским композиторам нужно было контролировать эту сферу в целом, обеспечивать «гармонию» в прямом и в переносном смысле. Предполагалось, что благодаря научению российской высокой культуре даже ноты и аккорды «национальных» инструментов станут звучать в соответствии с европейскими музыкальными стандартами[359]. Наибольшее внимание уделялось азербайджанцам и выходцам из Средней Азии. В 1954 г. глава кыргызского Союза композиторов произнес: «[До советской эпохи] мы были отсталыми. Мы добились большого прогресса, но все еще не можем удовлетворить эмоциональные и жизненные потребности трудящихся»[360]. Чувство благодарности было связано с непростым положением национальных композиторов, которым нужно было выразить свою лояльность к Москве. Композиторам было важно успешно продемонстрировать «прогресс» национальной музыки на фестивалях и в первоклассных выступлениях, так как государство оставалось их единственным покровителем.

Ил. 2. Кыргызские артисты на Фестивале культуры и искусства Кыргызстана в Москве, 1967 г. Источник: Sputnik International (бывш. РИА Новости) / © Фото Алами-склада [Alamy Stock Photo]

Позднее подобные выражения благодарности повторяли и ленинградские и московские мигранты. Они, конечно, не использовали столь яркие выразительные средства, как их земляки, деятели культуры, например, как один кыргызский поэт, который написал строки: «Спасибо, любимый русский брат, тебе я обязан жизнью!»[361], но тем не менее идея долга перед более продвинутым русским народом распространялась. Шухрат Икрамов, ученый из Узбекской ССР (который упоминал, что в начале 1980-х гг. в московской лаборатории к нему относились как к низшему), утверждал, что российские чиновники и ученые всерьез верили в то, что обязаны просвещать и обучать «менее развитые» народы, даже если их конечной целью было вернуть их домой[362]. Таджикский студент Фаршад Хаджиев отмечал, как идея гармоничной и симбиотической, пусть и неравноправной дружбы просачивалась в повседневную жизнь:

В советское время к нам относились лучше, чем к своим. И в Ленинграде к нам относились бы лучше [чем сейчас]. Допустим, мы пошли в кафе: и с нами бы разговаривали, смеялись бы вместе с нами, относились к нам с уважением, зная, что мы из другого города. Но тогда происходило так много разных событий. По телевизору каждый день показывали, сколько хлопка производилось в Таджикистане, какую помощь приносили [таджикские рабочие], или как Россия помогала им. Когда такие вещи показывают ежедневно, они точно воздействуют на людей. Даже чаще, чем сами ленинградцы, мы участвовали в праздничных шествиях и маршах, скандируя с утра до ночи: «Да здравствует партия! Да здравствует комсомол! Да здравствует советская молодежь»[363].

Эркин Бакчиев, который торговал бытовыми товарами в Москве 1980-х гг., верил в помощь России другим народам. Сравнивая место русских и кыргызов, таких же, как он сам, он говорил: «Русские с точки зрения науки и академии были сильными. А мы же здесь даже нормально не учились. Работали, хлопок собирали. А они там хорошо учились и были сильными в этой области. Поэтому я себя немножко ниже них рассматривал»[364]. По воспоминаниям мигрантов, они испытывали благодарность и чувство долга перед россиянами и перед государством за дружеское отношение и помощь более бедным регионам.

Несколько выходцев с Кавказа и из Средней Азии, которые получали высшее образование на русском языке, отметили, что оно прививало ощущение культурного превосходства русского народа[365]. Садиг Эльдаров был лучшим учеником русскоязычной школы в Баку в 1960-х гг. Он вспоминал: «Мы все любили русскую культуру и чувствовали близость к ней. Мы выросли с идеей о „старшем брате“». Он выдвинул предположение, что этот образ сохранился во многом благодаря азербайджанским национальным ценностям: «[В нашей культуре] принято относиться к старшему брату с почтением, с уважением. Даже когда [в эпоху гласности] нам говорили, что все республики равны, – это были только слова. Мы по-прежнему очень любили Россию»[366]. В ходе интервью Эльдаров не упомянул о своем нестабильном финансовом положении, ведь в независимом Азербайджане статус обществоведческого образования упал, как и уровень доходов в этой профессии, а русскоязычное образование, полученное в Москве, больше не давало преимуществ. Арюна Хамагова, получившая образование в ведущей русскоязычной школе Улан-Удэ (Бурятия) в 1960-х гг., вспоминала: «На интуитивном уровне я считала себя русской – может быть, не в этническом смысле, но [причисляла себя к русским] через культуру: язык, литературу и историю»[367]. В Ленинграде 1960–1970-х гг. она прошла путь от торговки овощами до исследовательницы. Тогда культурные достопримечательности города: музыка, театр, опера – закрепили одновременно «русскость» и «советскость» в качестве составляющих ее идентичности – идентичности, связанной с современным городом. С раннего возраста мечтавшая поступить в МГУ Дамира Ногойбаева рассказывала: «Я чувствовала себя скорее русской, чем советской гражданкой, и даже не чувствовала себя кыргызской. Меня тянуло к русской культуре»[368].

В странах, отделившихся от «старшего брата», российское руководство все еще помещается в эмоциональное сообщество дружбы народов, в том время как настоящее оказывается чрезмерно индивидуалистичным, грубым и опасным. Джасур Хайдаров из Кыргызстана, сегодня уже пенсионер, создал мощный образ русской щедрости: «я верю в дружбу. Русские же нас кормили. Русские нас лелеяли и баловали. Во время русских [имеется в виду во время правления русских] не было мошенничества. А сейчас куда ни пойди, грабят»[369]. Жылдыз Нуряева также высоко оценила лидерство России в СССР, пусть даже признавая, что у этого была своя цена: «Я думаю, что русский народ и революция сделали для кыргызов много хорошего. Это потому что в Киргизию приезжали одни из лучших представителей русской интеллигенции, и они привезли свою культуру: например, оперу. <…> В то время мы едва осознавали, что происходит русификация. Но это естественный процесс. В наши дни мы говорим о том, что происходит американизация или глобализация»[370]. Азербайджанец Бакыт Шакиев приехал из Казахстана в Ленинград и в 1970-х гг. работал там на молочной ферме. Он принимал привилегированное положение России в дружбе народов, не умаляя при этом и статус собственного народа: «[русские] были в какой-то мере старшими братьями, но не начальниками. Это нельзя ставить в одну строчку. Потому что все управлялось с Москвы, все шло оттуда, и поэтому старшими братьями, то да, но никак не начальниками»[371]. Метафоры дружбы и семьи часто звучат в интервью, поскольку у Шакиева и других мигрантов осталась эмоциональная привязанность к советскому времени. Русские в советскую эпоху предстают в памяти мигрантов если не в качестве членов их семьи, то в качестве покровителей – в отличие от опыта столкновений с Россией и русскими, с мировыми державами, такими как США или Китай, и даже с их собственными национальными лидерами постсоветского времени.

А вот в представлениях мигрантов из Грузии и Армении, живших в Ленинграде и Москве, дружба народов не была связана с русскими или Россией, а также с чувством принадлежности к большому советскому обществу. Респонденты, участвовавшие в нашем проекте, ставили выше собственное национальное самосознание и выделяли собственную модель культурного развития. Им не нужна была помощь от «старшего брата», ведь Грузия и Армения уже были частью современного европейского мира. Майя Асинадзе рассматривала дружбу народов скорее как механизм, облегчивший ей переезд в Москву из небольшого грузинского городка. При этом она подчеркивала свою неизменную приверженность к грузинской нации. На вопрос о том, сформировали ли у нее близкие дружеские отношения с русскими советскую идентификацию, Асинадзе заявила: «Я родилась грузинкой, я являюсь грузинкой, грузинкой и умру. Мои ощущения совершенно не изменились. Как они могли измениться?»[372]. Зураб Иашвили, в 1970-х гг. учившийся в Москве, вспоминал, что к нему относились как к равному. Он ценил дружбу народов, но проводил четкую грань между национальной идентичностью и идентичностью гражданина: «Я никогда не считал себя советским гражданином! Я грузин!»[373] Грузинка Элисо Сванидзе, работавшая в московском универмаге в конце 1970-х – начале 1980-х гг., была горда тем, как много межнациональных дружеских связей она завела. И все же она критиковала тех, кто сохранял эмоциональную привязанность к советскому времени: «Я вообще-то не верю в такую дружбу, которая не происходит естественно, которая как бы вынужденная или навязана какими-то внешними силами. Дружба должна возникать естественно. Так что я думаю, что дружба между народами в Советском Союзе определялась силами правительства, а не была результатом реальных чувств»[374]. Тамрико Оцхели выражала похожие чувства. Для нее дружба была ненастоящей, навязанной: «Эта идея была выдумкой диктаторской идеологии, но воля отдельных народов обрести независимость оказалась сильнее желания жить дружно как союз республик»[375]. И все же Сванидзе, Оцхели и другие мигранты признавали, что фестивали, проводимые на государственном уровне, и инвестиции для построения концертных залов, театров, библиотек и других объектов культуры создавали возможности для самодостаточного развития национальной культуры, хотя и в общесоветских рамках.

Некоторые мигранты считали, что разделение граждан на разные группы по национальности предавало советские ценности: по их мнению, предпочтение нужно было отдавать идентификации каждого человека со всеми гражданами СССР и его желанию работать на благо всех. Хамагова считала дружбу народов «не просто лозунгом, а выражением политической сущности государства», которому удалось пресечь дискриминацию в многонациональных пространствах. В то же время она утверждала, что «[национальность как категория] означает сегрегацию общества как целого на части»[376]. Эльдаров видел в дружбе народов подрыв советского единства: «Я не могу сказать, что дружба народов была совершенной. На самом деле, существовали разные культуры и разные модели поведения, которые иногда сопровождались этническими стереотипами и предрассудками, настраивавшими людей друг против друга». Тем не менее он добавлял, что благодаря этому принципу обычные люди ушли от «шовинизма» по отношению к другим людям и стали ближе к «интернационализму»[377]. Двое мигрантов, которые работали в Москве торговцами, рассказывали, что национальные территории и сети способствовали росту этнических, пусть и существующих неофициально, торговых точек Москвы. Это лишь укрепило их национальную идентичность как талышей – народа, живущего на юге Азербайджана. Выходцы из Средней Азии реже выражали озабоченность по поводу несовпадения личной, национальной и гражданской идентичности. Они с благодарностью относились к щедрым советским инвестициям, направленным на развитие современной национальной идентичности в границах их республик. Толкунбек Кудубаев, участвовавший в строительстве Московского метрополитена, был одним из немногих жителей периферии, кто противился срастанию национальной и советской идентичности. Он как ни в чем не бывало заявлял: «Я никогда не был советским человеком, я был прежде всего кыргызом, а потому гражданином и жителем советского государства»[378].

Чувства неполноценности, страха и обиды по отношению к русским выходили за пределы республиканских границ. Бакчиев вспоминал школьные годы, которые он провел в маленьком узбекском селе в Кыргызстане 1970-х гг.: «Наши учителя твердили, что если мы не выучим русский язык, то никогда не сможем стать такими же сильными, как русские». Подобные слова привели к тому, что кыргызы и узбеки «боялись русских только потому, что они русские. <…> Просто потому, что они родились русскими, в глазах других они были на уровень выше. <…> Это убеждение вживили в нашу психику еще в школьные годы»[379]. Для Бакчиева этот опыт не стал мотивацией для самосовершенствования, которую, возможно, намеревались создать его учителя, как не стал он и поводом принять какие-то элементы культуры народа – старшего брата, как принимали их некоторые другие мигранты. Наоборот, он почувствовал себя навсегда гражданином «второго сорта» как в родном селе, так и в Москве, где он в конце концов и остался работать торговцем. Другие мигранты с осуждением вспоминали о разделении общества в крупных городах Кавказа и Средней Азии на «две категории»: благодаря своему цвету кожи и этническому происхождению русские в этих республиках чувствовали свое превосходство, ведь перед ними было открыто больше возможностей. Айсулу Байсалбекова вспоминала 1960-е гг., когда она в молодости жила в кыргызском селе: «Я замечала, как [русские студенты] были одеты, какие у них были манеры, то, как они общались с другими – они были выше нас»[380].

Связь с русскими через дружбу народов могла причинить психологический вред отдельному человеку, но также несла угрозу национальным ценностям. Дылара Усманова связывала дружбу народов с позитивными результатами, ведь она позволяла сгладить потенциальные конфликты в детских домах как на Кавказе, так и в Средней Азии, но при этом ее возмущало неравенство наций, которое вносила сама модель дружбы, допускающая, чтобы какой-то из участников был «первым среди равных» или играл роль «старшего брата». «Я чувствовала, – рассказывала Усманова, – какое-то двойственное отношение от русских: с одной стороны, ко мне всегда относились хорошо, но с другой – всегда казалось, что они слишком гордятся своими достижениями. Несмотря на то, что они этого не показывали, они жили в мифе о дружбе народов, но где-то в глубине души не любили людей, которые отличались от них по цвету кожи и вероисповеданию»[381]. Исследовательница Дина Атаниязова, жившая в Москве в советское и постсоветское время, размышляла о том, какие возможные риски для жителей периферии может иметь дружба, в которой доминирующую позицию занимают русские: «я никогда не чувствовала, что „дружба народов“ была действительностью. Это началось еще в моей семье, которая по всем признакам была вроде бы примером такой дружбы народов [между выходцами с Кавказа и из Средней Азии, татарами, русскими] и стирания национальных особенностей с целью создания советского человека будущего. Но я видела, что в реальности отношения были отравлены между моими родителями и их родственниками – отравлены соперничеством по степени близости к „старшему брату“ и презрением к тем, кто не хотел существовать в этой парадигме, заражены вторичным европоцентризмом и ментальной колонизацией»[382].

Атаниязова придерживалась мнения, что это стремление быть похожими на русских и подчинение «колонизации умов» деформировали национальные особенности, а следование за русскими вменило национальным меньшинствам европейскую социальную и экономическую модель. «Представители [бывших] колоний могли чего-то добиться только в том случае, если они были верны режиму. Именно этим и был советский мультикультурализм. Я убеждена, что в любой „дружбе“ между русскими и нерусскими народами всегда присутствует асимметрия, когда русские „друзья“ выше диких и недоразвитых нерусских. Это была такая дружба, как у Робинзона [Крузо] с Пятницей»[383]. Усманова сожалела о том, что узбекский народ принял идею превосходства «старшего брата» – русских, и о том, как это повлияло на ее земляков. «Из-за дурного влияния русской модернизации мой народ лишился своих лучших черт: [до этого мы были] добрыми, честными, бескорыстными, непьющими»[384]. При такой неравной дружбе было сложно сопротивляться даже глубоким изменениям в национальной культуре и нравственных ценностях народа.

Некоторые мигранты хотели привлечь внимание к чувству личной неполноценности или неполноценности целого народа. Айбек Ботоев, приехавший из небольшой кыргызской деревни в столицу и окончивший Ленинградский инженерно-строительный институт, утверждал:

«[Русские] говорили нам, что они дали нам алфавит и литературу, что мы были безграмотными до их прихода. Этому нас учили в школе. Колонизация началась с царского времени. У русских из-за татаро-монгольского ига по сей день комплекс на наш счет. Перед нами они чувствуют этот комплекс. Теперь они хозяева, но они всегда пытаются забыть другую часть истории: что когда-то и они были нашей колонией»[385].

Абдул Халимов стремился выразить личное и даже культурное превосходство над теми, – включая его земляков-таджиков, – кто ограничивался русской культурой:

Русификация принесла с собой много негативных ощущений, но в то же время и позволила создать саму советскую идентичность. Я говорю своим землякам, что я говорю по-русски. Я читал Пушкина и Лермонтова, и горжусь этим. Так что для меня это была беспроигрышная ситуация. Своим русским друзьям я говорю, что это они проиграли, потому что не способны прочитать произведения наших великих поэтов и писателей. Они могут читать только русских писателей. А передо мной была открыта отличная возможность. Хотя было много таджиков, которые не умели читать на своем языке, они умели читать только по-русски. Например, мой преподаватель. Мне даже приходилось читать ему книги, написанные на нашем родном языке. Так что это было одним из крайне негативных аспектов, внесенных Советским Союзом. <…> Возможно, мы и есть Homo Sovieticus, потому что нам так же комфортно соотносить себя с русскими, как и со своей нацией. <…> У меня было советское воспитание, поэтому я не боюсь русских; они в такой же степени мой народ, как и таджики[386].

Взгляды Фаршада Хаджиева были сформированы советской средой. Огромные тиражи Пушкина и Лермонтова служили ярким примером того, как советский режим работал над продвижением представления о русских как литературных, культурных героях и представителях современной европейской цивилизации. Корни этого представления уходили в прогрессивное русское прошлое с развитой культурой, плавно перетекая в советское будущее. Хаджиев признавал, что идея русского превосходства успешно привилась: «Русские [в советский период] не чувствовали какой-либо угрозы, которая висит над ними в наши дни. Они думали, что всегда будут распространять свое господство, поэтому они относились к нам спокойно»[387]. Даже когда некоторые мигранты стремились низвергнуть этническую и социетальную иерархию, оказывалось, что они сами в ней прочно завязли.

Самым суровым взглядом на привилегированную позицию русских и дружбу народов в целом, пожалуй, отличались азербайджанские торговцы. Большинство из них не посещали русскоязычных школ и зачастую не стремились влиться в многонациональные ряды тех, кто желал построить карьеру в Ленинграде или Москве. Многие считали, что их опыт в двух столицах был полной противоположностью тех представлений о дружбе, которые они усвоили в своих родных республиках и воплощали в жизнь. Эльнур Асадов с уверенностью говорил: «Никакой дружбы народов – это миф. Я же видел, как они относились к нам. Мы зарабатывали, а русские относились к нам плохо. Дружить с ними – это невозможно. Конечно, они воспринимались мной как начальники, поскольку я работал на их территории, и они диктовали мне условия»[388]. Даже те, кто сумел добиться значительного финансового успеха, отделяли свои прочные дружеские связи с отдельными русскими покупателями или клиентами от любой идеи формирования у них советской идентичности или же ее сохранения на годы. Как и грузинские респонденты, торговцы из Азербайджана ставили свою нацию выше Советского Союза. Для них были ценны не близость к европейским историческим корням и не величие их народа в прошлом: они выделяли Азербайджан как сильное и современное государство, богатое природными ресурсами и теперь освобожденное из-под российского контроля. Также бывшие мигранты испытывали разочарование в России, поскольку не чувствовали российской поддержки в военных конфликтах, охвативших Азербайджан в последние годы существования СССР. Конфликты в отдельных регионах продолжались еще долгое время после распада СССР, и как грузины, так и азербайджанцы видели, что Москва скорее поддерживает их противников – абхазов и армян.

Мигранты испытывали различные эмоции и имели разный опыт взаимодействия с Россией и русскими, что порождает яркие и эмоциональные личные мнения о роли России и русских в дружбе народов. Спустя более десяти лет после распада СССР их воспоминания об образе «старшего брата», который насаждался в советскую эпоху, вызывали бурную (иногда даже слишком) реакцию респондентов. Работники интеллектуальной сферы, торговцы и другие мигранты признавали, что положение России и русского народа в дружбе народов было привилегированным. Но оно также выступало центральным психологическим, социальным и экономическим фактором, благодаря которому складывалась их советская идентичность. Вне зависимости от того, считали ли эти жители уже бывшего Советского Союза влияние дружбы «колонизацией умов» или нет, для них дружба народов служила основой советского общества, и спустя более десяти лет после распада СССР ее наследие для них оставалось живым.

Тоска по СССР

В устных рассказах мигрантов неизбежно проскальзывают сравнения между советским прошлым и их настоящим, что всегда сопровождается яркими эмоциями. Мигранты пытаются оценить, что же было утрачено вместе с распадом Советского Союза, а также понять свое место в новом, развивающемся и неопределенном постсоветском мире. Даже те, кто праздновал конец советской эпохи, все равно оставались эмоционально привязаны к воспоминаниям о дружбе народов. Сванидзе рассказывала: «Мне нравилась жизнь во времена Советского Союза. Люди жили очень хорошо, безо всяких страхов, и все народы очень мирно сосуществовали. Конечно, я счастлива, что моя страна получила независимость, но я также должна признать, что я вспоминаю об СССР и хорошей жизни там только в положительном ключе. Но все это не может быть важнее свободы и независимости»[389]. Нуряева, вспоминая о довольно частых проявлениях дискриминации в начале 1980-х гг. в Москве, утверждала: «Некоторые аспекты советской идеологии теперь всегда с нами. <…> Некоторые были вполне положительными: например, идея, что все национальности должны ладить друг с другом; что мы должны жить в мире; что все люди равны и у всех есть равные возможности, что недопустима ненависть на любой почве. Все это было частью советской пропаганды, и все это у нас забрали, навязав идеологию ненависти»[390]. То, что было в СССР – те самые «настоящие человеческие ценности», казалось мигрантам, в особенности пожилым, навсегда утраченным после распада СССР, когда наступила более суровая социально-экономическая реальность[391].

Эмоции, которые возникали у мигрантов во время подобных заявлений, были скорее перформативными: рассказчики хотели убедиться, что их интервьюеры – вне зависимости от того, североамериканцы ли они или их земляки, которые слишком молоды, чтобы помнить, что происходило до эпохи гласности, – поняли, каково это – жить в Советском Союзе. Слова подчеркивали ценность эмоциональной общности, как они понимали ее спустя почти два десятилетия после конца советской эпохи. Хаджиев вспоминал: «Мы относились друг к другу с пониманием и уважением <…> Если подумать о том, насколько все изменилось за последние десять лет или около того, это просто ужасно. <…> Нет. Без сомнения, [дружба народов] действительно была. В армии, на работе и во время учебы я чувствовал ее. Мы все были равны. Мы не могли даже подумать, что это не так. Для вас идея дружбы народов, должно быть, звучит как миф, я прав? Но я жил согласно этому принципу, я застал это, и это было правдой»[392].

Майя Асинадзе, хоть и заявляла о своей грузинской идентичности и спустя годы скептически относилась к идее дружбы народов, все же чувствовала какую-то утрату после распада СССР:

Мы все были близки [в советское время]. Мы все были объединены друг с другом. Это все было действительно так. Когда я думаю об этом сейчас, конечно, сегодня условия моей жизни лучше, но если бы у меня была возможность вернуться в прошлое и пожить так, как мы жили в то время <…> я бы ее использовала, клянусь. Я не уверена, почему – наверное, [мне не хватает] тех честных, искренних отношений между людьми. Это ни с чем не сравнить <…> Люди были более дружелюбными и отзывчивыми, а отношения между людьми были более теплыми[393].

Даже те, кто гордился успехом, достигнутым на профессиональном поприще в родных странах или на Западе уже после распада СССР, упоминали о личных дружеских связях и отношениях между людьми в целом через призму той реальности – реальности дружбы народов. Казашка Алия Нуртаева, которая стала исследовательницей и в настоящее время работает в одном из университетов США, наиболее эмоционально из всех респондентов нашего проекта отреагировала на вопрос о дружбе народов. Она гневно отвергала любые предположения о том, что между народами в СССР могли существовать какие-то различия: «В Советском Союзе не было никаких „меньшинств“. Все были одинаковыми и имели одни и те же амбиции. Это плохой вопрос»[394].

Даже спустя десятилетия после распада Советского Союза сохранилась эмоциональная общность, которая связывала многих его граждан. В процессе интервью с мигрантами упоминание о дружбе народов появлялось очень быстро – она служила чем-то вроде критерия, по которому рассказчики оценивали свою связь с другими гражданами и с советским государством в прошлом и в настоящем. Даже те, кто гордился собственной нацией или же был настроен против Советского Союза, в основном ценили принцип дружбы народов за то, что он вносил или пытался внести в жизнь граждан мир, стабильность и доброту. Он символизировал уникальность советского проекта, которому не было равных ни на Западе, ни в постсоветских государствах.

Мигранты рассказывали о том, как они присваивали принцип дружбы народов, оборачивая его в свою пользу для получения преимуществ в самых разных сферах. Теплые, хотя не всегда искренние, отношения и взаимоуважение между представителями разных национальных групп позволяли приезжим почувствовать себя включенными в столичное сообщество, которое было по преимуществу русским. Независимо от национального происхождения, можно было легко передвигаться по стране и не переживать за свою жизнь, чувствуя свободу и безопасность. Советский режим, который не обращал внимания на цвет кожи и старался помогать «менее развитым» народам, обеспечил своим гражданам профессиональную мобильность, пусть даже и под наблюдением «старшего брата»[395]. Национальные республики чествовались на фестивалях, а университеты Ленинграда и Москвы открывали двери перед их выходцами, чтобы продемонстрировать их почетное место в советской семье в самом сердце Союза.

Признательность за дружбу и убеждение в том, что она начинается с Ленинграда и Москвы – с городов с преимущественно русским населением, – возможно, представляли собой «евроцентризм и ментальную колонизацию», которые, по утверждению Дины Атаниязовой, побудили «южных» интеллектуалов растворить «собственную» идентичность в русской или пророссийской[396]. Как только идея современной европейской цивилизации была принята как исключительно прогрессивная, российское превосходство было фактически закреплено. Айбек Ботоев описывал, какую роль сыграло в этом само государство: «Я бы сказал, что „дружба народов“ была наполовину правдой, наполовину мифом. Они вколачивали в нас идею интернационализма, на практике относясь к моей родине как к колонии. Они делали все возможное, чтобы нас ассимилировать. Они вынудили нас говорить по-русски. При Советском Союзе государство всегда говорило одно, а делало совершенно другое»[397]. Колонизация, будь то колонизация умов или буквальная колонизация земель, выступает контрнарративом в рассказах мигрантов тем возможностям, которые предоставило им включение в русскую культуру через советскую призму.

И все же дружба народов в советскую эпоху способствовала включению в современный, европейский, космополитический мир, который многим кажется столь далеким в настоящее время. Хаджиев, Нуртаева и другие мигранты горячо утверждали, что они в первую очередь были советскими гражданами – как в советский период, так и спустя долгие годы после распада СССР. Более широкое понимание принципа «дружбы народов» включало в себя опыт дружеских связей, сила которых помогала им на протяжении всего их жизненного пути, инкорпорируя их в сети социальных взаимосвязей и облегчая им проживание в Ленинграде и Москве. Когда переселенцы с Кавказа, из Средней Азии и азиатской части России обдумывали или планировали свой переезд в столицы, дружеские связи предоставляли им возможность социального продвижения.

Глава 3

Найти свое место и обустроиться в двух столицах

Мигранты с Кавказа, из Средней Азии и азиатской части России испытывали надежду на включение в принимающее сообщество и ожидали успеха при первых встречах с позднесоветскими Ленинградом и Москвой и с их жителями. Несмотря на то, что переселенцы осознавали возможности, которые они могут получить в самом сердце Советского Союза и постоянно слышали о дружбе народов, некоторые из них чувствовали тревогу или сожаление из-за того, что были вынуждены жить так далеко от семьи и родного дома. Индивидуальные стремления, официальные и неофициальные связи, а также тенденции государственной политики переплетались таким образом, что кто-то отправлялся на запад, а кто-то – на север страны. Первые впечатления и встречи оказывались решающими для будущей интеграции мигрантов, а также вдали от дома важно было помнить, что значит быть успешным советским человеком.

В позднесоветское время Ленинград и Москва стали центрами советского многонационального взаимодействия. Рост этих городов и возможности, которые они открывали перед жителями, символизировали динамику, урбанизацию и модернизацию государства. Выходцы из периферийных регионов могли делать покупки и взаимодействовать с верхушкой советского общества как равные или даже стать ее частью. Однако городские пространства оставались преимущественно славянскими, пусть даже это было знакомо тем, кто побывал в крупных республиканских столицах. Отдельные представления о принадлежности к какому-либо сообществу, а также отношения с людьми другого пола, социального класса и разной этнической принадлежности стали испытанием для мигрантов – как для их менталитета, так и для их стратегий интеграции в двух столицах. Несмотря на то, что советские идеалы прогресса и развития во многом сформировали мечты этих граждан, а государственная политика довольно сильно влияла на их перемещения, в рассказах о своем пути и об адаптации к новым городам мигранты наибольшее внимание уделяли факторам индивидуального стремления и близких связей с людьми.

Две столицы по-разному встречали каждого новоприбывшего жителя. Узбекские студенты, бурятские сельчане, азербайджанские торговцы, грузинские инженеры и многие другие прибывали в города с четким представлением об их новом доме. Переезд в центр СССР был не только пространственным перемещением, но и преемственностью личных и общесоветских устремлений. Чтобы зафиксировать динамику того, как мигранты интегрировались в городское сообщество, в данной главе я использую концепцию placemaking Ахила Гупты и Джеймса Фергюсона[398]. Эта концепция описывает, как отдельные мигранты наделяют какое-либо пространство смыслом через меняющиеся представления и восприятие сходств и различий между домом и новым местом вдали от него. Placemaking подчеркивает повсеместный характер транстерриториальных связей, которые возникают не только благодаря перемещениям людей, но и через различные сети, в этом случае смягчая контрасты между советскими периферией и центром. Я также использую концепцию placemaking – создания своего места, его освоения, – чтобы отследить, как люди искали «свое место» в более широком смысле – в советском идеале многонационального, космополитического города. Неравномерность властного контроля способствовала появлению различных стратегий освоения места, но не подсказывала конкретного пути для интеграции или достижения успеха. Движение мигрантов к глобальным городам в конце XX в. хорошо иллюстрируется первыми встречами приезжих с местной культурой, которые подчеркивают как аспекты повседневной жизни, так и трудности, с которыми столкнулись мигранты.

Рассказы мигрантов свидетельствуют о том, как важна была мобильность в отношениях между государством, обществом и личностью в СССР. Пересечение границ: пространственных (между селом и городом или между республиками); между разными социальными статусами (студентом и специалистом, продавцом и покупателем) и культурных границ (между традиционной и современной культурой, между различными представлениями о мужественности и женственности) демонстрирует сложную и многогранную природу СССР и характер распространения советских идей и практик. Я утверждаю, что советская мобильность давала значительное пространство для самовыражения и свободы. Виктор Заславский утверждал, что передвижение мигрантов в позднесоветский период, как официально разрешенное, так и неофициальное, усиливало господство государства. Разные места стали играть роль очень значимого индикатора привилегий, при этом контролируемого государством. Наиболее пристальный контроль осуществлялся над «вершиной» – Ленинградом и Москвой. Несмотря на то, что механизмы государственного контроля можно было обойти, система, как утверждает Заславский, создала такое податливое и разобщенное население, что ему удобнее было оборачивать условия статус-кво в свою пользу, чем как-либо их менять[399]. И хотя аргументы Заславского отображают основную причину того, почему советское государство действовало двойственно в вопросах мобильности и его политика не всегда совпадала с законом, все же Заславский игнорирует важность связей, которые объединяли, а не распыляли позднесоветское общество. Вопрос о соотношении государственного контроля и личных действий мигрантов в отношении любого современного государства, которое отслеживает ситуацию как на внутренних, так и на внешних границах, остается сложным. Рассказы отдельных мигрантов позволяют нам понять больше о социальной активности граждан и о том, к каким неожиданным последствиям приводили взаимодействия в городских пространствах по ту сторону зоны государственного контроля.

Мигранты с юга и востока СССР прошли через три этапа обустройства в Ленинграде и Москве: они принимали решение о переезде и добирались до места назначения; прибывали и впервые сталкивались с городом; и наконец, осваивались в новых домах, в новой культуре и новых сетях связей. Устные рассказы и письменные источники описывают опыт мигрантов, позволяя уловить связь между личной целеустремленностью, с одной стороны, и общественными и государственными факторами – с другой.

Дом и место вдали от дома

Ленинград и Москва привлекали гостей как пространства социальной мобильности, экономического процветания и насыщенной культурной жизни. Мотивы к переезду за тысячи километров от родного дома, рискуя не достичь ничего, покинув свою семью, были столь же разнообразны, сколь широко распространилось понимание того, что центр СССР предлагал своими жителями множество привилегий. Стратегии и возможности использовать преимущества двух столиц для изменения своей жизни в лучшую сторону формировались далеко от центра: от небольших деревень до крупных многонациональных городов регионального значения в азиатской части России, на Кавказе и в странах Средней Азии. Некоторые из тех, кто жил на окраинах СССР, мечтал о жизни в Ленинграде и Москве с самого детства, слушая рассказы друзей, родных и учителей о почти мифическом статусе этих городов. Другие приехали в город после случайных встреч или в результате неожиданных обстоятельств, изменивших их жизнь. Некоторые обдумывали переезд, поскольку уже учились в русскоязычных школах, чувствовали поддержку дома или их семья уже жила в столицах. Кто-то выбирал более сложные, часто нестандартные пути, чтобы оказаться на новом месте. Связи, социальный статус, интеллектуальные способности и личная целеустремленность первое время облегчали процесс адаптации на новом месте, но едва ли все это могло гарантировать успех в советских столицах.

На протяжении всей позднесоветской эпохи добраться в Ленинград и Москву всегда можно было легко и по приемлемой цене. К 1970-м гг. были распространены авиаперелеты в Москву, особенно потому, что она служила транспортным узлом внутрисоветских авиарейсов. Грузины могли выбрать один из девяти ежедневных рейсов Тбилиси – Москва по относительно низкой и стабильной цене – 31 рубль[400]. Авиабилеты из Ташкента стоили несколько дороже – 48 рублей, но при этом полет проходил без пересадок. Помимо этого, Москва была пунктом пересадки для межреспубликанских и международных перелетов в Восточную Европу и за рубеж; а между рейсами у путешественников было достаточно времени, чтобы посетить различные экскурсии по столице[401]. А поехать на поезде в Ленинград и Москву было еще дешевле, и этот способ пользовался большей популярностью. Остановка в Москве как минимум была обязательным пунктом каждой туристической поездки на поезде, а также большинства семейных путешествий по стране. Давид Сомкишвили, выросший в Кутаиси (Грузия), вспоминал, что в 1960-е гг., когда он был ребенком, его отец, работавший проводником на поезде, возил его и семью в частые недельные поездки в Москву, а иногда и в Ленинград. Сомкишвили до сих пор сохранил воспоминания о московском зоопарке и цирке. Он вспоминал, какое удивление и восхищение он ребенком испытал, посетив «Детский мир» – магазин детских игрушек, ассортимент которого намного превосходил магазины на его родине[402]. Мирбек Серкебаев вспоминал, что, когда он в школьные годы в составе пионерского отряда ездил на международные молодежные съезды в Будапеште и других городах, по пути они тоже часто останавливались в Москве. Иногда приезжали и в Ленинград: такие поездки спонсировались комсомолом, и тогда в столицу съезжались гости со всего СССР. Вожатые вели группы по коридорам ленинградского Эрмитажа, рассказывая о славном российско-советском прошлом, а идеализированные образы советского настоящего и будущего были представлены на всесоюзной Выставке достижений народного хозяйства в Москве (ВДНХ). Серкебаев воспринимал такие поездки как высшее проявление привилегий для целеустремленных молодых советских граждан, вне зависимости от места их рождения или статуса родителей[403].

Ил. 3. Семья из Средней Азии (слева) на борту ИЛ-62 «Аэрофлота» по прибытии в аэропорт Москвы, 1981 г. Источник: Архив РИА Новостей / Владимир Родионов. Согласно лицензии CC-BY-SA 3.0.

Мысль о Москве как о «распределительной коробке» всего Советского Союза и мира в целом пришла в голову Азамату Санатбаеву постепенно, во время семейных поездок в столицу в юношеском возрасте в 1960–1970-х гг. Каждый раз он прибывал в другой аэропорт, на новую автобусную станцию или новый вокзал в разных частях города. Каждый из московских транзитных узлов был заполнен представителями народов как со всего СССР, так и остального мира, от кубинцев до немцев и североафриканцев. «Именно там я осознал многонациональное богатство [Советского Союза]»[404]. Семья Санатбаева приезжала в Москву с целью, типичной для всех советских посетителей столицы: за покупками. Он вспоминал, как на улицах города встречал хорошо одетых горожан, и тогда начал понимать, почему в его семье часто говорили о «московских вещах». Большую часть времени в городе его семья проводила в поисках качественных товаров в подарок родственникам, которые мог позволить их скромный семейный бюджет. Санатбаев рассказывал о восхищении, которое испытал, увидев ассортимент индийского магазина «Ганга», среди которого была одежда и многие другие товары, модные тогда на юге Кыргызстана. Других туристов и мигрантов поразили международные магазины, в которых можно было приобрести товары, произведенные в самых разных странах: от Югославии до Китая. Подобные места добавляли Москве мистический статус: она становилась не только местом устремлений всех граждан Советского Союза, но и таким местом, которое приводило к ним весь мир. Эльмира Насирова вспоминала, как в юности приезжала в Москву с семьей: ее подростковые глаза были широко раскрыты, а в магазинах на улице Горького она почувствовала себя так, будто попала в «другой мир»[405].

Детские воспоминания о посещении столиц, с которыми потом будет связано желание мигрантов вернуться в самое сердце СССР, в основном касались самых простых житейских радостей, больше всего запомнилась еда. У Серкебаева текли слюнки при одном воспоминании о разнообразии колбас: его семья могла купить в Москве целых тридцать разных видов колбасы, при этом вдвое дешевле, чем в Оше. Этери Гугушвили рассказывала об огромном выборе мороженого самых разных вкусов в Москве и о том, как она мечтала о своем любимом мороженом «Бородино», а потом с удовольствием его ела[406].

Абдул Халимов вспоминал, как в молодости его влекло в столицу Советского Союза: «Когда я еще в студенческие годы [в 1970-е и 1980-е гг.] приезжал сюда, в Москву, во время праздников и каникул, я чувствовал себя прекрасно. Конечно, мы были молоды, знакомились с местными девушками. В советское время было очень легко познакомиться с девушками, была возможность узнать друг друга поближе». Халимов отмечал, что в таких поездках удачно совпадали все обстоятельства: он был вдалеке от родного городка Кишлаки, вдали от бдительного надзора семьи и деревенских старейшин, а городские девушки в гораздо меньшей степени были скованы строгими нормами поведения. «В 1983 г. мы ездили в Астрахань [подрабатывать на стройке]. Недалеко от нас располагалось отделение Московского энергетического института. Мы познакомились со студентами оттуда, подружились, вместе проводили время и болтали»[407]. Он выражал сожаление, что в поздний период перестройки, когда он уже переехал жить в Москву, и из-за возраста, и из-за неопределенности того периода он не мог так же свободно общаться с местными русскими женщинами. Его рассказ о взаимоотношениях полов перекликался с рассказами других мигрантов, которые делились опытом переезда в крупные города из советских республик или даже других стран. Восхищаясь масштабами и открытостью Ленинграда и Москвы, они обращали внимание на опыт межэтнических и интернациональных отношений, который подчеркивал солидарность советской молодежи. Эти истории перекликались с рассказами об общей беззаботной и веселой атмосфере столичной жизни, популярными среди студентов и в советской прессе со времени проведения Всемирного международного фестиваля молодежи и студентов в 1957 г. в Москве[408].

Рассказы гостей столицы и туристов о московских изысках и удовольствиях быстро распространялись, но не вызвали единодушного стремления переселяться среди советских граждан. К середине 1960-х гг. даже до отдаленных деревень Средней Азии дошли государственные инвестиции и экономический прогресс. Детские сады, поликлиники и дома культуры вдоль мощеных, обсаженных деревьями центральных улиц стали частью привычного пейзажа[409]. У особо предприимчивых председателей колхозов и глав отдельных районов была возможность использовать свои связи, чтобы продвинуть проекты по строительству, например, местных больниц и даже аэропортов[410]. Безусловно, приходилось справляться как с дефицитом основных строительных материалов, так и с нехваткой бытовых товаров. Кроме того, как уже упоминалось в главе 1, в 1970-е гг. и позже возрос уровень экономического неравенства между советским центром и периферией. Несмотря на это, большинство мигрантов отмечало, что в эти годы в сельских местностях Кавказа и Средней Азии им хватало средств на все необходимое, хотя нельзя сказать, что они были людьми среднего достатка. В крупных республиканских городах, от Кутаиси (Грузия) до Душанбе (Таджикистан), постоянно росло количество нового жилья, что способствовало и росту населения. Новые жители, покинувшие сельскую местность с ее свежим воздухом и «простой жизнью», теперь наслаждались удобствами: газовым отоплением; уборными, расположенными в доме, а не на улице; и иногда даже кондиционерами, хотя прочность новых построек оставалась под сомнением[411]. Как мы обсудим ниже, в жизни в республиках – как в городах, так и в сельской местности, – можно найти немало недостатков: в частности, чувство постоянного наблюдения со стороны земляков, как отмечал Халимов и другие. И все же, когда мигранты рассказывали о том, как они решились на переезд в Москву и Ленинград, они говорили, что покинули дом скорее ради открывающихся возможностей, чем из-за безысходного положения дома.

С увеличением числа поездок в Советском Союзе, в Ленинград и Москву циклично прибывали новые мигранты. Анарбек Закиров вспоминал, что в 1960-е гг. он в целом был доволен своей жизнью возле Иссык-Куля (Кыргызстан), но одна поездка на отдых изменила его жизнь: после нее он решился проделать долгий путь к сердцу СССР. Во время отдыха с семьей в санатории на Северном Кавказе он познакомился с подростком из Беларуси. В дальнейшем эта дружба привела к тому, что Закиров получил приглашение посетить республику нового знакомого, а затем и высокооплачиваемую работу на стройке в Минске. С этой работы Закиров уволился для прохождения армейской службы, но он узнал о более высоких зарплатах и лучших условиях труда, которые предлагали города славянской части СССР. Улучшив владение русским языком во время службы в армии, он воспользовался своим статусом демобилизованного солдата, чтобы прописаться в Москве и поступить на обучение в Национальный исторический архив в 1969 г.[412]

Честолюбивые намерения выйти за пределы деревенской жизни могли возникнуть и в результате воспитания. Многие мигранты отмечали, что большую роль в их переезде в Ленинград и Москву сыграли семьи. Послевоенный социальный прогресс их родителей стал первым этапом их собственной социальной и географической мобильности, а основным механизмом его было образование. Фаршад Хаджиев из маленького городка в горах Памира рассказывал, что его отец, ветеран Великой Отечественной войны, получил должность председателя колхоза, в то время как его мать ухаживала за детьми[413]. Они переехали в Душанбе, чтобы иметь возможность отдать детей в первоклассную русскоязычную школу. У Айбека Ботоева, выросшего на севере Кыргызстана, похожая история: его отец также поднялся по служебной лестнице в колхозе, а мать воспитывала десятерых детей. Любимым выражением отца Ботоева было «не колебаться»[414]. От него всегда требовали, чтобы он усердно учился и тщательно обдумывал, какую профессию хочет выбрать. Ботоев посещал русскоязычную школу в 1960-х гг., еще до того, как многие из русских жителей его деревни уехали[415]. Он ценил высокое качество образования, которое сослужило ему хорошую службу, когда он перебрался в республиканские центры, а затем и в столицы Советского Союза.

Халимов родился на юге Таджикистана. После Второй мировой войны его семью переселили туда с гор для выращивания хлопка. В своем рассказе он уделил особое внимание тому, что его отец, хотя и был «простым рабочим», происходил из богатой интеллигентной семьи, которая столкнулась с чистками и вынужденной миграцией. Отец, исповедовавший ислам, самостоятельно выучил русский язык и стал примером того, как советская мобильность объединяла традиции и прогресс. Халимов рассказывал: «Мой отец сказал бы так: если ты хочешь стать человеком, учиться надо <…> В исламе было два необходимых дела: получить образование и иметь профессию»[416]. Влияние родителей привило сыновьям стремление к поиску наилучшего образования, – которое, что все считали само собой разумеющимся, можно было получить в Ленинграде и Москве, – а хорошее образование, в свою очередь, прокладывало путь к профессиональной карьере, считавшейся высшим достижением позднесоветской жизни.

Иногда родители вмешивались в жизнь уже взрослых детей, направляя их в Ленинград и Москву, – правда, менее стандартными путями. Джумабою Эсоеву изначально не удалось осуществить мечты своего отца, работавшего шофером: он не стал одним из сыновей, получивших образование и построивших профессиональную карьеру. Вместо этого он выбрал работу на мясокомбинате в Хороге (Таджикистан). Эсоев вспоминал, что отцовские запугивания из-за этого решения заставили его пойти на вечерние курсы в технических институтах, чтобы подготовиться к управленческой карьере. Инициативность Эсоева была оценена: в 1983 г. его начальство как раз разыскивало стажеров для обучения новым техникам разделки мяса в Ленинграде[417]. А Шухрату Казбекову было очень трудно убедить свою мать, решившую, что он станет врачом, в том, что это не его путь. В средней школе он даже посещал доврачебные курсы, но его спасло то, что его талант в фигурном катании заметили: он тренировался в Ташкенте и в итоге отправился в советскую спортивную школу в Ленинграде[418].

Возможности тех, кто проживал в дальних уголках СССР, расширялись с помощью различных механизмов: были широко распространены учебные курсы для рабочих и служащих, а также курсы подготовки в спортивной и культурной сфере. Как отмечает Блэр Рубль, городские власти Ленинграда вложили достаточно большие ресурсы в развитие курсов стажировки и программ профессионально-технического обучения, чтобы сохранить высокую «конкурентоспособность» Ленинграда в соперничестве с другими городами СССР[419]. Так что здесь личные, семейные и государственные стратегии мобильности пересекались: студентов отправляли за тысячи километров – на север, а их опыт способствовал возникновению новых стратегий мобильности. В подростковом возрасте Болот Орузбаев, вместе с лучшими студентами-аграриями из Кыргызстана, проходил годичную практику на молочной ферме под Ленинградом. Он рассказывал: «После того, как я вернулся, я целый год говорил о Ленинграде», что вдохновило его друзей и семью отправиться в этот же город[420].

Санатбаев, устроившись работать экскурсоводом на горном хребте в Кыргызстане, в итоге поступил в Московский институт туризма. Большую часть своего пребывания там он провел в пригороде, где его обучали тому, как проводить турпоходы, разводить костры и как спасать утопающих. Санатбаев рассказал, что полученные навыки и его интерес к городу дали ему возможность стать экскурсоводом: во время обучения он сопровождал группы кыргызских и азиатских туристов из других стран в поездках по Москве. Санатбаев ставил себе в заслугу прохождение этих курсов и последующее расширение своих обязанностей. Обучение на курсах и связи стали отправной точкой для того, чтобы Санатбаев остался в сердце СССР на постоянной основе[421].

Но наиболее престижным среди молодых людей и их семей с Кавказа и из Средней Азии считалось все же высшее университетское образование. Даже несмотря на то, что зарплаты врачей оставались скромными, а преимуществ эта профессия давала не очень много, медицинское отделение было наиболее популярным среди них[422]. Получить профессию в сфере медицины казалось грузинам, узбекам и другим представителям нерусских народов СССР осуществимой карьерной целью, поскольку должности в технических и научных сферах, даже в их родных республиках, в основном занимали русские. А медицинское образование, полученное в Ленинграде или Москве, считалось престижным и могло открыть перед ними различные возможности как в собственной республике, так и по всему Советскому Союзу. Лали Утиашвили, которая росла в городке Поти (Грузия) в 1960-х гг., вспоминала: «Моя мать работала воспитательницей в детском саду. А отец работал на мукомольном заводе. Ну разумеется, у моих родителей были мечты о том, кем мы все станем. Нас было четверо: три брата и я. Они мечтали, чтобы мы все окончили университет и получили высшее образование. По правде говоря, моя мать хотела, чтобы я получила медицинское образование. Но я решила пойти в другой институт и стать экономисткой»[423]. Родственники Утиашвили были очень рады, что их дочь перебралась в Москву: даже несмотря на то, что она выбрала другую профессию, само место ее обучения указывало на уровень ее способностей и потенциально предоставляло доступ к различным преимуществам советского центра.

Если возможности получить хорошее образование в Ленинграде и Москве вызывали у мигрантов исключительно положительные воспоминания, то опыт неофициальной торговли на столичных рынках был связан с неоднозначными эмоциями. Это была изнурительная работа с высоким уровнем конкуренции, но экономические выгоды от такой торговли были сопоставимы со сложностью этого дела, как будет более подробно описано в главе 6. Эльджан Юсубов упоминал, что торговля считалась делом скорее для молодых мужчин. Он был учителем, но после сорока лет с помощью своих бывших учеников он начал работать в торговле. Так он мог обеспечивать свою большую нуждающуюся семью, родителей в особенности, которых он оставил в маленьком азербайджанском городке в начале 1980-х гг. Он вспоминал, что пытался расширить свои связи с соседями по деревне, чтобы иметь в будущем возможность поставлять хорошие товары в Москву, но «многие были против» того, что он начал это дело: «Все говорили, что по характеру ты такой человек, очень чувствительный, а в торговле надо быть более гибким»[424]. Его пугало и то, что торговать было довольно тяжело – в основном он продавал яблоки и груши, – но он не видел другого пути, учитывая, как сложно было содержать семью на зарплату учителя. Еще до перестройки в периферийных регионах СССР начали расти цены.

Как торговцы, так и студенты рассматривали поездку в далекие Ленинград и Москву, сравнивая возможности, которые открывались перед ними в столицах, с теми, которые предоставляли им их родные республики. Что касается торговли, быстро распространились слухи о том, что в крупных российских городах в северной части СССР можно заработать гораздо больше. Там и зарплаты потенциальных покупателей были выше, и товары, выращенные на юге, пользовались большим спросом. Что же касается сферы обслуживания и профессиональной деятельности, молодежь в сельской местности на юге и востоке страны быстро осознала, какой политики придерживается советское правительство относительно их республик: как уже обсуждалось в главе 1, у этнических русских были преимущества в получении должностей, а выходцев из Центральной Азии направляли учиться в основном в сельскохозяйственные вузы или гуманитарным специальностям, которые не требовали особых навыков. Когда на рубеже 1970-х гг. Ботоев переехал из родного села в столицу Кыргызстана и поступил в университет, он раздумывал, как добиться успеха. Он вспоминал: «Около 60 % населения Фрунзе составляли русские. <…> [Они] были высокомерны и всегда занимали высшие руководящие должности. Нам это очень не нравилось»[425]. Халимов вспоминал, что выходцы из таджикских сел, приезжавшие учиться или работать в Душанбе, сталкивались с двойной изоляцией. Несмотря на то, что Душанбе был менее чем в 100 километрах пути от дома, для него столица была как будто «на другом конце света». Помимо этого, Халимов отмечал, что после поступления он и его однокурсники чувствовали себя неспокойно: «Мы чувствовали напряженность не только между таджиками и русскими, но и между городскими таджиками и такими, как я – теми, кто приехал из села. Это напряжение было основано на социальном статусе, который в итоге влиял и на то, как складывались межэтнические отношения. Таджики из города хорошо говорили по-русски, а я, из села, очевидно, говорил по-русски плохо. Когда в университете задавали вопросы, я знал ответ, но из-за того, что я плохо владел языком, мои оценки были ниже. Это злило меня»[426].

Слова мигрантов из Центральной Азии перекликались с советским дискурсом, формирующим и поддерживающим образ крупных городов как современных европейских (т. е. русских) центров, которые являлись прогрессивным направлением для выходцев из деревень (их характеризовали как отсталые или азиатские). Жители городов, а особенно республиканских центров, получали русскоязычное образование более высокого уровня, а также были включены в сети местных связей. Вне зависимости от этнической принадлежности, деревенских «чужаков» можно было заметить по акценту, по тому, как они говорили и одевались, по другим привычкам. Хаджиев, уроженец Душанбе, вспоминал о другом аспекте этого разделения: «У меня был менталитет русского человека. Я посещал русские школы, где были русские учителя и другие европейские ученики»[427]. Он и его друзья смотрели на приехавшую «деревенщину» свысока, этим пытаясь подчеркнуть свое место в современном Советском Союзе. Эркин Бакчиев, до того как экономический кризис в годы перестройки вынудил его поехать в столицу, также замечал культурные различия между людьми из разных сфер и с разным уровнем образования: «Я слышал, оказывается, есть люди из Средней Азии, которые учились в Москве. Мне рассказывали о них, и я даже видел кого-то из таких. И я заметил, что они были модно одеты, и манера общения у них была совсем другая. В этом смысле они были выше нас. Пусть и ненамного, но их культура выше нашей»[428].

Мигранты, выросшие на Кавказе, вспоминали, что в их городах проживало несколько этнических групп, и не было жесткого деления на русских и нерусских. Фуад Оджагов ностальгировал по многонациональному Баку советского времени. Люди разных национальностей, в том числе и русские, все работали вместе, чтобы создать столицу, которая была бы современной и азербайджанской одновременно: «В Азербайджане русские жили больше 200 лет, но они очень были адаптированы к нашим нормам и традициям. Они вписались в нашу жизнь. Может когда-то они вели себя как колониалисты, но <…> они обогащали нашу жизнь»[429]. Евреи, греки, народы Кавказа создали разнообразное в этническом отношении сообщество. Однако Оджагов отказался от советских, современных ценностей, когда рассказывал о Баку в 1990-е гг.: с осуждением он описывал, что город «заполонили» азербайджанские сельчане. Они бежали в Баку из Нагорного Карабаха, в то время как армяне, русские и представители других национальных меньшинств покидали город из-за начала смертоносной армяно-азербайджанской войны и распада СССР. Тогда Баку утратил свой космополитический характер[430]. Взгляд Дины Атаниязовой на русских, живших на Кавказе, перекликался с воспоминаниями Оджагова. Она говорила: «Русские, которые прожили долгое время в [бывших] колониях на Кавказе и в Азии, гораздо более чувствительны, восприимчивы к чужой культуре, они гораздо более терпимы. Часто они многому учатся у местных жителей, от самых простых вещей, вроде национальных блюд или обычаев, до отношения к жизни и к ближним. В больших городах можно было бы, пожалуй, встретить русских с „синдромом завоевателей“, но в целом они хорошо слились с местным населением»[431]. Неясно, указывает ли такое расхождение в оценках выходцев с Кавказа и из Центральной Азии на в целом более широкое восприятие или же реально иное поведение русских на Кавказе, где русское население имело более долгую историю, а этнический состав населения был более разнообразным. Шухрат Казбеков выразил общее мнение жителей Средней Азии, что единственный позитивный вклад русских в Ташкенте заключался в том, что их присутствие подготовило население к жизни в Ленинграде и Москве – городах, где преимущество отдавалось славянам[432].

Во Фрунзе городские кыргызские и русские элиты сотрудничали, что привело, как отмечала Жылдыз Нуряева, к росту коррупции в 1970-х гг. С детства ей – человеку без связей – Ленинград и Москва казались спасением от этой бесчестной практики, распространенной в столице ее республики. Она усердно училась и получала высшие отметки, чтобы занять бюджетное место в Московском государственном педагогическом институте иностранных языков им. Мориса Тореза – и вот ее заслуженное место в последнюю минуту отдали дочери председателя Нарынского исполкома. Этот опыт лишь укрепил ее желание «уехать подальше из Кыргызстана»: «Кыргызы казались все такими плохими, такими нечестными. Так себя чувствовала семнадцатилетняя девушка, верящая в коммунистические идеалы. Я считала, что подобного в нашей системе быть не должно»[433]. Нуряева получила место в Тверском университете, но поставила перед собой задачу поступить в аспирантуру в Ленинграде или Москве, где, как она полагала, по достоинству оценят ее интеллектуальные способности.

Существовало много различных путей переплетения социальной и географической мобильности; как и много путей для перемещения народов Кавказа и Центральной Азии в сердце Советского Союза. Движение в Ленинград и Москву стало частью советской истории в широком смысле. Мобильность, связывавшая сердце и окраины СССР, сформировалась под влиянием самых разных факторов: это могли быть детские воспоминания о вкусе мороженого или колбасы во время поездки, опыт общения с противоположным полом, ободряющие рассказы родственников или давление со стороны семьи, отличная учеба, личные связи… Возможности личностного и профессионального роста свидетельствовали о динамизме в позднем Советском Союзе. И мигранты были полны решимости подчинить этот динамизм себе.

От периферии к ядру

Когда мигранты размышляли о личностных качествах, которые были важны, чтобы получить место в Ленинграде и Москве, чаще всего в их историях об успешном переезде звучало: талант и целеустремленность. Действуя в рамках государственной политики и официальных практик или же обходя правила, они получали приглашения в города или прокладывали свой собственный путь к двум столицам. Шансы Болота Орузбаева переехать увеличивались из-за его успехов в учебе: он получил «красный» аттестат зрелости, который вручали тем, кто учился в основном только на пятерки – высший балл в советской системе образования. Для советских граждан получение аттестата было важным шагом: он давал более высокий шанс получить место в институте или трудоустроиться, хотя диапазон выбора зависел от того, какие предметы люди изучали, какие школы посещали, и от других факторов[434]. Из села Кара-Суу в Кыргызстане Орузбаева пригласили обучаться в Ленинградском инженерно-экономическом институте. Его ответ на вопрос, что же привело к столь быстрому успеху, был прост: «Все, что было нужно, – это иметь волю и думать головой»[435]. Садиг Эльдаров вспоминал, как он был рад получить красный диплом. Уже во время обучения в старших классах престижной школы в центре Баку, Эльдаров считал, что такая награда означала, что «все дороги теперь перед ним открыты»[436]. В 1976 г. он получил место на психологическом факультете МГУ. Нино Квернадзе была уверена, что в советской системе признали именно талант ее мужа: она утверждала, что он был одним из самых квалифицированных фабричных рабочих в Грузии, и в 1978 г. он был отобран на работу в московское предприятие по системе оргнабора[437]. Квернадзе и ее муж поначалу колебались, так как он уже получал хорошую зарплату, и они жили в своем доме, близко к друзьям и семье. Но московский завод, отобравший мужа Квернадзе на должность, предоставлял многокомнатную квартиру в хорошем районе, а также прописку для него и всей его семьи. Все эти новоприбывшие жители Ленинграда или Москвы приезжали в города, уверенные в способности государства заметить и взрастить их интеллектуальные способности и рабочие навыки, а также по достоинству вознаграждать за них.

Решимость – в некоторых случаях, добиться признания своего таланта, – играла важную роль в рассказах мигрантов, прибывших в Ленинград и Москву не по системе оргнабора и без помощи высшего образования. Расул Асгаров хвастался тем, как в нем сочетались навыки и решимость. Он поставил перед собой цель: улучшить экономическое положение как свое, так и своей семьи, но изначально даже не предполагал, что это решение может привести его в Москву. Асгаров планировал заработать денег недалеко – в Баку, применяя свои знания в области садоводства. Он знал способы выращивать хорошего качества и в достаточно большом количестве розы всегда востребованного сорта «Слава миру», который был выведен, по-видимому, специально для Сталина. На карьерном пути Асгаров столкнулся с множеством проблем. Он опасался обвинений в тунеядстве, поскольку он торговал цветами не с выделенного ему колхозного участка, а с земли, выделенной его друзьям и семье, что местная милиция могла без особого труда проверить[438]. Кроме того, его могли обвинить за «прогулы», если он не соглашался выполнять «общественно полезные» работы[439]. Асгаров несколько лет проработал на компрессорном заводе, а потом устроился работать в Бакинском метрополитене в ночную смену. Это давало ему возможность днем продавать цветы, но такой график он посчитал слишком изматывающим. В 1982 г. к нему обратились посредники, чтобы закупать цветы в тысячных масштабах для продажи в России. Он хорошо говорил по-русски еще со времен службы в армии в Сибири и решил самостоятельно заняться продажами напрямую в Москву, что обещало наибольшую прибыль. При «содействии» сотрудников «Аэрофлота» он мог за один рейс перевезти от четырех до пяти тысяч гвоздик, а дешевые и частые рейсы Баку – Москва позволяли ему добираться туда и обратно за один день. Несмотря на это, Асгаров предпочитал возить цветы на поезде, поскольку этот путь казался ему менее напряженным. Он перепродавал свои цветы крупным торговым сетям советской столицы, при этом рост продаж увеличивался, поскольку он хотел получать большую долю выручки. Цветок, стоивший в Баку пятнадцать копеек, в Москве мог стоить один рубль. В отличие от бакинцев, в Москве его деятельность никому не была интересна, а столичные покупатели ценили его качественный товар.

Новости о том, что в центре СССР можно хорошо заработать, распространялись по всему Советскому Союзу. Важа Гигулашвили в 1974 г. уехала в Москву с мужем: друзья, которых он завел во время службы в армии, рассказали ему о богатом выборе высокооплачиваемой работы в городе. Решиться на переезд было рискованно, но Гигулашвили просто заявила: «Мы хотели заработать больше денег. Мы не знали точно, где мы найдем работу и найдем ли вообще»[440]. Этери Гугушвили была одной из немногих респондентов, кого Москва совершенно не впечатлила: когда она начала туда ездить в 1973 г., ей показалось, что столица «не так уж и отличалась» от ее родного города Кутаиси в Грузии (население 25 тыс. человек). Тем не менее уже в 1980 г. она и ее муж, посещавшие когда-то русскоязычную школу, переехали в Москву с целью улучшить свое финансовое положение. Как и семья Гигулашвили, они понятия не имели, куда они устроятся работать[441]. А Алекс Коберидзе с детства собирал хлопок на юге Кыргызстана, как и его родители, которые приехали туда с Кавказа, закончив только начальную школу. Он не мог придумать, как уехать из родной деревни, пока в 1979 г. один из старших однокурсников в техникуме не рассказал ему о своей поездке в Ленинград[442]. Тот же знакомый также рассказал о том, что видел на улицах Ленинграда множество рекламных объявлений о вакансиях сантехника или строителя, которые к тому же обещали хорошую зарплату. С появлением в СССР телевизоров, холодильников и других новинок среди жителей небольших кыргызских поселков возросли потребительские запросы[443]. Ни слова не зная по-русски, всего пятнадцати лет от роду, Коберидзе подал заявление на обучение специальности «сантехник» в ленинградское ПТУ, куда и был принят. Как мы уже упоминали в главе 1, на рубеже 1980-х гг. власти среднеазиатских республик пытались способствовать тому, чтобы молодежь, численность которой росла, уезжала оттуда. Ленинград принимал сильных студентов, а в его ПТУ обучалось 90 тыс. советских граждан, которых потом городские власти нанимали промышленными рабочими[444].

Желание мигрантов уехать в Ленинград и Москву было связано как с эмоциями, так и с практическими соображениями. Бакыт Шакиев не прислушался к совету получить образование, для того чтобы покинуть свое родное казахское село, и тем не менее он был полон решимости добраться в сердце Советского Союза: «Лично я с детства мечтал посетить эти города. В итоге я достиг этой мечты [через сеть торговли]. Я был амбициозен, всегда добивался того, чего хотел. [Я помню, как в детстве] видел Мавзолей Ленина по телевизору. Я сидел, смотрел на это и решил, что я должен пойти в Кремль, где заседали наши правители, и увидеть красоты Ленинграда»[445]. Айсулу Байсалбекова вспоминала, как она приняла решение отправиться в Москву из ее родного кыргызского городка Нарына: «Это была какая-то сильная тяга. Потому что мы, на самом деле, были провинциальными, почти никогда и никуда не уезжали. Я смогла решиться и уехать»[446].

Но желания поехать в Ленинград и Москву или остаться там не всегда исполнялись. В первый раз Асылбек Альбиев оказался в советской столице случайно: в 1976 г. он служил в армии, и его рота из Оша отбывала военную службу в Московской области[447]. Сначала его задачей было красить и приводить в порядок ветшающие промышленные комплексы в Одинцово, далеко от центра Москвы. Командир роты поручил казаху помочь ему выучить русский язык. Через три месяца роту поселили в новой гостинице «Россия». Они жили в комнатах, где еще не были закончены работы, а сами занимались малярными и столярными работами в гостинице. Альбиев упоминал, что они получали талоны для посещения гражданских столовых, и эта еда, в отличие от армейских сухпайков в пригороде, с лихвой компенсировала то, что им приходилось спать на твердом полу по несколько человек в комнате. Альбиев работал с плиткой высшего качества и восхищался тем, какими огромными зеркалами украшена вся гостиница. Выходные он проводил наслаждаясь возможностью бесплатно ездить в московском метро, а также был рад посмотреть на смену караула в Кремле. Несмотря на дедовщину, с которой он столкнулся во время следующего задания в военном училище в Подмосковье, он вернулся домой неохотно. Но за его родителями было больше некому присмотреть, что вынудило его отказаться от мыслей пополнить растущие ряды строителей.

Личное стремление и энергичность не лишили силы и фактор связей, который все еще играл ключевую роль в успешном движении мигрантов к двум столицам. Границы между официальными и неофициальными путями мобильности были размыты. Государство давало возможность заниматься разной деятельностью, а личные отношения могли повлиять на государственную политику и различные официальные практики – как преднамеренно, так и непреднамеренно. Наряду с родственниками и одноклассниками армейские приятели играли важную роль в том, чтобы граждане из далеких регионов перебрались в две столицы. Ленинградские и московские фирмы, которым не хватало рабочей силы, нанятой через систему оргнабора, принимали на работу – зачастую без всяких договоров, просто на словах – бывших солдат, недавно закончивших срочную службу в городах СССР. Толкунбек Кудубаев отмечал, что те, кто только недавно отслужил, хорошо говорили по-русски, успев попрактиковаться в армии, а благодаря разговорам с армейскими товарищами из городов они начинали понимать, насколько разный уровень жизни в деревне и в городе, на окраинах и в центре[448]. Тяжелые условия военной жизни сближали солдат, а потом они держали друг друга в курсе новых возможностей. Военнослужащие из Москвы и Ленинграда часто принимали у себя бывших товарищей по службе. Когда Кудубаев заканчивал свою поездку по Сибири в 1987 г., один из бывших сослуживцев рассказал ему о вакансиях на московских предприятиях по строительству и оборудованию метро. До службы ни разу не задумываясь о том, чтобы уехать из Кыргызстана, он сопоставил возможную жизнь на родине и проживание в Москве по лимитной прописке, которую даст ему эта работа[449]. Он почувствовал, что нельзя упустить шанс получить такую зарплату и изучить преимущества, которые давала столица.

В некоторых случаях армейские связи предоставляли обходные пути к двум столицам. Фаршад Хаджиев сначала находился в Ленинграде, где изучал ядерные технологии. Благодаря своим успехам в этой области он оказался на «секретной» испытательной базе в Семипалатинске (Казахстан)[450]. После этого он решил вернуться в Россию, поскольку был разочарован опытом своего предыдущего обучения в Душанбе, где многие карьерные пути, как казалось, были недоступны для таджиков. На основании его успехов в области ядерной физики по окончании службы несколько университетов предложили ему обучение со стипендией. Он так и остался в Ленинграде, где его пригласили на работу в ведущей лаборатории. Хаджиев отозвался о Ленинграде как о самом интеллектуальном и культурном городе СССР. Джумабой Эсоев поступил на срочную службу сразу после прохождения курсов на Ленинградском мясокомбинате. После отбывания призывной службы в Ленинградской области в 1985 г. он стал добровольцем, чтобы поехать в Афганистан. Он вспоминал, как старшие по званию спрашивали его: «Зачем тебе туда? Ты просто будешь убивать своих же земляков»[451]. Вместо поездки в Афганистан, отметив его хорошие оценки и перспективы, его определили в Ленинградский политехнический институт. Кроме того, он снова устроился на мясокомбинат, где всегда требовались рабочие: так он мог заработать дополнительные деньги, чтобы отправлять их семье, домой.

Родственники в двух столицах также облегчали возможность переезда. Приезд Лали Утиашвили в Москву иллюстрирует силу связей. «Высокопоставленные люди» из ее семьи помогли ее мужу, который, казалось, достиг пика своей карьеры на родине, устроиться руководителем в Московский сельскохозяйственный институт[452]. А их друзья, как русские, так и грузины, которым было уже за семьдесят, занимали высшие посты в партийных и государственных иерархиях. В Грузии они останавливались в доме Утиашвили и у родственников ее мужа погостить во время летнего отпуска. Как отмечает Эрик Скотт, со времени правления Сталина грузины сохранили много прочных связей с высокопоставленными людьми[453]. Немногие мигранты могли положиться на крепкие связи такого уровня. Шурин грузина Терентия Папашвили переехал в Ленинград сразу после Второй мировой войны, став руководителем строительной компании. Спустя десятилетия он достиг такого статуса, что предложил Папашвили работу по лимитной прописке с возможностью жить в общежитии, что позволило ему отправлять деньги домой жене, которая осталась с детьми в Грузии[454]. А Леван Рухадзе, обустроившись в Москве в середине 1970-х гг., считал своим долгом помочь друзьям, семье и даже незнакомцам из его области в Армении: «Я помогал всем, чем мог. В одном отношении я мог быть особенно полезен. В Советском Союзе иногда были проблемы с авиабилетами. У меня тут было много связей, и я мог помочь не переплачивать ни за что. Я также помогал с бронированиями в гостиницах. Я помогал тем, кто приезжал из Грузии. Я помогал и людям, которых даже не знал. Мой брат давал им мой номер»[455]. Путь Тамрико Оцхели в Москву начался с поездки к сестре во время Олимпиады 1980 г. За время своего пребывания она отметила, насколько в Москве высокие цены на товары, которые легко купить в Грузии. Тогда она подумала, что могла бы заняться торговлей, зная, что ей было где остановиться в советской столице[456].

Связи, возникшие по случайности, тоже способствовали продвижению граждан к двум столицам. Рухадзе смог сдать вступительные экзамены в военное училище при Министерстве внутренних дел в Москве только благодаря тому, что его отец по счастливой случайности встретился на улице со своим старым другом, который поднялся по служебной лестнице в грузинском министерстве и хотел отплатить за давнюю услугу[457]. Благодаря «ангелам-хранителям» вокруг новоприбывших мигрантов мгновенно формировалась сеть связей. Певица из Армении, приехавшая в Ленинград в 1949 г., встретила «потрясающего человека», который оценил ее талант, даже несмотря на то, что она не прошла прослушивание в консерваторию. Тот мужчина давал ей по тридцать рублей в месяц, пока она не добилась успеха, получив Сталинскую премию[458]. В 1982 г. девятнадцатилетняя Майя Асинадзе, работавшая библиотекарем в Тбилиси, где-то за чертой города завела разговор с пожилой русской туристкой. Она вспоминала: «У нас сразу случился контакт. Это было как любовь с первого взгляда»[459]. Эта связь привела к тому, что Асинадзе предложили поехать на учебу и жить в коммунальной квартире в центре Москвы. Несмотря на то, что родители девушки принадлежали к интеллигенции, хоть и сельской – ее отец был председателем сельсовета, а мать медсестрой, – она посещала только грузиноязычные школы и не собиралась уезжать из республики. В Грузии сохранилась одна из сильнейших нерусскоязычных образовательных систем в СССР, и там, в отличие от других союзных республик, можно было получить высшее образование на титульном языке. Но знакомство с русской туристкой и ее предложение «что-то пробудили» в юном сознании Асинадзе. Она переубедила сомневающихся родителей и со своим «ангелом-хранителем», Людмилой Григорьевной, направилась в Москву в 1982 г.[460]

Благодаря человеческим связям мигрантам было легче найти свое место в Ленинграде и Москве. Даже когда переезд проходил вне рамок государственных институций, легкие и дешевые способы перемещения по стране и общее гражданство существенно снижали риски и случайные затраты для тех, кто искал лучшей жизни в самом сердце СССР. Опыт взаимодействия с русскими в столицах родных республик или даже в небольших городах, где они посещали русскоязычные школы или имели контакты с русскими администраторами или другими сотрудниками, уменьшал опасения мигрантов при переезде в среду с преимущественно славянским населением. Что касается юношей, служба в армии всегда создавала для них многонациональную среду, где языком общения выступал русский, а армейские товарищи самых разных национальностей могли быть каким-то образом связаны с двумя столицами. Ленинград и Москва считались современными, космополитичными городами, в которых не так сильны предубеждения против каких-либо этносов и нет «захолустного» кумовства. Если же мигрантам удавалось достичь успеха внутри советской системы дома, то это только усиливало их веру в то, что благодаря усердию они вполне могут претендовать на успех и в центре СССР.

Первые впечатления и первые контакты с городскими жителями

Ожидания от города и встречи с людьми в момент отправления и прибытия в столицы влияли на то, какое впечатление в целом формировалось у мигрантов. Первоначальные расхождения между тем, как они представляли себе места прибытия, и тем, какими они представали перед приезжими в реальности, создавали для мигрантов напряжение при поиске и обустройстве своего места[461]. Первые встречи формировали чувство социального включения или исключения от принимающего сообщества, этническое первенство которого мигранты признавали и в большинстве относились к нему с уважением[462]. Принцип дружбы народов, а также вера в то, что Ленинград и Москва были домом для всех, кто стремится к советским достижениям, вне зависимости от цвета кожи, давали мигрантам надежду, что эти два города в центре страны были и их городами тоже.

Даже те мигранты, которые искренне верили, что Ленинград и Москва приведут их к осуществлению мечты, чувствовали смесь тревоги и тяги к приключениям. Дамира Ногойбаева, когда в 1977 г. решила продолжить образование в Москве, надеялась, что энергия и молодость помогут преодолеть тревогу по поводу переезда из родного дома в Кыргызстане за тысячи километров от любого родственника[463]. Эсоев, впервые приехав в Ленинград в 1983 г. для обучения на главной скотобойне города, с одной стороны, испытывал восторг от красоты города и мыслей о карьерном росте, с другой – вспоминал предостережения врача из своего села: тот ездил в город на курсы, и его ограбил и избил водитель такси, подвозивший его из аэропорта. Торговцы жили в неопределенности, поскольку зависели от того, насколько быстро созреют фрукты и овощи или распустятся цветы в условиях южного климата Кавказа и Азии. Если в каких-то регионах сезонные товары были готовы к отправке раньше, конкуренты могли занять более выгодные рыночные прилавки или части улиц на целый сезон, что ставило под удар прибыль других, несмотря на месяцы подготовки. Хази Бегиров, например, держал наготове несколько «одолженных» у близлежащего колхоза на юге Азербайджана холодильников, чтобы при первой же возможности доставить фрукты и овощи на север страны[464].

Рассказы мигрантов об их первом прибытии в город в подавляющем большинстве случаев подчеркивали первоначальное принятие со стороны местного населения, но также и опасения, что в них увидят наивных «новичков». Эсоев рассказывал о своем приезде в Ленинград в совершенно иных тонах, чем его земляк-врач. Он живо описывал, как, имея при себе лишь клочок бумаги с адресом общежития, впервые с кем-то встретился: «Мы подошли к мужчине и попросили его показать нам дорогу. Наверное, этот ленинградец увидел, что мы не местные, и вместо того, чтобы просто направить нас куда-то, довез нас прямо до нужного места – от аэропорта, через весь город, он вез нас всю дорогу до самого нашего общежития. Вся поездка заняла около часа. Он даже не взял с нас денег. Он сказал, что просто хотел помочь. Вы не поверите: мы просто спросили дорогу, а он повез нас в такую даль!»[465]

Доброта случайных людей, которая в представлениях Эсоева и других была настоящим проявлением дружбы народов, заметна и в истории приезда Бегирова в столицу. Однажды в начале 1980-х гг. он, с опаской, полетел в Москву, чтобы найти для себя точку на фруктово-овощных рынках. Он помнил, какие напряженные отношения были между кавказскими торговцами и местными жителями в прошлом сезоне[466]. Однако когда он сел в такси:

Таксист меня спрашивает: «Вы азербайджанец?» Узнав, что я азербайджанец, он стал говорить: «Ваш Гейдар Алиев [член Политбюро ЦК КПСС Азербайджана] здесь работает в Москве. Он очень влиятельный человек. Его все слушают, хорошо работает». Эта похвала подняла мое самочувствие, я почувствовал себя уверенным, москвичом. Наш человек здесь – в Москве. Это повысило мою самоуверенность. Потом я спрашивал таксиста: «А ты откуда знаешь про Гейдара Алиева?» А он отвечает: «Каждый день я везу из аэропорта десятки азербайджанцев, таких как ты. И они мне рассказывают про него. Потом, мы все интересуемся им»[467].

Давид Сомкишвили также вспоминал о человеке, чья доброта изменила опыт его пребывания в Москве: «Когда я приехал, мне было трудно писать по-русски. У меня был экзамен по одному из моих первых предметов, а я не мог нормально писать. Мой преподаватель знал, что я хорошо учился, но увидел, что я плохо справлялся, поэтому он подошел ко мне и помог мне написать экзамен. Но не потому, что мы раньше были знакомы или я заплатил ему. Нет, это было просто его доброй волей, и я помню эту историю до сих пор»[468].

Такие истории были основополагающими в воспоминаниях мигрантов о том, как они осваивались в городе, как в то время, так и долгие годы спустя. Два мигранта, описывавшие трудности своей интеграции, подчеркнули, что первые сложности возникли у них из-за внешности. Когда Айбек Ботоев садился в поезд, чтобы поехать на учебу в Ленинградский инженерно-строительный институт в 1973 г., он питал большие надежды оставить позади несправедливость, с которой сталкивался во Фрунзе. Во время короткой остановки в Москве пьяный мужчина, размахивая бутылкой, набросился на него и его друга. По словам Ботоева: «[нападавший видел], что мы не местные, что мы азиаты, и, вероятно, он подумал, что мы беззащитны»[469]. Но даже эта история способствовала формированию у него чувства причастности к месту назначения – Ленинграду, где местные жители помогали ему преодолеть первые сложности адаптации после того, как он покинул кыргызскую родину. Нарратив принятия в рассказе Ботоева переплетался с популярным стереотипом о том, что Москва представляет собой неотесанную большую деревню, в то время как Ленинград был культурной и интеллектуальной душой России и СССР[470]. Первое знакомство Жылдыз Нуряевой с Москвой сыграло значительную роль для нее в течение всего того времени, что она прожила в России. Нуряева рассказывала, что из-за темного цвета кожи в пригородных электричках ловила недружелюбные взгляды и слышала грубые замечания, пока добиралась в свой институт в Твери в 1974 г. Она не обращала внимания на русских, которые направлялись в Москву за покупками, они ехали из деревни и были «слишком невежественны, чтобы знать, что есть вообще такая земля, как Киргизия»[471]. А вот у москвичей – жителей космополитической столицы не было оправданий, чтобы так себя вести. Эти были первые проявления расизма, с которым она столкнулась, позже она видела его и при поступлении в МГУ в 1978 г.[472]

Вне зависимости от того, как их встретил город, мигранты с восхищением рассказывали о посещении достопримечательностей, о которых слышали от друзей и родственников, читали в школьных учебниках или видели по телевизору. Физическое взаимодействие с городскими пространствами Москвы и Ленинграда давало ощущение собственного прогресса и чувство принадлежности к СССР. Марат Турсунбаев вспоминал: «Я все это видел: красоту города, его музеи, концерты, высокий уровень образования и культуры тех, кто остался верен духу русской интеллигенции Санкт-Петербурга [в то время – Ленинграда]»[473]. А Гульнара Алиева в современном ей Ленинграде обратила внимание на более приземленные вещи: «Меня потрясло, что люди брали с собой сменную обувь в театр. Какая культура!»[474]

Мигранты ценили красоту строений и экзотическую природу Ленинграда, с его волшебным разведением мостов, с белыми ночами. Им также нравились здания в центре Москвы. Суматоха в метро и красиво оформленные станции метрополитена в двух столицах были результатами советской современности, которыми они теперь наслаждались[475]. Грузин Фридон Церетели был сильно впечатлен, попав в центр столицы: «Когда я в первый раз приехал в Москву, <…> я стоял на Красной площади и так радовался: вот Кремль, Мавзолей. Для меня это было очень патриотично»[476].

Постоянные очереди из людей разных национальностей к Мавзолею Ленина стали для новых мигрантов символом, связывающим Москву с образом Советского Союза и с ними как с советскими гражданами. Кыргыз Нарынбек Темиркулов, приехавший в Москву поступать в университет, отмечал:

[Когда я впервые приехал в Москву и меня встретили друзья], это было очень захватывающе. <…> Люди торопились, и я не знал, куда они все шли. <…> Потом я узнал, что они собираются в очередь [у Мавзолея] Владимира Ильича [Ленина]. Люди приезжали к 2–3 часам ночи, чтобы занять место. Мы тоже хотели зайти, но я был уставшим. <…> Однако вскоре я увидел, что Ленин был обычным человеком. Было здорово увидеть его своими глазами[477].

Кыргызу Анарбеку Закирову, бывшему призывнику, позже изучавшему архивоведение, Мавзолей давал чувство общности. Он вспоминал, что там он «всегда в итоге встречал других кыргызов и разговаривал с ними, <…> во время каждого приезда в Москву обязательно делал там первую остановку»[478]. Абдул Халимов, студент медицинского отделения, шутил, что он был одним из немногих выходцев из Средней Азии, которых ленинский Мавзолей не впечатлил, ведь он «уже насмотрелся на трупы»[479]. Для мигрантов и туристов памятники выступали многонациональными пространствами, символизировавшими общие советские мечты, реализованные с помощью материалистического прогресса ленинской, социалистической модернизации.

Мигранты с Кавказа, из Средней Азии и азиатской части России, поместив себя в этнический ландшафт столиц, сохраняли острое чувство собственной национальной принадлежности. Размышляя о первоначальных ощущениях включенности в сообщество, они причисляли себя к людям неславянских национальностей в целом. Некоторые мигранты рассказали, что они обратили внимание на большое количество еврейского населения, и это отличало две столицы от городов в их родных регионах, где преобладали русские[480]. Один татарин рассказывал: «[только] когда я приехал в Питер [в 1979 г. – Ленинград], я точно понял, кто такие евреи»[481]. Присутствие евреев в столицах давало понять, что это космополитические города, которые могут стать домом не только для русских. Гульнара Алиева предпочитала спрашивать дорогу у образованных и «приветливых» евреев вместо неотесанных и часто грубых русских[482]. Она не сомневалась, что легко могла по виду человека понять, что перед ней еврей – так же, как она могла различить тех, кто не был частью принимающего населения Ленинграда и Москвы.

Первые впечатления о Москве были яркими из-за присутствия в городе африканцев. Как и евреи, африканцы – прежде всего студенты – с 1960-х гг. стали частью этноландшафтов крупных городов России, в особенности Ленинграда и Москвы. Во времена холодной войны в рамках хрущевской политики, направленной на привлечение и завоевание лояльности стран третьего мира, тысячи африканских студентов наполнили университеты[483]. Самое большое сообщество африканских студентов было в Университете дружбы народов имени Патриса Лумумбы в Москве. Эльмира Насирова и другие выходцы из Средней Азии чувствовали свое превосходство над африканцами: их кожа зачастую была темнее; одежда – более «экзотической», кроме того, они не были советскими гражданами, а лишь представляли внешний круг тех, на кого распространялась дружба народов[484]. Приезжие с советского Юга ценили связи с европейцами, которые, как считалось, преследовали ту же советскую или коммунистическую мечту. Сауле Искакова рассказывала, как она была счастлива, что попала в круг латвийских студентов, когда она приехала из Казахстана. Ее имя, распространенное и в Латвии, послужило началом дружбы и укрепило ее веру в то, что «этнос не имел тогда никакого значения»[485]. Разнообразная реакция на неславянских приезжих сигнализировала о желании быть включенным в пространства, которые считались советскими, но вместе с тем были местами для белых и европейских жителей, иными словами, для избранных: талантливых, трудолюбивых граждан со всего СССР.

В центральных городах СССР русский язык был признан в качестве языка общения между всеми гражданами. Успешная адаптация к языковой среде имела решающее значение в вопросе трудоустройства[486]. Обучение в школе на русском языке и служба в армии облегчили переход на русский язык для многих приезжих, а тем, кто не имел такого опыта, нужно было быстро освоить новый язык. В Ленинградском ПТУ, где учился Алекс Коберидзе, была интенсивная программа по изучению русского языка, которую студенты могли проходить во время и после основного обучения. Курсы должны были подготовить выпускников, которые собираются остаться в городе, к работе в трудодефицитных экономических отраслях. Для тех мигрантов, которые, как Давид Сомкишвили, не владели русским языком, переход в новую среду поначалу был совсем не простым. Один армянин, приехавший в Ленинград в 1966 г. со средним уровнем владения русским, даже с третьей попытки не смог поступить в Академию художеств СССР[487]. Асылбек Альбиев утверждал: «Если ты не говорил по-русски, тебя даже за человека не считали»[488]. Асинадзе отчетливо вспоминала свои первые дни в Москве, когда ее «ангел-хранитель» была на работе. Она сначала опасалась самостоятельно исследовать город из-за того, что считала свой уровень знания языка средним, хотя на школьных экзаменах по русскому заняла первое место в классе. Она взволнованно и нервно прогуливалась мимо туристических достопримечательностей в центре города, ходила по своему любимому ГУМу (Государственному универсальному магазину) на углу Красной площади, подружилась с якуткой, которая свободно говорила по-русски. Они провели несколько дней, вместе изучая город. Однако в один из дней произошло нечто неожиданное:

Может, я ей уже надоела, а может, она просто хотела, чтобы я сделала следующий шаг. Мы вместе спускались по эскалатору в метро. Она сказала, что ей нужно домой, а я должна сама найти дорогу. Я удивилась и спросила ее, не шутит ли она. Сказала, что не смогу это сделать. Она ответила, что не будет больше разгуливать со мной. Она исчезла, а я осталась там, в метро, совсем одна. Я заплакала: никто вокруг не поможет[489].

После этого случая Асинадзе стала усерднее изучать язык, но всегда чувствовала, что немного стесняется своего грузинского акцента, который выделял ее как чужую в этом городе, несмотря на то, что ее хорошо принимали те, кто узнавал ее ближе. Арюна Хамагова, выросшая в Улан-Удэ (Бурятия) и считавшая русский родным языком, рассказывала, что легкий акцент в сочетании с ее не вполне славянской внешностью, хотя она и была светлокожей, выделял ее как чужую. Самые горькие воспоминания у нее были связаны с ленинградцами, которые вели себя покровительственно, снисходительно говоря ей: «у тебя очень хороший русский»[490]. Рафаэль Восканян выражал сильное раздражение по поводу того, что местные жители постоянно поправляли его, даже когда было ясно, по его мнению, что они прекрасно его поняли[491].

Повседневные вызовы адаптации в Ленинграде и Москве связаны были с климатом и природой. Некоторые мигранты вспоминали свою первую зиму в России как что-то, что в лучшем случае нужно было перетерпеть. Алиева выразила ощущения нескольких выходцев с Юга от погоды: «холод, дождь и хмурое серое небо». Для нее «это было первым впечатлением [от Ленинграда]. Город казался неприветливым; погода всегда была мрачной. Это вводило меня в грустное настроение»[492]. Неприятная погода, серые здания, бесконечные ряды многоквартирных домов и постоянно переполненный общественный транспорт – все это давало мигрантам, особенно тем, кто приехал из небольших городков или сел, много поводов погрузиться в теплые воспоминания о доме и родине. Многие вспоминали о солнце, сияющем над просторами, и об изобилии фруктов и овощей прямо с ближайшей грядки, которые были доступны почти что круглый год. Эсоев вспоминал: «Больше всего я скучал по своей семье. Рядом с нашим домом [в горах Памира] росло большое персиковое дерево. Осенью, когда мы приходили домой из школы, мы гуляли в саду, срывали персики прямо с дерева и ели их. Они были такими вкусными – сладкими и сочными. И мама очень хорошо готовила. Мне этого тоже не хватало»[493]. Такие воспоминания играли важную роль – они были частью стратегии, облегчающей переезд в другую среду. Они смягчали вызовы и трудности, с которыми сталкивались мигранты при обустройстве в двух крупных российских городах: они понимали, что дом всегда открыт для них и будет служить убежищем, где хранятся хорошие воспоминания, к которым всегда можно вернуться. Воспоминания о вкусе персиков в детстве Эсоев компенсировал пониманием, что к моменту своего приезда в Ленинград он уже стал мужчиной, способным принимать решения и расти в жизненном плане – и мог теперь всячески «способствовать развитию своей родины»[494].

То, как женщины одевались и вели себя в Ленинграде и Москве, разительно отличалось от «культурных сценариев» Грузии и Армении, а также мусульманских регионов Советского Союза[495]. В размышлениях об обустройстве на новом месте другой пол стал основной темой, ведь многим было непонятно, как оценивать и понимать роли мужчин и женщин и отношения между ними в Ленинграде и Москве. Азамат Санатбаев удивлялся, что «москвичка водит машину, курит сигарету и зарабатывает столько-то»[496]. Вопрос об отношениях между полами вызывал яркие воспоминания, особенно у тех, кто раньше не бывал в двух столицах: мигранты отмечали, что здесь они значительно отличались даже от того, что можно было увидеть в крупных республиканских городах с существенной долей русского населения. Этери Гугушвили, которая ранее говорила об отсутствии каких-либо отличий между ее родным Кутаиси и Москвой, вспоминала: «Русские женщины отличаются от грузинок. Они много пьют: они пили даже больше, чем их мужья, что было очень непривычно для нас»[497]. Арьян Ширинов, который приехал из деревни в горах Памира учиться в ленинградском ПТУ после службы в армии, что открыло перед ним более широкие горизонты, представил следующую точку зрения через призму своего опыта интеграции:

Я был в шоке, когда приехал сюда. Я не мог в это поверить. Женщины курили и пили. Здесь это называли равными правами, но это шокировало меня. <…>. То, как мужчины и женщины относились друг к другу, также отличалось. Они были более открытыми на публике, чем мы были у себя. Но чего можно было ожидать? Это Европа, а то – Восток. <…> Некоторым было сложнее привыкнуть, чем мне. Знаете, как говорится: «Кому война, кому мать родная». В разных культурах разные социальные нормы[498].

Новые мигранты оценивали, насколько они готовы адаптироваться к культуре принимающих городов, глядя на то, насколько отличается здесь модель отношений между полами. Эсоев, который тоже прибыл с гор Памира, считал, что открытое общение между мужчинами и женщинами и возможность открыто целоваться были проявлениями «настоящей свободы», которой он теперь может наслаждаться в перерывах между учебой и сменами на мясокомбинате[499].

Другие новоприбывшие мигранты выражали двойственное отношение к такой новой для них модели взаимоотношений между полами. Когда Фаршад Хаджиев впервые увидел курящих и пьющих женщин, он обрел более широкие представления о свободе, но не хотел признавать культурного превосходства этой модели поведения. Он считал, что русские мужчины чаще, чем другие советские граждане, плохо обращались с женщинами, которые были очень открыты и лишены защиты со стороны общества[500]. Марат Турсунбаев резче, чем остальные мигранты, выразил неодобрение женского пьянства. Он характеризовал это явление как самое большое потрясение от включения в новую среду: «Я не был готов к такому уровню алкоголизма, который я увидел даже среди женщин-кассиров»[501].

Сексуальная открытость стала важной частью такого двойственного нарратива мигрантов, которые искали свое место между домом и принимающими городами, между родной культурой и культурой, новой для них: русской, советской или современной. Первые впечатления Алиевой о том, насколько в городе в этом отношении все было по-другому, запомнились ей на все десять лет ее пребывания в Москве: «Девушки курили и вели себя открыто всегда. Они занимались сексом более открыто. Даже несмотря на то, что нас в комнате в общежитии жило пятеро, одна русская приводила туда парня и по ночам занималась с ним сексом»[502]. Многие мигранты-мужчины преодолели свой первоначальный шок от поведения женщин в сексуальном плане через призму нарратива о включении в более свободное, более развитое общество. Халимов вспоминал: «Там, в [таджикском селе] Кишлаки, если ты прошел мимо женской юбки – ты уже хвастаешься этим, а весь город будет говорить об этом целую неделю. [В Москве], пока ты не поцеловал девушку, ты ей как будто и никто». От понимания, что перед ним открыты новые возможности, ему было «довольно приятно»[503]. Хази Бегирову не нравилось, что русские женщины «могут гулять с разными мужчинами», но он понимал, какое «удовольствие они получали от жизни»[504]. Шухрат Казбеков, размышляя о том, не выбивал ли его из колеи новый тип отношений, просто заявил: «В конце концов, я ведь был советским человеком»[505].

Хаджиев большое внимание уделил тому, какую роль пол человека играл в понимании культуры, которое было распространено в горах Памира:

Когда я впервые приехал [сюда], я был потрясен, обнаружив, что все эти женщины курили. Да, был небольшой шок. Меня также удивило то, что женщины пили, даже особенно не задумываясь об этом. И общение здесь тоже было другое. Здесь оно было гораздо более открытым, тогда как дома было более закрытым, в особенности общение между мужчинами и женщинами. Но мне очень понравилось, как все здесь было открыто и свободно. Люди были очень открыты, они честны и не лгут. Русские скажут вам так, как оно есть на самом деле. Я это уважаю.

Однако это уважение не было безоговорочным:

Честно говоря, когда я только приехал, мне не понравилось то, как люди себя вели, особенно не понравилось, как мужчины вели себя по отношению к женщинам. Когда они напивались, на праздновании дня рождения или типа того, они начинали оскорблять женщин. Вот что происходило, когда они напивались. [Помню,] я сижу за столом у друзей, а муж с женой начинают жестко пререкаться. Они были не с факультета [в университете]. Я же работал и на заводе [инженером], так что я общался с рабочим классом, и они – мужчины и женщины – часто ссорились друг с другом. Может быть, я просто из другой культуры. Мы тоже ссоримся, но, может быть, просто по-другому. Но здесь мужчины и женщины просто начинают разговаривать очень грубо и обзывают друг друга. Так что да, это для меня тоже было шоком. Даже общаясь с милицией, они использовали такой язык[506].

Обустроиться в городе, по мнению Хаджиева, значило в том числе принять тот факт, что существуют разные модели поведения, продолжая при этом уважать ценности в отношениях, которые были заложены на его родине.

Приезжие женщины и мужчины также отзывались о том, как изменились их представления о женственности и мужественности в Ленинграде и Москве. Ирма Баланчивадзе отмечала: «Русские женщины, а не мужчины, здесь были главными, что было очень непривычно для грузинских мужчин – в наших семьях главную роль играют мужчины. Даже когда мы ходим по магазинам, деньги находятся у мужчин, а в России за распределение средств отвечают женщины, и они – главы семьи»[507]. Сомкишвили также подчеркивал главенство женщин над мужчинами в России, так как они выступали «за главных в семье и отношениях»[508]. Он упоминал, что это никак не повлияло на его жизнь, поскольку он уже приехал в столицу со своей женой-грузинкой. Его слова демонстрируют настроение и других мужчин-мигрантов, которые, с одной стороны, охотно комментировали то, как изменились гендерные роли, но, с другой – не хотели, чтобы эти изменения как-то затронули их мужскую идентичность. Как и мужчины, женщины пытались привыкнуть к новым сценариям поведения разных полов. Несмотря на то, что Элисо Сванидзе была в восторге от возможности уже вскоре после приезда в Москву устроиться на работу в универмаг, что позволило ей начать новую, независимую жизнь, она с неодобрением комментировала «открытость» русских женщин. «Как человека меня никогда не изолировали и не выделяли из группы советских граждан, но советской женщиной я себя никогда не чувствовала»[509]. Сванидзе опасалась, что принятие на себя этой роли разрушительно бы подействовало на ее идентичность как грузинки. Одна респондентка из Таджикистана осуждала русских женщин за то, что они одновременно вели себя неорганизованно – были неспособны смотреть за собственными детьми – и командовали своими мужьями. Тема отношений между полами дала недавно приехавшим повод поразмышлять о культурных ценностях в контексте их национальных традиций и Советского Союза в целом. Что значило быть грузином, таджиком или же советским гражданином? Насколько сильно они стремились – или должны были стремиться – влиться в мир современной, русской, советской культуры, в которой места мужчин и женщин были другими?

Разница культурных сценариев бросалась в глаза в неожиданных, а подчас и неловких ситуациях. Майя Асинадзе по прибытии в Москву испытала потрясение, но не связанное с отношениями между мужчинами и женщинами: она решила, что жители столицы бессмертны.

Помню, когда я впервые приехала сюда, мне очень здесь понравилось. Почему? Ну, я думала: сколько месяцев живу здесь, и никто не умирает. Никто вокруг не был одет в черное. В Грузии, если родственники или близкие друзья умирают – и даже если они вам не близкие друзья, – люди одеваются в черное. Но здесь никто не носил траур. Я не видела ни траура, ни похорон. Для нашего народа церемония погребения очень важна. Существует традиция носить черное в течение сорока дней, а похороны могут длиться неделю или больше, люди все это время приходят к вам домой. А в Москве ничего подобного не было[510].

Эта история о наивности Асинадзе стала началом более близких отношений с ее «ангелом-хранителем». Между ними зародилось понимание, несмотря на разницу культур: «Итак, однажды я высказала [свою догадку] Людмиле. Она засмеялась и сказала, что в Москве люди умирают каждый день, но их просто отвозят в морг. Я начала понимать различия [в наших традициях]. С того дня Людмила стала интересоваться у меня тем, что принято в Грузии, какие у нас традиции и обычаи»[511]. Обмен культурными воззрениями и ритуалами позволили Асинадзе обустроиться в новом доме, привнеся в это пространство обычаи своего родного региона. Эта история фиксирует и то, как молодая и «зеленая» девушка из деревни превратилась во взрослую горожанку, которая все глубже понимала ритмы московской жизни.

В воспоминаниях мигрантов о переезде в студенческие годы и в молодости ощущение свободы, отсутствие поблизости родителей и семьи и восторг от пребывания в самом сердце Советского Союза смешивались с дискомфортом. Садиг Эльдаров, который в семнадцать лет начал жить в университетском общежитии в Москве, вспоминал: «У меня не было опыта самостоятельной жизни, а попав в Москву и студенческую среду МГУ, я окунулся в мир нового общения и взаимодействия. С одной стороны, этот новый неизведанный мир притягивал, манил меня своей новизной, а с другой – пугал и тревожил своей неопределенностью и многообразием»[512]. Эльдаров тщательно выбирал круг общения из-за того, что его однокурсники недостаточно внимания уделяли учебе – в отличие от того, что он видел в старших классах своей элитной школы в Баку, – а их сексуальные связи были беспорядочными. Эту «совсем другую жизнь» Дамира Ногойбаева, приехавшая учиться в МГУ, охарактеризовала как полную приятных соблазнов, но в то же время неопределенную и даже опасную[513]. Однако среди мигрантов более распространены были убеждения, о которых говорил Арьян Ширинов: он выделял свободу действий и целеустремленность. «Я был молод, был хозяином своей жизни»[514]. А Лали Утиашвили «приехала сюда и сразу поняла, что нужно принять вещи такими, как они есть», даже несмотря на то, что она не отказалась от своей грузинской идентичности и в конце концов построила второй дом в Грузии, так и не сумев полностью влиться в культурное пространство Москвы[515].

Мигранты упоминали о преимуществах, которые давала возможность перемещаться в пределах единого советского пространства, под контролем одного государства. Акмаль Бобокулов, который во время службы на Балтийском флоте видел, как многие его земляки-узбеки из сел кочевали туда-сюда, ценил единое пространство СССР как фактор, преодолевающий значительные различия между отдаленными сельскими окраинами и ядром страны: «Между моей родиной и Ленинградом было очень мало общего. Климат другой. Культура другая. Образ жизни тоже разный. Но это была одна страна: Советский Союз. У нас была одна система, одни правила, одна идеология, так что можно было очень легко передвигаться по стране и без проблем адаптироваться к новому»[516].

Ностальгия по советскому единству эхом откликается в нескольких рассказах мигрантов о переходном периоде в другую среду. Бобокулов и другие обращали внимание на то, что примерно одинаковый социальный статус и уровень экономического благосостояния подавляющего большинства советских граждан выступали в роли гомогенизирующего фактора. Городской пейзаж Ленинграда и Москвы оставался в какой-то степени похожим на все республиканские столицы СССР: несмотря на то, что эти два города исполняли роль «визитных карточек» страны, набор услуг и массовое жилье там были такими же. Как отмечал Стивен Э. Харрис, переход к формату односемейных квартир как основной модели советского жилья в период с 1953 по 1970 гг. произошел на территории всего Советского Союза, и это изменение затронуло жизнь 140 млн советских граждан[517]. Унылое однообразие советских многоквартирных домов отображается в популярном фильме «Ирония судьбы, или С легким паром!» (1976 г.). Одежда и потребительские запросы городского, преимущественно русского населения республиканских столиц от Таллинна (Эстония) до Ташкента (Узбекистан) не отличались, хотя уровень доступности товаров в городах мог разниться. Советские граждане читали одни и те же газеты и смотрели одни и те же телевизионные программы; в разных республиках звучали одинаковые лозунги, прославляющие Ленина и коммунистическую партию, все праздновали общие для всей страны праздники.

Как студентка экономического факультета Сауле Искакова, так и мясник Джумабой Эсоев с момента приезда рассматривали Ленинград и Москву как материальное воплощение общего советского стремления к лучшей жизни, с одной стороны, и индивидуальных возможностей для социальной мобильности – с другой. Ощущение, что вы стали частью типично советского места, имело те же основания, что и советизированная идея присоединения к современному западному, европейскому миру, для чего было нужно освободиться от установок, привитых прежними идентичностями в бывшем доме. Саид Набиев, в 1960 г. приехавший из Хорога в Ленинград учиться кинематографии, упорно утверждал: «Хоть я и родился в Таджикистане, я думаю, мне было бы намного сложнее обустроиться в таком месте, как Монголия или Япония. Европа всегда была мне ближе. Ну, может быть, здесь не совсем Европа, по крайней мере, не в политическом смысле, но стиль жизни здесь – европейский»[518]. Мнение Набиева перекликается со многими другими рассказами, которые формируют советский и западный дискурсы эволюции личных амбиций. Даже многие торговцы, которые не получили образования и не владели русским языком, и потому имели меньше возможностей для роста в Ленинграде и Москве, могли себе представить, впервые гуляя по столичным улицам, что у их детей точно будет более успешная жизнь, благодаря деньгам, заработанным их тяжелым трудом, и государственному образованию. Найти свое место в Ленинграде и Москве значило не только влиться в местный образ жизни, но в той же степени и обустроиться в конкретном физическом пространстве.

Новообретенный дом

Первое жилье было очень важным элементом в процессе адаптации к ленинградской и московской жизни. Послевоенные советские лидеры стремились привести работу и жилье в соответствие с нормами социалистической культуры[519]. Образовательные учреждения, министерства, заводы и другие институции играли важную роль не только в том, как проходило строительство и размещение жилых комплексов в городе, но благодаря им также обустраивалась инфраструктура: от библиотек до спортзалов[520]. Те, кто поступал на обучение или устраивался на работу в многолюдных центрах страны, как правило, получали комнату в общежитии[521]. Такое жилье предоставлялось всем приезжим почти повсеместно и к тому же обычно предполагало бесплатное или субсидированное питание для проживающих – это, по мнению мигрантов, уравнивало их с городскими жителями по финансовым возможностям. Общие комнаты и одинаковые условия проживания способствовали формированию связей между людьми, которые могли быть основаны на этнической принадлежности, дружбе или взаимопомощи[522]. Несмотря на то, что со стороны общежития казались серыми и однообразными, в них зарождались самые разнообразные отношения. Этот факт подкрепляет тезис Дорин Мэсси о том, что у мест нет какой-то единой характеристики, определяющей их суть. Способность мигрантов интегрироваться в городское пространство и почувствовать причастность к двум столицам обуславливались опытом взаимодействия с людьми в общежитии или в других видах жилья[523]. Мигранты могли проверить, какие связи и отношения послужат им наилучшей психологической поддержкой и эффективнее всего помогут на практике при переходе в новую среду[524].

Общие спальные помещения, кухни и ванные комнаты в общежитиях становились, по рассказам мигрантов, важными местами, где происходили первые взаимодействия с соседями. Граждане из всех республик СССР жили вместе с русскими, которые приехали в Москву и Ленинград из других городов. А в университетских общежитиях часто проживали студенты, прибывшие как из широкого коммунистического мира, так и из стран, которые не выбрали сторону в холодной войне. Этим советское жилье, расположенное в разных частях двух столиц, предотвратило кластеризацию или изоляцию определенных групп населения, которой подвергались мигранты из бывших колоний – студенты или рабочие – в Великобритании или Франции (как мы описывали в главе 1) и даже афроамериканцы, переехавшие в промышленные города на севере США после Второй мировой войны[525]. Сегрегация групп населения по месту жительства, как считает Нэнси Фонер и другие исследователи, значительно затрудняет процесс их включения в современные промышленные города[526].

От вида шпилей Московского государственного университета новички, которым предстояло там учиться и жить, чувствовали благоговение. Здание Университета было для них символом открывающихся возможностей и вознаграждения за их достижения. «Какой Университет! Какая столица!» – восклицала Искакова[527]. А в Ленинграде жилищные условия Университета со временем менялись. Несколько респондентов, особенно те, кто подчеркивал свои деревенские корни, считали условия далекими от идеала: они жили в комнате с четырьмя другими студентами, а душевые выделялись на несколько десятков человек. Алиеву поселили в старом общежитии в центре Ленинграда в комнате с четырьмя соседками. Холодные, тесные и темные жилые дома в 1970-х гг. были заменены новостройками, хотя они были расположены дальше от центра, поскольку городские власти пытались одновременно удовлетворить запрос на односемейные квартиры для местных жителей и принять быстро растущее население. Мигранты в общем были довольны условиями проживания в общежитиях даже от не очень прославленных высших учебных заведений обоих городов. Нарынбек Темиркулов с удовлетворением отзывался о порядке в своей комнате: постельные принадлежности были аккуратно сложены в углу, и этот жест выражал уважение к новым жителям. Хаджиев получал ежемесячную стипендию, которая в Ленинграде начала 1980-х гг. позволяла время от времени ужинать в ресторанах или ходить в театр, помимо того, что обычно студентам университета предоставляли возможность есть в столовых и бесплатно посещать культурные мероприятия. Многие из тех, кто приезжал в столицы учиться в аспирантуре, отмечали, что эти общежития были лучше, чем в их родных республиках. Слова Ширинова выражают ощущения большинства мигрантов: «Я был молод, и ничего больше мне было не нужно»[528].

В рассказах мигрантов общежитие выступало воплощением принципа дружбы народов: там проживали люди самых разных национальностей и, кроме того, создавалось ощущение общего стремления к советской цели – достичь личного и общественного прогресса. Респонденты вспоминали с ностальгией:

[Там жили] русские, украинцы, узбеки, туркмены, казахи, кыргызы, азербайджанцы, армяне, грузины, чеченцы, дагестанцы, белорусы, таджики, прибайкальские буряты, татары, биробиджанцы и так далее; может быть, я кого-то упустил[529].

Мои соседи были со всего мира. Был один брат из Туркмении; из Молдавии, из Польши, из Нигерии, из Афганистана – да, трое из Афганистана, – одна девушка из Перу, одна из Йемена, и две девушки из Палестины[530].

Студенческая солидарность в этих историях скрепляла межнациональные связи. Закиров вспоминал, как его впечатлило, что его товарищи по общежитию – как из России, так и с Кавказа – много слышали о Чингизе Айтматове, известном советско-кыргызском писателе. Благодаря этому ему стало гораздо комфортнее в далекой от дома Москве[531]. Студенты старших курсов водили новичков по городу, показывая его достопримечательности, и приглашали их на ужины в квартирах выпускников. Эпизодические ссоры, возникавшие на почве алкоголя, личных разногласий или чаще всего из-за «девочек» (что упоминали как мигранты-мужчины, так и женщины) не нарушали гармонии студенческой общины[532]. Среди всех советских респондентов, которые участвовали в данном проекте, мы встретили лишь одно мнение, расходящееся, и довольно сильно, со всеобщим одобрением. Дина Атаниязова во время своего обучения в аспирантуре в 1980-х гг. решила снять квартиру, потому что «общежития считались всегда в московских вузах рассадником всяческого зла – от распутства до наркотиков и пьянства, и, кроме того, были местом, где этноменьшинства переплавлялись в плавильном московском котле»[533].

Но в целом воспоминания советских мигрантов с периферии о проживании в студенческом общежитии противоположны тому, что рассказывали и вспоминали об этом опыте африканцы. Как пишет Максим Матусевич, в письмах родным и воспоминаниях африканские студенты жаловались на тесноту, плохую еду, скудные условия проживания в плане удобств и на унылость жизни в общежитии в целом. Неудовлетворительные условия проживания в основном вызывали такие комментарии африканцев: «никаких машин, никаких кафе, нет одежды, нет хорошей еды» или «[нигде] нет и следа цивилизованных удовольствий, как в Париже или хотя бы Дакаре»[534]. Африканские студенты зачастую были выходцами из элиты их обществ, выросшей в западной колониальной среде, и потому они были не приспособлены к советскому образу и стилю жизни. Константин Кацакиорис отмечает, что африканские студенты жаловались на изоляцию: то ли их игнорировали советские студенты, то ли они сами осознавали свой более низкий статус в глазах властей. В МГУ иностранные студенты были разделены на три уровня: первый – европейцы и латиноамериканцы; второй – азиаты и арабы; и третий – африканцы[535].

Тема солидарности сохранялась в воспоминаниях о жизни в общежитии мигрантов, которые приехали в Ленинград и Москву в качестве рабочей силы по лимитной прописке, несмотря на характерные для этих общежитий условия. Исследование, проведенное в Московской области в 1975 г., показало, что временное жилье для рабочих находилось в плачевном состоянии[536]. Огромное количество тараканов и отсутствие основных удобств были там обычным явлением. Десятилетие спустя Толкунбек Кудубаев вспоминал, что ветхие общежития для рабочих по качеству были по крайней мере на уровень ниже тех, в которые селили студентов. Все же он отметил, что на его этаже коменданты общежития, которые были русскими, «не придирались к нерусским»[537]. Он воспринимал слабое отопление, плохое освещение и сантехнику как условия, которые сглаживали возможные конфликты, потому что из-за них жители общежития все были в одной лодке. Терентий Папашвили, приехавший в Ленинград в 1985 г. в качестве временного рабочего на стройке, считал общежития подходящим форматом для временного проживания и указывал, что неудобства компенсируются хорошими условиями работы и размером зарплаты, хотя невозможность уединиться в общежитиях была для него довольно серьезной проблемой[538]. Но важнее всего было то, что это жилье предоставляли бесплатно и при этом предлагали бесплатное питание, что позволяло Папашвили и другим мигрантам отправлять домой как можно больше денег. А на выходных он мог отдохнуть со своим шурином в частной квартире[539].

Общежития для студентов и рабочих предоставляли «неофициальные» места для членов семьи, друзей проживающих или их соседей по деревне, которые приезжали в две столицы, чтобы осмотреть достопримечательности, за покупками или, может быть, с целью понять, есть ли у них шанс остаться в Ленинграде и Москве. Мирбек Серкебаев рассказывал, что иногда он давал взятки дежурным по своему этажу, чтобы они позволили ему оставить у себя в комнате гостей – они спали на полу, – что было повсеместным явлением. Несмотря на то, что гости лишь увеличивали количество людей, которые делят между собой кухню и санузел, их легко принимали в общежитии, даже если они гостили там месяцами. Мигранты воспринимали пространство общежития или, по крайней мере, вспоминали о нем позже как о месте для всех, у кого было достаточно воли и энергии для поиска лучшей жизни в Ленинграде или Москве. Новые приезжие привозили с собой свежие новости из дома и оживляли пространство общения с соседями по комнате и этажу во время совместного приготовления еды и празднования местных республиканских праздников. Болот Орузбаев рассказывал, как рады были приезжие, обнаружив большой выбор мяса и других продуктов питания в Ленинграде и Москве: доступность продуктов позволяла мигрантам даже «национальные» блюда приготовить здесь лучше, чем у себя на родине. Нарынбек Темиркулов высказал мнение, что жизнь, которая протекала в общежитии, делала переход в чуждую городскую среду «нетрудным»: «Я рос совместно с другими, и потому мне не нужны были какие-то особые условия. В [моем первом] общежитии я жил вместе с другими, как и раньше в детском доме»[540]. Для тех, кто стремился стать «горожанами», связи с людьми служили «подушкой безопасности» и даже убежищем, пока мигранты осваивались в ленинградской и московской жизни, не забывая о своей родине[541].

Поиск своего места и освоение в Ленинграде и Москве связаны с комфортом и безопасностью в физических пространствах, в новых сетях связей и в новообретенных домах, а также с тем, чтобы обрести путь к улучшению жизненных шансов. Общие идеи и первоначальные попытки стать частью «Европы» запечатлелись в памяти студентов и специалистов. По мере включения в многонациональные городские сообщества торговцы и промышленные рабочие, которые строили планы краткосрочного или долгосрочного пребывания в двух столицах, также вдохновлялись современными советскими идеями прогресса. При непосредственной встрече с Ленинградом и Москвой столицы оправдали, если не превзошли, ожидания тех, кто уезжал за тысячи километров от дома, чтобы попасть туда, – ожидания людей самого разного происхождения и с самыми разными надеждами. Как только они вставали на ноги, они стремились сориентироваться в этих сложных и динамичных городских мирах с другими, непривычными для них культурными традициями и обычаями. Отношения с людьми – как налаженные еще до решения покинуть родной дом, так и те, которые сложились после переезда в две столицы, – сыграли критически важную роль в процессе обустройства своего места, который постепенно смещался в повседневную рабочую или учебную жизнь. Ленинградские и московские варианты советских иерархий, с которыми мигранты уже были в разной степени знакомы, стали следующим важным испытанием на пути к включению в городское сообщество.

Глава 4

Расы и расизм в СССР

«Черные», «черномазые», «черножопые» – такие расистские эпитеты слышали новоприбывшие мигранты с Кавказа, из Средней Азии и азиатской части России в столицах. Советские мигранты, чья кожа и волосы были более темными, чем у принимающего населения, столкнулись с расистским приемом в поведении и словах. Все упомянутые оскорбления звучали даже в адрес светлокожих торговцев с Кавказа, но при этом, в отличие от других индустриальных стран, «черными» в СССР не называли выходцев из Южной Азии, афроамериканцев и африканцев. Африканцев называли «неграми» – это обидное название также имело расовую окраску, но не было столь резким, как оскорбления, которые звучали в адрес мигрантов, прибывших с окраин СССР. Отнесение к «черным» обрело дискурсивную силу и стало категорией, демонстрирующей, насколько белое, или европейское, русское население опасается растущего числа новых мигрантов из периферийных регионов, бывших когда-то их колониями.

При советском режиме стремились закрывать глаза на этот аспект взаимодействия между людьми разных национальностей, в то время как оскорбления и дискриминационное отношение, с которым нерусские приезжие столкнулись в Ленинграде и Москве, лишь подчеркивали его. На уровне государственных практик ко всем гражданам относились как к равным, ведь принцип дружбы народов отменял национальные предрассудки в СССР, а неравноправие граждан по расовому признаку в других странах мира осуждалось. Но несмотря на то, что в своих интервью переселенцы рассказывали о многочисленных способах интегрироваться в городские пространства Ленинграда и Москвы, они – как «черные» мигранты – сталкивались с такими трудностями, которые не были понятны другим. Города – «визитные карточки» СССР привлекали все большие потоки граждан, и раса превратилась в категорию социального включения и исключения на ленинградских и московских улицах и при приеме на работу. А националистические движения подчеркивали это напряжение, утверждая, что миграция с Юга представляет угрозу господствующему положению России, а возможно, и ее существованию как таковому.

В конце XX в. в Ленинград и Москву направлялись растущие потоки граждан с бывших колониальных окраин, что совпадало с общемировой тенденцией мобильности с Юга на Север[542]. Появление бывших колониальных подданных на улицах таких городов, как Лондон, Париж и других, спровоцировало значительный уровень нетерпимости со стороны принимающего населения, хоть его проявления наблюдались не везде[543]. Спорадическое расовое насилие на Западе отразилось в нападениях на африканских студентов и в Москве в 1960-е гг. Но советских граждан кровавые расовые конфликты, кажется, миновали. Мигранты, опрошенные для нашего проекта, и после распада СССР гордились тем, что имели общее советское гражданство: в отличие от мигрантов бывших колониальных государств Запада, а также от несоветских граждан, прибывавших в Ленинград и Москву, советские мигранты были из той же страны, имели такие же паспорта и подчинялись тем же законам[544]. Две столицы стали для них символами свободы и динамизма позднесоветской эпохи, но все же расистское отношение, заметное в словах и поведении, негативно влияло на их надежды и планы на жизнь. Государственная система ограничивала возможности коллективной мобилизации, поэтому личная деятельность и повседневные отношения с людьми играли определяющую роль в том, как складывались их пути в центрах советского мира, – и иногда им приходилось исполнять роль «черных».

В Европе конца XX в. именно такая специфическая миграционная динамика – «[возвращение частей] империи домой в метрополию» – способствовала, как утверждает Дэвид Т. Голдберг, развитию расовых идей[545]. Политика европейских стран была направлена на то, чтобы более привилегированное положение в столицах бывших империй было закреплено за белым европейским населением. В результате определенный цвет кожи и текстура волос, а также определенные модели поведения стали идентифицироваться как на повседневном, так и на научном уровне как расовые, с пониманием того, что «расовые» признаки связаны с биологическим происхождением и передаются через культуру[546]. Барбара Дж. Филдс и Карен Э. Филдс отмечают, что проявления расизма возникли из самой идеи расы, ведь разделение людей на группы по каким-то врожденным признакам неизбежно приводит к тому, что одна группа будет «выше» другой[547]. Выделение отличительных расовых признаков остается «движущейся целью»: раса, этническая принадлежность и национальность (эта категория была более других распространена в советском дискурсе) играли роль «форм культурного понимания, общественной организации и политического соперничества», как отметил Роджерс Брюбейкер[548]. Помимо национальных иерархий в СССР, образ «черных» стал еще одним инструментом для закрепления доминирующей позиции русских. С его помощью подавлялись различия и подрывались позитивные представления о бывших колониях, которые распространялись советским принципом дружбы народов, пусть эти представления и были упрощенными. В СССР «черными» называли людей различных национальностей из кавказского региона и Средней Азии – так же, как в Великобритании к «черным» относили выходцев из Южной Азии, Вест-Индии и Африки[549]. В обоих случаях классификация этих групп была основана не только на фенотипе, но и на стереотипных образах мигрантов, которые якобы могли нанести ущерб социально-экономической иерархии и образу жизни европейских принимающих сообществ[550].

Процесс миграции был вызван разницей в возможностях граждан, которая создавалась на пересечении категорий этноса, национальности и расы с другими советскими иерархиями. Как и в других промышленно развитых странах, в СССР нарративы превосходства западной городской культуры проникали и в сознание самих советских мигрантов. Эти представления о западном превосходстве формировали в их головах идею о том, что способности и желание каждого конкретного человека могут помочь ему покинуть «Азию», став частью продвинутой «Европы»[551]. Те мигранты, кто, по их мнению, обладал каким-то социальным статусом или уровнем образования, отличался талантом или энергичностью, что позволило им перебраться в крупные города центра – в особенности в две столицы СССР, – считали себя выше тех, кто остался жить в глубинке[552]. Представления о культуре, цивилизации и социальном классе смешивались со стереотипами об этнической принадлежности, национальности и расе, что могло как угрожать установленным иерархиям, так и сформировать новые, которые помогли бы жертвам расизма достичь своих целей в их новом доме – принимающих городах[553].

Дискриминация, с которой сталкивались нерусские советские граждане на улицах Ленинграда и Москвы, может быть рассмотрена как в рамках глобальной модели миграции с Юга на Север, так и в рамках советского динамизма. Политика самого государства, повседневные дискурсы и восприятие различных установленных иерархий привели к формированию предрассудков, которые затрудняли процесс включения в принимающее сообщество. Мигранты участвовали в повседневных взаимодействиях и интерпретировали их в индивидуальном и советском контексте, пытаясь уравновесить инклюзию и унижение. Новые иерархии, сформированные мигрантами, бросили вызов доминирующему положению этнических русских в ленинградском и московском сообществах и связали цели и действия советских мигрантов с целями и действиями остального постколониального мира[554].

Уровень нетерпимости в принимающих городах

Проявления нетерпимости принимающего населения по отношению к советским мигрантам с Кавказа, из Средней Азии и азиатской части России были разными: от пристальных взглядов до оскорбительных эпитетов, от пренебрежительного отношения до насилия. Насколько далеко зайдут эти проявления зависело от цвета кожи или волос, черт лица, одежды, форм культурного самовыражения и языка жертвы в сочетании с другими аспектами ее (его) идентичности. Подобные инциденты не были связаны друг с другом: большая часть респондентов, хоть и не все, подтверждала, что дискриминация встречалась не повсеместно и, кроме того, не была направлена на всех мигрантов. Большинство утверждало также, что советское государство стремилось поддерживать мирное сосуществование между жителями Ленинграда и Москвы. Некоторые респонденты касались темы нетерпимости в общих чертах: вместо конкретных случаев угнетения они вспоминали о более распространенной форме дискриминации – более «тонкой», «ироничной» или «скрытой». Дэвид Меллор и его коллеги зафиксировали подобное явление и в западных странах: «Скрытый расизм возникает в контексте повседневных занятий, таких как походы по магазинам, пользование общественным транспортом или поход в ресторан; его проявления оказывают серьезное негативное воздействие на тех, кто сталкивается с ними в повседневной жизни»[555]. Среди проявлений такого рода советские мигранты отмечали недружелюбные пристальные взгляды, обращенные на них. Чем бы ни были мотивированы вопросы: «А откуда вы родом?», они указывали на то, что те, кому их задают, в городе чужие, а возможно, и на то, что их не принимают в сообществе[556]. Приезжих из южных и восточных регионов СССР воспринимали в качестве недифференцированной категории гостей столицы. Тем не менее среди мигрантов встречаются самые разные точки зрения на то, как реакция принимающего сообщества повлияла на их жизненные перспективы[557].

Расистские оскорбления, выкрикиваемые на улицах, в ресторанах или в очередях, направленные на то, чтобы задеть мигрантов, стали частью их повседневной жизни. В 1970-х гг. узбекский студент Марат Турсунбаев постоянно слышал такие выкрики[558], да и в целом в позднесоветский период с 1950-х гг. до распада СССР большинство наших респондентов слышали оскорбления подобного рода – в свою сторону или в адрес других приезжих – во время своего пребывания в Ленинграде и Москве. Африканские студенты вспоминали, что их обзывали другими эпитетами: иногда – «черными обезьянами», чаще – просто «негры», а также говорили им что-то вроде «иди умойся»[559]. Арюна Хамагова, мигрантка бурятско-русского происхождения, считала, что от подобных нападок ее спасала довольно светлая кожа. Она припоминала и другие оскорбления, о которых рассказывали и некоторые мигранты: «[В 1970-е гг.] агрессивные жители Ленинграда обзывали моих нерусских одноклассников такими словами, как „нерусские“, „чукчи“ или „чурки“»[560]. Еще одно слово, которое приходило на ум Хамаговой и другим в рассказах о том периоде, было «понаехали». Аня Улинич в своей книге расшифровывает смысл этой презрительной реплики: «Одно слово „понаехали“ означает „прибыли на определенный период времени в таких количествах, что это вызывает раздражение“. <…> Это слово перегружено, но лаконично доносит смысл: две приставки сразу выполняют смысловую работу целого предложения»[561]. Для мигрантов с Кавказа, из Средней Азии и с востока России это выражение звучало особенно унизительно, указывая на их аутсайдерство и подчеркивая, что в городах они чужие: их же «собственные» советские центры власти, два самых богатых города Союза – не для них.

Наиболее ярко ощущение своей чуждости Хамагова пережила в очереди в ленинградский театр в середине 1970-х гг. Она стояла со своей подругой-буряткой, которая была с русским парнем, и услышала, как кто-то крикнул их спутнику: «Тебе должно быть стыдно, что ходишь с такой обезьяной. Найди себе русскую девушку для занятий любовью»[562]. Осуждение межрасовых романтических отношений, распространенное в обществе Лондона и Парижа, перенеслось и в СССР, хотя советские люди чаще всего осуждали местных женщин, которые вступали в отношения с приезжими мужчинами[563]. Африканцы вспоминали, как в Москве в начале 1960-х гг., когда туда прибыли первые потоки африканских студентов, они терпели оскорбления и нападки, если шли вместе с русской девушкой[564]. В столице России даже формировались отряды добровольцев, которые должны были отслеживать и пресекать межрасовые отношения – как раз после инцидентов, которые произошли в Лондоне в 1958 г., когда нападки белой молодежи на влюбленных разных национальностей в районах Ноттингем и Ноттинг-Хилл переросли в кровавый конфликт с сотнями участников, применением холодного оружия и бутылок с зажигательной смесью[565]. В 1965 г. русские националисты во главе с одним из лидеров московского комсомола составили декларацию под названием «Моральный кодекс», призывающую «стерилизовать женщин, которые отдаются иностранцам»[566]. Разница в уровнях рождаемости русских и народов Кавказа и Средней Азии, которая стала очевидна после переписи 1970 г., встревожила националистически настроенных русских интеллектуалов. Например, Александр Солженицын в 1974 г. писал: «преимущественно озабочен я судьбой именно русского… [народа]»[567]. Идея защиты нации встречалась в самиздатовской литературе; ее поддерживали некоторые члены коммунистической партии, но статуса официальной доктрины в 1970-х и 1980-х гг. она не достигла[568]. Для превосходства русского народа в составе СССР нужно было как политическое доминирование, так и демографический рост русского населения, но статистические данные свидетельствовали о растущем количестве темнокожих и темноволосых советских мигрантов в ключевых городах России. Так, фраза «понаехали» лишь указывала на то, что господство русских в городах слабеет.

Ожидание в вездесущих ленинградских и московских очередях породило множество историй мигрантов о столкновениях и оскорблениях на расовой почве. Долгое ожидание в очереди за дефицитными товарами разжигало любые трения. Эмин Газюмов рассказывал, что как-то в Москве после часа ожидания в очереди за мясом в начале 1980-х гг. толпе объявили, что хороших кусков больше не осталось – еще одна партия мяса была в пути, остальным предложили куски пожирнее. Он услышал, как кто-то агрессивно стал выкрикивать: «Понаехали!», «Черножопые!» и понял, что это относилось к его темному цвету кожи[569]. Айбек Ботоев вспоминал, что от криков «черные!» и «чурки!» в очередях и на улицах он и его друзья приходили в «бешенство от гнева» и не знали, как на них реагировать[570]. А татар больше всего оскорбляли другие эпитеты: их называли «свиным рылом» и «ослиным ухом» даже в присутствии играющих рядом детей[571]. Но в целом не требовалось никаких оскорблений, чтобы в повседневных взаимодействиях уловить нотки нетерпимости. Кыргызска Жылдыз Нуряева вспоминала, как во время обучения в аспирантуре ловила постоянные взгляды в московских автобусах, в магазинах и на улицах: она полагала, что это было вызвано ее особенно темной кожей. Ее землячка Гульнара Алиева рассказывала о многочисленных проявлениях нетерпимости – от комментариев в автобусе из-за того, что она была в платке: «Ты посмотри, Азия повсюду» – до постоянных вопросов секретарши в стоматологическом кабинете: «А, опять ты пришла»[572].

Некоторые мигранты в рассказах преуменьшали уровень нетерпимости, с которым сталкивались, чтобы подчеркнуть, что им удалось влиться в сообщество Ленинграда и Москвы. Анарбек Закиров вспоминал, что в 1970-е гг. очень легко устроился на службу в Главное управление милиции Москвы и сумел быстро дослужиться до сержанта в московском УВД. Однако он упомянул, что этого успеха он добился после того, как у него начались проблемы с учебой из-за «скрытого шовинизма» профессора Национального историко-архивного института МГУ по поводу его кыргызского происхождения. А уже во время работы в милиции происходили какие-то конфликты «на бытовом уровне». Также Закиров рассказывал о людях, которые «пытались испортить ему настроение», но постоянные вопросы о том, откуда он родом, по его словам, никак его не задевали[573]. Он охотнее фокусировался на хороших воспоминаниях, в первую очередь о том, как его сослуживцы и обычные москвичи ценили его работу и о том, как легко он заводил друзей. Его воспоминания о включении сменялись рассказами об исключении. Неоднозначное отношение Закирова к тому, как стоит относиться к дискриминации, подчеркивает, что все мигранты очень по-разному реагируют на предрассудки. То, как именно проявлялась дискриминация в случае Закирова и многих других, зависело от личного восприятия ситуации. Кроме того, нетерпимость провоцировали более широкие структурные и идеологические контексты, из-за которых более темнокожие мигранты из бывших колониальных регионов воспринимались в европейских городах как чужаки, если не как угроза для местного населения.

Изощренные попытки россиян поставить себя выше, дистанцироваться от «черных» Дина Атаниязова назвала «ироническим шовинизмом», учитывая мнимую ответственную роль россиян в дружбе народов – помогать советским согражданам из менее развитых регионов. Она оценила вклад принципа дружбы народов во взаимодействия мигрантов с официальными институтами: в этой сфере принцип способствовал относительно «нормальному» общению, поскольку ее коллеги старались избегать откровенно дискриминационных выражений или действий. Атаниязова приехала с Северного Кавказа и, как и многие другие, столкнулась с исключением из сообщества, когда, например, русские коллеги или соседи не приглашали ее присоединиться к общим занятиям или исключали из сетей профессиональных связей. Это крайне ее обижало: хотя она и ее коллеги учились в аспирантуре МГУ, на отделении востоковедения, а целью этой дисциплины было понять «Восток», русские коллеги считали, что лучше понимают культуру других стран, и принижали ее «местечковые» знания[574].

Фуад Оджагов и многие другие мигранты с Кавказа, которые преимущественно уже получили образование, имели более светлую кожу. Это и позволяло им избегать предрассудков в быту и даже прослыть русскими или славянами в учебных заведениях или на работе[575]. Внешность играла все большую роль в интеграции мигрантов, вытесняя другие характеристики, которые могли бы способствовать включению или исключению из принимающего сообщества. Общие религиозные ценности уже не играли роли: в исследовании русского национализма Николай Митрохин отмечает, что в послевоенные десятилетия идея общей христианской веры, которая когда-то связывала грузин, армян и русских, потеряла популярность[576]. А у кыргыза Мирбека Серкебаева был свой взгляд на то, почему интеграция выходцев из грузинского и армянского народов была, как кажется, более легкой. Повторив представления о советских национальных иерархиях в ранний период, он утверждал, что эти два кавказских народа «достигли цивилизованности раньше нас, [среднеазиатов]»[577]. Он ссылался на то, что государственный дискурс относительно положения наций в дружбе народов был довольно устойчивым, а также привел конкретный пример: в Москве русские гораздо чаще посещали грузинские и армянские рестораны, чем рестораны азербайджанской или среднеазиатской кухни. Маркерами того, насколько какая-то группа людей была близка или же чужда местному населению, выступали одновременно фенотип, национальность и соответствие современной культуре[578]. Чарльз Кист-Адад из Ганы в 1980-х гг. учился в Москве, он отмечал, что в случае африканцев цвет кожи влиял на интеграцию: североафриканцы, которые, по его мнению, могли сойти за выходцев из Средней Азии, в меньшей степени подвергались дискриминации. На отношения с принимающим сообществом могли влиять и другие факторы, в том числе лояльность их страны «делу коммунизма»[579].

Непривычные имена также могли спровоцировать нетерпимость со стороны местных жителей. И потому, как пишет Оксана Карпенко, достаточно светлокожие татары по приезде в Ленинград или Москву брали русские имена: Камиль, например, становился Колей[580]. Иногда, если их дети рождались в Москве, они давали ребенку русское имя и добивались – как правило, с помощью взятки, – чтобы в свидетельстве о рождении была указана национальность «русский (ая)», даже если ни один из родителей не был русским по происхождению[581]. Но такое решение могло привести к неприятным последствиям. Один татарин в ходе исследований делился воспоминанием, что, когда его преподаватель узнал о его происхождении, он стал высмеивать его за русское имя, унижая перед другими студентами. Атаниязова также вспоминала о насмешках русских над какими-то коллегами, если «обнаруживалось», что при русском имени или национальности (по паспорту) они были нерусского происхождения[582]. Оджагов вспоминал, что люди часто думали, что он русский, благодаря тому (как он считал), что он получил образование в ведущей русскоязычной школе Баку и был довольно светлокожим. Но часто лица москвичей омрачались, как только они слышали, что он азербайджанец[583]. Так что некоторые действия мигрантов, направленные на то, чтобы выйти за рамки своих национальностей, которые были сформированы идеей дружбы народов, не приносили желаемого результата. Попытки побороть распространенные представления о внешности как о «биогенетическом» маркере национальности могли привести к оскорблениям и исключению из сообщества как взрослых приезжих, так и их детей[584].

В зависимости от высшего учебного заведения, в которое прибывали учиться мигранты, они могли либо найти там убежище от дискриминации, либо, наоборот, подвергнуться ей. Многие студенты ленинградских и московских вузов были недовольны тем, что нерусские граждане советских республик гарантированно получали там места благодаря системе квот[585]. Гульнара Алиева вспоминала, как профессора постоянно сетовали на низкую образованность жителей Средней Азии и отказывались помогать им во внеурочное время: по ее мнению, они надеялись, что из-за плохой успеваемости приезжие будут вынуждены вернуться домой[586]. А по рассказу Азая Хусынова, одна преподавательница занизила ему оценку, открыто признав, что она просто не любит кавказцев[587]. Один профессор-еврей упоминал в интервью, после того как эмигрировал из Советского Союза: «Есть много анекдотов о неграмотных выпускниках из Средней Азии»[588]. Шухрат Икрамов, бывший аспирант-исследователь из Узбекистана, считал, что ему не дали того уровня подготовки, как его славянским коллегам[589]. Недовольство системой квот для нерусских граждан выражалось также через выкрики на улицах, Хамаговой приходилось слышать: «из-за вас наши дети не могут получить высшее образование»[590]. Хотя многие мигранты, такие как Икрамов, Ногойбаева и другие, восхищались богатыми исследовательскими ресурсами университетов Ленинграда и Москвы и в целом вспоминали теплые отношения с русскими студентами, в чем-то они повторяли опыт азиатских и африканских выходцев в Европе, которые, как пишет Голдберг, часто слышали напоминания: «Вы здесь ненадолго, так что не слишком обустраивайтесь»[591]. Советские официальные лица и средства массовой информации часто говорили об обменах студентами, интеллектуальными или профессиональными кадрами, которые предоставляли узбекам, грузинам и другим жителям шанс воспользоваться возможностями, которые открывали перед ними две столицы. Однако власти надеялись, что знания и навыки, приобретенные благодаря «старшему брату» советских народов, будут применяться для улучшения качества жизни на советской периферии. Конечная цель таких обменов заключалась в том, чтобы обученные кадры и образованные выпускники спустя какое-то время вернулись в родные места, хотя многие из них все же оставались в Москве и Ленинграде.

На столичных улицах случались нападения на темнокожих советских граждан, хотя нет свидетельств, что по своему масштабу и серьезности они приближались к европейским инцидентам по отношению к африканским студентам начала 1960-х гг. Африканцы сообщали в свои посольства, что они, вне зависимости от того, сопровождали ли они русских женщин или нет, часто подвергались физическому насилию в парках и других общественных местах, а милиция предпочитала не вмешиваться[592]. Но когда в 1963 г. ганца Эдмунда Ассаре-Аддо нашли до смерти избитым на обочине дороги в пригороде Москвы, на Красную площадь вышли сотни африканских студентов, устроив несанкционированную акцию протеста против расизма[593]. Новость об этом инциденте распространилась по всему миру, что потребовало принять меры для смягчения расовой напряженности. В университетах и среди чиновников началась активная деятельность, чтобы столица могла соответствовать роли, на которую претендовала – центра всемирного антирасистского движения[594]. Дальнейшие столкновения на расовой почве Митрохин, исследующий криминальные сводки советской эпохи, и Кист-Адад, изучающий африканских студентов по материалам СМИ и интервью, оценивают как эпизодические и неумышленные, хотя иногда и довольно жестокие[595]. Среди опрошенных для этого проекта мигрантов, студентов и специалистов, только один сообщил о насильственных действиях против него: Айбек Ботоев был уверен, что пьяный мужчина бросался на него тогда, на московском вокзале в 1973 г., именно из-за его «азиатской» внешности[596].

Согласно устным историям мигрантов, собранным в ходе данного проекта, торговцы с Кавказа или из Средней Азии находились под постоянной угрозой физического насилия, ведь занятие торговлей связывалось в социалистическом государстве с негативными образами. Виктор Шнирельман прослеживает связь торговли с характеристикой «черная» – так в русском языке обозначают какие-либо спекуляции и преступную деятельность, осуществляемую в основном национальными меньшинствами[597]. Представление о такой торговле в умах людей было связано с нацией и расой и до СССР: еще в царскую эпоху в начале XX в. русские воспринимали мелкое предпринимательство как неподходящую для их нации деятельность – унизительное дело, которым должны заниматься другие[598]. Часто из-за нехватки каких-то продуктов, в которой обвиняли мелких торговцев, люди громили лавки немцев, евреев, а также выходцев с Кавказа и из Средней Азии; считалось, что они проворачивают «темные» или «черные» дела[599]. В российском (советском) контексте выделяли дела для «черных», а в Великобритании считалось, что «грязная работа» предназначается для низшего класса, который, к слову, также был расизирован. Такая расизация каких-то социально-экономических слоев, согласно исследователям Малькольму Кроссу и Майклу Кейту, характерна для западных промышленно развитых столиц[600]. В имперской России и СССР темнокожих или черных считали потенциальными эксплуататорами уязвимого белого местного населения и одновременно отсталыми народами.

По мере роста численности в 1970–1980-х гг. в Ленинграде и Москве приезжих с Кавказа и из Средней Азии, именно они стали представляться в накладывающихся друг на друга образах торговцев и чужаков. Несмотря на то, что многие мигранты подчеркивали, что местное городское население было очень им благодарно за возможность купить качественные и доступные по цене товары на рынках, автобусных остановках и рядом со станциями метро, на самых низших уровнях все же появилась напряженность. Из-за занятий мелким бизнесом евреи и кавказцы выступали в самиздатовских публикациях и различных брошюрах как эксплуататоры русской нации. В этом заметно расхождение со сталинской эпохой, когда кавказцы, в частности грузины, рассматривались прежде всего как политические эксплуататоры[601]. Эмиль Дрейцер отмечает, что с увеличением числа кавказских торговцев в городах грузины стали главными персонажами этнического юмора[602]. А подсобные помещения главного грузинского ресторана «Арагви» прославились на весь город как двигатели московской неофициальной торговли[603]. Но «черноволосые бородатые мужчины», продающие товары в Ленинграде, Москве и других крупных городах России, стали к 1980-м гг. ассоциироваться не просто с грузинами: их стали собирательно называть «лицами кавказской национальности» (ЛКН). Таким термином характеризовали группу людей по внешним расовым признакам. Среди приезжих торговцев азербайджанцы приобрели репутацию самых агрессивно настроенных[604]. Анекдоты о разных национальностях были нацелены на то, чтобы развеять распространенное мнение об использовании южанами местных жителей российского сообщества[605]. Среди обычных россиян распространилась идея о том, что «черные хотят всем у них заправлять». Азербайджанский торговец Эльнур Асадов и другие мигранты, опрошенные для этого проекта, вспоминали не только об обычных оскорблениях, но и о насмешливых замечаниях вроде «черные приехали за нашими деньгами»[606]. В главе 6 будет подробнее описано, как на фоне обвинений в жульничестве эпизодически между продавцами и покупателями возникали скандалы и даже драки. Эльджан Юсубов выразил точку зрения, что так называемые черные торговцы служили козлами отпущения для местных жителей в условиях их непростой жизни по мере того, как с приходом перестройки на рубеже 1990-х гг. жить становилось все сложнее.

Но наибольшее разочарование кавказских торговцев вызывали действия местной милиции. Асадов рассказывал, что сотрудники милиции часто грабили его, даже после того, как он уже дал им взятку, чтобы те закрывали глаза на то, что он торговал в определенных местах[607]. Газюмов, хотя сам и не был торговцем, все же злился на милиционеров, когда во время стычек на базарах они всегда верили на слово русским, которые обвиняли в любом конфликте кавказских торговцев, независимо от того, видели сотрудники правопорядка ситуацию своими глазами или нет[608]. Больше, чем конфликты со случайными сердитыми и даже скандальными клиентами, Юсубов ненавидел требования милиционеров предъявить удостоверение личности: по его словам, каждый раз он «морально страдал» от этих постоянных остановок. Необходимость взаимодействовать с агрессивными покупателями, по крайней мере, уравновешивалась тем фактом, что были москвичи, которые относились к нему по-доброму[609].

Проявления нетерпимости местного населения в Ленинграде и Москве затрагивали приезжих с советского Юга и Востока на улицах, в университетах и на рабочих местах. Различные расовые или этнические эпитеты – независимо от того, были ли они направлены в адрес самих мигрантов или их знакомых и коллег – подчеркивали то, насколько чужды они были жителям крупных городов. Все эти проявления расизма осложняли процесс интеграции в городах, символизировавших вершину успеха советского человека. Но в то же время большинство мигрантов считало, что предвзятое отношение к приезжим было не системной практикой, а разовыми эксцессами, которые не стали непреодолимыми препятствиями на пути к реализации их целей. Попытаться вспомнить, понять и разобраться в проявлениях дискриминации по отношению к ним оказалось для мигрантов не менее важно, чем непосредственно столкнуться с ними.

Реакция мигрантов на дискриминацию

Каждый по-разному понимал и реагировал на проявления расизма и различные формы дискриминации, основанной на политическом статусе региона и его (не)зависимом положении, социальном или экономическом неравенстве, на индивидуальном восприятии различий. Мигранты, участвовавшие в исследовании, предлагали различные интерпретации и объяснения того, почему они столкнулись с нетерпимостью в новой среде. Так называемые советские темнокожие граждане в подавляющем большинстве обвиняли в расизме отдельные слои принимающего городского сообщества, в которое они надеялись быть включенными. Их слова и воспоминания формируют представление о дискриминации как об отношениях между теми людьми и группами, которые извлекают выгоду из расовых привилегий, и теми, кто претерпевает дискриминационное обращение – как в языке, так и в действиях. Дискриминация поддерживается общественными моделями поведения и создает многочисленные иерархии: от культуры до класса[610]. Каждый из приезжих пытался как-то справиться со статусом члена меньшинства, прибегая к индивидуальным способам защиты или к таким путям, которые связаны с дискурсами и практиками его общины. Мигранты позднесоветских Москвы и Ленинграда редко сталкивались с физическим насилием, что облегчало им поиски возможностей профессионального или экономического роста, недоступных в их родных республиках. Мигранты переосмысляли свой опыт в двух столицах, представляя себя в качестве части городских сообществ, даже несмотря на обидные воспоминания о том, что в городах их иногда воспринимали как членов небелых, неславянских национальных меньшинств, напоминая об их более низком статусе.

В попытках найти в крупных городах свой новый дом мигранты пользовались преимуществами, которые давала им советская система, в том числе общее гражданство, риторику дружбы народов и государственную политику, которая ее поддерживала. В документах и официальной повестке приезжих в Ленинград и Москву никогда не называли мигрантами или иностранцами, идентифицируя их по национальности, хотя и предполагалось, что их изначальной родиной были «их» союзные республики[611]. В отличие от мигрантов Западной Европы конца XX в., которые боролись с неравенством, требуя правовой и конституционной защиты с помощью общественных и политических организаций, у советских мигрантов не было формальных возможностей для мобилизации, помимо официально признанных государственных институций, которые не обращали внимания на цвет кожи граждан. Поэтому сети неофициальных связей стали особенно важны для коллективных действий мигрантов.

Дина Атаниязова в своих исследованиях межэтнических отношений в Москве, подкрепленных ее собственным опытом мигрантки с Кавказа, утверждала, что для интерпретации предрассудков необходимо более широкое понимание властных и колониальных структур. Выводы, которые сделала Атаниязова, совпадали с тезисами Филомены Эссед, которая в исследовании повседневных проявлений расизма в Нидерландах подчеркивала, насколько важно для мигрантов как «в общем представлять» себе характер предрассудков о них самих, так и «ситуативно понимать», как эти предрассудки себя проявляют, то есть какое поведение людей допустимо по отношению к другим в конкретных ситуациях. Если мигранты не понимают этого, тогда возникает, как заметил один мигрант из Нидерландов, следующая ситуация: «вы замечаете [какие-то проявления нетерпимости], но почему-то не придаете им значения»[612]. Но «общее представление» должно помочь мигрантам распознавать двойственность предубеждений обычных людей и понимать их причины. Советские мигранты в целом имели представление о разнице социально-экономического положения между центром и республиками, из-за которой статус Ленинграда и Москвы был намного выше, чем позиция их родных городов. Знали они и о том, что в столицах они представляли меньшинство, но зачастую они находили способы преодолеть статус меньшинства или использовать этническую принадлежность в свою же пользу. Мигранты из бывших колоний верили в возможности, которые могут открыть им столицы, – это и сделало Ленинград и Москву, как и Париж, по словам Доминика Томаса, «вдвойне универсальными [городами]: как в силу веры граждан в их универсальность, так и в силу последствий, к которым привела эта вера»[613]. Как в Европе, так и в СССР из-за желания получить доступ к привилегиям столиц мигранты начинали реагировать на адресованные им предрассудки. Но распознать, выделить и интерпретировать проявления нетерпимости было совсем не просто.

Некоторые мигранты – студенты и специалисты, – стремясь подчеркнуть свою включенность в принимающее городское сообщество, связывали нетерпимость в первую очередь с низшими социальными слоями Ленинграда и Москвы. Деа Кочладзе, в результате упорной работы получившая должность практикующего врача и преподавателя неврологии, рассказывала о Москве середины 1970-х гг.: «Можно было просто выйти на улицу, или спуститься в метро, или зайти на рынок, где были люди из разных слоев общества, люди без образования, и часто там можно было столкнуться с тем, что люди без зазрения совести оскорбляют тебя, предлагая вернуться туда, откуда приехал»[614]. Ей вторил Рафаэль Восканян: «Конечно же, на улицах ко мне относились не так, как к другим, некоторые местные жители не любили людей другой национальности, они были невежественны и подчеркивали, что ты отличаешься от них»[615]. Нарынбек Темиркулов прибыл в Москву из Средней Азии в качестве студента. Он вспоминал о столице в 1970-е гг., когда кавказские торговцы впервые начали прибывать в город в больших количествах. Он был недоволен тем, что рабочие в России всех восточно-южных мигрантов причисляли к категории приезжих – всех воспринимали как кавказских торговцев, чье присутствие в городе стало наиболее заметно. Однажды он спокойно прогуливался по улицам города и услышал выкрики: «Эти кавказцы, они хотят быть здесь, в Москве? Пусть едут домой – им здесь делать нечего!»[616]

Другие мигранты, которые были рабочими на фабриках или, в некоторых случаях, торговцами, были на стороне «простого народа». Шухрат Казбеков, узбекский фигурист, также работавший на Ленинградской киностудии, вспоминал: «У меня никогда не было проблем из-за моей национальности. Рабочий класс был везде. Это простые люди, и они принимают всех такими, какие они есть, и за то, какие они есть»[617]. Это подтверждали и слова Фаршада Хаджиева, который утверждал: «Рабочий класс на самом деле относился друг к другу лучше, чем ученые, потому что они все простые люди. Я работал с ними на заводе. Эти люди были открытыми и честными, и между ними было настоящее чувство солидарности и дружбы»[618]. Юсубов ценил прочные отношения с «простыми» русскими покупателями, которые были благодарны ему за товары высокого качества[619]. Другие мигранты утверждали, что гласность и последовавшая за ней напряженность на национальной почве, созданные политиками для собственной выгоды, испортили отношения между обычными гражданами. Все это, в свою очередь, усилило напряженность, которая сохранялась и после распада Советского Союза, что выродилось в насилие на расовой почве в 2000-х гг.[620]

В какой-то степени такие нарративы вытекали из того, что в Советском Союзе рабочий класс самых разных национальностей прославляли повсеместно. Однако если посмотреть глубже, можно отметить, что приезжие – рабочие, торговцы и различные специалисты – схожим образом взаимодействовали с принимающим сообществом: все они определяли предрассудки как черту, которая не имела ничего общего с людьми, непосредственно их окружавшими. Осуждая оскорбления на улицах, Кочладзе, как и многие другие мигранты, делала оговорку: «Люди, с которыми я общалась, никогда бы не сказали ничего подобного»[621]. Новоприбывшие мигранты стремились избежать потенциальных осложнений в процессе их включения в новую среду, и потому в попытках освоить городские пространства столиц они старались заводить отношения, которые могли бы способствовать достижению целей социальной и профессиональной мобильности или экономического роста. Многие респонденты отмечали, что в СССР трудовой коллектив мог существенно сдержать потенциальную дискриминацию, что будет подробнее описано в следующей главе. Кыргыз Болот Орузбаев с гордостью рассказывал о солидарности между людьми разных национальностей на Московском стекольном заводе, где он работал. И хотя позже в интервью он вспоминал, что в цеху раздавались расистские оскорбления, он отмечал, что в основном они звучали от «пожилых рабочих», которые вот-вот уйдут на пенсию[622]. Джоанна Герберт и ее коллеги отмечали, что мигранты из Ганы в Лондоне пытались дистанцироваться от предвзятого отношения на улицах, сосредотачиваясь на отношениях со своими коллегами и руководителями[623]. А исследовательница Лена Сойер выдвинула тезис о том, что темнокожие мигранты на Западе считали, что каждый индивидуально справляется с расистским отношением к приезжим в зависимости от личной силы духа или желания[624].

Такой подход к взаимодействию с предвзятым принимающим сообществом еще более актуален в случае Советского Союза, где какие-то внегосударственные общественные организации были слабо развиты вплоть до времени перестройки[625]. В рассказах мигрантов звучал нарратив личных усилий и способности стать частью сообщества, в то время как говорить о расизме, как видно из интервью с Закировым и многими другими, для бывших мигрантов было непросто. Так же как в исследованиях Кеннета Дж. Биндаса об афроамериканцах и в работе Дженис Уилтон, посвященной китайским жителям Австралии, в ходе данного исследования подтвердилось, что респонденты неохотно делятся личными историями, которые вызывали у них чувства гнева или унижения[626]. И часто они начинали приводить в пример других приезжих, которые столкнулись с предвзятым отношением в городах, – как в истории Хамаговой об оскорблениях ее подруги-бурятки, которую сопровождал русский парень. При этом, когда мигранты рассказывали о подобных случаях, они зачастую как будто вновь эмоционально их переживали. В исследовании Оксаны Карпенко о ленинградских татарах приводится история одной женщины: та вспоминала, как в 1973 г. ей приходилось объяснять своей еще совсем маленькой дочери, как работают человеческие предрассудки, после того как одна пожилая соседка во дворе их жилого дома выгнала девочку из песочницы[627]. Некоторые мигранты могли рассуждать о нетерпимости, не признавая, что она когда-либо распространялась на них самих, как, например, Майя Асинадзе, которая во время интервью заявила: «Я слышала, что у кого-то были с этим проблемы, но у меня – никогда»[628].

Особенно усложняет понимание образа двух столиц для мигрантов контраст между советским и постсоветским временем: многие респонденты изображали постсоветскую жизнь как антиутопию, изобилующую экономической неопределенностью и расизмом, особенно в 2007–2011 гг., когда мы проводили интервью для данного исследования. В то же время советская эпоха представала в их воспоминаниях как период жизни, когда они легко преодолевали все границы – национальные, этнические или социальные – благодаря своей юношеской энергичности. Из-за этого СССР представлялся им динамичным, а воспоминания о гармонии в обществе вызывали у респондентов ностальгию. Благодаря этим воспоминаниям спустя десятилетия после распада СССР многие случаи дискриминации в советское время казались мигрантам уже не такими значительными. Как заметил Темиркулов, когда в 1970-х и 1980-х гг. потоки мигрантов в центр увеличились из-за большого количества возможностей, предлагаемых столицами, тогда на столько же увеличилось и количество тех, кто разделял предрассудки по отношению к приезжим на повседневном уровне[629]. А новоприбывшие жители крупных городов, массово направляемые общегосударственной, и даже всемирной, тенденцией движения с Юга на Север, считали личное стремление решающим фактором для успешного перехода в новую среду.

Решительность мигрантов, наряду с государственной политикой, формировали нарратив, который одновременно признавал и скрывал нетерпимость «коренных» ленинградцев и москвичей. Мигранты из южных и восточных регионов СССР ставили себя наравне с русскими из других, менее крупных городов, а также наравне с украинцами и другими советскими гражданами, которые стремились в ядро СССР в поисках успеха[630]. На всех этих приезжих распространялись ограничения из-за системы прописки, а образ привилегированных и самодовольных городских жителей вызывал предубеждение по отношению к коренным ленинградцам и москвичам. В студенческие общежития часто не допускали местных студентов, – предполагалось, что они будут жить «со своими»[631]. Дамира Ногойбаева вспоминала о расизме со стороны местных жителей в контексте общего негативного отношения к мигрантам: «Если в очереди стояли мы, выходцы с Кавказа или из Средней Азии, мы слышали: „Вот понаехали черномазые, а ведь нам самим продуктов не хватает. Они живут за наш счет“. Но если в очереди стояли одни русские, их злость распространялась на тех, кто приехал из сельской местности: „Вы только посмотрите на эту деревенщину из Рязани: таскают нашу колбасу в рюкзаках“»[632].

Но в целом оскорбления в адрес низшего класса, который в царский период непременно связывали с русскими, «годящимися для грязной работы», или с колонизированными небелыми подданными, стали звучать в позднем Советском Союзе гораздо реже[633]. Российских крестьян иногда считали отсталыми, но также их воспринимали в качестве жертв кавказских и среднеазиатских приезжих, которые вытеснили их с продовольственных и вещевых рынков, когда в 1970–1980-х гг. разрослась неофициальная торговля. Возникающие в ту пору националистические организации считали здоровье и высокую рождаемость русских сельских жителей критически важным фактором для своей идеи возрождения русской нации, которая израсходовала слишком много сил, вкладывая их в руководство многонациональным СССР[634]. Однако среднестатистические ленинградцы и москвичи могли относиться к деревенским русским жителям так же, как и к «черным» приезжим, поскольку обе эти группы в их глазах не имели ни культуры, ни статуса, чтобы быть способными внести какой бы то ни было вклад в столичную жизнь двух городов[635].

В Европе конца XX в. сложным образом взаимодействовали и пересекались социальные, региональные, национальные, расовые и городские иерархии. Клэр Александер утверждала, что расизм, возникший в Великобритании после войны, смягчил давно существующие классовые различия среди английского населения. С прибытием в британские города волн мигрантов из Вест-Индии, Африки и Азии распространилась и укрепилась вера в превосходство принимающего белого населения[636]. Даже несмотря на то, что так называемые черные мигранты оставались для Москвы чужаками, которых стоило изолировать, «у москвичей были плохие взаимоотношения вообще со всеми восточными народами», – отмечает Газюмов. Среди мигрантов были распространены предрассудки о привилегированном положении ленинградцев и москвичей. Дискурс модернизации в позднесоветский период, выделяющий городские пространства – а в особенности крупные города – в качестве двигателя советского развития, укреплял неравенство городов, хотя столицы должны были служить для всех ярким положительным примером[637]. Некоторые мигранты говорили о том, что якобы просвещенные ленинградцы и москвичи не могли выполнить свои обязательства – принять, просветить и обучить своих менее продвинутых, хотя и открытых к обучению сограждан. Хамагова вспоминала, как она утешала друзей, студентов с Кавказа и из Средней Азии, когда в Ленинграде преподаватели были недовольны их уровнем подготовки. Она говорила, что скобари – так она называла жителей Ленинграда, которые прибыли в город уже после нацистской блокады Ленинграда, – относились к ним с предубеждением, а сами не были «настоящими ленинградцами». А истинные ленинградцы, которые сделали этот город культурной и интеллектуальной столицей СССР в 1920-е и 1930-е гг., стремились поделиться со всеми его современными достижениями.

В рассказах Жылдыз Нуряевой чувство изоляции сменялось ощущением включения в сообщество. Спустя годы после того, как в ее первую поездку на электричке в городе на нее бросали недоброжелательные взгляды, случился неприятный случай в общежитии МГУ: «Однажды [в 1980 г.] мой муж и его друг пришли к нам в гости <…> Моя [русская] соседка по комнате мыла пол и что-то бормотала себе под нос. Мы прислушались, и оказалось, что она ругается на нас: „Эти черномордые, мы на них работаем, а они живут за наш счет“»[638]. Нуряева сообщила об этом эпизоде руководству университета, и соседку перевели в другую комнату, пригрозив ей исключением, если она не извинится. Нуряева сочла, что в этом нашли уместное выражение московские иерархии: «Моя мама была театральным режиссером, отец – инженером, муж и его друг были из интеллигенции. Конечно, недопустимо, чтобы какая-то девица из русских лесов могла оскорбить нас только потому, что цвет ее кожи и разрез глаз были не такими, как у нас»[639]. Для Нуряевой культура и статус были определяющими факторами для включения в динамично развивающийся мир Москвы.

Рассказ Нуряевой подчеркивает космополитический характер Москвы. Мигранты со всего Советского Союза претендовали на законное место не только в столице, но и в «Европе», которую они считали принципиально отличной от своих «азиатских» домов. При этом они стремились разрушить расовые, культурные и пространственные бинарные представления. Таджик Арьян Ширинов считал, что оказался в Европе, а не остался «там, на Востоке» благодаря постоянному стремлению к самосовершенствованию[640]. Орузбаев заявлял, что его знания – в частности, в области европейской поэзии – ставят его выше большинства москвичей. Минакши Тапан отметил, что западные мигранты из Азии и Африки продолжают рассматривать Европу как пространство с великой культурной историей, открывающее большие экономические возможности[641]. Считая себя европейцами или хотя бы чувствуя себя частью Европы, мигранты – как с окраин бывших западных империй, так и из советских республик, – часто с самого детства стремились приобщиться к богатству и престижу центра своего мира. Их вдохновляли истории успеха, рассказанные родственниками или другими людьми, которые путешествовали в европейские столицы или работали там. Когда идея Европы у мигрантов перестала связываться с идеей этнической или расовой исключительности ее населения, это позволило им противопоставить свое стремление к интеграции нетерпимости со стороны принимающего населения.

Объявить себя частью принимающего сообщества или европейцем означало найти свою противоположность – тех, кто был исключен, не был частью Европы[642]. Жители восточных и южных регионов СССР тоже выделяли «своих» и принимали другие меньшинства со своей родины. В то же время русские, будь то ленинградцы, москвичи или приезжие сельские жители, могли стать для них чужаками – когда те были невежественны или проявляли нетерпимость по отношению к другим, предавая современные советские ценности, символами которых выступали пространства Ленинграда и Москвы. Некоторые нерусские студенты и уже обученные специалисты противопоставляли себя торговцам с Кавказа и из стран Средней Азии, которые не соблюдали нормы европейской культуры, не умели надлежащим образом себя вести и одеваться или даже не знали правил русского языка[643]. Многие татары считали, что из-за торговцев, приехавших с Кавказа и из Средней Азии, под угрозой был их имидж как части принимающего городского сообщества, заработанный с большим трудом за долгую историю жизни татарских общин в Ленинграде и Москве, жизни с соблюдением социально-экономических правил городских пространств[644]. С конца 1970-х и в 1980-е гг. они все же услышали первые оскорбления в свой адрес. Эти татары связывали то, что их стали называть «черными» и «неместными», со своим фенотипом, схожим с фенотипом вездесущих уличных торговцев с Юга СССР; к тому же они исповедовали одну религию[645]. А азербайджанец Фуад Оджагов с осуждением смотрел на «своих» земляков из сельской местности, которые в основном общались только с представителями своей нации и вели себя слишком агрессивно с покупателями, навязывая им товары. По его мнению, именно из-за такого поведения среди русских и начал формироваться расизм по отношению к приезжим, который потом ярко проявился в последние годы перестройки и после распада СССР[646]. Другие мигранты с Юга тоже критиковали азербайджанских торговцев. Орузбаев считал азербайджанцев «более темпераментными», чем другие народы Кавказа: они очень быстро вступали в споры с местными жителями по поводу качества и цены своих товаров[647]. А Азамат Санатбаев приговаривал: «Где кавказцы, там и коррупция»[648]. Советские шутки о приезжих с Кавказа, по его мнению, имели под собой реальные основания, но оскорбляли выходцев из Средней Азии, которых в этих шутках смешивали в одну группу с кавказцами как «черных». Подобные стереотипы, возникающие в нарративах мигрантов, основывались на некотором смешении социальных и культурных качеств людей с их национальностью и расой[649]. Представления о грубых и напористых кавказцах, которые благодаря своей хитрости добились финансового успеха, и о скромных, спокойных выходцах из Средней Азии сложились еще в конце XIX в. и легли в основу советских национальных стереотипов уже в современном индустриальном социалистическом обществе, возглавляемом русскими[650].

Но самым ярким образом чужаков на улицах Ленинграда и Москвы для советских темнокожих мигрантов выступали африканские студенты. Санатбаев и другие с детства видели мультфильмы и расистские карикатуры, которые привили стереотипы об африканцах как о неразвитых, невежественных и непонятливых обитателях джунглей[651]. Кист-Адад и другие ганцы, которые учились в Советском Союзе, постоянно, даже от детей, слышали расистские фразы, такие как: «Возвращайтесь в свои джунгли»[652]. Эти предрассудки складывались в нарратив о мигрантах из Средней Азии и Кавказа как о ведущих народах: студенты из восточных регионов позиционировали свои народы как «восточных» лидеров дружбы народов, которые приобщат африканцев к европейским ценностям. Фаршад Хаджиев, говоря о подобном наставничестве в московских студенческих общежитиях в 1980-х гг., отмечал, что руководство университета тщательно следило за тем, как советские студенты взаимодействуют с «гостями», которые прибыли в СССР в рамках кампаний борьбы за влияние в холодной войне. Он рассказывал о случае на танцевальном вечере: «У нас возникло недопонимание [со студентом-африканцем], и я ударил его. Было дисциплинарное собрание, и меня чуть не выгнали из комсомола. <…> Спрашивали, как я мог ударить приглашенного студента на глазах у всех»[653]. Но подобная официальная реакция встречалась не повсеместно: часто самих «агрессивно настроенных» африканцев винили в жестоких столкновениях с другими – в основном русскими – студентами, даже после того, как были предприняты действия для снижения расовой напряженности в середине 1960-х гг.[654]

Кавказские и среднеазиатские студенты разделяли негодование ленинградцев и москвичей по поводу того, что африканским студентам предоставлялись различные привилегии, хотя на своем опыте они сами хорошо знали, как к ним относились из-за системы квот в советских университетах. Африканцы получали более высокие стипендии – до 90 рублей в месяц, в отличие от стандартных 30 рублей, которые выдавали большинству советских студентов, и это при том, что они получали также финансирование от правительств их стран[655]. Поскольку кандидаты на обучение в СССР отбирались правительствами африканских стран, в лучшие вузы Ленинграда и Москвы прибывали дети – в основном сыновья – из семей элиты. Возможность часто перемещаться давала африканским студентам неслыханную выгоду: дважды в год они ездили в Западную Европу, что позволяло им покупать пользующиеся спросом товары, от электроники до синих джинсов, и позже перепродавать их советским однокурсникам[656]. Оджагов вспоминал, что африканские студенты относились к другим «высокомерно», и это его раздражало[657]. Советские граждане с Кавказа и из Средней Азии через противопоставление себя африканским студентам чувствовали большую включенность в советское общество, разделяя его ценности: осуждение иностранной коммерции и плохое отношение к элитам.

Евреи также играли роль в нарративе кавказских и среднеазиатских студентов о включенности в сообщество. Казбеков вспоминал, что в Ташкенте и Ленинграде он часто слышал, что пятую графу в советском паспорте, где отмечалась национальность, – называли «еврейской графой»[658]. Хаджиев считал, что евреи были основными мишенями дискриминации в Ленинграде и Москве, особенно после того, как в 1970-х гг. стало известно, что многие из них эмигрируют в Израиль[659]. В своем исследовании правых русских в советскую эпоху Митрохин подтверждает, что в крупных российских городах евреи действительно были основными жертвами преступлений на национальной почве[660]. Казбеков признавал тот факт, что предрассудки жителей в Ленинграде и Москве были направлены прежде всего на евреев, хотя он жаловался, что в политике, государственных институтах и в СМИ работали только белые, в то время как представителей народов Средней Азии и Кавказа там почти не было. Айбек Ботоев с чувствами вины и облегчения отмечал, что в его интеллектуальных кругах предрассудки были направлены в основном против евреев. А другие мигранты вспоминали, что анекдоты про евреев были одними из наиболее популярных после анекдотов о северных чукчах[661]. В 1990-е гг. в интервью с кавказцами, жившими в Москве, выяснилось, что те, кто проживал в столице с советских времен, разделяли стереотипы этнических русских о евреях как о самой богатой и влиятельной этнической группе в городе в тот период[662].

Антисемитизм играл роль общего дискурса для советских граждан, благодаря которому выходцы с Кавказа и из Средней Азии могли почувствовать свою включенность в городское население. Хотя среди интервью, которые мы провели в рамках данного проекта, нетерпимость к евреям лишь дважды косвенно упоминалась приезжими студентами. Ирина Исаакян отмечает, что в позднесоветский период академическая среда стала рассадником антисемитизма[663]. Квоты на прием в высшие учебные заведения почти не распространялись на евреев, у которых не было официально признанной территории в СССР. Довольно часто из университетов увольняли ученых-евреев. Гульнара Алиева рассказала об одном профессоре в МГУ, который ее недолюбливал и смотрел на нее свысока из-за того, что она приехала из Средней Азии. Она задумалась и затем вымолвила: «Теперь я припоминаю, что сам он был евреем»[664]. Садиг Эльдаров с горечью отзывался о профессоре-еврее, который пытался понизить его успеваемость тем, что постоянно ставил плохие оценки; из-за его обращения Эльдаров стал неуверенным в себе[665]. Никто из респондентов не связывал поведение своих преподавателей с их национальным происхождением непосредственно, но их воспоминания перекликались с подозрительным отношением к евреям в высших учебных заведениях в СССР в целом.

Рассказывая о проявлениях расизма в словах и в действиях в Ленинграде и Москве, мигранты сосредотачивались на чувстве включенности. Каждый пытался понять предрассудки местного населения через призму своих целей и осмыслить свое место в новой студенческой, рабочей или повседневной среде в центрах Советского Союза. Дискриминация в СССР не была такой серьезной и не так сильно задевала мигрантов благодаря тому, что государственная политика формировала разнообразные практики, которые давали жителям южных и восточных регионов статус советских граждан и правовую защиту. Кроме того, советские мигранты чувствовали себя более включенными в общество по сравнению с другими группами населения.

Государство, (не)терпимость к приезжим и дом

Мигранты хорошо отзывались о Советском Союзе в том числе потому, что государство брало на себя ответственность за включение меньшинств в жизнь сообщества. Эти положительные чувства сопровождались гордостью за страну и тоской по тем дням, когда мигранты чувствовали себя частью мировой державы, и каждый мог добиться успеха в самом сердце современного советского общества, вне зависимости от происхождения. Азамат Санатбаев и Бакыт Шакиев вспоминали, что во время их военной службы за любое расистское высказывание или поведение можно было получить пятнадцать суток ареста. Они были убеждены, что разделение людей по этническому признаку не было повсеместным, связывали дедовщину или другие проявления дискриминации по отношению к призывникам и солдатам из-за их национальности с прихотями отдельных людей, которые злоупотребляли своим положением, самоутверждаясь или просто потакая своим расистским воззрениям. Учитывая, что жестокая дедовщина была распространенной практикой в советских вооруженных силах, такие нарративы свидетельствуют о попытках мигрантов оправдать государство, которое все же способствовало их интеграции, даже несмотря на его в лучшем случае бездействие, когда дело доходило до проявления расизма[666].

Несколько респондентов, которые учились в ленинградских или московских вузах, подчеркивали, как Хаджиев, что комсомол способствовал взаимопринятию студентов, а иногда и вынуждал их вести себя соответствующим образом. Алексей Юрчак отмечал, что членство в комсомоле помогало студентам понимать государственную политику и различные практики и участвовать в них[667]. Согласно Конституции, каждый советский гражданин имел право стать членом ВЛКСМ, так же как каждый советский гражданин имел право на равное обращение, независимо от национальности. Эльмира Насирова считала, что предоставление права вступить в комсомол любому студенту само по себе предотвращало дискриминацию между ними[668]. Нерусские студенты занимали руководящие посты в университетских комсомольских организациях. Членство в комсомоле также позволяло преодолевать советскую институциональную и национальную иерархию. Например, Нурланбек Сатилганов вспоминал, как сумел отстоять себя в противостоянии с преподавателем-шовинистом: «Я рассказывал о конфликтах с ним на комсомольских собраниях и отстаивал честь кыргызов. И тогда кого-то в университете серьезно наказали. Я, студент третьего сорта, мог противостоять учителю! [Государство] пыталось заботиться о нас, создавать для нас уют»[669]. А Дамира Ногойбаева выступила во главе учащихся в борьбе с несправедливой, по их мнению, обстановкой в классе. Массовое возмущение студентов вызвало кадровые перестановки. «Только представьте, – с удивлением вспоминала она, – у меня, студентки, была власть над моими преподавателями»[670].

Но советская политика равноправия не была уникальным явлением для мира после Второй мировой войны. Западные индустриальные страны все чаще принимали меры для правового обеспечения и социальной защиты меньшинств, которые сталкивались с этническими предрассудками или расизмом[671]. В Великобритании был принят Закон о расовых отношениях, который «запрещал подстрекательство к расовой ненависти и дискриминации» в общественных местах, а в 1968 г. этот запрет дискриминации по расовому признаку распространился на жилые помещения и места работы[672]. Франсуа Миттеран разработал концепцию «многонациональной Франции» со значительными социальными расходами, направленными на интеграцию мигрантов, прежде всего из Северной Африки, в том числе на жилье и образование, вслед за острой расовой напряженностью 1970-х гг.[673]. В этих и других случаях в Европе изменения произошли благодаря протестам мигрантов и их включенности в мигрантское сообщество и политические организации. Тем не менее усилиям темнокожих иммигрантов из бывших колоний интегрироваться в западное общество противостояла партийная политика. Правые политические партии Западной Европы, в том числе британские консерваторы, пытались сгладить предполагаемое недовольство белого населения, выступая за сужение социально-экономических возможностей и льгот как для бывших подданных империи, так и для других мигрантов из стран третьего мира. Угасла и идея «многонациональной Франции», поскольку общественное мнение во Франции поддержало политиков, выстраивающих антимигрантскую кампанию, и уже в 1980–1990-х гг. они пришли к власти[674].

Ил. 4. XIX съезд комсомола в Москве. Май 1982 г. Источник: Архив РИА Новости / Борис Кауфман [Boris Kaufman]. Согласно лицензии CC-BY-SA 3.0.

В отличие от европейских государств, советское правительство не зависело от поддержки избирателей, и потому проводило последовательную антирасистскую политику независимо от того, отвечала она настроениям масс или нет. Кроме того, советское руководство в основном само решало все насущные проблемы повседневной жизни граждан: оно играло значительную роль в вопросах печати и издательского дела, занятости и жилья[675]. Несмотря на то, что государство поддерживало образ народов Средней Азии и Кавказа как в первую очередь приверженных традиционной культуре сельских жителей, которые поставляли в центр сырье, оно все же придерживалось дискурса дружбы народов и не ограничивало права граждан в зависимости от их национальности[676]. Саид Набиев утверждал, что участие сильного государства в жизни граждан и общее гражданство были важными факторами, которые сдерживали россиян, в принципе склонных к расизму[677]. А Майя Асинадзе просто сказала, что эта страна никогда не будет мириться с расистским поведением[678]. Казахстанская ученая Алия Нуртаева считала, что советскому государству удалось полностью искоренить национальные предрассудки: «Расизм был неприемлем в Советском Союзе. Его вообще никогда не существовало. Меня воспринимали как советскую гражданку, наравне со всеми остальными»[679].

О способности государства ситуативно устранять проявления расизма, если не искоренять их полностью, мигранты также упоминали, говоря о чувстве свободы в Советском Союзе[680]. Эсоев считал, что присутствие сильной милиции в городах позволяло представителям меньшинств чувствовать себя «свободно», когда они гуляли по улицам Ленинграда или Москвы как днем, так и ночью[681]. Ни один из наших респондентов не жаловался на отсутствие каких-то специализированных школ, средств массовой информации, отдельных организаций или пространств для этнических меньшинств, и даже косвенно не упоминал ничего подобного. В то время как в западных странах эти элементы играли ключевую роль для мигрантов, в Ленинграде и Москве они сформировались только в эпоху гласности[682]. Неформальные связи мигрантов с семьей, земляками или коллегами, а также государственные организации, которые следили за соблюдением их прав, обеспечивали приезжим возможность комфортно проживать в среде, где дискриминация еще не успела повсеместно распространиться.

Однако то, что все жители вне зависимости от их национальности имели одно гражданство, не гарантировало их равного положения как в глазах всех советских законодательных институтов, так и в глазах представителей власти. Как уже упоминалось в главе 1, запутанные правила подачи заявлений на прописку и их нерегулярное соблюдение допускали злоупотребления системой регистрации по месту жительства. А милиция, как широко известно, чаще останавливала для проверки документов именно граждан неславянской внешности, у которых могло не быть надлежащих документов, подтверждающих законность их проживания в Ленинграде или Москве. Но опыт пребывания в двух столицах у мигрантов из Средней Азии, с Кавказа или востока России существенно различался: в то время как некоторые утверждали, что годами жили там без прописки или, по крайней мере, сообщали, что никогда не предъявляли ее, другие сталкивались с постоянными требованиями милиции предъявить документы. Некоторым, даже если их документы были в порядке, приходилось давать взятки сотрудникам милиции, чтобы избежать дальнейших допросов и риска быть высланным из столичных «режимных зон». Самые большие проблемы милиция создавала, по словам мигрантов, торговцам; в основном же рассказы о взаимодействии с сотрудниками правопорядка зависели от опыта каждого конкретного мигранта и обобщали их положительный или негативный опыт столкновения с милицией в Москве или Ленинграде.

На рубеже 1980-х гг., по мере того как возрастало количество уличных торговцев с Юга в Москве, которая активно готовилась к проведению Международной олимпиады, милицейский надзор за ситуацией на улицах стал более пристальным. Как отметил один западный наблюдатель, в начале 1980-х гг. милиция насильно выгоняла кавказских уличных торговцев из центра Москвы[683]. Во время подготовки к проведению Олимпийских игр в столице СССР их «перемещали на 101-й километр», то есть за официальную черту города, где действовали требования прописки[684]. Азербайджанцы рассказывали, что в 1980-е гг., по их ощущениям, труднее было получить документы на регистрацию в Ленинграде и Москве, и они все чаще вынуждены были прибегать к взяткам. Рядовые сотрудники милиции и администраторы на местах действовали избирательно, то соблюдая государственную политику, то нарушая ее по собственной инициативе, потому что сами неоднозначно относились к мигрантам в своих «показательных» городах.

С одной стороны, мигранты критиковали некоторые практики взаимодействия с государством (или его представителями), но с другой – ценили то, сколько возможностей оно открывало для граждан из отдаленных от центра советских республик. Марат Турсунбаев рассказывал о своем разочаровании от того, что в университете все комсомольские собрания проводили на русском языке. Кроме того, мусульманам не выделяли времени на религиозные практики или не уделяли должного внимания их праздникам[685]. Узбекам и казахам, чтобы занять весомую должность в комсомоле или добиться успеха в партийных и государственных органах, нужно было стать, как с насмешкой выразился Турсунбаев, «святее самого Папы римского», отказавшись от своей культуры, несмотря на риторику дружбы народов[686]. Многие советские мигранты в той или иной степени хвалили советское государство, потому что оно позволило им торговать, учиться или работать в двух самых привилегированных городах СССР, но все же чувство унижения проскальзывало в их рассказах. Эльнур Асадов подчеркивал, что достигнутый им успех в торговле лишь частично искупал то, что в начале 1980-х гг. каждый день он «морально страдал», подвергаясь различным расистским оскорблениям на рынках Москвы, пока милиция смотрела на это сложа руки[687]. Фридон Церетели, благодарный советскому государству за то, что имел возможность попасть в один из лучших университетов Москвы, а затем и возглавить профсоюз, тем не менее с горечью вспоминал о том, как везде – даже в государственных учреждениях – слышал «шутки о грузинах». Он размышлял: «Почему они так над нами шутили? Пусть это будет на их совести. Но почему это весело – посмеяться над кем-то из-за его акцента? Неважно, кто этот человек: нельзя шутить над чьей-либо национальностью»[688]. Деа Кочладзе, чьи ленинградские коллеги не поняли, что она грузинка, по внешности посчитав ее русской, признавалась, что ей стыдно за то, что она не делала замечаний, когда на работе довольно часто унизительно шутили о ее земляках, даже несмотря на то, что другие мигранты в основном характеризовали шутки в адрес грузин или представителей других национальностей как довольно безобидные[689].

Но на откровения о личных страданиях респонденты обычно отваживались позже, уже после рассказов о преодолении препятствий на пути к достижению личных целей. Хамагова, изначально заявлявшая, что благодаря внешности избежала расистских нападок, позже говорила: «В молодости я сильно страдала из-за проявлений нетерпимости»[690]. Хорошо отзываясь о дружбе народов, она продолжала: «Я не была так глупа, чтобы не замечать, что в повседневной жизни этой дружбы почти и не было. Я объясняла себе это жизненными проблемами, которые раздражают людей; действительно, жизнь была очень тяжелой»[691]. Здесь Хамагова говорит о нетерпимости через призму более широкого спектра проблем, которые объединяли всех советских граждан – упоминание о трудностях повседневной жизни в брежневскую эпоху в наших интервью было редким, почти неуловимым. В своем рассказе она продолжала уравновешивать нарративы включения и исключения из сообщества.

Другие советские люди, которых называли черными, рассматривали предрассудки в более широком человеческом контексте. Лишь немногие идейно связывали советскую нетерпимость с западным расизмом, который советские СМИ изображали как составную часть капиталистического, колониалистского мира. Они представляли расизм как движение в Соединенных Штатах Америки, нацеленное в основном против африканцев или афроамериканцев, которые страдали от расовой сегрегации, закрепленной на уровне законодательства, и часто становились жертвами избиений или убийств. Случай Советского Союза представлялся им чем-то иным[692]. Вспоминая расистские выкрики в Москве 1980-х гг., Гульнара Алиева говорила: «Тогда я поняла, что людям нужны враги. Проще всего выделить кого-то, кто не похож на вас по разрезу глаз или цвету кожи. <…> Такова человеческая природа»[693]. Дина Атаниязова поделилась «глубокими личными мучениями», которые она испытывала за десятилетия с момента ее приезда в Москву в 1970 г. Она осуждала «всеобщую ненависть русских к народам Кавказа и Центральной Азии»[694]. Атаниязова, которая продолжала работать в постсоветской Москве, анализировала свой опыт претерпевания расистского отношения до и после 1990–1991 гг. Эта веха была важной и для других мигрантов, которые сравнивали советское время с 1990-ми гг., когда расизм открыто проявился в Ленинграде и Москве[695]. Но среди них Атаниязова сильно выделялась тем, что оценивала эти различия в расистских проявлениях как не очень существенные. Большинство же респондентов в своих воспоминаниях противопоставляли равенство и динамизм 1980-х гг. постсоветской эпохе, ключевыми чертами которой стали ксенофобия и отсутствие возможностей.

Чрезвычайно сложная задача – сравнивать рассказы тех, кто провел значительное время в советских Ленинграде и Москве и не сталкивался, по их словам, и даже не слышал об этнических или расовых предрассудках, с воспоминаниями их земляков, со схожей внешностью и таким же социальным статусом, которые утверждали, что нетерпимость со стороны горожан была неотъемлемой частью их повседневной жизни. Ответы мигрантов на одни и те же вопросы фильтруются через различный опыт и индивидуальное восприятие времени, проведенного в советских Ленинграде и Москве, а также в период постсоветской трансформации. Личные встречи и воспоминания о них становятся особенно важными для понимания того, как на самом деле обстояли дела в Советском Союзе, где в средствах массовой информации не отображались проблемы межэтнических отношений, а независимые общественные организации были сильно ограничены. Индивидуальные размышления об этом времени и личный опыт по-прежнему имеют решающее значение для понимания расовой и социальной интеграции не только в Советском Союзе. Тапан в своем исследовании о мигрантах из Северной Африки в Италии утверждает, что мигранты создавали более широкие представления о своей жизни и миграции в целом, основываясь на конкретных личных отношениях с людьми в местах их назначения, а также на эмоциональных привязанностях к чему-то и связях с их родиной и новообретенным домом[696].

В результате интервью выстроились определенные нарративные стратегии – тон описания респондентами отдельных переживаний чаще всего коррелировал с тем, как они воспринимали государство и общество: в качестве способствующих или же препятствующих будущему личному успеху, тогда, в прошлом, и во время интервью[697]. Ботоев вспоминал о пребывании в Ленинграде с любовью, сопровождая рассказ упоминаниями о полученном образовании и навыках, которые привели его к прибыльной и приносящей удовольствие работе в городе, а после распада СССР – по возвращении в Кыргызстан. Он отбросил в сторону свои первоначальные воспоминания о нападении русского пьяницы и рассказы о неотесанных москвичах. Тем не менее он осознавал, насколько трудно воспроизводить свои же воспоминания: «Может быть, были проблемы, но я просто о них не помню. Это были хорошие времена»[698].

Но одной лишь ностальгии недостаточно, чтобы объяснить исключительно положительные воспоминания, которые были у мигрантов. Абдул Халимов живо вспоминал о своем чувстве уверенности: «В Москве я чувствовал себя очень комфортно. Грубых жестов в мой адрес никто не делал. Я был свободен»[699]. Мигранты, за исключением некоторых торговцев, постоянно вспоминали о личной безопасности и надежности своего положения при советской власти. Однако значима для них была не только безопасность, но и «свобода». Некоторые жители среднеазиатских деревень считали жизнь в современном городе убежищем от любопытных взглядов их родственников, и это стремление укрыться от семейного надзора объединяло советских мигрантов с мигрантами всего постколониального мира, прибывшими из мест с более тесной социальной структурой, например из деревень[700]. Атаниязова вспоминала: «мне хотелось убежать с Кавказа, от влияния семьи и окружающих, которые нередко завидовали, проявляли излишний нездоровый интерес, меня привлекала анонимность большого города, в котором можно выйти на улицу и никто тебя не узнает и не станет обсуждать за спиной»[701]. Другие – специалисты в каких-либо областях и торговцы как светлокожие, так и темнокожие – говорили о крепких дружеских отношениях с коренными ленинградцами и москвичами. Хази Бегиров вспоминал: «Многих русских мы приглашали к себе домой по каким-то праздникам, а они – нас. У нас не было конфликтов. Мы дорожили нашей дружбой. В целом, я думаю, азербайджанцы им нравились»[702].

Для тех, кто вспоминал две столицы как символы равенства возможностей, главной проблемой было ощущение, что эти города никогда не смогут стать для них домом. Даже те, у кого было несколько русских друзей, чувствовали себя скорее гостями в столице, чем принятыми ленинградцами или москвичами. Шухрат Икрамов заявил, что все должности в лаборатории, где он работал, доставались этническим русским, потому что предполагалось, что они останутся в Москве: «И все мои профессора знали об этом решении, считая меня здесь временным человеком»[703]. Студенты, специалисты, торговцы и другие жители Кавказа, Средней Азии и азиатской части России постоянно приезжали то в Ленинград, то в Москву в поисках новых навыков, знаний или денег, которые могли бы значительно улучшить их возможности добиться успеха и повысить уровень жизни в родных республиках. По мере того как усиливались экономические трудности на южных окраинах СССР, Ленинград и Москва сохранили свои преимущества и привлекательность. Постоянно растущее число мигрантов наблюдалось и во время перестройки, когда проявления расизма открыто вырвались на страницы советских СМИ, а также на улицы городов[704].

Прибытие десятков тысяч темноволосых, темнокожих мигрантов в Ленинград и Москву в 1970-х и 1980-х гг. внесло расовый элемент в формы нетерпимости и разделения между принимающим обществом и приезжими. Эпитеты в адрес «черных» стали все чаще звучать на городских улицах, а мигрантам постоянно напоминали об их отличающемся цвете кожи и внешнем виде и этнической принадлежности. Степени предубеждения варьировались; в то время как многие приезжие с Кавказа, Средней Азии и с востока России помнили об унижении, уличных оскорблениях или дифференцированном обращении и угрозах на рабочем месте, государство контролировало потенциальное социальное расслоение, и многие русские ценили услуги, оказываемые «южанами».

В поздний период существования Советского Союза структурные диспропорции стали катализатором как мигрантского движения, так и предубеждений в адрес южных и восточных мигрантов, а расизм и связанные с ним формы нетерпимости возникли как отношения между преступниками и жертвами: расистский нарратив формировался из восприятия враждебно настроенного принимающего населения и реакции тех, кто потенциально мог подвергнуться его уколам. Мигранты работали, чтобы преодолеть социально-экономический разрыв с жителями крупных городов и адаптироваться к столичной жизни – жизни с возможностями, которые были намного шире тех, что могли предоставить им города в их родных республиках. Личные навыки и умение приспособиться к условиям играли все большую роль в интеграции в центре СССР по мере того, как туда прибывало все больше южных и восточных приезжих, а со стороны принимающего населения обострялась реакция на «черных». Приезжие стремились преобразовать новые для них города из мест, доступных преимущественно светлокожим европейцам и русским, в места, открытые для всех, кто стремится к достижениям.

Необходимо рассматривать проявления расизма в Советском Союзе наряду с этническими, социальными и другими формами предрассудков и нетерпимости, в более широком контексте постколониального движения в целом. Несмотря на то, что респонденты редко использовали в своей речи термины «раса» или «расизм», они часто упоминали проявления нетерпимости, основанной на цвете кожи или волос, разрезе глаз или черт лица и других характеристиках – одновременно биогенетических и привитых в определенной культуре. Антирасистский дискурс на государственном уровне, принцип дружбы народов, единое законодательство и общее гражданство в условиях сильного государства, следящего за социальной жизнью, в какой-то мере защищали советских мигрантов от дискриминации. Однако ситуация нетерпимости, когда различные оскорбления и попытки унизить более темнокожих приезжих проявлялись в Ленинграде и Москве, перекликалась с тем, что происходило на Западе: там расовое насилие возникло более открыто, проявившись в ответ на движение с Юга на Север бывших колониальных подданных, которые по преимуществу были менее привилегированной частью общества[705]. А советские мигранты вплоть до последних лет не были знакомы с таким размахом дискриминации, с которым столкнулись некоторые из них в 1990-х гг.

Однако некоторые вопросы о развитии советского расизма остаются непроясненными. Как и где возникло и эволюционировало понятие «черный», как оно стало использоваться в адрес кавказских и среднеазиатских мигрантов в поздний советский период? Как мы соотносим предубеждение против так называемых черных с предубеждением против русских крестьян из провинции, чей фенотип и общее национальное происхождение в целом способствовали интеграции, но и они также могли столкнуться с изоляцией от принимающего населения? Советская иерархия городских и сельских пространств была обострена системой прописки, она сделала внутренние границы – как этнические, так и неэтнические – более жесткими.

Многие иммигранты из южных и восточных регионов Советского Союза приводили какие-то истории и примеры, которые ставили их выше коренных ленинградцев и москвичей, а также приезжих, этнических русских. Таким образом они выстраивали новые иерархии, бросая вызов бинарности, которую пыталось установить принимающее население. Класс и социальное положение сложным образом взаимодействовали с этнической и расовой принадлежностью в новых представлениях мигрантов о советских иерархиях. Они то демонизировали обычных горожан, то тепло отзывались об этих «простых людях», и так же противоречиво отзывались о своих коллегах из принимающего общества: все это позволяло им выстраивать представления о себе как части ленинградского или московского сообществ. Принадлежность к сообществу в основном оценивалась по степени, в которой жители двух столиц начинали проявлять безразличие к цвету кожи приезжих. Ценности такого «дальтонизма» попеременно характеризовались мигрантами как «европейские», «современные», «городские» или «советские» и включали набор черт: динамизм, включенность в город, экономический успех, хорошее образование и желание работать. Подобными представлениями руководствовались и европейские мигранты в Лондоне, Париже и других крупных западных городах: приезжие из бывших колоний формировали дискурс равенства, используя образы мудрых законов и конституций, а также просвещенного общества, в стремлении интегрироваться в новообретенные дома[706]. Когда советский режим зашатался и начал слабеть, южные и восточные мигранты столкнулись с новым политическим порядком, в котором уровень социально-экономического неравенства увеличился; обострилась проблема неравенства между центром и периферией СССР. Наконец, смута 1990-х гг. значительно повлияла на их представления и воспоминания о советской эпохе, и теперь они вспоминали о светлом прошлом, противопоставляя его темному и жестокому настоящему.

Глава 5

Стать «своим» в двух столицах

Студенчество было лучшим временем в моей жизни: я была молода, вела беззаботную жизнь, наполненную учебой, дружбой, любовью, своими отношениями, грандиозными культурными впечатлениями и не менее грандиозными планами на будущее.

Арюна Хамагова. Из интервью

Сначала Арюна Хамагова, рассказывая о своей адаптации и жизни в Ленинграде 1970-х гг., пренебрегла случаями расизма, свидетелем которых она была. История ее пути как мигрантки и студентки показывает, как этническая принадлежность, социальное происхождение, отношения, связи и амбиции смешиваются в стремлении стать частью центра активной советской жизни. Хамагова родилась в Улан-Удэ и идентифицировала себя как бурятка из-за национальности отца, но ее мать была русской и родилась в Ленинграде, и поэтому девушка выросла, слушая рассказы родственников о культурных достопримечательностях и выдающихся интеллектуальных достижениях этого города. Родственники, пережившие Вторую мировую войну, вдохновляли ее историями о героизме и трагедии тех, кто жил во времена блокады. Хамагова была дочерью профессора и училась в самой престижной школе Улан-Удэ, в окружении детей «красной буржуазии» – партийцев, интеллигенции и других граждан со связями[707]. Она думала, что ее победы на школьных олимпиадах по английскому языку, литературе и истории хорошо подготовят ее к учебе в «священном подцентре» Советского Союза – Ленинграде.

В 1972 г. семнадцатилетняя Хамагова отправилась сдавать вступительные экзамены в Ленинградский государственный университет. Однако ее энтузиазм испарился, когда она потерпела неудачу. Полная решимости пробиться в город, который она полюбила, и не желая возвращаться домой, чтобы не разочаровать свою интеллигентную семью, она устроилась лимитчиком на ленинградскую овощную базу[708]. Девушку поселили в общежитие. Ее первыми друзьями и знакомыми стали соседки по комнате, которые также провалили вступительные экзамены в университет: русская девушка из сибирского городка, утверждавшая, что ее не приняли за отказ переспать с экзаменатором, и кореянка из Казахстана, убежденная, что ее провал стал результатом дискриминации по этническому признаку. Так она обнаружила, что все ее соседи по общежитию убеждены, что их провал вызван вовсе не их собственными недостатками. В шумных комнатах общежития все трое помогали друг другу заниматься, чтобы поступить в следующий раз, и утешали друг друга, поскольку находились вдали от своих семей: «Мы все были в хороших отношениях, чувствуя свою общность»[709].

Мечты о том, что они достигнут успеха в Ленинграде, придавали им сил. Несмотря на тесные помещения, без душевых, они считали себя счастливчиками. Каждая из них работала в разных отделах – одна торговала картофелем и луком, другая – яблоками, третья продавала капусту и морковь, – и каждая приносила в качестве «трофеев» домой часть товара, чтобы приготовить ужин. Хамагова также вспоминала, что их кормили сытными пятикопеечными обедами, которые им выдавали на рабочем месте. «Женщине [в общежитии], ответственной за [их] культурное развитие», Хамагова была особенно благодарна. Она вспоминала: «Она раздавала нам билеты в оперу, на спектакли, в театры – вы не представляете, как трудно было „достать“ билеты на балет или в театр Товстоногова [Большой драматический театр в Ленинграде], а нам они доставались, и иногда совершенно бесплатно – а также в музеи и на выставки». Эта «особая женщина» была их воспитателем: должность воспитателя в общежитиях для рабочих и учащихся была общереспубликанской; таких людей нанимали для «прививания советских социалистических ценностей» молодежи, впервые приехавшей в крупные российские города. Воспитатели должны были также следить за культурным и физическим развитием проживающих и их успехами в учебе[710]. Дважды в неделю Хамагова и ее друзья могли оказаться рядом со сливками ленинградского общества. Связи, сформировавшиеся на различных мероприятиях, и насыщенная культурная программа позволили Хамаговой влиться в городскую жизнь Ленинграда.

Внимание девушки было сосредоточено на поступлении в университет, и она не обратила особого внимания на какие-либо проблемы, связанные с адаптацией к новой обстановке: «Я не обращала внимания на внешнюю сторону жизни там: я легко адаптируюсь к плохой погоде и плохим условиям жизни. Что касается других людей, то я просто не общаюсь с теми, кто мне не нравится»[711]. В следующем году Хамагова все же сумела сдать экзамены и поступила в Институт востоковедения Ленинградского государственного университета. Выбор специализации был для нее важен, поскольку она хотела пойти по стопам отца, ведущего ученого. А в 1970-е гг. в Ленинграде повысился спрос на новое жилье: строительство шло полным ходом, поскольку по всей стране происходил переход с коммунального жилья к формату односемейных квартир. Тогда Хамагова и стала «жертвой» таких изменений: ей выделили комнату в общежитии рядом с Петродворцом, примерно в тридцати километрах от центра города[712]. Поездка на работу теперь занимала более часа в одну сторону, а в транспорте было много людей, да и условия поездок были не самыми лучшими. Все это усложняло для Хамаговой процесс обучения в университете, поскольку там от студентов ждали быстрого освоения трех восточных языков. Ее громкие жалобы на необходимость вставать в 5:30 на утренние занятия утомили администрацию университета, и вскоре она была переведена в более близкое к университету общежитие – на Васильевском острове. То, что ей удалось добиться успеха в таком деле, укрепило убежденность Хамаговой в отзывчивости советской системы на нужды граждан: она верила, что СССР нужны были граждане с активной позицией. А студенты-востоковеды с их языковыми навыками и знанием иностранных культур были, по ее мнению, «особенными», поскольку они имели различные контакты и возможности путешествовать за границу[713].

Хамагова видела, как студенты, изначально привязанные только к кругу своих соотечественников, заводили в общежитиях дружеские связи с людьми самых разных национальностей. Она вспомнила, как возглавила стихийный протест студентов со всего Советского Союза против нескольких восточных немцев, которые напивались в своих комнатах и начинали кричать Sieg Heil. Общий успех этого протеста вызвал «национально-патриотические» чувства, в которых смешались республиканский и советский патриотизм, сложившийся в результате общесоюзного опыта Второй мировой войны, которая затронула каждую семью[714]. Когда жизнь в общежитии нормализовалась, Хамагова стала свидетельницей очередной жилищной проблемы в Ленинграде. Ее родственница, тетя из Бурятии, по-прежнему проживала в коммуналке. Хамагова иногда помогала ей, поскольку женщине тяжело было жить в квартире на шестом этаже в доме без лифта, но основные сложности вызывало то, что тетке постоянно приходилось иметь дело с «соседом по квартире – алкоголиком и хулиганом». Хамагова вместе с тетей изо всех сил старались «держать этого мужчину в рамках адекватного поведения»[715]. Государственные органы в данном случае не оказали никакой помощи. Другие жители коммуналки, предпочитавшие не вмешиваться в эту ситуацию, смотрели на Хамагову свысока. Их комментарии о том, что у нее «очень хороший» русский язык (который она, как мы упоминали, считала родным), «задевали» Хамагову, поскольку, по ее словам, «они как будто обвиняли [ее] в неполноценности»[716]. Однако в итоге девушка сумела, заручившись поддержкой других жителей коммунальной квартиры, усмирить «хулигана». Это укрепило ее ощущение, что она стала здесь своей.

Жизнь Хамаговой снова изменилась в 1975 г., когда она встретила польского студента, за которого впоследствии вышла замуж. Юридические особенности системы не позволяли советским гражданам, подобным ей, вступившим в брак с иностранцами с разных факультетов университета, совместно претендовать на жилье в городе. После бесплодных боев с ленинградской администрацией Хамагова уехала на учебную стажировку в Дели. По возвращении ее разочарование было уже не настолько острым, поскольку ее муж, «лучший студент Ленинграда», теперь получал ежемесячную стипендию в 100 рублей, а также стипендии от польского посольства. Вместе с ее окладом в 46 рублей у пары было достаточно денег, чтобы в 1977 г. снять квартиру в престижном районе Купчино[717]. Супруги «вели жизнь, несравнимую с жизнью многих их однокурсников», наслаждаясь обедами в ресторанах по всему городу и устраивая вечеринки с едой и напитками. «Больше всего, – рассказывала она, – я любила, когда меня (ошибочно) принимали за ленинградку»[718].

Дальше она стала помогать другим. В конце 1970-х гг. ей поступили телефонные звонки от знакомых ее семьи из Улан-Удэ – обеспокоенных родителей юной девушки, которые просили ее «не бросать их дочь одну» в большом городе и помочь ей. Она утешала знакомых-бурятов, столкнувшихся с расистскими насмешками со стороны русских ленинградцев. Хамагова верила, что перед ней и ее подопечными открыты все дороги и что они могут выбрать любые направления образования, добившись яркой профессиональной карьеры. Однако, к своему сожалению, сама она решила последовать за своим мужем в Польшу в начале 1980-х гг. Хамагова покинула город, который предлагал «все возможности для самореализации» и который она теперь считала своим домом. Хотя она и упоминала, что там ей все равно не хватало связей с партийными и государственными чиновниками или с кем-то из КГБ (Комитетом государственной безопасности), кто помог бы ей быстро продвинуться в карьере: она видела, как другие исследователи со связями продвигались в Академии наук. Она вспоминала о «разговорах на кухне», где люди могли говорить о своем недовольстве неконкурентоспособными советскими товарами и опасностями ресурсоориентированной экономики. Однако эти опасения в плане долгой перспективы не мешали государству гарантировать ей и ее коллегам хорошую, комфортную личную и профессиональную жизнь. Она воображала себя – если не ученой – учителем, переводчиком, международным туристическим агентом или служащей в Министерстве иностранных дел, наблюдая за тем, какие пути выбирали ее друзья.

История Арюны Хамаговой служит примером той социальной мобильности, к которой стремились мигранты в Ленинграде и Москве, и многие из них добивались успеха. Сначала она была простой продавщицей овощей, а потом стала студенткой, а позже – жительницей одного из самых популярных районов города, и эта история воплощает в себе общую советскую мечту. Эта глава посвящена следующему этапу жизни в Ленинграде и Москве: уже после того, как мигранты прошли начальный этап обустройства в городе и когда они почувствовали нетерпимость со стороны принимающего населения или даже в некоторых случаях убедились в ней на собственном опыте. Эти мигранты взвешивали, до какой степени они будут добиваться или смогут достичь статуса «своих» – станут «принадлежать» городскому сообществу, которое сможет сказать про них: «один из нас». Была ли прочна идентификация с этой городской жизнью, было ли пребывание в столице желаемой или необходимой частью советской мечты? Я утверждаю, что эта мечта выходит за рамки концепции Дональда Рэйли, который связывал место с профессиональными достижениями, измеряемыми качеством жизни, а также материальными благами[719]. Мигранты из Средней Азии, восточных районов России и с Кавказа также стремились стабилизировать и улучшить свою собственную жизнь и материальное положение своей семьи. Но, помимо этого, они стремились доказать свою состоятельность – самим себе, друг другу и государству – через дружеские отношения (как воплощение дружбы народов в миниатюре) и трудолюбие. Работа выступила фактором, ускорившим их идентификацию как «своих» в двух столицах, которые мигранты рассматривали как пространство заслуг и достижений[720]. Александра Оберлендер утверждает, что количество времени, которое советские граждане работали, было «огромным», если мы выйдем за рамки западной концепции труда, ориентированного на работодателя, и включим неформальный труд, часто вдохновленный дружескими или семейными связями[721]. Оксана Карпенко утверждала, что нерусские мигранты в советское и постсоветское время желали стать «своими» на трех уровнях: среди родственников и других мигрантов, среди местных жителей и «своими» для самого государства[722]. Новоприбывшие мигранты также отождествляли понятие «быть своим» с тем, что Алексей Юрчак называет способностью вести «нормальную» жизнь. Каждый добивался признания, как и миллионы других, стремящихся к социальному прогрессу в двух столицах[723].

Попытки мигрантов интегрироваться в пространства Ленинграда и Москвы и их стремление стать «своими» продолжали подчеркивать неравенство между принимающими сообществами и приезжими в условиях множественных меняющихся иерархий. Помимо этнической принадлежности и происхождения, решающую роль в достижении успеха играли образование, класс, статус, навыки и стремление. Со слов многих мигрантов, предпочтение отдавалось личному стремлению добиться успеха в двух столицах. По мере включения в городское пространство росли и связи, обеспечивая их многим, от культурной поддержки до карьерного роста. Ленинград и Москва, цитируя концепцию мировых городов Дорин Мэсси, были «не столько ограниченными территориями, сколько открытыми и пористыми сетями социальных отношений»[724]. Алена Леденёва подробно описала масштабы неформальных связей в советских городах, необходимых для того, чтобы стать «своим» в городе, но сама модель интеграции отдельных мигрантов непонятна[725]. Место рождения, место проживания, профессия и дружба – это лишь некоторые из факторов, обеспечивавших связи для мигрантов, когда они уже обосновались в Ленинграде и Москве[726]. Принимающие русские имели решающее влияние на представления о месте и чувстве принадлежности к нему. Коренные ленинградцы или москвичи могли играть роль важного социального фактора, изолируя новоприбывших мигрантов различными способами, даже если их дружеские связи понижали уровень психологической и социальной напряженности в личной и общественной жизни[727]. Множественные сети различных связей переплели общество с самим советским государством.

Взаимодействия между государством и обществом, одновременно ограничивающие действия мигрантов и дающие им привилегии, описываются теорией «структурации» Энтони Гидденса. Существующие структуры власти, в СССР преимущественно государственные, обусловливают движение и возможности. Конечно, выбирая временное или постоянное жилье, советские южные и восточные мигранты были осведомлены о решениях государства по сокращению потоков инвестиций в периферийные регионы. Они понимали, как сильно оно обусловливало, если не диктовало их выбор: выбор места учебы, работы, путей заработка средств к существованию. Юрчак утверждает, что советская система допускала независимое мышление, а не мышление бинарными категориями, а ее контроль над образованием, СМИ и общественными организациями определял подчинение государственным нормам[728]. Структурация тем не менее открывает для отдельных лиц ряд вариантов действий, а также возможность обойти государственные структуры или инициировать крупномасштабные изменения[729]. Джон Госс и Брюс Линдквист подчеркивают, что человек является социальным актором, осведомленным о возможностях и ограничениях, которые могут давать государственные структуры[730]. Я утверждаю, что эти акторы составили основу динамического характера брежневской эпохи. Действия отдельных мигрантов в эпоху Брежнева и, как показано в главе 7, Горбачева были вызваны официальной двойственностью законов и политики, которую проводили по отношению к приезжим, особенно когда ее применение могло угрожать привилегированному статусу Ленинграда и Москвы, которые так сильно полагались на энергичность новоприбывших мигрантов.

Сети связей и чувство принадлежности

Семья, местность, этническая принадлежность и дружба с недавно приехавшими или уже закрепившимися мигрантами обеспечивали связи в Ленинграде и Москве, которые были важны на первых порах после прибытия в город и сохраняли свою значимость в течение многих лет или даже десятилетий. В своих исследованиях Северной Америки и Западной Европы Нэнси Фонер отмечает важную роль первичных связей мигрантов из числа меньшинств. Прибывшие постоянно переоценивали свою идентичность и принадлежность во время первых знакомств. Часто первые контакты устанавливались с представителями той же этнической группы или же территории[731]. Связи внутри групп мигрантов не слишком способствовали интеграции в принимающие сообщества Ленинграда и Москвы, особенно в годы перед Второй мировой войной. Например, в 1930-х гг. и вплоть до первых лет после окончания войны прибывшие в Ленинград татары, которые работали в основном в мелкой торговле или в сфере услуг, в первом поколении стремились сохранить привычный ритм повседневной жизни. Пожилые люди и домохозяйки, как отмечала Оксана Карпенко, оставались замкнутыми в прежней среде и должны были охранять прежние культурные и религиозные ценности. Семья оказывала помощь в поиске работы, учебных заведений, дефицитных товаров и даже супругов[732]. Советское государственное жилье не позволяло семьям образовывать замкнутые группы; один татарин вспоминал: «Мы снимали [соседние] дачи более 30 или 40 лет. <…> [Все] лето мы были вместе»[733].

Армянские сапожники, приехавшие в Ленинград в 1930-е гг. и в первое десятилетие после войны, жизнь которых изучали Ольга Бредникова и Елена Чикадзе, стремились создать «микро-Ереван», воссоздав на новом месте кухню и традиции своей родины. Тесно связанные социальные круги отражали давние связи, сложившиеся до переезда на Север[734]. Как и в случае с татарскими общинами, патриархат – «культ отца», как вспоминал один воспитанный в его принципах армянин, – и гендерные роли занимали важное место в армянской культурной традиции[735]. Существовало только одно исключение, оно касалось русского языка: мигранты использовали его в быту; как рассказывал один армянский респондент: «Мой отец, хотя в целом был довольно простым человеком, понимал, что вырасти говорящими с акцентом очень осложнило бы нам жизнь»[736]. Эти сапожники видели в своих детях будущих жителей Ленинграда.

Другие армяне, приезжавшие позже и зачастую уже отдельно друг от друга, покинули зоны «микро-Еревана», чтобы интегрироваться в многонациональное население Ленинграда или Москвы. В 1960-х гг. один певец ограничил контакты со своей этнической группой встречами в ленинградском ресторане на ежегодных собраниях в память о геноциде армян 1915 г., событии, которое приобретало все большее значение для национальной идентичности в связи с его пятидесятой годовщиной[737]. Узы ослабли, когда сыновья и дочери первого послевоенного поколения начали считать русский своим родным языком и вступали в брак с русскими или с другими выходцами из армянских городов, которые прибыли позднее. Армян, приезжавших в Ленинград и Москву из сельской местности, воспринимали как «деревенщин». Тем не менее встречи с людьми своей национальности оказались важными для выстраивания чувства идентичности; армянский певец вспоминал о множестве армян, пришедших на мероприятия в честь траура по поводу геноцида: «Казалось, будто [они] из другого мира, от которого меня оторвали. Было ощущение, что я не одинок»[738].

Связи в ленинградской татарской общине ослабли, несмотря на сохранение важности этнического, а возможно, и религиозного единства. Городская мечеть, вновь открытая в 1955 г., служила центральным местом для встреч недавно прибывших и закрепившихся в городе татар, особенно по праздникам. На праздничных вечерах подавали блюда домашней национальной кухни[739]. Совет по делам религий внимательно следил за мечетью как за потенциальным «центром национального самосознания»[740]. Слово «национального» кажется здесь уместным, учитывая преобладание татар среди разнообразного мусульманского населения Ленинграда на религиозных церемониях. Девяносто процентов татар, чьи близкие умирали в городе, добивались мусульманского захоронения через мечеть. Более широкие связи внутри общины не исключали и внешних связей, так как многие молодые ее члены считали русский язык родным, нарушали культурные и религиозные нормы, прежде всего запрет на употребление свинины, вступали в межэтнические отношения и браки. Но это поколение 1950–1970-х гг. продолжало видеть практическую и психологическую ценность «национальных» связей, даже несмотря на то, что чувствовало себя все более раскрепощенно и считало себя ленинградцами.

В более поздний период у приезжих с Кавказа не было стремления отгородиться от ленинградского и московского ритмов жизни. Они по-прежнему смешивали сети меньшего масштаба с более широкими сетями и идентичностью, для того чтобы закрепить свое место во все более и более расширяющихся и динамичных городах. Тамрико Оцхели вспоминала, как ее собственные связи распространялись от семьи: «По приезде [в Москву в 1980 г.] я присоединилась к [моей сестре и мужу]. Позже там родился мой первенец. Мы и другие грузины очень часто бывали вместе, у меня было много друзей и родственников среди тех грузин, которые жили в Москве, а также было много знакомых армян и азербайджанцев. Мы были хорошими друзьями, часто приглашали друг друга в гости и много помогали друг другу». Оцхели хвалила эту кавказскую общину, поскольку никого не знала в Москве, что оставалось для нее проблемой. В отличие от Грузии, она никогда не чувствовала, что может побеспокоить соседа просьбой или проблемой[741]. Терентий Папашвили считал свой приезд в Ленинград в 1985 г. важным для сохранения грузинской идентичности родственников, которые годами и десятилетиями не приезжали домой, в Грузию. Он описывал свою роль так: «Я встречался с родственниками в свободное время. Я старался больше контактировать с ними и советовал им не забывать грузинский язык, покупать грузинские книги и посещать службы в грузинских церквях. Праздники мы отмечали вместе с большим удовольствием, с традиционной грузинской едой»[742].

Те, у кого не было установленных семейных или общественных связей, считали, что выбор связей имеет решающее значение для поддержания баланса между домом и крупными городами вдали от дома, между безопасностью, стабильностью и амбициями. Почти все мигранты, опрошенные для этого проекта, говорили о связях с земляками как о первом уровне чувства, что «свои» где-то рядом в двух столицах. Земляки, термин, придуманный в XX в. для обозначения кругов односельчан в индустриализирующихся российских городах, теперь обозначали круг людей, которые связаны единым этническим происхождением. Так себя называли люди одной национальности, переехавшие в Ленинград, Москву и другие крупные советские многонациональные города[743]. Земляки оставались решающим фактором в формировании опыта интеграции мигрантов, особенно с учетом повсеместного недовольства «аурой привилегированности» коренных ленинградцев и москвичей[744]. Фуад Оджагов вспоминал, как москвичи в его университетских аудиториях самодовольно демонстрировали научную подготовку, полученную в элитных школах, и свысока смотрели на чужаков во время общения, если вообще когда-либо общались с приезжими. Азамат Санатбаев назвал москвичей «капризными людьми», которые сильно обижались на все, что было им не по нраву, и никогда не считали его равным на протяжении многих лет пребывания в столице[745]. Сауле Искакова вспоминала, как рада была получить приглашение на обед от своего профессора, коренного ленинградца, но затем за столом он и его друзья задевали ее, говоря, что «нерусские подрывали российскую экономику» в начале 1980-х гг., когда субсидии, выделяемые для периферийных регионов, якобы сдерживали развитие центра[746].

По рассказам мигрантов, небольшое количество «коренных» ленинградцев и москвичей, живших в университетских общежитиях, как правило, избегали общения с чужаками. Чувство превосходства коренных жителей было заметно и в общении с университетским персоналом. Жылдыз Нуряева вспоминала об унижениях со стороны сотрудников, когда она приехала в МГУ в 1983 г. После того как Нуряева попросилась к ректору, выделявшему жилье, секретарша закричала: «Вы, горцы, ошибаетесь, если думаете, что можно увидеть ректора без разрешения!»[747] Возникали столкновения и с враждебно настроенным персоналом столовой. Нуряева рассказала историю о том, как к ней и нескольким приезжим студентам подошел дворник и ударил их метлой по ногам, разглагольствуя о «нехристях». Русские иногородние студенты, знакомые с таким поведением зазнавшихся москвичей, утверждала Нуряева, извинялись за то, что ей пришлось подвергнуться оскорблениям.

Системы образовательных квот облегчали «землякам» пути в столицы, направляя значительное количество студентов из каждой республики в институты и университеты Ленинграда и Москвы[748]. Арьян Ширинов, когда начал учиться в ленинградском ПТУ, познакомился с другим таджиком с Памира, который оставался его самым близким другом на протяжении всего времени пребывания в городе; по его словам, «земляки были другими: они всегда ближе»[749]. Гульнара Алиева вспоминала о начале своей студенческой жизни: «[Когда] я пришла в общежитие, я познакомилась с другими кыргызскими девушками. Земляки мне очень помогли. Они были старше меня и уже какое-то время учились там». Но и она не осталась в долгу: она помогала новоприбывшим, или «зеленым», «землякам», особенно выходцам из маленьких деревень, которым не хватало опыта жизни в большом городе, который был у нее, так как она выросла во Фрунзе[750].

Мигранты говорили о связях между земляками в общежитиях как о факторе, который обеспечивал им комфорт, дружеское плечо и чувство безопасности в стремлении расширить сеть знакомств. Оджагов ценил, что его земляки – из лучших русских школ Баку – сопровождали его на ежемесячные обеды в дипломатическом представительстве Азербайджанской ССР в Москве. Он застенчиво признал, что эти мероприятия предназначались для тех, кто был связан с коммунистическим руководством. Алекс Коберидзе ходил на более обыденные встречи кавказцев и азербайджанцев, которые регулярно проходили в гостинице «Октябрьская», и приводил с собой несколько приятелей по общежитию. Эти люди были основным кругом его общения[751]. Алиева, как и большинство мигрантов, вспоминала о «земляках», которых можно было найти в многонациональных студенческих сообществах. Она рассказывала, как подружилась с русскими, корейцами, эстонцами и узбеками во время «загородных поездок на картошку» (для сбора урожая), организованных ее преподавателями. В конце концов Алиева дистанцировалась от своего землячества: «Все много пили, а кыргызские ребята постоянно заигрывали со мной. Они провожали меня до моего общежития, но я не хотела иметь с ними ничего общего»[752].

Этнические связи не гарантировали прочных взаимных уз. Казахское землячество в общежитии Московского государственного университета не приняло Искакову из-за того, что она выросла в Кыргызстане. Разочарованная этим опытом, она искала других советских и восточноевропейских студентов со схожими интересами, а также своих «односельчан» кыргызов. Хамагова, которая всегда считала бурятов самыми близкими людьми, вспоминала собственное удивление, когда в молодости впервые поняла, что этнические связи – не то, чем они кажутся. Земляк в ее первом общежитии рассказал ей, что есть две субэтнические группы: западные буряты, занимавшие высокие посты в правительстве и коммунистической партии, и восточные буряты, чьи социальные горизонты ограничивались сферами науки, образования и искусства. Земляки, по мнению Хамаговой, могут быть палкой о двух концах. Каждая группа, которая укрепляла связь с домом и давала ощущение комфорта в крупных русских городах, была создана аутсайдерами. Региональных и субэтнических различий было предостаточно: она вспомнила, как ее соседки из Дагестана пренебрежительно отзывались об этническом происхождении друг друга, говоря: «Она хитрая, потому что она лезгинка» или «Она такая же тупая, как все лакцы»[753]. Такая мелочность облегчила ей уход из университетского общежития, и она переехала в коммуналку – заботиться о своей тете. Земляки предоставляли первое психологическое пристанище почти для всех мигрантов, но дальнейшие отношения с ними развивались в зависимости от индивидуального опыта интеграции в Ленинграде и Москве.

В общежитиях для лимитчиков от конкретных предприятий не было достаточного количества проживающих, которое позволило бы формировать этнические сообщества среди выходцев с Кавказа, востока России и из Средней Азии. Приезжим чужакам нужно было пробиваться в разные социальные круги, находя первые круги «своих». Толкунбек Кудубаев в общежитии для работников Московского метрополитена в середине 1980-х гг. чувствовал межнациональную солидарность, подобную той, которую описывала Хамагова в рассказе о первом месте жительства в Ленинграде. Хорошее знание русского языка – обычное для студентов вузов, но не для строителей, обслуживающего персонала и других рабочих-лимитчиков – стало критически важным для включения в новые сообщества кавказцев и среднеазиатов. Кудубаев объяснил решимость выучить русский язык во время службы в армии необходимостью общаться и поддерживать дружеские отношения со своими товарищами по работе и общежитию. Общие интересы, а также совпадение характеров определяли связи лимитчики в общежитиях, жильцы которых стремились создавать свои «землячества». Кудубаев рассказывал: «Я тусовался со своей бригадой. Она была многонациональной: бригадир у нас украинец, а рабочие молдаване, татары, русские, кыргызы. [Мы] отмечали дни рождения <…> [и] ходили в театры и музеи»[754]. Его окружение продолжало групповые походы в культурные учреждения без всякого воспитателя. Эмили Эллиотт обнаружила, что с конца 1970-х гг., когда государственные органы и руководство общежитий занимались прежде всего охраной общественного порядка – предупреждением и наказанием пьянства, хулиганства и других беспорядков, а не культурным развитием граждан, практика организации посещений культурных мероприятий прекратилась[755]. На фоне такого некультурного поведения, якобы обычно практикуемого приехавшими из деревень русскими, друзья Кудубаева поощряли друг друга вести себя так, чтобы получить хорошие рекомендации для постоянного трудоустройства: быть пунктуальными и трезвыми на работе, выполнять приказы и возвращаться в общежития к 22:00. Стремление мигрантов добиться успеха формировало и их связи друг с другом, и поведение каждого. Лимитчики, как и студенты, тщательно обдумывали соединенные между собой личные и профессиональные связи, чтобы те в будущем могли помочь им добиться поставленных целей.

Майя Асинадзе подчеркивала личную и эмоциональную сторону связей с близкими людьми, которые поддерживали в достижении не слишком легкой цели – добиться успеха в самом сердце СССР. Она вспоминала тяжелые условия в московской коммуналке, где она жила со своим «ангелом-хранителем» Людмилой до середины 1980-х гг. Но жизненные трудности, как и теснота, имели свои преимущества:

В Москве у нас не было горячей воды. Условия были не очень. Нам было тесно, но [мои товарищи по коммуналке] были добродушными. Ты всегда знаешь, что тебя ждут дома и откроют тебе дверь, когда ты придешь. Это было тепло, настоящее тепло, которое покрывало все остальное. Когда я возвращалась домой после учебы, они спрашивали меня, как прошел день. Сегодня всем было бы наплевать. Сейчас соседи по комнате не будут садиться рядом и расспрашивать тебя о твоих проблемах. Я рассказывала [соседям по квартире], что не сдала экзамены, и они меня утешали и подбадривали. Они говорили мне, что я сдам в следующий раз[756].

Теплота, доброта и дружба – вот ключевые аспекты «советской мечты». Взаимопонимание и взаимная привязанность смягчали необузданный индивидуализм борьбы за успех и процветание, что было характерно, как им тогда казалось, для Запада, а сейчас проявлялось и в постсоветском мире. Пример Людмилы демонстрирует усилия нового круга друзей не только интегрировать Асинадзе в Москву, но и включить черты ее грузинской идентичности в жизнь «столицы для всех». Прошли годы после того, как по приезде Асинадзе удивлялась тому, что никто в Москве не носит черную одежду после смерти друзей или родственников, и вот Людмила поехала вместе с ней в Грузию – на похороны ее отца.[757].

Она пришла и была одета в черное, с черным платком на голове. Мои соотечественники были удивлены, но в хорошем смысле. Это был большой знак уважения. Когда мы вернулись в Москву, она продолжала ходить в черном. Она носила его целых сорок дней. Соседи спрашивали ее, что случилось. Почему она была одета в черное? Она отвечала, что мой отец умер и что она уважает эту традицию. Позже она попросила меня так же скорбеть по ней, когда она уйдет из жизни[758].

Асинадзе и Кудубаев приобретали друзей и строили отношения, не связанные с региональной идентичностью, но дававшие им поддержку, которую многие другие мигранты считали важным компонентом связи внутри землячеств. Многие отношения, сложившиеся при первых после приезда знакомствах, играли важную роль на протяжении всего их пребывания в Ленинграде и Москве.

Статус и города

Существовало множество способов получить документы, которые позволяли легально оставаться в Ленинграде и Москве в течение длительного срока, даже несмотря на то, что мигранты не соглашались с необходимостью надлежащего оформления соответствующих документов. Безусловно, наиболее распространенным видом документа, подтверждающего право находиться в городе, была прописка, о которой мы уже говорили в главах 1 и 4. Студенты и специалисты, приглашенные на работу или учебу в две столицы, легко могли получить прописку, демобилизованные солдаты, отслужившие в регионе, как потенциальная квалифицированная рабочая сила, по-видимому, тоже получали прописку практически по одному запросу[759]. Другие мигранты – те, кто приехал по собственной инициативе, у кого не было финансирующей организации, – должны были решить, как поступить со своим статусом незарегистрированного гражданина, если рассматривали вопрос о более длительном пребывании в городах. Среди прочих незарегистрированных приезжих были сезонные торговцы и строители, фабричные рабочие и работники сферы услуг – все они принимали индивидуальные решения относительно статуса проживания. Объем усилий, затрачиваемый на получение прописки, определялся наличием связей и желаемым уровнем комфорта. Правила подачи заявления об изменении статуса проживания были непонятными, а правоприменение осуществлялось непоследовательно, но отсутствие нужных документов могло вызвать осложнения – как практические, так и психологические, поскольку это мешало развитию чувства принадлежности к городскому сообществу.

Еще совсем юными Арюна Хамагова и Толкунбек Кудубаев начали свой путь в двух столицах с получения ограниченного вида на жительство – временной прописки. Этот статус помещал их в «серую зону» среди миллионов ленинградцев и москвичей[760]. Лимитная прописка, предлагаемая работодателем и включающая предоставление места проживания, должна была продлеваться ежегодно и была привязана к конкретной работе. Советский режим хранил в тайне число жителей с лимитной пропиской, а подчас скрывал само существование лимита прописки, даже несмотря на то, что с 1976 по 1978 г. только в Москве фабрики и предприятия приняли и зарегистрировали 178 тыс. рабочих[761]. На рубеже 1980-х гг. московский Комитет по труду и социальным вопросам рассматривал лимитчиков уже не как решение проблемы хронической нехватки рабочей силы, а как дополнительную нагрузку на ресурсы, особенно на жилье. Предпочтительной стратегией стало повышение эффективности труда, а не увеличение числа рабочих. Неясно, было ли это вызвано тем, что молодых рабочих славянской национальности стало меньше и в Москву приезжало все больше выходцев из Кавказа и Центральной Азии[762]. Однако лимитчики сохранили свободу действий; как показала Эллиотт, они обращались, часто успешно, в Московский городской совет с ходатайствами об улучшении жилищных условий и по другим вопросам[763]. Несмотря на то, что статус привязывал их к месту работы, различия в заработной плате и условиях жизни у лимитчиков и людей на постоянных должностях в Ленинграде и Москве не были такими большими, чтобы заставить первых выражать недовольство условиями, и в результате они оставались в центрах Советского Союза.

Но Хамагова, которая всегда мечтала о жизни в Ленинграде, была занята вопросом получения постоянной прописки, как и Кудубаев, вскоре после своего приезда в Москву осознавший, какие возможности открывала перед ним советская столица – от высоких зарплат до насыщенной культурной жизни. В перерывах между походами по музеям и днями рождения Кудубаев и его друзья искали способы получения постоянной прописки. Поступление в вуз, как в случае с Хамаговой десятью годами ранее, казалось самым очевидным путем. Они обсуждали еще одну распространенную стратегию, но отказались от нее из-за неуверенности в себе: жениться на москвичке[764]. Только когда Кудубаев вернулся в Ош в 1989 г., с сожалением отказавшись от высшего образования ради семьи, он вспомнил, что ему рассказывали о том, что кавказцы относительно легко получали постоянную прописку при помощи взяток. Грузины, армяне и азербайджанцы установили связи в ленинградских и московских райсоветах. По словам Эрика Скотта, грузины активно занимались подделкой паспортов, что выручало тех, кто хотел переехать в любую точку СССР[765]. Терентий Папашвили до переезда в Ленинград из Кутаиси (Грузия) знал о такой подпольной практике: «Я слышал, что, когда люди хотели получить прописку, имела место коррупция. Чиновники просили определенную сумму денег за выдачу временной прописки»[766]. Папашвили никогда не проверял это на собственном опыте. Он приехал в статусе лимитчика, оформленном через брата жены, возглавлявшего ленинградскую строительную компанию, и мог продлевать этот статус по желанию.

Все эти махинации и связи могут объяснить, почему другие грузины, не входившие в число студентов и специалистов, которых опрашивали для нашего проекта, не упоминали о проблемах с пропиской. Важа Гигулашвили, приехавшая в Москву в 1974 г. специально для того, чтобы найти для себя и мужа более высокооплачиваемую работу, чем дома, вспоминала, не вдаваясь в подробности: «У нас были все юридические документы, необходимые для проживания в Москве, и мы не имели никаких проблем. Тогда было очень легко получить временную регистрацию, поэтому она у нас тоже была»[767]. Элисо Сванидзе, в 1975 г. приехавшая в Ленинград работать в супермаркете, куда ее устроила сестра, беззаботно говорила о своем статусе: «У меня была прописка, потому что без нее я не смогла бы работать. Мои друзья помогли мне ее получить, и я получила ее без проблем»[768]. С другой стороны, Ирма Баланчивадзе, в 1980 г. приехавшая вместе с мужем в Москву работать на овощном рынке, но в итоге занимавшаяся двумя своими детьми полный рабочий день, просто заявила: «Никто никогда не спрашивал у нас документы», поэтому они так и не получили их[769]. Приезжие из Средней Азии и Кавказа отмечали, что арендовать квартиру у местных жителей в позднесоветский период было легко без каких-либо документов. В 1980-х гг. для этого существовали специальные «агентства». Подобно Баланчивадзе, многие предполагали – или надеялись, – что отсутствие прописки не повлияет на их длительное проживание в обеих столицах.

Легкость получения прописки или отсутствие беспокойства по поводу статуса проживания не были универсальным опытом для выходцев с Кавказа. Эркин Абдуллаев, азербайджанец, торговавший фруктами и овощами и не имевший связей для получения каких-либо разрешений, постоянно нервничал. Он нанимал русских женщин для обслуживания рыночных прилавков, с которых продавали яблоки и груши из Баку, и поэтому получал меньшую прибыль, но предпочитал такое поведение риску встречи с официальными лицами или милицией, которые могла обнаружить отсутствие у него статуса[770]. У некоторых торговцев была особая форма документации, разрешающая временное пребывание в Ленинграде и Москве: справка, выдаваемая директором колхоза, в которой указывалось, что продаваемый товар свой, с определенного приусадебного участка, а потому законный. В справке Расула Асгарова было указано, что цветы, которые он продавал в Москве, выращены на отведенной ему земле, размером около одного гектара, в колхозе неподалеку от Баку. Сельсовет выдавал документ после того, как местная милиция проводила визуальный осмотр, чтобы убедиться, что на участке выращивались цветы. После получения подобной справки он имел право продавать любые цветы в любой точке Советского Союза[771]. Тем не менее, так же как и временная прописка, справка помещала таких торговцев в «серую зону». Многие надеялись, что она может служить прикрытием для более широкой коммерческой деятельности в Ленинграде и Москве. Другие утверждали, что «справка», вне зависимости от того, использовалась ли она «должным образом» или нет, не смогла избавить их от столкновений с ленинградской и московской милицией[772]. Как и в случае с временной пропиской, попытки перейти от справки к более безопасному постоянному статусу указывали на желание обрести определенную стабильность и поселиться в качестве обычного жителя в Ленинграде или Москве.

Даже постоянная прописка могла затруднить интеграцию. Отрасли с дефицитом рабочей силы, как обсуждалось в главе 1, использовали обещания статуса неограниченного проживания для привлечения персонала. Анарбек Закиров получил постоянную прописку после того, как был принят на работу в 107-ю дивизию московской милиции в 1971 г. Прежняя должность армейского сержанта позволила ему безболезненно перейти на новую службу, поскольку он охранял музейные выставки и расследовал грабежи[773]. Закиров обнаружил, что быстрое прохождение через московскую жилищную иерархию создавало проблемы. Вначале он жил в милицейском общежитии на окраине города, возле стадиона «Лужники», который служил перевалочным пунктом для одиноких офицеров и молодых семей. Через год получил место в относительно немноголюдной коммуналке на старом Арбате, которую делил с парой русских пенсионеров и еврейской семьей. Они с женой-кыргызкой должны были получить отдельную квартиру, но он решил вернуться во Фрунзе и продолжить академическую жизнь. Закиров жаловался, что пришлось ждать четыре года, прежде чем государство предложило ему постоянное жилье на одну семью («односемейку»). Жилищный фонд в Ленинграде и Москве с трудом успевал за ростом населения. Ситуация ухудшилась в 1980-х гг., особенно для молодежи, что способствовало ограничению лимитчиков в пользу повышения производительности[774]. Неофициальные сети становились все более жизненно важными для вновь прибывших, которые искали жилье в столицах.

Только один из опрошенных подробно описал вариант получения постоянной прописки с готовым жильем, который обсуждали в окружении Кудубаева: женитьбу на коренной ленинградке или москвичке. Такая стратегия была печально известна советским гражданам. Литература того времени (и до сих пор) была полна рассказами о ней. В академической среде это явление обозначили термином «брачная миграция». Демографы задавались вопросом, может ли значительное количество фиктивных браков компенсировать трудности городского населения, пытающегося привлечь молодежь?[775] Поскольку супружеские пары делят жилое пространство, такое «пополнение» может быть желательным способом решения жилищных проблем при одновременном удовлетворении демографических потребностей. Фуад Оджагов, узнавший о таких стратегиях на ежемесячных встречах в посольстве Азербайджана в Москве, рассказывал:

Некоторые азербайджанцы женились на русских. У меня были друзья, которые женились на русских женщинах. Очень быстро женились. Кто-то потом развелся, кто-то продолжает жить. У некоторых была установка – остаться в Москве, жениться и остаться в Москве. Получить прописку, квартиру, карьеру. У меня был товарищ, который женился на дочери генерала. Он, правда, потом спился и умер. В Москве, конечно, было много шансов для карьеры[776].

Конечно, немногие браки в Москве приводили к таким тяжелым последствиям, но процент разводов был примерно в два раза выше, чем в других городах страны. Но влияние брачной миграции на эту статистику оставалось анекдотичным. «Брачные мигранты» могли, как полагал Оджагов, использовать первый брак как ступеньку к постоянной жизни в Москве, которая может включать в себя поиск более подходящего партнера. Углубленное изучение данных о браках, проведенное в эпоху гласности, показало, что «брачные мигранты» в Москве обеспечивали стабильный приток от 35 до 65 тыс. новых жителей ежегодно. Нерусские москвичи чаще, чем русские, вступали в брак с «чужаками» из своей этнической группы, часто с кем-то из своей родной республики. Эта тенденция была особенно выражена среди армян, которые в 10,6 раз чаще, чем население в целом, вступали в брак с немосквичками[777]. В целом, однако, наибольшее количество брачных мигрантов прибыло из других регионов России, причем главной их общей характеристикой является высокий уровень образования (вероятно, пары, познакомившиеся в студенческие годы). Исследование признало, что не может дать представление о том, сколько браков было «фиктивными».

Прописка сохранила важную социальную и символическую роль, вне зависимости от того, была ли она востребована в повседневной жизни. Она облегчала доступ к медицинскому обслуживанию, получение мест для детей в школах и позволяла попасть в очереди – пусть и длинные – на получение жилья и других основных услуг[778]. Она увековечила репутацию, а также реальность Ленинграда, Москвы и других крупных городов как мест, где качественные товары не только присутствовали в изобилии, но и были более доступны по цене, где качество культуры и других аспектов повседневной жизни было выше[779]. Луиза Шелли отмечала, что в городах с «режимной системой» уровень преступности был ниже. Правонарушителей, лишенных прописки или не имевших права ее получить, обычно отправляли жить подальше от центральных городских районов[780]. Престиж жизни с постоянной пропиской навязывал степени инаковости – Дитрих Андре Лебер отмечал, что в позднесоветской Москве слово «лимитчик», произносилось ли оно с сочувствием или презрением, обозначало того, чье место не было в столице постоянным[781].

Существовало множество путей, официальных или тайных, чтобы получить штамп постоянного или долгосрочного статуса в Ленинграде и Москве. Честолюбие, талант, хитрость или связи – вкупе с потенциально значительным объемом работы – позволяли нарушать проницаемые границы, чтобы попасть в культурные центры СССР[782]. Ленинград и Москва олицетворяли советскую мечту, концептуализированную гражданами по крайней мере в той же степени, что и государством, – мечту, в которой индивидуальная воля и труд внутри и вне личных связей способствовали восхождению к собственному и коллективному успеху.

Работа и достижение успеха

Официальные усилия по управлению миграцией в Ленинград и Москву не только сужали, но и расширяли возможности советских мигрантов с далекого Кавказа, из Средней Азии и азиатской части России. По мере того как коренное население двух столиц сокращалось и старело, растущей городской экономике требовалось все больше человеческого капитала[783]. Исследовательские институты, государственные ведомства и предприятия постоянно искали новых сотрудников, а потребители искали услуги. Поскольку требования прописки замедляли миграцию из близлежащих регионов, работодатели отдавали предпочтение новичкам, поступившим на общесоюзную официальную работу или учебу, а также тем, кто осмелился просто появиться в Ленинграде и Москве, чтобы предложить или получить широкий спектр навыков и работы, нужный в этих крупных городах[784]. Закиров верил в необходимость желания выживать и процветать в этих хаотичных, но полезных мирах. Работа сержантом милиции, расследовавшим преступления в Москве 1970-х гг., после короткого пребывания дома во Фрунзе, аспирантура в Ленинграде 1980-х гг. убедили его в том, что существует растущий разрыв между теми гражданами, которые процветали в двух столицах, и теми, кто был задавлен конкуренцией, толпой и суматохой, кто жил во все более плохих условиях[785]. Выходцы из дальних республик, такие как он, готовые поиграть с системой проживания и потрудиться, могли возвыситься не только над миллионами русских, оставшихся в окрестных, лишенных привилегий деревнях, поселках и городах, но даже над коренными ленинградцами и москвичами.

Тяжелый труд фигурировал во многих рассказах о мигрантах как путь к включению, который, даже если он не был признан, привел к успеху в Ленинграде и Москве. Связь между работой и включением объединяет советских мигрантов с Кавказа, из Средней Азии и восточных регионов России с постколониальными мигрантами в Европе и афроамериканцами, переехавшими в северные города США в конце XX в. Во всех случаях работа существует как концепция и идеал для того, чтобы опровергнуть популярные и псевдонаучные мифы о лени темнокожих людей и подчеркнуть их способность интегрироваться в западные индустриальные общества в качестве продуктивных граждан. Кеннет Дж. Биндас отмечает, что респонденты в своих устных рассказах о чернокожих американских мигрантах переключались с обсуждения дискриминации на собственную тяжелую работу, сводя к минимуму боль от нетерпимости и подчеркивая свою способность преодолевать препятствия[786]. Советские южные и восточные мигранты часто указывали на культурные особенности или связи, которые позволяли им не только работать бок о бок с местным населением, но и работать лучше него.

Учебные заведения Ленинграда и Москвы были идеальной площадкой для применения трудолюбия и быстрого продвижения в советской системе. Мигранты в один голос утверждали, что университетские библиотеки двух столиц «свежее», лабораторные и другие ресурсы больше, а профессиональные качества их коллег выше, чем в их родных республиках. Ойдин Носирова застала «отцов» русского языкознания и с благоговением говорила о том, как они оказывали постоянную помощь студентам даже вне занятий[787]. Марат Турсунбаев живо вспоминал об уровне свободы в московских вузах, где студенты могли говорить то, что думают. Он был потрясен, осознав в конце 1970-х гг., что ему больше не нужно выучивать сочинения партийных лидеров, чтобы преуспеть в учебе[788]. Бакыт Шакиев отмечал интеллектуальное богатство и вызовы, которые предлагал Ленинград. Он черпал вдохновение для все более высоких научных достижений, зная, что будет постоянно конкурировать с лучшими умами Советского Союза[789]. Поступление и продвижение в ленинградские и московские вузы были не просто наградой за талант или труд, а признанием верности современным советским ценностям, от научных достижений до дружбы народов, допускавшим существование привилегированного пространства для общения и взаимодействия советских граждан независимо от их происхождения.

Ил. 5. Постоянная посетительница Российской государственной библиотеки им. В. И. Ленина в библиотечном зале. Москва, январь 1980 г. Источник: Архив «РИА-Новости» / Фред Гринберг [Fred Grinberg]. Согласно лицензии CC-BY-SA 3.0.

Вне университетской среды Майя Асинадзе считала, что поддержка друзей и знакомых раскрыла ее индивидуальный талант и способствовала успеху. Оказавшись в Москве в 1982 г. и еще не до конца освоившись с русским языком, Асинадзе поступила в фармакологический институт. Она вспоминала, что изучение экономики, химии, биологии и анатомии вместе с более подготовленными студентами было «невероятно трудным. <…> Я много плакала»[790]. Профессора упрекали ее за плохие оценки на первых экзаменах. Утешения соседей по квартире вдохновили ее учиться усерднее, и к концу первого года ее оценки поднялись с «двойки» до «четверки». Учителя это заметили и стали ей помогать. Асинадзе выразила гордость тем, что догнала остальных и потом не отставала от лучших в ее специальности студентов со всего Советского Союза.

Успехи в учебе побудили Асинадзе устроиться на временную работу в московскую аптеку и по окончании учебы получить постоянную должность. Она сразу же почувствовала, что коллеги приняли в ее многонациональный коллектив, в который входили татарин, еще один грузин и таджик, а также русские. «Все, что было действительно важно, – заметила она, – это то, как вы выполняли свою работу». Персоналу нравилась работа и другие сотрудники, отношения строились на принципе: «ты с нами»[791]. Пациенты ценили ее знания в области фармацевтики, что позволяло ей прописывать лекарства, отличные от тех, что назначали врачи. Пациенты оценили ее усилия и результаты: «Я получила так много „спасибо“ от людей. „Ты вылечила меня“, – говорили они. Когда я выходила на работу, выстраивалась очередь людей, ожидающих моей консультации»[792]. В рассказе о своих достижениях она подчеркивала важность своего грузинского происхождения. Как только Асинадзе преодолела языковые трудности, связь с домом повысила ее профессиональную ценность. Она советовалась со своей бабушкой по поводу народных средств и различных трав, чтобы порекомендовать пациентам что-то наряду с лекарствами. А когда она ушла на пенсию: «Говорю вам правду, – [клиенты] плакали»[793]. Ее история мигранта совершила полный круг: от молодой женщины, изо всех сил пытающейся адаптироваться в чужой для нее советской столице, до того, кто использует свое этническое происхождение и связи для улучшения жизни ее граждан.

Советские мигранты чувствовали себя «своими» в «неформальных микрогруппах» или «микромирах», когда они приспосабливались к масштабам двух столиц[794]. Микромиры Асинадзе – от коммуналки до института и рабочего места – содержали смесь из людей разных национальностей, привилегированного включения через дружбу и признанного таланта через работу. Такие миры материализовались среди социальных классов и профессий в Ленинграде и Москве. Даже когда мигранты сделали эти миры своими, они часто определялись государственной политикой и практикой. Навыки, развитые в советских школах, направляли граждан в образовательные или профессиональные анклавы, а высшие эшелоны занимали должности в Ленинграде и Москве[795]. В профессиональном и промышленном труде мигранты преимущественно участвуют в своем трудовом коллективе. Сара Эшвин продемонстрировала важность таких групп, которое государство использовало для участия в обеспечении продовольствием, жильем, медицинским обслуживанием и социальными возможностями, включая досуг[796]. Коллективы – и отдельные люди внутри коллективов – работали, чтобы встать в очередь на покупку автомобилей или стиральных машин, лучшие или более длительные экскурсии, отпуск или комнату в общежитии[797]. Эти возможности и взаимные обязательства заставляли испытывать «подлинную привязанность» к коллективам их членов[798]. В наших интервью коллективы вызвали гораздо более эмоциональный и развернутый отклик респондентов, чем профсоюзы, которые положительно были упомянуты всего один раз за помощь в предоставлении отпуска по беременности и родам[799]. Рабочие коллективы способствовали установлению межличностных отношений и переходу от работы к личной жизни и дружбе[800].

Коллективы могли обеспечить равенство с ленинградцами и москвичами и стать трамплинами личного успеха[801]. Новоприбывшие специалисты хвалили свои первые рабочие встречи. Лали Утиашвили вспоминала, как коллеги приветствовали ее как новую подругу, когда она с минимальным знанием русского языка поступила в Московский сельскохозяйственный институт в 1979 г. Она получила должность как супруга, сопровождавшая мужа, опытного ученого, в столицу[802]. Грузинские и армянские респонденты объясняли такой прием и в конечном счете профессиональный успех репутацией национальных интеллектуальных достижений, которая объяснялась, по мнению одного из них, общей христианской культурой. Остается неясным, отличалось ли отношение к ним от отношения к советским мусульманам; жители Средней Азии хвалили свои трудовые коллективы аналогичным образом и никогда не указывали на религию как на отличительный фактор. Как заявил Леван Рухадзе, различия в многонациональных рабочих коллективах не имели значения, если коллеги считали членов «нужными нам, нашему рабочему месту, нашему коллективу»[803]. Азамат Санатбаев сказал, что коллектив его туристического агентства напомнил ему его маленькую кыргызскую деревню, поскольку сотрудники помогали друг другу. Он вспомнил, что, когда ему нужно было вернуться домой, чтобы навестить больного члена семьи, коллеги собрали деньги, чтобы помочь ему купить билеты[804].

Коллективная солидарность распространялась и на микромиры за пределами профессиональной сферы, поскольку мигранты считали место своим. Необычный путь Шухрата Казбекова привел его из мира фигурного катания к карьере на «Ленфильме». Его талант открывал перед ним двери, когда он перемещался между лучшими спортивными школами Ленинграда. Казбеков вспоминал, что благодаря мастерству фигуриста: «Меня очень уважали. На соревнованиях мне дарили букеты цветов. [Ленинградцы] любили меня»[805]. Он отметил, что нормально относился и к более приземленной должности водителя, отклонив вопрос о трудностях. «Что значит трудно? Я только что пошел на работу. <…>. Это зависит только от того, какой вы человек. Для меня все было легко». О сознательно принятом им решении адаптироваться – он уже хорошо говорил по-русски и тщательно следил за местными и служебными обычаями – он заявил: «В чужой монастырь со своим уставом не ходи»[806]. Казбеков использовал социальные и профессиональные навыки, чтобы «создать» должность каскадера. Как водитель или каскадер, он не вызывал у коллег ничего, кроме теплых чувств. «Мы все помогали друг другу. Здесь, в Ленинграде, я чувствую себя своим, а если бы вернулся в Узбекистан, то почувствовал бы себя чужим». Его энергия и достоинство, которые он приписывал важности, придаваемой узбеками заботам о семье, снискали ему высокую оценку окружающих. Он с удовольствием рассказывал одну историю о том, как коллеги по работе восхищались им за то, что он защитил честь актрисы, выбросив пристающего к ней русского русского в окно на сцене.

Личный талант и социальные навыки переплелись в повествованиях об этих коллективах и микромирах. Важа Гигулашвили вспоминала, что трудолюбие, способности и лидерские качества ее мужа на фабрике в Кутаиси привели к тому, что в 1974 г. его отправили в Москву через систему оргнабора[807]. Вскоре она присоединилась к нему с полной пропиской и возможностью выбрать работу как самостоятельно, так и с помощью государства. Она отказалась от потенциально прибыльной торговли долгими часами на московских улицах, вместо этого устроившись в аптеку, а позже и в супермаркет. «Смелая и общительная», она часто меняла работу, когда ей предлагали более высокую заработную плату, отмечая, что в Москве, «если ты был готов много работать», было легко подняться по карьерной лестнице[808]. Дружба способствовала солидарности и комфорту на рабочем месте. Гигулашвили, как и Асинадзе, поддерживал связь с российскими и украинскими коллегами по коллективу спустя годы после ухода с работы. Джумабой Эсоев также завел несколько друзей на мясокомбинате, поскольку стремился к более высокой заработной плате и социальной мобильности. Он очень ценил тот факт, что не приходилось менять работодателей: руководители фабрик и профсоюзные лидеры сотрудничали, напомнил он, чтобы дать рабочим наилучшие возможности для достижения успеха. Значительная горизонтальная мобильность, позволяющая приобрести различные навыки, сопровождалась вертикальной мобильностью на более высокие должности, такие как сменный мастер, с сопутствующим статусом и окладом[809]. Подобные же воспоминания были у Кудубаева: даже когда он был лимитчиком, его работодатель предлагал ему различное профессиональное обучение, чтобы расширить возможности включения в Москве.

Досуг, проведенный вместе с коллективами, играл большую роль в нарративах о принадлежности. Гигулашвили и многие другие вспоминали о льготных или бесплатных отпусках, которые получали трудовые коллективы, от однодневных поездок на дачи до двухнедельных каникул в санаториях Крыма или по всему Советскому Союзу[810]. Ирма Баланчивадзе, которая работала на ленинградской овощебазе через десять лет после Хамаговой, вспоминала, как всем рабочим раздавали отпускные. У Ленинградского ремонтно-строительного института, где работал Алекс Коберидзе, в 1980-х гг. была турбаза в Зеленогорске, на берегу Финского залива. Он, его коллеги и руководители общались по выходным, купались, плавали под парусом, жарили шашлыки летом и катались на лыжах зимой. Однако он не участвовал в регулярных пьяных ритуалах, желая показать себя дисциплинированным работником.

Истории о превосходстве над принимающим обществом стали почти обязательной частью нарративов мигрантов, поскольку аутсайдеры стремились доказать – тогдашним коллегам и другим, а теперь интервьюерам, – что они стали «своими» в городских пейзажах Ленинграда или Москвы. Нарративы и стереотипы строились на снижении места русских в городах, которые мигранты считали не домом для одной этнической группы, а вершиной советского успеха. Рассказывая о своем сельскохозяйственном институте, Утиашвили подражала Асинадзе и другим, рассказывавшим о тяжелой работе, ведущей к признанию внутри коллектива и за его пределами. В Москве, в отличие от Грузии, говорила Утиашвили: «Самое главное – это сила стремления самого человека». Она утверждала, что ее эффективность способствовала быстрому продвижению по службе: «Я всегда была на первом месте. Я получила много наград и признание. Я получала премии и всегда выполняла план»[811]. Сауле Искакова, работавшая в Ленинградском инженерно-экономическом институте, вспоминала: «Меня очень уважали за мой интеллект»[812]. Это помогло ей преодолеть ее опасения по поводу культурной адаптации. Отождествление интеллекта и уважения с избытком встречается в рассказах мигрантов, в дополнение к идеалу работы, и как резюмировал Бакыт Низомов: «[Там так: ] если ты достаточно способен, у тебя вообще не будет проблем»[813].

Мигранты обращались к таланту и трудолюбию, чтобы узаконить свой успех и охарактеризовать Советский Союз как меритократию. Фаршад Хаджиев в своих размышлениях об СССР расширил марксистскую концепцию труда до практически универсальной: «Все было справедливо, вполне справедливый мир. Маркс был гением. Все люди были равны. Это не зависело от национальности. Работы Маркса говорят о равенстве, которое можно найти в Библии или Коране. По работе судили, чего вы достигли»[814]. А Деа Кочладзе говорила о трудности карьеры в российском городе, где тяжелая работа была высшим судьей. Несмотря на то, что она приехала в Москву в возрасте десяти лет и училась в одной из лучших школ, Кочладзе вспоминала о постоянном стрессе и необходимости превосходить местных россиян, чтобы поступить в медицинский институт и в итоге сделать карьеру в области неврологии, в том числе преподавать в ведущем медицинском институте. Она говорила: «Чтобы добиться успеха в Москве, нужно много работать. Желающих работать много, а мест мало, поэтому надо работать так, чтобы никто другой не был в твоем деле настолько хорош, как ты»[815].

Болот Орузбаев говорил о тяжелой работе не столько как об инструменте социального включения, сколько как о необходимости для того, кто стремился содержать свою семью в Кыргызстане. Он, никогда не собиравшийся жить в советской столице, искал наличные деньги в Москве 1980-х гг. Его навыки агронома позволили ему устроиться на работу в колхоз «Луч коммунизма» в пригороде Москвы. Однако даже его Ленинской стипендии оказалось недостаточно, чтобы обеспечить значительные денежные переводы домой. Он просматривал вакансии на досках объявлений, которые в Москве висели повсюду, в поисках второй работы. Сначала он устроился на работу вечерним шофером-секретарем у директора завода, потом стал ночным охранником. Легкость поиска относительно прибыльной неофициальной работы привлекла его жену, семья которой нуждалась в деньгах. Днем она работала на стекольном заводе, а ночью мыла полы. Тем не менее привлекательность профессиональных возможностей Москвы манила. Жена Орузбаева выкраивала время между двумя работами для того, чтобы учиться, и поступила на программу бухгалтерского учета в московском вузе. Даже Орузбаев, хотя и не заявлял о желании инкорпорироваться, стремился подчеркнуть свое превосходство над москвичами в плане высокой культуры, заявляя, что его неизменная тяга к поэзии на фарси, а также знание русских мастеров стиха и прозы дали ему доступ к знаниям, которые мало у кого были в столице[816].

Леван Рухадзе прямо заявил о явных преимуществах, которыми обладают приезжие с Кавказа и из Средней Азии в городе, где для всех была работа. Рассуждая о своем быстром продвижении от авиационного инженера до руководителя группы, а затем до начальника института, он заявил:

Можно я буду несколько нескромным? Я был трудолюбив, не пил, и эти два качества отличали меня. Это одно из отрицательных качеств русского человека. После работы они должны «хорошо» отдохнуть, под этим я подразумеваю выпить. Ну, конечно, не только русские любят отдыхать и расслабляться после работы, но нужно знать свои пределы. Одно дело выпить кружку пива после работы и пойти домой; совсем другое – напиться так, что не знаешь, как добраться до дома. К сожалению, такой тип поведения был частым среди русских. Кроме того, я никогда ни на что не жаловался на работе. Если мне давали дополнительную работу, я не пререкался, всегда все делал[817].

Рухадзе присоединился к Коберидзе и другим, подчеркнув свой отказ присоединиться к «русской» культуре употребления алкоголя. Мигранты с Кавказа и из Средней Азии использовали трезвость как культурную ценность, которая сигнализировала о том, что они лучше подходят для двух столиц, ориентированных на достижения, чем само принимающее городское население. Папашвили отметил опасность, которую представляло пьянство россиян на стройках, потому что то, как проводила время отдыха строительная бригада, подвергало их всех, не говоря уже о ком-то, кто может проходить мимо, большой опасности. Хаджиев считал, что русское пьянство разрушало мифический образ русского народа как «старшего брата»: «Что меня действительно беспокоило в жизни [в Москве 1970-х гг.], так это то, как люди здесь пили, курили да и просто бездельничали». Он разъяснил разницу в трудовой этике между русскими и его соотечественниками-таджиками: «На Востоке, когда условия непростые, скажем, у вас есть семья, которую нужно содержать, мы сделаем все, любую работу, чтобы обеспечить лучшие условия для своей семьи. Или, если человек чувствует себя подавленным, он пойдет и найдет себе занятие, он пойдет и поработает, просто чтобы отвлечься. Но здесь все наоборот. Если человеку плохо, он просто пойдет и выпьет, а потом продолжит пить. Дома все не так»[818]. Хаджиев вспоминал попойки огромного размаха в Москве начала 1980-х гг. Эти действия уже привлекли официальное внимание, так как за поведением жильцов, в том числе за пьянством, следили дружинники, которые заменили воспитателей в рабочих общежитиях[819]. Эти распространенные алкогольные нарративы приравниваются к рассказам мигрантов на Западе. Приезжие подчеркивают превосходство своей культуры, а также индивидуальных качеств, которое способствуют их вкладу и успеху в современных городах. Статус тех, кто может принадлежать городу и кто не сможет стать там своим, изменился, когда Ленинград и Москва стали изображаться как места, созданные для достижения успеха, а не как дома для определенной этнической группы[820].

Азамат Санатбаев просто считал, что москвичи ждут, что всю работу сделают за них, и действительно не любят трудиться[821]. Армянин, опрошенный Йоханнесом Ангермюллером, считал, что русские – «бездельники», в отличие от армян, которые используют Божьи дары путем усердного труда[822]. Орузбаев, подобно Казбекову и другим, считал, что определенные культурные ценности, в том числе уважение к старшим, которое проявлялось в том, что российским пожилым гражданам уступали места в общественном транспорте и помогали им в случае необходимости, позволило выходцам из Средней Азии получить признание в крупных российских городах[823]. Сами русские оценили и в какой-то степени переняли это поведение. Эмиль Дрейцер отмечал, что в советском этническом юморе сочетались негодование и зависть к способности южных меньшинств, в первую очередь грузин, добиваться успеха в крупных российских городах[824]. Способность работать как внутри системы, так и вне ее, по-видимому, ускользала от принимающего населения.

Свои, отношения между полами и секс

Мигранты-мужчины с Кавказа и из Средней Азии использовали свою способность привлекать местных женщин, чтобы подчеркнуть свое господствующее положение и включенность в сообщество. Сексуальные подвиги наглядно свидетельствовали о том, что они не только принадлежали новой среде, но и процветали в сердце Советского Союза. В сексе и отношениях следует выделить несколько дискурсов. Женщины могли «отвлекать» от тяжелой работы, необходимой для достижения успеха в двух столицах, а некоторые видели в межэтнических отношениях угрозу «традиционным» ценностям Кавказа или Средней Азии. Другие мужчины и женщины-мигранты считали свои культурные ценности и убеждения в отношении пола, а также семьи более совместимыми с современным обществом, чем те, которых придерживалось принимающее население.

Русские женщины, как и работодатели, вероятно, отмечали и преимущества трезвого образа жизни граждан. Шухрат Казбеков зарекомендовал себя как надежный спутник, который провожал женщин домой с «Ленфильма» и с вечеринок после работы. Его доброжелательность сохранялась даже после того, как его российские коллеги впадали в различные стадии алкогольного опьянения. Эмин Газюмов считал, что русские женщины быстро осознали преимущества трезвых и трудолюбивых партнеров и большую вероятность найти такого среди азербайджанцев: «Они променяли бы троих своих на одного нашего»[825]. Эльнур Асадов с гордостью заявлял, что «успех» у русских женщин позволил ему преодолеть разочарование по поводу дискриминации, с которой сталкивались азербайджанские торговцы: «Местные видели, как мы приезжаем и гуляем с их женщинами, хорошо зарабатываем. <…>. Все это вызывало у них недовольство. Русские женщины гуляли с нами, ходили в рестораны с нами»[826]. Дина Атаниязова предложила женский взгляд на такие отношения, полагая, что они значительно повышают статус новичков в их собственных сетях, а также дают чувство превосходства над принимающими русскими.

Советский этнический юмор отражал подобные тропы межнациональных отношений. Южные мужчины наделялись сексуальной и экономической доблестью, раздавая свои «дары» русским женщинам. Некоторые шутки были окрашены негодованием, изображая, например, грузин нецивилизованными и скотоподобными, а также сексуально-озабоченными[827]. Мигранты, опрошенные для этого проекта, отмахнулись от таких шуток, как от проявлений обычной ревности; Асадов отметил, что, хотя русским не нравилось видеть, как «их» женщины гуляют с азербайджанцами, они постоянно были слишком пьяны, чтобы проводить их домой даже на собственных свиданиях. Закиров рассказал, что репутация трезвенников у выходцев из Средней Азии позволила ему получить одобрение родителей его московской невесты на брак, хотя позже он распался.

Другие мигранты критиковали показную распущенность русских женщин, полагая, что такое поведение в меньшей степени подходит для современного работающего города, нежели их более скромная культура. Бакыт Шакиев утверждал, что женщины не могли устоять перед призывниками-мужчинами, служившими в его роте под Москвой в 1976 г. Они кричали в окна и лезли по водосточным трубам, чтобы «навестить» солдат. Шакиев с гордостью говорил о том, что сопротивлялся этим атакам, которые наносили ущерб боевому духу его роты. Он считал, что подобное активное поведение женщин было вызвано особенностями демографии данного района, где было немного мужчин, а также особенностью российской культуры. В рассказе Шайдуллы Агаева порицание женщин сложно смешалось с признанием собственного достоинства, что доставляло ему удовольствие. Возможности для свиданий возникли у него почти сразу после того, как он приехал торговать в Москву в 1982 г. Агаев утверждал, что русские женщины гуляли «с несколькими мужчинами сразу»[828]. Он рассказал, что отвергал знаки внимания, поскольку этого требовали чувство чести и уважения, желание отдавать предпочтение работе и понимание того, что он никогда не сможет жениться на русской, что будет считаться «грехом» в его родной деревне – барьер, который жители Средней Азии также принимали во внимание, выстраивая отношения с женщинами. Стремление Агаева сбалансировать привязанность к дому и стремление влиться в новый большой город вызывало чувство противоречия даже в рамках интервью. Позже он рассказал историю о том, как его соблазнила симпатичная русская женщина, проходившая мимо его торгового прилавка. То, что началось с бесплатных помидоров, закончилось совместным проживанием.

Фуад Оджагов считал, что искушение русскими женщинами заманивает в ловушку многих мигрантов и может поставить под угрозу успешную профессиональную карьеру. Оджагов объединил в своем рассказе наблюдения за сексуальными отношениями, в которых он, возможно, участвовал, с противопоставлением предпочитаемого им города – профессиональной, дисциплинированной Москвы – Ленинграду:

Отношения между мужчинами и женщинами в то время очень отличались в Москве от Баку. Сейчас, я не думаю, что есть большая разница. Тогда отношения в Москве и в России были более свободными. Они и сейчас, наверное, более свободные, чем в Азербайджане. Там более свободные нравы. Когда кавказский мужчина попадает в Россию или на Украину, там он чувствует себя более свободным. Особенно свободные нравы я видел в Ленинграде. Я туда ездил пять раз, будучи студентом. Ленинград был развратным городом. Я помню бар в Ленинграде, кажется, назывался почему-то «Ольстер». Когда мы зашли туда, мы просто обалдели от того разврата, который там царил. Я, например, не был ловеласом. Но благодаря свободе я мог набраться опыта, которого нельзя было получить в Баку. Многие азербайджанские студенты гуляли с русскими женщинами. Одни были ловеласами, занимались этим как спортом[829].

Оджагов, как и Агаев, смешал нарратив неодобрения с рассказом, прославляющим его собственные успехи, который показывал его как своего на нескольких уровнях: как трудолюбивого человека, который может привлечь русскую женщину, как москвича и человека, который может участвовать в «спортивном состязании» наряду с другими своими земляками.

Среднеазиатские женщины выражали превосходство над русскими женщинами, которых считали плохими женами и матерями. Таджикские жены, приехавшие после своих мужей, говорили, что русские женщины часто бывают пьяными, склонными к манипуляциям, к тому, чтобы тратить деньги или изменять своим мужьям. Это, по их мнению, было основной причиной алкоголизма среди русских мужчин. Такое поведение разрушало семью, а также карьеру и отрезало пути к процветанию. Детей также воспитывали, не прививая ценностей дисциплины и самопожертвования, которые многие мигранты считали решающими для советских путей восходящей мобильности. Элисо Сванидзе, когда она переехала в Москву из Грузии, выразила сожаление о том, насколько поведение русских женщин – которое, по ее мнению, было связано с их отношениями с мужчинами, – отличалось от поведения идеальной советской женщины, сильной и хорошо образованной. Именно такой с детства стремилась стать сама Элисо[830]. Женщины Кавказа и Средней Азии, так же, как и мужчины, использовали гендерные роли, чтобы усилить, а возможно, и поставить под сомнение свое чувство принадлежности к Ленинграду и Москве.

Свои и государство

Формы и отношения принадлежности к нации обусловливало государство. Резидентский статус, политика и практика устройства в университеты и на работу, формирование и роль рабочих коллективов, модели гендерных отношений – все это занимало важное место в определении социального и этнического состава, а также ценностей, которые, как считается, связывались с крупными городами. Тем не менее мигранты не замечали центральную роль государства, предпочитая личную инициативу и связи. Начиная новую жизнь, они осознали свою способность использовать институты и процедуры в своих интересах. Землячества и коллективы возникали как органические институты, используемые для реализации личных стратегий продвижения. Такие культурные практики отличались от того, что пропагандировалось дружбой народов, но считались соответствующими личным и семейным ценностям и идеалам, к которым следовало стремиться. Постоянство структур государства во времени и пространстве также объясняет его удаление на задний план в нарративах мигрантов. Государственные институты оставались стабильными от Хрущева до поздней перестройки. Вмешательство сталинской эпохи и урбанизация обусловили появление того, что Морган Лю назвал «современным населением»[831]. Идеалы прогрессивной социалистической цивилизаторской миссии и реальность советской бюрократии проникали повсюду, достигая дальних восточных и южных деревень. О необходимости взаимодействовать с государством в Ленинграде и Москве мигранты вспоминали прежде всего тогда, когда нужно было решать сложные вопросы. В этих случаях они считали официальные учреждения и чиновников сговорчивыми. Успехи во взаимодействии с государством обеспечили кавказским, среднеазиатским и азиатским советским мигрантам еще один уровень, на котором они становились «своими», и подтвердили их собственную веру в позднесоветский динамизм, поддерживающий движение снизу вверх.

Майя Асинадзе буквально повторяет высказанное Арюной Хамаговой мнение, что упорство изнуряет и в конечном счете побеждает бюрократов. Это касалось битв за скудные ресурсы, такие как жилье:

В то время [в 1982 г.] нас переселили из нашего старого многоквартирного дома [в центре Москвы]. В нашей квартире было прописано много людей: Людмила, два ее сына, я и другие, и они обязаны были дать каждому из нас новую квартиру. Сначала мне, как новичку, ничего не хотели давать. Но я сказала, что я прописана в Москве, в этой квартире, и что я имею полное право на новую квартиру. Я имела полное право, потому что это был Советский Союз. Это был Советский Союз. Ну, меня выслушали, подали иск и дали мне квартиру на проспекте Мира. Позже [в 1985 г.] я поменяла эту квартиру на ту, в которой живу сегодня. Тоже в центре Москвы, большое спасибо. В те времена они просто не могли отказать мне в том, на что я имела право. Сначала мне хотели дать квартиру на окраине Москвы, но я отказалась. Я всегда жила в центре и не принимала такой обмен. Я вернулась во второй раз, и мне согласились дать то, что я хотела: квартиру на проспекте Мира в центре Москвы[832].

Слова «это был Советский Союз» часто звучат в рассказах мигрантов, подчеркивая, как мигранты почувствовали себя «своими» благодаря связям со своим государством. Абдул Халимов считал, что в то время чиновники боялись граждан[833]. Желание отстаивать социальные права граждан, даже мигрантов в Ленинграде и Москве, способствовало включенности в сообщество и мобильности. Тамрико Оцхели открыла собственный магазин, отказавшись от поступления в университет. Общение с чиновниками она считала доказательством своей ценности для Москвы:

В мое маленькое дело никто не вмешивался, но разобраться со всем было очень тяжело. Я работала в магазине одна, иногда мне помогали члены моей семьи. <…> Однажды мне пришлось столкнуться с городскими властями, когда я открывала свой магазин [в 1980 г.]. Все уладилось очень быстро, без проблем. А когда родилась моя дочь, мэр города помог моей семье. Первые полгода ребенка кормили бесплатно, и это было для нас очень большим подспорьем[834].

Не всегда настойчивые жалобы гарантировали успех. Леван Рухадзе, несмотря на должность директора авиационного инженерного института, в начале 1970-х гг. получил для себя и своей семьи лишь небольшую квартиру в одном из дальних пригородов Москвы. Ему сказали, что придется ждать десять лет, чтобы получить что-то в центре города. Мигранты могли воспользоваться неофициальным рынком жилья, хотя это было сопряжено с определенными рисками. Дине Атаниязовой, отказавшейся жить в «развратном» студенческом общежитии, пришлось искать жилье самостоятельно. Ее первый опыт был мучительным: «Мне пришлось однажды жить несколько месяцев в коммунальной квартире, снимая комнату, и там был второй жилец – русский алкоголик с женой из Подмосковья, который воровал продукты и спиртное из моего холодильника, замачивал свои брюки в общей ванной сутками, бегал во время запоев с ножом по квартире и т. д. Как только я смогла найти возможность, я сняла отдельную квартиру»[835]. В этом повествовании отсутствовали какие-либо обвинения в адрес государства и даже само упоминание о нем. Атаниязова обладала способностью действовать вне рамок официальных жилищных практик, чтобы в итоге получить то, что она хотела. Эта упорность закрепила в ее сознании ощущение принадлежности к числу способных и трудолюбивых граждан, противопоставляя ее, в данной истории, русскому пьянице и дебоширу из Подмосковья, которому не хватало ни желания, ни воздержанности, чтобы добиться успеха. Бытовые вопросы были проблемами, которые советские граждане должны были решать в первую очередь самостоятельно, прежде чем рисковать контактировать с бюрократией.

Комсомол стал местом не только равенства и привилегий, как обсуждалось в главах 2 и 4, но и местом, где по мере продвижения по служебной лестнице можно было приобретать личные навыки и создавать новые связи. Кочладзе, одна из немногих опрошенных нами мигрантов, которая провела школьные годы в Москве, вспомнила, что это способствовало ее успеху в гиперконкурентной среде столицы:

Я была очень активным членом комсомола еще в советское время. Я была комсомольским секретарем в своей школе. Кстати, моя сестра тоже была секретарем комсомола в своей школе. Они были в разных районах Москвы. Она старше меня, поэтому раньше меня попала в комсомол. У нас с сестрой одна фамилия, поэтому, когда я пришла в штаб и они спросили мою фамилию, они уже знали, кто я такая. Они сказали: «Еще одна Кочладзе!» Так что наша семья была довольно активной. Это была действительно важная организация. Она помогала занять молодежь и объединяла нас в идейном плане. Мы верили в наше светлое будущее, и это объединяло нас. Комсомольская работа занимала большую часть нашего свободного времени и избавляла нас от неприятностей. Я очень благодарна этой организации, потому что многое узнала о лидерстве и планировании. Теперь на работе у меня нет проблем с самоорганизацией и использованием своего времени по максимуму. Мне легко вести группу или вести занятия в институте. Я не только не чувствовала себя меньшинством в комсомоле – я была лидером[836].

В университетских комсомольских ячейках студенты делились друг с другом информацией о карьерных путях и контактах, а лидеры работали над расширением возможностей. Анарбек Закиров, ячейку которого возглавлял татарин, отмечал, что его соратники чувствовали себя связанными своим прошлым членством в октябрятской и пионерской организации до вступления в комсомол, независимо от того, где они выросли.

Членство в коммунистической партии было еще более тщательно продуманным выбором, который мог помочь сделать карьеру, но также мог привести к отдалению от друзей и своих сетей. Айбек Ботоев вспоминал: «Я жил в Союзе, и, конечно, все были в комсомоле. Я никогда не чувствовал себя иначе, чем кто-либо другой. Хотя я так и не вступил в партию. Это был просто карьерный шаг. Люди вступали в нее только для того, чтобы подняться выше по лестнице. Партия была не для меня; в академических кругах я действительно не считал это необходимым. В армии это легко было сделать. Мне предлагали эту возможность, но я отказался. Я не собирался оставаться в армии только для того, чтобы попасть в партию»[837]. Фуад Оджагов тщательно обдумал эту возможность, зная по привилегированному происхождению своей семьи в Баку преимущества и связи, вытекающие из членства. В Ленинграде и Москве это могло позволить ему стать своим среди «рафинированного общества молодых, интеллектуальных элит»[838]. В то же время он не хотел выражать согласие с политикой партии или рассматривать себя в качестве государственного деятеля. Как мы увидим позже, в главе 7, он сожалел о своем решении вступить в коммунистическую партию в годы перестройки.

Коррупция – или, точнее, использование коррупции – могло создать чувство принадлежности и лидерства, но также и вызвать ощущение разочарования. Орузбаев гордился своей способностью использовать коррупцию в советской государственной авиакомпании «Аэрофлот» и помогать соотечественникам. «Без взяток часто невозможно было купить билеты, даже когда самолеты летали наполовину пустые. Если бы вы протянули паспорт и попросили билет до Оша, они бы сказали: „Билетов больше нет“. Но если билет стоил, допустим, шестьдесят [рублей], а в паспорте лежали бы сверху еще десять, то есть как бы „чаевые“ <…> без проблем сразу выписывали билет»[839]. Орузбаев выглядел очень довольным, когда продемонстрировал интервьюеру свою способность подсунуть эти дополнительные деньги кассиру. Он ошибочно полагал, что после распада СССР «Аэрофлот» обанкротился, и считал это справедливым возмездием государству, которое допускало такое поведение на территории всего Союза.

Городская жизнь и лояльность

Городские пейзажи Ленинграда и Москвы манили мигрантов, которые, когда не были заняты работой, искали возможности приобщиться к их многолюдным улицам и культурной жизни. Леван Рухадзе даже вдали от центра восхищался достопримечательностями, до которых мог добраться. Всего одна поездка на пригородной электричке отделяла его и его детей от бесконечного числа театров или мероприятий, предназначенных для молодежи. Он всегда мог попросить друга или родственника взять детей к себе, чтобы они с женой могли сходить на балет в Большой театр. Гульнара Алиева становилась ленинградкой, просто гуляя по Невскому проспекту – либо ранним утром, когда тишина позволяла ей проникнуться архитектурой, либо в середине дня, когда ее окружала суетливая толпа. Она восхищалась тем, что стала частью одного из самых красивых городов мира. Гордые мигранты-ленинградцы выражали свою причастность к городу, дискредитируя соперника – Москву. Санатбаев утверждал, что москвичи всегда торопятся и предпочитают напористость и некультурные удовольствия в противоположность ленинградскому уважению к элементарным человеческим отношениям и искусству. Описание «развращенного» Ленинграда Оджаговым свидетельствует, что эти стереотипы работают в обе стороны.

Мирбек Серкебаев чувствовал себя «своим» в Москве из-за ее постоянно растущей мультикультурной палитры, позволяющей ему объединить дом и чужбину. Всякий раз, когда ему было одиноко, Серкебаев прогуливался по центральным улицам, где непременно встречал «своих» из Ферганской долины, легко узнаваемых по тюбетейке[840]. Фаршад Хаджиев любил посещать различные декады и фестивали, которые проводились каждой республикой на улицах Москвы и в домах культуры[841]. Абдул Халимов сразу оценил многонациональный характер Москвы, но еще больше то, что, в отличие от западных городов, которые он видел по советскому телевидению, в ней не было этнических «гетто». Все народы, как он считал, живут здесь вместе, ходят вместе и вместе работают в относительном равенстве и согласии.

В Ленинграде и Москве все конфессии могли исповедовать свою религию, но с осторожностью. Лишь единицы наших респондентов соблюдали свои верования в новых городах. Большинство заявляло, что предпочитает светский или атеистический образ жизни или считает свою религиозность внутренним, личным делом. Майя Асинадзе рассказала, что посетила несколько православных приходов, прежде чем остановилась на одном, среди прихожан которого было значительное количество грузин. Лали Утиашвили делала то же самое, молясь в соборе по праздникам, крася яйца и зажигая свечи. Однако она скрывала свои визиты в церковь от коллег. «[Для] человека моего положения, – заявила Утиашвили, продвинувшаяся по служебной лестнице в сельскохозяйственном институте, – это было запрещено, и, если бы кто-то узнал об этом, меня могли уволить»[842]. Первоначальное беспокойство Фаршада Хаджиева по поводу посещения ленинградской мечети было связано с преобладанием татар среди прихожан, но он рассказал, что легко приспособился – и будучи ученым-ядерщиком, он не выражал никакого волнения по поводу потенциальной опасности для своего положения.

За исключением торговцев, чей опыт рассматривается в следующей главе, мигранты в подавляющем большинстве сообщали, что чувствовали себя в безопасности на улицах Ленинграда и Москвы. Уличная преступность считалась крайне редкой, если вообще существовала. Серкебаев считал, что московская милиция ведет себя гораздо мягче, чем в его родном городе Ош. Когда однажды ночью он напился на вокзале и был задержан милицией, он получил только устное предупреждение – меньше, чем, по его мнению, заслуживал[843].

Анарбек Закиров вспоминал, как пришел к тому, чтобы почувствовать себя москвичом во время первого приезда в город. Его трансформация произошла в первую очередь потому, что он и другие студенты ощутили «свободу в сердцах», получив доступ к международным академическим материалам и возможность обсуждать любую академическую точку зрения, если речь не шла о политике. Его понимание ценности культуры возросло во время службы в милиции. Его назначили охранять ценные художественные выставки, и он полюбил французский импрессионизм и русское искусство. Он чувствовал себя одновременно частью города и мирового сообщества. Он подружился с москвичами и интегрировался в городскую культуру, тем более что его отношения с местной женщиной стали серьезными. Для него «москвич – это все: речь, одежда, образ мыслей, стиль жизни»[844]. Для него и других мигрантов в Ленинграде или Москве это включало посещение кафе, книжных магазинов и культурных мероприятий, где низкие цены позволяли им в некотором смысле смешиваться с городской элитой.

Вопреки мифу о холодном городском ландшафте Клод С. Фишер утверждал, что в городах полно потенциальных сетей, открытых для новичков[845]. Формально ограниченные режимом прописки, послевоенные Ленинград и Москва превратились в центры общесоюзных стратегий продвижения. Географическая и социальная мобильность были теперь тесно связаны между собой, что вызывало разочарование у тех, кто не хотел быть вырван с корнем из дома, и удовлетворение у других – неквалифицированных, полуквалифицированных или квалифицированных торговцев, рабочих или инженеров, – которые обращали советские пространственные иерархии в свою пользу, независимо от того, оставались ли они в двух столицах или возвращались домой. Индивидуальные амбиции и мастерство смешивались со связями и микромирами для достижения советской мечты.

Сети мигрантов, созданные до и во время пребывания в Ленинграде и Москве, оказали длительное влияние не только на работу, но и на идентичность и качество жизни[846]. Профессиональные, торговые и иные связи, протянувшиеся до восточных и южных краев СССР, изменили повседневную жизнь миллионов советских граждан. Ленинградцы и москвичи встречали грузин, узбеков и других в университетах, многонациональных трудовых коллективах и торговых ларьках. Встречи стимулировали профессиональные и личные отношения. Обосновавшиеся мигранты помогали новоприбывшим и членам своих семей, если те начинали искать возможности стать своими в двух столицах. В основе позднесоветского динамизма лежал неоднозначный характер и спорадическое применение государственной политики в отношении внутренних передвижений. Советское государство структурировало мобильность и сети мигрантов, но оно было далеко от того, чтобы контролировать жизнь своих граждан. Широкие просторы открывались для проявления личного таланта и инициативы, которые затем обеспечивали официальное признание и награды.

Происхождение, социальный статус и другие советские категории, наряду с индивидуальными планами, оказывали влияние на пути пребывания кавказских, среднеазиатских и мигрантов из восточных регионов РСФСР. И они же определяли множество путей включения в современный европейский, богатый, быстро развивающийся мир. Как выяснили Сара Ахмед и ее коллеги, изучая процессы включения в других местах, мигранты подчеркивают, что сочетание местных, национальных (а в данном случае советских) и общечеловеческих ценностей позволяет им превзойти принимающее общество. Их работа и достижения в сексуальной, профессиональной или иной сфере будут признаны другими мигрантами, принимающим обществом или государством, и сделают для них эти города своими[847].

В рассказах респондентов проявляются как ограничения, так и возможности позднесоветской эпохи. Иерархия различных видов регистрации усложняла жизнь тем, кто не имел отношения к учебным заведениям или официальным местам работы. Система держала на расстоянии более робких, хотя и гораздо более близких географически граждан, но поощряла тех, кто был готов жить в «серой зоне» неофициального статуса. Человек мог попасть в опасную ситуацию. Процветала коррупция. Мигранты в целом стремились решать проблемы и доказывать свои способности и возможность приспосабливаться к городам, которые они стремились взять штурмом. Принадлежность могла повлечь за собой испытания, но дружба и отношения, сети и коллективы, официальные и неофициальные, позволяли почувствовать себя в безопасности и продолжить свой путь в сердце СССР. Однако истории торговцев об укоренении на новых местах становились все менее радужными в 1980-х гг. и во время перестройки.

Глава 6

Мигранты как маргинальный слой общества

«Когда ты вернешься?» – спрашивали дети Айжамал Айтматовой, когда она садилась в поезд на юге Кыргызстана в 1986 г. Их мать ждала еще одна долгая поездка и месячное пребывание в Москве, где она собиралась продавать платки. Страх, что она больше не сможет обеспечивать детей, подтолкнули Айтматову присоединиться к сотням тысяч торговцев на улицах и рынках советской России. Особенно много их было в столице. Страхи Эльнура Асадова были связаны с больными родителями и больной экономикой в Баку. В 1982 г. он присоединился к хорошо зарекомендовавшей себя сети по продаже цветов. В том же году Джасур Хайдаров занялся продажей фруктов, чтобы поддержать сестру, которую он привез в Москву из маленького узбекского городка для получения квалифицированной медицинской помощи. Мээрим Калилова покинула свою кыргызскую деревню и занялась торговлей только после того, как не смогла поступить в институт. Все они знали или узнали о беспрецедентных привилегиях и ресурсах Москвы. Айтматова, Асадов, Хайдаров и Калилова влились в ряды маргиналов в советской столице, количество которых быстро росло по мере увеличения дистанции между российским центром и южными окраинами.

Московское изобилие ежегодно привлекало миллионы людей: от покупателей, которые приезжали на выходные и отвозили свои трофеи домой в близлежащие города и районы на так называемых колбасных поездах в 1970-е гг., до покупателей и продавцов из далеких республик[848]. Неофициальная потребительская торговля значительно увеличилась в 1980-е гг.[849] Послевоенные Ленинград, Москва и другие крупные города создали колхозные рынки для легальной продажи крестьянами продукции подсобных хозяйств. Происхождение товаров, которые туда попадали, и способность торговцев продавать их больше зависели от сетей и связей, близких и дальних, чем от административных правил. Уличная торговля вышла в последнее советское десятилетие на оживленные углы улиц, автобусные остановки и станции метро, несмотря на санкции городских властей[850]. Джеймс Миллар ввел термин «малая сделка» для обозначения молчаливого соглашения между государством брежневской эпохи и все более привилегированным, потребительским городским обществом. В обмен на политическое безразличие ленинградцы, москвичи и прочие могли выйти за пределы официального сектора, во «вторую экономику» СССР для удовлетворения спроса на товары и услуги[851]. Наталья Чернышова задается вопросом, можно ли в расцвете потребительской торговли увидеть результат сделки или же только неспособность государства остановить постоянно растущий поток товаров, покупаемых и продаваемых по всему Союзу с эпицентром в Москве[852].

«Городские неформальности», как назвал их Орен Йифтахель, характерны не только для Советского Союза[853]. Неформальная экономика, построенная на новичках, таких как Айтматова, Асадов, Хайдаров и Калилова, становится основой продолжающегося роста крупных современные городов, жители которых требуют все более высокого уровня жизни. Мигранты, прибывающие в такие города без необходимых документов для долгосрочного проживания, приносят творческую и экономическую энергию при низких краткосрочных и долгосрочных затратах. Йифтахель связывает неформальность конца XX в. с новым «городским колониальным стилем». Бывшие имперские державы пренебрегают прежними владениями, поскольку видят, как потоки населения, в которых раньше преобладали европейские поселенцы, переселявшиеся за границу, уезжают обратно[854]. Саския Сассен-Куб называет это явление «периферия ядра»[855]. В Советском Союзе самым желанным пунктом назначения был центр Москвы, который постепенно занимали среднеазиатские и кавказские торговцы. Советское государство, его чиновники и принимающее население встречали уличных торговцев и их так называемые дефицитные товары смесью радушия, терпимости и отвращения, что затрудняло их интеграцию в городское пространство Москвы.

Растущая неформальная экономика позднего СССР остается малоизученной и до сих пор рассматривается в основном с точки зрения дееспособности государства[856]. В этой главе пойдет речь о разнообразных ее эффектах, связывающих центр и окраины СССР, влияющих на экономику домохозяйств, потребительское поведение и повседневные отношения в масштабах всего Советского Союза. Индивидуальные истории показывают, как влияние снизу формировало контуры позднесоветской экономики, и раскрывают проблемы, а также возможности участия в неформальном обмене. Используя методы, которые одновременно подрывали и поддерживали систему, торговцы работали через артерии мигрантских сетей. Майкл Кирни характеризует эти сети как «сосудистую систему, через которую проходят люди, информация, товары, услуги и экономическая ценность»; такие системы, однако, зависели от интимных, личных, а иногда и от мимолетных и случайных связей[857]. Торговцы и сети поддерживали экономическую активность в южных республиках, реагируя на изменение отношений между центром и периферией. Затем этот динамизм сформировал потребительскую и уличную жизнь в Москве и Ленинграде и по всему СССР в 1980-х гг.

В своих историях четыре торговца подчеркивали тяжелые, а в некоторых случаях мучительные для них решения расстаться с друзьями и семьей. Каждый говорил о своей способности преодолевать расстояния, а также о незнакомых лицах, тесных пространствах, серых зданиях и таком же небе, которые представляли чуждую московскую среду. Они считали, что индивидуальная ловкость и решительность, а также общая советская культура помогли им вписаться в преимущественно славянский, но разнообразный этноландшафт Москвы[858]. Торговые сети сформировались в основном по этническому признаку; Айтматова, Асадов, Хайдаров и Калилова соответствуют тому, как Мин Чжоу описывал транснациональных этнических предпринимателей в современных западных городах. «Ограниченная солидарность» облегчает выявление и использование прибыльных возможностей, не признаваемых принимающим обществом. Солидарность также противостоит социальной и культурной изоляции и потенциальной дискриминации[859]. В Москве этнические различия, как обсуждалось в предыдущих главах, наделяли кавказских и среднеазиатских мигрантов особым статусом. Если Асадов вспомнил о значительном расизме, то остальным трем скорее ближе был дискурс дружбы народов. Они утверждали, что, несмотря на социальную изоляцию, Москва стала, возможно, не первым, но «вторым домом» как для русских, так и для нерусских[860].

Постоянная привязанность к дому и семьям в сочетании с двойственным отношением властей и общества к их присутствию запутала этих торговцев в вопросах идентичности. За исключением, возможно, Калиловой, они не стремились, подобно мигрантам в предыдущей главе, стать здесь своими. Между собой конкурировали существовавшие одновременно, но в параллельных измерениях установки: идеи успеха, связанные с Москвой, и идеи семьи и нации, связанные с домом. Этническая принадлежность и семья стали «почвой значимости», по словам Сары Ахмед и ее коллег; то есть «фрагментами, которые воображаются как следы столь же воображаемого домашнего целого»[861]. Мигранты использовали представления об ограниченной советской общности с единой «мифоисторией», а также с «подвижным и операциональным» чувством идентичности[862]. Дистанцированность и изоляция сохранились, несмотря на то, что эти торговцы подчеркивали степень своей включенности в общественную жизнь Москвы и признавали привлекательность современных идеалов, включая гендерное равенство и высшее образование. Самоидентификация как история успеха на вершине советской системы сублимировала, если не полностью компенсировала, повседневные негативные эмоции. Самоидентифицируясь через историю успеха в центре силы Советского государства, мигранты сублимировали, если не полностью компенсировали, повседневную отстраненность.

Советские дискурсы предстают в этих историях как наиболее мощные факторы, формирующие идентичность респондентов и тогда и сейчас. Все четверо торговцев, спустя поколение после распада Советского Союза, формулировали свои воспоминания в рамках продвигаемых государством тропов дома и чужбины, отсталости и прогресса. Их движение навязывало им принадлежность к официальному разделению по национальному признаку, которое, по их мнению, управляло их сетями. Опыт этих людей подтверждает современные выводы Ю. В. Арутюняна, утверждавшего, что вопреки надеждам многих советских социологов и планировщиков миграция не станет катализатором появления постнационального «нового советского человека». Мигранты в позднесоветские города продолжали рассматривать этническую принадлежность как ключевую составляющую собственной идентичности[863].

Эти четыре интервью были выбраны из-за богатства и разнообразия точек зрения. В них прослеживается путь двух женщин и двух мужчин-мигрантов разного возраста: когда они прибыли в Москву, Калиловой было семнадцать, а Хайдарову – сорок один год; разных национальностей: Асадов – азербайджанец, Хайдаров – узбек, Калилова и Айтматова – кыргызки; различных мотивов и жизненных ситуаций. Их истории иллюстрируют, хотя не обязательно дают полное представление о жизни многих тысяч торговцев из южных регионов на улицах советской столицы.

Эта глава проследует за мигрантами на пути в Москву и обратно. Раздел об их первых поездках предшествует разделу об их проживании и трудовой жизни в советской столице. Затем я перехожу к отношениям и восприятию принимающего общества. Межэтнические взаимодействия выступают в качестве одного из элементов, усиливающих или изменяющих самоощущение мигрантов как сбалансированную этническую, советскую, социальную, гендерную и индивидуальную идентичность. Воздействие торговли и миграции на их родные общины на Кавказе и в Средней Азии показывает протяженность и проницаемость границ между центром и периферией, глобальным городом и бывшей колонией, а также их влияние на отдельных людей и семьи в позднем Советском Союзе.

Путь в крупные города

Личные и семейные решения, иногда болезненные, ознаменовали уход мигрантов из дома. Каждый из них считал, что родные село, город и республика не способны удовлетворить экономические, профессиональные или, в случае Хайдарова, связанные со здоровьем цели. Географическое перемещение возникло как один из возможных в сужающемся ряду вариантов улучшения социальных условий или повышения уровня жизни на позднесоветской периферии[864]. Связи или случайные встречи привели четверых в Москву. Неформальные объединения создавали инфраструктуру для передвижения, отличную от официальной, но параллельную ей, которая встречала студентов и специалистов, приглашенных жить, учиться и работать в советскую столицу. Сети и связи переплели санкционированную и несанкционированную мобильность, так же как первую и вторую экономики.

Слава Москвы достигла южных регионов СССР через школы, средства массовой информации и постоянных посетителей. Все четверо наших респондентов в той или иной степени признавали первенство советской столицы естественным. Джасур Хайдаров, выросший в колхозе под Ошем, вспоминал, как невнимательно слушал учителей, славивших Москву, и никогда не думал, что его путь заведет его так далеко. Однако он гордился тем, что в 1973 г. его пожилой отец отправился в столицу в составе кыргызской делегации, чтобы получить награду за достижения в сборе хлопка. Айжамал Айтматова, которая, как и Хайдаров, бросила школу после девятого класса, также вспоминала, что теряла интерес к разговору, когда речь заходила о Москве. В восемнадцать лет она создала семью и собиралась провести свою жизнь в совхозе на юге Кыргызстана. Эльнур Асадов и представить себе не мог, что покинет семью и дом, вернется к азербайджаноязычному образованию после русского детского сада и бросит русских друзей. Мээрим Калилова была единственной из четверых, кто внимательно слушал учителей и односельчан, приехавших из столицы. С ранних лет она мечтала учиться рядом с Красной площадью, попасть в число лучших и умнейших в Советском Союзе. Она сокрушалась о своем незнании русского языка – как и Айтматова, Калилова вспоминала своих учителей, в основном потомков бывших русских мигрантов, приехавших строить социализм и покинувших сельскую местность Средней Азии в конце 1960-х и в 1970-х гг.[865] Айтматова, со своей стороны, потеряла надежду поступить в русскоязычную среднюю школу или университет в своей родной республике, что позволило бы ей побороться за желанные квоты, отведенные ее республике в московских вузах.

Неожиданные обстоятельства или встречи в сочетании с возрожденными или новыми связями побуждают этих мигрантов к путешествию. В 1981 г. врачи в Оше обнаружили у сестры Джасура Хайдарова серьезный порок сердца. В сорок один год, обладая лишь самыми базовыми знаниями русского языка, Хайдаров отправился в Москву искать лучшую медицинскую помощь. Он вспомнил годы юности, чтобы задействовать один из главных двигателей построения сетей в СССР: Советскую армию[866]. Товарищ по призыву Василий Диденко пригласил Хайдарова в свою московскую квартиру. После того как ведущие медицинские институты города отказались принять его сестру, Диденко помогал ему ходить по больницам. Хайдаров вспоминал это время как недели агонии: во-первых, когда город встал после смерти Брежнева и никто не мог его принять; во-вторых, он встретил враждебно настроенный медицинский персонал. Он вспоминал, как ругал его один кардиолог: «Вы поступили неправильно, привезя сюда сестру. Вам понадобится много денег»; а закончил он словами: «Вы должны понять, это Москва, вам здесь не место»[867]. Хайдаров объяснил это замечание высокомерием москвичей, считая, что как советский гражданин он имеет право на медицинскую помощь в столице, хотя его юридические права как иногороднего в данном случае были неясны. В конце концов Диденко и Хайдаров нашли больницу для сестры, но Хайдаров должен был оплатить операцию, а также до- и послеоперационный уход, что потребовало от него сумму, непосильную для сборщика хлопка.

Поездка Эльнура Асадова в Москву была вызвана смертью отца. Как и Хайдаров, Асадов взял на себя ответственность за семью, особенно за больную мать. Он считал рост цен и снижение государственного найма в Баку в начале 1980-х гг. «экономическим кризисом», который лишил его возможности зарабатывать столько же, сколько его отец[868]. Друг из его родного села Шувелян рассказал ему о сети, которая продавала цветы в Москве в период зимних праздников, начиная с годовщины Великой Октябрьской революции в ноябре и до Международного женского дня в марте. Моссовет разрешил продажу цветов, а также фруктов и овощей из южных регионов с более продолжительным вегетационным периодом, чтобы улучшить настроение и самочувствие жителей и закрепить за столицей статус привилегированного центра потребления. Цветы превратились в неотъемлемый атрибут московской жизни. В 1966 г., когда возник дефицит цветов советского производства, власти ввозили иностранные цветы, чтобы не столкнуться с гневом общественности, вызванным невыполнением обязательств[869]. Цветами можно было торговать прямо на городских улицах, и продавались они в шесть – десять раз дороже, чем в Баку. Соблазн присоединиться к налаженной торговой сети и четкий план получения финансовый выгоды преодолели колебания Асадова из-за возможной поездки в российский город, и осенью 1982 г. он уехал в Москву.

Беспокойство Айжамал Айтматовой о пятерых детях и состоянии ее брака занимало ее мысли в начале 1980-х гг. Работы, помимо сезонного сбора хлопка, было мало, а стоимость одежды и других предметов первой необходимости росла[870]. Случайная встреча с бывшей одноклассницей на деревенском базаре натолкнула на мысль о Москве. Одноклассница работала в столице вместе с мужем и вернулась домой по настоянию родителей, как только забеременела. Разговор «всколыхнул» Айтматову, но презрительное отношение мужа к плану деревенской женщины, почти не владеющей русским языком, поехать в Москву быстро остудило ее пыл[871]. Через два года, когда она изо всех сил старалась подготовить детей к школе, идея вернулась. Она разыскала подругу, чей доход в Москве обеспечивал финансовую стабильность и видимое счастье. На угрозы мужа развестись и забрать детей Айтматова ответила: «Делай что хочешь, я не могу больше жить с этими ежедневными ссорами из-за денег»[872]. Она продала лошадей, которых держала ее семья, и в «худший день в ее жизни», не имея четкого представления о том, что она будет делать, помахала на прощание своим детям и села на поезд до Москвы.

Энтузиазм преобладал у Мээрим Калиловой, когда она покинула ту же деревню в 1983 г. Ее мотивы отличались от мотивов Айтматовой, история которой иллюстрирует то, что Эрин Траут Хофманн и Синтия Бакли называли «ограниченным выбором» женщин, мигрирующих с периферии в центр. Они отправляются в путь и выстраивают свою миграцию, соотносясь с семейными обстоятельствами и ориентируясь на более крупные социальные сети[873]. Калилова отправилась одна, при поддержке родителей, чтобы осуществить свою мечту о высшем образовании в столице. Она нашла друга друзей, у которого можно было обосноваться в Москве. И хотя цель Калиловой была ясна, пути к ней у нее не было. Всего через несколько дней она поняла, что ее плохое знание русского языка делает невозможным ее поступление в университет. Пристыженная Калилова отказалась вернуться домой, чтобы ее не заклеймили как неудачницу. Случайная встреча с кыргызом, учившимся в Московском политехническом институте, привела к предложению разделить комнату в общежитии и присоединиться к небольшому кругу торговцев фруктами на городских рынках.

Эти четверо потенциальных торговцев видели надежду в географической мобильности, чтобы использовать «пространственную асимметрию», характерную для современных западных обществ, а также уникальный статус второй экономики СССР[874]. Москва оставалась центром того, что Диана Кёнкер называет «зрелой потребительской культурой» последних лет существования Советского Союза[875]. Чистый доход в центральных городах продолжал расти, и успехи социализма все больше зависели от повышения уровня жизни, основанного на потреблении[876]. Дефицит продуктов в московских продуктовых магазинах в конце 1970-х и в 1980-е гг. был главным предметом жалоб граждан, что вызывало беспокойство у власти[877]. Из Моссовета регулярно поступали призывы к ЦК партии других союзных республик о поставке дефицитных товаров – один из них в 1976 г. требовал от Кыргызстана немедленно отправить в столицу лук[878]. После назначения Юрия Андропова КГБ начал массовую операцию против Московской плодоовощной конторы. Расследование показало, что почти половина товаров, доставленных в московский аэропорт Шереметьево, так и не поступила в продуктовые магазины[879]. Функционеры коммунистической партии перенаправляли поставки продовольствия на организацию собственных приемов и оставляли продукты для личного пользования, а некоторые продукты отправлялись на колхозные рынки, где их можно было перепродать в два-три раза дороже, чем в государственных магазинах[880]. Коррупция и другие формы недееспособности государства высветили переплетение формальной и неформальной экономики в СССР, когда люди, товары и деньги циркулировали так, чтобы заполнить бреши в государственном производстве и политике распределения товаров.

Сельские регионы в России, а также южные окраины СССР столкнулись с растущим дефицитом основных потребительских товаров на рубеже 1980-х гг., но без компенсирующих рынков и неофициальной торговли в центре[881]. Для наших четырех мигрантов надежда или предвкушение возможности пожинать плоды советской пространственной асимметрии сдерживались чувством разочарования из-за невозможности достичь дома их основных целей: обеспечить здоровье и благополучие семьи, получить хорошее образование. Эмоции и трезвые практические расчеты начали работать заодно, когда все четверо работали над адаптацией к значительным культурным и географическим расстояниям.

Адаптация

Каждый из четверых мигрантов, несмотря на то что они представили свои поездки в Москву как истории успеха, старался подчеркнуть первоначальные трудности при вступлении в торговую жизнь. Эльнур Асадов, единственный из четверки со знанием русского языка и налаженной сетью, все же признавал свою маргинализацию в качестве представителя этнического меньшинства, неофициального резидента и участника неформальной экономики[882]. По прибытии торговцы из Средней Азии присоединялись к разным типам этнических сетей, получая доступ к «многоуровневым социальным отношениям», которые облегчали перемещение между домом и местом назначения[883]. В дополнение к той роли, которую связи играли для мигрантов, о чем уже говорилось в предыдущих главах, подобные связи двигали экономические отношения, а также выступали в качестве посредников для получения государственных услуг. Истории Айтматовой, Калиловой, Хайдарова и Асадова раскрывают случайный характер этих сетей, основанных на индивидуальной инициативе и личных отношениях. Каждому торговцу необходимо было найти для себя искусный баланс между поддержкой и ограничениями, прибылью и убытком, достигаемый за счет соответствующих связей на процветающем, но нестабильном потребительском рынке. Суровые условия неформальной экономики сулили определенные опасности, но также и перспективы для приехавших издалека торговцев.

Новые связи помогли Айжамал Айтматовой и Мээрим Калиловой поселиться в обширной сети московских общежитий. Муж бывшей одноклассницы Айтматовой, Талант, работавший на кухне московского ресторана, предложил ей койку в комнате, которую делил с кыргызской парой. Ей было трудно приспособиться к тому, что четыре человека живут в одной комнате, с одной кухней и ванной на каждые десять комнат, поскольку «кыргызы привыкли <…> к бескрайним просторам»[884]. Калилова была рада возможности жить вместе с другими студентами, которые следовали ее собственной, хотя и отложенной на неопределенный срок, мечте. Оба их покровителя предоставили им временные (лимитные) прописки, подключив школьные или рабочие связи, даже несмотря на то, что у Айтматовой и Калиловой не было официальной работы, необходимой для регистрации[885]. Калилова вспоминала, что в общежитии время от времени милиция проводила проверки паспортов, но документы с серого рынка скрывали ее неофициальный статус.

Хайдаров и Асадов снимали частные квартиры, не считаясь с необходимостью получения регистрации по месту жительства. Пожилая русская женщина, заботящаяся о своих родителях, предоставила Хайдарову комнату с полным пансионом и, что немаловажно для узбекского мигранта, дала ему ощущение семейной жизни. Торговая сеть Асадова арендовала ряд квартир в Москве. В каждом проживало по четыре-пять азербайджанцев, которые не только работали, но и жили вместе. Новоприбывшие, по словам Асадова, с благодарностью прислушивались к советам и помощи более опытных коллег и с удовольствием совместно отмечали национальные праздники. Однако такая близость вскоре стала удушающей. Торговцы, всегда ориентировавшиеся на выгоду, стремились улучшить жилищные условия, встречаясь с русскими женщинами и в итоге переезжая к ним жить без арендной платы[886]. Нестабильность и неофициальный характер жилищных условий осложняли их попытки интегрироваться в московское общество[887].

Асадова сразу ввели в мир торговли. Он описывал сложную сеть национального уровня, подчеркивая масштаб и важность нелегальной торговли для республики. Азербайджан, похоже, последовал за Грузией, где республиканские и местные власти закрывали глаза на этот аспект неформальной экономики[888]. Бакинские «старейшины» распределяли азербайджанцев из определенных регионов по соответствующим районам Москвы. Группа Асадова работала в Черемушкинском районе, на окраине города. Члены рабочей группы меняли задачи: от организации перевозки цветов самолетом, поездом или грузовиком из Азербайджана до хранения и размещения. Прибыль от продаж поступала только после выплаты кредитов сельскохозяйственным работникам и посредникам. Эта система, отметил Асадов, оказывала существенное давление на тех, кто занимается скоропортящимися товарами: «Никогда нельзя было ни передохнуть, ни сделать какой-то перерыв. Мы продавали цветы везде, где только можно: на базарах, на улицах, возле метро и автовокзалов. Нужно было уметь соображать. Задача была проста: продать как можно большее количество и как можно быстрее»[889]. Местная милиция требовала значительных взяток за то, что закрывала глаза на уличную торговлю. Асадов с горечью рассказал об этом, но отметил более широкое согласие между азербайджанскими торговцами и милицией: первые могли торговать по всему городу в обмен на мзду, если воздерживались от «преступной» деятельности[890].

Продававший цветы зимой на московских рынках или за их пределами, Асадов рассказывал, что среди всех торговцев он работал в самых тяжелых условиях. Он живо вспоминал январь в Москве: «Представляете себе, мороз – двадцать градусов. И ты должен стоять на базаре в этот мороз и торговать цветами. Там нельзя было болеть. А как это сделать – мы там в основном пили водку, чтобы согреваться и не болеть. Иначе невозможно выстоять с утра и до двенадцати часов ночи на ногах и продавать цветы»[891]. Прибыль зависела от удовлетворения спроса, который был ненасытен в сезон праздников. Страсти разгорались, когда «несанкционированные» продавцы, азербайджанцы или выходцы из других республик, закреплялись в московских районах, нарушая условные соглашения, заключенные в Баку. В таких случаях необходима была взаимопомощь. По словам Асадова: «Вообще эта сфера обеспечивается связями, в одиночку невозможно. Ты должен вести себя нахально, иначе не выживешь. Там тебя могут съесть – поскольку шла жестокая конкуренция и между своими. Ты не должен бояться. Если испугаешься, то тебя съедят твои конкуренты. У тебя должна быть опора (связи, сеть) и честность, чтобы тебе доверяли»[892].

Трое других торговцев из Средней Азии нашли свой путь только после прибытия в Москву. Хайдаров начал самостоятельно. Чтобы оплатить больничные расходы сестры, он отправился домой и вернулся поездом с сотней килограммов гранатов и винограда для продажи на Ленинградском рынке, одном из крупнейших в Москве. Там он познакомился с другими этническими узбеками со всего СССР, которые оказывали ему поддержку и давали советы, беседовали и пили чай в перерывах между продажами. Студентка, учившаяся на старших курсах и помогавшая Калиловой, которую она называла «эже» (что по-кыргызски значит «старшая сестра»), управляла сетью из шести кыргызских торговцев. Каждый из них периодически отправлялся в Андижан (Узбекистан), где у «эже» были контакты среди производителей. Возвращались они с заранее определенным товаром: один продавал вишни, другой орехи, третий сухофрукты. Избегая внутрисетевой конкуренции, как отмечала Калилова, система обеспечивает максимальную взаимную поддержку. Путь Айтматовой был уникальным. После нескольких недель безуспешных поисков она среагировала на слова своего московского покровителя Таланта, сказавшего, что «иностранцы» на местном базаре ищут материал для изготовления платков. Она вспомнила, как подумала про себя: «Ну вот – хорошая идея, чем можно заниматься»[893]. Вернувшись в свое село, Айтматова использовала связи для покупки велюра и других материалов японского производства. Как и Хайдаров, она сама открыла точку на рынке. Русские женщины занимали все соседние прилавки; общаясь с помощью жестов, она тем не менее завоевала их доверие. В отличие от Асадова, три торговца из Средней Азии сообщили о положительном опыте взаимодействия с властями[894]. На городских рынках ими занималась прежде всего специальная рыночная охрана, а не обычная милиция. Хайдаров похвалил «санитарное состояние» Ленинградского рынка и вспомнил лишь об охранниках на рынке, проверявших весы и качество товаров[895]. Калилову иногда приглашали дежурить в патрулях службы безопасности. Из троих только Калилова жаловалась на условия работы – московские дожди, серость и необходимость целый день стоять на ногах. Рассказывая о своей адаптации с отсылкой к национальности, она утверждала, что ее кыргызский опыт проведения летнего сезона на пастбищах дал ей крепкое телосложение и способность на протяжении долгого времени переносить непогоду.

Все четыре торговца выстроили свои рассказы вокруг тяжелой работы. Обсуждения работы выдавали не столько желание выразить превосходство над принимающим населением и подчеркнуть инкорпорацию в современный советский мир, как это делали мигранты-специалисты, о которых шла речь в предыдущей главе, сколько подчеркнуть необходимость достижения экономических целей. Таким образом, авторов этих рассказов можно соотнести с неоднородной по своему составу стратой постколониальных мигрантов, занятых в сфере обслуживания по всему миру. Шиндер Танди утверждал, что осознающие тяжесть своей работы азиаты в Великобритании подчеркивали, что живут на городских окраинах, поскольку вынуждены работать в таких сферах, как мелкое предпринимательство, с долгим рабочим днем и небольшой прибылью[896]. Нина Глик Шиллер, Линда Баш и Кристина Сантон Блан отмечали склонность мигрантов в глобальных городах к развитию «экономики анклава»; для советских граждан с Кавказа и Средней Азии эта тенденция более всего заметна в торговле. Тесные сети поощряли тяжелую коллективную работу, необходимую для достижения экономических целей, и сводили к минимуму дискриминацию[897]. Асадов с самого начала интервью заявил: «У меня была конкретная цель в Москве: не гулять, а зарабатывать деньги»[898]. Один выходной день или даже один день плохих продаж мог лишить прибыли.

Тщательное планирование имело решающее значение для получения прибыли в торговле на дальних расстояниях. Хайдаров вспоминал, что в каждой поездке он рассчитывал количество фруктов для перевозки, учитывая время их порчи, и по опыту знал, что индивидуальные покупки составляли всего от четверти до половины килограмма. Он остановился на 100–150 килограммах.

Перевозка такого количества требовала более длительного путешествия на поезде. Связанные с этим риски порчи фруктов компенсировались большей выручкой в сравнении с тем, что можно было бы получить при доставке меньших партий самолетом, который к тому же был более дорогим видом транспорта. Айтматова вспоминала ежемесячное напряжение от длительных поездок на поезде, путешествие с большими суммами наличных по пути из Москвы и грусть от прощания с детьми, когда она снова уезжала в город. Каждый день она была в поезде или на рынке. Мысли о доме заставляли ее работать: «Семья всегда занимала все мои мысли. Поэтому у меня не было сильного желания выйти и повеселиться»[899]. Из четверых только Калилова, молодая и не имевшая семьи, совмещала работу и отдых. В то время как Хайдаров и Айтматова вспоминали, что были поражены московским пейзажем и наслаждались случайными прогулками или выездами за город, Калилова говорила о частых «каникулах» в центральных магазинах, речных круизах, парках и концертах, а также о вечерних прогулках по Арбату в компании других молодых москвичей[900].

Этнические связи и личная инициатива заложили основу для сложных сетей, которые обеспечивали поддержку и прибыль торговцам, а также поставляли востребованные продукты питания и товары народного потребления на динамично развивающийся московский рынок. Хайдаров, Калилова, Асадов и Айтматова, наряду с другими торговцами, опрошенными для этого проекта, обнаружили серьезные сравнительные преимущества пространственной неформальной экономики СССР. Потребители в столице покупали качественные товары по значительно более высоким ценам, чем это могли сделать покупатели в родных регионах продавцов[901]. Государство обеспечивало дешевый проезд самолетом или поездом, даже если вы перевозили крупные партии товаров с южных направлений, где вегетационный период был длинным. Также поддерживало чистоту на рынках. И все это для того, чтобы поддерживать потребительское первенство Москвы. Щедрая столица каждый день привлекала миллион покупателей из области, из близлежащих сельских районов, которые нуждались в доступных или в качественных товарах[902]. Границы между центром и периферией, однако, не были полностью проницаемы; полулегальное существование торговцев и тяжелые условия труда увеличили их удаленность от принимающего общества и города, и никто не верил, что они могли бы в них полностью интегрироваться.

Принимающее сообщество: восприятие и встречи

Этнические сети в сочетании с различными языковыми навыками ограничивали встречи торговцев с местным населением. Тем не менее на рабочем месте отношения с российскими покупателями или, в случае Айтматовой, с русскими коллегами-продавцами имели решающее значение для успеха. Личный межэтнический контакт стал важной составляющей рассказов о миграции. У каждого торговца сформировалось сильное, хотя и разное представление о преимущественно русском населении Москвы. Все четверо прямо сравнили свой собственный советский опыт с гораздо более мрачным периодом, непосредственно предшествовавшим их интервью в 2009 г., когда расовое насилие было широко распространено[903]. Асадов стремился показать корни постсоветского этнического насилия в 1980-х гг. История азербайджанского торговца свидетельствует о советском слиянии этнической и профессиональной идентичности, поскольку принимающие русские объединяли южан, так называемых чернокожих, и особенно выходцев с Кавказа, с теми, кто занимался торговлей на сером или черном рынке[904]. Три выходца из Средней Азии говорили об СССР с ностальгией. В них смешалось сознание своей непохожести и восхищение принимающим населением, а также советское понимание, что в качестве представителей меньшинства они не должны бросать вызов первенству принимающей национальной группы в ее «собственном» пространстве[905]. Стереотипы и представления, смешанные с впечатлениями от личных встреч с выступающими в роли принимающей стороны русскими, сформировали взгляды мигрантов на русских. Представления об их характере помогли мигрантам определить собственную идентичность.

Эльнур Асадов напомнил о значительной напряженности между его коллегами – азербайджанскими торговцами и российскими покупателями, а также официальными лицами. Он говорил о частых оскорблениях на базарах. Больше всего его – торговца в силу вынужденных обстоятельств, а не по свободному выбору – беспокоили те, кто высмеивал его экономическую деятельность, а не этническую принадлежность, особенно когда его называли «торгашом», и когда матери говорили детям: «Посмотрите, кто у нас здесь: спекулянты»[906]. Асадов считал, что его относительно светлая кожа, которая позволяла русским более комфортно чувствовать себя в общении с ним, увеличила его прибыль. Между азербайджанскими и русскими продавцами часто случались драки из-за разногласий по поводу торговли или этнических оскорблений. Торговцы стремились игнорировать расистские насмешки, поскольку любой скандал привлек бы внимание властей. Милиция всегда становилась на сторону русских и часто грабила или задерживала азербайджанских продавцов.

Рынки, даже официально разрешенные, могут превратиться в опасные места. Душераздирающий рассказ о конфликте со смертельным исходом на рубеже 1980-х гг. в Ждановском районе Москвы передала мать российского ученого:

Однажды, вскоре после нашего приезда с Урала, куда мы ездили в гости к бабушке, мама пошла за вкусным молоком, которого мы всегда с нетерпением ждали. Добравшись до места, она обнаружила, что центральный вход в главное здание закрыт, как и боковые ворота, ведущие к небольшим магазинам и многочисленным павильонам вокруг главной торговой площади.

Она была удивлена, потому что это не был выходной или «санитарный день», который на многих советских рынках обычно устраивали в последних числах месяца. Там никого не было, и все выглядело очень подозрительно – некоторые окна разбиты и так далее. Потом она увидела дворничиху, подметавшую тротуар возле входа, и спросила ее, что случилось. И дворничиха рассказала ей, что накануне была большая драка – такая ожесточенная, что рыночные охранники не смогли сами ее остановить и вызвали милицию.

Причиной конфликта стало то, что один из кавказских торговцев убил (умышленно или нет) покупателя, который покупал фрукты или клубнику. Клиент решил, что его обманывают, и начал очень громко спорить. Произошла ссора, крики и взаимные обвинения накаляли обстановку; двое мужчин начали толкать друг друга, и в какой-то момент торговец схватил одну из своих свинцовых гирь и ударил покупателя по голове. Удар оказался смертельным, и бедняга умер прежде, чем кто-либо смог ему помочь. Его семья была там, видела весь этот ужас своими глазами. Этого было достаточно, чтобы остальные покупатели (обычные москвичи) превратились в толпу линчевателей. Они начали крушить прилавки и ящики вокруг, пытаясь вывести убийцу из его ларька и убить его в отместку, попутно грабя магазины других кавказских торговцев. В неразберихе и суматохе мародеры упустили момент, когда директор рынка, сам с Кавказа (как говорили), забрал убийцу, истекающего кровью и израненного почти до смерти, и запер его в кабинете, чем, по сути, спас ему жизнь.

Затем прибыла пара милицейских машин [вместе] с отрядом конной милиции на лошадях, которые разогнали разъяренную толпу. Людей вытолкнули из здания, закрыли весь рынок и опечатали его. Я понятия не имею, каковы были последствия этого инцидента – были ли погибшие или судебные процессы, сколько людей пострадало. Парень, который смертельно ранил покупателя, мог быть любой кавказской национальности. [На рынке присутствовали азербайджанцы, и рассказчица вспомнила, что грузины торговали цветами – красивыми розами и гвоздиками, а также мандаринами.] Примерно в то же время понятие «лицо кавказской национальности» стало очень популярным, а для обычных («белых») клиентов все они могли выглядеть одинаково. Однако иногда люди узнавали их по головным уборам – например, грузины носили очень большие кепки, известные как «аэродромы»[907].

Расул Асгаров, торговавший цветами в том же районе, что и Асадов, вспоминал милицейский рейд 1982 г. по выявлению нелегальных мигрантов. Со времени Московской олимпиады, которая инициировала проведение кампании по удалению из города уличных торговцев с Юга, но не смогла остановить рост их численности, городские власти стремились усилить контроль над рынками. Здесь главной проблемой было скорее удивление, чем насилие:

Я помню одну облаву на Черемушкинском рынке в Москве. Однажды я стою там, 6 часов утра, собираюсь сдать свой товар, и вдруг по базару пронесся слух, что милиция делает облаву. Базар оцепили и всех проверяют. Я с перепугу бросил свой товар и каким-то образом, даже не могу понять, по водосточной трубе вскарабкался на крышу соседнего дома. Потом очнулся, зачем я бегу, ведь у меня же все документы на руках. А спуститься не могу, потому что все время карабкались люди наверх. И только потом, перейдя по крышам других домов, я смог вернуться на базар, к своему товару. Я показал свои бумаги, и мне разрешили выгрузить товар. Если бы это было сейчас, они бы меня оскорбили и отняли бы все. Тогда такого не было, я платил официально за место на рынке и мог продавать свой товар[908].

Вне рабочего места Асадов вспомнил об оскорблениях в свой адрес и в адрес своих коллег, например, о них говорили: «черные пришли забрать наши деньги». Он считал, что «эксплуатация русских», которой они занимались с соратниками, частично компенсировала его страдания, вызванные национальными предрассудками[909]. Группа Асадова нанимала русских для транспортировки и доставки цветов, а также для продажи их излишков. Кроме того, цены для русских в Москве были гораздо более высокими, чем в Баку. Ему нравилось слушать стереотипные истории о богатых южанах. И он старался соответствовать этим стереотипам[910]. Особое удовольствие доставляли ему подаяния тем, кого он назвал «пьяными русскими попрошайками»[911] (они появились на московских улицах в начале 1980-х гг.).

Ни один из среднеазиатских торговцев не утверждал, что был свидетелем дискриминации, а наша более широкая выборка не выявила четкой связи между региональным или национальным происхождением торговцев с Кавказа или из Средней Азии и восприятием или опытом их взаимодействия с этническими предрассудками[912]. Айжамал Айтматова в первый месяц старалась почти полностью избегать контактов с местными русскими, учитывая незнание языка и культуры. Тем не менее она в мельчайших подробностях вспоминала сердечные отношения, которые установились у нее с русскими женщинами, торговавшими вместе с ней тканями. Они стали ее единственным кругом общения, помимо кыргызских соседей по квартире. Эти новые друзья помогли ей с русским языком, доброжелательно исправляя ошибки и подарили ей на день рождения русско-кыргызский словарь. Они также выучили кыргызские фразы, чтобы продемонстрировать, что все они – советские граждане. Однако эта теплота распространялась не на все стороны жизни Айтматовой. Она одновременно отказывалась считать себя включенной в ряды москвичей: «Каждый день была одна и та же история: я ходила на базар, а потом возвращалась домой. Каждый день видишь и общаешься с одними и теми же людьми. Дома я разговаривала с Талантом, Джамалом и Джанышем [ее соседями-кыргызами]. На работе я разговаривала с тремя-четырьмя русскими женщинами, и все. Так что, возможно, именно поэтому я не чувствовала никакого отторжения от местного сообщества»[913]. Позже она призналась, что всякая изоляция со стороны москвичей меркнет по сравнению с тем одиночеством, которое она испытывала, будучи оторванной от собственной семьи. Быть в Москве в одиночестве не составляло для нее проблемы. Например, она любила проводить время в ресторане, где работали ее друзья, который она описывала как «единственное место, где я могла чувствовать себя свободной от всего и просто долго сидеть и думать»[914].

Трое среднеазиатских торговцев утверждали, что ценность, которую они принесли Москве, пресекала любые этнические предрассудки[915]. Наталья Чернышова охарактеризовала советского потребителя как «динамичного и умелого социального агента»[916]. Московские потребители понимали качество и доступность продуктов, поставляемых по относительно доступным ценам на городских рынках, а в 1980-е гг. все чаще и на улицах. В целом они признавали преимущества поддержания хороших отношений с продавцами, которые контролировали цены и могли предложить любимчикам товары более высокого качества. Хайдаров отмечал: «Мы продавали [товар покупателям], общались, спрашивали о здоровье друг друга»[917]. Иногда случайный русский мог посмеяться над его ограниченными языковыми навыками. Кроме хороших воспоминаний об общении Калилова вспомнила и один случай, когда русский назвал ее подругу «чукчей». Подругу это расстроило, поскольку эта ошибочная этническая идентификация связала ее с национальной группой с советского Севера, которую многие высмеивали как якобы примитивную[918]. Хайдаров, Калилова и Айтматова считали, что признание их места в российском обществе и приспособление к «русскому образу жизни» в отношении одежды, поведения и ценностей имеет решающее значение для этнической гармонии. Улучшив свой русский, Хайдаров подружился с клиентами. Просьба ректора медицинского института достать мумие, растительное соединение, найденное в Средней Азии, которое, по мнению советских граждан, обладало значительным анаболическим и тонизирующим действием, привело к прочной дружбе, и Хайдаров иногда останавливался в квартире у нового друга во время коротких поездок[919].

У каждого из торговцев были конкретные цели прибытия в Москву, поэтому Асадов и другие превратили дискуссии о принимающем обществе в нарративы, в которых подчеркивалась степень, а не пределы их адаптации к городу. Каждый считал себя оказывающим важную общественную услугу, ведь они использовали сельскохозяйственные условия своей южной родины и связи дома, чтобы доставлять в столицу пользующиеся спросом товары. Николай Митрохин отмечает, что россияне признавали, хотя и не всегда с радостью, пользу для здоровья свежих фруктов и овощей, которые, как считается, содержат витамины, необходимые живущим в северном климате[920]. Конкуренция привела к тому, что торговцам нужно было продавать товары самого высокого качества. Вместо того чтобы подвергать сомнению советскую систему, среднеазиатские торговцы выражали признательность государству и принимающему обществу, которые давали им куда больше возможностей, чем они могли бы иметь у себя на родине. Они считали незначительные расовые инциденты неизбежной, если не необходимой частью компромисса. Все четыре мигранта использовали воспоминания, чтобы выстроить свою постсоветскую идентичность. Множество раз эти четверо сравнивали свой советский опыт с расизмом начала XXI в. в Москве, даже если они возлагали ответственность за это явление на постсоветские правительства, постсоветских русских и новое, как будто менее склонное к аккультурации, поколение южных мигрантов.

Движение и идентичность

Поглощенные работой, повседневными заботами и заботами о семьях, наши четверо торговцев тем не менее ощутили важные сдвиги в самоидентификации. Эмоции и чувство собственного места в настоящем и будущем развивались вместе с изменением отношений и видов деятельности[921]. Ощущение причастности к своим южным домам и к столице и вытеснения из них чередовались у Асадова, Айтматовой, Хайдарова и Калиловой. Усилия, направленные на то, чтобы занять свое место (дома и в Москве) или удержать его, показывают, как это описано у Лиизы Малкки и ее соавторов, трудности применения космополитических и лишенных корней моделей идентичности для тех, кто перемещается[922]. В то же время значительные культурные и географические расстояния, преодолеваемые мигрантами, наделяли их чувством уникальности, поскольку они сопоставляли личностные преобразования с теми, кого наблюдали в исходном и принимающем обществе. Их миграционный опыт, часто рассматриваемый через гендерную призму, вызвал существенную переоценку не только личности и места внутри и между обществами, но и связей с более широкими структурами, включая нацию и государство. Степени включения в московское сообщество давали ощущение силы и возможностей, позволяя им представить себя, пусть даже мимолетно, частью современного советского мира.

Время, проведенное Эльнуром Асадовым в Москве, «заставило [его] почувствовать себя мужчиной». Он вспоминал о том, как после того как он перебрался с семьей в Баку, «[в] Москве у меня вдруг появились деньги, женщины и выпивка». После рассказа о том, что работа доминировала в его жизни, Асадов заговорил о возможности тратить наличные деньги в ресторанах и барах. Однако даже после историй о том, как он «возвращался домой» с русскими женщинами, в то время как «их» мужчины продолжали пить, он утверждал, что никогда не имел романтических отношений, даже когда его коллеги поддавались искушению. Кульминацией его стремления подчеркнуть собственное моральное, а также национальное превосходство над принимающими русскими стало его заявление, что его нежелание «вести аморальный образ жизни» заставило его вернуться в Азербайджан в 1984 г., чтобы найти жену[923].

Айтматова подчеркнула свою личную эволюцию в терминах, характерных для среднеазиатских и российских феминисток, которые еще с 1920-х гг. через встречу с городом стремились модернизировать якобы отсталых или угнетенных женщин, а также культуры и общества[924]. Айтматова говорила о первоначальном романтическом взгляде на свое детство в маленькой деревне, в окружении семьи и природы: «Я думала, что вот что значит жить – я даже не могла подумать о лучшей жизни»[925]. Однако, выйдя в юности замуж, Айтматова столкнулась с деревенскими ограничениями и властным мужем. Ее переезд имел быстрое и глубокое воздействие: «Приехав однажды в Москву и увидев, как живут люди, я поняла, что раньше я не жила, а только существовала»[926]. Подобно тому, как Асадов почувствовал себя мужчиной, Айтматова чувствовала, что способность зарабатывать деньги делает ее другим человеком. В ее повествовании виден резкий, хотя и шаблонный переход от роли покорной деревенской женщины-жены к независимой современной женщине, хотя советские феминистки не могли себе представить, что этот переход может осуществиться через частное предпринимательство. По прибытии в Москву Айтматова призналась: «Нас, кыргызских девушек, учили слушаться своих мужей и глубоко уважать мужчин, никогда не спорить с ними. Но я была потрясена, увидев, что русские женщины видели себя во всем равными мужчинам». Это открытие, сделанное, выражаясь языком официального советского дискурса, под влиянием русского «старшего брата» (или в данном случае старшей сестры)[927], «изменило мое представление о собственной жизни», – говорила она. «Я стала более независимой». Напористость и финансовый успех обеспечили ей уважение дома: «Мой муж тоже увидел во мне перемены, но не говорил ни слова, так как я зарабатывала деньги для семьи. Я знала, что должна изменить жизнь своих детей, дать им почувствовать себя независимыми, что бы там ни говорили другие кыргызы»[928]. Уверенность в себе, обретенная среди вдохновляющих башен столицы, заставила Айтматову влюбиться в этот город, который тем не менее она так никогда и не смогла бы, как ей казалось, назвать своим домом.

Рассказ Джасура Хайдарова о миграции также соответствует советской версии эволюционного развития. Он вспоминал свою изначальную наивность, когда он испугался, что самолет врежется в здание аэропорта Шереметьево. Как и Айтматова, он описывал, что поначалу был «щенком», который смотрит на столицу со страхом и восторгом. Хайдаров сравнивал «продвинутую» и красивую Москву со своим родным городом Ош. Его прогулки по Красной площади заставляли его чувствовать, что этот город был для него «родным», а не только столицей его страны. Он сожалел, что преклонный возраст мешал ему задуматься о студенческой или профессиональной жизни в Москве. Мээрим Калилова считала, что столица даст ей возможность профессионального роста без утраты своей кыргызской идентичности. Приспособившись к общественной жизни Москвы, она готовила кыргызские блюда и отмечала дни рождения, праздники и свадьбы внутри своего круга в «национальном» стиле. Она уклонялась от свиданий с русскими мужчинами, признавая давление со стороны семьи, но задавалась вопросом, что она сделала бы, если бы была больше уверена в своих языковых навыках. Отношение Айтматовой к свиданиям свидетельствовало о привязанности, хотя и не реализованной до конца, к временному дому: «Возможно, будь я моложе, я бы попыталась познакомиться с каким-нибудь парнем и повеселиться вне работы, но я была замужем»[929]. Все трое молодых торговцев ссылались на брак как на обстоятельство, затруднявшее возможность совместить местную идентичность с более космополитической советской.

Торговцы описывали свое окружение советского времени и пытались определить свое место по отношению к этническим сетям и культуре тогда и сейчас, и в результате воспоминания и ностальгия приводили их в неожиданные места. Асадов с теплотой отзывался о хороших азербайджанских ресторанах, где после тяжелых дней собирались его друзья-мигранты. Воспоминания об уличной жизни, однако, вызывали у него раздражение не только на русских, но и на его собственную национальную группу. Случаи воровства и драк между своими привели его к выводу, что «азербайджанцы были разношерстной толпой: одни были хорошими, другие плохо относились к тебе»[930]. Теплые воспоминания Хайдарова чаще были связаны с его московскими клиентами, чем с узбекскими друзьями. Он вернулся к доколониальному, а затем советизированному дискурсу нечестного узбека, или «сарта», торговца, обманывавшего не только наивных кыргызских и туркменских кочевников, как это было в XIX в., но теперь еще и русских клиентов[931]. Хайдаров с теплотой вспоминал встречу с соотечественником-узбеком на ВДНХ. Но когда за обедом новый друг заявил о своей нелюбви к Москве, Хайдаров бросил его и пошел искать своих русских друзей. Он по-прежнему, как и Асадов, проявлял сильную привязанность к национальной кухне, в данном случае к московскому ресторану «Узбекистан»[932]. Айтматова и Калилова сохранили более теплые представления о людях своей национальности. Они утверждали, что их опыт советской миграции выявил высочайшие уровни взаимного доверия и поддержки среди всех кыргызов, которые простирались за пределы республики – чего, по их мнению, больше уже не было ни в Москве, ни даже в их родной республике.

Только Асадов готов был критиковать советскую концепцию дружбы народов, равно как и советские модели мобильности. Несмотря на заявление, что он не задумывался над более широкими политическими вопросами, азербайджанский торговец ссылался на собственный опыт, вспоминая: «Я никогда не чувствовал себя равным с русскими. Иногда я чувствовал себя выше их, а иногда ниже»[933]. Русские, утверждал он, выступали в роли «хозяев», следя за тем, чтобы наилучшие возможности для мобильности и обогащения оставались в Москве. Он порицал необходимость того, чтобы людей, подобных ему, вынуждали уезжать на российскую территорию, где хозяева могли им «диктовать условия» их жизни[934] (показательное понимание системы центр – периферия). Калилова восхваляла советскую Москву как место, где все граждане могли реализовать свои мечты. Она эмоционально заявляла: «Я думаю, что Советский Союз дал шанс разным национальностям реализовать свое будущее [в Москве]. Это очень важный факт, который привел к крепкой дружбе между народами <…>. Это дало возможность таким иммигрантам, как мы, жить, работать и учиться там. Какая страна пойдет на это? Только Советский Союз. И русские люди не стали бы претендовать на то, что они главные или что-то в этом роде. Они дружелюбные люди». Она вспоминала, как гордилась, когда впервые увидела Ленина, отца многонационального государства, где люди «воспитаны должным образом – патриотами своей родины»[935]. Айтматова рассматривала Москву как доказательство того, что СССР был «центром [равноправных] отношений между разными национальностями»[936].

Хайдаров испытывал ностальгию по своему сталинскому детству. Он с теплотой вспоминал ВДНХ как одно из самых своих любимых мест. «У входа, – вспоминал Хайдаров, – был фонтан и фотографии женщин из каждой из шестнадцати [со слов респондента] республик. Мы смотрели на фотографии с восторгом и гордостью, что мы все одна страна»[937]. «Все это, – продолжал он, – благодаря Сталину. Он был тем, кто объединил нас всех <…>. Сталин занимает место в сердце каждого народа»[938]. Сталин победил нацизм, тогда как Горбачев сдался перед гораздо менее опасными Соединенными Штатами, проиграв холодную войну и разрушив страну. Хайдаров обвинил последнего коммунистического лидера в исходе русских из Средней Азии в конце 1980-х – начале 1990-х гг., который усугубил экономический кризис в регионе.

Размышления и ностальгия по Советскому Союзу смешивались с воспоминаниями о молодости и тоской по ней. Размышляя о своей жизни, Асадов, Калилова, Айтматова и Хайдаров связывали свой опыт миграции с моментами трансформаций, которые позволили их семьям преодолевать значительные экономические трудности, члену семьи выздороветь, молодой женщине найти дорогу к высшему образованию, а другой обрести уверенность в себе, о которой она никогда не мечтала. Каждый говорил о вызванном воспоминаниями о доме ощущении уюта. Эти воспоминания приносили им их сообщества, семья, культура и даже национальная еда, которая сама по себе являлась важным компонентом официальных советских представлений о национальности[939]. Каждый из четырех мигрантов по-разному проявлял современную идентичность – идентичность человека, преуспевшего в центре своей части мира, даже если этот успех невозможно было поддержать после их возвращения домой.

Связи с домом

Деятельность все большего числа южных переселенцев, временно поселившихся в Москве, имела важные последствия за тысячи километров от столицы. Влияние советского движения от периферии к центру на южные отправляющие общества остается не вполне ясным, хотя эти четыре рассказа показывают, что мобильность является движущей силой всевозможных трансформаций[940]. Паутины торговых сетей, будь то семейные или крупные региональные предприятия, простирались в дальние южные районы СССР и пересекали их. В них участвовали по меньшей мере тысячи советских граждан. Семьи мигрантов получали денежные переводы наличными или посылки с продуктами и вещами. Опыт оказавшихся вдали от родины членов семьи менял жизненные траектории тех, кто остался дома: отдельных людей, семей и сообществ, – особенно по мере того, как торговцы осознавали пределы включения в свой «второй дом» и подумывали о реинтеграции.

Общереспубликанская сеть поставок зимних цветов, в которой участвовал Асадов, была одной из многих, через них товары – от чая и специй до фруктов и овощей – доставлялись в Москву. Так работало переплетение первой и второй экономики. В работе Эрика Скотта, возможно, преувеличено «доминирование» Грузии в производстве чая, табака и цитрусовых, но в ней подчеркнуто, что государственные экономисты этой южной республики отдавали предпочтение культурам, которые могли бы обеспечить надлежащее питание для русского центра, и что земельные площади, предназначенные для выращивания «экспортных» товаров, постоянно увеличивались[941]. Другие торговцы, опрошенные для данного исследования, описывали, как они использовали государственное имущество, от земли до грузовиков, с разрешения или без него, для неофициальной торговли[942]. Предпринимательская деятельность Асадова началась с того, что цветоводы Шувелянского, Мардакянского и Нардаранского районов предоставили ему цветы в кредит. Каждый круг торговцев подсчитывал, сколько цветов нужно заказать для снабжения их участка Москвы. Специально назначенные курьеры доставляли цветы в Москву и возвращали платежи по кредиту. Асадов отметил, что он оказался в меньшинстве, когда решил заняться торговлей для поддержания семейного благополучия; более молодые азербайджанцы были больше заинтересованы в том, чтобы вернуться с деньгами домой, повысив свой статус, или найти хорошего партнера для создания семьи. Также Москва позволяла развлечься. Бизнес был сложным, с высоким оборотом. Но, учитывая отсутствие возможностей в официальной экономике Азербайджана 1980-х гг., всегда можно было привлечь новых работников[943].

Студенты из Средней Азии в Москве 1960–1970-х гг. стали основой создания торговых сетей. «Эже», старшая коллега Калиловой, впервые приехала в Москву в 1972 г. навестить университетскую подругу и спала на полу в ее общежитии. Рынки с прилавками, на которых в то время в основном работали русские из близлежащих сельскохозяйственных районов, росли как грибы по всей Москве, и эта девушка, равно как и другие кыргызские студенты, осознала возможность получения значительной прибыли от простых поставок на Север фруктов и овощей поездом или самолетом во время праздников и каникул. Слух об этом, распространявшиеся по родным деревням, пополняли торговые сети на фоне роста безработицы. Торговля прирастала за счет продаж непродовольственных товаров. При этом, как показал опыт Айтматовой, торговцы выходили за границы родных республик: торговля связывала различных по происхождению мусульман в Москве. Поскольку сети действовали по этническому признаку, наличие республиканских границ переставало иметь значение. Хайдаров общался с узбеками из всех республик и работал с поставщиками в своем родном селе в Кыргызстане; кыргызские торговцы, связанные с Калиловой, работали с продавцами в узбекском городе Андижане. Несмотря на то, что сеть Калиловой была менее формальной и меньшей по масштабу, чем азербайджанская сеть Асадова, в ней действовала четкая иерархия. Участие в менее структурированных сетях вынуждало каждого торговца совершать частые поездки на Юг, чтобы привезти товары. Айтматова подчеркивала стресс от долгих, утомительных ежемесячных поездок на поезде, отнимающих драгоценное время заработка, даже несмотря на то, что они давали ей возможность увидеть своих детей. А вот Калилова с нетерпением ждала поездки домой. Несмотря на то, что она занялась работой, которую считала неподходящей, ощущение престижа передалось и ей. Деревенские кыргызские и узбекские девушки, увидев ее одежду, за спиной шептались: «Ой, она приехала из Москвы, такая классная»[944].

Каждый торговец стремился отправить деньги домой. Асадов помог своей семье пережить рост стоимости жизни в Баку. Хайдаров сперва помог сестре, перенесшей операцию на сердце и шестинедельный период восстановления в подмосковном санатории. После того как она выздоровела и вернулась домой, его заработки пошли, по его словам, на подарки для его семи братьев, сестер и девяти детей. Перед поездкой в Ош он узнавал, каких товаров не хватает, и закупал их в Москве. Чаще всего его просили привезти постельное белье и детскую одежду. Его возраст, по словам Хайдарова, догнал его; приехав домой на свое пятидесятилетие, он так и не вернулся в Москву. Его мечта поддерживать связи с городом – как с физическим местом, так и с пространством желаний – через своих детей так и не осуществилась: «у меня были мысли обучить своих детей очень хорошо, чтоб они приехали в Москву и продолжили учебу в МГУ. Были такие желания, сделать своих детей очень образованными. Но никто из них не стал ученым. Все они плотники, механики. Не мог их довести до такого уровня, но были большие надежды. Я сам хотел учиться в МГУ. Но сил не хватает, и к тому же не совсем хорошо знал русский язык»[945]. Хотя это никогда не было выражено напрямую, в этих глубоких переживаниях Хайдарова отражалось разочарование в распаде СССР и постсоветском переходном периоде.

Айтматова столкнулась с острой денежной нуждой, что заставило ее четыре года сопротивляться давлению со стороны дома. Все ее свободные заработки шли ближним и дальним родственникам. Критерием возвращения для нее было достижение долгосрочной цели. Она хотела накопить достаточно средств, чтобы переехать с семьей в более крупный город недалеко от Джалал-Абада, где она могла бы использовать ценности, приобретенные в Москве на «изменение», по ее словам, «жизни семьи в лучшую сторону»[946]. В этом начинании она была едина с женщинами-мигрантами по всему миру, все они уделяли особое внимание тому, как жизнь за границей может изменить домашнюю среду, особенно для детей и семьи[947]. Айтматова вспомнила, как она гордилась, когда семья ее мужа, которая вначале искала ему новую жену, смирилась с ее решением. Она почувствовала, что неповиновение свекрови во время своей поездки в Москву стало переломным моментом в ее жизни. Из четырех торговцев только Мээрим Калилова, не имевшая дома иждивенцев, точно представляла себе долгосрочное будущее в Москве. Она осуществила свою мечту о поступлении в университет: в конце концов ее приняли в Томский государственный университет имени Куйбышева. Она вышла замуж за кыргызского студента, и они ненадолго вернулись в Москву, пока неопределенность позднеперестроечных лет не вынудила их с сожалением вернуться домой, чтобы поддержать свою семью.

Размышляя о своей жизни, Айтматова, Асадов, Хайдаров и Калилова признали беспрецедентные возможности, ожидавшие их в центрах СССР – продукте советской пространственной и политической географии, соответствующей глобальным расхождениям между Югом и Севером. Их индивидуальные и коллективные миграционные стратегии окупились, даже несмотря на то, что они были вынуждены покинуть семьи и оставались на задворках общества в течение длительного периода. Ностальгия по Советскому Союзу, которая пронизывала интервью, основана не только на бесплотных ощущениях, таких как чувства доверия и общности, но и на жизненном опыте – от отсутствия внутренних границ до дешевых поездок и возможности извлечь выгоду из неравенства между центром и окраинами и между городом и деревней. На индивидуальном уровне эти мигранты подчеркивали те аспекты СССР, которые рассматривали положительно: профессионализацию, модернизацию, урбанизацию – все то, что способствовало их личной реализации и развитию. Несмотря на то, что их предприятия оставались в рамках общепринятых практик и ограничивали их способность или желание интегрироваться в московское общество и культуру, их слова и опыт свидетельствуют о центральной роли второй экономики в позднесоветском обществе. Только Асадов критиковал те самые элементы системы, которые позволили им добиться успеха: концентрацию, а часто и перенаправление социальных услуг и экономических ресурсов с Кавказа и среднеазиатских периферий в центр СССР, эпицентром чего была Москва, город-витрина. Неформальная экономика выявляла и усиливала дисбаланс между центральными, северными городами и все более заброшенным Югом, даже несмотря на то, что она формировалась силами, исходившими снизу.

Этнические сети, основанные на семейных и общественных связях, смягчили переезд для этих мигрантов. Они могли рассматривать свои путешествия скорее как плавное движение, чем как шокирующее перемещение, даже несмотря на то, что они изо всех сил пытались сократить расстояние между родным и приемным домом. Сознание своего маргинального статуса проявлялось наиболее отчетливо, когда мигранты обсуждали свою жизнь в долгосрочной перспективе. Мечты в полной мере воспользоваться культурными, социальными и интеллектуальными возможностями столицы были отсрочены в случае Калиловой и отвергнуты, даже спустя поколение, Хайдаровым. Москва для всех, кроме Асадова, стала, как это ни парадоксально, родным городом, где никто из них не смог остаться. Советские столицы все также были пространством, не приветствовавшим гостей, которые хотели остаться надолго и не соответствовали определенным географическим, этническим или социальным критериям. Как утверждала Калилова, проблемы жизни в Москве усилились в конце 1980-х гг. Многие мигранты особенно выделили последние два года перестройки, которые в большей степени, чем распад Советского Союза, стали переломным моментом, когда их собственные жизненные пути были пересечены траекториями изменений социальных и национальных отношений в Ленинграде, Москве и по всему Советскому Союзу.

Глава 7

Перестройка

Весной 1987 г., когда экономическая ситуация ухудшилась и товары исчезли с прилавков деревенских магазинов, Эркин Бакчиев отправился в Москву с чемоданом, полным рублей. Он собирался закупить товары, которые были в дефиците у него дома, на юге Кыргызстана, и хотел перепродать их на главном базаре в соседнем Оше. В промежутках между обязательными посещениями Мавзолея Ленина и Кремля Бакчиев изучил ассортимент различных магазинов и нашел большие запасы рубашек торговой марки «Меркурий», размеры которых были слишком малы для большинства москвичей, но подходили, по его мнению, мужчинам из Средней Азии[948]. Он дал небольшую взятку сотруднику универмага «Первомайский» и приобрел эти рубашки по ценам ниже розничных. За время, проведенное в Москве, он пришел к мысли, что может закупать дома люфу по низким ценам и продавать ее в столице как губки для мытья посуды. Бакчиев нашел пожилую женщину, готовую сдавать ему комнату в своей квартире, когда он приезжал в столицу. В поисках других мест продажи он прибыл в Ленинград, где остановился у своего армейского приятеля. Бакчиев посетил Эрмитаж, с удовлетворением отметив, что бывшие военнослужащие могли входить туда без очереди, и выразив сожаление, что на посещение музея, для осмотра которого нужен месяц, у него был всего один день. Продолжив свой бизнес в Риге (Латвия), он встретил первых продавцов твердой валюты и решил купить немного долларов США, чтобы подстраховаться в случае возможных проблем с деньгами в быстро меняющемся Советском Союзе.

Когда в 1990 г. экономическая ситуация в Москве ухудшилась из-за роста цен и спорадического дефицита, Бакчиев занялся торговлей продуктами питания. Он продавал абрикосы и дыни оптом группе таджиков, с которыми познакомился в поезде во время одной из долгих поездок в Москву. Бакчиев стремился любой ценой избежать торговли на московских улицах. Увеличение числа торговцев со всего СССР привело к ожесточенной конкуренции. Проверки документов участились. Даже когда жизнь становилась все тяжелее, новые предметы роскоши напоминали Бакчиеву о резкой разнице в уровне жизни в его родном селе и в двух столицах СССР. Он вспомнил поездку в Ленинград, где пользовался платным туалетом в шикарной гостинице, который был весь покрыт мрамором: «он был настолько чист, верите, можно даже кофе пить внутри»[949].

Бакчиев переживал, что при такой роскоши в столицах Михаил Горбачев не в состоянии поддержать хотя бы стабильный уровень жизни остального населения, особенно в таких отдаленных уголках, как его село. Советский глава, по его мнению, превращал его родину «в чужую страну», с пропастью между богатыми и бедными[950]. В 1991 г., когда инфляция подскочила, рядовые москвичи пополнили ряды уличных торговцев, продавая домашнюю утварь. Жизнь в родной центральноазиатской деревне, где можно было выращивать продукты и содержать собственный скот, оказалась лучше, чем в столице Советского Союза. Гордость Бакчиева за собственный успех и способность своего села пережить перестройку умеряло осознание того, что внезапно ставший очевидным крах государства поставит под угрозу его источники дохода и изменит его жизнь и жизнь его семьи.

Дела Абдула Халимова в годы перестройки также шли в гору, но чувство успеха сдерживалось растущим ощущением напряжения, которое в итоге привело к распаду СССР. В аэропорту Шереметьево в 1985 г., во время первой поездки домой в Душанбе из МГУ, куда он поступил на медицинский факультет, он посмеялся над стариком, который, увидев, что он читает сборник стихов на фарси, закричал: «Зачем ты читаешь это здесь? Тебя могут за это арестовать!»[951] Он вспоминал, что жажда знаний проявилась как у таджиков, так и у русских, поскольку на рынках и в книжных магазинах ежедневно появлялось все больше и больше литературы – к концу 1987 г. казалось, что нет запретных тем, что всю литературу можно не только читать, но и открыто обсуждать.

Халимов указывал, что у перестроечных свобод была и темная сторона. Во время поездки в Вильнюс (Литва) в 1988 г. владельцы магазинов игнорировали его, когда он говорил по-русски. Вскоре он обнаружил, что лучший способ общения – говорить по-таджикски, а однажды он ясно дал понять, что не является носителем русского языка, после чего разговор на русском продолжился без проблем. Он «чувствовал [межнациональную] напряженность на улицах»[952]. Как и Бакчиев, он вспомнил поворот, произошедший в 1990 г. Уровень жизни в Москве снизился, и в ту зиму во многих квартирах отключили отопление. В условиях «холода и голода» некоторые москвичи стали прислушиваться к националистически настроенным общественным деятелям, которые кричали: «Давайте забудем о республиках и хотя бы раз накормим свой народ»[953]. Эта риторика перекликалась с тем, что он слышал от таджикских националистов во время поездок домой в Душанбе, где антиправительственные беспорядки в феврале 1990 г. переросли в нападения на русское население. В результате сотни были ранены и несколько человек погибли[954]. Отмечая события в Тбилиси (Грузия) и по всей Армении и Азербайджану с 1989 г., а также напряженность в странах Балтии, Халимов всегда с облегчением возвращался в московскую больницу № 50, где проходил практику в последние годы перестройки.

Рассуждая о растущей этнической и политической напряженности, Халимов вспомнил забавный эпизод, который, однако, также подчеркивал каждодневное проникновение националистических идей в годы перестройки. В 1990 г. он отправился с другом в Харьков на выходные. Этот друг с Западной Украины в последнее время стал настаивать, чтобы его называли Володымыром, а не Владимиром. Он взял с собой Халимова, чтобы тот помог ему познакомиться с местными женщинами. Халимов заметил двух симпатичных девушек у Харьковского центрального универмага, завязался разговор. К ним присоединился Володымыр, говорящий по-украински. Когда девушки ответили ему по-русски, он отчитал их за то, что они не говорят по-украински, ведь они были в Украине. «[Эти] девушки сказали нам, чтобы мы убирались вон». Халимов упрекал друга за то, что тот сначала предложил ему познакомиться с девушками, а затем сам же лишил его такого шанса. Какая разница, – задавался он вопросом, – на каком языке говорит хорошенькая девушка?[955] И что заставило рядовых граждан отвернуться от идеи дружбы народов?

Эта история позволила Халимову перевести дух, поскольку дальше его повествование стало мрачнее. Он окончил практику и вернулся в Таджикистан в 1991 г., и как раз тогда в стране началась гражданская война. Он бежал от кровавого насилия в 1992 г. и фактически оказался беженцем в маленьком российском городке на Южном Урале. Его привязанность к Москве сохранилась, а навыки хирурга позволили ему вернуться туда и получить российское гражданство в новом, постсоветском мире. Он увидел, что жизнь в Москве стала гораздо тяжелее для его таджикских соотечественников, многие из которых также бежали от войны, не имея ни образования, ни налаженной торговой сети. Он создал организацию для таджикской диаспоры, чтобы знакомить соотечественников с городским законодательством и законами Российской Федерации и защищать их от растущего предубеждения со стороны этнических русских, которые больше не сдерживались дружбой народов или существованием многонационального Советского Союза.

Перестройка имела долговременные и глубокие последствия для сотен тысяч людей, находившихся в движении в последние годы существования СССР[956]. К середине 1980-х гг. социетальный динамизм брежневской эпохи проявился и в официальных кругах, просочившись в коммунистическую партию. Свобода читать, самовыражаться и создавать общественные объединения теперь сопровождалась возможностью использовать переплетение официального и неофициального секторов, чтобы поменять место жительства и использовать свои знания или предпринимательские навыки, как это сделали Бакчиев и Халимов. Свободы также выявили напряженность и неравенство между советским ядром и периферией. Дружба народов, которая укрепляла этническую идентичность и давала гражданам индивидуальные возможности, пошатнулась по мере усиления экономической неопределенности и борьбы за политическую власть в масштабах всего Советского Союза. Связи между центром и окраинами СССР, на протяжении многих лет поддерживающиеся мобильностью и сетями общественных связей, укреплялись, даже когда на рубеже 1990-х гг. другие связи, объединявшие Союз, ослабли.

Все шесть лет перестройка развивалась непредсказуемо, принимая разные, меняющиеся для отдельных людей и регионов формы и значение[957]. Мигранты вспоминали о раннем периоде перестройки как о времени больших возможностей. Для Халимова это было «лучшее время в его жизни», когда награду и признание получила наиболее динамичная часть общества. Но в то же время было бы преувеличением утверждать, что «[в] 1980-х советское общество не знало безработицы, а правящий режим был стабилен», как писал Стивен Коткин[958]. Различие между привилегированным ядром и удаленными регионами с недостаточным финансированием и растущей нехваткой рабочих мест характеризовало советскую политическую и экономическую модель. Именно оно и стимулировало постоянно растущее передвижение людей в предперестроечный период. Перестроечные реформы лишь усугубили противоречия, давно очевидные как для коммунистических лидеров, так и для экономистов, и создали фон для межнациональной напряженности[959].

В центре разжигались национализм и расизм, вызванные теми же моделями мобильности Юг – Север и Восток – Запад. Напряженность на расовой почве, проявившаяся на рынках Ленинграда, Москвы и на улицах городов в 1980-е гг., привлекла внимание зарождавшихся правых организаций, которые постепенно нацелились на «южных» или «лиц кавказской национальности» (ЛКН). Эти ныне популярные прозвища, в добавление к «черным», стали звучать все чаще на фоне экономической незащищенности на рубеже 1990-е гг. Они развивались параллельно с другим господствующим стереотипом – образом евреев, которые вынуждают страну перейти к рыночной экономике. Когда неразбериха переросла в кризис, кавказские и среднеазиатские мигранты попали в поле зрения граждан и политиков двух столиц. Считалось, что непрошенные приезжие, захватившие улицы Ленинграда и Москвы, несут с собой самые разные опасности – от смешанных браков до СПИДа. «Южане» теперь считались угрозой для здоровья и жизни русской нации.

Сочетание напряженности и свободы в эпоху перестройки пролило свет на существование кавказских, среднеазиатских и других растущих общин этнических меньшинств в Ленинграде и Москве. Неформальные сети трансформировались в широко признанные организации, которые проводили массовые мероприятия, помогали вновь прибывшим мигрантам, спасающимся от стихийных или техногенных катастроф, и работали напрямую с местными органами власти. Южные меньшинства привлекли внимание советских ученых, в том числе и растущее число «этносоциологов», которые ранее ограничивались исследованиями более развитых этнических сообществ в двух столицах. Наряду с расистскими лозунгами в правой прессе, появились вдумчивые дискуссии в средствах массовой информации эпохи гласности, в том числе материалы опросов о многонациональности Москвы и ее значении как для меньшинств, так и для местного населения. В ранние годы перестройки надежда, неуверенность и экономические вызовы смешались. В 1990–1991 гг. советская вооруженная интервенция в Баку, резкий и непрекращающийся рост цен, политическое маневрирование и другие факторы потрясли, а затем и развалили Советский Союз. Перестройка игнорировала или обостряла взаимосвязанные и уже существовавшие противоречия в центре и на периферии, сохраняющиеся и по сей день. Разнообразные социальные, экономические, национальные и политические последствия этого периода и влияние, оказанное на людей падением государства, показаны глазами мигрантов, в то время только прибывших или уже проживавших в столицах, опрошенных для этого проекта. Я также опираюсь на архивные и печатные материалы, собранные на окраинах СССР, в Ленинграде и Москве.

Ранняя перестройка

Перестройка вошла в лексикон и жизнь мигрантов из Центральной Азии и с Кавказа по-разному: от расширения свобод и роста национальных чувств до по крайней мере надежды на экономическое оживление под руководством государства. Пути развития оставались неопределенными. Царил оптимизм по поводу того, что лидеры коммунистической партии осознали потребность поддержать социетальный динамизм. Однако возникавшие ранее проявления национализма, от повседневного до выходящего за всякие рамки, тем не менее продемонстрировали потенциальную возможность бросить вызов советскому идеалу этнического многообразия, который служил столь важным элементом в практиках гражданства и мобильности в прошлые десятилетия. Многие южные мигранты считали новые свободы реализацией изменений сверху. Возможность читать открыто, отмахиваясь от тех, кто предупреждал о последствиях, как в случае Абдулы Халимова, приносила им удовлетворение в космополитических Ленинграде и Москве. Грузинская интеллигенция в советской столице, как показал Эрик Скотт, давно стремилась к большей свободе творческого самовыражения, исследований и к международным поездкам[960]. Еще за несколько лет до провозглашенной Горбачевым политики гласности (1987 г.) в советских центральных СМИ постепенно стали появляться табуированные темы: от религии до самоубийства[961]. Айбек Ботоев, инженер-строитель, работавший в Ленинграде и Москве с начала 1970-х гг., вспоминал: «Во время перестройки и гласности ты чувствовал свободу, как будто начал дышать. Мы говорили то, что думали, чего никогда не делали раньше, когда все, что мы говорили, надо было подвергать цензуре»[962]. Тогрул Маммадов, торговец из пригорода Баку, который с 1980 г. то и дело приезжал в Москву, говорил о наступлении эпохи, когда можно построить «настоящую демократию». Литература и пресса, когда-то хранившиеся за закрытыми дверями и предназначавшиеся только для элиты, теперь были доступны всему населению[963]. Деа Кочладзе после поступления в университет оценила экономический потенциал такой открытости. Более открытое, рациональное, интенсивное использование ресурсов и рабочей силы в духе раннего стремления Горбачева к «ускорению» будет сочетаться с теми впечатляющими достижениями, которых уже добился СССР: «Мы думали, что будут изменения к лучшему, темпы работы увеличатся, и это поддержит экономику, поможет всем»[964].

Однако свободы ранней перестройки все же имели пределы. Советские газеты и телевидение с осторожностью освещали темы национальных прав и коллективных обид, опасаясь разжечь потенциальный конфликт, особенно в многонациональных регионах, таких как Украина и Центральная Азия[965]. Рафаэль Восканян, еще со времени своего прибытия в Ленинград в 1982 г. считавший себя армянским националистом, был единственным из опрошенных, кто утверждал, что с самого начала понял, что гласность высвободит энергию и разочарование тех, кого он считал подчиненными народами, и в конечном счете приведет их к независимости[966]. Все чаще мигранты вспоминали случаи из тех далеких лет, свидетельствующие о росте национального сознания, как в истории Халимова о неудачном знакомстве в Харькове. И чаще всего, как и у Халимова, это были встречи с «западными» национальными группами – украинцами и прибалтами, националистические чувства которых обострились за брежневские годы[967]. Давид Сомкишвили, студент-архитектор, вспоминал свое «приобщение» к гласности в московском общежитии через западных украинцев, которые отказывались говорить по-русски с другими студентами-славянами[968]. Шухрат Казбеков в прибалтийских республиках попал в ту же ситуацию, что и Халимов. Казбеков приехал в Ригу в 1986 г. с несколькими русскими друзьями. Вскоре его группа обнаружила, что любую просьбу, произнесенную на русском языке, встречало гробовое молчание. В отчаянии он попросил у продавца билеты в театр на узбекском языке. Женщина улыбнулась и ответила ему на чистом русском языке. Он с иронией отмечал: я, узбек, фактически стал переводчиком для своих русских друзей в Латвии. Его тактика оказалась единственным способом забронировать место в ресторане, обсудить товар в магазинах или купить билет на культурные мероприятия[969]. До Кочладзе, приехавшей в десять лет из Тбилиси с родителями, в середине 1980-х гг. дошли «слухи» об этнических трениях в московской средней школе, в которой она училась. Но она по-прежнему была уверена, что, пока она общается с неравнодушными людьми, у нее никогда не возникнет проблем[970].

Однако первая встреча Гульнары Алиевой с перестройкой обнажила ее более мрачную сторону и показала, как напряженность с периферии переместилась в центр. В декабре 1986 г. в ответ на решение Горбачева о замене первого секретаря Коммунистической партии Казахстана Динмухамеда Кунаева, занимавшего эту должность с 1964 г., на этнического русского Геннадия Колбина, впервые приехавшего в этот регион, в столице Казахстана Алма-Ате начались беспорядки. Многочисленным студентам и другим протестующим против решения центральной власти, а в некоторых случаях и против российского контроля над Казахстаном, был дан жесткий отпор. Несмотря на то, что режим преуменьшил масштабы события, более поздние свидетельства показали, что тогда было убито более сотни казахов[971]. В 1987 г. насилие проникло в общежитие Алиевой при Ленинградском текстильном институте имени Кирова. Три женщины из ее программы были отчислены из института в начале того года по обвинению в укрывательстве казаха. Он узнал о произошедших в этом общежитии стычках и, разозлившись, напал с ножом на русского. В то время, вспоминает Алиева, никто не считал ни беспорядки в Алма-Ате, ни насилие в общежитии предвестниками межнациональной напряженности; скорее они рассматривались как отдельные инциденты, которые не могут повлиять на крепкую дружбу между казахскими и русскими студентами.

Забытая периферия

Перестройка стремилась реструктурировать экономику, которую новое поколение советских лидеров считало слишком слабой, но она так и не устранила фундаментальный дисбаланс Союза. На рубеже 1980-х гг. внимание советских экономистов привлек рост населения в южных республиках, сопровождаемый нехваткой рабочих мест[972]. За десятилетие Таджикистан стал еще более аграрным, поскольку номинальных инвестиций в легкую промышленность оказалось недостаточно для стимулирования роста[973]. Реформы Горбачева и советского руководства, состоявшего в основном из русских, усугубили неравенство в экономическом развитии между центром и Югом СССР. Граждане Кавказа и Средней Азии, все чаще и чаще покидавшие свои республики в десятилетие, предшествовавшее перестройке, обнаруживали эту разницу в пустых полках магазинов, в росте цен и отсутствии рабочих мест. Этот спад, наряду с непредсказуемой обстановкой конца 1980-х гг., увеличил число тех, кто учитывал возможность переезда на дальние расстояния при планировании своей жизни. Поскольку усилия государства по трудоустройству людей в изолированных регионах, расположенных за тысячи километров, потерпели неудачу, неформальная экономика обеспечила самый прямой путь если не к процветанию, то к стабильной семейной экономике в эти нестабильные времена.

Центральные государственные органы, занимавшиеся планированием, за кулисами работали над тем, чтобы устранить дисбаланс между центром и периферией. Как можно эффективно мобилизовать растущие резервы молодой рабочей силы в южных республиках для участия в перестройке? Ведь подвижный рынок труда мог бы поддержать инвестиции, продолжающие поступать (пусть и без возможности их увеличения) в центральные и энергетически богатые регионы[974]. В начале 1986 г. Москва поручила южным автономным и союзным республикам разработать план «О привлечении к общественно полезному труду незанятой части трудоспособного населения в союзных и автономных республиках Средней Азии, Закавказья и Северного Кавказа»[975]. Центральный комитет Коммунистической партии Киргизии ответил на это обращение в апреле, заявив о серьезных экономических проблемах республики, особенно на юге. Занятость в Кыргызстане составила 84 % по сравнению с 89,6 % по стране. В их число не входили еще 147 тыс. граждан, считавшихся «излишками рабочей силы», в основном колхозников, для которых республика не смогла найти «общественно полезный труд»[976]. В результате все большее число кыргызских граждан занимались «спекуляциями», многие из них жили за пределами республики. В документе для описания современной «неконтролируемой миграции», преимущественно в Ленинград и Москву, используется термин XIX в. – отходничество. Им обозначали практику выполнения сезонных работ за пределами деревень, которая позволяла компенсировать скудный образ жизни. Образовался порочный круг: по мере ухудшения качества образования в сельских школах – явление, начавшееся с отъездом русских учителей в 1960-е гг., – их посещало все меньше учащихся, а следовательно, сужался контингент для поступления в профессионально-технические училища (ПТУ) или в высшие учебные заведения, учеба в которых считалась «историей успеха»[977]. Отсутствие примеров затрудняло противодействие тому, что считалось естественным для выходцев из Средней Азии: оставаться с семьей и вести деревенский образ жизни.

Таджикские лидеры официально пропагандировали трудоустройство за пределами своей республики. Первый секретарь ЦК Компартии Таджикистана Кахар Махкамов заявил на партийном съезде в 1986 г., что партия должна «всемерно поддерживать и поощрять среди молодежи стремление и готовность работать там, где этого требуют интересы нашей многонациональной Родины, где решаются масштабные макроэкономические задачи, [где] развиваются энергетические и территориально-производственные комплексы, важные для развития нашей страны»[978]. Вначале большие надежды возлагались на возобновление общесоюзной кампании по поощрению обучения молодежи южных республик в ПТУ в Украине и в России в качестве первого шага для развития трудовой мобильности. Комсомольские активисты прочесывали села южных республик в поисках новобранцев. Однако первые результаты были менее чем обнадеживающими. В 1986 г. из 1 тыс. мест, отведенных для этнических кыргызов в Кыргызстане, было заполнено только 706, что объяснялось неэффективной комсомольской работой и отсутствием координации между государственными органами занятости[979]. Это значительно ослабило позиции власти в борьбе со «спекуляцией». ЦК Киргизии обратился к комсомольским, местным партийным и государственным организациям на юге с просьбой найти пути увеличения занятости на родине. У Москвы запросили средства на строительство и содержание яслей и детских садов, чтобы приспособиться к высокой рождаемости в республике и обеспечить работой как сельских мужчин, так и женщин. На фоне этих тревожных сигналов активизировалась кампания с призывом к молодежи Средней Азии устроиться на «общественно полезную» работу в России, особенно на Дальнем Востоке[980]. Комсомол организовывал для студентов командировки в богатые полезными ископаемыми районы России от Тюмени до Иркутска. Предполагалось, что непосредственное знакомство с возможностями трудоустройства и заработка в других частях СССР вдохновит, подтолкнет их на перемещение[981]. Были предприняты усилия, чтобы противостоять сокращению числа сельских жителей, изучающих русский язык[982].

Экономические и демографические проблемы стали достоянием общественности благодаря прессе эпохи гласности. В мае 1987 г. ташкентская «Правда Востока» в репортаже о съезде учителей Узбекистана задала новый обнадеживающий тон в отношении миграции. Обсуждая проблемы привлечения и трудоустройства «молодежи, особенно местной национальности», газета сообщила, что учителя помогли 140 тыс. узбеков поехать за пределы республики для оказания помощи в выполнении работ, в том числе на Байкало-Амурской магистрали (БАМ) и в богатых природными ресурсами районах Западной Сибири. Сейчас, писала газета, 3 тыс. человек посещают ПТУ в России, Украине и Белоруссии[983]. Позднее в том же году тон репортажей стал более мрачным[984]. Встреча корреспондента «Правды Востока» с членом Ферганского обкома Коммунистической партии началась с заявления о том, что в Ферганской долине «хватает проблем»[985]. «Демографический бум» привел к тому, что из каждых 25 рабочих в регионе в действительности требовались лишь 18. Остальные занимались домашним трудом – роскошь, которую СССР не мог себе позволить в период интенсификации. И еще 150 тыс. были избыточной рабочей силой. Специально организованные вербовочные кампании забрали лишь небольшую часть из них – 3,4 тыс. отправились в промышленные и культурные центры, от Москвы до рыбацких городков Сахалина. Газета стремилась показать, что этих мигрантов ждет хорошее будущее, высокие зарплаты и независимая жизнь, тогда как до тех, кто остался дома, доходили «слухи» о том, что уровень безработицы продолжит расти.

Тем временем Горбачев сократил субсидии южным республикам, которые и без того находились в невыгодном положении из-за советской налоговой системы, которая занижала стоимость сырьевых товаров. В середине 1980-х гг. прямые инвестиции из Москвы составляли 10–15 % республиканского бюджета[986]. Советский лидер решил направить средства в другие области в рамках реформ, которые с самого начала были непростыми. На них повлияло падение цен на нефть, сократившее бюджет, в результате чего уменьшилось пространство для маневра. В результате правительства пыталось совместить плановую экономику с рыночной, что Стивен Коткин назвал экономикой «сидения на двух стульях»[987]. Но Арчи Браун неверно характеризует фактор, мешающий перестройке, а именно то, что она столкнулась с консервативным обществом[988]. Советские граждане, внесшие вклад в эту работу, продемонстрировали творческие способности в адаптации советского строя к своим нуждам и желаниям; они работали внутри и вокруг того, что знали. Ашраф Байрамов из деревни на границе с Ираном к 1987 г. пришел к выводу, что трудности на периферии СССР будут возрастать по сравнению с центром[989]. Он позвонил другу, адвокату-еврею из Ленинграда, с которым познакомился несколько лет назад на футбольном матче на юге Азербайджана, и попросил помочь с переездом в город. Ленинград в то время испытывал дефицит в сфере обслуживания. Город избавлялся от лимитчиков и стремился развивать более интенсивные отрасли, которым нужно меньшее количество рабочих, учитывая низкий уровень рождаемости в городе[990]. Друг нашел ему работу повара в одном из ленинградских «кооперативных» ресторанов; там же находилась крошечная каморка, где он жил[991]. Он вспоминал тесное, темное жилье, только усиливающее его боль от того, что он находится вдали от семьи. Однако Байрамов остался там на все время перестройки; по мере того как экономическая ситуация в его родном городе ухудшалась, он видел в своем продолжающемся отсутствии единственный способ прокормить, одеть своих детей и дать им образование[992].

Кемалю Джафарову пришлось принять трудное решение, когда его совхоз на юге Азербайджана, испытывавший нехватку средств, внезапно прекратил свою деятельность в начале 1988 г. У двухсот работников будущее было неопределенным. Перестройка так и осталась для них загадкой, и никто не решился перестроить совхоз в ферму в соответствии с рыночными реформами. Джафаров обратился к знакомым времен его службы в армии, которую он проходил в Ленинграде, и мобилизовал сеть для доставки на Север фруктов и овощей из бывшего государственного предприятия. Его ленинградские друзья связали его с розничными торговцами продовольственного склада «София», одного из двух крупнейших оптово-сбытовых узлов города[993]. Азамат Санатбаев часто ездил между Москвой и своим домом в южном Кыргызстане в качестве оператора туристических групп. Он отмечал, что во время каждого посещения дома в конце 1980-х гг. он становился свидетелем растущей инфляции, снижения качества образования и усиливавшихся в его деревне опасений по поводу неофициального движения на Север, которое осудила Коммунистическая партия Кыргызстана[994].

Первые годы перестройки Давид Сомкишвили вспоминал с глубоким разочарованием. Ему пришлось отказаться от учебы в Московском государственном университете, после того как в 1987 г. его родители больше не могли позволить себе присылать ему деньги из Грузии. Даже небольшой рост цен в тот год в Москве привел к тому, что жизнь без помощи семьи стала ему не по карману. Он жаловался, что дни, когда он ходил на дискотеки, играл в бильярд и отдыхал в лесу в перерывах между учебой в одном из лучших вузов СССР, были закончены. Он уехал из Москвы в Киев, поселился там вместе с братом, работая в ресторанах, а иногда подрабатывая курьером. Но жизнь там тоже усложнилась: к зиме 1989–1990 гг. еда то пропадала с прилавков, то дорожала. Он вернулся домой в Грузию, где мог быть уверен в нормальных условиях жизни, но это означало отказ от мечты о профессиональной карьере[995]. Экономическая эрозия медленно, но неуклонно просачивалась с южных окраин через национальные республики и приближалась к центру СССР.

Начало кризиса

И постоянные, и новые мигранты работали над тем, чтобы обратить перестроечные свободы в свою пользу и справиться с растущей неопределенностью в Ленинграде и Москве. Отсутствие продовольственной безопасности создавало как возможности, так и проблемы для торговцев и других лиц, проехавших сотни или тысячи километров на север и запад. Мобилизация национализма выросла из смеси свободы эпохи гласности и экономических опасений и строилась на реакции на растущие различия по признаку внешности и культуры в десятилетие, предшествовавшее приходу Горбачева к власти. Для части ленинградских и московских меньшинств чувство принадлежности к диаспоре усиливалось по мере интенсификации разрушений и насилия в родных республиках, в то время как принимающее население все больше осознавало многонациональность своих городов.

Народы Кавказа и Средней Азии устремлялись в Ленинград и Москву с беспрецедентной скоростью в годы перестройки, хотя неточности при регистрации и в других данных делают невозможным определение точного количества мигрантов. Ричард Роуленд оценил, что без учета русских, на «Север СССР» в 1980-х гг. переместились 382 488 человек с Южного Кавказа и 105 102 человека из Средней Азии, хотя неясно, вошли ли в эти подсчеты сезонные торговцы, которые все чаще становились ключевым элементом движения с Юга на Север[996]. Л. В. Остапенко и И. А. Субботина отмечали, что данные советской переписи не учитывали ни торговцев, ни сезонных рабочих[997]. В. И. Моисеенко писал, что на миграцию из «азиатского СССР» к концу советской эпохи приходилось 95 % прироста Москвы против 40 % десятилетием ранее; Остапенко и Субботина подсчитали, что темпы миграции с Кавказа в Москву увеличились в 1980-е гг. в четыре раза[998]. Прописка оставалась воображаемым барьером для жителей сельской России, у которых в противном случае возникло бы искушение покинуть деревни, страдающие в экономическом отношении, в то время как люди с Кавказа и из Средней Азии все чаще игнорировали документы, якобы необходимые для проживания в двух столицах[999].

Гульнара Алиева вспоминала улицы Москвы, преобразившиеся в годы перестройки. Группы мотоциклистов, банды, одетые в военную форму, и панк-рокеры заявляли о своем присутствии возле «обычных» горожан в 1986–1987 гг.[1000]. Санатбаев напомнил о новизне уличных акций протеста против той или иной местной или государственной политики. Донна Бари утверждала, что молодежь эпохи перестройки, особенно более образованная, все меньше доверяла государству и бросала вызов желанию Горбачева диктовать темпы реформ[1001]. Этери Гугушвили, наряду с другими вновь прибывшими, отметила усиление вестернизации культуры в Москве, затрагивавшей все – от моды и других товаров народного потребления до автомобилей. Кульминацией этого стало открытие «Макдоналдса» на Пушкинской площади и многочасовые очереди, чтобы попасть туда, в 1990 г.

В большинстве рассказов доминировали воспоминания о развивающейся экономической ситуации перестройки. Взлет Горбачева и его политики пришелся на непростое время в Москве, когда произошли сотни арестов в торговых организациях, особенно в пищевой промышленности[1002]. Советских чиновников обвиняли в том, что они перенаправляли товары, предназначенные для продуктовых магазинов столицы и других северных городов, партийным лидерам, богатым покровителям и на уличные рынки, где они продавались по гораздо более высоким ценам. Подсудимые утверждали, что их поведение предвещало рыночную экономику, предусмотренную перестройкой; остальные чиновники и московские партийные лидеры выражали недовольство новыми начальниками, привезенными из провинции[1003]. В августе 1986 г., когда полки продовольственных магазинов практически опустели, ЦК КПСС направил своим кыргызским коллегам требование об улучшении обеспечения населения Ленинграда и Москвы «фруктами, овощами и картофелем в кратчайшие сроки»[1004]. Кыргызский ЦК распорядился перенаправить имеющиеся удобрения и технику на фермы, которые снабжали два города. Он обязался поднять закупочные цены и обеспечить грузовики, чтобы доставлять товары на Север. Поезда с продовольствием для Ленинграда и Москвы должны были получить право первоочередного проезда по железной дороге. Лидеры Кыргызстана, возможно, надеялись, что помощь в преодолении этого кризиса поможет им привлечь больше внимания к нуждам республики.

Мирлан Мусабеков отметил, что более высокие цены от продажи продуктов питания в Москве частным образом дали жителям его южного кыргызского села возможность получить значительную прибыль. Он и двое других работников из его колхоза начали вывозить продукты питания на Север, перевозя от десяти до ста тонн за один раз для продажи на крупных продуктовых базах. Мусабеков изучил рынок, чтобы начать выращивать «фермерские» товары, которые приносили бы более высокую прибыль. Москвичам особенно понравился редис, выращенный на его ферме, поскольку он «полезен для печени»[1005]. Мусабеков решил время от времени останавливаться в Москве между поставками своего хозяйства и продавать мед. Его разочаровали только продажи дынь. Качественные дыни стоили дорого, но Мусабекова раздражали покупатели, которые просили купить только один ломтик, что в Средней Азии сочли бы оскорбительным. Центр и периферия, формальная и все еще неформальная экономика объединились для обеспечения привилегированных Ленинграда и Москвы, но таким образом, что принесли конкретные выгоды отдельным гражданам южных республик.

Вездесущий рынок и уличные продажи продуктов стали главным воспоминанием Дины Атаниязовой о перестройке. Она знала от новых студентов из своего общежитиях и от семьи на Северном Кавказе, что жизнь на периферии ухудшается с 1987 г. Мусабеков отметил растущую напряженность на складах и рынках между новичками, такими как он, и другими кавказскими и среднеазиатскими торговцами, которые занимали лучшие торговые площади с конца 1970-х и до начала 1980-х гг. Новые возможности появились в связи с серией указов 1986–1988 гг., которые разрешили индивидуальную розничную продажу государственным предприятиям[1006]. Эркин Бакчиев был в числе множества новых предпринимателей, которые заключали сделки, чтобы либо продать кавказские или среднеазиатские товары в ленинградских или московских магазинах, либо купить излишки продукции оптом и отправить на Юг. Многие москвичи оценили появившиеся в середине перестройки магазины, где продавались свежие фрукты, овощи и мясо, а также консервы, часто импортные, но в два-три раза дороже, чем в государственных магазинах[1007]. Торговая деятельность расширилась до сделок с квартирами, которые тогда еще неофициально могли быть куплены и проданы[1008]. Азербайджанцы закрепились на Измайловском рынке Москвы. По словам Арифа Юнусова, они торговали автомобилями и наркотиками, используя в качестве баз рестораны «Арагви» и «Узбекистан»[1009]. Образ азербайджанца эволюционировал: из неотесанного торговца он превратился в темную и опасную фигуру. Шухрат Казбеков, узбекский фигурист, замечал: «Конфликты с азербайджанцами были всегда. Они невежливы. Они также не особо культурные. <…> Они пришли сюда и захватили рынки [в перестройку], и их отношения с русскими да и с другими национальностями стали еще хуже. Они ведут себя плохо, ведут себя так, будто им принадлежит все»[1010].

Национальная мобилизация, следовавшая за экономическими проблемами как доминантой периода перестройки, изменила настроение и состав населения Ленинграда и Москвы, хотя эти города были избавлены от кровавых акций, разразившихся на периферии СССР. Ножевые ранения, о которых вспоминала Алиева, действительно оказались единичным случаем в столице. Рафаэль Восканян хвалил политику гласности за то, что она позволила национальным группам изучать свое происхождение и культуру за пределами СССР. В 1987 г. в Москве появилась татарская организация «Нур», а в 1989 г. в Ленинграде открылся Татарский культурный центр; этнические общины в обоих городах теперь могли проводить «национальные» мероприятия в государственных культурных центрах[1011]. Открытость по отношению к религии, центральная черта гласности, проявилась в увеличении числа мусульман, молившихся в Московской мечети, что побудило ее имама обратиться к городским властям с ходатайством об увеличении штата[1012].

Советские СМИ обсуждали различные аспекты и последствия национальной идентификации во все более открытой манере эпохи гласности. Газета «Аргументы и факты», имевшая в конце 1980-х гг. 30-миллионный тираж, провела в 1988 г. телефонный опрос москвичей о том, сохранять ли в советских паспортах «пятую графу», обозначающую национальность[1013]. Разве графа, отсутствующая в паспортах других стран Европы, отделяла СССР от Запада и разделяла советских граждан? Большинство респондентов, 60,4 %, высказались за сохранение графы, и лишь 26,7 % – против. Одни утверждали, что потеря пятой графы ставит под угрозу практические преимущества национальности (прежде всего «титульной» национальности в их республиках). Однако гордость и чувство принадлежности к национальному сообществу были самым большим препятствием для любых предлагаемых изменений. Советские граждане хотели, чтобы их считали равными, но не одинаковыми. Удаление графы создало бы путаницу в повседневных встречах с милицией и чиновниками в обществе, где национальность была важнейшим организующим принципом. Однако меньшинство называло графу «агрессивно-шовинистической и откровенно недружественной»[1014].

Газета также задавала более широкие вопросы о национальной идентификации и отношениях. Немногие респонденты – всего 9 % – утверждали, что национальность определяет характер человека, а 67 % заявляли, что национальность не играет никакой роли в их отношениях с окружающими. Тем не менее на московских улицах существовала национальная напряженность: 19 % опрошенных «часто сталкивались с недружественным отношением к представителям других национальностей», а 39 % «редко или иногда». Среди лиц моложе 26 лет, будь то новые мигранты или молодые русские, число ответивших «часто» подскочило до 43 %. Респонденты считали, что евреи чаще всего страдают от предубеждений, за ними следуют народы Кавказа и Средней Азии. Дискриминация чаще всего происходила на рынках, в магазинах, на улицах или, в отношении евреев, в высшем образовании. Авторы Л. Бабаева и Е. Назарчук завершили статью выражением надежды на то, что выяснение корней национализма и шовинизма, возможное теперь в условиях гласности, может помочь противостоять им в Москве, особенно в условиях обострения напряженности среди молодежи.

Национализм и шовинизм укоренились в Ленинграде и Москве по мере их распространения по СССР. Дина Роум Шпичлер обнаружила, что русский национализм в эпоху перестройки «вызывал широкое сочувствие среди русского населения, особенно среди городской молодежи»[1015]. Джумабой Эсоев вспомнил, как быстро некоторые из его более молодых друзей в Ленинграде стали меньше говорить о советских гражданах и больше о «всех нас, русских»[1016]. Российские националистические авторы, чьи работы ранее распространялись в самиздате, получили более широкую аудиторию. Евреи, кавказцы и среднеазиаты стали их главными мишенями, а образы спекулянтов приобрели теперь зловещий характер. В рассказе Виктора Астафьева 1986 г. «Ловля пескарей в Грузии» есть такие пассажи: «[Отар, грузин-торговец] <…> как обломанный, занозистый сучок на дереве человеческом, торчит по всем российским базарам, вплоть до Мурманска и Норильска, с пренебрежением обдирая доверчивый северный народ подгнившим фруктом или мятыми, полумертвыми цветами. Жадный, безграмотный, из тех, кого в России уничижительно зовут „копеечная душа“, везде он распоясан, везде с растопыренными карманами, от немытых рук залоснившимися, везде он швыряет деньги»[1017]. Позже в том же году ленинградский журнал «Часы» опубликовал критику этих ксенофобских стереотипов со стороны историка Натана Эйдельмана, а также ответ Астафьева о том, что эта критика была наполнена «перекипевшим гноем еврейского высокоинтеллектуального высокомерия»[1018]. Даже когда периферия страдала от сокращения субсидий, россияне – во главе с известными деятелями, такими как Александр Солженицын, – чувствовали, что они «несли несоразмерное бремя» «помощи» слаборазвитым народам и республикам[1019]. Такие же слова произносились и по поводу помощи Африке. Теперь публичные призывы уменьшить финансовую помощь этому континенту и положить конец политике, которая давала африканским студентам привилегированный статус и финансирование в Советском Союзе, получили широкое одобрение[1020].

Национализм и антисемитизм нашли пристанище в обществе «Память», созданном в качестве организации охраны русской культуры еще до эпохи гласности. Представители «Памяти» использовали средства массовой информации эпохи гласности для распространения националистических идей в телевизионных выступлениях, в том числе в одном из самых популярных новостных шоу того времени «Взгляд»[1021]. Они призывали предотвратить «монгрелизацию» рас, учитывая возросшее кавказское и среднеазиатское присутствие в Ленинграде, Москве и других городах России[1022]. Толкунбек Кудубаев, перемещавшийся по улицам между общежитием и фабрикой, вспоминал, как в период с 1987 по 1989 г. все чаще слышал скандирование лозунга «Россия для русских». Он и другие отмечали появление в конце десятилетия неонацистских групп, в том числе «Черной Сотни», названной в честь организации, устраивавшей в царское время погромы еврейского населения[1023].

В 1988 г. новые волны с Юга присоединились к торговцам и другим людям, ищущим спасения от экономических трудностей. Вновь прибывшие бежали от бедствий, техногенных или природных. Первые беженцы прибыли из Армении. 20 февраля армянские депутаты парламента Нагорного Карабаха, автономной области с преимущественно армянским населением, входящей в состав Азербайджанской ССР, проголосовали за объединение с Армянской ССР[1024]. Этот шаг разорвал отношения между армянами и азербайджанцами, которые жили бок о бок в городах Нагорного Карабаха и по всему Кавказу. Неделю спустя в азербайджанском городе Сумгаит произошли кровавые столкновения, в результате которых погибли десятки армян[1025]. Тысячи оставшихся армян бежали из Сумгаита и близлежащих городов; только в Москву прибыло более пяти тысяч человек[1026]. 7 декабря 1988 г. землетрясение опустошило северную Армению, в результате чего 25 тыс. человек погибли и более 100 тыс. остались без крова[1027]. Поскольку помощь от центрального правительства поступала с задержкой и была несоразмерной масштабам опустошения, десятки тысяч армян разъехались по всей территории СССР, тысячи прибыли в Ленинград и Москву. Слабая реакция советского центра на землетрясение подорвала авторитет Москвы в глазах армян, усилив гнев и разочарование от отсутствия поддержки требований Нагорного Карабаха (как они это воспринимали). Бывшая когда-то центром дружбы народов, Москва теперь, возможно, превратилась в убежище, но полностью лишилась симпатии, поскольку подвела республику в трудную минуту.

Наиболее ярко воздействие этих волн проявилось в армянских общинах Ленинграда и Москвы. Исследование ленинградских армян, проведенное Ольгой Бредниковой и Еленой Чикадзе, показало, как эти новоприбывшие, которые, как правило, были сельскими жителями и не говорили по-русски, изо всех сил пытались адаптироваться. Ленинградские армяне выразили удивление по поводу того, что у вновь прибывших, считавших себя представителями кавказских народов в широком смысле, отсутствовало представление об «исторической судьбе» нации[1028]. Это включало в себя неосведомленность о геноциде армян 1915 г., который приобрел символическое значение для объединений ленинградских и московских армян[1029]. Ю. В. Арутюнян, изучавший московских армян, когда появились эти новоприбывшие, отмечал различия между ними и уже освоившимися соотечественниками, которые стремились их поддержать. Большинство московских армян во втором поколении говорили дома по-русски и демонстрировали лишь «тонкие» отличия в поведении от местного населения[1030]. В целом они получали более высокую заработную плату, чем россияне того же уровня образования, и имели более просторные квартиры, хотя больше жаловались на тесноту столичного жилья. Более половины армянских браков были смешанными, из них 60 % с русскими. Однако 88 % армян, состоявших в этих браках, выразили сильную привязанность к своей национальности. Даже прибывшие в Москву в начале – середине 1980-х гг. приехали из крупных городов Советского Союза, поэтому они были уже аккультурированы в русскоязычной среде и мало понимали этих недавно переехавших сельских жителей[1031]. Групповая солидарность новоприбывших была сосредоточена вокруг армянского языка, на котором многим в Ленинграде или Москве было неудобно говорить.

Несмотря на эти различия, и в Ленинграде и в Москве значительное число армян мобилизовалось для выполнения того, что они считали патриотическим долгом. Для помощи в регистрации в 1988 г. член Академии наук С. С. Григорян создал московско-армянскую организацию[1032]. В Ленинграде сумгаитский погром, землетрясение и рост напряженности из-за Нагорного Карабаха обострили чувство идентичности армян. Религия давала общий язык. Армяне гордились тем, что их народ первым на территории нынешнего Советского Союза принял христианство. Открытие армянских церквей стало очагом возрождения национальных чувств – конфликт с Азербайджаном обострил христианскую составляющую армянской идентичности[1033]. Помощь перемещенным лицами сформировала армянскую общину в каждой из двух столиц, где советская идентичность ранее предотвращала консолидацию диаспоры.

Насилие в Грузии также мобилизовало ленинградскую и московскую общины, как русских, так и грузин. Этери Гугушвили напомнила о влиянии жестокого подавления демонстраций в Тбилиси 9 апреля 1989 г. В 1988 и начале 1989 г. грузины возмущались поддержкой, которую, по их мнению, Москва оказывала Абхазии, автономному региону, лидеры которого стремились выйти из состава Грузинской ССР, примкнув к РСФСР либо получив статус союзной республики. Многие призывали к независимости Грузии. Под крики «Долой русский империализм» советские внутренние войска МВД СССР атаковали многотысячную толпу и применили против нее отравляющие вещества. Двадцать демонстрантов погибли, сотни получили ранения. Атака потрясла весь СССР. Гугушвили вспоминала:

Я тогда приехала в Москву за дипломом, и на Красной площади было много людей, выражавших соболезнования грузинам. Они выставляли фотографии беспорядков, приходили местные жители, приносили цветы, письма и так далее. Они хорошо знали, что происходит в Грузии, и очень дружелюбно относились к грузинскому народу и, конечно, к гражданам Грузии. <…> Наша [русская] домохозяйка была очень близка с нами. Она приходила домой, и мы вместе обедали; она была очень открытым человеком и говорила: «Каждая страна – моя страна»[1034].

На фоне этого насилия грузинские интеллектуалы мобилизовались, чтобы воспользоваться новыми возможностями для объединения. Московское грузинское землячество открылось в 1989 г. Это было одним из элементов по объединению национального сообщества столицы, наряду с уроками языка и культурными мероприятиями. В государственных домах культуры или пионерских учреждениях проводились мероприятия, организованные различными этническими объединениями, сформировавшимися в брежневскую эпоху[1035]. Некоторые стремились объединить все национальности; другие имели региональную или профессиональную основу. Должностные лица и преподаватели Московского государственного университета взяли на себя руководство многочисленными растущими организациями. Они надеялись делать публикации или помогать в культурном развитии, а не поддерживать какую-либо конкретную политическую повестку, в то время как новые движения, часто выступающие против режима, росли по всему Союзу[1036]. Ранние ассоциации по-прежнему трудно отследить, поскольку после распада СССР они были включены в состав более крупных организаций.

К концу 1989 г. присутствие этих организаций, наряду с увеличением числа неславянского населения на улицах, заставило комментаторов говорить о Москве как о «многонациональном городе». Журнал «Архитектура и строительство» стремился нанести на карту этнические сообщества города[1037]. В статье отмечена активность культурных центров и зарождающиеся инициативы, в том числе усилия по созданию музеев национальной истории в Москве. Даже несмотря на то, что «такая ситуация требует внимательного отношения <…> [и] необходимости регулирования национальных отношений», разнообразие придавало городу космополитический вид[1038]. В конце 1980-х гг. в Москве резко увеличилось число национальных магазинов и телевизионных передач. Однако авторы считали, что по-настоящему полиэтнические пространства остаются редкостью. Пространства, которые были важны, по мнению наших респондентов, такие как Красная площадь и ВДНХ, более не принимались во внимание. В журнале призывали к созданию парка «дружбы народов» и сетовали на рассредоточение этнических общин, за исключением армянского анклава на улице Чернышевского и грузин, живших на улице Грузинской, где все еще стояла обветшавшая Грузинская православная церковь. Татары собирались в Московской мечети и вместе с другими мусульманами в Измайловском парке на летние религиозные обряды. Мы надеемся, писали авторы статьи, что со временем у титульной национальности каждой союзной республики будет отдельный культурный центр и магазин, чтобы продемонстрировать интернациональный характер столицы. В 1989 г. СССР еще казался прочным государством, которое сумело пережить и более сложные времена, чем перестройка.

Саид Набиев приехал в Москву в 1989 г. и возлагал большие надежды на обновленный Советский Союз. Он присоединился к волне новых политиков благодаря горбачевскому плану по обновлению государства путем проведения альтернативных выборов в тот орган, который должен был стать новым высшим законодательным собранием СССР[1039]. Эти выборы в Съезд народных депутатов, в который Набиев вошел как представитель Академии наук Таджикистана, должны были положить конец «демократическому централизму» и сопротивлению консервативной коммунистической партии экономическим и политическим реформам. Первые воспоминания Набиева о Москве были связаны с фильмами – сказалась его членство в Союзе кинематографистов СССР. Он с большим удовольствием смотрел разнообразные западные и советские фильмы. Их показывали в кинотеатрах по всему городу, освещались в них деликатные, когда-то табуированные социальные проблемы. Он вспомнил, как в 1970-х гг. его допрашивали в КГБ за то, что он затрагивал острые вопросы в своих публикациях, некоторые из них были запрещены. Он также вспоминал о свободе, которую испытал на съезде: «Я так чувствовал равноправие, что однажды, когда был не согласен с председателем [Съезда народных депутатов], я выбил ногой дверь его кабинета. Пусть попробует запретить мне что-то делать! Он бы никогда не запретил мне прямо, только сказал бы, чтобы я чего-то не делал, например не ездил в Израиль, а я поехал бы только, чтобы вывести его из себя»[1040]. Съезд подтвердил его веру в равенство советских граждан, которое восторжествовало над репрессивным государством – но все же слегка репрессивным.

Усиливающиеся трудности и насилие на южных окраинах СССР сказывались на Ленинграде и Москве до конца 1980-х гг. Больше чем когда-либо, две столицы предоставляли возможности: общественная и политическая жизнь процветала, высшее образование служило убежищем, а торговцы устанавливали все более высокие цены на товары, несмотря на то, что им приходилось сталкиваться с усилением конкуренции. Для ленинградцев и москвичей инфляция и появление якобы эксплуатирующих их южан уравновешивались расширением свободы слова, средств массовой информации и ассоциаций, а также доступностью товаров со всего СССР и со всего мира. Дискриминация казалась опасной на словах и на бумаге, но оставалась надежда, что это может быть переходным этапом до того, как будут проведены рыночные реформы. Советские межсетевые соединения помогали гражданам в их передвижении, однако, по ним также можно было спрогнозировать, что неприятности на периферии вскоре достигнут столиц.

Центр не держит: 1990–1991 гг

Дина Атаниязова тогда считала, что тбилисские события – это следствие «изнашивания русской имперской идеи, имевшее тяжелые последствия как на периферии, так и в центре»[1041]. Профессионалы, студенты и торговцы Кавказа и Средней Азии считали 1990 г. важным поворотным моментом, когда надежды перестройки испарились на фоне экономического кризиса и национальной напряженности. Экономический «центр на полпути» рушился быстрее, чем его можно было построить, поскольку советские граждане в той мере, в какой они когда-либо ими были, потеряли веру в то, что либерализация может остановить безработицу и растущий дефицит необходимых товаров[1042]. Дружба народов в Ленинграде и Москве сменилась открытым национализмом и расизмом. Жители Кавказа и Средней Азии больше не могли хвалить безопасность и свободу городских улиц. Несмотря на то, что городские власти выделяли ресурсы на решение национальных проблем все большее число мигрантов начинали размышлять о том, оставаться ли им в городах, которые больше не казались открытыми для всех советских граждан.

Еще одно советское военное вмешательство – в Баку в январе 1990 г. – сигнализировало об очевидной неспособности Москвы контролировать события в союзных республиках, националистические лидеры которых требовали если не полной независимости, то хотя бы автономии. В отличие от разгона протестов в Тбилиси, который инициировали местные власти, этот инцидент связан непосредственно с Горбачевым, который отдал приказ ввести советские войска в азербайджанскую столицу, где антиармянские погромы привели к гибели нескольких человек. Националистический политический альянс – Народный фронт Азербайджана – смог эффективно противостоять Коммунистической партии. Для обеспечения чрезвычайного положения в город направили более 26 тыс. солдат. Они открыли огонь по мирным жителям, в столкновениях, которые продолжались более трех дней, погибло от ста до трехсот человек[1043].

События 20 января в Баку положили конец короткой партийной карьере Фуада Оджагова. Он вступил в партию годом ранее, преодолев политические опасения и надеясь, что гласность и открытые выборы на Съезд народных депутатов сигнализируют о повороте к более свободному Союзу. Оджагов признал, что карьерный рост был его основным мотивом; он только что получил место на факультете психологии и права Российской академии наук, это была должность в «идеологическом» отделе, где членство в партии играло важную роль в продвижении по службе. Тем не менее Оджагов не смог смириться с приказом руководителя СССР о нападении на его родной город Баку и был полон решимости способствовать завершению советского проекта[1044].

Январское насилие в Баку ознаменовало последний поворот к тому, что быстро превратилось в крутое пике, в котором оказался весь Союз. Еще одна волна армянских беженцев направилась на Север, всего 180 тыс. человек; а азербайджанцы, одним из которых был Оджагов, также потеряли надежду на нормальное будущее своей республики при советской власти[1045]. Таджикские экономисты уже открыто осуждали «жесткое регулирование регионального развития из единого центра, ущемляющее местные и региональные интересы, подавляющее инициативу и предприимчивость населения»[1046]. Поскольку перестроечные реформы не привели к улучшению советской экономики, Горбачев метался между консервативными и радикальными политиками, чтобы сохранить власть, но также чтобы поддержать ощущение экономического прогресса СССР. Однако инфляция нарастала, а затем взлетела с 10 % в 1990 г. до 140 % в 1991 г. Ощущение кризиса охватило советскую прессу и общественность, поскольку массовые уличные демонстрации в Восточной Европе ускорили распад коммунистического блока, а насилие в Нагорном Карабахе усилилось. Националистические движения привлекли огромное число сторонников, особенно в прибалтийских республиках. Общественная жизнь, прорвав рамки «социалистического плюрализма» эпохи гласности, выплеснулась на тех, кто призывал к концу СССР как на периферии, так и в центре[1047]. Экономические трудности и национальная напряженность заставляли все большее число советских граждан искать убежища в Ленинграде и Москве, ночевать на вокзалах, в общественных зданиях или в коридорах квартир. Заметно увеличилось количество бездомных. Пресса эпохи гласности открыто обсуждала бомжей (людей без определенного места жительства) на улицах, лишь подтверждая то, что жители сами могли увидеть в собственных городах[1048].

Некоторые мигранты выразили недовольство Горбачевым и ведущими политиками за то, что они отказались от изначальных обещаний перестройки. Крайние проявления разрыва между богатством и бедностью, с западными автомобилями и ресторанами, с одной стороны, и бездомными и старухами, продающими свои вещи на улице, с другой, поразили постоянных жителей Ленинграда и Москвы, включая представителей меньшинств. Беспокойство Бакчиева о том, что Горбачев хотел превратить СССР в «чужую страну», где разорваны связи между людьми и между республиками, повторялось и в других рассказах. Казбеков вспоминал: «Во время перестройки жизнь стала намного хуже. Все наше богатство было украдено у нас. Все, ради чего мы работали всю жизнь, пропало. Я потерял все свои сбережения [из-за инфляции]. Мы стали никем за одну ночь. Обокрали нас!»[1049] Айбек Ботоев, отчасти защищенный от экономических проблем своим привилегированным положением ведущего инженера-строителя, тем не менее почувствовал тревогу после насилия в Тбилиси и Баку в сочетании с экономическими неудачами перестройки. «Когда машина, известная как советское государство, перестала работать, когда она перестала штамповать идею интернационализма, должны были возникнуть проблемы. И мы увидели кризис русских: кризис их самооценки»[1050]. Мифический образ «старшего брата» был разрушен. Ведущее положение в сверхдержаве вызывало гордость; но что ценного для русских было в том, чтобы возглавлять государство в состоянии кризиса, готовое развалиться по швам? Зачем продолжать помогать бедным регионам, как их убеждала пресса времени гласности? Восточного блока уже не было, а государство казалось все менее и менее способным содержать старшего брата, первого среди равных.

Русские националисты возлагали вину за неудачи перестройки не только на режим, но и на тех, кто эксплуатировал нацию. Тимоти Колтон отмечал, что, хотя сами россияне на рубеже 1990-х гг. стали испытывать отвращение к бюрократическим процедурам, связанным с пропиской, сохранялись опасения, что ее ликвидация превратит Ленинград или Москву не в «Нью-Йорк или Лондон <…>, а в Калькутту или Мехико на русский манер: с лесными пожарами, трущобами и ожесточенной конкуренцией между мигрантами и коренными жителями»[1051]. Националистические группы начали движение «в народ» в 1989–1990 гг., когда «немотивированная русская молодежь» искала козла отпущения за рост безработицы и дефицит[1052].

Набирающая мощь, хотя и очень фрагментированная, националистическая пресса была выпущена на волю горбачевским законом о свободе печати в июне 1990 г.[1053] Периодические издания появлялись и исчезали, но общие тиражи падали из-за экономических трудностей. Часть антиправительственных сил пыталась завоевать популярность читателей вопиющими расистскими и националистическими заявлениями, изображая реформы Горбачева как создающие благоприятные условия для этнических меньшинств. Когда замаячила перспектива масштабной трансформации или конца СССР, этнически чистая Родина стала для них приоритетом. Евреи играли главную роль в образах инаковости и эксплуатации, пресса подчеркивала популярные представления о том, что они являются самой богатой этнической группой Москвы и получают наибольшую выгоду от рыночных реформ[1054]. «Память» и другие организации говорили о союзе евреев и советских политиков-реформаторов. Они вместе, по словам Казбекова, безжалостно грабили среднестатистических (в данном случае русских) граждан. Необходимо было объединить русских, украинцев и белорусов в единый фронт, чтобы спасти славянские нации от еврейской катастрофы[1055]. В начале 1991 г. националистическая газета «Русские ведомости» связала антисемитизм с возможным постсоветским будущим в статье «Россия для русских»[1056]. Ее автор повторил распространенную жалобу на то, что русские всегда были народом без государства – РСФСР, единственная среди союзных республик, не имела своих институтов. Русские брошены на произвол судьбы в Советском Союзе. Автор сравнил бедственное положение России и Палестины; обе были территориями, на которых евреи могли эксплуатировать людей без гражданства. Требовались радикальные меры, чтобы дать отпор еврейскому господству, укрепившемуся во время перестройки. Еврейский народ предлагалось переселить в периферийные районы Украины, возможно, воссоздав черту оседлости царской эпохи и позволив русским беспрепятственно управлять постсоветским государством, которое могло появиться уже в 1991 г.[1057]

Националистическая пресса стала все чаще писать о «южанах», как она называла их. В результате их «популярность» едва ли не превзошла популярность евреев в качестве главной угрозы русской нации на рубеже 1990-х гг. Публикация результатов переписи 1989 г. в сочетании с увеличением числа торговцев на улицах Ленинграда, Москвы и других городов России вызывала тревогу. Правые комментаторы ухватились за данные переписи населения, показывающие, что русские постепенно лишаются статуса большинства в СССР (50,8 %) и демографически начинают проигрывать даже в России[1058]. Показатели рождаемости и смертности гарантировали, что статус большинства вскоре будет утрачен, а возможно, и уже утрачен[1059]. Ленинградское «Русское дело» в начале 1991 г. опубликовало трактат «Кавказский синдром» руководителя фонда «Отечество» – националистического антиправительственного объединения, в которое входили несколько ветеранов войны в Афганистане, в том числе Александр Руцкой[1060]. Автор с ненавистью писал о выходцах с Кавказа, пытавшихся на протяжении десятилетия, часто нелегально, искать счастья в Санкт-Петербурге, как он называл город[1061]. В последний год их контроль за центральными рынками все больше раздражал горожан, которые теперь были вынуждены полагаться на частный сектор, поскольку государственная система распределения рухнула. Преступные группировки со всего Кавказа усилили контроль над рыночными районами и расширили свою деятельность по всему городу. Хорошо вооруженные, их сети без разбора грабили и убивали принимающих русских[1062].

Теперь южане стали причастны к «геноциду» русской нации. К 1990 г. они заменили африканцев в общественном мнении и прессе в качестве главной угрозы распространения СПИДа в двух столицах. Болезнь вызвала панику в российских СМИ, особенно среди консервативных националистов. СПИД символизировал опасности открытого мира. Другая ленинградская газета «Народное дело» использовала угрозу СПИДа в 1991 г. в своей кампании против смешанных браков, которые считала главной опасностью для русской нации. Белые люди, утверждала газета, невосприимчивы к СПИДу, заражающему мулатов и темнокожих людей. Евреи, уникальный гибрид черных и белых, могут иметь или не иметь иммунитет в зависимости от конкретных компонентов их крови[1063].

«Голос России», орган Национальной республиканской партии России, утверждал, что для сохранения русского народа необходима независимое национальное государство. Он возлагал вину за беды нации не только на меньшинства, но и на самих русских. Самоопределение решило бы экономические проблемы, поскольку тогда Россия больше не будет покрывать дефицит бюджета бедных регионов Кавказа и Средней Азии. У нее было достаточно сырья и готовых материалов, чтобы снабжать свой народ и сохранить статус мировой державы. Однако на более фундаментальном уровне независимость могла бы позволить нации вылечиться, понять и исправить причины ухудшения здоровья. Коммунизм «денационализировал» русских. Разрушение семьи привело к низкой рождаемости. Алкоголизм и другие факторы сделали русских уязвимыми для эксплуатации южанами и другими. Данные переписи показали, что мусульмане скоро будут господствовать в СССР[1064].

«Наше время» жаловалось на рост числа таджиков по всей России. Их присутствие распространилось с городских рынков на города и в русскую деревню. Автор утверждал, что эти люди понятия не имеют, как жить цивилизованно. СССР стал похож на США, где темнокожие южане свободно и в большом количестве переселялись на когда-то белые северные просторы[1065]. Независимость – автор дал своей статье подзаголовок «Необъявленная война Советского Союза против России» – не была, однако, панацеей. В первом после обретения независимости номере «Русская газета» отметила, что этнические, социальные и демографические проблемы новой страны остаются острыми, особенно в Москве[1066]. Беженцы из зоны армяно-азербайджанского военного конфликта продолжали наводнять города, к ним присоединились новые волны мигрантов из Китая и Вьетнама. Данные переписи показали, что с 1979 по 1989 г. число таджиков в России выросло на 45 %, узбеков на 34 %, кыргызов и азербайджанцев на 24 %, в то время как русское население увеличилось всего лишь на 5 %. Политики, даже при новом государстве, имели ограниченную власть, чтобы менять социальные модели. Автор призывал каждого россиянина быть патриотом и «защищать Родину», хотя, как это нужно делать, было неясно. «Голос России» продолжал предупреждать о гибели русской нации. В статье под названием «Русские и тюркские народы», опубликованной вскоре после распада СССР, утверждалось, что, пока русские совершают демографическое самоубийство, тюркские народы, такие как татары, в новой Российской Федерации будут играть все более важную роль. Мало что могло помешать им пригласить своих «братьев» из южных республик, в результате чего новая страна приняла бы «тюркско-мусульманский» характер, что фактически убило бы Россию[1067].

Националистические и расистские публикации в российской прессе отражали и усиливали уличную напряженность. Тамрико Оцхели, уехавшая в 1989 г., вспоминала, что москвичи считали ее «непослушной кавказкой»[1068]. Предрассудки оставались тогда на уровне «не очень хороших отношений». Однако в том году она все чаще оставалась дома с семьей; распад СССР после тбилисских событий мог иметь непредсказуемые последствия, которые могли привести к уличному насилию. Мосгорсовет обсуждал план нормирования, чтобы справиться с растущим разочарованием тем, что русские из соседних регионов вывозят еду из столицы, чтобы прокормить свои небольшие города и села[1069]. Мосгорсовет начал закупать товары напрямую и складировать в густонаселенных районах Москвы, часто за счет продуктов питания, поставляемых на склады кавказскими и среднеазиатскими торговцами. По мере нарастания общественного недовольства, в мае 1990 г. городские власти ввели нормирование основных продуктов питания, таких как хлеб и сахар[1070].

Этери Гугушвили, которая жила рядом с Красной площадью, вспоминала, что из ее окна можно было наблюдать эволюцию уличных рынков. В начале 1990-х гг. пожилые русские, то ли москвичи, то ли сельские жители, продавали хозяйственные товары, часы, обувь, сигареты поштучно – все, что они могли продать, чтобы немного подзаработать на фоне растущей инфляции. Затем они могли покупать продукты у соседних кавказских или среднеазиатских торговцев. Усилия по предотвращению вывоза продуктов из Москвы вызвали конфликт с близлежащими городами и районами, жители которых также зависели от этих рынков. Гугушвили напомнила о достигнутом зимой 1990–1991 гг. компромиссе, согласно которому государственные магазины по воскресеньям будут продавать товары по карточкам тем, у кого нет прописки. В результате активность рынков по воскресеньям практически прекращалась, а люди выстраивались в огромные очереди в магазины, которые предлагали основные продукты по гораздо более низким ценам[1071]. Гугушвили с удовольствием отметила это «избавление» выходного дня от того, что она считала рыночным хаосом, когда она не могла пройти и нескольких шагов от своей квартиры без того, чтобы кто-то не предложил ей хоть что-нибудь купить[1072].

Напряженность на рынке в 1990–1991 гг. вселяла страх в Терентия Папашвили. Ограбления в его магазине или ожидание в одной из постоянно растущих московских очередей стали обыденным явлением. Абдул Халимов вспоминал о растущей тревоге зимой: «Ни хлеба, ни продуктов не было. Ну, я думаю, тогда это и началось: межэтническая напряженность. Прямо со мной ничего не происходило, это было просто ощущение. Не то чтобы я боялся выходить на люди или что-то в этом роде, но я чувствовал это на улицах. Людям было холодно и голодно»[1073]. Эльджан Юсубов выразил «глубокую признательность» за возможность работать в Москве в то время, поскольку продукты питания из южного Азербайджана стоили чрезвычайно дорого, и этого было более чем достаточно, чтобы не отставать от роста инфляции. В то же время он вспоминал: «После работы мы очень уставали, приходили и дома питались. Никуда не ходили, потому что и опасно было. Сами готовили, смотрели телевизор и ложились спать, ведь надо было рано вставать. Мы рано уходили на работу. В 7 часов мы должны были быть уже на рабочем месте. Мы не ходили в кафе и рестораны, так как было дорого и опасно. Я хотел бы посещать музеи и гулять по парку, но у меня не было времени. Да и опасно было по вечерам выходить из дому. Могли напасть, на некоторых моих знакомых нападали»[1074].

Имели место и нападения на африканцев: в 1990 г. были жестоко избиты четыре нигерийских студента[1075]. Атаниязова не беспокоилась о еде, так как вузы по-прежнему хорошо снабжались. Но экономическая напряженность «разожгла всевозможные тлеющие этнические конфликты. Люди обвиняли друг друга в своих бедах, и это выражалось в стычках на рынках, в магазинах, в метро»[1076]. Бакчиев с иронией говорил о том, что, после того как всю жизнь завидовал столичным богатствам или наслаждался ими, сейчас для его же блага ему лучше было вернуться в сельский Таджикистан, где он может, как он тогда думал, находиться в безопасности, выращивать продукты и разводить скот. Он с тоской вспоминал момент, когда Советский Союз для него перестал существовать[1077].

Азамат Санатбаев вспоминал не столько уличную напряженность в Москве, сколько заметное изменение отношения со стороны своих русских друзей, которых он всегда считал довольно терпимыми к другим национальностям. Стали спрашивать о кавказских и среднеазиатских торговцах, а также о русских из Подмосковья: «почему приезжают, пускай у себя живут, у них тоже есть возможности»[1078]. Действия Мосгорсовета по ограничению прав тех, у кого не было прописки в столице, а также язвительные публикации русской националистической прессы предлагали простые рецепты того, как начать лечить городские недуги, хотя фундаментальные социальные и экономические проблемы лежали гораздо глубже. Санатбаев, со своей стороны, в покровительственном тоне утверждал, что СССР мог продержаться дольше, если бы русские научились трудовой этике кавказских и среднеазиатских торговцев.

Параллельно росло напряжение и в Ленинграде (Санкт-Петербурге). Кемаль Джафаров вспомнил, что обострившиеся конфликты укрепили его решение не заниматься уличной торговлей, а вместо этого продавать продукты оптом на одном из крупных складов города. «Мы селились поближе к месту своей работы. Я сам на базарах не работал, но, конечно, на базарах бывали конфликты. Если кто-то из наших [азербайджанцев] обвешивал или клал испорченный помидор, то покупатели могли возмущаться»[1079]. Он утверждал, что русские считали, что «горные беженцы» из Нагорного Карабаха, играя на симпатиях местного населения и авторитетных торговцев, достигли более высокого уровня жизни, чем у остального населения города, страдавшего от дефицита и инфляции[1080]. Джафаров напомнил, что в Санкт-Петербурге, в отличие от Москвы, существовала терпимость в отношениях между армянскими и азербайджанскими торговцами. Страх перед грабежами, нападениями или милицией объединял их во взаимопомощи. Азербайджанцев и армян теперь связывало распространенное уничижительное определение «лица кавказской национальности».

Нелегкий выбор: остаться в городе или уезжать домой?

По мере роста напряженности в СССР студенты и челноки, специалисты и работники сферы услуг в равной степени столкнулись со сложностями принятия решений относительно того, где лучше всего пережить то, что впоследствии окажется последними двумя годами перестройки: в столицах или в их родных южных республиках. Возможности трудоустройства за пределами рыночной торговли в Ленинграде и Москве быстро сокращались. Тем не менее Московский городской совет выдвинул идею продажи прописки, чтобы собрать крайне необходимые средства на социальную помощь[1081]. Растущая опасность этнического насилия означала, что и центр, и периферия были в равной степени небезопасны. Какие сети связей и системы поддержки в этой обстановке могли лучше всего дать отдельным людям и целым семьям средства к существованию? Что будет с Санкт-Петербургом и Москвой после того, как СССР оказался на последнем издыхании, особенно после неудавшегося августовского путча 1991 г.?

Этери Гугушвили искала спасения в учебе, в 1991 г. поступив в аспирантуру в Москве, чтобы получить степень в области архивоведения. Как и Дина Атаниязова, она вспоминала университет с его всегда заполненными столовыми как убежище от дефицита и инфляции, охватившей город и страну. Гугушвили столкнулась с настоящей революцией в Московском государственном университете, когда обязательный курс истории КПСС исчез из программы, а Маркса и Ленина почти перестали упоминать на занятиях. Преподаватели больше не выдавали учебники, утверждая, что в существующей литературе нельзя найти истину. Она и ее коллеги готовились к занятиям, читая газеты и журналы – основные источники для новых устных экзаменов, которые заменили письменные. Все это сбивало ее с толку, но она по-прежнему представляла себе светлое будущее в реформированном Советском Союзе. Санатбаев высказал куда более распространенное мнение – хотя это и было сделано ретроспективно. К 1991 г., учитывая экономические провалы и беспорядки по всему Советскому Союзу, людям надоела демократия, а горбачевские реформы были обречены на провал[1082]. Теперь людям осталась лишь возможность шагнуть вместе со своей семьей через непредсказуемое настоящее в неизвестное будущее.

Возвращение домой не принесло утешения мигрантам из республик, которые сами были охвачены конфликтами. Абдул Халимов вспоминал последствия февральских беспорядков 1990 г. в Душанбе, о которых ему рассказали родственники во время его поездки домой той весной. Советские войска убивали безоружных демонстрантов, а таджикские националистические силы угрожали власти Коммунистической партии. Общесоюзная, республиканская, региональная и сетевая лояльность была подорвана. «В Таджикистане, – вспоминал он, – политики настраивали людей против русских, а в России политики настраивали людей против всех, кроме русских»[1083]. Он остался в Москве, но с большой грустью следил за расистской и националистической кампанией Владимира Жириновского во время выборов на новый пост президента РСФСР в июне 1991 г. Жириновский получил тогда более 6 млн голосов. Позже его риторика, которую можно отследить по правой прессе, стала еще более резкой. Он заявлял[1084]: «У меня есть решение для всех этих азиатов: отправить их на родину. <…> Россия для нас, русских. После этого мы построим вторую Великую стену, как это сделали китайцы, они ведь были умные ребята. Пусть мусульмане приносят свои товары к щелям в этой стене. Отныне наши собственные торговцы будут привозить их в наши земли. Так мы не позволим их демографическому взрыву подорвать Россию»[1085].

Майя Асинадзе думала о возвращении в Грузию во время экономического и политического хаоса 1991 г. После референдума 31 марта Грузия 9 апреля провозгласила независимость от Советского Союза в ознаменование второй годовщины кровопролития в Тбилиси. Дискуссии среди друзей из ее московского рабочего коллектива обострились, когда обсуждалось будущее СССР. Разрываясь между своим приемным домом и семьей, теперь находящейся в другой стране, Асинадзе решила остаться только тогда, когда бывшие коллеги сказали ей: «Ну, пусть они от нас оторвутся. Пусть уйдут от нас. Но ты останешься с нами»[1086]. Джумабой Эсоев счел, что его желание вернуться домой, в Таджикистан, не имеет права на существование. Его история, связанная с поздними годами перестройки, началась с любви: в 1990 г. в Ленинграде ему удалось жениться на девушке своей мечты. Он восхищался ею издали и набрался смелости заговорить только после того, как случайно ударил ее волейбольным мячом по голове во время университетской игры. Поскольку жизнь с каждым месяцем ухудшалась, семья планировала уехать в Таджикскую республику, на его родину. Однако беспокойство о том, как там примут русскую жену, заставило их задуматься. Они оставались в городе до тех пор, пока дефицит и инфляция в 1992 г. не стали невыносимыми, но к тому времени «в Таджикистане уже началась гражданская война». Эсоев продолжал: «Это было ужасно. Народ умирал от голода из-за блокады. Люди ели корм для животных, чтобы выжить. Там, дома, был полный хаос, поэтому мы решили не уезжать из Ленинграда»[1087].

Некоторые мигранты остались в двух столицах после распада СССР, чтобы, используя свободу объединений, помочь своим этническим группам отвоевать себе новые места. Акмаль Бобокулов, живший в Ленинграде (Санкт-Петербурге) с 1972 г., размышлял о своем будущем, поскольку 31 августа 1991 г. Ислам Каримов провозгласил независимость Узбекистана от СССР. Он решил, что Санкт-Петербург был его домом, и бросился на помощь своим соотечественникам-узбекам, которые теперь стали иностранцами в городе. Узбекское «Общество дружбы», созданное в 1990 г., предоставило ему машину – Бобокулов вспоминал, как он и другие, вдохновленные гласностью, создавали кружки для чтения «национальной» литературы и планировали культурные мероприятия[1088]. Он превратился в адвоката-любителя, пытаясь понять тексты законов и последствия нового законодательства, особенно после распада СССР. Бобокулов и его коллеги зарегистрировали организацию у петербургских властей в новом российском государстве, и он продолжил там работать и в 2000-е гг. Профиль ассоциации Арьяна Ширинова также изменился. В 1991 г. он создал в Ленинграде объединение восточных единоборств. Его тренажерный зал быстро стал местом сбора таджикских друзей. «Раньше мы встречались, но неофициально, конечно. <…> Мы поддерживали друг друга. Мы вместе говорили на нашем родном языке»[1089]. Разговоры все чаще вращались вокруг экономических проблем и насилия, с которыми сталкиваются соотечественники-таджики, давно мигрировавшие или переехавшие недавно. Когда Таджикистан отделился от СССР и оказался вовлеченным в конфликт, Ширинов открыл собственную организацию для оказания помощи соотечественникам, оказавшимся в новой серой зоне: с паспортами Советского Союза, но с неясным статусом в новой Российской Федерации.

Московский городской совет стремился решать национальные вопросы, пока его не поглотил политический и экономический хаос 1991 г. Он регистрировал этнические организации, такие как организация Бобокулова, и отмечал растущую напряженность на городских улицах. К десяткам тысяч торговцев и других лиц, покинувших экономически депрессивную периферию, присоединились постоянные волны беженцев из зон конфликтов на Кавказе и в Средней Азии, нуждавшихся в значительной помощи. Газеты сообщали – без каких-либо доказательств – о том, что потоки беженцев увеличили азербайджанское и армянское население Москвы более чем на миллион человек, что выглядело как попытка разжечь расовую напряженность[1090]. Созданная в 1990 г. коллегия по изучению национального вопроса стала Московским межнациональным совещанием в составе семидесяти членов, заявивших, что они представляют тридцать восемь этнических групп[1091]. Однако помимо обещания помощи тем, кто бежал от активных войн, комиссия оставалась скорее организацией, существующей на бумаге, а не активным элементом многонациональной жизни Москвы в позднем СССР.

Изменение отношения к национальным меньшинствам в Санкт-Петербурге и Москве в период поздней перестройки и в первые годы независимой Российской Федерации получило подтверждение в данных постсоветских опросов. В 1992 г. Центр изучения общественного мнения МГУ опросил 447 москвичей более десятка национальностей, чтобы понять их идентичность и отношения, в надежде рассмотреть будущее «многонационального мира Москвы». Авторы заявили, что группу, которая самостоятельно вызвалась участвовать в опросе, нельзя считать репрезентативной – действительно, большинство респондентов оказались с высшим образованием – и предупредили о проблемах присвоения «национальной» идентификации теми, кто идентифицировал себя как «мусульманин», «кавказец», «выходец из Средней Азии» и даже «нерусский». Опрос выявил высокую степень интеграции оседлых меньшинств вследствие заключения смешанных браков, преимущественно с принимающими русскими: 90 % для грузин, 60 % для узбеков и 50 % для азербайджанцев[1092]. Однако только 5 % тех, кто состоит в этих браках, заявили, что у их детей «смешанная» национальность. Так проявила себя советская практика присвоения детям одной идентичности. Большинство респондентов (предположительно, мужчины) указали их этническую принадлежность, хотя другие говорили, что будут ждать, когда их детям исполнится шестнадцать, чтобы принять окончательное решение, основанное на фенотипе, языке и практических преимуществах объявления «паспортной» национальности. Народы Кавказа и Средней Азии по-прежнему гораздо чаще, чем жители западных республик, вспоминали о том, что они воспитаны «в духе национальных традиций»: чаще всего об этом в позитивном ключе говорили грузины – 88 %, за ними следуют узбеки и азербайджанцы – 80 %. Привилегированное положение представителей этих меньшинств (60 % имели высшее образование) отражается в том, что они чаще всего (28 %) называли русских самой бедной национальностью Москвы, а евреев (17 %) – самой богатой. Такие стереотипы свидетельствуют об успехе националистических групп в создании ощущения кризиса у русских, которых угнетают другие этнические группы, в частности евреи[1093]. Вопросы о национальных отношениях дали неоднозначную картину: 74 % респондентов сообщили, что никакая национальная группа не создает для них проблем, четверть согласилась с тем, что такие группы существуют. Татары, а не русские, выражали наиболее сильные и в их случае негативные чувства по отношению к «кавказцам». Как уже было сказано выше, это разочарование вполне могло быть вызвано последствиями этнической (неправильной) идентификации, когда татар все чаще начали относить к лицам кавказской национальности или «черным». Общая удовлетворенность жизнью в Москве во время хаоса перестройки была ниже 50 % для всех групп, включая россиян. И 30 % россиян, что более чем в два раза превышает любую другую национальность, заявили, что предпочли бы моноэтническую рабочую среду[1094].

Другой ненаучный осенний опрос 1992 г. в популистской газете «Московский комсомолец» показал гораздо большую открытость граждан в выражении враждебности по отношению к «южанам». В статье «Чеченская проблема глазами москвичей» оценивались взгляды опрошенных россиян на национальные группы. Здесь только 8 % респондентов заявили о негативном отношении к евреям, что не идет ни в какое сравнение с отношением к выходцам с Кавказа и Средней Азии: 33 % выразили негативное отношение к грузинам; 34 % – к армянам; 40 % – к чеченцам; азербайджанцы, о которых негативно отозвались 46 % опрошенных, стали самой «проблемной» национальностью. Трудно придавать значение этим ненаучным данным, но рассказы мигрантов и чтение правой прессы конца перестройки иллюстрируют ожесточение в отношении народов Средней Азии и Кавказа, сформировавшееся за десятилетие по мере увеличения присутствия торговцев и обострения экономической и политической неопределенности. Опасности, с которыми можно было встретиться в Санкт-Петербурге и Москве – от бытовой дискриминации до частного насилия, – для многих по-прежнему меркли в сравнении с открытой войной в некоторых родных странах или с неопределенностью жизни на периферии, теперь уже оторвавшейся от своего ядра.

В условиях хаоса 1990–1991 гг. был ли распад СССР неизбежен или желателен? Прошлое и настоящее по-разному преломляется в многочисленных ответах мигрантов. Этери Гугушвили, защищенная высшим образованием, вспоминала: «Даже в последние пару лет перед этим никто не мог и подумать, что Советский Союз рухнет. Нам было очень трудно это предсказать. Никто не чувствовал, что „смотрите, вот молдаване, или азербайджанцы, или грузины“. Никаких разногласий и таких отношений не было. Мы все были гражданами Советского Союза»[1095]. Ее связи с Москвой оставались прочными после 1991 г., когда она приезжала на курсы повышения квалификации в области образования, чтобы продвинуться по службе в Национальной библиотеке Грузии. Она настаивала, что СССР позволял всем своим гражданам иметь национальную, межнациональную и общесоюзную идентичность, что каждая нация была «нашей», хотя несколькими минутами ранее вспоминала глубину гнева москвичей по поводу того, что их «ограбили азиаты», в последние месяцы существования Советского Союза. Терентий Папашвили вышел на пенсию, как и Гугушвили, в грузинском городе Кутаиси, а перестроечные годы проработал в Москве лимитчиком в строительной фирме. Он ценил свою московскую зарплату, но не тот факт, что ему надо было туда ехать, чтобы получить ее. Когда Грузия боролась за независимость, кровопролитие 1989 г. только подтвердило, что Россия была «их хозяином, а не соседом»[1096]. Как только СССР стал превращаться в империю, он был обречен на распад.

Эркин Бакчиев, рассказ которого открыл эту главу, остался верен идее СССР. Кыргызстан из всех республик Средней Азии сохранил, пожалуй, самые дружеские отношения с Россией, а кыргызы и таджики, наиболее зависимые от помощи России в XXI в., описывали распад СССР теми же словами, что можно часто услышать от многих теперь уже пожилых россиян. По мнению Бакчиева, «это была ошибка Горбачева. При его правлении люди стали думать только о себе. Если бы Горбачев правил более строго, то люди были бы равны. Людям стало намного тяжелее жить. В магазинах ничего не осталось. Я собственными глазами видел, что в магазинах не было ни колбасы, ни других продуктов. Ничего из этого не осталось. А Путин поправил страну»[1097]. Идея сильного лидера, который мог бы обеспечить широкое поле для мобильности и в то же время политику равенства, нашла отклик у нескольких мигрантов из Средней Азии. Усилия по созданию образа сильного, устойчивого и мудрого лидерства начались с Нурсултана Назарбаева в Казахстане и Ислама Каримова в Узбекистане, в том числе в масштабе региона, но миры, которыми они управляли, были намного меньше, и постсоветские мечты оказалось трудно представить, а тем более реализовать. Привлекательность СССР заключалась в том, что это был мир, в котором не деньги, но возможности перемещения, доступные каждому по-своему, могли обеспечить лучшую жизнь гражданам и их детям.

Вызовы и кризисы перестройки возникли из-за экономических диспропорций и практик, предшествовавших временам Горбачева и наиболее заметных в южных республиках СССР. Неофициальные сети, мобильность и движение денежных средств отсрочили расплату за политику, которая одновременно была имперской по стилю и считала целесообразным оставить постоянно растущий сектор услуг в серой, неформальной зоне. Динамизм мигрантов расширялся и усиливался, пока советские лидеры боролись за реформирование системы, которая уже была надежной рыночной экономикой, хотя и неофициальной; с сильными этническими идентичностями, лишь частично обузданными дружбой народов; и с экономикой, которая не благоприятствовала периферийным регионам и к концу перестройки значительно увеличила разрыв между богатыми и бедными в двух столицах и в масштабах Союза. Арчи Браун утверждал, что перестройка «была не столько кризисом, порождающим реформы, сколько реформами, ускорившими кризис»[1098]. Возможно, мы не видим неминуемого кризиса в начале 1980-х гг., но мы также не видим, что последствия, так же как и политика перестройки, возникают из ниоткуда. Вплоть до середины 1991 г. ее финал был неопределенным, но перестройка отражала в конечном счете неудачные попытки руководить и управлять Советским Союзом, чья мощь со времен Брежнева и до Горбачева в значительной степени определялась успехами социализма. Усиление связей между центром и периферией в последние годы существования СССР не могло спасти страну. Напротив, в этом выражалось измождение ее окраин. Экономические кризисы стали причиной конфликтов, которые быстро приобретали национальный характер и выходили из-под контроля режима, когда динамизм брежневской эпохи, бурливший в неофициальных сетях, превратился в стремление к полному контролю над политическими институтами слабеющего государства.

Заключение

Мигранты: красные или «черные»?

Поздний Советский Союз был обществом постоянного движения. Миллионы граждан со всех уголков СССР наводнили ленинградские и московские железнодорожные и автобусные вокзалы и аэропорты, а затем направились на рынки и в магазины, к туристическим достопримечательностям или на культурные мероприятия, в техникумы или университеты, на строительные площадки или в офисы, поселились в общежитиях или квартирах. По иронии судьбы такая мобильность порождала образы неподвижности, что и стало ассоциироваться с мнимым застоем при Брежневе. Создавалось впечатление, что советские граждане стоят в бесконечных очередях – за ленинградскими и московскими потребительскими товарами, за билетами на популярные спектакли и даже просто для того, чтобы мельком увидеть первого руководителя страны. Благодаря образованию и урбанизации перед советскими гражданами открылось множество возможностей. Молодежь понимала, что преимущества и привилегии, которые их современная страна им предлагает, можно наиболее эффективно реализовать в крупных городах, а две столицы давали для этого лучшие шансы. Даже кратковременное пребывание в Ленинграде или Москве – чтобы получить знания, заработать денег или установить связи с местным сообществом, – могло изменить жизненные планы.

Истории советских мигрантов, рассказанные их собственными словами, позволяют узнать, какой выбор стоял перед ними, а также какие решения они принимали, прокладывая свой жизненный путь в последние десятилетия существования Советского Союза. Открывшиеся возможности для мобильности встраивались в контекст углубляющегося дисбаланса между перифериями – Кавказом, Средней Азией и азиатскими областями России – и ядром СССР в европейской урбанизированной части России. Этнические стереотипы и расистское отношение к советским «черным» сосуществовали с единым гражданством и принципом дружбы народов. Рассказывая о поездках в Ленинград и Москву и проведенном там времени, мигранты в качестве ключевых причин своих передвижений называли амбиции, целеустремленность и возможности устроиться на работу. Благодаря тому, что мигранты создали сети связей или вступили в уже существующие, возник позднесоветский динамизм. Личные и семейные связи, связи с деревней или с людьми своей нации оживили капилляры системы, которая связывала центр и окраины, формальную и неформальную экономику. В позднесоветский период эти сети связей, распространившиеся в двух столицах, в далеких деревнях и по территории всего социалистического государства, содействовали поддержанию образа процветания и счастья, который олицетворял позднесоветскую мечту.

Стремление советского государства и общества к прогрессу было воплощено в жизнь именно благодаря передвижению граждан. Советское правительство установило такие «правила игры», которые стимулировали потоки мигрантов, приезжающих официально или неофициально в привилегированные городские пространства на долгий или короткий срок. Личное стремление, а также поддержка семьи и сообщества привели к развитию послевоенной мобильности. Ученые в позднесоветскую эпоху отмечали, что энергия обычных граждан сыграла ключевую роль в формировании молодежных и динамичных городов, а также способствовала модернизации СССР в целом. В глазах мигрантов, прибывших из дальних городов или республик, две столицы были «пространствами возможностей», и возможности эти предоставлялись не только коренным ленинградцам или москвичам и не только этническим русским, а были открыты для всех, кто потенциально мог внести свой вклад в процветание и развитие Советского Союза[1099]. Вклад мигрантов был разносторонним: они могли предложить городским жителям свежие фрукты и овощи; получить новые навыки на обучающих программах и затем работать; посоветовать жителям новые лекарственные средства, сочетая рекомендации с практиками народной медицины; окончить университет и продолжить карьеру в центре страны или на периферии – в родных республиках; или даже возглавить авиационный или другие институты. Истории личного и коллективного успеха сливаются в рассказах мигрантов в единый поток, подражающий дискурсу советского воспитания. Это слияние дает нам увлекательную возможность погрузиться в опыт советской жизни того времени и понять, как об этом опыте вспоминают сейчас, когда постсоветские государства отказались от социалистического режима в пользу разнообразных политических идей и практик, которые существенно изменили характер отношений между личностью, обществом и государством.

Мигранты с окраин СССР представляли собой неповторимый срез советского общества, однако их слова и опыт отображали пути миграции, доступные всем гражданам СССР в последние десятилетия его существования. Динамизм и возможность передвижения просочились в саму систему советского режима, который сначала характеризовали как застойный, а затем – на рубеже 1990-х гг. – едва ли не как анархический. Советский Союз после Второй мировой войны был приведен в движение при помощи образовательных структур и обучающих курсов, советской инфраструктуры и личных амбиций граждан. Географическая и социальная мобильность работали параллельно. Это признание не означает игнорирования системных недостатков этого режима, которые привели к его распаду. Двойственная государственная политика по отношению к мигрантам демонстрирует неудачную попытку государства с консервативной бюрократией управлять современными общественными процессами. Государственное планирование инвестиций и распределения благ по регионам не учитывало расширяющуюся сферу услуг, а также не сумело эффективно решить проблемы демографического дисбаланса. В результате неформальные сети, часть которых проникла в государственную систему, брали на себя все большую роль в современной развивающейся экономике. И хотя Андропов и Горбачев предпринимали попытки оптимизировать процессы управления и усилить контроль над экономикой, они не сумели справиться с мощными сетями неофициальных связей. Неравенство центра и периферии, лежащее в основе многих рассказов мигрантов, привело к тому, что Союз рассыпался с окраин до самого ядра. Возникающая в контексте этого неравенства национальная идентификация и усиливающаяся расовая дискриминация разрушили СССР на рубеже 1990-х гг. Жизнь мигрантов в Ленинграде и Москве и воспоминания о ней демонстрируют, что мигранты выступили в роли «канареек в угольной шахте» для русской ксенофобии[1100]. После распада Советского Союза гораздо более массовые потоки мигрантов с Кавказа и из стран Средней Азии пересекали теперь уже международные границы в попытке преодолеть сохраняющееся – и во многих отношениях усугубившееся – экономическое неравенство между Югом и Севером. Некоторые из мигрантов советской эпохи видели в учащающихся проявлениях расизма на улицах Ленинграда и Москвы в 1980–1990-х гг. предвестник актов жестокого насилия, вспыхнувшего в первом десятилетии 2000-х гг.

В мыслях советских мигрантов с Кавказа, из Средней Азии и азиатской части России, как и всех тех мигрантов, кто когда-то уехал с бывших имперских окраин, сосуществовали противоречивые мотивы: близость и удаленность, знакомое и чуждое. Ослабленные связи между отдаленными центрами страны и, казалось бы, изолированной периферией оживили мысли и дискуссии о переселении. Стюарт Холл вспоминал, как неминуемая британская деколонизация Ямайки подтолкнула его к решению сесть в «банановую лодку и отплыть к центру мира»[1101]. Во второй половине XX в. как советские граждане, так и жители британских колоний – так называемое поколение Уиндраша – использовали все возможности, чтобы переехать в центры своих континентов, а если постараться – еще и поселиться в них[1102]. В столицах новоприбывшие заявляли о своем праве работать, учиться и жить в городах, которые могли предложить все преимущества интегрированной имперской и постимперской экономики, включавшей и их родные регионы. Города встретили потоки мигрантов неоднозначно. Государства XX в., с одной стороны, поощряли движение подданных и граждан различных этнических групп в города, если оно было под их контролем, подтверждая свою региональную или мировую власть, с другой – стремились сохранить европейское доминирование в крупных городах. Мигранты принесли стареющим городам необходимые товары, рабочую силу и свое творчество, но так и не получили доступа в коридоры местной или общественной власти, особенно верно это было для СССР[1103]. Белые жители Европы могли ценить вклад мигрантов, поддерживать с ними дружеские и личные отношения, но также могли унижать или дискриминировать их на почве внешности, поведения или языка. Среди постколониальных государств Европы Советский Союз занимал особое место, благодаря особым моделям жилищной интеграции, межнациональных отношений и системе единого гражданства, жители Средней Азии, Кавказа и азиатской части России чувствовали себя своими в крупных российских городах, даже если в горьких воспоминаниях тосковали по далекому дому.

В представлениях о доме у мигрантов переплетались между собой ощущения места и времени, а также их чувства. Эта тема глубоко уходит корнями в идентичность мигрантов как советских граждан и как представителей постсоветского мира. Важа Гигулашвили во время интервью в Кутаиси (Грузия) в 2011 г., когда говорила о доме и жизни вдали от него, напомнила, как сложно сравнивать прошлое и настоящее. Она сохранила исключительно положительные воспоминания об обучении в МГУ в годы перестройки. По окончании учебы Гигулашвили осталась в городе и работала по своей специальности, получая высокую зарплату, до возвращения домой в 2000-х гг. Она говорила:

Я никогда не чувствовала, что Москва мой дом: я всегда считала Грузию своей родиной, а Кутаиси – своим домом. Я всегда знала, что вернусь в Грузию, а Москва для меня и моей семьи была лишь временным пристанищем. Когда я думаю о тех годах, что я провела в Москве, [я понимаю, что] была очень счастлива. Все хорошее в моей жизни произошло именно в тот период. Там родились двое моих детей: девочка и мальчик. Мы получили новую квартиру, купили новую машину, так что все хорошее и важное в моей жизни связано с тем временем. Как я могу плохо о нем отзываться?[1104]

Но личного успеха и обустроенной семейной жизни оказалось недостаточно для того, чтобы Гигулашвили отказалась от своего представления о Грузии как о своей родине в период перехода к постсоветской эпохе. Если у Гигулашвили дом ассоциировался с местом, то Ирма Баланчивадзе вспоминала о родине как о промежутке времени:

В Советском Союзе я чувствовала себя дома, потому что было много работы и почти все были трудоустроены. Сейчас очень тяжело жить, работы нет. Наше правительство в Грузии пытается сделать страну более привлекательной [для приезжих], но у той же молодежи нет никаких возможностей устроиться на работу. Мой сын умер после распада Советского Союза. До этого у него всегда была какая-то работа. Но потом ему стало трудно устроиться на работу; он был женат, у него был ребенок, поэтому ему нужны были деньги. Он так нервничал по этому поводу. Он умер от сердечного приступа; если бы у него была возможность устроиться на работу, он бы не умер. Кроме того, когда я смотрю на молодых мальчишек, они большую часть времени на улице, ведь им нечего делать[1105].

Анарбек Закиров, который провел разные этапы своей жизни во Фрунзе (Бишкеке) и в Москве, размышляя о том, как складывается идея дома, выразил мысль, что политика СССР сделала национальность основным критерием для идентификации человека и основным принципом, организующим его жизнь. По его мнению, этот фактор осложнил попытки мигрантов почувствовать себя дома за пределами «своих» республик[1106]. Однако Советский Союз мог быть домом с точки зрения ментальности, пространства, а после 1991 г. – и времени.

Представления о разных фрагментах советской эпохи, с ее бытом, убеждениями и возможностями, наряду с воспоминаниями о советском государстве сформировали взгляды мигрантов с Кавказа, из Средней Азии и азиатской части России на Петербург, Москву и другие российские города. Давид Сомкишвили, считавший Грузию своим домом и выражавший гордость за то, что она стала независимой, повторил мысли многих мигрантов, которые чувствовали себя более комфортно в то время, когда якобы было больше сострадания и больше порядка:

Я всегда знал и помнил, откуда я. Может быть, потому что мне было хорошо [в советской Москве], я не чувствовал, что моя идентичность может как-то измениться. Там у меня было больше друзей среди русских, украинцев и армян, чем среди грузин. <…> Даже когда я жил в Москве [куда он вернулся в середине 1990-х гг., купив квартиру], я все еще не мог относиться к России как к своему дому. Но я бы добавил, что мне не нравится, как живут сейчас грузины в России. Они приезжают сюда и не знают, как себя вести, не желают подчиняться никаким правилам приличия. Они часто кричат по ночам, когда все спят. Они пытаются использовать других людей, в том числе и грузин, чтобы благодаря своим связям получить какую-то выгоду. Пару раз я испытал это на себе. Так что теперь я просто стараюсь больше дружить с армянами, русскими, азербайджанцами или белорусами, чем с грузинами[1107].

Фуад Оджагов подобным же образом негативно отзывался об азербайджанцах в Санкт-Петербурге и Москве в 2000-х гг.: их неопрятный вид, грубое поведение и слабое знание русского языка лишь усилили проявления ксенофобии по отношению к мигрантам. Я был удивлен тому, что наши респонденты гораздо чаще упоминали о современных проявлениях расизма в России, сравнивая советское поколение мигрантов с нынешним – в том числе с мигрантами своей национальности. И куда реже они выражали при этом сочувствие жертвам почти повсеместных злоупотреблений со стороны работодателей, притеснений или же вымогательств со стороны власти, а также жертвам жестоких нападений и убийств[1108]. Фаршад Хаджиев, оставшийся в Ленинграде (Санкт-Петербурге) и основавший там национальную организацию, выступил в защиту своих земляков:

Эти гастарбайтеры, которые сейчас приезжают из Таджикистана, они работают по семнадцать часов в день. Они приезжают сюда, и у них только одна задача: работать, зарабатывая деньги для своих семей там, на родине. Они работают днями и ночами в течение многих лет, и, хотя им платят гроши, они так усердно трудятся, что уже что-то собой представляют. И, скажем, после нескольких лет такого труда они накопили достаточно денег, чтобы открыть здесь, в Питере, магазин. И вот этого достаточно, чтобы один из этих [расистов] пришел и поджег магазин, и все годы тяжелой работы пошли прахом. Все старания будут сожжены. Думают ли они о том, какую работу проделали эти люди, чтобы добиться этого, чтобы открыть здесь магазин? Я не могу себе представить, чтобы такое случилось с русским: чтобы он так много работал и в итоге увидел, как все это разрушают. Такое случалось не только с таджиками, но и с азербайджанцами, и с грузинами, и с армянами. Видеть то, что произошло с нашим обществом, просто грустно. Многие из ученых, с которыми я работал в университете, просто не выдерживали того, что происходит с нашим обществом, и уезжали, они эмигрировали из страны[1109].

Санкт-Петербург, Москва и Российская Федерация теперь имеют дело с теми же противоречиями, что и Советский Союз, балансируя между потребностью привлечь необходимую энергию и рабочую силу новых волн миграции, вызванной экономическим неравенством между ядром и периферией, и усилиями по контролю за теперь уже международным передвижением и взаимоотношениями мигрантов с принимающим обществом. Как в советское время, так и сейчас благодаря целеустремленности мигранты заявляют о своем праве жить в российских городах, внося изменения в многонациональные Санкт-Петербург и Москву[1110].

Позитивный нарратив, выстроенный вокруг идеи тяжелого труда, который сформировал Хаджиев в рассказе о своих земляках в постсоветскую эпоху, проходит сквозь истории многих мигрантов советской эпохи. Они утверждали, что в СССР упорный труд почти всегда связан с успехом. Я бы сказал, что дискурс советской свободы в рассказах мигрантов складывается прежде всего из возможности легко перемещаться (хотя и в пределах государственных границ), чувства личной безопасности и веры в то, что способности человека определяют его положение. Навыки, смекалка и целеустремленность позволили мигрантам реализовать личные мечты и семейные планы, что в постсоветский период оказалось невозможным. После распада СССР разрыв между богатыми и бедными, имущими и неимущими, белыми и «черными» выглядел непреодолимым. Советская мечта, которая стала практически невыполнимой в 1980-е гг., а в 1990-е была разрушена, вдохновляла всех мигрантов, которые в рассказах заново переживали времена своей молодости и вспоминали, как сложились их жизненные пути и реализовались планы.

Приложение

Устные истории мигрантов

Места, люди и их взаимоотношения

В основу данного исследования легли устные рассказы мигрантов. С первой группой мигрантов, которые впоследствии стали важными действующими лицами моего исследования, я познакомился во время моей первой поездки в Россию в 1992 г., ведь посетить Советский Союз я не успел. Вместо этнических русских, какими их рисовало воображение мальчика, выросшего в Канаде во времена холодной войны, – суровых бюрократов и угрюмых бабушек, умелых хоккеистов и талантливых балерин – я встретил совершенно иных людей. Я обнаружил, что в Санкт-Петербурге и Москве проживает огромное количество представителей самых разных национальностей из Средней Азии и с Кавказа любого возраста, а также африканцев, выходцев из Восточной Азии и многих других. Они превращали столицы в свои города: продавая и покупая, беседуя и гуляя по улицам. Изначально я думал, что Ленинград (Санкт-Петербург) и Москва станут в моем исследовании примером постколониальных, многонациональных городов, и полагал, что найду в них сходство с Лондоном 1950-х гг., о котором мне рассказывал мой отец, сам попавший туда с Тринидада. Тогда я гадал: насколько же сильно отличался советский контекст? Чем отличались там в конце XX в. города, которые вместили в себя их бывшую империю и весь мир? В печатных источниках я тщетно искал информацию о многонациональной повседневности Ленинграда и Москвы, красках и колоритах борьбы людей, об их достижениях (помимо государственных наград) и о реальных взаимоотношениях людей (помимо шаблонных представлений о дружбе народов). Чтобы узнать, как в действительности жили в двух столицах выходцы из азиатских регионов СССР – объект моего научного интереса, – мне предстояло с ними поговорить.

Меня всегда интересовала возможность раскрыть новые исторические действующие силы через устные рассказы. Я часто задавался вопросом, о чем бы я расспросил жителей Ташкента XIX в., которым посвящена моя первая книга, если бы мне представилась такая возможность[1111]. Для интервью я мог найти людей любого происхождения и профессии, контролируя ход исследования. Работая с устными историями, я мог уточнить их первоначальную мысль и услышать такое количество деталей, которое невозможно найти в письменных источниках. Я мог определить, как государственная политика воспринималась и применялась на местах; изучать эмоции и личную жизнь семей[1112]. Я мог изучать повседневные отношения людей и понять, откуда проистекает та энергия, которую я почувствовал на улицах Санкт-Петербурга и Москвы в 1992 г. К сожалению, я мог увидеть и корни проявлений расизма со стороны российского населения, которого стало больше на рубеже 2000-х гг. Наконец, мне было любопытно узнать, какое место будет занимать советский опыт в жизни респондентов спустя более десяти лет после распада СССР.

Первые интервью с мигрантами с Кавказа, из стран Средней Азии и азиатской части России, которые в советское время переезжали в Ленинград и Москву, оправдали мои ожидания и скорректировали цели моего исследования. Истории из жизни оказались гораздо более увлекательными и важными, чем история городов. Или, возможно, я тогда понял, что образы города состоят из множества жизней. Я осознал, насколько большое значение для этих людей и для государства в целом имела мобильность как географическая, так и социальная; и какую роль играли сети и связи между домом и принимающими городами вдали от родины. Меня приводили в восхищение рассказы кыргызов или азербайджанцев о том, что побудило их покинуть свои семьи и друзей в 1960-х, 1970-х или 1980-х гг., уехать из маленьких деревень за тысячи километров в поиске новых возможностей или заработка. Я внимательно выслушивал живые воспоминания о первых впечатлениях и встречах в Ленинграде и Москве, яркие истории о включении или исключении. Я очень удивлялся – и иногда открыто это выражал во время интервью, – когда два или более респондента одного этнического и социального происхождения сталкивались с очень схожими ситуациями, но реагировали на них (по крайней мере, рассказывали об этом) совершенно по-разному. Возник вопрос: что заставляет одних людей легко закрывать глаза на случаи дискриминации и воспринимать их как препятствия на пути к желанному успеху, а других – зациклиться на подобном же эпизоде до такой степени, чтобы принять решение вернуться в родную республику и вспоминать о нем с горечью вплоть до настоящего времени? Я также пытался осмыслить, почему в интервью возникало столько противоречий, ведь рассказчики активно воспроизводили свой сложный жизненный опыт через призму того, что происходило тогда, в их настоящем. Через устные истории Советский Союз для меня оживал – с помощью интервью, которые проводил я сам, а также с помощью обсуждения этих рассказов, которые проводили мои канадские, кыргызские, узбекские, азербайджанские и грузинские коллеги и научные ассистенты. Каждый член команды говорил о том, что его прежнее понимание советского государства претерпело изменения в ходе интервью.

Таблица 1. Информация о респондентах и датах проведения интервью

В итоге мы собрали для этого проекта семьдесят пять интервью, семьдесят из которых было использовано в этой работе[1113]. Когда я начал брать интервью в 2005 г., у меня был частично структурированный список открытых вопросов, которые позволяли примерно проследить жизненные пути мигрантов: от их мотивации к переезду до первых впечатлений от Ленинграда и Москвы, от их учебы или работы до повседневных взаимодействий с принимающим городским сообществом и государством. Затем я просил поразмышлять о своем советском опыте в свете их сегодняшней жизни. Благодаря личным связям и контактам Центрально-евразийского исследовательского общества я смог связаться с учеными и специалистами из моей целевой группы. Большинство из них учились в ленинградских или московских университетах, прибыли в Ленинград и Москву в результате набора университетских работников и белых воротничков или же в рамках программ по обмену в 1970-х и 1980-х гг. Я брал интервью вживую в Северной Америке и на различных конференциях или по телефону. Аспирант Карлтонского университета, который работал в Санкт-Петербурге, изучая афганских беженцев, побеседовал по моей просьбе с несколькими таджиками, что помогло мне уточнить вопросы, которые я потом задавал респондентам, оставшимся в бывших республиках Советского Союза. Мы оба поняли, что открытые вопросы, например, о том, какие у мигрантов были отношения с принимающим населением, могли вызвать односложные ответы вроде «нормальные», и при этом было сложно добиться от респондентов каких-то разъяснений. Испытуемым также не нравилось, когда мы использовали термин «расизм», поскольку они считали расизм скорее западным явлением. В результате наши открытые вопросы сопровождались примерами о каком-то конкретном опыте, а упоминания расизма заменило выражение «дискриминация по национальному признаку». Также мы столкнулись с тем, что некоторые рассказчики были более разговорчивы, чем другие. Некоторые даже начинали интервью с рассказа о своей «советской биографии», который мог длиться несколько минут; другие же считали вопросы о повседневной жизни слишком личными и не чувствовали себя комфортно, посвящая незнакомца в свою личную жизнь. Нужно было овладеть искусством того, как разговорить респондентов.

Я понял, что интервью, в особенности полуструктурированное с открытыми вопросами, способно создавать отношения[1114]. Если разговор между интервьюером и респондентом проходит хоть сколько-нибудь успешно, то во время рассказа между ними формируется своего рода связь. Я работал над тем, чтобы эта связь была положительной. В рамках опроса я уделял наибольшее внимание тем вопросам, которые были важны для моих респондентов, и задавал дополнительные вопросы, когда они были настроены на разговор (и попросил, чтобы мои коллеги, помогающие мне в исследовании, делали то же самое). Меня очаровало то, как вдумчиво, а иногда и эмоционально интервьюируемые восстанавливали в памяти события своей жизни. Я и другие члены моей команды сами вовлеклись в этот процесс. Возможно, мы были фоном для этих рассказов: есть такие истории, которые, например, респонденты хотели бы рассказать молодой кыргызской аспирантке, а не канадскому профессору средних лет. А при чтении стенограмм проявлялись различные нарративные стратегии, пусть даже отрывочные и противоречивые. Воспоминания о жизни в советский и постсоветский периоды перекликались друг с другом.

На следующем этапе исследования я искал респондентов в Санкт-Петербурге и Москве. В 2007–2008 гг. я работал совместно с другим канадским исследователем над поиском контактной информации в вездесущих национальных диаспорах, которые возникли в этих городах в 2000-х гг. Нам помогли грузинские, кыргызские, узбекские и таджикские ассоциации. Многие из испытуемых были общественными деятелями и поэтому чувствовали себя комфортно, рассказывая о себе, а некоторые респонденты теряли терпение уже после 20–30 минут интервью, а ведь обычно оно занимало от одного до двух часов. Мы обнаружили, что эти национальные организации предлагали свои «истории успеха», то есть истории грузин, кыргызов, узбеков или таджиков, которые преуспели уже в постсоветскую эпоху и чьи истории жизни в советское время способствовали этому успеху. Еще одна проблема в наших разговорах с мигрантами, оставшимися в двух столицах, связана с ситуациями, когда ответы и истории затрагивали время после 1991 г. Нужно было быть особенно внимательными и следить за тем, когда респондент начинал говорить о периоде 1990-х гг. И я осознал, что десятилетие с 1990 по 2000 гг. – начиная с дефицита товаров первой необходимости в период поздней перестройки и до президентства Владимира Путина – для многих превратилось в отдельную эпоху, которая запомнилась экономической неопределенностью и политической слабостью. А моя молодая научная ассистентка из Канады заметила удовольствие, которое испытывали участники интервью, детально описывая свои «похождения» с русскими женщинами.

Когда я проводил другие интервью методом «снежного кома», я заметил, что наш самый большой пробел – недостаточное количество торговцев и рабочих (на фабриках, в строительстве или в сфере обслуживания), чье присутствие на улицах Ленинграда и Москвы часто отмечали, но почти никто их не изучал. Во время поездки на конференцию в Кыргызстан в 2007 г. по чистой случайности я встретил респондента, который был лимитчиком в Москве в 1980-х гг. Найти торговцев было тяжелее. Национальные диаспоры Санкт-Петербурга и Москвы не давали нам их контактов, и не только потому, что они хотели продемонстрировать самых уважаемых своих членов. Среди известных петербуржских и московских ученых, изучающих современных торговцев из Средней Азии и Кавказа, к их же удивлению, не нашлось ни одного человека, который мог бы связать меня с теми, кто приезжал в две столицы до конца 1990-х гг. Тысячи и тысячи сезонных торговцев в двух постсоветских городах принадлежали молодому поколению. Поэтому следующий этап моего исследования включал поиск этих людей уже у них дома. Мои коллеги в Азербайджане и Кыргызстане связали меня со студентами из небольших южных городков, чьи родственники в 1970–1980-х гг. ездили торговать в Ленинград и Москву. Эти коллеги и студенты в 2009 г. провели многие интервью вместо меня, поскольку респонденты предпочитали говорить по-азербайджански или по-кыргызски, а не по-русски. Аналогичная ситуация повторилась через два года. Другие респонденты, найденные моей коллегой в 2011 г. в Кутаиси (Грузия), – торговцы и мигранты, работавшие в сфере услуг, предпочитали вести разговор на родном языке. В интервью, проведенных молодыми женщинами из Кыргызстана или из Грузии, был свой колорит. Их респонденты детально, – что было весьма полезно для создания контекста нашего проекта – объясняли, какой была жизнь в СССР и чем, по их ощущениям, их детство и юность отличались от сегодняшнего процесса взросления.

Я был готов к тому, что в процессе интервью столкнусь с чувством ностальгии по Советскому Союзу, ведь это явление уже привлекло значительный интерес научного сообщества. Я обнаружил закономерности, которые были схожи с выводами Светланы Бойм, Дафны Бердал, Марии Тодоровой и других исследователей: прослеживалась тоска по утраченному сообществу, в котором отношения между людьми казались более ценными, а связи с друзьями и семьей были как будто более прочными[1115]. Респонденты из моей выборки расхваливали взаимоотношения в многонациональных общежитиях в манере, подобной тому, как в исследовании Бойм люди идеализировали свою молодость в коммунальных квартирах. Эта ностальгия относилась скорее к «неправдоподобному» прошлому, поскольку респонденты верили, что нынешняя, в данном случае постсоветская, система разрушила элементы прежнего режима и общества, такие как успех и мобильность, которые были критически важными для идентичности мигрантов[1116].

Я был в меньшей степени готов встретить частое повторившееся суждение мигрантов о том, что в СССР существовала меритократия, и это меня все больше восхищало. Респонденты утверждали, что упорный труд и навыки – залог процветания, если не всеобщего признания. Отчасти этот нарратив представлял собой прямую противоположность тому, каким они представляли себе мир после распада СССР – мир, подчиненный крупному бизнесу и олигархам, которых поддерживали коррумпированные и жадные политики. Однако я полагаю, что в основе подобного сравнения лежала другая ностальгия: тоска по временам юности, когда эти люди строили свою жизнь как при помощи, так и вопреки советской системе. СССР был для них пространством свободы, всплеска их юношеской энергии, в отличие от более ограниченного постсоветского мира, где господствовала неопределенность и снижался уровень жизни для большинства среднестатистических граждан среднего возраста и старше. Отто Боэле предположил, что стремление реабилитировать Леонида Брежнева и его эпоху, которую с конца 1990-х гг. в российских опросах общественного мнения респонденты называют лучшей за последнее столетие, исходит от граждан позднего среднего возраста. Они чувствовали, что их юношеский вклад в общественную и частную жизнь был обесценен первоначальными постсоветскими переименованиями улиц, сносом памятников, отрицанием «своей» истории[1117]. В то же время устные рассказы позволяют понять, что 1980-е гг. были достаточно трудным временем, ведь тогда в южных республиках были посеяны семена упадка, а Ленинград и Москва стали менее дружелюбными к приезжим.

Спустя десятилетие с лишним после распада СССР наши респонденты рассказывали о своем опыте в советских дискурсивных рамках. Советские лозунги, такие как «дружба народов», оказали большое влияние на их мысли о межнациональных отношениях. Общие устремления мигрантов – теперь уже условно общие – опирались на ценности советского времени: образование, урбанизацию, мобильность и социалистические убеждения. Сергей Ушакин отмечал, что постсоветская Россия не способна создать какой-то собственный дискурс, сформировать новый образ российского гражданства и связать идентификацию граждан с качественно иным государством[1118]. Некоторые из наших респондентов с Кавказа – а особенно из Азербайджана, где критика российской колониальной практики была наиболее острой, – говорили уже в рамках более предсказуемого национально-обособленного дискурса. Даже здесь их абстрактные идеи казались не соответствующими тому, как складывалась их собственная жизнь. Означает ли это, что давно ушедший режим все еще сохраняется? Или что СССР был частью более широкой глобальной тенденции модернизации, которая продолжается, пусть и неравномерно, в странах СНГ? Или что советские граждане действительно успешно подчиняли себе государство и общество? Работа с устными историями позволяет нам увидеть, каким образом язык и идеи сохраняются и формируются через инициативу людей, а также то, как обычные люди выстраивают свою жизнь и свой мир.

Разнообразие этих устных историй затруднило процесс написания книги. Когда я перечитывал интервью месяцы или годы спустя, каждое из них было как будто отдельным сценарием с собственной нарративной аркой, с элементами импровизации и своими персонажами. Как я мог себе позволить разрезать эти истории на фрагменты, лишив их собственного контекста? Как учесть молчание, паузы и уклончивость в ответах, с одной стороны, и энтузиазм и даже преувеличения – с другой? Как быть с противоречиями, когда человек, утверждавший, что к нему всегда относились как к равному – ведь иначе и быть не могло в Советском Союзе, – через полчаса говорит, что часто подвергался расовой дискриминации? Такие трудности не исключение – они постоянно возникают в работе специалистов, работающих с устной историей. Устные истории, как и письменные документы – это нарратив, а не «священное писание». Между событием и рассказом всегда существует временной разрыв, кроме того, существует авторская субъективность, которую нужно учитывать, и эту задачу я и пытался решить в основном тексте книги[1119]. В конце концов, это и есть работа историков. Я хотел отдать должное тем людям, голоса которых записал во время интервью, хотел сделать этих советских граждан актерами в их собственной жизненной драме. Чтобы добиться этого, мне нужно было создать контекст: из других источников, первичных или вторичных, опубликованных или неопубликованных, или из отрывков самих интервью. По мере того как я изучал другие темы в процессе сбора интервью, я начал понимать масштабы и значимость мобильности в позднем Советском Союзе. Динамика, которая создавалась благодаря гражданам и переселенцам с Кавказа, из Средней Азии и восточной России, одновременно создавала и компенсировала пробелы государственной системы. Это, в свою очередь, создавало, хотя и не всегда преднамеренно, широкое поле для личной инициативы. В конечном счете динамизм придавался СССР энергией его общества.

Устные рассказы представляют собой во многих отношениях уникальный источник: они – результат совместного творчества интервьюера и респондента, продукт совпадения различных обстоятельств, который невозможно воспроизвести. В зависимости от того, является ли интервьюер молодой женщиной из Канады или пожилым азербайджанцем, фокус исследования будет иным; ведь взгляд будет меняться в зависимости от опыта проведения интервью и тех лакун, которые, по его мнению, необходимо заполнить. Респондент же в праве выбрать, хочет ли он общаться на родном языке, говорить по-русски или по-английски, и отношение к интервью может быть разное: как к официальному, академическому мероприятию или как к обычной беседе – мы всегда спрашивали разрешения записать интервью или сделать заметки от руки. Он или она могли быть в хорошем или плохом настроении; могли быть задеты какими-то новостями дня, недавними или давними событиями в их жизни; могли спешить куда-то или, наоборот, располагать временем, чтобы хорошо обдумать ответы. Пусть данные ими ответы и выраженные мысли и кажутся окончательными, все же они зависят от всех этих факторов. Пять интервью, проведенных мной за день, могли быть совершенно не похожи на более ранние интервью, проведенные мной или моим научным ассистентом. Свобода воли лежит в основе творчества, и она же придает ценность устным историям.

Я в большом долгу перед теми, кто согласился участвовать в моем исследовании, кто поделился своим опытом и воспоминаниями. Никакой другой метод не дал бы такого богатства жизненных историй, отношений и связей, которые, как мне кажется, заставляют нас переосмыслить природу позднего Советского Союза. Я надеюсь (и несколько раз мне прямо об этом говорили), что эти интервью дали моим респондентам возможность осознать свою значимость – не только в качестве исторических участников уникального социального эксперимента под названием «СССР», но и как личностей: сыновей и дочерей, матерей и отцов, друзей и просто граждан советского и постсоветского мира.

Примечания

СПИСОК СОКРАЩЕНИЙ, ИСПОЛЬЗУЕМЫХ В ПРИМЕЧАНИЯХ

ГАРФ – Государственный архив Российской Федерации

РГАСПИ – Российский государственный архив социально-политической истории

ЦГАОПДКР – Центральный государственный архив общественно-политической документации Кыргызской Республики

Библиография

АРХИВЫ

Государственный архив Российской Федерации (ГАРФ)

Российский государственный архив социально-политической истории (РГАСПИ)

Центральный государственный архив города Москвы

Центральный государственный архив общественно-политической документации Кыргызской Республики (ЦГАОПДКР)

ГАЗЕТЫ И ПЕРИОДИЧЕСКИЕ ИЗДАНИЯ

Аргументы и факты

Архитектура и строительство

Голос России

Известия

Московский комсомолец

Народное дело

Наше время

Правда

Правда Востока

Русская газета

Русские ведомости

Русское дело

Ташкентская правда

Часы

Christian Science Monitor

Los-Angeles Times

Moscow Times

Muslims of the Soviet East

ИССЛЕДОВАТЕЛЬСКАЯ ЛИТЕРАТУРА

Абашин С. Советский кишлак. Между колониализмом и модернизацией. М.: Новое литературное обозрение, 2015.

Александров Ю. Москва: Диалог путеводителей. М.: Моск. рабочий, 1983.

Анчабадзе Ю., Волкова Н. Старый Тбилиси. Город и горожане в XIX веке. М.: Наука, 1990.

Арутюнян Ю. Армяне-москвичи: Социальный портрет по материалам этносоциологического исследования // Советская этнография. 1991. № 2. С. 3–16.

Арутюнян Ю., Бромлей Ю. Социально-культурный облик советских наций / под ред. Ю. Арутюняна, Ю. Бромлея. М.: Наука, 1986.

Баранов А. Социально-демографическое развитие крупного города. М.: Статистика, 1981.

Беляева Г., Драгунский Д., Зотова Л. Многонациональный мир Москвы // Дружба народов. 1993. № 4. С. 134–148.

Бредникова О., Паченков О. Азербайджанские торговцы в Петербурге. Между «воображаемыми сообщениями» и «первичными группами» // Диаспоры. 2001. № 1. С. 131–147.

Вендина О. Москва и Петербург. История об истории соперничества российских столиц // Полития. 2002. Т. 26. Вып. 3. С. 13–28.

Верховский А., Кожевникова Г. Ксенофобия, свобода совести и антиэкстремизм в России в 2008 году. М.: Центр «Сова», 2009.

Гаврилова И. Демографическая история Москвы. М.: Фаст-Принт, 1997.

Гендерные проблемы в общественных науках / под ред. И. Семашко. М.: ИЭА РАН, 2001.

Гидденс Э. Устроение общества. Очерк теории структурации. М.: Академ. проект, 2005.

Глубова В. Заботы многонационального города // Архитектура и строительство Москвы. 1989. № 9. С. 8.

Горлов В. Советские общежития рабочей молодежи // Отечественная история. 2004. № 5. С. 177–180.

Демографическая политика в региональном разрезе / под ред. Г. Романенковой. М.: Наука, 1988.

Демография и экология крупного города / под ред Н. Толоконцева, Г. Романенковой. Л.: Наука, 1980.

Заславский В. От неосталинского государства до постсоветской России (1970–2000). СПб: Издательство Европейского университета в Санкт-Петербурге, 2019.

Здоровец Я. Диаспоры. Представительство национальностей в Москве и их деятельность. М.: ЦПИ, 2003.

Исаева Г., Кулешова Г., Цыганков В. Москва интернациональная. М.: Моск. рабочий, 1977.

Итоги Всесоюзной переписки населения 1959 г.: РСФСР. М.: Госстатиздат, 1963.

Итоги Всесоюзной переписи населения 1989 г. Т. 7. Ч. 1. М.: Статистика, 1991.

Конструирование этничности. Этнические общины Санкт-Петербурга / под ред. В. Воронкова, И. Освальда. СПб.: Дмитрий Буланин, 1998.

Коткин С. Предотвращенный Армагеддон. Распад Советского Союза, 1970–2000 / пер. с англ. И. Христофоров. М.: Новое литературное обозрение, 2018.

Макарова Л., Морозова Г., Тарасова Н. Региональные особенности миграционных процессов в СССР. М.: Наука, 1986.

Максимов Г., ред. Всесоюзная перепись населения 1970 г.: Сб. ст. М.: Статистика, 1976.

Митрохин Н. Русская партия: Движение русских националистов в СССР, 1953–1985 гг. М.: Новое литературное обозрение, 2003.

Москва. Вчера и сегодня / Сост. В. Глазычев. М.: Моск. рабочий, 1978.

Москва – для всех столица / под ред. Е. Бернаскони. М.: Моск. рабочий, 1982.

Москва многонациональная. Истоки, эволюция, проблемы современности / под ред. А. Сахарова. М.: РАН, 2007.

Мусульмане изменяющейся России. М.: РОССПЭН, 2002.

Население Москвы. Прошлое, настоящее, будущее / под ред. В. Моисеенко. М.: Изд-во МГУ, 1992.

Нурмухамедов М. Из истории русско-каракалпакских культурных связей. Ташкент: Фан, 1974.

О населении Москвы / под ред. Д. Валентей. М.: Статистика, 1980.

Остапенко Л., Субботина И. Москва многонациональная. Старожилы и мигранты: вместе или рядом? М.: РУДН, 2007.

Остапенко Л., Субботина И. Проблемы социально-экономической адаптации выходцев из Закавказья в Москве // Диаспоры. 2009. № 1. С. 40–59.

Павильон Узбекской ССР. Ташкент: Госиздат УзССР, 1961.

Переведенцев В. Молодежь и социально-демографические проблемы СССР. М.: Наука, 1990.

Проблемы социального развития крупных городов. Л.: Изд-во ЛГУ, 1982.

Развитие народонаселения и проблемы трудовых ресурсов республик Средней Азии. Ташкент: Фан, 1988.

Расселение и динамика населения Москвы и Московской области: Сб. ст. / под ред. Б. Хорева, Н. Матвеева. М.: МФГО, 1981.

Ремник Д. Могила Ленина: Последние дни советской империи. Пер. с англ. Л. Оборина. М.: АСТ, 2017.

Ривз М. «И слово нужно конструктивное»: О диссонансах гласности в прессе Средней Азии в эпоху перестройки / Пер. с англ. А. Захарова // Неприкосновенный запас. 2017. № 3. С. 193–210.

Сикевич З. Петербуржцы. Этнонациональные аспекты массового сознания. СПб.: СПбГУ, 1995.

Скотт Э. Свои чужаки: грузинская диаспора и эволюция Советской империи / авториз. пер. с англ. О. Леонтьевой. М.: Новое литературное обозрение, 2019.

Слёзкин Ю. В. Эра Меркурия: Евреи в современном мире. Авторизованный перевод с английского С. Б. Ильина. М.: Новое литературное обозрение, 2005.

Смирнова Т. Национальность – питерские: Национальные меньшинства Петербурга и Ленинградской области в XX веке. СПб.: Сударыня, 2002.

Старовойтова Г. Проблемы этносоциологии иноэтнической группы в современном городе. На материалах исследования татар в Ленинграде: Автореф. дис. на соиск. учен. степ. к. и. н. Л.: АН СССР, Ин-т этнографии им. Н. Н. Миклухо-Маклая, 1980.

Старовойтова Г. Этническая группа в современном советском городе: Социологические очерки. Л.: Наука, 1987.

Томпсон П. Голос прошлого. Устная история. Пер. с англ. М.: Издательство «Весь мир», 2003.

Умаров Х. Региональные особенности проявления противоречий социалистической экономики // Известия Академии наук Таджикской ССР. 1989. № 3. С. 29–37.

Урбанизация и демографические процессы. М.: Финансы и статистика. 1982.

Халид А. Ислам после коммунизма. Религия и политика в Центральной Азии. Пер. с англ. А. Б. Богдановой. М.: Новое литературное обозрение, 2010.

Халид А. Создание Узбекистана. Нация, империя и революция в раннесоветский период. Пер. с англ. К. Тверьянович, А. Рудаковой. СПб.: Academic Studies Press, БиблиоРоссика, 2022.

Хелльбек Й. Революция от первого лица: дневники сталинской эпохи. Авторизов. пер. с англ. С. Чачко; науч. ред. А. Щербенок. 2-е изд. М.: Новое литературное обозрение, 2021.

Хорев Б., Чапек В. Проблемы изучения миграции населения (Статистико-географические очерки). М.: Мысль, 1978.

Шангина И. Многонациональный Петербург. История, религии, народы. СПб.: Искусство-СПб, 2002.

Шнирельман В. Мигрантофобия и культурный расизм // Ab Imperio. 2008. № 2. С. 287–324.

Шпилюк В. Межреспубликанская миграция и сближение наций в СССР. Львов: Вища школа, 1975.

Этнические процессы в столичном мегаполисе. М.: РАН, 2008.

Этносоциальные проблемы города / под ред. Ю. В. Бромлея и др. М.: Наука, 1986.

Юдина Н., Альперович В. Старые проблемы и новые союзы. Ксенофобия и радикальный национализм и противодействие им в 2016 г. в России / под ред. А. Верховского // «Сова». 22.03.2017. URL: https://www.sova-center.ru/racism-xenophobia/publications/2017/03/d36630/.

Юнусов А. Азербайджанцы в России. Смена имиджа и социальных ролей // Диаспоры. 2005. № 3. С. 293–314.

Юрчак А. Это было навсегда, пока не кончилось. Последнее советское поколение. М.: Новое литературное обозрение, 2014.

Abashin S. Movements and Migrants in Central Asia // The Russian Reader (blog). 20.07.2018. URL: https://therussianreader.com/2015/07/15/sergei-abashin-movements-and-migrants-in-central-asia/.

Adelman D. The «Children of Perestroika»: Moscow Teenagers Talk about Their Lives and the Future. Armonk, NY: M. E. Sharpe, 1992.

Ahmed S., Castañeda C., Fortier A.-M., Sheller M., eds. Uprootings / Regroundings: Questions of Home and Migration. Oxford, UK: Berg, 2003.

Aldrich R., ed. The Age of Empires. London: Thames and Hudson, 2007.

Alexander C. Beyond Black: Re-thinking the Colour/Culture Divide // Ethnic and Racial Studies. 2002. Vol. 25. № 4. P. 552–571.

Alexopoulos G. Soviet Citizenship, More or Less: Rights, Emotions, and States of Civic Belonging // Kritika: Explorations in Russian and Eurasian History. 2006. Vol. 7. № 3. P. 487–528.

Ali N., Kalra V. S., Sayyid S., eds. A Postcolonial People: South Asians in Britain. New York: Columbia University Press, 2008.

Anderson B., Silver B. Estimating Russification of Ethnic Identity among the Non-Russians of the USSR // Demography. 1983. Vol. 20. № 4. P. 461–489.

Anderson B., Silver B. Growth and Diversity of the Population of the Soviet Union // Annals of the American Academy of Political and Social Science. 1990. Vol. 1. № 510. P. 155–177.

Applebaum R. The Friendship Project: Socialist Internationalism in the Soviet Union and Czechoslovakia in the 1950s and 1960s // Slavic Review. 2015. Vol. 74. № 3. P. 484–507.

Armstrong G. M. Control of Mobility of Labor in the Soviet Union // Journal of International and Comparative Law. 1982. Vol. 3. № 172. P. 173–192.

Ashwin S. Russian Workers: The Anatomy of Patience. Manchester: Manchester University Press, 1999.

Azrael J., ed. Soviet Nationality Policy and Practices. New York: Praeger, 1978.

Bahry D. Society Transformed? Rethinking the Social Roots of Perestroika // Slavic Review. 1993. Vol. 52. № 3. P. 512–554.

Bahry D., Nechemias C. Half-Full or Half-Empty? The Debate over Soviet Regional Equality // Slavic Review. 1981. Vol. 40. № 3. P. 366–383.

Ball A. M. Russia’s Last Capitalists: The Nepmen, 1921–1929. Berkeley: University of California Press, 1990.

Banerji A. Writing History in the Soviet Union: Making the Past Work. New York: Routledge, 2018.

Barkan E., Diner H., Kraut A. M., eds. From Arrival to Incorporation: Migrants to the U. S. in a Global Era. New York: New York University Press, 2007.

Barrett T. The Remaking of the Lion of Dagestan: Shamil in Captivity // Russian Review. 1994. Vol. 53. № 3. P. 353–366.

Bassin M., Kelly C., eds. Soviet and Post-Soviet Identities. Cambridge: Cambridge University Press, 2012.

Belenkin B., ed. Anti-Semitism and Nationalism at the End of the Soviet Era. Leiden: Brill, 1999.

Belin L. The Russian Media in the 1990s // Journal of Communist Studies and Transition Politics. 2002. Vol. 18. № 1. P. 139–160.

Benmayor R., Andor S., eds. Migration and Identity. Oxford: Oxford University Press, 1994.

Bennigsen A., Henze P., Tanham G., Wimbush S. E. Soviet Strategy and Islam. New York: Palgrave Macmillan, 1989.

Berdahl D. «(N)ostalgie» for the Present: Memory, Longing, and East German Things // Ethnos. 1999. Vol. 64. № 2. P. 192–211.

Bindas K. J. Re-remembering a Segregated Past: Race in American Memory // History and Memory. 2010. Vol. 22. № 1. P. 113–134. URL: https://muse.jhu.edu/article/376350.

Blitstein P. A. Cultural Diversity and the Interwar Conjuncture: Soviet Nationality Policy in Its Comparative Context // Slavic Review. 2006. Vol. 65. № 2. P. 273–293.

Blokland T., Hentschel C., Holm A., Lebuhn H., Margalit T. Urban Citizenship and the Right to the City: The Fragmentation of Claims // International Journal of Urban and Regional Research. 2015. Vol. 39. № 4. P. 655–665.

Bocharnikova D., Harris S. E., eds. Second World Urbanity: New Histories of the Socialist City // Journal of Urban History. 2018. Vol. 44. № 1. P. 3–117.

Boele O. Remembering Brezhnev in the New Millennium: Post-Soviet Nostalgia and Local Identity in the City of Novorossiisk // Soviet and Post-Soviet Review. 2011. Vol. 38. № 1. P. 3–29.

Boyd M. Family and Personal Networks in International Migration: Recent Developments and New Agendas // International Migration Review. 1989. Vol. 23. № 3. P. 638–670.

Boym S. Common Places: Mythologies of Everyday Life in Russia. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1994.

Braziel J. E., Mannur A., eds. Theorizing Diaspora: A Reader. Malden, MA: Blackwell, 2003.

Brenner N., Keil R., eds. The Global Cities Reader. London: Routledge, 2006.

Brown A. Seven Years That Changed the World: Perestroika in Perspective. Oxford: Oxford University Press, 1991.

Brown K. Gridded Lives: Why Kazakhstan and Montana Are Nearly the Same Place // American Historical Review. 2001. Vol. 106. № 1. P. 17–48.

Brubaker R. Ethnicity, Race and Nationalism // Annual Review of Sociology. 2009. № 35. P. 21–42.

Bryant K. D. Social Networks and Empire: Senegalese Students in France in the Late Nineteenth Century // French Colonial History. 2014. Vol. 15. № 1. P. 39–66. URL: https://muse.jhu.edu/article/547757.

Buckley C., Ruble B., eds. Migration, Homeland, and Belonging in Eurasia. Baltimore: Johns Hopkins University Press, 2008.

Buckley C. The Myth of Managed Migration: Migration Control and Market in the Soviet Period // Slavic Review. 1995. Vol. 54. № 4. P. 896–916.

Bushnell J. Moscow Graffiti: Language and Subculture. Boston: Unwin Hyman, 1990.

Calavita K. Immigrants at the Margins: Law, Race and Exclusion in Southern Europe. Cambridge: Cambridge University Press, 2005.

Carrère d’Encausse H. Le grand défi: Bolcheviks et nations, 1917–1930. Paris: Flammarion, 1987.

Castles S., Miller M. J. The Age of Migration: International Population Movements in the Modern World. New York: Guilford, 1998.

Clemens W. C. Jr. Straddling Cultures: An Azeri in Moscow // Christian Science Monitor. 12.03.1990.

Cohn B. S. Colonialism and Its Forms of Knowledge: The British in India. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1996.

Colton T. Moscow: Governing the Socialist Metropolis. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1996.

Cook L. J. The Soviet Social Contract and Why It Failed: Welfare Policy and Workers’ Politics from Brezhnev to Yeltsin. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1993.

Cross M., Keith M., eds. Racism, the City and the State. London: Routledge, 1992.

Dannecker P. Transnational Migration and the Transformation of Gender Relations: The Case of Bangladeshi Labour Migrants // Current Sociology. 2005. Vol. 53. № 4. P. 655–674.

de Haas H. Migration and Development: A Theoretical Perspective // International Migration Review. 2010. Vol. 44. № 1. P. 227–264. URL: https:// www.jstor.org/stable/20681751.

de Waal T. The Caucasus: An Introduction. Oxford: Oxford University Press, 2010.

Delanty G., Wodak R., Jones P., eds. Identity, Belonging and Migration. Liverpool: Liverpool University Press, 2008.

Draitser E. Taking Penguins to the Movies: Ethnic Humor in Russia. Detroit: Wayne State University Press, 1998.

Drieu C. Fictions nationales: Cinéma, empire et nation en Ouzbékistan (1919–1937). Paris: Karthala, 2013.

Duhamel L. Justice and Politics in Moscow, 1983–1986: The Ambartsumyan Case // Europe-Asia Studies. 2000. Vol. 52. № 7. P. 1307–1329.

Duhamel L. The Last Campaign against Corruption in Soviet Moscow // Europe-Asia Studies. 2004. Vol. 56. № 2. P. 187–212.

Duhamel L. The KGB Campaign against Corruption in Moscow, 1982–1987. Pittsburgh: University of Pittsburgh Press, 2010.

Dunlop J. Russian Nationalism Today: Organizations and Programs // Nationalities Papers. 1991. Vol. 19. № 2. P. 146–166.

Dunlop J. The Faces of Contemporary Russian Nationalism. Princeton, NJ: Princeton University Press, 2014.

Eley G. The Past under Erasure? History, Memory, and the Contemporary // Journal of Contemporary History. 2011. Vol. 46. № 3. P. 555–573.

Elliott E. J. Making and Policing Muscovites: Migrant Letters to the Priemnaia of the Supreme Soviet. Данное исследование было представлено на Ежегодной конференции Ассоциации славянских, восточноевропейских и евразийских исследований [Association for Slavic, East European, and Eurasian Studies] в Чикаго (10.11.2017).

Elliott E. J. Soviet Socialist Stars and Neoliberal Losers: Young Labour Migrants in Moscow, 1971–1991 // Journal of Migration History. 2017. № 2. P. 274–300.

Engebrigtsen A. I. Kinship, Gender, and Adaptation Processes in Exile: The Case of Tamil and Somali Families in Norway // Journal of Ethnic and Migration Studies. 2007. Vol. 33. № 5. P. 727–746.

Essed P. Understanding Everyday Racism: An Interdisciplinary Theory. London: Sage, 1991.

Eustace N., Lean E., J. Livingston, Reddy J. P. W. M., Rosenwein B. H. AHR Conversation: The Historical Study of Emotions // American Historical Review. 2012. Vol. 117. № 5. P. 1487–1531.

Evans C. The «Soviet Way of Life» as a Way of Feeling: Emotion and Influence on Soviet Central Television in the Brezhnev Era // Cahiers du monde russe. 2015. Vol. 56. № 2–3. P. 543–569. URL: https://www.jstor.org/stable/24567613.

Fainberg D., Kalinovsky A., eds. Reconsidering Stagnation in the Brezhnev Era: Ideology and Exchange. Lanham, MD: Lexington Books, 2016.

Fangen K., Johansson T., Hammarén N., eds. Young Migrants: Exclusion and Belonging in Europe. Basingstoke: Palgrave Macmillan, 2012.

Fields K. E., Fields B. J. Racecraft: The Soul of Inequality in American Life. New York: Verso, 2014.

Fierman W., ed. Soviet Central Asia: The Failed Transformation. Boulder, CO: Westview, 1991.

Fischer C. S. To Dwell among Friends: Personal Networks in Town and City. Chicago: University of Chicago Press, 1982.

Florin M. Becoming Soviet through War: The Kyrgyz and the Great Fatherland War // Kritika. 2016. Vol. 17. № 3. P. 495–516.

Florin M. Faites tomber les murs! La politique civilizatrice de l’ère Brežnev dans les villages kirghiz // Cahiers du monde russe. 2013. Vol. 54. № 1–2. P. 187–211. URL: https://www.jstor.org/stable/24567694.

Foner N. In a New Land: A Comparative View of Immigration. New York: New York University Press, 2005.

Fürst J. Love, Peace and Rock‘n’Roll on Gorky Street: The «Emotional Style» of the Soviet Hippie Community // Contemporary European History. 2014. Vol. 23. № 4. P. 565–587.

Garbaye R. British Cities and Ethni Minorities in the Post-War Era: From Xenophobic Agitation to Multi-Ethnic Government // Immigrants and Minorities. 2003. Vol. 22. № 2–3. P. 298–315.

Goldberg D. T. Racial Europeanization // Ethnic and Racial Studies. 2006. Vol. 29. № 2. P. 331–364.

Goss J., Lindquist B. Conceptualizing International Labor Migration: A Structuration Perspective // International Migration Review. 1995. Vol. 29. № 2. P. 317–351.

Grant B. Cosmopolitan Baku // Ethnos. 2010. Vol. 75. № 2. P. 123–147.

Grossman G. The «Second Economy» of the USSR // Problems of Communism. 1977. Vol. 26. № 5. P. 25–40.

Gupta A., Ferguson J., eds. Beyond «Culture»: Space, Identity, and the Politics of Difference // Culture, Power, Place: Exploration in Critical Anthropology. Durham, NC: Duke University Press, 1997. P. 33–51.

Hackett S. Foreigners, Minorities and Integration: The Muslim Immigrant Experience in Britain and Germany. Manchester: Manchester University Press, 2013.

Hajda L., Beissinger M., eds. The Nationalities Factor in Soviet Politics and Society. Boulder, CO: Westview, 1990.

Hall C., Rose S. O., eds. At Home with the Empire: Metropolitan Culture and the Imperial World. Cambridge: Cambridge University Press, 2006.

Hansen R. Citizenship and Immigration in Post-War Britain. Oxford: Oxford University Press, 2000.

Harris S. E. Communism on Tomorrow Street: Mass Housing and Everyday Life after Stalin. Washington, DC: Woodrow Wilson Center Press; Baltimore: Johns Hopkins University Press, 2013.

Haugen A. The Establishment of National Republics in Soviet Central Asia. Basingstoke: Palgrave Macmillan, 2003.

Herbert J., May J., Wills J., Datta K., Evans Y., McIlwaine C. Multicultural Living? Experiences of Everyday Racism among Ghanaian Immigrants in London // European Urban and Regional Studies. 2008. Vol. 15. № 2. P. 103–117.

Herbert J. Negotiating Boundaries in the City: Migration, Ethnicity, and Gender in Britain. London: Routledge, 2008.

Herzberger L. The Rise and Fall of a Thermidorian Society: Why the Soviet Union Came Apart, 1917–1991; A Case Study. Bloomington, IN: Xlibris, 2007.

Hessler J. Death of an African Student in Moscow: Race, Politics, and the Cold War // Cahiers du monde russe. 2006. Vol. 47. № 1. P. 33–64.

Hirsch F. Empire of Nations: Ethnographic Knowledge and the Making of the Soviet Union. Ithaca, NY: Cornell University Press, 2005.

Hofmann E. T., Buckley C. Cultural Responses to Changing Gender Patterns of Migration in Georgia // International Migration. 2012. Vol. 50. № 5. P. 77–94.

Höjdestrand T. The Soviet-Russian Production of Homelessness // AnthroBase. URL: http://www.anthrobase.com/Txt/H/Hoejdestrand_ T_01.htm.

Horvath R. The Legacy of Soviet Dissent: Dissidence, Democratisation and Radical Nationalism in Russia. London: Routledge Curzon, 2005.

Houston C. J. Administrative Control of Migration to Moscow, 1959–75 // Canadian Geographer. 1979. Vol. 23. № 1. P. 32–44.

Hudspith S. Moscow: A Global City? Introduction // Slavic Review. 2013. Vol. 72. № 3. P. 453–457.

Human Rights Watch. «Are You Happy to Cheat Us?» Exploitation of Migrant Construction Workers in Russia. New York: Human Rights Watch, 2009. URL: https://www.hrw.org/report/2009/02/10/are-you-happy-cheat-us/exploitation-migrant-construction-workers-russia.

Ibañez-Tirado D. «How Can I Be Post-Soviet If I Was Never Soviet?» Rethinking Categories of Time and Social Change – a Perspective from Kulob, Southern Tajikistan // Central Asian Survey. 2015. Vol. 34. № 2. P. 190–203.

Igmen A. Speaking Soviet with an Accent: Culture and Power in Kyrgyzstan. Pittsburgh: University of Pittsburgh Press, 2012.

Ilič M., Reid S. E., Attwood L., eds. Women in the Khrushchev Era. Basingstoke: Palgrave Macmillan, 2004.

Isaakyan I. L. Blood and Soil of the Soviet Academy: Politically Institutionalized Anti-Semitism in the Moscow Academic Circles of the Brezhnev Era through the Life Stories of Russian Academic Emigrants // Nationalities Papers. 2008. Vol. 36. № 5. P. 833–859.

Jansen S., Löfving S., eds. Struggles for Home: Violence, Hope, and the Movement of People. New York: Berghahn Books, 2009.

Johnson R. E. Peasant and Proletarian: The Working Class of Moscow in the Late Nineteenth Century. New Brunswick, NJ: Rutgers University Press, 1979.

Jones A., Connor W. D., Powell D. E., eds. Soviet Social Problems. Boulder, CO: Westview, 1991.

Joo H. The Soviet Origin of Russian Chauvinism: Voices from Below // Communist and Post-Communist Studies. 2008. № 41. P. 217–242.

Kabachnik P., Regulska J., Mitchneck B. Where and When Is Home? The Double Displacement of Georgian IDPs from Abkhazia // Journal of Refugee Studies. 2010. Vol. 23. № 3. P. 315–336.

Kalinovsky A. A Most Beautiful City for the World’s Tallest Dam: Internationalism, Social Welfare and Urban Utopia in Nurek // Cahiers du monde russe. 2016. Vol. 57. № 4. P. 819–846. URL: https://www.cairn-int.info/article-E_CMR_574_0819—a-most-beautiful-city-for-theworld-s.htm.

Kalinovsky A. Central Planning, Local Knowledge? Labor, Population, and the «Tajik School of Economics» // Kritika. 2016. Vol. 17. № 3. P. 585–620.

Kalinovsky A. Not Some British Colony in Africa: The Politics of Decolonization and Modernization in Soviet Central Asia, 1955–1964 // Ab Imperio. 2013. № 2. P. 191–222.

Kamp M. The New Woman in Uzbekistan: Islam, Modernity and Unveiling under Communism. Seattle: University of Washington Press, 2006.

Kaplan I. The Dekady of the Art of the Caucasian Republics, 1937–1944. URL: https://drive.google.com/file/d/0B-eSQ2mo0JRxMDZZV 3pvUEo5YVE/view.

Karklins R. Ethnic Relations in the U. S. S. R.: The Perspective from Below. Boston: Allen & Unwin, 1985.

Karklins R. Ethnopolitics and Transition to Democracy: The Collapse of the USSR and Latvia. Washington, DC: Woodrow Wilson Center Press; Baltimore: Johns Hopkins University Press, 1994.

Karpenko O., Javakhishvili J., eds. Myths and Conflict in the South Caucasus. Vol. 1: Instrumentalisation of Historical Narratives. London: International Alert, 2013. URL: https://www.international-alert.org/sites/default/files/Caucasus_MythsConflict_Vol1_EN_2013.pdf.

Kassymbekova B. Despite Cultures: Early Soviet Rule in Tajikistan. Pittsburgh: University of Pittsburgh Press, 2016.

Katsakioris C. Burden or Allies? Third World Students and Internationalist Duty through Soviet Eyes // Kritika. 2017. Vol. 18. № 3. P. 539–567.

Kearney M. From the Invisible Hand to Visible Feet: Anthropological Studies of Migration and Development // Annual Review of Anthropology. 1986. № 15. P. 331–361.

Keep J. L. H. Last of the Empires: A History of the Soviet Union, 1945–1991. Oxford: Oxford University Press, 1995.

Kelly C., Shepherd D., eds. Russian Cultural Studies. Oxford: Oxford University Press, 1998.

Kenway J., Fahey J., eds. Globalizing the Research Imagination. London: Routledge, 2009.

Kessler G. The Passport System and State Control over Population Flows in the Soviet Union, 1932–1940 // Cahiers du monde russe. 2001. Vol. 42. № 2–4. P. 477–503. URL: https://www.jstor.org/stable/20174642.

Khalid A. Backwardness and the Quest for Civilization: Early Soviet Central Asia in a Comparative Perspective // Slavic Review. 2006. Vol. 65. № 2. P. 231–251.

Khalid A. The Politics of Muslim Cultural Reform: Jadidism in Central Asia. Berkeley: University of California Press, 1998.

Kim Byung-Yeon. Informal Economy Activities of Soviet House holds: Size and Dynamics // Journal of Comparative Economics. 2003. Vol. 31. № 3. P. 532–551.

King A. D., ed. Culture, Globalization and the World-System: Contemporary Conditions for the Representation of Identity. Basingstoke: Macmillan, 1991.

King C. The Ghost of Freedom: A History of the Caucasus. Oxford: Oxford University Press, 2008.

King R., ed. The New Geography of European Migrations. London: Belhaven, 1993.

Kirasirova M. «Sons of Muslims» in Moscow: Soviet Central Asian Mediators to the Foreign East, 1955–1962 // Ab Imperio. 2011. № 4. P. 106–132.

Kirasirova M. The «East» as a Category of Bolshevik Ideology and Comintern Administration: The Arab Section of the Communist University of the Toilers of the East // Kritika. 2017. Vol. 18. № 1. P. 7–34.

Klugman J., ed. Poverty in Russia: Public Policy and Private Responses. New York: World Bank, 1997.

Koenker D. Club Red: Vacation Travel and the Soviet Dream. Ithaca, NY: Cornell University Press, 2013.

Kolstoe P. Russians in the Former Soviet Republics. Hong Kong: C. Hurst, 1995.

Kornienko O., Agadjanian V., Menjivar C., Zotova N. Financial and Emotional Support in Close Personal Ties among Central Asian Migrant Women in Russia // Social Networks. 2018. Vol. 53. № 2. P. 125–135.

Korolev S. The Student Dormitory in the «Period of Stagnation» // Russian Politics and Law. 2004. Vol. 42. № 2. P. 77–93.

Kosygina L. The Russian Migration Regime and Migrants’ Experiences: The Case of Non-Russian Nationals from Former Soviet Republics: PhD diss., University of Birmingham, 2009.

Kuzio T. Ukraine: Perestroika to Independence. 2nd ed. Basingstoke: Palgrave Macmillan, 2000.

Lambert D., Lester A. Colonial Lives across the British Empire. Cambridge: Cambridge University Press, 2006.

Lane D. Soviet Society under Perestroika. London: Routledge, 1992.

Laruelle M., Schenk C., eds. Eurasia on the Move: Interdisciplinary Approaches to a Dynamic Migration Region. Washington, DC: George Washington Central Asia Program, 2018.

Laurence J., Vaisse J. Integrating Islam: Political and Religious Challenges in Contemporary France. Washington, DC: Brookings Institution Press, 2006.

Ledeneva A. Blat and Guanxi: Informal Practices in Russia and China // Contemporary Studies in Society and History. 2008. Vol. 50. № 1. P. 118–144.

Ledeneva A. Russia’s Economy of Favours: Blat, Networking and Informal Exchange. Cambridge: Cambridge University Press, 1998.

Lehmann M. Apricot Socialism: The National Past, the Soviet Project, and the Imagining of Community in Late Soviet Armenia // Slavic Review. 2015. Vol. 74. № 1. P. 9–31.

Lemercier-Quelquejay Ch. Le monde musulman soviétique d’Asie centrale après Alma Ata (décembre 1986) // Cahiers du monde russe et soviétique. 1991. Vol. 32. № 1. P. 117–121. URL: https://www.jstor.org/stable/20170769.

Lewin M. The Gorbachev Phenomenon: A Historical Interpretation. Berkeley: University of California Press, 1991.

Lewis R. A., Rowland R. H., Clem R. S. Nationality and Population Change in Russia and the USSR: An Evaluation of Census Data, 1897–1970. New York: Praeger, 1976.

Light M. What Does It Mean to Control Migration? Soviet Mobility Policies in Comparative Perspective // Law and Social Inquiry. 2012. Vol. 37. № 2. P. 395–429.

Liu M. Urban Materiality and Its Stakes in Southern Kyrgyzstan // Quaderni storici. 2015. Vol. 50. № 2. P. 1–24.

Loeber D. A. Limitchiki: On the Legal Status of Migrant Workers in Large Soviet Cities // Soviet and Post-Soviet Review. 1984. Vol. 11. № 1. P. 301–308.

Lohr E. Nationalizing the Russian Empire: The Campaign against Enemy Aliens during World War I. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2003.

Lonkila M., Salmi A.-M. The Russian Work Collective and Migration // Europe-Asia Studies. 2005. Vol. 57. № 5. P. 681–703.

Lubin N. Labour and Nationality in Soviet Central Asia. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1984.

Malkki L. National Geographic: The Rooting of Peoples and the Territorialization of National Identity among Scholars and Refugees // Cultural Anthropology. 1992. Vol. 7. № 1. P. 24–44. URL: https://www.jstor.org/stable/656519.

Manley R. To the Tashkent Station: Evacuation and Survival in the Soviet Union at War. Ithaca, NY: Cornell University Press, 2009.

Marples D. R. Revisiting the Collapse of the USSR // Canadian Slavonic Papers. 2011. Vol. 53. № 2–4. P. 461–473.

Martin T. The Russification of the RSFSR // Cahiers du monde russe. 1998. Vol. 39. № 1–2. P. 99–117. URL: https:// www.jstor.org/stable/ 20171076.

Martin T. The Affirmative Action Empire: Nations and Nationalism in the Soviet Union, 1923–1939. Ithaca, NY: Cornell University Press, 2001.

Massey D. Space, Place, and Gender. Minneapolis: University of Minnesota Press, 1994.

Massey D. World City. Cambridge, UK: Polity, 2007.

Matthews M. The Passport Society: Controlling Movement in Russia and the USSR. Boulder, CO: Westview, 1993.

Matusevich M. Blackness the Color of Red: Negotiating Race at the US Legation in Riga, Latvia, 1922–33 // Journal of Contemporary History. 2017. Vol. 52. № 4. P. 832–852.

Matusevich M. Probing the Limits of Internationalism: African Students Confront Soviet Ritual // Anthropology of East Europe Review. 2009. Vol. 27. № 2. P. 19–39.

McDowell L. Workers, Migrants, Aliens or Citizens? State Constructions and Discourses of Identity among Post-War European Labor Migrants in Britain // Political Geography. 2003. Vol. 22. № 4. P. 863–886.

Mellor D., Bynon G., Maller J., Cleary F., Hamilton A., Watson L. The Perception of Racism in Ambiguous Scenarios // Journal of Ethnic and Migration Studies. 2001. Vol. 27. № 3. P. 473–488.

Millar J., ed. Politics, Work, and Daily Life in the USSR: A Survey of Former Soviet Citizens. Cambridge: Cambridge University Press, 1987.

Millar J. The Little Deal: Brezhnev’s Contribution to Acquisitive Socialism // Slavic Review. 1985. Vol. 44. № 4. P. 694–706.

Miller M. J., Martin Ph. L. Administering Foreign-Worker Programs. Lexington, MA: D. C. Heath, 1982.

Moine N. Le système des passeports à l’époque stalinienne: De la purge des grandes villes au morcellement du territoire, 1932–1953 // Revue d’histoire moderne et contemporaine. 2003. Vol. 50. № 1. P. 145–169.

Moskoff W. Hard Times: Impoverishment and Protest in the Perestroika Years; The Soviet Union, 1985–1991. Armonk, NY: M. E. Sharpe, 1993.

Müller F. Communicating Anti-racism: PhD diss., University of Amsterdam, 2009.

Nicholls W. J. Fragmenting Citizenship: Dynamics of Cooperation and Conflict in France’s Immigration Rights Movement // Ethnic and Racial Studies. 2013. Vol. 36. № 4. P. 611–631.

Nourzhanov K., Bleuer C. Tajikistan: A Political and Social History. Canberra: ANU Press, 2013.

Oberländer A. Cushy Work, Backbreaking Leisure: Late Soviet Work Ethics Reconsidered // Kritika. 2017. Vol. 18. № 3. P. 569–590.

Obertreis J. Imperial Desert Dreams: Cotton Growing and Irrigation in Central Asia, 1860–1991. Göttingen: V & R Unipress, 2017.

Oushakine S. «We’re Nostalgic but We’re Not Crazy»: Retrofitting the Past in Russia // Russian Review. 2007. Vol. 66. № 3. P. 451–482. URL: https://www.jstor.org/stable/20620585.

Owen N. The Soft Heart of the British Empire: Indian Radicals in Edwardian London // Past and Present. 2013. Vol. 220. № 1. P. 143–184.

Patanik A. Agriculture and Rural Out-Migration in Central Asia // Europe-Asia Studies. 1995. Vol. 47. № 1. P. 147–169. URL: https://www.jstor.org/stable/153197.

Perks R., Thomson A., eds. The Oral History Reader. 3rd ed. New York: Routledge, 2016.

Perry E. Moving the Masses: Emotion Work in the Chinese Revolution // Mobilization. 2002. Vol. 7. № 2. P. 111–128.

Phillips M., Phillips T. Windrush: The Irresistible Rise of Multi-Racial Britain. London: Harper Collins, 2009.

Portelli A. The Peculiarities of Oral History // History Workshop Journal. 1981. Vol. 12. № 1. P. 96–107.

Quist-Adade Ch. In the Shadows of the Kremlin and the White House: Africa’s Media Image from Communism to Post-Communism. Lanham, MD: University Press of America, 2001.

Raab N. All Shook Up: The Shifting Soviet Response to Catastrophes, 1917–1991. Montreal: McGill-Queens University Press, 2017.

Raleigh D. J. Russia’s Sputnik Generation: Soviet Baby Boomers Talk about Their Lives. Bloomington: Indiana University Press, 2006.

Reddy W. M. Emotional Turn? Feeling in Russian History and Culture: Comment // Slavic Review. 2009. Vol. 68. № 2. P. 329–334.

Reese R. R. The Soviet Military Experience: A History of the Soviet Army, 1917–1991. London: Routledge, 2000.

Reeves M. Black Work, Green Money: Remittances, Ritual and Domestic Economies in Southern Kyrgyzstan // Slavic Review. 2012. Vol. 71. № 1. P. 108–134.

Reeves M. Clean Fake: Authenticating Documents and Persons in Migrant Moscow // American Ethnologist. 2013. Vol. 40. № 3. P. 508–524.

Rieker M., Ali K., eds. Gendering Urban Space in the Middle East, South Asia, and Africa. New York: Palgrave Macmillan, 2008.

Ritchie D. A. Doing Oral History: A Practical Guide. Oxford: Oxford University Press, 2003.

Ro’i Y. Islam in the Soviet Union: From the Second World War to Gorbachev. New York: Columbia University Press, 2000.

Robinson J. Cities in a World of Cities: The Comparative Gesture // International Journal of Urban and Regional Research. 2011. Vol. 35. № 1. P. 1–23.

Robinson J. Global and World Cities: A View from Off the Map // International Journal of Urban and Regional Research. 2002. Vol. 26. № 3. P. 531–554.

Roman M. Making Caucasians Black: Moscow since the Fall of Communism and the Racialization of Non-Russians // Journal of Communist Studies and Transition Politics. 2002. Vol. 18. № 2. P. 1–27.

Rosenhaft E., Aitken R., eds. Africa in Europe: Studies in Transnational Practice in the Long Twentieth Century. Liverpool: Liverpool University Press, 2013.

Rosenwein B. H. Worrying about Emotions in History // American Historical Review. 2002. Vol. 107. № 3. P. 821–845.

Rowland R. H. Nationality Population Distribution, Redistribution, and Degree of Separation in Moscow, 1979–1989 // Nationalities Papers. 1998. Vol. 26. № 4. P. 705–721.

Ruble B. Leningrad: Shaping a Soviet City. Berkeley: University of California Press, 1990.

Ryan M. Doctors and the State in the Soviet Union. New York: Palgrave Macmillan, 2016.

Sahadeo J., Zanca R., eds. Everyday Life in Central Asia: Past and Present. Bloomington: Indiana University Press, 2007.

Sahadeo J. Home and Away: Why the Asian Periphery Matters in Russian History // Kritika. 2015. Vol. 16. № 2. P. 375–388.

Sahadeo J. Russian Colonial Society in Tashkent, 1865–1923. Bloomington: Indiana University Press, 2007.

Samers M. Immigration and the Global City Hypothesis: Towards a Research Agenda // International Journal of Urban and Regional Research. 2002. Vol. 26. № 2. P. 389–402.

Sassen S. The Global City: New York, London, Tokyo. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1992.

Sassen-Koob S. Recomposition and Peripheralization at the Core // Contemporary Marxism. 1982. № 5. P. 88–100.

Scarborough I. (Over)determining Social Disorder: Tajikistan and the Economic Collapse of Perestroika // Central Asian Survey. 2016. Vol. 35. № 3. P. 439–463.

Scheer M. Are Emotions a Kind of Practice (And Is That What Makes Them Have a History)? A Bourdieuian Approach to Understanding Emotion // History and Theory. 2012. № 51. P. 93–220.

Schiller N. G., Çağlar A., eds. Locating Migration: Rescaling Cities and Migrants. Ithaca, NY: Cornell University Press, 2011.

Schiller N. G., Basch L., Blanc-Szanton C. From Immigrant to Transmigrant: Theorizing Transnational Migration // Anthropological Quarterly. 1995. Vol. 68. № 1. P. 48–63.

Shearer D. Elements Near and Alien: Passportization, Policing, and Identity in the Stalinist State, 1932–1952 // Journal of Modern History. 2004. Vol. 76. № 4. P. 835–881.

Shelley L. The Geography of Soviet Criminality // American Sociological Review. 1980. № 45. P. 111–122.

Shenfield S. Russian Fascism: Traditions, Tendencies and Movements. 2nd ed. London: Routledge, 2001.

Shircliffe B. «We Got the Best of That World»: A Case for the Study of Nostalgia in the Oral History of School Segregation // Oral History Review. 2001. Vol. 28. № 2. P. 59–84. URL: https://www.jstor.org/stable/3675778.

Siegelbaum L. H., Moch L. P. Transnationalism in One Country? Seeing and Not Seeing Cross-Border Migration within the Soviet Union // Slavic Review. 2016. Vol. 75. № 4. P. 970–986.

Siegelbaum L. H., Moch L. P. Broad Is My Native Land: Repertoires and Regimes of Migration in Russia’s Twentieth Century. Ithaca, NY: Cornell University Press, 2014.

Silverstein P. A. Algeria in France: Transpolitics, Race, and Nation. Bloomington: Indiana University Press, 2004.

Simon G. Nationalism and Policy toward the Nationalities in the Soviet Union: From Totalitarian Dictatorship to Post-Stalinist Society. Boulder, CO: Westview, 1991.

Sinatti G. Home Is Where the Heart Abides: Migration, Return and Housing in Dakar, Senegal // Open House International. 2009. Vol. 34. № 3. P. 49–56.

Slezkine Y. The USSR as a Communal Apartment, or How the USSR Promoted Ethnic Particularism // Slavic Review. 1994. Vol. 53. № 2. P. 414–452.

Slobodian Q., ed. Comrades of Color: East Germany in the Cold War World. New York: Berghahn Books, 2015.

Solomos J. Race and Racism in Britain. 3rd ed. Basingstoke: Palgrave Macmillan, 2003.

Soviet Economy in a Time of Change: A Compendium of Papers Submitted to the Joint Economic Committee, Congress of the United States. Washington, DC: Government Printing Office, 1979.

Stiles C. H., Galbraith C. S., eds. Ethnic Entrepreneurship: Structure and Process. Amsterdam: Elsevier, 2004.

Stohs S. J. Safety and Efficacy of Shilajit (Mumie, Moomiyo) // Phytotherapy Research. 2014. Vol. 28. № 4. P. 475–479.

Suny R. G., Martin T., eds. A State of Nations: Empire and Nation-Making in the Age of Lenin and Stalin. Oxford: Oxford University Press, 2001.

Thapan M. Imagined and Social Landscapes: Potential Immigrants and the Experience of Migration in Northern Italy // Economic and Political Weekly. 2013. Vol. 48. № 38. P. 55–64.

Thomas D. Black France: Colonialism, Immigration, and Transnationalism. Bloomington: Indiana University Press, 2007.

Tillett L. The Great Friendship: Soviet Historians on the Non-Russian Nationalities. Chapel Hill: University of North Carolina Press, 1980.

Todorova M., Gille Z., eds. Post-Communist Nostalgia. New York: Berghahn Books, 2010.

Tolz V. Russia’s Own Orient: The Politics of Identity and Oriental Studies in the Late Imperial and Early Soviet Periods. Oxford: Oxford University Press, 2011.

Treml V. J. Purchases of Food from Private Sources in Soviet Urban Areas // Berkeley-Duke Occasional Papers on the Second Economy in the USSR. 1985. № 3. P. 1–32.

Ulinich A. Petropolis. London: Penguin, 2007.

Vendina O. Social Polarization and Ethnic Segregation in Moscow // Eurasian Geography and Economics. 2002. Vol. 43. № 3. P. 216–243.

Weber C., Goodman A. The Demographic Policy Debate in the USSR // Population and Development Review. 1981. Vol. 7. № 2. P. 279–295.

White A. Internal Migration Trends in Soviet and Post-Soviet European Russia // Europe-Asia Studies. 2007. Vol. 59. № 6. P. 887–911.

Whittington A. M. Forging Soviet Citizens: Ideology, Stability and Identity in the Soviet Union, 1930–1991: PhD. diss., University of Michigan, 2018.

Whittington A. M. Making a Home for the Soviet People: World War II and the Origins of the Sovetskii Narod // Empire and Belonging in the Eurasian Borderlands / ed. by K. A. Goff and L. H. Siegelbaum. Ithaca, NY: Cornell University Press, 2019. P. 147–162.

Yanov. A. The Russian New Right: Right-Wing Ideologies in the Contemporary USSR. Berkeley: Institute of International Studies, University of California, 1978.

Yekelchyk S. The Civic Duty to Hate: Stalinist Citizenship as Political Practice and Civic Emotion (Kiev, 1943–53) // Kritika. 2006. Vol. 7. № 3. P. 529–556.

Yekelchyk S. Stalin’s Citizens: Everyday Politics in the Wake of Total War. Oxford: Oxford University Press, 2014.

Yiftachel O. Critical Theory and «Gray Space»: Mobilization of the Colonized // City. 2009. Vol. 13. № 2–3. P. 240–256.

Yiftachel O. Theoretical Notes on «Gray Cities»: The Coming of Urban Apartheid? // Planning Theory. 2009. Vol. 8. № 1. P. 88–100.

Zakharov N. Race and Racism in Russia. Basingstoke: Palgrave Macmillan, 2015.

Zarecor K. E. What Was So Socialist about the Socialist City? Second World Urbanity in Europe // Journal of Urban History. 2018. Vol. 44. № 1. P. 95–117.

Zhou M. Revisiting Ethnic Entrepreneurship: Convergencies, Controversies, and Conceptual Advances // International Migration Review. 2004. Vol. 38. № 3. P. 1040–1074.

Zisserman-Brodsky D. Constructing Ethnopolitics in the Soviet Union: Samizdat, Deprivation and the Rise of Ethnic Nationalism. New York: Palgrave Macmillan, 2003.

Примечания

1

Sahadeo J. «Druzhba narodov» or Second-Class Citizenship? Soviet Asian Migrants in a Post-Colonial World // Central Asian Survey. 2007. Vol. 26. No. 4. P. 559–579.

2

Sahadeo J. The Accidental Traders: Marginalization and Opportunity from the Southern Republics to Late Soviet Moscow // Central Asian Survey. 2011. Vol. 30. No. 3–4. P. 521–540.

3

Sahadeo J. Soviet «Blacks» and Place Making in Leningrad and Moscow // Slavic Review. 2012. Vol. 71. No. 2. P. 331–358.

4

Sahadeo J. Black Snouts Go Home! Migration and Race in Late Soviet Leningrad and Moscow // Journal of Modern History. 2016. Vol. 88. № 4. P. 797–826.

5

Для идентификации лиц, упомянутых в устных рассказах, иногда используются псевдонимы. Подробности о проведении интервью – в Таблице 1 и Приложении. Вместо названия «Киргизская Советская Социалистическая Республика» я использую название «Кыргызстан» как наиболее часто используемый термин для обозначения этого региона. См. раздел «Особые замечания о терминологии книги».

6

Абдул Халимов: из интервью, 30 ноября 2007 г. Термин «Таджикистан» отсылает к Таджикской ССР.

7

Термин «Грузия» – название Грузинской ССР.

8

Термин «Центральная Азия» использован в переводе, когда автор описывает общий контекст или дает оценку событиям. В историографической части книги мы придерживаемся понятия «Средняя Азия» для указания на соответствующий регион СССР.

9

«Россия» – иное название Российской Советской Федеративной Социалистической Республики (РСФСР).

10

О генеалогии слова «застой» и немногочисленных исследованиях этого явления с момента распада СССР см.: Fainberg D., Kalinovsky A. Introduction: Stagnation and Its Discontents: The Creation of a Political and Historical Paradigm // Reconsidering Stagnation in the Brezhnev Era: Ideology and Exchange. Lanham, MD: Lexington Books, 2016. P. VII–XIX.

11

Morgan L. Urban Materiality and Its Stakes in Southern Kyrgyzstan // Quaderni storici. 2015. Vol. 50. № 2. P. 1–24.

12

Об иерархии советских пространств см.: Pilkington H. «The Future Is Ours»: Youth Culture in Russia, 1953 to the Present // Russian Cultural Studies / ed. C. Kelly and D. Shepherd. Oxford: Oxford University Press, 1998. P. 378; Vendina O. Social Polarization and Ethnic Segregation in Moscow // Eurasian Geography and Economics. 2002. Vol. 43. № 3. P. 216–243.

13

Эта книга – первый шаг к пониманию многонационального характера интеграции в городах центральной России в позднесоветский период. Об уникальном пути развития социалистических городов в контексте западной парадигмы в иных аспектах см. статьи специального выпуска: Second World Urbanity: New Histories of the Socialist City / ed. D. Bocharnikova and S. E. Harris // Journal of Urban History. 2018. Vol. 44. № 1. P. 3–117.

14

О транснациональном характере межэтнической межреспубликанской мобильности см.: Siegelbaum L. H., Moch L. P. Transnationalism in One Country? Seeing and Not Seeing Cross-Border Migration within the Soviet Union // Slavic Review. 2016. Vol. 75. № 4. P. 970–986.

15

Роль эмоций в советской истории до сих пор мало изучена. См., например: Reddy W. M. Emotional Turn? Feeling in Russian History and Culture: Comment // Slavic Review. 2009. Vol. 68. № 2. P. 329–334.

16

Юрчак А. Это было навсегда, пока не кончилось. Последнее советское поколение. М.: Новое литературное обозрение, 2021. С. 63–79.

17

Об эволюции представлений о расе см.: Slobodian Q., ed. Comrades of Color: East Germany in the Cold War World. New York: Berghahn Books, 2015. P. 27. О связях между расизмом и миграцией в постимперский период см.: Hall C., Rose S. O. Introduction: Being at Home with the Empire // At Home with the Empire: MetropolitanCulture and the Imperial World / ed. C. Hall and S. O. Rose. Cambridge: Cambridge University Press, 2006. P. 22–23.

18

Fields K. E., Fields B. J. Racecraft: The Soul of Inequality in American Life. New York: Verso, 2014. P. 16.

19

Связь между расизмом и миграцией из бывших колониальных земель обсуждается в главе 4 наст. изд. См. также: Goldberg D. T. Racial Europeanization // Ethnic and Racial Studies. 2006. Vol. 29. № 2. P. 331–364.

20

О жизни мигрантов из южных республик бывшего СССР в современной России см.: Zakharov N. Race and Racism in Russia. Basingstoke: Palgrave Macmillan, 2015.

21

Boyd M. Family and Personal Networks in International Migration: Recent Developments and New Agendas // International Migration Review. 1989. Vol. 23. № 3. P. 639.

22

О советской мечте см.: Raleigh D. J. Russia’s Sputnik Generation: Soviet Baby Boomers Talk about Their Lives. Bloomington: Indiana University Press, 2006. Мигранты рассказывали о своем видении советской мечты, о чем пойдет речь ниже и в последующих главах.

23

Цит. по: Хелльбек Й. Революция от первого лица: дневники сталинской эпохи. Авторизов. пер. с англ. С. Чачко; науч. ред. А. Щербенок. 2-е изд. М.: Новое литературное обозрение, 2021. С. 22.

24

Об этом сдвиге в СССР см.: Lewin M. The Gorbachev Phenomenon: A Historical Interpretation. Berkeley: University of California Press, 1991.

25

О том, как идея европейского превосходства укоренилась в среде неевропейского населения, см.: Thapan M. Imagined and Social Landscapes: Potential Immigrants and the Experience of Migration in Northern Italy // Economic and Political Weekly. 2013. Vol. 48. № 38. P. 58.

26

Millar J. The Little Deal: Brezhnev’s Contribution to Acquisitive Socialism // Slavic Review. 1985. Vol. 44. № 4. P. 694–706.

27

Скотт Э. Свои чужаки: грузинская диаспора и эволюция Советской империи / авториз. пер. с англ. О. Леонтьевой. М.: Новое литературное обозрение, 2019. С. 14.

28

Khalid A. Backwardness and the Quest for Civilization: Early Soviet Central Asia in a Comparative Perspective // Slavic Review. 2006. Vol. 65. № 2. P. 231–251.

29

О связи модернизации и колониализма в СССР см.: Kassymbekova B. Despite Cultures: Early Soviet Rule in Tajikistan. Pittsburgh: University of Pittsburgh Press, 2016.

30

Bivens M. No Good Will for the Homeless // Moscow Times. 27.07.1994.

31

О политике непризнания см.: Yiftachel O. Critical Theory and «Gray Space»: Mobilization of the Colonized // City. 2009. Vol. 13. № 2–3. P. 240–256.

32

Статистика «Москвы в цифрах» в подробных ежегодных статистических отчетах о населении советских городов не включала категорию этнической принадлежности.

33

Москва – для всех столица / Сост. Е. Бернаскони. М.: Моск. рабочий, 1982. См. также: Москва. Вчера и сегодня / Сост. В. Глазычев. М.: Моск. рабочий, 1978; Александров Ю. Москва: Диалог путеводителей. М.: Моск. рабочий, 1983.

34

Итоги Всесоюзной переписи населения 1959 г.: РСФСР. М.: Госстатиздат, 1963. С. 316.

35

Итоги Всесоюзной переписи населения 1989 г. М.: Статистика, 1991. Т. 7. Ч. 1. Азербайджан – Азербайджанская ССР.

36

Anderson B., Silver B. Estimating Russification of Ethnic Identity among the Non-Russians of the USSR // Demography. 1983. Vol. 20, № 4. P. 461–489.

37

Глубова В. Заботы многонационального города // Архитектура и строительство Москвы. 1989. № 9. С. 8.

38

Vendina O. Social Polarization and Ethnic Segregation in Moscow. P. 228. О коллективных стратегиях мобильности см.: Benmayor R., Skotnes A., eds. Migration and Identity. Oxford: Oxford University Press, 1994. P. 10.

39

Полный список интервью см. Таблица 1.

40

См., например: Конструирование этничности. Этнические общины Санкт-Петербурга / под ред. В. Воронкова, И. Освальда. СПб.: Дмитрий Буланин, 1998.

41

Benmayor R., Skotnes A. Migration and Identity. P. 14.

42

Вплоть до 1990 г. в советской печати, а также в статистических сборниках и справочниках почти не обсуждался многонациональный характер Ленинграда и Москвы, а структура советских архивов не содержала категорий, которые могли бы свидетельствовать о пересечении внутренних границ СССР – границ между республиками. Но несмотря на отсутствие официальной документации, Синтия Бакли отмечает, что «доказательства повсеместной незаконной и незарегистрированной миграции в имперский, советский и постсоветский периоды неопровержимы». См.: Buckley C. Introduction: New Approaches to Migration and Belonging in Eurasia // Migration, Homeland, and Belonging in Eurasia / ed. C. Buckley and B. Ruble. Baltimore: Johns Hopkins University Press, 2008. P. 7.

43

О методологических трудностях при проведении интервью см.: Томпсон П. Голос прошлого. Устная история. М.: Весь мир, 2003; Ritchie D. A. Doing Oral History: A Practical Guide.Oxford: Oxford University Press, 2003.

44

Статистические данные и исследования инцидентов насилия на расовой почве в постсоветской России см. в ежегодных отчетах Информационно-аналитического центра «Сова» (Москва). URL: https://www.sova-center.ru/ (признан иностранным агентом).

45

Boym S. Common Places: Mythologies of Everyday Life in Russia.Cambridge, MA: Harvard University Press, 1994. P. 285.

46

О связи между юностью и воображаемым, не существующим более государством см.: Berdahl D. «(N)ostalgie» for the Present: Memory, Longing, and East German Things // Ethnos. 1999. Vol. 64. № 2. P. 192–211.

47

Одной из первых исследователей этого направления была Галина Старовойтова, ставшая впоследствии депутатом Съезда Народных депутатов в 1989 г. См. ее кандидатскую диссертацию: Старовойтова Г. Проблемы этносоциологии иноэтнической группы в современном городе. На материалах исследования татар в Ленинграде. Л.: АН СССР, Ин-т этнографии им. Н. Н. Миклухо-Маклая, 1980. Также см. ее книгу: Старовойтова Г. Этническая группа в современном советском городе: социологические очерки. Л.: Наука, 1987.

48

Haas H., de. Migration and Development: A Theoretical Perspective // International Migration Review. 2010. Vol. 44. № 1. P. 227. URL: https:// www.jstor.org/stable/20681751.

49

О синонимичности терминов «глобальный», «мировой» и «город-ворота» в дискуссиях о крупных западных столицах см.: Samers M. Immigration and the Global City Hypothesis: Towards a Research Agenda // International Journal of Urban and RegionalResearch. 2002. Vol. 26. № 2. P. 389–402.

50

Massey D. Space, Place, and Gender. Minneapolis: University of Minnesota Press, 1994. P. 6.

51

Жылдыз Нуряева: из интервью, 9 июля 2007 г.

52

После распада Советского Союза город Фрунзе был переименован в Бишкек.

53

Siegelbaum L., Moch L. Transnationalism in One Country?

54

McKenzie K. Britain: Ruling the Waves // The Age of Empires / ed. R. Aldrich. London: Thames and Hudson, 2007. P. 128–151.

55

Robinson J. Cities in a World of Cities: The Comparative Gesture // International Journal of Urban and Regional Research. 2011. Vol. 35. № 1. P. 10.

56

Thomas D. Black France: Colonialism, Immigration, and Transnationalism. Bloomington: Indiana University Press, 2007. P. 50.

57

Yiftachel O. Theoretical Notes on «Gray Cities»: The Coming of Urban Apartheid? // Planning Theory. 2009. Vol. 8. № 1. P. 92.

58

Massey D. World City. Cambridge, UK: Polity, 2007; Sassen S. The Global City: New York, London, Tokyo. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1992.

59

Samers M. Immigration and the Global City Hypothesis. P. 390.

60

Sassen S. The Global City.

61

Massey D. Space, Place, and Gender. P. 2.

62

См., например: King A. D. World Cities: Global? Postcolonial? Postimperial? Or Just the Result of Happenstance? // The Global Cities Reader / ed. N. Brenner and R. Keil. London: Routledge, 2006. P. 319–324.

63

Massey D. Responsibilities over Distance // Globalizing the Research Imagination / ed. J. Kenway and J. Fahey. London: Routledge, 2009. P. 73.

64

Robinson J. Global and World Cities: A View from Off the Map // International Journal of Urban and Regional Research. 2002. Vol. 26. № 3. P. 531–554.

65

Hudspith S. Moscow: A Global City? Introduction // Slavic Review. 2013. Vol. 72. № 3. P. 457.

66

Brown K. Gridded Lives: Why Kazakhstan and Montana Are Nearly the Same Place // American Historical Review. 2001. Vol. 106. № 1. P. 17–48.

67

Glick Schiller N., Çaglar A., eds. Locating Migration: Rescaling Cities and Migrants. Ithaca, NY: Cornell University Press, 2011. P. 9.

68

Скотт Э. Свои чужаки: грузинская диаспора и эволюция Советской империи. С. 19–20.

69

Санкт-Петербург был переименован в Петроград в 1914 г., а с 1924 г. стал носить название Ленинград.

70

См., например: Barrett Th. The Remaking of the Lion of Dagestan: Shamil in Captivity // Russian Review. 1994. Vol. 53. № 3. P. 353–366.

71

Этносоциальные проблемы города / под. ред. Ю. Бромлея и др. М.: Наука, 1986. С. 211.

72

Жиромская В. Этнический состав населения Москвы в XVIII–XIX вв. (исторический аспект) // Москва многонациональная. Истоки, эволюция, проблемы современности / под ред. А. Сахарова. Москва: РАН, 2007. С. 103–107.

73

Tolz V. Russia’s Own Orient: The Politics of Identity and Oriental Studies in the Late Imperial and Early Soviet Periods. Oxford: Oxford University Press, 2011.

74

О связях между получением образования и империей см.: Cohn B. S. Colonialism and Its Forms of Knowledge: The British in India. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1996. Об этих связях в России см.: Tolz V. Russia’s Own Orient.

75

Депутаты от Туркестана были представлены в парламенте Российской империи, Думе, лишь во время одной думской сессии – второй, с 1908 по 1909 г. Но депутаты из других мусульманских регионов прослужили до самого краха царизма. Khalid A. The Politics of Muslim Cultural Reform: Jadidism in Central Asia. Berkeley: University of California Press, 1998. P. 106.

76

Скотт Э. Свои чужаки. С. 70. О других примерах воспитания мигрантов из колоний в Европе см.: Owen N. The Soft Heart of the British Empire: Indian Radicals in Edwardian London // Past and Present. 2013. Vol. 220. № 1. P. 143–184.

77

Жиромская В. Этнический состав населения Москвы в XVIII–XIX вв. С. 104.

78

Sahadeo J. Home and Away: Why the Asian Periphery Matters in Russian History // Kritika: Explorations in Russian and Eurasian History. 2015. Vol. 16. № 2. P. 375–388.

79

Жиромская В. Этнический состав населения Москвы в XVIIIX–IX вв. С. 105.

80

Скотт Э. Свои чужаки. С. 138.

81

Там же. С. 27.

82

Kirasirova M. The «East» as a Category of Bolshevik Ideology and Comintern Administration: The Arab Section of the Communist University of the Toilers of the East // Kritika. 2017. Vol. 18. № 1. P. 7–34.

83

Ibid. P. 21.

84

Чеботарева В. Москва – центр подготовки национальных кадров для союзных и автономных республик СССР, 1920–1930-е гг.// Москва многонациональная. С. 213–219.

85

Kirasirova M. The «East» as a Category of Bolshevik Ideology and Comintern Administration. P. 8.

86

О продолжении колониальной экономики в раннесоветский период см.: Sahadeo J. Russian Colonial Society in Tashkent, 1865–1923. Bloomington: Indiana University Press, 2007. P. 208–228.

87

Более детальное рассмотрение этой темы см. в главе 2.

88

Hirsch F. Empire of Nations: Ethnographic Knowledge and the Making of the Soviet Union. Ithaca, NY: Cornell University Press, 2005. P. 7–9. Система квот и ее эффективность будет подробно описана в следующих главах.

89

Чеботарева В. Москва – центр подготовки национальных кадров для союзных и автономных республик СССР. С. 246.

90

Kirasirova M. The «East» as a Category of Bolshevik Ideology and Comintern Administration. P. 29.

91

Халид А. Создание Узбекистана. Нация, империя и революция в раннесоветский период. Пер. с англ. К. Тверьянович, А. Рудаковой. СПб.: Academic Studies Press, БиблиоРоссика, 2022. С. 279.

92

Ibid. P. 242.

93

См.: Boittin J. A. Among Them Complicit? Life and Politics in France’s Black Communities, 1919–1939 // Africa in Europe: Studies in Transnational Practice in the Long Twentieth Century / ed. E. Rosenhaft and R. Aitken. Liverpool: Liverpool University Press, 2013. P. 55–75; Whittall D. «In This Metropolis of the World We Must Have a Building Worthy of Our Great People»: Race, Empire and Hospitality in Imperial London, 1931–1948 // Ibid. P. 75–98.

94

Khapaeva D. Soviet and Post-Soviet Moscow: Literary Reality or Nightmare? // Soviet and Post- Soviet Identities / ed. M. Bassin and C. Kelly. Cambridge: Cambridge University Press, 2012. P. 172.

95

Сикевич З. Петербуржцы: Этнонациональные аспекты массового сознания. СПб.: СПбГУ, 1995. С. 10.

96

Гончарова Н. Татарское население Москвы: гендерные аспекты // Гендерные проблемы в общественных науках / под. ред. И. Семашко. М.: ИЭА РАН, 2001. С. 203.

97

Карпенко О. Быть «национальным»: страх потерять и страх потеряться. На примере татар Санкт-Петербурга // Конструирование этничности. С. 56, 62.

98

Гаврилова И. Демографическая история Москвы. М.: Фаст-Принт, 1997. С. 185.

99

Шангина И. Многонациональный Петербург: История, религии, народы. СПб.: Искусство-СПб, 2002. С. 145.

100

См., например: Анчабадзе Ю., Волкова Н. Старый Тбилиси. Город и горожане в XIX в. М.: Наука, 1990.

101

Скотт Э. Свои чужаки. С. 40.

102

Martin T. The Affirmative Action Empire: Nations and Nationalism in the Soviet Union, 1923–1939. Ithaca, NY: Cornell University Press, 2001. P. 412, 406–413. См. также: Смирнова Т. Национальность – питерские: национальные меньшинства Петербурга и Ленинградской области в XX в. СПб.: Сударыня, 2002.

103

Бугай Н. Депортация национальных меньшинств из Москвы и Московской области в 1930–1940-е гг. // Москва многонациональная. С. 294.

104

Zarecor K. E. What Was So Socialist about the Socialist City? Second World Urbanity in Europe // Journal of Urban History. 2018. Vol. 44. № 1. P. 97.

105

Zarecor K. E. What Was So Socialist about the Socialist City? Second World Urbanity in Europe. P. 97, 107.

106

Applebaum R. The Friendship Project: Socialist Internationalism in the Soviet Union and Czechoslovakia in the 1950s and 1960s // Slavic Review. 2015. Vol. 74. № 3. P. 498.

107

Исаева Г., Кулешова Г., Цыганков В. Москва интернациональная. М.: Моск. рабочий, 1977. С. 241–242.

108

Roth-Ey K. «Loose Girls» on the Loose? Sex, Propaganda, and the 1957 Youth Festival // Women in the Khrushchev Era / ed. M. Ilic, S. E. Reid, L. Attwood. Basingstoke: Palgrave Macmillan, 2004. P. 81.

109

McDowell L. Workers, Migrants, Aliens or Citizens? State Constructions and Discourses of Identity among Post-War European Labor Migrants in Britain // Political Geography. 2003. Vol. 22. № 4. P. 865.

110

Manley R. To the Tashkent Station: Evacuation and Survival in the Soviet Union at War. Ithaca, NY: Cornell University Press, 2009.

111

Fierman W. The Soviet «Transformation» of Central Asia // Soviet Central Asia: The Failed Transformation / ed. W. Fierman. Boulder, CO: Westview, 1991. P. 19.

112

Законодатели Британской и Французской империй не решились ограничить передвижение сразу после войны, учитывая потребность стран в рабочей силе, а также желая сохранить имперские связи, предчувствуя, что эпоха империй в официальном смысле подходит к концу. См.: Hansen R. Citizenship and Immigration in Post-war Britain. Oxford: Oxford University Press, 2000. P. 26. В одном только Лондоне с 1951 по 1966 г. количество жителей из Вест-Индии выросло с 17 до 269 тыс. человек.

113

Kalinovsky A. Not Some British Colony in Africa: The Politics of Decolonization and Modernization in Soviet Central Asia, 1955–1964 // Ab Imperio. 2013. № 2. P. 191–222.

114

Kirasirova M. «Sons of Muslims» in Moscow: Soviet Central Asian Mediators to the Foreign East, 1955–1962 // Ab Imperio. 2011. № 4. P. 107.

115

Kirasirova M. «Sons of Muslims». P. 112. Также см.: Katsakioris C. Burden or Allies? Third World Students and Internationalist Duty through Soviet Eyes // Kritika. 2017. Vol. 18. № 3. P. 539.

116

О масштабах послевоенной миграции в Лондон, Париж и другие крупные европейские города см.: Hansen R. Citizenship and Immigration; Silverstein P. A. Algeria in France: Transpolitics, Race, and Nation. Bloomington: Indiana University Press, 2004.

117

Moine N. Le système des passeports à l’époque stalinienne: De la purge des grandes villes au morcellement du territoire, 1932–1953 // Revue d’histoire moderne et contemporaine. 2003. Vol. 50. № 1. P. 148.

118

Moine N. Le système des passeports à l’époque stalinienne. P. 150.

119

Советское правительство расширило зону, где требовалось получать паспорта, в нее вошли десятки других городов. Паспортный режим также действовал в приграничных районах и даже на машинно-тракторных станциях. См.: Kessler G. The Passport System and State Control over Population Flows in the Soviet Union, 1932–1940 // Cahiers du monde russe. 2001. Vol. 42. № 2–4. P. 487. URL: https:// www.jstor.org/stable/20174642.

120

Buckley C. The Myth of Managed Migration: Migration Control and Market in the Soviet Period // Slavic Review. 1995. Vol. 54. № 4. P. 904–905.

121

Демография и экология крупного города / под ред. Н. Толоконцева, Г. Романенковой. Л.: Наука, 1980. С. 35.

122

Siegelbaum L. H., Moch L. P. Broad Is My Native Land: Repertoires and Regimes of Migration in Russia’s Twentieth Century. Ithaca, NY: Cornell University Press, 2014. P. 125.

123

Höjdestrand T. The Soviet-Russian Production of Homelessness. URL: http://www.anthrobase.com/Txt/H/HoejdestrandT01.htm.

124

Light M. What Does It Mean to Control Migration? Soviet Mobility Policies in Comparative Perspective // Law and Social Inquiry. 2012. Vol. 37. № 2. P. 408; Loeber D. A. Limitchiki: On the Legal Status of Migrant Workers in Large Soviet Cities // Soviet and Post- Soviet Review. 1984. Vol. 11. № 1. P. 301–308.

125

Houston C. J. Administrative Control of Migration to Moscow, 1959–1975 // Canadian Geographer. 1979. Vol. 23. № 1. P. 36.

126

Shearer D. Elements Near and Alien: Passportization, Policing, and Identity in the Stalinist State, 1932–1952 // Journal of Modern History. 2004. Vol. 76. № 4. P. 846.

127

Азамат Санатбаев: из интервью, 14 июля 2009 г.

128

Moine N. Le système des passeports. P. 163–169; Shearer D. Elements Near and Alien. P. 862.

129

Roth-Ey K. «Loose Girls» on the Loose? Sex, Propaganda, and the 1957 Youth Festival. P. 90.

130

Шпилюк В. Межреспубликанская миграция и сближение наций в СССР. Львов: Вища школа, 1975. С. 118; Этносоциальные проблемы города / под ред. Ю. Бромлея и др. С. 211.

131

Макарова Л., Морозова Г., Тарасова Н. Региональные особенности миграционных процессов в СССР. М.: Наука, 1986. С. 79.

132

Проблемы социального развития крупных городов. Л.: Изд-во ЛГУ, 1982. С. 48.

133

Алма-Ата – нынешний Алматы. Названием «Казахстан» обозначается Казахская ССР; «Узбекистан» – Узбекская ССР.

134

Азамат Санатбаев: из интервью, 14 июля 2009 г.

135

Yiftachel O. Critical Theory and «Gray Space». P. 240.

136

Clemens W. C. Jr. Straddling Cultures: An Azeri in Moscow // Christian Science Monitor. 12.03.1990.

137

Ангермюллер Й. От национального патриотизма до этнического дальтонизма // Конструирование этничности. С. 276.

138

Итоги Всесоюзной переписи населения 1959 г. С. 316.

139

Этносоциальные проблемы города. С. 207.

140

Юнусов А. Азербайджанцы в России – смена имиджа и социальных ролей // Россия и мусульманский мир. 2006. № 2. С. 82.

141

Simon G. Nationalism and Policy toward the Nationalities in the Soviet Union: From Totalitarian Dictatorship to Post-Stalinist Society. Boulder, CO: Westview, 1991. P. 311–313.

142

Whittington A. M. Forging Soviet Citizens: Ideology, Stability, and Identity in the Soviet Union, 1930–1991: PhD diss., University of Michigan, 2018.

143

Айбек Ботоев: из интервью, 8 декабря 2007 г.; Элисо Сванидзе: из интервью, 24 июля 2011 г.

144

Whittington A. M. Forging Soviet Citizens: Ideology, Stability, and Identity in the Soviet Union, 1930–1991. P. 359.

145

Шухрат Икрамов: из интервью, 18 сентября 2007 г.

146

Леван Рухадзе: из интервью, 25 ноября 2007 г. Эрик Скотт отмечает, что грузины действительно давали взятки, чтобы поступить в высшие учебные заведения. См.: Скотт Э. Свои чужаки. С. 219.

147

Ойдин Носирова: из интервью, 28 мая 2007 г.

148

Фуад Оджагов: из интервью, 25 июня 2009 г. Академия наук СССР взяла на себя обязательство «оказывать помощь научным отделениям Академий наук СССР» (Российский государственный архив социально-политической истории (РГАСПИ). Ф. 17. Оп. 132. Д. 333. Л. 5).

149

Ro’i Ya. Islam in the Soviet Union: From the Second World War to Gorbachev. New York: Columbia University Press, 2000. P. 73.

150

Ibid. P. 653.

151

Ibid. P. 707.

152

Государственный архив Российской Федерации (ГАРФ). Ф. 6991. Оп. 4. Д. 86. Л. 98. 105. Ro’i Ya. Islam in the Soviet Union: From the Second World War to Gorbachev. P. 75–77.

153

Bennigsen A. et al. Soviet Strategy and Islam. New York: Palgrave Macmillan, 1989. P. 34.

154

ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 4. Д. 99. Л. 5 и 118.

155

Kirasirova M. «Sons of Muslims». P. 107.

156

Zisserman-Brodsky D. Constructing Ethnopolitics in the Soviet Union: Samizdat, Deprivation and the Rise of Ethnic Nationalism. New York: Palgrave Macmillan, 2003. P. 32.

157

См., например: Guests of Soviet Muslims from the Yemen Arab Republic // Muslims of the Soviet East. 1985. № 1. P. 16.

158

Roman M. Making Caucasians Black: Moscow since the Fall of Communism and the Racialization of Non-Russians // Journal of Communist Studies and Transition Politics. 2002. Vol. 18. № 2. P. 2.

159

Бернаскони Э. Москва – для всех столица. С. 17.

160

Katsakioris E. Burden or Allies? P. 540.

161

Ibid. P. 544.

162

Roman M. Making Caucasians Black. P. 6.

163

Арюна Хамагова: из интервью, 12 февраля 2007 г.

164

О населении Москвы / под ред. Д. Валентея. М.: Статистика, 1980. С. 4.

165

Siegelbaum L. H., Moch L. P. Broad Is My Native Land. P. 131.

166

Sassen S. The Global City. P. 280.

167

Переведенцев В. Молодежь и социально-демографические проблемы СССР. М.: Наука, 1990. С. 129, 135.

168

Kalinovsky A. Not Some British Colony. P. 218.

169

О проектах, направленных на развитие Голодной степи, см.: Obertreis J. Imperial Desert Dreams: Cotton Growing and Irrigation in Central Asia, 1860–1991. Göttingen: V & R Unipress, 2017. P. 245–366. О Нурекской ГЭС см.: Kalinovsky A. A Most Beautiful City for the World’s Tallest Dam: Internationalism, Social Welfare and Urban Utopia in Nurek // Cahiers du monde russe. 2016. Vol. 57. № 4. P. 819–846. URL: https://www.cairn-int.info/article-E_CMR_574_0819—a-most-beautiful-city-for-the-world-s.htm.

170

Kalinovsky A. Central Planning, Local Knowledge? Labor, Population, and the «Tajik School of Economics» // Kritika. 2016. Vol. 17. № 3. P. 610.

171

Kalinovsky A. Central Planning, Local Knowledge? P. 610.

172

Заявку на увеличение доли этнических таджиков на Ленинском заводе во Фрунзе см.: ГАРФ. Ф. 56. Оп. 157. Д. 20. Л. 10. О человеческих ресурсах Центральной Азии см.: Макарова Л., Морозова Г., Тарасова Н. Региональные особенности миграционных процессов. С. 75.

173

Айбек Ботоев: из интервью, 8 декабря 2007 г.

174

Lubin N. Labour and Nationality in Soviet Central Asia. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1984. P. 205.

175

Центральный государственный архив общественно-политической документации Кыргызской Республики (ЦГАОПДКР). Ф. 56. Оп. 157. Д. 34. Л. 23.

176

Об эмиграции славян из Центральной Азии см.: Lubin N. Labour and Nationality in Soviet Central Asia. P. 47.

177

Развитие народонаселения и проблемы трудовых ресурсов республик Средней Азии. Ташкент: Фан, 1988. С. 50.

178

Kalinovsky A. Central Planning, Local Knowledge? P. 610.

179

Bahry D., Nechemias C. Half-Full or Half-Empty? The Debate over Soviet Regional Equality // Slavic Review. 1981. Vol. 40. № 3. P. 366.

180

Максимов Г. Всесоюзная перепись населения 1970 г.: Сб. ст. М.: Статистика, 1976. С. 248–249.

181

Lewis R. A., Rowland R. H., Clem R. S. Nationality and Population Change in Russia and the USSR: An Evaluation of Census Data, 1897–1970. New York: Praeger, 1976. P. 354–381.

182

Kalinovsky A. Central Planning, Local Knowledge? P. 588–589.

183

Ibid. P. 619.

184

Макарова Л., Морозова Г., Тарасова Н. Региональные особенности миграционных процессов. С. 82.

185

Patanik A. Agriculture and Rural Out-Migration in Central Asia // Europe-Asia Studies. 1995. Vol. 47. № 1. P. 153. URL: https://www.jstor.org/stable/153197.

186

Lubin N. Labour and Nationality. P. 59.

187

Florin M. Faites tomber les murs! La politique civilizatrice de l’ère Brežnev dans les villages kirghiz // Cahiers du monde russe. 2013. Vol. 54. № 1–2. P. 205. URL: https://www.jstor.org/stable/24567694.

188

Florin M. Faites tomber les murs! P. 206.

189

Kalinovsky A. Central Planning, Local Knowledge? P. 613.

190

Социально-культурный облик советских наций / под ред. Ю. Арутюняна, Ю. Бромлея. М.: Наука, 1986. С. 25.

191

Kalinovsky A. Central Planning, Local Knowledge? P. 614.

192

Lubin N. Labour and Nationality. P. 119.

193

Переведенцев В. Молодежь и социально-демографические проблемы СССР. C. 101.

194

Patanik A. Agriculture and Rural Out-Migration. P. 150; Развитие народонаселения и проблемы трудовых ресурсов республики Средней Азии. С. 75.

195

Weber C., Goodman A. The Demographic Policy Debate in the USSR // Population and Development Review. 1981. Vol. 7. № 2 (1981). P. 279–295.

196

Feshbach M. Prospects for Outmigration from Central Asia and Kazakhstan in the Next Decade // Soviet Economy in a Time of Change: A Compendium of Papers Submitted to the Joint Economic Committee, Congress of the United States.Washington, DC: Government Printing Office, 1979. P. 662.

197

Fierman W. Central Asian Youth and Migration // Soviet Central Asia. P. 255–289.

198

Развитие народонаселения. С. 111; Fierman W. Central Asian Youth and Migration // Soviet Central Asia. P. 255–289.

199

Koenker D. Club Red: Vacation Travel and the Soviet Dream. Ithaca, NY: Cornell University Press, 2013. P. 227.

200

Макарова Л., Морозова Г., Тарасова Н. Региональные особенности миграционных процессов. С. 86; White A. Internal Migration Trends in Soviet and Post-Soviet European Russia // Europe-Asia Studies. 2007. Vol. 59. № 6. P. 902.

201

Переведенцев В. Молодежь и социально-демографические проблемы СССР. С. 100.

202

Там же. С. 149–151.

203

Shearer D. Elements Near and Alien. P. 871.

204

О ситуации в Британской империи см.: Herbert J. Negotiating Boundaries in the City: Migration, Ethnicity, and Gender in Britain. London: Routledge, 2008. О ситуации вконтинентальной Европе см.: Miller M. J., Martin P. L. Administering Foreign-Worker Programs. Lexington, MA: D. C. Heath, 1982.

205

Houston C. J. Administrative Control of Migration. P. 32.

206

Elliott E. Soviet Socialist Stars and Neoliberal Losers: Young Labour Migrants in Moscow, 1971–1991 // Journal of Migration History. 2017. № 2. P. 293.

207

Баранов А. Социально-демографическое развитие крупного города. М.: Статистика, 1981. С. 70.

208

Elliott E. Soviet Socialist Stars and Neoliberal Losers. P. 281.

209

Федотовская Т. Регулирование числа населения – опыт Москвы // О населении Москвы. С. 60.

210

Переведенцев В. Молодежь и социально-демографические проблемы СССР. С. 108.

211

Демография и экология крупного города. С. 35.

212

Урбанизация и демографические процессы / под ред. Б. Хорева, Г. Киселевой. М.: Финансы и статистика, 1982. С. 178.

213

Хорев Б., Чапек В. Проблемы изучения миграции населения (Статистико-географические очерки). М.: Мысль, 1978. С. 197.

214

Armstrong G. M. Control of Mobility of Labor in the Soviet Union // Journal of International and Comparative Law. 1982. Vol. 3. № 172. P. 191.

215

Shearer D. Elements Near and Alien. P. 880.

216

Нарынбек Темиркулов: из интервью, 11 июля 2007 г.

217

Houston C. J. Administrative Control of Migration. P. 40.

218

Азамат Санатбаев: из интервью, 14 июля 2009 г.

219

Анарбек Закиров: из интервью, 9 августа 2009 г.

220

О лимитной прописке см.: Loeber D. A. Limitchiki: On the Legal Status of Migrant Workers in Large Soviet Cities.

221

Azrael J., ed. Soviet Nationality Policy and Practices. New York: Praeger, 1978. P. 370.

222

Elliott E. Soviet Socialist Stars. P. 275.

223

Zaslavsky V. The Neo-Stalinist State: Class, Ethnicity, and Consensus in Soviet Society. Armonk, NY: M. E. Sharpe, 1982. P. 144; также см.: Loeber D. A. Limitchiki: On the Legal Status of Migrant Workers in Large Soviet Cities. P. 304.

224

Loeber D. A. «Limitchiki». P. 305.

225

О количестве лимитчиков, мигрировавших в одиночку в поисках работы, см.: Elliott E. Soviet Socialist Stars. P. 284.

226

Толкунбек Кудубаев: из интервью, 15 ноября 2008 г.

227

Шухрат Икрамов: из интервью, 18 сентября 2007 г.

228

Castles S., Miller M. J. The Age of Migration: International Population Movements in the Modern World. New York: Guilford, 1998. P. 20.

229

Lambert D., Lester A. Colonial Lives across the British Empire. Cambridge: Cambridge University Press, 2006. P. 21–24.

230

Blokland T. et al. Urban Citizenship and the Right to the City: The Fragmentation of Claims // International Journal of Urban and Regional Research. 2015. Vol. 39. № 4. P. 655–665.

231

Скотт Э. Свои чужаки. С. 34.

232

О населении Москвы / под ред. Д. Валентей. С. 3.

233

Rosenwein B. H. Worrying about Emotions in History // American Historical Review. 2002. Vol. 107. № 3. P. 842.

234

Evans C. The «Soviet Way of Life» as a Way of Feeling: Emotion and Influence on Soviet Central Television in the Brezhnev Era // Cahiers du monde russe. 2015. Vol. 56. № 2–3. P. 567. URL: https://www.jstor.org/stable/24567613.

235

Юрчак А. Это было навсегда, пока не кончилось. М.: Новое литературное обозрение, 2014. С. 63–77.

236

Там же. С. 78.

237

Fürst J. Love, Peace and Rock‘n’Roll on Gorky Street: The «Emotional Style» of the Soviet Hippie Community // Contemporary European History. 2014. Vol. 23. № 4. P. 568. URL: https://doi.org/10.1017/S0960777314000320.

238

Reddy W. M. Emotional Turn? P. 332–334.

239

Юрчак А. Это было навсегда, пока не кончилось. С. 45.

240

Саид Набиев: из интервью, 28 ноября 2007 г.

241

Eustace N. et al. AHR Conversation: The Historical Study of Emotions // American Historical Review. 2012. Vol. 117. № 5. P. 1488.

242

О том, какую роль сыграла нацистская угроза во время попыток Советского Союза объединить советских граждан через апелляции к внутренним и внешним врагам, см.: Yekelchyk S. The Civic Duty to Hate: Stalinist Citizenship as Political Practice and Civic Emotion (Kiev, 1943–53) // Kritika. 2006. Vol. 7. № 3. P. 531–532.

243

Цит. по: Martin T. The Affirmative Action Empire. P. 439.

244

Газета «Правда». Цит. по: Suny R. G. The Contradictions of Identity. P. 25.

245

Известия. 08.07.1935. См. также: Whittington A. M. Making a Home for the Soviet People: World War II and the Origins of the Sovetskii Narod // Empire and Belonging in the Eurasian Borderlands / ed. by K. A. Goff and L. H. Siegelbaum. Ithaca, NY: Cornell University Press, 2019. P. 147–162.

246

Suny R. G. The Contradictions of Identity. P. 29.

247

Alexopoulos G. Soviet Citizenship, More or Less: Rights, Emotions, and States of Civic Belonging // Kritika. 2006. Vol. 7. № 3. P. 488.

248

Yekelchyk S. Stalin’s Citizens: Everyday Politics in the Wake of Total War. Oxford: Oxford University Press, 2014. P. 2.

249

Alexopoulos G. Soviet Citizenship. P. 522–526.

250

Ibid. P. 525.

251

Ibid. P. 527.

252

Yekelchyk S. Stalin’s Citizens. P. 3.

253

Perry E. Moving the Masses: Emotion Work in the Chinese Revolution // Mobilization. 2002. Vol. 7. № 2. P. 112.

254

Khapaeva D. Soviet and Post-Soviet Moscow: Literary Reality or Nightmare? P. 172.

255

О великорусском шовинизме см.: Carrère d’Encausse H. Le grand défi: Bolcheviks et nations, 1917–1930. Paris: Flammarion, 1987.

256

Martin T. The Affirmative Action Empire. P. 441.

257

Kaplan I. The Dekady of the Art of the Caucasian Republics, 1937–1944. URL: https://arisc.org/curricular/definition-of-dekady/.

258

Drieu C. Fictions nationales: Cinéma, empire et nation en Ouzbékistan (1919–1937). Paris: Karthala, 2013.

259

Igmen A. Speaking Soviet with an Accent: Culture and Power in Kyrgyzstan. Pittsburgh: University of Pittsburgh Press, 2012. P. 111.

260

Нурмухамедов М. Из истории русско-каракалпакских культурных связей. Ташкент: Фан, 1974. С. 63.

261

Саид Набиев: из интервью, 28 ноября 2007 г.

262

Florin M. Becoming Soviet through War: The Kyrgyz and the Great Fatherland War // Kritika. 2016. Vol. 17. № 3. P. 502.

263

О том, как миллионы эвакуированных советских граждан были приняты гражданами Узбекистана, см.: Manley R. To the Tashkent Station.

264

Florin M. Becoming Soviet through War. P. 515.

265

Об идеях гордости за страну и жертвенности см.: Suny R. G. The Contradictions of Identity. P. 32.

266

Фаршад Хаджиев: из интервью, 11 ноября 2007 г.

267

Джумабой Эсоев: из интервью, 17 ноября 2007 г.

268

Фридон Церетели: из интервью, 12 октября 2007 г.

269

Джасур Хайдаров: из интервью, 23 июля 2009 г.

270

Tillett L. The Great Friendship: Soviet Historians on the Non-Russian Nationalities. Chapel Hill: University of North Carolina Press, 1980.

271

Марат Турсунбаев: из интервью, 15 мая 2007 г.

272

Асылбек Альбиев: из интервью, 8 июля 2009 г.

273

Сталин И. О Великой Отечественной войне Советского Союза. М.: Госиздат, 1946. С. 196–197.

274

Banerji A. Writing History in the Soviet Union: Making the Past Work. New York: Routledge, 2018. P. 74–76.

275

Tillett L. The Great Friendship. P. 180

276

Karpenko O. «Prison of the Peoples» and «Friendship of Peoples» in Soviet and Post-Soviet History Textbooks of the USSR/Russia // Myths and Conflict in the South Caucasus / ed. Karpenko O., Javakhishvili J. London: International Alert, 2013. Vol. 1: Instrumentalisation of Historical Narratives. P. 152. URL: https://www.international-alert.org/sites/default/files/Caucasus_MythsConflict_Vol1_EN_2013.pdf

277

Blitstein P. A. Cultural Diversity and the Interwar Conjuncture: Soviet Nationality Policy in Its Comparative Context // Slavic Review. 2006. Vol. 65. № 2. P. 293.

278

Whittington A. M. Making a Home.

279

Florin M. Becoming Soviet through War. P. 506.

280

Whittington A. M. Forging Soviet Citizens: Ideology, Stability, and Identity in the Soviet Union. P. 353–355.

281

Ibid. P. 358–359.

282

Мирбек Серкебаев: из интервью, 3 августа 2009 г.

283

Эльмира Насирова: из интервью, 11 июля 2007 г.

284

Акмаль Бобокулов: из интервью, 13 ноября 2007 г.

285

Бакыт Шакиев: из интервью, 8 августа 2009 г.

286

Севда Асгарова: из интервью, 14 июля 2009 г.

287

Юрчак А. Это было навсегда, пока не кончилось. С. 177.

288

Абдул Халимов: из интервью, 30 ноября 2007 г.

289

Martin T. The Affirmative Action Empire. P. 449.

290

Правда. 02.01.1961.

291

Evans E. The «Soviet Way of Life». P. 344.

292

Скотт Э. Свои чужаки. С. 146.

293

Роль Мавзолея Ленина в процессе интеграции мигрантов описывается в главе 3 наст. изд.

294

См. Obertreis J. Imperial Desert Dreams. P. 222–230.

295

Джасур Хайдаров: из интервью, 23 июля 2009 г.

296

О землетрясении в Ташкенте и процессе восстановления города после него см.: Raab N. All Shook Up: The Shifting Soviet Response to Catastrophes, 1917–1991. Montreal: McGill-Queens University Press, 2017. P. 65–122.

297

Павильон Узбекской ССР. Ташкент: Госиздат УзССР, 1961. С. 61.

298

Правда. 24.02.1980.

299

Правда. 16.06.1980. Об олимпиадах см.: РГАСПИ. Ф. М1. Оп. 39. Д. 642. Л. 1.

300

Правда. 16.06.1980.

301

Москва – для всех столица. С. 11.

302

Там же. С. 19.

303

Кафарова Э. C Москвою в сердце // Москва – для всех столица. С. 166.

304

Ташибекова Дж. Советское чудо // Там же. С. 244.

305

Правда Востока. 01.08.1967.

306

Мирбек Серкебаев: из интервью, 3 августа 2009 г.

307

Арьян Ширинов: из интервью, 12 ноября 2007 г.

308

Нарынбек Темиркулов: из интервью, 11 июля 2007 г.

309

Скотт Э. Свои чужаки. С. 232.

310

Yekelchyk S. Stalin’s Citizens. P. 4.

311

Slezkine Y. The USSR as a Communal Apartment, or How the USSR Promoted Ethnic Particularism // Slavic Review. 1994. Vol. 53. № 2. P. 448.

312

Об эмоциональных представлениях см.: Eustace N. et al. AHR Conversation. P. 1497–1498.

313

Martin T. The Affirmative Action Empire. P. 440.

314

Kaplan I. The Dekady.

315

Martin T. The Affirmative Action Empire. P. 440.

316

О формировании наций в советской Центральной Азии см.: Haugen A. The Establishment of National Republics in Soviet Central Asia. Basingstoke: Palgrave Macmillan, 2003.

317

Igmen A. Speaking Soviet with an Accent.

318

Kaplan I. The Dekady.

319

ЦГАОПДКР. Ф. 56. Оп. 10. Д. 441. Л. 1–42.

320

ЦГАОПДКР. Ф. 56. Оп. 198. Д. 165, ll. Л. 42–43.

321

Правда Востока. 05.10.1974.

322

Там же.

323

ЦГАОПДКР. Ф. 42. Оп. 15. Д. 26, l. Л. 42

324

Скотт Э. Свои чужаки. С. 283.

325

Kaplan I. The Dekady.

326

Ташкентская правда. 18.03.1966.

327

Правда Востока. 05.01.1974.

328

Правда Востока. 01.08.1967.

329

ЦГАОПДКР. Ф. 56. Оп. 198. Д. 165. Л. 45.

330

Правда Востока. 05.10.1974.

331

ЦГАОПДКР. Ф. 56. Оп. 19. Д. 165. Л. 43.

332

Правда Востока. 08.10.1974.

333

ЦГАОПДКР. Ф. 42. Оп. 15. Д. 26. Л. 7.

334

Известия. 22.04.1982.

335

Известия. 25.09.1982; 20.05.1980.

336

Evans E. The «Soviet Way of Life». P. 559.

337

Армения – другое название Армянской ССР.

338

Фуад Оджагов: из интервью, 25 июня 2009 г.

339

Scheer M. Are Emotions a Kind of Practice (And Is That What Makes Them Have a History)? A Bourdieuian Approach to Understanding Emotion // History and Theory. 2012. № 51. P. 193–220.

340

См., например: Известия. 27.09.1982.

341

ЦГАОПДКР. Ф. 56. Оп. 198. Д. 164. Л. 42–44.

342

Там же. Л. 46.

343

Абдул Халимов: из интервью, 30 ноября 2007 г.

344

Арьян Ширинов: из интервью, 12 ноября 2007 г.

345

Там же.

346

Мээрим Калилова: из интервью, 17 июля 2009 г.

347

Джумабой Эсоев: из интервью, 17 ноября 2007 г.

348

Шухрат Икрамов: из интервью, 18 сентября 2007 г.

349

Юрчак А. Это было навсегда, пока не кончилось. С. 45.

350

Шухрат Икрамов: из интервью, 18 сентября 2007 г.

351

Азамат Ормонбеков: из интервью, 16 июля 2007 г.

352

Джумабой Эсоев: из интервью, 17 ноября 2007 г.

353

Фридон Церетели: из интервью, 12 октября 2007 г.

354

Абдул Халимов: из интервью, 30 ноября 2007 г.

355

Мээрим Калилова: из интервью, 17 июля 2009 г.

356

Болот Орузбаев: из интервью, 8 июля 2009 г.

357

Мурад Имамалиев: из интервью, 8 февраля 2007 г.

358

Цит. по: Roman M. Making Caucasians Black. P. 4. См.: Краткий философский словарь / под ред. М. Розенталя и П. Юдина. 4-е изд. М.: Госполитиздат, 1955. С. 129.

359

Igmen A. Speaking Soviet with an Accent. P. 111.

360

ЦГАОПДКР. Ф. 56. Оп. 10. Д. 306. Л. 11.

361

Roman M. Making Caucasians Black. P. 5.

362

Шухрат Икрамов: из интервью, 18 сентября 2007 г.

363

Фаршад Хаджиев: из интервью, 11 ноября 2007 г.

364

Эркин Бакчиев: из интервью, 9 августа 2009 г.

365

Slezkine Y. The USSR as a Communal Apartment. P. 449.

366

Садиг Эльдаров: из интервью, 15 июля 2009 г.

367

Арюна Хамагова: из интервью, 12 февраля 2007 г.

368

Дамира Ногойбаева: из интервью, 6 августа 2008 г.

369

Джасур Хайдаров: из интервью, 23 июля 2009 г.

370

Жылдыз Нуряева: из интервью, 9 июля 2007 г.

371

Бакыт Шакиев: из интервью, 8 августа 2009 г. Название «Казахстан» отсылает к Казахской ССР.

372

Майя Асинадзе: из интервью, 29 ноября 2007 г.

373

Зураб Иашвили: из интервью, 23 января 2007 г.

374

Элисо Сванидзе: из интервью, 24 июля 2011 г.

375

Тамрико Оцхели: из интервью, 27 июля 2011 г.

376

Арюна Хамагова: из интервью, 12 февраля 2007 г.

377

Садиг Эльдаров: из интервью, 15 июля 2009 г.

378

Толкунбек Кудубаев: из интервью, 15 ноября 2008 г.

379

Эркин Бакчиев: из интервью, 9 августа 2009 г.

380

Айсулу Байсалбекова: из интервью, 26 августа 2009 г.

381

Дылара Усманова: из интервью, 3 декабря 2008 г.

382

Дина Атаниязова: из интервью, 6 декабря 2008 г.

383

Там же.

384

Дылара Усманова: из интервью, 3 декабря 2008 г.

385

Айбек Ботоев: из интервью, 8 декабря 2007 г.

386

Абдул Халимов: из интервью, 30 ноября 2007 г.

387

Фаршад Хаджиев: из интервью, 11 ноября 2007 г.

388

Эльнур Асадов: из интервью, 5 июня 2009 г.

389

Элисо Сванидзе: из интервью, 24 июля 2011 г.

390

Жылдыз Нуряева: из интервью, 9 июля 2007 г.

391

Юрчак А. Это было навсегда, пока не кончилось. С. 45.

392

Фаршад Хаджиев: из интервью, 11 ноября 2007 г.

393

Майя Асинадзе: из интервью, 29 ноября 2007 г.

394

Алия Нуртаева: из интервью, 25 октября 2006 г.

395

Об усилиях государственной политики, направленных на развитие народов, которые характеризовались как «отсталые», см.: Hirsch F. Empire of Nations.

396

Дина Атаниязова: из интервью, 6 декабря 2008 г.

397

Айбек Ботоев: из интервью, 8 декабря 2007 г.

398

Gupta A., Ferguson J. Culture, Power, Place: Ethnography at the End of An Era // Culture, Power, Place: Explorations in Critical Anthropology. Durham, NC: Duke University Press, 1997. P. 6–8.

399

Zaslavsky V. The Neo-Stalinist State. P. 153–154.

400

Средняя месячная зарплата в середине 1970-х гг. составляла 135 рублей. См.: Siegelbaum L. H., Moch L. P. Transnationalism in One Country? P. 985.

401

Koenker D. Club Red: Vacation Travel and the Soviet Dream. P. 230

402

Давид Сомкишвили: из интервью, 24 июля 2011 г.

403

Мирбек Серкебаев: из интервью, 3 августа 2009 г.

404

Азамат Санатбаев: из интервью, 14 июля 2009 г.

405

Эльмира Насирова: из интервью, 11 июля 2007 г.

406

Этери Гугушвили: из интервью, 26 июля 2011 г.

407

Абдул Халимов: из интервью, 30 ноября 2007 г.

408

Roth-Ey K. «Loose Girls» on the Loose? Sex, Propaganda, and the 1957 Youth Festival. P. 75–95.

409

Florin M. Faites tomber les murs! P. 190–194; Kalinovsky A. A Most Beautiful City. P. 827.

410

Абашин С. Советский кишлак. Между колониализмом и модернизацией. М.: Новое литературное обозрение, 2015.

411

Ibañez-Tirado D. «How Can I Be Post-Soviet If I Was Never Soviet?» Rethinking Categories of Time and Social Change – a Perspective from Kulob, Southern Tajikistan // Central Asian Survey. 2015. Vol. 34. № 2. P. 195.

412

Анарбек Закиров: из интервью, 9 августа 2009 г.

413

Фаршад Хаджиев: из интервью, 11 ноября 2007 г.

414

Айбек Ботоев: из интервью, 8 декабря 2007 г.

415

Об оттоке русского населения из среднеазиатских сел в 1970-х и 1980-х годах см. главу 1 наст. изд. О русскоязычном обучении см. главу 2 наст. изд.

416

Абдул Халимов: из интервью, 30 ноября 2007 г.

417

Джумабой Эсоев: из интервью, 17 ноября 2007 г.

418

Шухрат Казбеков: из интервью, 13 ноября 2007 г.

419

Ruble B. Leningrad: Shaping a Soviet City. Berkeley: University of California Press, 1990. P. 144.

420

Болот Орузбаев: из интервью, 8 июля 2009 г.

421

Азамат Санатбаев: из интервью, 14 июля 2009 г.

422

Ryan M. Doctors and the State in the Soviet Union. New York: Palgrave Macmillan, 2016. P. 20–21.

423

Лали Утиашвили: из интервью, 29 ноября 2007 г.

424

Эльджан Юсубов: из интервью, 5 июня 2009 г.

425

Айбек Ботоев: из интервью, 8 декабря 2007 г.

426

Абдул Халимов: из интервью, 30 ноября 2007 г.

427

Фаршад Хаджиев: из интервью, 11 ноября 2007 г.

428

Эркин Бакчиев: из интервью, 9 августа 2009 г.

429

Фуад Оджагов: из интервью, 25 июня 2009 г.

430

Grant B. Cosmopolitan Baku // Ethnos. 2010. Vol. 75. № 2. P. 123–147.

431

Дина Атаниязова: из интервью, 6 декабря 2008 г.

432

Шухрат Казбеков: из интервью, 13 ноября 2007 г.

433

Жылдыз Нуряева: из интервью, 9 июля 2007 г.

434

Herzberger L. The Rise and Fall of a Thermidorian Society: Why the Soviet Union Came Apart, 1917–1991; A Case Study. Bloomington, IN: Xlibris, 2007. P. 248.

435

Болот Орузбаев: из интервью, 8 июля 2009 г.

436

Садиг Эльдаров: из интервью, 15 июля 2009 г.

437

Нино Квернадзе: из интервью, 23 июля 2011 г. О системе оргнабора см. главу 1 наст. изд.

438

Расул Асгаров: из интервью, 12 июня 2009 г.

439

В 1961 г. был издан Указ, запрещающий «уклонение от общественно полезного труда». Асгаров опасался, что в соответствие с этим Указом он может быть наказан. См.: Oberländer A. Cushy Work, Backbreaking Leisure: Late Soviet Work Ethics Reconsidered // Kritika. 2017. Vol. 18. № 3. P. 581.

440

Важа Гигулашвили: из интервью, 23 июля 2011 г.

441

Этери Гугушвили: из интервью, 26 июля 2011 г.

442

Алекс Коберидзе: из интервью, 2 апреля 2009 г.

443

Florin M. Faites tomber les murs! P. 205.

444

Власти Кыргызстана еще в 1971 г. подавали заявление, чтобы кыргызских студентов допустили к обучению в Ленинградских ПТУ. См.: ЦГАОПДКР. Ф. 56. Оп. 178. Д. 4. Л. 57. Чтобы ознакомиться со статистикой в Ленинграде, см.: Ruble B. Leningrad. P. 150.

445

Бакыт Шакиев: из интервью, 8 августа 2009 г.

446

Айсулу Байсалбекова: из интервью, 26 августа 2009 г.

447

Асылбек Альбиев: интервью, 8 июля 2009 г.

448

Толкунбек Кудубаев: из интервью, 15 ноября 2008 г.

449

О временной, или лимитной, прописке см. главу 1 наст. изд.

450

Фаршад Хаджиев: из интервью, 11 ноября 2007 г.

451

Джумабой Эсоев: из интервью, 17 ноября 2007 г.

452

Лали Утиашвили: из интервью, 29 ноября 2007 г.

453

Скотт Э. Свои чужаки.

454

Терентий Папашвили: из интервью, 25 июля 2011 г.

455

Леван Рухадзе: из интервью, 25 ноября 2007 г.

456

Тамрико Оцхели: из интервью, 27 июля 2011 г.

457

Леван Рухадзе: из интервью, 25 ноября 2007 г.

458

Ангермюллер Й. От национального патриотизма до этнического дальтонизма. С. 277.

459

Майя Асинадзе: из интервью, 29 ноября 2007 г.

460

Там же.

461

Gupta A., Ferguson J. Beyond Culture. P. 12.

462

Karklins R. Ethnic Relations in the U. S. S. R.: The Perspective from Below. Boston: Allen & Unwin, 1985 P. 213.

463

Дамира Ногойбаева: из интервью, 6 августа 2008 г.

464

Хази Бегиров: из интервью, 25 июня 2009 г.

465

Джумабой Эсоев: из интервью, 17 ноября 2007 г.

466

Конфликты между местными жителями и мигрантами описываются в главе 6 наст. изд.

467

Хази Бегиров: из интервью, 25 июня 2009 г.

468

Давид Сомкишвили: из интервью, 24 июля 2011 г.

469

Айбек Ботоев: из интервью, 8 декабря 2007 г.

470

Айбек Ботоев: из интервью, 8 декабря 2007 г. О соперничестве между Ленинградом и Москвой см.: Вендина О. Москва и Петербург. История об истории соперничества российских столиц // Полития. 2002. Т. 26. № 3. С. 13–28.

471

Жылдыз Нуряева: из интервью, 9 июля 2007 г.

472

Тема расы и расизма обсуждается в главе 4 наст. изд.

473

Марат Турсунбаев: из интервью, 15 мая 2007 г.

474

Гульнара Алиева: из интервью, 5 мая 2007 г.

475

Майя Асинадзе: из интервью, 29 ноября 2007 г.; Акмаль Бобокулов: из интервью, 13 ноября 2007 г.

476

Фридон Церетели: из интервью, 12 октября 2007 г.

477

Нарынбек Темиркулов: из интервью, 11 июля 2007 г.

478

Анарбек Закиров: из интервью, 9 августа 2009 г.

479

Абдул Халимов: из интервью, 30 ноября 2007 г.

480

О жизни евреев в Советском Союзе см.: Слёзкин Ю. В. Эра Меркурия: Евреи в современном мире. Авторизованный перевод с английского С. Б. Ильина. М.: Новое литературное обозрение, 2005.

481

Карпенко О. Быть «национальным»: страх потерять и страх потеряться. С. 53.

482

Гульнара Алиева: из интервью, 5 мая 2007 г.

483

Katsakioris C. Burden or Allies? Также см. главу 1 наст. изд.

484

Эльмира Насирова: из интервью, 11 июля 2007 г. Проблемы дискриминации африканцев рассмотрены в главе 4 наст. изд.

485

Сауле Искакова: из интервью, 10 июля 2007 г.

486

Ожидаемо, что в исследованиях межэтнической мобильности владение языком принимающего сообщества выступает в качестве одной из ключевых причин, которую мигранты связывают со своим успехом. См.: Chiswick B. R., Miller P. W. Immigrant Enclaves, Ethnic Goods, and the Adjustment Process // From Arrival to Incorporation: Migrants to the U. S. in a Global Era. New York: New York University Press, 2007. P. 89–90. О важной роли знания языка в процессе культурной интеграции см.: Laurence J., Vaisse J. Integrating Islam: Political and Religious Challenges in Contemporary France. Washington, DC: Brookings Institution Press, 2006. P. 43.

487

Ангермюллер Й. От национального патриотизма до этнического дальтонизма. С. 267.

488

Асылбек Альбиев: из интервью, 8 июля 2009 г.

489

Майя Асинадзе: из интервью, 29 ноября 2007 г.

490

Арюна Хамагова: из интервью, 12 февраля 2007 г.

491

Рафаэль Восканян: из интервью, 25 ноября 2007 г.

492

Гульнара Алиева: из интервью, 5 мая 2007 г.

493

Джумабой Эсоев: из интервью, 17 ноября 2007 г.

494

О том, как воспоминания о доме облегчали процесс интерграции, см.: Kabachnik P., Regulska J., Mitchneck B. Where and When Is Home? The Double Displacement of Georgian IDPs from Abkhazia // Journal of Refugee Studies. 2010. Vol. 23. № 3. P. 315–336.

495

О «культурных сценариях» и о том, насколько важную роль они играли в формировании идей дома и мест вдали от дома см.: Engebrigtsen A. I. Kinship, Gender, and Adaptation Processes in Exile: The Case of Tamil and Somali Families in Norway // Journal of Ethnic and Migration Studies. 2007. Vol. 33. № 5. P. 727.

496

Азамат Санатбаев: из интервью, 14 июля 2009 г.

497

Этери Гугушвили: из интервью, 26 июля 2011 г.

498

Арьян Ширинов: из интервью, 12 ноября 2007 г.

499

Джумабой Эсоев: из интервью, 17 ноября 2007 г.

500

Фаршад Хаджиев: из интервью, 11 ноября 2007 г.

501

Марат Турсунбаев: из интервью, 15 мая 2007 г.

502

Гульнара Алиева: из интервью, 5 мая 2007 г.

503

Абдул Халимов: интервью, 30 ноября 2007 г.

504

Хази Бегиров: из интервью, 25 июня 2009 г.

505

Шухрат Казбеков: из интервью, 13 ноября 2007 г.

506

Фаршад Хаджиев: из интервью, 11 ноября 2007 г.

507

Ирма Баланчивадзе: из интервью, 23 июля 2011 г.

508

Давид Сомкишвили: из интервью, 24 июля 2011 г.

509

Элисо Сванидзе: из интервью, 24 июля 2011 г.

510

Майя Асинадзе: из интервью, 29 ноября 2007 г.

511

Там же.

512

Садиг Эльдаров: из интервью, 15 июля 2009 г.

513

Дамира Ногойбаева, интервью, 6 августа 2008 г.

514

Арьян Ширинов: из интервью, 12 ноября 2007 г.

515

Лали Утиашвили: из интервью, 29 ноября 2007 г.

516

Акмаль Бобокулов: из интервью, 13 ноября 2007 г.

517

Harris S. E. Communism on Tomorrow Street: Mass Housing and Everyday Life after Stalin. Washington, DC: Woodrow Wilson Center Press; Baltimore: Johns Hopkins University Press, 2013.

518

Саид Набиев: из интервью, 28 ноября 2007 г.

519

Zarecor K E. What Was So Socialist about the Socialist City? P. 12.

520

Elliott E. Soviet Socialist Stars and Neoliberal Losers. P. 285.

521

О жилищной системе в Москве см.: Colton T. Moscow: Governing the Socialist Metropolis. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1996. P. 459–463. Также см.: Matthews M. The Passport Society: Controlling Movement in Russia and the USSR. Boulder, CO: Westview, 1993.

522

Zarecor K E. What Was So Socialist about the Socialist City? P. 15.

523

Massey D. Space, Place, and Gender. P. 152.

524

О роли национального государства в том, как формировалось соотношение между идеальными представлениями и реальностью в родном доме и доме новообретенном, см. введение в книге: Uprootings/Regroundings: Questions of Home and Migration / ed. S. Ahmed et al. Oxford, UK: Berg, 2003. P. 4.

525

Жизни в общежитии посвящена довольно скудная исследовательская литература. См.: Горлов В. Советские общежития рабочей молодежи // Отечественная история. 2004. № 5. С. 177–180; Korolev S. The Student Dormitory in the «Period of Stagnation» // Russian Politics and Law. 2004. Vol 42. № 2. P. 77–93.

526

Chiswick B. R., Miller P. W. Immigrant Enclaves. P. 90; Foner N. In a New Land: A Comparative View of Immigration. P. 120.

527

Сауле Искакова: из интервью, 10 июля 2007 г.

528

Арьян Ширинов: из интервью, 12 ноября 2007 г.

529

Мурад Имамалиев: из интервью, 8 февраля 2007 г.

530

Фаршад Хаджиев: из интервью, 11 ноября 2007 г.

531

Анарбек Закиров: из интервью, 9 августа 2009 г.

532

Арюна Хамагова: из интервью, 12 февраля 2007 г.

533

Дина Атаниязова: из интервью, 6 декабря 2008 г.

534

Matusevich M. Probing the Limits of Internationalism: African Students Confront Soviet Ritual // Anthropology of East Europe Review. 2009. Vol. 27. № 2. P. 24.

535

Katsakioris C. Burden or Allies? P. 547–548.

536

Elliott E. Soviet Socialist Stars. P. 284. Эллиотт цитирует отчет Люблинского районного комитета народного контроля. См.: Центральный государственный архив города Москвы. Ф. 974. Оп. 1. Д. 11.

537

Толкунбек Кудубаев: из интервью, 15 ноября 2008 г.

538

В отчетах Московского округа описывается, что условия труда там были намного лучше, чем условия проживания. См.: Elliott E. Soviet Socialist Stars. P. 285.

539

Терентий Папашвили: из интервью, 25 июля 2011 г.

540

Нарынбек Темиркулов: из интервью, 11 июля 2007 г.

541

Фаршад Хаджиев: из интервью, 11 ноября 2007 г.

542

Об этом см. главу 1 наст. изд.

543

О связях между более широкими тенденциями миграции в бывшей Британской империи и о повседневном взаимодействии между мигрантами и принимающим обществом см.: Herbert J. et al. Multicultural Living? Experiences of Everyday Racism among Ghanaian Immigrants in London // European Urban and Regional Studies. 2008. Vol. 15. № 2. P. 106.

544

На протяжении всего периода существования СССР в советских СМИ постоянно подчеркивался «второсортный» правовой статус темнокожих в Соединенных Штатах. См.: Quist-Adade C. In the Shadows of the Kremlin and the White House: Africa’s Media Image from Communism to Post-Communism. Lanham, MD: University Press of America, 2001.

545

Goldberg D. T. Racial Europeanization. P. 344.

546

Hall C., Rose S. O. Introduction: Being at Home with the Empire. P. 22–23.

547

Fields K. E., Fields B. J. Racecraft. P. 16.

548

Brubaker R. Ethnicity, Race and Nationalism // Annual Review of Sociology. 2009. № 35. P. 22.

549

Alexander C. Beyond Black: Re-thinking the Colour/Culture Divide // Ethnic and Racial Studies. 2002. Vol. 25. № 4. P. 552–571.

550

О социально-экономической составляющей расовых предрассудков в Европе см.: Fangen K., Hammarén N., Johansson T. Margins and Centres // Young Migrants: Exclusion and Belonging in Europe. Basingstoke: Palgrave Macmillan, 2012. P. 205.

551

Об идее европейского превосходства среди неевропейского населения см.: Thapan M. Imagined and Social Landscapes. P. 58.

552

Об иерархии пространств в СССР см.: Pilkington H. «The Future Is Ours». P. 378.

553

О различных структурах власти и о том, как они влияли на миграцию, см. введение в книге: Uprootings/Regroundings. P. 4.

554

О том, какую роль идеи дисциплины и человеческого достоинства играли при построении альтернативных иерархий, см.: Lamont M. The Dignity of Working Men: Morality and the Boundaries of Race, Class, and Immigration. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2000. P. 172.

555

Mellor D. et al. The Perception of Racism in Ambiguous Scenarios // Journal of Ethnic and Migration Studies. 2001. Vol. 27. № 3. P. 474.

556

Флорис Мюллер в своем исследовании современной Европы отметила, что даже те замечания от членов принимающего сообщества, которые воспринимаются как «безобидные комплименты», например комплименты за хороший уровень владения языком, следует понимать как способ указания на то, что между ними и мигрантами есть различие. См.: Müller F. Communicating Anti-racism: PhD diss. University of Amsterdam, 2009. P. 32.

557

Как переживается отнесение себя к какой-либо классификации, см.: Essed P. Understanding Everyday Racism: An Interdisciplinary Theory. London: Sage, 1991. P. 273. О классификации граждан и пограничной отнесенности к какой-либо группе на советском (постсоветском) пространстве, см.: Kosygina L. The Russian Migration Regime and Migrants Experiences: The Case of Non-Russian Nationals from Former Soviet Republics: PhD diss., University of Birmingham, 2009.

558

Марат Турсунбаев: из интервью, 15 мая 2007 г.

559

Katsakioris C. Burden or Allies? P. 556.

560

Арюна Хамагова: из интервью, 12 февраля 2007 г. О роли чукчей (чукчи – этническая группа с севера СССР) в советском юморе см.: Draitser E. Taking Penguins to the Movies: Ethnic Humor in Russia. Detroit: Wayne State University Press, 1998. P. 75–100.

561

Конец цитаты: «Внезапно Саша понимает, что скучает по Бруклину, где люди прямо называли друг друга ублюдками» (Ulinich A. Petropolis. London: Penguin, 2007. P. 281).

562

Арюна Хамагова: из интервью, 12 февраля 2007 г.

563

Такое болезненное внимание принимающего сообщества к отношениям между мужчинами-чужаками и местными женщинами, возможно, связано с тем, что подавляющее большинство мигрантов из бывших колониальных стран были мужчинами, или же оно имеет иные гендерные предпосылки, выходящие за рамки данного исследования. О напряженных отношениях между мигрантами и принимающим сообществом во Франции и Великобритании см.: Silverstein P. A. Thin Lines on the Pavement: The Racialization and Spatialization of Violence in Postcolonial (Sub)Urban France // Gendering Urban Space in the Middle East, South Asia, and Africa / ed. Rieker M., Ali K. New York: Palgrave Macmillan, 2008. P. 169–205; Solomos J. Race and Racism in Britain. Basingstoke: Palgrave Macmillan, 2003. О схожести реакции на межрасовые романтические отношения в Европе и СССР см.: Hessler J. Death of an African Student in Moscow: Race, Politics, and the Cold War // Cahiers du monde russe. 2006. Vol. 47. № 1. P. 36–38.

564

Hessler J. Death of an African Student. P. 34

565

О беспорядках, возникших на расовой почве в 1958 г., см.: Solomos J. Race and Racism. P. 54–55. О советской милиции см.: Митрохин Н. Русская партия: движение русских националистов в СССР. 1953–1985 гг. М.: Новое литературное обозрение, 2003. С. 52.

566

Shenfield S. Russian Fascism: Traditions, Tendencies and Movements. London: Routledge, 2001. P. 40.

567

Цит. по: Joo H. The Soviet Origin of Russian Chauvinism: Voices from Below // Communist and Post-Communist Studies. 2008. № 41. P. 224.

568

Митрохин Н. Русская партия: Движение русских националистов в СССР. С. 47; Wimbush S. E. Great Russians and the Soviet State: The Dilemmas of Ethnic Dominance // Soviet Nationality Policy and Practices / ed. Azrael J. P. 352.

569

Эмин Газюмов: из интервью, 19 марта 2009 г.

570

Айбек Ботоев: из интервью, 8 декабря 2007 г.

571

Карпенко О. Быть «национальным». С. 71.

572

Жылдыз Нуряева: из интервью, 9 июля 2007 г.; Гульнара Алиева: из интервью, 5 мая 2007 г.

573

Анарбек Закиров: из интервью, 9 августа 2009 г.

574

Дина Атаниязова: из интервью, 6 декабря 2008 г.

575

Фуад Оджагов: из интервью, 25 июня 2009 г.

576

Митрохин Н. Русская партия.

577

Мирбек Серкебаев: из интервью, 3 августа 2009 г.

578

Леван Рухадзе: из интервью, 25 ноября 2007 г.; Деа Кочладзе: из интервью, 26 ноября 2007 г.

579

Из личного разговора с Чарльзом Кист-Ададом [Charles Quist-Adade] 27 июня 2008 г.

580

Карпенко О. Быть «национальным». С. 48.

581

Если родители были представителями разных национальных групп, они могли выбрать для своего ребенка любую национальность, но в различных отчетах упоминается, что нужно было дать взятку, чтобы иметь возможность указать в свидетельстве национальность «русский». См.: Беляева Г., Драгунский Д., Зотова Л. Многонациональный мир Москвы // Дружба народов. 1993. № 4. С. 147–148.

582

Дина Атаниязова: из интервью, 6 декабря 2008 г.

583

Фуад Оджагов: из интервью, 25 июня 2009 г.

584

Об ограниченном действии принципа дружбы народов, а также о его иерархичности см.: Roman M. Making Caucasians Black. О биогенетических факторах, указывающих на национальность, см.: Карпенко О. Быть «национальным». С. 48, 65; Беляева Г., Драгунский Д., Зотова Л. Многонациональный мир Москвы. С. 138.

585

О системе квот см. главу 1 наст. изд.

586

Гульнара Алиева: из интервью, 5 мая 2007 г. О роли «квот» для представителей различных национальных групп в советских вузах Москвы см.: Karklins R. Ethnic Relations in the U. S. S. R. P. 110.

587

Азай Хусынов: из интервью, 28 июня 2009 г.

588

Karklins R. Ethnic Relations in the U. S. S. R. P. 92.

589

Шухрат Икрамов: из интервью, 18 сентября 2007 г.

590

Арюна Хамагова: из интервью, 12 февраля 2007 г.

591

Goldberg D. T. Racial Europeanization. P. 347.

592

Hessler J. Death of an African Student. P. 37; Katsakioris C. Burden or Allies? P. 662.

593

Hessler J. Death of an African Student. P. 50–54.

594

Katsakioris C. Burden or Allies? P. 555.

595

Митрохин Н. Русская партия. С. 63; из личного разговора с Чарльзом Кист-Ададом.

596

См. главу 3 наст. изд. Айбек Ботоев: из интервью, 8 декабря 2007 г.

597

Шнирельман В. Мигрантофобия и культурный расизм // Ab Imperio. 2008. № 2. С. 291.

598

О периоде царского правления см.: Sahadeo J. Russian Colonial Society in Tashkent.

599

См.: Lohr E. Nationalizing the Russian Empire: The Campaign against Enemy Aliens during World War I. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2003; Ball A. M. Russia’s Last Capitalists: The Nepmen, 1921–1929. Berkeley: University of California Press, 1990.

600

О связи расы и грязной работы в Лондоне см.: Herbert J. et al. Multicultural Living? P. 108. О расизации низшего социального класса в Европе см.: Cross M., Keith M., eds. Racism, the City and the State. London: Routledge, 1992.

601

Митрохин Н. Русская партия. С. 62. Митрохин отмечает, что подобная литература вновь апеллировала, однако в видоизмененной форме, к мифу о том, что кавказские народы эксплуатировали русских, и в период правления Сталина эта идея имела политическую направленность.

602

Draitser E. Taking Penguins to the Movies. P. 35–55.

603

Скотт Э. Свои чужаки. С. 233–234.

604

Диаспоры. Представительства национальностей в Москве и их деятельность. М.: ЦПИ, 2003. С. 3.

605

Митрохин Н. Русская партия. С. 65; Скотт Э. Свои чужаки. С. 264.

606

Karklins R. Ethnic Relations in the U. S. S. R. P. 92.

607

Эльнур Асадов: из интервью, 5 июня 2009 г.

608

Эмин Газюмов: из интервью, 19 марта 2009 г.

609

Эльджан Юсубов: из интервью, 5 июня 2009 г.

610

Sawyer L. Voices of Migrants: Solidarity and Resistance // Identity, Belonging and Migration / ed. G. Delanty, R. Wodak, P. Jones. Liverpool: Liverpool University Press, 2008. P. 241–258.

611

См. главу 1 наст. изд.

612

Essed P. Understanding Everyday Racism. P. 77.

613

Thomas D. Black France. P. 42.

614

Деа Кочладзе: из интервью, 26 ноября 2007 г.

615

Рафаэль Восканян: из интервью, 25 ноября 2007 г.

616

Нарынбек Темиркулов: из интервью, 11 июля 2007 г.

617

Шухрат Казбеков: из интервью, 13 ноября 2007 г.

618

Фаршад Хаджиев: из интервью, 11 ноября 2007 г.

619

Эльджан Юсубов: из интервью, 5 июня 2009 г.

620

Абдул Халимов: из интервью, 30 ноября 2007 г.

621

Деа Кочладзе: из интервью, 26 ноября 2007 г.

622

Болот Орузбаев: из интервью, 8 июля 2009 г.

623

Herbert J. et al. Multicultural Living? P. 108.

624

Sawyer L. Voices of Migrants. P. 246.

625

Джули Хесслер отмечает, что африканские студенты особенно сильно пытались развить свое сообщество без помощи государственных структур. Несмотря на значительные препятствия, в начале 1960-х гг. в СССР была сформирована Федерация африканских студентов. Но она так и не стала действенным представителем их прав. См.: Hessler J. Death of an African Student. P. 42–43.

626

Респонденты часто описывают свой опыт через общий нарратив, который подчеркивает, что за первоначальными испытаниями последует успех, измеряемый с точки зрения их включенности в доминирующую культуру какого-либо места. См.: Bindas K. J. Re-remembering a Segregated Past: Race in American Memory// History and Memory. 2010. Vol. 22. № 1. P. 125. URL: https://muse.jhu.edu/article/376350; Wilton J. Identity, Racism, and Multiculturalism: Chinese-Australian Responses // Migration and Identity. P. 89.

627

Карпенко О. Быть «национальным». С. 47.

628

Майя Асинадзе: из интервью, 29 ноября 2007 г.

629

О правых взглядах среди этнических русских в СССР и связанных с ними предрассудках по отношению к азиатам см.: Roman M. Making Caucasians Black; Yanov A. The Russian New Right: Right-Wing Ideologies in the Contemporary USSR. Berkeley: Institute of International Studies, University of California, 1978; Bushnell J. Moscow Graffiti: Language and Subculture. Boston: Unwin Hyman, 1990; Малашенко А., Мухаметшин Ф., Сюкияйнен Л. Мусульмане изменяющейся России. Москва: РОССПЭН, 2002.

630

О том, как этнические кварталы подчеркивали разницу между мигрантами из бывших колоний и принимающим сообществом в Европе, см.: Alzetta R. Building a Home // Young Migrants / ed. K. Fangen et al. P. 174; Cross M., Keith M. Racism, the City and the State.

631

Такое отношение к «коренным» жителям столиц встречалось среди русских, которые жили в областях столичных городов и также тянулись к относительным богатствам Ленинграда и в особенности Москвы. См.: Raleigh D. J. Russia’s Sputnik Generation. P. 224–228.

632

Дамира Ногойбаева: из интервью, 6 августа 2008 г.

633

О таком отношении в позднеимперский и раннесоветский период см.: Sahadeo J. Russian Colonial Society in Tashkent.

634

Dunlop J. The Faces of Contemporary Russian Nationalism. Princeton, NJ: Princeton University Press, 2014. P. 159.

635

Чтобы прийти к окончательным выводам по данному вопросу, необходимы дополнительные полевые исследования. В цели данного исследования не входило проведение серии интервью с этническими русскими по вопросу внутриэтнической дискриминации.

636

Alexander C. Beyond Black. P. 559.

637

Эльджан Юсубов: из интервью, 5 июня 2009 г. О модернизации и советских городах см.: Lewin M. The Gorbachev Phenomenon: A Historical Interpretation.

638

Жылдыз Нуряева: из интервью, 9 июля 2007 г.

639

Там же.

640

Арьян Ширинов: из интервью, 12 ноября 2007 г.

641

Thapan M. Imagined and Social Landscapes. P. 58.

642

Goldberg D. T. Racial Europeanization. P. 347.

643

Марат Турсунбаев: из интервью, 15 мая 2007 г.

644

О месте и позиции татар в имперской и раннесоветской Москве см. главу 1 наст. изд.

645

Карпенко О. Быть «национальным». С. 52.

646

Фуад Оджагов: из интервью, 25 июня 2009 г.

647

Болот Орузбаев: из интервью, 8 июля 2009 г.

648

Азамат Санатбаев: из интервью, 14 июля 2009 г.

649

Об избегании позиции «чистого аутсайдера» см.: Calavita K. Immigrants at the Margins: Law, Race and Exclusion in Southern Europe. Cambridge: Cambridge University Press, 2005. P. 14.

650

О том, как эти стереотипы формировались и обыгрывались в этническом юморе, см.: Draitser E. Taking Penguins to the Movies.

651

Об этих стереотипах см.: Quist-Adade C. In the Shadows of the Kremlin. P. 57, 90; Matusevich M. Probing the Limits of Internationalism.

652

Из личной переписки с Чарльзом Кист-Ададом.

653

Фаршад Хаджиев: из интервью, 11 ноября 2007 г.

654

Katsakioris C. Burden or Allies? P. 557; Hessler J. Death of an African Student. P. 36.

655

Katsakioris C. Burden or Allies? P. 560; Matusevich M. Probing the Limits of Internationalism.

656

Quist-Adade C. In the Shadows of the Kremlin. P. 82.

657

Фуад Оджагов: из интервью, 25 июня 2009 г.; Matusevich M. Probing the Limits of Internationalism.

658

Шухрат Казбеков: из интервью, 13 ноября 2007 г.

659

Фаршад Хаджиев: из интервью, 11 ноября 2007 г.

660

Митрохин Н. Русская партия. С. 62.

661

Айбек Ботоев: из интервью, 8 декабря 2007 г.

662

Остапенко Л., Субботина И. Проблемы социально-экономической адаптации выходцев из Закавказья в Москве // Диаспоры. 2000. № 1. С. 40–59.

663

Isaakyan I. L. Blood and Soil of the Soviet Academy: Politically Institutionalized Anti-Semitism in the Moscow Academic Circles of the Brezhnev Era through the Life Stories of Russian Academic Emigrants // Nationalities Papers. 2008. Vol. 36. № 5. P. 834.

664

Гульнара Алиева: из интервью, 5 мая 2007 г.

665

Садиг Эльдаров: из интервью, 15 июля 2009 г.

666

Азамат Санатбаев: из интервью, 11 ноября 2007 г.; Бакыт Шакиев: из интервью, 8 августа 2009 г. О дедовщине в Советской армии см.: Reese R. R. The Soviet Military Experience: A History of the Soviet Army, 1917–1991. London: Routledge, 2000.

667

Юрчак А. Это было навсегда, пока не кончилось. С. 117.

668

Эльмира Насирова: из интервью, 11 июля 2007 г.

669

Нурланбек Сатилганов, Айзада Сатилганов: из интервью, 12 июля 2007 г.

670

Дамира Ногойбаева: из интервью, 6 августа 2008 г.

671

О том, как говорили о равенстве народов на Западе, см.: Essed P. Understanding Everyday Racism. P. 6–21.

672

Garbaye R. British Cities and Ethnic Minorities in the Post-War Era: From Xenophobic Agitation to Multi-Ethnic Government // Immigrants and Minorities. 2003. Vol. 22. № 2–3. P. 298–315.

673

Silverstein P. A. Algeria in France. P. 163.

674

Nicholls W. J. Fragmenting Citizenship: Dynamics of Cooperation and Conflict in France’s Immigration Rights Movement // Ethnic and Racial Studies. 2013. Vol 36. № 4. P. 611–631.

675

О подобных случаях в странах Европы см., например: Calavita K. Immigrants at the Margins. В других странах Европы изначально лишь у небольших по численности меньшинств мигрантов было достаточно способов и знаний, чтобы использовать государственный протекционизм в своих интересах. К концу XX в. их количество значительно увеличилось, в то время как у мигрантов на территориях СНГ стало гораздо меньше инструментов для успешного продвижения.

676

Roman M. Making Caucasians Black. P. 4.

677

Саид Набиев: из интервью, 28 ноября 2007 г.

678

Майя Асинадзе: из интервью, 29 ноября 2007 г.

679

Алия Нуряева: из интервью, 25 октября 2006 г.

680

Это обсуждается в главах 2 и 3 наст. изд.

681

Джумабой Эсоев: из интервью, 17 ноября 2007 г.

682

Martin T. The Russification of the RSFSR // Cahiers du monde russe. 1998. Vol. 39. № 1–2. P. 99–117. URL: https://www.jstor.org/stable/20171076. Формирование этнических ассоциаций и пространств в конце 1980-х гг. обсуждается в главе 7 наст. изд.

683

Из личного разговора с Дианой Кёнкер [Diane Koenker] в Урбане, штат Иллинойс, в 1994 г.

684

См.: Bivens M. No Good Will for Homeless // Moscow Times. 27.07.1994.

685

Марат Турсунбаев: из интервью, 15 мая 2007 г.

686

Там же.

687

Эльнур Асадов: из интервью, 5 июня 2009 г.

688

Фридон Церетели: из интервью, 12 октября 2007 г. О разнообразии шуток над представителями разных национальностей – от украинцев до грузин и чукчей – в Советской России см.: Draitser E. Taking Penguins to the Movies.

689

Деа Кочладзе: из интервью, 26 ноября 2007 г.

690

Арюна Хамагова: из интервью, 12 февраля 2007 г.

691

Там же.

692

Советская пропаганда в этом отношении была распространена еще до Второй мировой и холодной войны. См.: Matusevich M. Blackness the Color of Red: Negotiating Race at the US Legation in Riga, Latvia, 1922–33 // Journal of Contemporary History. 2017. Vol. 52. № 4. P. 832–852.

693

Гульнара Алиева: из интервью, 5 мая 2007 г.

694

Дина Атаниязова: из интервью, 6 декабря 2008 г.

695

О ностальгии по СССР см.: Oushakine S. «We’re Nostalgic but We’re Not Crazy»: Retrofitting the Past in Russia // Russian Review. 2007. Vol. 66. № 3. P. 451–482. URL: https://www.jstor.org/stable/20620585; Todorova M., Gille Z., eds. Post-Communist Nostalgia. New York: Berghahn Books, 2010.

696

Thapan M. Imagined and Social Landscapes. P. 60.

697

О том, какие проблемы возникают при попытке реконструировать прошлое с помощью воспоминаний людей, в том числе в настоящее время, см.: Eley G. The Past under Erasure? History, Memory, and the Contemporary // Journal of Contemporary History. 2011. Vol. 46. № 3. P. 555–573.

698

Айбек Ботоев: из интервью, 8 декабря 2007 г.

699

Абдул Халимов: из интервью, 30 ноября 2007 г.

700

Айжамал Айтматова: из интервью, 20 июля 2009 г.

701

Дина Атаниязова: из интервью, 6 декабря 2008 г.

702

Хази Бегиров: из интервью, 25 июня 2009 г.

703

Шухрат Икрамов: из интервью, 18 сентября 2007 г.

704

См. главу 7 наст. изд.

705

Связь между расизмом и миграцией исследуется в работах: Hall C., Rose S. O. At Home with the Empire; Alexander C. Beyond Black; Goldberg D. T. Racial Europeanization.

706

Каким образом мигранты из бывших западных колоний добивались интеграции в западных странах, см.: Essed P. Understanding Everyday Racism.

707

Арюна Хамагова: из интервью, 12 февраля 2007 г.

708

Там же. О лимитчиках см. главу 1 наст. изд.

709

Там же.

710

Elliott E J. Soviet Socialist Stars. P. 275–276.

711

Арюна Хамагова: из интервью, 12 февраля 2007 г.

712

О напряженной ситуации с жильем и о строительстве см.: Ruble B. Leningrad. P. 82, 110.

713

Арюна Хамагова: из интервью, 12 февраля 2007 г.

714

О том, какую роль сыграла война в формировании солидарности между советскими народами и гражданами, см. главу 2 наст. изд.

715

Арюна Хамагова: из интервью, 12 февраля 2007 г.

716

Там же.

717

Спальный район в Ленинграде (Санкт-Петербурге). Оценка статуса района приведена автором со слов респондента. – Примеч. пер.

718

Там же.

719

Raleigh D. J. Russia’s Sputnik Generation.

720

Также я трактую понятие «свой» более широко, чем это делает Алена Леденёва, которая связывает этот термин с советскими сетями неформальных связей или способами неофициального влияния, т. е. с блатом. См.: Ledeneva A. Blat and Guanxi: Informal Practices in Russia and China // Contemporary Studies in Society and History. 2008. Vol. 50. № 1. P. 122.

721

Oberländer A. Cushy Work, Backbreaking Leisure. P. 590.

722

Карпенко О. Быть «национальным». С. 40–41.

723

Юрчак А. Это было навсегда, пока не кончилось. С. 212–260.

724

Massey D. Space, Place, and Gender. P. 121.

725

О сетях неформальных связей в советский период см.: Ledeneva A. Russia’s Economy of Favours: Blat, Networking and Informal Exchange. Cambridge: Cambridge University Press, 1998.

726

О разного вида сетевых связях среди мигрантов см.: Boyd M. Family and Personal Networks; Glick Schiller N., Basch L., Szanton Blanc C. From Immigrant to Transmigrant: Theorizing Transnational Migration // Anthropological Quarterly. 1995. Vol. 68. № 1. P. 48–63.

727

О том, как общественная и государственная власть влияют на способность мигрантов закрепиться в каком-либо месте, см.: Jansen S., Löfving S., eds. Struggles for Home: Violence, Hope, and the Movement of People. New York: Berghahn Books, 2009.

728

Юрчак А. Это было навсегда, пока не кончилось. С. 278.

729

Гидденс Э. Устроение общества. Очерк теории структурации. М.: Академ. проект, 2005. Исследование постсоветской Москвы через призму структурации осуществляется в диссертации: Kosygina L. The Russian Migration Regime and Migrants’ Experiences.

730

Goss J., Lindquist B. Conceptualizing International Labor Migration: A Structuration Perspective // International Migration Review. 1995. Vol. 29. № 2. P. 317–351.

731

Foner N. In a New Land: A Comparative View of Immigration. P. 12.

732

Карпенко О. Быть «национальным». С. 57–58.

733

Там же. С. 58.

734

Бредникова О., Чикадзе Е. Армяне Санкт-Петербурга: карьеры этничности // Конструирование этничности. С. 249.

735

Там же. С. 250

736

Там же. С. 250.

737

Ангермюллер Й. От национального патриотизма до этнического дальтонизма. С. 278. О днях траура в память о геноциде армян в Советском Союзе в 1960-е гг. и позже см.: Lehmann M. Apricot Socialism: The National Past, the Soviet Project, and the Imagining of Community in Late Soviet Armenia // Slavic Review. 2015. Vol. 74. № 1. P. 9–31.

738

Ангермюллер Й. От национального патриотизма до этнического дальтонизма. С. 278.

739

Карпенко О. Быть «национальным». С. 61, 81. Об открытии мечети в Ленинграде см. главу 1 наст. изд.

740

Ro’i Ya. Islam in the Soviet Union. P. 222.

741

Тамрико Оцхели: из интервью, 27 июля 2011 г.

742

Терентий Папашвили: из интервью, 25 июля 2011 г.

743

Johnson R. E. Peasant and Proletarian: The Working Class of Moscow in the Late Nineteenth Century. New Brunswick, NJ: Rutgers University Press, 1979.

744

Vendina O. Social Polarization. P. 225.

745

Азамат Санатбаев: из интервью, 14 июля 2009 г.

746

Сауле Искакова: из интервью, 10 июля 2007 г.

747

Жылдыз Нуряева: из интервью, 9 июля 2007 г.

748

О системе квот см. главу 1 наст. изд.

749

Арьян Ширинов: из интервью, 12 ноября 2007 г.

750

Гульнара Алиева: из интервью, 5 мая 2007 г.

751

Алекс Коберидзе: из интервью, 2 апреля 2009 г.

752

Гульнара Алиева: из интервью, 5 мая 2007 г.

753

Арюна Хамагова: из интервью, 12 февраля 2007 г.

754

Толкунбек Кудубаев: из интервью, 15 ноября 2008 г.

755

Elliott E. J. Making and Policing Muscovites: Migrant Letters to the Priemnaia of the Supreme Soviet (Данное исследование было представлено на Ежегодной конференции Ассоциации славянских, восточноевропейских и евразийских исследований в Чикаго, 10.11.2017).

756

Майя Асинадзе: из интервью, 29 ноября 2007 г.

757

История приезда Асинадзе в Москву описана в главе 3 наст. изд.

758

Майя Асинадзе: из интервью, 29 ноября 2007 г.

759

Houston C. J. Administrative Control of Migration. P. 37.

760

О «серых зонах» см. 1 главу наст. изд.

761

Elliott E. J. Making and Policing Muscovites.

762

Эмили Эллиотт подчеркивает, что на государственном уровне было понимание, что количество рабочих из ближайших к столицам городов и регионов сокращалось. В главе 1 обсуждаются причины увеличения потоков граждан с Кавказа и из Средней Азии на Север; а то, к каким последствиям это привело, обсуждается в главе 7. См.: Elliott E. J. Making and Policing Muscovites.

763

Ibid.

764

Заславский и Колтон отмечают, что брак был еще одним распространенным способом получить постоянную прописку в городе. См.: Zaslavsky V. The Neo-Stalinist State: Class, Ethnicity, and Consensus in Soviet Society. P. 144; Colton T. Moscow: Governing the Socialist Metropolis. P. 463. Роль брака при получении прописки описана далее в данной главе.

765

Скотт Э. Свои чужаки. С. 219.

766

Терентий Папашвили: из интервью, 25 июля 2011 г.

767

Важа Гигулашвили: из интервью, 23 июля 2011 г.

768

Элисо Сванидзе: из интервью, 24 июля 2011 г.

769

Ирма Баланчивадзе: из интервью, 23 июля 2011 г.

770

Эркин Абдуллаев: из интервью, 26 июня 2009 г.

771

Расул Асгаров: из интервью, 12 июня 2009 г.

772

Такие случаи обсуждаются в главе 6 наст. изд.

773

Анарбек Закиров: из интервью, 9 августа 2009 г.

774

Переведенцев В. Молодежь и социально-демографические проблемы СССР. С. 140.

775

Население Москвы. Прошлое, настоящее, будущее. М.: Изд-во МГУ, 1992. С. 47–57.

776

Фуад Оджагов: из интервью, 25 июня 2009 г.

777

Население Москвы. Прошлое, настоящее, будущее. С. 48.

778

Buckley C. The Myth of Managed Migration. P. 896.

779

Ibid. P. 900.

780

Shelley L. The Geography of Soviet Criminality // American Sociological Review. 1980. № 45. P. 115.

781

Loeber D. A. Limitchiki. P. 301; Shearer D. Elements Near and Alien. P. 838.

782

Light M. What Does It Mean to Control Migration? P. 408.

783

Этот вопрос освещается в главе 1 наст. изд.

784

Некоторые советские социологи критиковали политику «закрытых городов» за старение городского населения, см.: Расселение и динамика населения Москвы и Московской области: Сб. ст. / под ред. Б. Хорева, Н. Матвеева. М.: МФ ГО СССР, 1981. О постоянной нехватке рабочей силы в Москве см.: Colton T. Moscow. P. 66. Исследовательница Блэр Рабль отмечает, что в Ленинграде целенаправленно принимали на работу квалифицированных рабочих из других регионов, чтобы повысить статус этого города после Второй мировой войны. См.: Ruble B. Leningrad. P. 59.

785

Анарбек Закиров: из интервью, 9 августа 2009 г.

786

Bindas K. J. Re-remembering a Segregated Past. P. 122.

787

Ойдин Носирова: из интервью, 28 мая 2007 г.

788

Марат Турсунбаев: из интервью, 15 мая 2007 г.

789

Бакыт Шакиев: из интервью, 8 августа 2009 г.

790

Майя Асинадзе: из интервью, 29 ноября 2007 г.

791

Там же.

792

Там же.

793

Там же.

794

О «неформальных микрогруппах» см.: Урбанизация и демографические процессы. С. 194. Для этого же феномена Мойша Левин предлагает термин «городские микромиры». См.: Levin M. The Gorbachev Phenomenon. P. 66.

795

Karklins R. Ethnic Relations in the U. S. S. R. P. 120.

796

Ashwin S. Russian Workers: The Anatomy of Patience. Manchester: Manchester University Press, 1999.

797

Oberländer A. Cushy Work, Backbreaking Leisure. P. 576.

798

Ashwin S. Russian Workers: The Anatomy of Patience. P. 11.

799

Лали Утиашвили: из интервью, 29 ноября 2007 г.

800

Урбанизация и демографические процессы. С. 191.

801

Расма Карклинс отмечает, что в СССР большое внимание уделялось многонациональному составу советских трудовых коллективов. См.: Karklins R. Ethnic Relations in the U. S. S. R. P. 129.

802

Лали Утиашвили: из интервью, 29 ноября 2007 г.

803

Леван Рухадзе: из интервью, 25 ноября 2007 г.

804

Азамат Санатбаев: из интервью, 14 июля 2009 г.

805

Шухрат Казбеков: из интервью, 13 ноября 2007 г.

806

Там же.

807

Система оргнабора описывается в главе 1 наст. изд.

808

Важа Гигулашвили: из интервью, 23 июля 2011 г.

809

Джумабой Эсоев: из интервью, 17 ноября 2007 г.

810

Об оплачиваемых отпусках в СССР см.: Koenker D. Club Red.

811

Лали Утиашвили: из интервью, 29 ноября 2007 г.

812

Сауле Искакова: из интервью, 10 июля 2007 г.

813

Бакыт Низомов: из интервью, 27 мая 2007 г.

814

Фаршад Хаджиев: из интервью, 11 ноября 2007 г.

815

Деа Кочладзе: из интервью, 26 ноября 2007 г.

816

Болот Орузбаев: из интервью, 8 июля 2009 г.

817

Леван Рухадзе: из интервью, 25 ноября 2007 г.

818

Фаршад Хаджиев: из интервью, 11 ноября 2007 г.

819

Elliott E. J. Making and Policing Muscovites.

820

Однако миф о трудолюбии мигрантов, распространенный в Соединенных Штатах, относится в большей степени к европейцам, прибывшим туда на рубеже XX в., чем к темнокожим мигрантам, которые и до этого преобладали в американских городах. См.: Foner N. In a New Land. P. 207. Дороти Л. Зинн отметила, что мигранты из Сенегала в Италии создали себе образ более искушенных и грамотных людей, чем местное население. См.: Zinn D. L. The Senegalese Immigrants in Bari: What Happens When the Africans Peer Back // Migration and Identity. P. 53–68.

821

Азамат Санатбаев: из интервью, 14 июля 2009 г.

822

Ангермюллер Й. От национального патриотизма до этнического дальтонизма. С. 270.

823

Болот Орузбаев: из интервью, 8 июля 2009 г.

824

Draitser E. Taking Penguins to the Movies. P. 35–55

825

Эмин Газюмов: из интервью, 19 марта 2009 г.

826

Эльнур Асадов: из интервью, 5 июня 2009 г.

827

Draitser E. Taking Penguins to the Movies. P. 49.

828

Шайдулла Агаев: из интервью, 16 июня 2009 г.

829

Фуад Оджагов: из интервью, 25 июня 2009 г.

830

Элисо Сванидзе: из интервью, 24 июля 2011 г.

831

Liu M. Urban Materiality and Its Stakes in Southern Kyrgyzstan. P. 4.

832

Майя Асинадзе: из интервью, 29 ноября 2007 г.

833

Абдул Халимов: из интервью, 30 ноября 2007 г.

834

Тамрико Оцхели: из интервью, 27 июля 2011 г.

835

Дина Атаниязова: из интервью, 6 декабря 2008 г.

836

Деа Кочладзе: из интервью, 26 ноября 2007 г.

837

Айбек Ботоев: из интервью, 8 декабря 2007 г.

838

Фуад Оджагов: из интервью, 25 июня 2009 г.

839

Болот Орузбаев: из интервью, 8 июля 2009 г.

840

Мирбек Серкебаев: из интервью, 3 августа 2009 г.

841

Декады описываются в главе 2 наст. изд.

842

Лали Утиашвили: из интервью, 29 ноября 2007 г.

843

Мирбек Серкебаев: из интервью, 3 августа 2009 г.

844

Анарбек Закиров: из интервью, 9 августа 2009 г.

845

Fischer C. S. To Dwell among Friends: Personal Networks in Town and City. Chicago: University of Chicago Press, 1982. P. 33.

846

Lonkila M., Salmi A.-M. The Russian Work Collective and Migration // Europe-Asia Studies. 2005. Vol. 57. № 5. P. 683.

847

См. введение книги: Ahmed S. et al., eds. Uprootings/Regroundings. P. 6. Для более широкого понимания феномена разделения национальных и советских ценностей в СССР см. главу 1 книги: Халид А. Ислам после коммунизма. Религия и политика в Центральной Азии. Пер. с англ. А. Б. Богдановой. М.: Новое литературное обозрение, 2010. С. 36–56.

848

Chernyshova N. Consumers as Citizens: Revisiting the Question of Public Disengagement in the Brezhnev Era // Reconsidering Stagnation. P. 4.

849

Как будет сказано ниже, одной из причин такого увеличения была коррупция на государственном уровне. См.: Duhamel L. The Last Campaign against Corruption in Soviet Moscow // Europe-Asia Studies. 2004. Vol. 56. № 2. P. 187–212.

850

См.: Treml V. J. Purchases of Food from Private Sources in Soviet Urban Areas // Berkeley-Duke Occasional Papers on the Second Economy in the USSR. 1985. № 3. P. 10.

851

Millar J. The Little Deal: Brezhnev’s Contribution to Acquisitive Socialism.

852

Chernyshova N. Consumers as Citizens. P. 4.

853

Yiftachel O. Theoretical Notes on «Gray Cities». P. 88.

854

Там же.

855

Sassen-Koob S. Recomposition and Peripheralization at the Core // Contemporary Marxism. 1982. № 5. P. 88–100.

856

Алена Леденёва отмечает, что неформальные практики были очень распространены в позднем СССР, но торговля выступает в ее исследовании в первую очередь как способ личного обогащения. См.: Ledeneva A. Russia’s Economy of Favours. P. 79. Есть также работы, освещающие неформальную экономику с точки зрения государства, например см.: Grossman G. The «Second Economy» of the USSR // Problems of Communism. 1977. Vol. 26. № 5. P. 25–40. А другой автор использует официальную статистику, исследуя различия в ней на уровне домашних хозяйств и республик, чтобы оценить масштабы советской неформальной экономики: Kim B. Informal Economy Activities of Soviet Households: Size and Dynamics // Journal of Comparative Economics. 2003. Vol. 31. № 3. P. 532–551.

857

Kearney M. From the Invisible Hand to Visible Feet: Anthropological Studies of Migration and Development // Annual Review of Anthropology. 1986. № 15. P. 354.

858

Арджун Аппадураи определяет этноландшафт как «ландшафт людей, которые формируют изменчивый мир, в котором мы живем: туристов, иммигрантов, беженцев, изгнанных из своих стран граждан, гастарбайтеров и других групп и людей в движении». Аппадураи ставит фактор движения выше стабильности в глобализирующемся мире, частью которого, как утверждаю я, являлся и СССР. См.: Appadurai A. Disjuncture and Difference in the Global Cultural Economy // Theorizing Diaspora: A Reader. Malden, MA: Blackwell, 2003. P. 32.

859

Zhou M. Revisiting Ethnic Entrepreneurship: Convergencies, Controversies, and Conceptual Advances // International Migration Review. 2004. Vol. 38. № 3. P. 1040–1074.

860

Калилова и Хайдаров здесь апеллировали к образу «второго дома».

861

См. введение книги: Ahmed S. et al., eds. Uprootings/Regroundings. P. 1–22.

862

Malkki L. National Geographic: The Rooting of Peoples and the Territorialization of National Identity among Scholars and Refugees // Cultural Anthropology. 1992. Vol. 7. № 1. P. 24–44. URL: https://www.jstor.org/stable/656519.

863

Арутюнян Ю., Бромлей Ю., ред. Социально-культурный облик советских наций.

864

Структурное неравенство сужало их возможности, см. об этом главу 1 наст. изд.

865

О массовом отьезде русских из Центральной Азии см. главу 1. См. также: Kolstoe P. Russians in the Former Soviet Republics. Hong Kong: C. Hurst, 1995. P. 64–67.

866

О роли армии в формировании связей см. главу 3 наст. изд.

867

Джасур Хайдаров: из интервью, 23 июля 2009 г.

868

Эльнур Асадов: из интервью, 5 июня 2009 г.

869

Скотт Э. Свои чужаки. С. 234.

870

О последствиях перенаселения советских сел и деревень в Центральной Азии см. главу 1 наст. изд.

871

Айжамал Айтматова: из интервью, 20 июля 2009 г.

872

Там же.

873

Hofmann E. T., Buckley C. Cultural Responses to Changing Gender Patterns of Migration in Georgia // International Migration. 2012. Vol. 50. № 5. P. 77–94.

874

О «пространственной асимметрии» в возможностях см.: Yiftachel O. Theoretical Notes on «Gray Cities». P. 89.

875

Koenker D. Club Red. P. 2.

876

Ledeneva A. Russia’s Economy of Favours. P. 101; Chernyshova N. Consumers as Citizens. P. 5.

877

Duhamel L. Justice and Politics in Moscow, 1983–1986: The Ambartsumyan Case // Europe-Asia Studies. 2000. Vol. 52. № 7. P. 1308.

878

ЦГАОПДКР. Ф. 56. Оп. 205. Д. 17. Л. 3.

879

Duhamel L. Justice and Politics in Moscow, 1983–1986. P. 1308.

880

Treml V. J. Purchases of Food. P. 9.

881

Cook L. J. The Soviet Social Contract and Why It Failed: Welfare Policy and Workers’ Politics from Brezhnev to Yeltsin. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1993.

882

О переходе к неформальной торговле как шаге, который привлекал все большее число мигрантов в крупные промышленные города в конце XX в., см.: Kearney M. From the Invisible Hand to Visible Feet: Anthropological Studies of Migration and Development. P. 349.

883

Schiller N. G., Basch L., Szanton Blanc C. From Immigrant to Transmigrant. P. 48.

884

Айжамал Айтматова: из интервью, 20 июля 2009 г.

885

О различных видах регистрации по месту жительства и прописки см. главы 1 и 5 наст. изд.

886

Эльнур Асадов: из интервью, 5 июня 2009 г.

887

О том, как мигранты становились «своими», см. главу 5 наст. изд.

888

Скотт Э. Свои чужаки. С. 246–247.

889

Эльнур Асадов: из интервью, 5 июня 2009 г.

890

Согласно Арифу Юнусову, в 1980-е гг. на цветочных рынках Москвы торговали в основном азербайджанцы, вытеснив славян и прибалтов. Однако он не сообщает подробностей, и потому остается неясным, была ли такая смена позиций результатом подкупа сотрудников милиции. См.: Юнусов А. Азербайджанцы в России. С. 113.

891

Эльнур Асадов: из интервью, 5 июня 2009 г.

892

Там же.

893

Айжамал Айтматова: из интервью, 20 июля 2009 г.

894

Такая разница вполне может быть объяснена масштабами азербайджанских сетей по продаже цветов. Однако другие опрошенные в рамках этого исследования азербайджанские торговцы, которые также были включены в крупные торговые сети, делились самым разным опытом взаимодействия с сотрудниками милиции, так что трудно сделать окончательные выводы по этому вопросу.

895

Джасур Хайдаров: из интервью, 23 июля 2009 г.

896

Thandi S. Brown Economy: Enterprise and Employment // Ali N., Kalra V. S., Sayyid S., eds. A Postcolonial People: South Asians in Britain. New York: Columbia University Press, 2008. P. 229.

897

Schiller N. G., Basch L., Szanton Blanc C. From Immigrant to Transmigrant. P. 55.

898

Эльнур Асадов: из интервью, 5 июня 2009 г.

899

Айжамал Айтматова: из интервью, 20 июля 2009 г.

900

Мээрим Калилова: из интервью, 17 июля 2009 г.

901

В 1970-е гг. цены на колхозных рынках были примерно вдвое выше, чем в государственных магазинах. См.: Cook L. J. The Soviet Social Contract and Why It Failed. P. 46.

902

Millar J., Clayton E. Quality of Life: Subjective Measures of Relative Satisfaction // Millar J., ed. Politics, Work, and Daily Life in the USSR: A Survey of Former Soviet Citizens. Cambridge: Cambridge University Press, 1987. P. 43.

903

В 2008 г. исследовательский центр «Сова» (признан иностранным агентом) сообщил о не менее чем 116 погибших и 499 получивших увечия в результате актов расизма и ксенофобии в России (не считая территорию Северного Кавказа). См.: Верховский А., Кожевникова Г. Ксенофобия, свобода совести и антиэкстремизм в России в 2008 году. М.: Центр «Сова», 2009.

904

Об оскорблении «черные» и других эпитетах см. главу 4 наст. изд.

905

Karklins R. Ethnic Relations in the U. S. S. R. P. 21. В главе 2 более широко обсуждается, как соотносятся этничность и территория.

906

Эльнур Асадов: из интервью, 5 июня 2009 г.

907

Из личного общения с Юлией Хмелевской, 31 мая 2017 г.

908

Расул Асгаров: из интервью, 12 июня 2009 г.

909

Эльнур Асадов: из интервью, 5 июня 2009 г.

910

Об этом см. главу 4 наст. изд.

911

Об усугублении этих трудностей, создаваемых в обществе, что в результате привело к появлению уличных попрошаек и тому подобного в 1980-е гг., см.: Jones A., Connor W. D., Powell D. E., eds. Soviet Social Problems. Boulder, CO: Westview, 1991.

912

Двое из девяти азербайджанцев и трое из семи кыргызов и узбеков, опрошенных в рамках проекта летом 2009 г., рассказывали о том, что в Москве 1970-х или 1980-х гг. были довольно широко распространены этнические предрассудки.

913

Айжамал Айтматова: из интервью, 20 июля 2009 г.

914

Там же.

915

Периодически в компартии южных советских республик поступали заказы из Москвы на поставку фруктов и других дефицитных товаров. См., например: ЦГАОПДКР. Ф. 56. Оп. 27. Д. 88. Л. 5.

916

Chernyshova N. Consumers as Citizens. P. 5.

917

Джасур Хайдаров: из интервью, 23 июля 2009 г.

918

Об образе чукчей в советском этническом юморе см.: Draitser E. Taking Penguins to the Movies. P. 75–99.

919

Информация о мумиё содержится в: Stohs S. J. Safety and Efficacy of Shilajit (Mumie, Moomiyo) // Phytotherapy Research. 2014. Vol. 28. № 4. P. 475–479.

920

Митрохин Н. Русская партия. С. 65.

921

О влиянии взаимоотношений с другими людьми на идентичность см: Gupta A., Ferguson J. Beyond «Culture»: Space, Identity, and the Politics of Difference. P. 41–42.

922

О космополитизме см.: Malkki L. National Geographic. P. 38.

923

Эльнур Асадов: из интервью, 5 июня 2009 г.

924

Kamp M. The New Woman in Uzbekistan: Islam, Modernity and Unveiling under Communism. Seattle: University of Washington Press, 2006; Kamp M. The Wedding Feast: Living the New Uzbek Life in the 1930s // Everyday Life in Central Asia: Past and Present. Bloomington: Indiana University Press, 2007. P. 103–114.

925

Айжамал Айтматова: из интервью, 20 июля 2009 г.

926

Там же.

927

О том, как русский народ приобретал образ «старшего брата» для других советских наций, см.: Tillett L. The Great Friendship.

928

Айжамал Айтматова: из интервью, 20 июля 2009 г.

929

Там же.

930

Эльнур Асадов: из интервью, 5 июня 2009 г.

931

Джасур Хайдаров: из интервью, 23 июля 2009 г. О развитии этнических стереотипов, таких как стереотип о хитрых узбекских торговцах, см.: Northrop D. Nationalizing Backwardness: Gender, Empire, and Uzbek Identity // A State of Nations: Empire and Nation-Making in the Age of Lenin and Stalin. Oxford: Oxford University Press, 2001. P. 191–220.

932

Джасур Хайдаров: из интервью, 23 июля 2009 г.

933

Эльнур Асадов: из интервью, 5 июня 2009 г.

934

Там же.

935

Мээрим Калилова: из интервью, 17 июля 2009 г.

936

Айжамал Айтматова: из интервью, 20 июля 2009 г.

937

Джасур Хайдаров: из интервью, 23 июля 2009 г.

938

Там же.

939

О связи между национальной кухней и национальной идентичностью см.: Zanca R. Fat and All That: Good Eating the Uzbek Way // Everyday Life in Central Asia. P. 178–197.

940

Об этих связях в постсоветский период см.: Reeves M. Black Work, Green Money: Remittances, Ritual and Domestic Economies in Southern Kyrgyzstan // Slavic Review. 2012. Vol. 71. № 1. P. 108–134.

941

О грузинских сетях связей см.: Скотт Э. Свои чужаки. С. 226–246.

942

Этим интервью посвящена глава 3 наст. изд.

943

Эльнур Асадов: из интервью, 5 июня 2009 г.

944

Мээрим Калилова: из интервью, 17 июля 2009 г.

945

Джасур Хайдаров: из интервью, 23 июля 2009 г.

946

Айжамал Айтматова: из интервью, 20 июля 2009 г.

947

Dannecker P. Transnational Migration and the Transformation of Gender Relations: The Case of Bangladeshi Labour Migrants // Current Sociology. 2005. Vol. 53. № 4. P. 655–674.

948

Эркин Бакчиев: из интервью, 9 августа 2009 г.

949

Там же.

950

Там же.

951

Абдул Халимов: из интервью, 30 ноября 2007 г.

952

Там же.

953

Там же.

954

Nourzhanov K., Bleuer C. Tajikistan: A Political and Social History. Canberra: ANU Press, 2013. P. 182–183. Свидетели актов насилия сообщали, что слышали крики «бей русских»; целью этих нападений, очевидно, были русские женщины. Беспорядки вызвали массовый отток русских и других славян из Таджикистана.

955

Абдул Халимов: из интервью, 30 ноября 2007 г.

956

Я понимаю и определяю перестройку как определенный набор моделей поведения и политических механизмов, которые имели место в эпоху правления Горбачева, включая гласность, расширение гражданских свобод, экономические реформы, реформы в коммунистической партии и изменения в политической жизни страны в последние годы существования СССР.

957

О том, как перестройка сказалась на разных регионах, см.: Ривз М. «И слово нужно конструктивное»: О диссонансах гласности в прессе Средней Азии в эпоху перестройки / Пер. с англ. А. Захарова // Неприкосновенный запас. 2017. № 3. С. 211–238.

958

Коткин С. Предотвращенный Армагеддон. Распад Советского Союза, 1970–2000 / пер. с англ. И. Христофоров. М.: Новое литературное обозрение, 2018. С. 176.

959

О последствиях перехода к рыночной экономике см.: Lane D. Soviet Society under Perestroika. London: Routledge, 1992.

960

Скотт Э. Свои чужаки. С. 271.

961

Ривз М. «И слово нужно конструктивное»: О диссонансах гласности в прессе Средней Азии в эпоху перестройки. С. 212.

962

Айбек Ботоев: из интервью, 8 декабря 2007 г.

963

Тогрул Маммадов: из интервью, 6 июня 2009 г.

964

Деа Кочладзе: из интервью, 26 ноября 2007 г.

965

Ривз М. «И слово нужно конструктивное»: О диссонансах гласности в прессе Средней Азии в эпоху перестройки. С. 215–219.

966

Рафаэль Восканян: из интервью, 25 ноября 2007 г.

967

О национальном движении в Украине см.: Kuzio T. Ukraine: Perestroika to Independence. Basingstoke: Palgrave Macmillan, 2000. Также см.: Karklins R. Ethnopolitics and Transition to Democracy: The Collapse of the USSR and Latvia. Washington, DC: Woodrow Wilson Center Press; Baltimore: Johns Hopkins University Press, 1994.

968

Давид Сомкишвили: из интервью, 24 июля 2011 г.

969

Шухрат Казбеков: из интервью, 13 ноября 2007 г.

970

Деа Кочладзе: из интервью, 26 ноября 2007 г.

971

О последствиях этого восстания см.: Lemercier-Quelquejay Ch. Le monde musulman soviétique d’Asie centrale après Alma Ata (décembre 1986) // Cahiers du monde russe et soviétique. 1991. Vol. 32. № 1. P. 117–121. URL: https://www.jstor.org/stable/20170769.

972

См. обсуждение этого вопроса в главе 1 наст. изд.

973

См. также: Scarborough I., Bahovadinova M. Capitalism Fulfills the Final Five-Year Plan: How Soviet-Era Migration Programs Came to Fruition in Post-Soviet Eurasia // Eurasia on the Move: Interdisciplinary Approaches to a Dynamic Migration Region. Washington, DC: The George Washington Central Asia Program, 2018. P. 1–12. О государственном планировании и политических решениях, касающихся инвестиций в развитие советских республик см. главу 1 наст. изд.

974

Scarborough I., Bahovadinova M. Capitalism Fulfills the Final Five-Year Plan: How Soviet-Era Migration Programs Came to Fruition in Post-Soviet Eurasia. P. 6.

975

ЦГАОПДКР. Ф. 56. Оп. 257. Д. 88. Л. 7.

976

Там же. Л. 8.

977

Там же. Д. 8. Л. 10. Об оттоке русских граждан из Центральной Азии см. главу 1 наст. изд.

978

Выступление на XX Съезде КП Республики Таджикистан. 24–25.01. 1986. Цит. по: Scarborough I., Bahovadinova M. Capitalism Fulfills the Final Five-Year Plan: How Soviet-Era Migration Programs Came to Fruition in Post-Soviet Eurasia. P. 7.

979

ЦГАОПДКР. Ф. 42. Оп. 32. Д. 35. Л. 17.

980

См. главу 1 наст. изд.

981

ЦГАОПДКР. Ф. 42. Оп. 15. Д. 45. Л. 13.

982

Макарова Л. Морозова Г., Тарасова Н. Региональные особенности миграционных процессов. С. 95.

983

Речь И. Б. Усманходжаева на VII съезде учителей Узбекистана // Правда Востока. 16.05.1987.

984

О страхе перед безработицей в Центральной Азии как о главной теме прессы в эпоху гласности см.: Fierman W. Central Asian Youth and Migration. P. 257.

985

На работу в дальние края // Правда Востока. 22.12.1987.

986

Scarborough I. (Over)determining Social Disorder: Tajikistan and the Economic Collapse of Perestroika // Central Asian Survey. 2016. Vol. 35. № 3. P. 444–445.

987

Коткин С. Предотвращенный Армагеддон. Распад Советского Союза, 1970–2000. С. 68–71.

988

Brown A. Seven Years That Changed the World: Perestroika in Perspective. Oxford: Oxford University Press, 1991. P. 613.

989

Ашраф Байрамов: из интервью, 25 июня 2009 г.

990

Романенкова Г. Опыт разработки программы «труд и кадры» Ленинграда и Ленинградской области // Демографическая политика в региональном разрезе. М.: Наука, 1988. С. 149. О схожих программах в Москве см.: Elliott E. J. Soviet Socialist Stars.

991

Кооперативы – законные предприятия в частной собственности, которые Горбачев в 1987–1988 гг. расширил до секторов розничной торговли и услуг. См.: Brown A. Seven Years That Changed the World: Perestroika in Perspective. P. 75.

992

Ашраф Байрамов: из интервью, 25 июня 2009 г.

993

Кемаль Джафаров: из интервью, 25 июня 2009 г.

994

Азамат Санатбаев: из интервью, 14 июля 2009 г.

995

Давид Сомкишвили: из интервью, 24 июля 2011 г.

996

Rowland R. H. Regional Migration in the Former Soviet Union during the 1980s: The Resurgence of European Regions // The New Geography of European Migrations. London: Belhaven, 1993. P. 157.

997

Остапенко Л., Субботина И. Москва многонациональная. Старожилы и мигранты: вместе или рядом? М.: РУДН, 2007. С. 14.

998

Население Москвы. С. 77.

999

Переведенцев В. Молодежь и социально-демографические проблемы СССР. С. 117.

1000

Гульнара Алиева: из интервью, 5 мая 2007 г.

1001

Bahry D. Society Transformed? Rethinking the Social Roots of Perestroika // Slavic Review. 1993. Vol. 52. № 3. P. 512–554.

1002

Duhamel L. The KGB Campaign against Corruption in Moscow, 1982–1987. Pittsburgh: University of Pittsburgh Press, 2010.

1003

Ibid. P. 163.

1004

Постановление ЦК КПСС и Совета Министров СССР от 21.08.1986 «О мерах по улучшению снабжения населения городов Москвы и Лениграда плодоовощной продукцией и картофелем» // ЦГАОПДКР. Ф. 56. Оп. 257. Д. 144. Л. 54.

1005

Мирлан Мусабеков: из интервью, 10 августа 2009 г.

1006

О кооперативах см.: Brown A. Seven Years That Changed the World: Perestroika in Perspective. P. 75.

1007

Adelman D. The «Children of Perestroika»: Moscow Teenagers Talk about Their Lives and the Future. Armonk, NY: M. E. Sharpe, 1992. P. 165.

1008

Остапенко Л., Субботина И. Москва многонациональная. С. 37.

1009

Юнусов А. Азербайджанцы в России. С. 164.

1010

Шухрат Казбеков: из интервью, 13 ноября 2007 г.

1011

Карпенко О. Быть «национальным». С. 82.

1012

ГАРФ. Ф. 1661. Оп. 11. Д. 7. Л. 5.

1013

Бабаева Л., Назарчук Е. Ежемесячный опрос «АиФ» за июнь 1988 г.: Пункт 5, национальность // Аргументы и факты. 04.06.1988.

1014

Там же.

1015

Spechler D. R. Russian Nationalism and Soviet Politics // The Nationalities Factor in Soviet Politics and Society. Boulder, CO: Westview, 1990. P. 288.

1016

Джумабой Эсоев: из интервью, 17 ноября 2007 г.

1017

Астафьев В. Ловля пескарей в Грузии. Цит. по: Draitser E. Taking Penguins to the Movies. P. 37.

1018

Horvath R. The Legacy of Soviet Dissent: Dissidence, Democratisation and Radical Nationalism in Russia. London: Routledge Curzon, 2005. P. 160.

1019

Karklins R. Nationality Policy and Ethnic Issues in the USSR // Millar J., ed. Politics, Work, and Daily Life. P. 326.

1020

Matusevich M. Probing the Limits of Internationalism.

1021

Adelman D. The «Children of Perestroika»: Moscow Teenagers Talk about Their Lives and the Future. P. 97.

1022

Bushnell J. Moscow Graffiti: Language and Subculture.

1023

О возникновении неонацистских организаций см.: Adelman D. The «Children of Perestroika». P. 87; Lane D. Soviet Society under Perestroika. P. 116.

1024

Lane D. Soviet Society under Perestroika. P. 212.

1025

King C. The Ghost of Freedom: A History of the Caucasus. Oxford: Oxford University Press, 2008. P. 213.

1026

Коман Е., Хабенская Е. Становление института национально-культурной автономии в столичном мегаполисе // Этнические процессы в столичном мегаполисе. М.: РАН, 2008. С. 46.

1027

Арутюнян Ю. Армяне-москвичи: Социальный портрет по материалам этносоциологического исследования // Советская этнография. 1991. № 2. С. 3–16.

1028

Бредникова О., Чикадзе Е. Армяне Санкт-Петербурга. С. 241.

1029

С конца 1960-х гг. лидеры национальных общин, как обсуждалось в Главе 5, организовывали ежегодные, хотя и небольшие, мероприятия в память о жертвах.

1030

Арутюнян Ю. Армяне-москвичи. С. 5.

1031

Там же. С. 8.

1032

Коман Е., Хабенская Е. Становление института национально-культурной автономии. С. 45.

1033

Бредникова О., Чикадзе Е. Армяне Санкт-Петербурга. С. 247.

1034

Этери Гугушвили: из интервью, 26 июля 2011 г.

1035

См.: Здоровец Я. Диаспоры: Представительства национальностей в Москве.

1036

Коман Е., Хабенская Е. Становление института национально-культурной автономии. С. 15.

1037

Заботы многонационального города // Архитектура и строительство Москвы. 1989. № 9.

1038

Там же.

1039

Об этих органах см.: Коткин С. Предотвращенный Армагеддон. Распад Советского Союза, 1970–2000. С. 81; Marples D. R. Revisiting the Collapse of the USSR // Canadian Slavonic Papers. 2011. Vol. 53. № 2–4. P. 463.

1040

Саид Набиев: из интервью, 28 ноября 2007 г.

1041

Дина Атаниязова: из интервью, 6 декабря 2008 г.

1042

Elliott E. J. Soviet Socialist Stars. P. 285.

1043

О событиях в Баку см.: King C. The Ghost of Freedom: A History of the Caucasus. P. 212–215.

1044

Фуад Оджагов: из интервью, 25 июня 2009 г.

1045

de Waal T. The Caucasus: An Introduction. Oxford: Oxford University Press, 2010. P. 113.

1046

Умаров Х. Региональные особенности проявления противоречий социалистической экономики // Известия Академии наук Таджикской ССР. 1989. № 3. С. 29. Цит. по: Kalinovsky A. Central Planning, Local Knowledge? P. 618.

1047

Brown A. Seven Years That Changed the World: Perestroika in Perspective. P. 111.

1048

О бомжах и нищете см.: Ремник Д. Могила Ленина: Последние дни советской империи. Пер. с англ. Л. Оборина. М.: АСТ: CORPUS, 2017. С. 223–226; Klugman J., ed. Poverty in Russia: Public Policy and Private Responses. New York: World Bank, 1997.

1049

Шухрат Казбеков: из интервью, 13 ноября 2007 г.

1050

Айбек Ботоев: из интервью, 8 декабря 2007 г.

1051

Colton T. Moscow: Governing the Socialist Metropolis. P. 463.

1052

Митрохин Н. Русская партия. О «выходе в люди» см.: Dunlop J. Russian Nationalism Today: Organizations and Programs // Nationalities Papers. 1991. Vol. 19. № 2. P. 146–166.

1053

Belin L. The Russian Media in the 1990s // Journal of Communist Studies and Transition Politics. 2002. Vol. 18. № 1. P. 139–160.

1054

Беляева Г., Драгунский Д., Зотова Л. Многонациональный мир Москвы. С. 143.

1055

Брошюра 16 июля 1989 г. «Обращение к русским патриотам: „Память“ формирует национальный фронт». Цит. по: Belenkin B., ed. Anti-Semitism and Nationalism at the End of the Soviet Era. Leiden: Brill, 1999.

1056

Русские ведомости. 1991. Вып. 3. Эта и другие газеты, рассматриваемые здесь и далее цит. по: Belenkin B., ed. Anti-Semitism and Nationalism at the End of the Soviet Era.

1057

Черта оседлости была введена во время правления Екатерины Второй, чтобы ограничить возможность евреям проживать и вести дела в регионах, которые были присоединены к Российской империи во время раздела Польши в XVIII в.

1058

Анализ переписи населения 1989 г. осуществляется в работе: Anderson B., Silver B. Growth and Diversity of the Population of the Soviet Union // Annals of the American Academy of Political and Social Science. 1990. Vol. 1. № 510. P. 155–177.

1059

В то время многие подозревали, что данные переписи были искажены с целью «обеспечения» статуса большинства для русских.

1060

Keep J. L. H. Last of the Empires: A History of the Soviet Union, 1945–1991. Oxford: Oxford University Press, 1995. P. 385

1061

К этому времени русские националисты развернули кампанию по возвращению Ленинграду старого названия – Санкт-Петербург. В июне 1991 г. был проведен референдум, в результате которого название города было изменено.

1062

Русское дело. 1991. Вып. 4.

1063

Народное дело. 1991. Вып. 8.

1064

Голос России. 1991. Вып. 1.

1065

Наше время. 1991. Вып. 5.

1066

Русская газета. 1992. Вып. 1.

1067

Голос России. 1992. Вып. 3.

1068

Тамрико Оцхели: из интервью, 27 июля 2011 г.

1069

Moskoff W. Hard Times: Impoverishment and Protest in the Perestroika Years; The Soviet Union, 1985–1991. Armonk, NY: M. E. Sharpe, 1993.

1070

Moskoff W. Hard Times: Impoverishment and Protest in the Perestroika Years. P. 47–51.

1071

Этери Гугушвили: из интервью, 26 июля 2011 г.

1072

Там же.

1073

Абдул Халимов: из интервью, 30 ноября 2007 г.

1074

Эльджан Юсубов: из интервью, 5 июня 2009 г.

1075

Matusevich M. Probing the Limits of Internationalism. P. 30.

1076

Дина Атаниязова: из интервью, 6 декабря 2008 г.

1077

Эркин Бакчиев: из интервью, 9 августа 2009 г.

1078

Азамат Санатбаев: из интервью, 14 июля 2009 г.

1079

Кемаль Джафаров: из интервью, 25 июня 2009 г.

1080

Бредникова О., Паченков О. Азербайджанские торговцы в Петербурге: между «воображаемыми сообществами» и «первичными группами» // Диаспоры. 2001. № 1. С. 131–147.

1081

Elliott E. J. Soviet Socialist Stars. P. 295.

1082

Азамат Санатбаев: из интервью, 14 июля 2009 г.

1083

Абдул Халимов: из интервью, 30 ноября 2007 г.

1084

Заявления Владимира Жириновского приведены по статье журналиста Виктора Гребенщикова в газете Los-Angeles Times (см. примеч. 137 к наст. главе). Там отмечается, что подобные идеи прозвучали из уст политика на одном из съездов или публичных конференций в 1991 г. Точное выступление, послужившее источником приведенной цитаты, установить не удалось. – Примеч. пер.

1085

Цит. по: Grebenshikov V. Profile: A Clown That Everyone Is Now Taking Seriously // Los Angeles Times. 10.12.1991.

1086

Майя Асинадзе: из интервью, 29 ноября 2007 г.

1087

Джумабой Эсоев: из интервью, 17 ноября 2007 г.

1088

Акмаль Бобокулов: из интервью, 13 ноября 2007 г. Об Обществах дружбы Узбекистана с другими странами см.: Здоровец Я. Диаспоры. Представительство национальностей в Москве. С. 75.

1089

Арьян Ширинов: из интервью, 12 ноября 2007 г.

1090

Беляева Г., Драгунский Д., Зотова Л. Многонациональный мир Москвы. С. 134.

1091

Коман Е., Хабенская Е. Становление института национально-культурной автономии. С. 45.

1092

Беляева Г., Драгунский Д., Зотова Л. Многонациональный мир Москвы. С. 134–148.

1093

Там же. С. 143–145.

1094

Там же. С. 146.

1095

Этери Гугушвили: из интервью, 26 июля 2011 г.

1096

Терентий Папашвили: из интервью, 25 июля 2011 г.

1097

Эркин Бакчиев: из интервью, 9 августа 2009 г.

1098

Brown A. Seven Years That Changed the World: Perestroika in Perspective. P. 6.

1099

Reeves M. Clean Fake: Authenticating Documents and Persons in Migrant Moscow // American Ethnologist. 2013. Vol. 40. № 3. P. 508–524.

1100

Ранее в угольных шахтах специально держали канареек, чтобы вовремя предсказать момент, когда рабочим следует выйти из шахты: в то время как люди не могли почувствовать угарного газа, маленькая птица уже погибала и таким образом выступала своеобразной «лакмусовой бумажкой» качества воздуха в шахте. – Примеч. пер.

1101

Hall S. The Local and the Global: Globalization and Identity // Culture, Globalization and the World-System: Contemporary Conditions for the Representation of Identity. Basingstoke: Macmillan, 1991. P. 24.

1102

Phillips M., Phillips T. Windrush: The Irresistible Rise of Multi-Racial Britain. London: Harper Collins, 2009.

1103

О непоследовательных, но иногда успешных попытках мусульманских меньшинств получить общественную и политическую власть в Западной Европе см.: Hackett S. Foreigners, Minorities and Integration: The Muslim Immigrant Experience in Britain and Germany. Manchester: Manchester University Press, 2013.

1104

Важа Гигулашвили: из интервью, 23 июля 2011 г.

1105

Ирма Баланчивадзе: из интервью, 23 июля 2011 г.

1106

Анарбек Закиров: из интервью, 9 августа 2009 г.

1107

Давид Сомкишвили: из интервью, 24 июля 2011 г.

1108

Не очень современный, но детальный анализ жестокого обращения, с которым сталкивались мигранты в постсоветское время, осуществлен объединением Наблюдения за правами человека. См.: Human Rights Watch. «Are You Happy to Cheat Us?» Exploitation of Migrant Construction Workers in Russia. New York: Human Rights Watch, 2009. URL: https://www.hrw.org/report/2009/02/10/are-you-happy-cheat-us/exploitation-migrant-construction-workers-russia. В 2008 г. в информационно-аналитический центр «Сова» (признан иностранным агентом) опубликовал сообщение о не менее чем 116 погибших и 499 жертвах, получивших травмы в результате актов расизма и ксенофобии в России (не считая Северного Кавказа). В 2017 г. эти цифры значительно снизились: менее 6 смертей и 71 получивших травмы. См.: Центр «Сова». Старые проблемы и новые союзы. Ксенофобия и радикальный национализм и противодействие им в 2016 г. в России. URL: https://www.sova-center.ru/racism-xenophobia/publications/2017/03/d36630/. Анализ причин такого снижения числа жертв выходит далеко за рамки данного исследования, однако стоит обратить внимание на запоздалые попытки государств привлечь лидеров националистических организаций к ответственности за акты расизма. Мадлен Ривз отмечает, что если угрозы физического насилия и сократились, то это вовсе не означает подвижки в сторону отказа от эксплуатации или других видов притеснения мигрантов. См.: Reeves M. Clean Fake. P. 509.

1109

Фаршад Хаджиев: из интервью, 11 ноября 2007 г.

1110

О попытках мигрантов из Центральной Азии и с Кавказа отстоять свои права находиться в этих городах и бороться с дискриминацией см., например: Kornienko O., Agadjanian V., Menjivar C., Zotova N. Financial and Emotional Support in Close Personal Ties among Central Asian Migrant Women in Russia // Social Networks. 2018. Vol. 53. № 2. P. 125–135.

1111

Sahadeo J. Russian Colonial Society in Tashkent.

1112

О том, как возможна устная история, см.: Томпсон П. Голос прошлого. Устная история. С. 43–48.

1113

В нескольких случаях, как выяснилось, найденные респонденты жили в Ленинграде / Санкт-Петербурге только после 1991 г. или же их опыт связан с другими городами европейской части СССР. Обычно мы проводили интервью с ними для сбора общей информации, но фрагменты не вошли в исследование как таковое.

1114

О процессе интервью как о форме отношений между людьми см.: Portelli A. The Peculiarities of Oral History // History Workshop Journal. 1981. Vol. 12. № 1. P. 96–107.

1115

Berdahl D. «(N)ostalgie» for the Present; Boym S. Common Places; Todorova M., Gille Z. Post-Communist Nostalgia.

1116

Об этом явлении см.: Shircliffe B. «We Got the Best of That World»: A Case for the Study of Nostalgia in the Oral History of School Segregation // Oral History Review. 2001. Vol. 28. № 2. P. 59–84. URL: https://www.jstor.org/stable/3675778.

1117

Boele O. Remembering Brezhnev in the New Millennium: Post-Soviet Nostalgia and Local Identity in the City of Novorossiisk // Soviet and Post- Soviet Review. 2011. Vol. 38. № 1. P. 3–29.

1118

Oushakine S. «We’re Nostalgic but We’re Not Crazy».

1119

Portelli A. The Peculiarities of Oral History.

Content

Джефф Сахадео
Голоса советских окраин. Жизнь южных мигрантов в Ленинграде и Москве

Список сокращений

Благодарности

Особые замечания о терминологии книги

Введение Пути в центр(ы)

Глава 1 Глобальные советские города

От империи к Союзу

Города, страны и миграция после Второй мировой войны

Советский Союз отворачивается от южных республик

Трудности с пропиской

Глава 2 Дружба, свобода, мобильность и образ «старшего брата»

Эволюция принципа дружбы народов

Дружба народов в Ленинграде и Москве

Дни. Недели. Декады

Гордость за родину и свобода

Что значит быть советским человеком: о нации и образе «старшего брата»

Тоска по СССР

Глава 3 Найти свое место и обустроиться в двух столицах

Дом и место вдали от дома

От периферии к ядру

Первые впечатления и первые контакты с городскими жителями

Новообретенный дом

Глава 4 Расы и расизм в СССР

Уровень нетерпимости в принимающих городах

Реакция мигрантов на дискриминацию

Государство, (не)терпимость к приезжим и дом

Глава 5 Стать «своим» в двух столицах

Сети связей и чувство принадлежности

Статус и города

Работа и достижение успеха

Свои, отношения между полами и секс

Свои и государство

Городская жизнь и лояльность

Глава 6 Мигранты как маргинальный слой общества

Путь в крупные города

Адаптация

Принимающее сообщество: восприятие и встречи

Движение и идентичность

Связи с домом

Глава 7 Перестройка

Ранняя перестройка

Забытая периферия

Начало кризиса

Центр не держит: 1990–1991 гг

Нелегкий выбор: остаться в городе или уезжать домой?

Заключение Мигранты: красные или «черные»?

Приложение Устные истории мигрантов Места, люди и их взаимоотношения

Примечания

Библиография

Примечания