Лидия Богова

Олег Табаков

Москва

Молодая гвардия

2023

Автор выражает признательность за помощь в подготовке издания Марине Вячеславовне Зудиной, Российскому государственному архиву литературы и искусства, Музею МХАТ и лично Марфе Бубновой и Марии Смоктуновской, Музею Московского театра «Современник» и лично Татьяне Прасоловой, саратовскому Дворцу творчества детей и молодежи им. О. П. Табакова и лично Таисии Никитиной и Анатолию Лободе, а также фотографам Игорю Александрову, Валерию Плотникову и Екатерине Цветковой.

© Богова Л. А., 2023

© Киноконцерн «Мосфильм» (Кадры из фильмов), 2023

© Издательство АО «Молодая гвардия», художественное оформление, 2023

* * *

Есть и были актеры, для которых играть — всегда в радость. Я такой. Может, благодаря этому я вообще живу. Благодаря этому и этим.

Олег Табаков

Глава первая. Саратов. Детство. Юность

Щебечут, свищут, — а слова

Являются о третьем годе.

Борис Пастернак

Все люди вспоминают детство. И неудивительно, ведь детство — главная кладовая наших чувствований. Воспоминания Олега Табакова о детстве светлые. Волга, простор, солнце. В окружении близких и любящих людей дышалось легко и свободно. Отец, мама, бабушки дарили ощущение благополучия и надежности.

Отец, Павел Кондратьевич Табаков: «Человеческое достоинство он умудрялся не терять ни в повседневной жизни, ни на войне. Умница, спортсмен, хороший шахматист, он был тем самым аккумулятором, от которого заводились люди, машины, женщины, дети. Много читал, эту страсть передал и мне»[1].

После войны родители будущего актера расстались, у Павла Кондратьевича образовалась новая семья. Но добрые отношения они сумели сохранить, словно не существовало тогда привычных сегодня обид, претензий, публичных дрязг при расставании. И не только потому, что делить было нечего — воспитание не позволяло громко выяснять отношения, да и пережитые военные испытания привнесли коррективы в шкалу ценностей.

Мама, Березовская Мария Андреевна: «В быту довольствовалась малым. Душой всегда тянулась к Прекрасному. Естественной потребностью ее души было грузинское правило: „Отдал — стал богаче“. От нее я унаследовал психологическую остойчивость — сопротивляемость крайним психологическим ситуациям, жизненным стрессам». Незримую эмоциональную связь с матерью Олег Павлович сохранил до конца жизни. Его воспоминания о Марии Андреевне лишены сентиментальности, но в них всегда чувствуется ласковая прочность. Вероятно, главным, что связывало мать и сына, были доверие и открытость. Она была деликатным человеком, но не боялась рассказывать ребенку о материальных трудностях быта, советовалась по вопросам траты денег. В их отношениях всегда присутствовало материнское желание поддержать, вселить силы. Вероятно, отсюда сохранившееся у Табакова на всю жизнь ощущение защищенности, которую подарила ему мать. Нет в воспоминаниях Олега Павловича рассказов о том, что она на чем-то категорично настаивала или чего-либо жестко требовала. Она обладала мудростью, на которую способны единицы, — и, конечно, великодушием. В памяти людей, которые лечились у Марии Андреевны, а таких в Саратове было множество, она осталась не только как серьезный профессионал, но и как добрый, отзывчивый человек.

Уроки жизни ребенок познает прежде всего через поступки близких людей. Как многие подростки, Табаков начал рано интересоваться, кто его предки. Однажды показал пожелтевший рисунок, напоминающий то ли ступенчатую лестницу, то ли генеалогическое дерево своего происхождения. Детским почерком почти на каждой ступени слева стояло имя (на правой были пропуски). Он пояснил, что все предки за исключением отца матери были простолюдинами. Прадед по линии отца, Иван Иванович Утин, был из крепостных, воспитывался в семье зажиточного крестьянина, который и дал ему свою фамилию — Табаков. Деда, Кондратия Ивановича Табакова, актер сохранил в памяти как человека пьющего, но сильного, мастеровитого, трудолюбивого. Работал дед слесарем и был востребован до конца жизни. А вот о любимых бабушках актер рассказывал трогательно и смешно. Вероятно, в обеих присутствовала некая искра таланта в воспоминаниях чувствовались и их природная сметливость, и юмор. Они были разными: дородная, крупная Анна Константиновна Матвеева, жена Кондратия Ивановича, смотрела на жизнь трезво, поддерживала и уважала все, что создается руками, что можно наглядно увидеть и потрогать. Баба Оля, родительница матери, натура артистичная, осталась в памяти как прекрасная исполнительница украинских песен. Обе бабушки имели четыре класса образования, но, как утверждал Олег Павлович, это было как среднее образование сегодня. Верю, потому что моя мама, окончившая пять классов в сельской школе, помогала мне в школе разбираться в вопросах геометрии. Но главным было, конечно, то, что бабушки любили внука, а значит, защищали, оберегали, приходили вовремя на помощь.

Генеалогическое древо, что рисовал в детстве Табаков, было не слишком развесистым, но он знал его назубок. И даже различал в себе отдельные национальные источники, признаваясь: «Во мне слились и мирно сосуществуют четыре крови: русская и мордовская — по отцу, польская и украинская — по матери». Сентиментальность и чувствительность относил к украинским корням. Его поразительное чувство языка завораживало, когда он начинал петь: «Сонце низенько, вечiр близенько». А воспроизведение им слов бабушки «пiдышло пiд груди, не можу бiльше» с характерным жестом вызывало у слушателей непременную улыбку.

Баба Оля была простой крестьянкой, а вот ее муж Андрей Францевич Пионтковский — польский дворянин. Он умер в 1919 году в собственном имении в Одесской губернии. Да-да, в своем имении! В стране шла бурная «экспроприация», проще говоря, уничтожение помещиков и их собственности, а он жил в своем имении, и содержали его, оберегали от новой власти крестьяне, которых он «угнетал». Подробности о жизни семьи в то время пытливый подросток узнал от брата матери, дяди Толи, — человека глубокого, серьезного и честного. Он жил тогда в Одессе, которую после 1917-го охватило безвластие. Монархисты, анархисты, большевики, приверженцы Временного правительства, батька Махно, атаман Петлюра… Власть менялась чуть не каждый день. Между тем город входил в черту оседлости, и каждая новая власть начинала деятельность с решения «еврейского вопроса». Дед прятал в имении еврейских детей и стариков. Дядя Толя, будучи подростком, хорошо запомнил, как седой старик с пейсами, спасаясь от бандитов, со страху перескочил забор дедовского дома высотой в полтора метра. Детское воображение Табакова картину услышанного сделало столь осязаемой, что стало для него критерием возможностей человека. Своих студентов на вступительных экзаменах он часто загадочно вопрошал: «Через забор в полтора метра со страху можешь перепрыгнуть?» Уверенного ответа так никто и не дал. Быть может, с тех пор Табаков принципиально отвергал любой антисемитизм.

Когда родители поженились, у Марии Андреевны это был третий брак, у Павла Кондратьевича — второй. Первый муж матери Андрей Березовский застрелился в припадке ревности, второй, Гуго Юльевич Гольдштерн, румынский революционер и советский разведчик, погиб в 1933 году за границей — как тогда говорили, «при исполнении служебных обязанностей». В этом браке родилась Мирра, единоутробная сестра Олега Павловича. До войны семья Табаковых вселилась в огромную коммунальную квартиру. Двухэтажный кирпичный особняк, принадлежавший до революции известному врачу Бродту, находился на одной из центральных улиц Саратова, он сохранился до сих пор, как многое в этом старинном приволжском городе. Мария Андреевна получила огромную комнату в 45 метров на втором этаже, а Павлу Кондратьевичу удалось заполучить еще одну комнату за стеной. Вход в комнаты был через разные подъезды, но семья общалась через книжный шкаф, который разделял общее жизненное пространство. Так они и жили: мать, отец, бабушки, дети Мирра и Олег. Был еще сын отца от первого брака Женя, он жил со своей мамой Евгенией Николаевной, но тоже нередко гостил у Табаковых и на всю жизнь сохранил с Олегом дружеские отношения.

Понятие и ощущение Дома для Табакова с детства было гораздо больше, чем просто родные стены и крыша над головой. Дом для него всегда оставался символом почвы под ногами, безопасности, где ты всегда найдешь понимание, поддержку и защиту. Да, в Доме рядом с тобой живут самые близкие тебе люди, с которыми ты общаешься постоянно. Это мама и папа, сестра, братья, бабушки, дяди и тети. Но Дом — что не менее важно — еще и круг общения, место встречи людей, часто не похожих друг на друга. В общении с ними постигались первые смыслы той жизни, что текла за стенами дома. Профессия родителей определила круг людей, вхожих в дом Табаковых. Олег Павлович вспоминал, что взрослое окружение состояло из истинных и негромких интеллигентов. Эти люди были воздухом, атмосферой дома. Именно с ними связаны воспитанные в нем с детства понятия достоинства, порядочности, «смелость и широта взгляда на реальность своего времени». Эти качества побуждали принять в себя общее горе страшной войны и одновременно помнить о том, что во многих семьях было личное горе, не обязательно с войной связанное.

Однажды в общении со студентами Табаков вдруг заметил, что понимает тех, кто нынче тоскует по тесной «двушке» и многонаселенной кухне, где все члены семьи всегда были рядом. Сказал так, будто сам себе в чем-то признался, мысль развивать не стал, но было понятно, что за словами кроется нечто важное и сегодня несуществующее. Когда он рассказывал о детстве, всякий раз слушающие замирали, поражаясь блистательной эмоциональной памяти, точности деталей того времени и окружения. Было ощущение, что память буквально впечатала в его сознание отдельные случаи. Только любовь и радость каждого прожитого дня могут этому способствовать. Ты реально видел стоящую на пригорке загородную дачу, что на лето снимали родители, и хозяина, который предложил детям, чтобы не таскать арбузы с горы, ловить их внизу, когда он будет их скатывать. Смех стоял на всю округу! То, что катилось мимо, разбивалось, и «в воздухе пахло солнцем и сахаром». А уж когда он делился своими детскими ощущениями, носившими главным образом гастрономический характер, многие вздыхали и понимающе переглядывались. Вероятно, у большинства существовали схожие истории. Например, воспоминания Табакова о знаменитых саратовских помидорах невольно вызывали желание сглотнуть слюну.

Но все довоенные радости закончились разом в июне 1941-го. Исчезли занятия немецким языком в подготовительной школьной группе, ушла постоянная опека, пришли напряжение и тревога, вкусовые пристрастия сменились постоянным желанием что-нибудь съесть. Отец, Павел Кондратьевич, сразу ушел добровольцем на фронт и до самой Победы возглавлял военно-санитарный поезд, который вывозил раненых из-под огня с передовой в тыл, нередко становясь мишенью для фашистов. На этом поезде № 87 он объездил почти все фронты. Мать, Мария Андреевна, сутками пропадала в госпитале, а в конце 1942 года серьезно заболела брюшным тифом. Из болезни выкарабкивалась с трудом, от истощения долго не могла встать на ноги. Каждый появившийся кусок съестного старалась отдать детям, поэтому бабушка, когда мать приносила ей в кастрюльке бульон из кусочка курицы, садилась рядом и строго следила, чтобы дочь съела все сама. Начиналась настоящая голодуха. Все ценное продали — и бабушкины припрятанные червонцы, и огромную библиотеку. Сохранилось только несколько книг.

Читать Табаков начал рано, лет с четырех. А за войну выучил наизусть «Робинзона Крузо» Даниэля Дефо, жизнеописания Суворова, Кутузова, Багратиона, Барклая де Толли, Нахимова, Корнилова, Макарова. Спустя десятилетия Олег Павлович с его удивительной памятью мог пересказать содержание каждой книги близко к тексту, не забыв упомянуть имена авторов иллюстраций. Приходившие с фронта от Павла Кондратьевича письма читали вслух всей семьей, но отвечал младший Табаков всегда сам, подписываясь — «маршал Лёлик Табаков». И конечно, не забывал просить прислать «что-нибудь вкусненькое». Чувство голода не покидало ни на минуту, посему первую присланную отцом посылку он запомнил на всю жизнь: там аккуратно были сложены большие южные яблоки, американская тушенка и детская книжка в стихах. Стихи были смешные, поэтому тоже запомнились: «Это — „юнкерс“, так и знай, поскорей его сбивай». Как ребенок, читавший эти строки, сможет сбить ненавистный «юнкерс», осталось на совести автора рифмованной пропаганды.

Саратов всегда считался городом хлебным, но именно в Поволжье случилось одно из самых трагических событий в отечественной истории ХХ века. Голод там был очень жестоким как после Гражданской войны, так и в 1932–1933 годах. Уже в первые месяцы Великой Отечественной войны многие снова начали ощущать нехватку продуктов, пускай и не в таких масштабах. Как на любой войне, кто-то на голоде обогащался, а кто-то от голода умирал. Первое серьезное преступление, в котором признался честолюбивый «маршал Лёлик», связано тоже с чувством голода. Старшая сестра Мирра приносила из школы сладкие коржики для матери. Однажды мальчишка не выдержал, тайком стащил один коржик и съел. Взрослые не ругали его, но долго не разговаривали с мелким воришкой. Это подействовало, бойкот родных людей запомнил на всю жизнь. А вторая кража вообще поставила крест на подобной деятельности. Бабушка пригласила его на пирог, который назывался «кух», вероятно, от немецкого слова «kuchen» — рецепт поволжских немцев, живших вокруг Саратова до войны. Лёлик пробрался на кухню, послюнявил ладонь, приложил ее к пирогу и облизал сладкую посыпку. Изобличен был по отпечатку ладони — позор жуткий! С этого случая он с воровством завязал навсегда.

Помимо голода, война оставила в памяти мальчишки огромное черно-красное зарево над Саратовом — бомба попала в нефтезавод «Крекинг», — нищих, не стеснявшихся просить милостыню, и множество инвалидов на костылях. Для того чтобы Мария Андреевна после тифа окончательно встала на ноги, родственник определил ее в армию. Шаг на первый взгляд странный, но там давали паек, и она получила возможность кормить детей. Так семья оказалась в городке Эльтон, который находился на берегу одноименного соленого озера. Это была Прикаспийская низменность, откуда недавно выбили немцев и сразу же открыли госпиталь. Ехали туда несколько суток. От той поездки в памяти остался горький воздух бескрайней степи, цветы чертополоха, блестящая от соли вода в озере и запах пирога, которым их угостил военный в поезде. Запомнилась и встреча на перроне с начальником госпиталя. В руках у него был кусок белого хлеба с маслом. «Такое чувство, будто он солнце держал в ладонях», — вспоминал Олег Павлович.

Говорят, голод улучшает умственные способности. Это спорно, но бесспорно, что голод обостряет вкусовые ощущения, превращая одних в гурманов, а других — в тех, кто пожизненно не способен заглушить постоянное желание что-то съесть. В Табакове было и то и другое. Стремление самому все попробовать заслужило ему репутацию тонкого дегустатора. Игорь Кваша вспоминал: «У него были термины, главный из которых — еда качественная и некачественная. Бывало, спросишь, Лёлик, как считаешь, качественная еда в этом ресторане? В точности ответа можно было не сомневаться».

Мария Андреевна получила назначение в госпиталь № 4157, до войны это была мощная бальнеологическая лечебница. Грязи там сохранились, их по-прежнему подвозили в госпиталь, и выздоравливающие получали грязевые ванны и другие назначения. Семья жила там целых два года. Госпиталь, где мать работала врачом-терапевтом, находился рядом, и днем она прибегала проверить, чем заняты дети. Иногда приносила что-то из оставшейся госпитальной пищи, а когда у нее был выходной день, все вместе варили пшенную кашу на таганке. «Таганка, — ответил однажды на вопрос студента Табаков, — это металлический кружок на четырех ножках, под который мы подкладывали высохший степной бурьян».

Вслушиваясь в рассказы Олега Павловича о детстве, я часто ловила себя на мысли, как много ушло из нашей жизни слов, понятий, явлений. Местные жители в том городке были русские и казахи. Однажды, уже в наши дни, я спросила у казаха, что такое «сарсу»? Ответил расплывчато, мол, что-то съестное, делали когда-то, а сейчас новые технологии, новые названия…. А с каким восторгом на одном из уроков Табаков воспроизводил в памяти это кушанье из высушенной молочной сыворотки, показывая, как оно поедалось, как это было сытно, и все невольно аппетитно сглатывали слюну. Как-то в его рассказе прозвучала фраза: маму часто вызывали ночью в госпиталь и за ней приезжала санитарная двуколка. Поймав чей-то недоуменный взгляд, он спросил: вы знаете, что такое «двуколка»? В ответ — молчание. Никто не знал и что такое альчики. А это была главная игра тех лет у мальчишек. Альчики — бараньи позвонки, в середину которых заливался свинец, который назывался «бита». Альчики, пояснил Олег Павлович, стоили денег, хранились они в мешочках, к концу пребывания в Эльтоне он играл мастерски и скопил целый мешок костей. И тут же продемонстрировал с помощью спичечного коробка своего рода «мастер-класс» в этой игре.

Да, то, чему научился в юном возрасте, забывается редко. Детские забавы тех лет были бесхитростными. Обруч, который катился рядом, создавал ощущение, что ты едешь на машине. Стрела, которую сделал раненый солдат, посредством прутика с веревкой пускалась высоко в небо и медленно «па-адала, па-адала» — в это время можно было мечтать, загадывать желания. Мальчишеская жизнь не была лишена опасных приключений. Взрывы оставшихся после боев боеприпасов многих тогда оставили калеками. И конечно, сохранилось в памяти неизгладимое впечатление тех лет — потрясение и восторг от бескрайней эльтонской тюльпанной степи. Белые, красные, желтые, лиловые тюльпаны затопляли все пространство до горизонта. Тюльпаны до цветения предварялись подснежниками. Перед тем как тюльпанам распуститься, луковицы от подснежников становились сладкими. Назывались они «бузулуки», дети их выкапывали и ели. Вкусно было!

К началу войны Олегу Павловичу было около шести лет, к концу — около десяти. Четыре года войны. В этом слове даже на уровне детского сознания он ощущал тогда великое человеческое братство, которое в наибольшей степени было приближено к библейскому пониманию. Через сорок лет драматург Михаил Рощин найдет литературную формулировку этого ощущения: «Будь проклята война, наш звездный час!» Табаков эту фразу повторял во всех интервью. Невольно вспоминаются слова моей доброй знакомой, жены известного генерала, с которым она прошла всю войну. На вопрос, какой главный день был в ее жизни на войне, она ответила: «1945 год. Весна. Мы освободили Вену. Через два дня состоялся торжественный вечер в огромном театральном зале. Когда мы вошли в ложу, весь зал встал. Аплодисменты не смолкали несколько минут. Слезы подступили, в те минуты я верила: в мире все будет хорошо!» Это был «звездный час» одного из участников той страшной войны, но у каждого были такие часы, прежде всего связанные с наступлением мира, с долгожданным возвращением домой.

Главная радость в те годы и детей, и взрослых — кино. День, когда в поселок привозили новые фильмы, становился праздником. Среди других Табакову запомнился фильм «Радуга», где героиня, убив фрица, говорила: «Радуга — это доброе предзнаменование!» В Эльтоне состоялось «крещение в артисты» — первый выход Олега на сцену. Это случилось в госпитале, где он вместе с Марией Андреевной принял участие в постановке самодеятельного военного скетча, в котором произносил всего одну фразу: «Папа, подари мне пистолет!» И ведь запомнил эту единственную фразу! Правда, как потом Мастер признавался студентам, исполнитель был чересчур активен и повторял эту единственную фразу куда чаще, чем было предусмотрено в тексте, поэтому обращал внимание публики на себя, огорчая тем самым того, кто играл роль отца. Тогда юный артист впервые задумался: «Что же это за профессия, которая приносит столько расстройства?» Надо сказать, что творческие порывы не были чужды семейству Табаковых, Мария Андреевна читала стихи на вечерах, стесняясь и одновременно гордясь. А ее мать, баба Оля, так распевала песни в манере Лидии Руслановой, что заслушаешься. Смирив артистические страсти предков, природа не выдержала и на Олеге Табакове допустила прорыв. Все родные — медики, отец — врач-биохимик, мать — терапевт, дядя — специалист по рентгеновской аппаратуре, сестры и братья пошли по стопам родителей, и Олег первым нарушил традиции семьи, не пойдя в медицину.

Домой мать с сыном возвратились в сорок пятом. Ехать пришлось срочно: умерла бабушка Оля, самый близкий мальчику человек. Она не раз его выхаживала, была заступницей во всех конфликтах и ссорах. С этим смешанным чувством горя и радости ехали домой. Вернувшись в Саратов, Мария Андреевна вынуждена была служить на двух работах сразу: днем рентгенологом, вечером терапевтом. Стремясь обеспечить детей, себя не жалела и позволяла только одну роскошь. Собрав последние деньги и посоветовавшись с детьми, покупала билеты на гастрольные концерты московских артистов — Святослава Рихтера, Дмитрия Журавлева, Александра Вертинского, балерины Марины Семеновой.

Жизнь постепенно входила в мирное русло. Мирра и Женя учились в медицинском институте. Олег пошел в третий класс мужской средней школы № 18, что находилась рядом с домом. Учился легко, хотя зубрилой не был, а потом, как сам признался, учиться перестал — и стал читать. С восьмого по десятый класс прочел всю русскую классику — и рекомендованную, и не рекомендованную тогдашней программой. А также литературу конца девятнадцатого века и начала двадцатого — раза по два, а то и по три! Пьесы — горьковские, чеховские, гоголевские… Он читал лежа, а рядом стояла трехлитровая банка с разведенным вареньем и черненькие сухарики — белый хлеб все еще был роскошью. Хлебушек порезан, маслицем тоненько намазан, сольцой посыпан… Так была прочитана целая гора литературы.

Тогда же он начал собирать библиотеку. Собирал своеобразно: покупал по 10–15 экземпляров приложения к журналу «Красноармеец»: где издавались всякие любопытные книжечки — «Озорник» Виктора Ардова, «Прекрасная дама» Алексея Толстого, полузапретный «Золотой теленок» Ильфа и Петрова… Он все это покупал и хранил, будто зная, что через какое-то время эти тоненькие издания могут стать дефицитом. И когда этот момент настал — «уступал их за большую цену». Да, жизнь в те годы заставляла взрослеть рано, проявляя в детях способность выживать в самых тяжелых обстоятельствах. В рассказах Табакова о том времени подкупает способностью увидеть себя со стороны, каким-то событиям улыбнуться, а над чем-то задуматься. Живой, сообразительный, с бурной фантазией, он напоминал Тома Сойера, который даже скучную обязанность покрасить забор мог превратить в театральное действо.

Его кипучая энергия все время искала реализации самых неожиданных задумок. Когда ему еще десяти лет не исполнилось, он «закосил» довесок от буханки. В большой комнате стоял стол на четырех ногах, которые внизу сходились крестом, а посередине была планка. Сходив в магазин, Олег получил хлеб с довеском, а, придя домой, довесок скрыл — нагнулся и положил его на планку. На следующий день опять сходил за хлебом и положил на планку уже два довеска. На третий день оба довеска «пустил» в дело, а половину буханки изъял. Так со временем образовалась целая буханочка, с которой он пошел в школу, которую ремонтировали немецкие военнопленные. Отдал одному пленному буханку и сговорился, чтобы тот сделал ему деревянный автомат. Гешефтмахерство, признается актер, рано в нем проявилось, и «пришедший капитализм с нечеловеческим лицом мне не страшен — я был к нему готов!».

Но жизнь, пугающая фактами и рассказами близких людей, тоже рано ворвалась в сознание подростка. Запомнились слова дяди Толи, который однажды назвал Сталина убийцей миллионов. Как-то Олег провожал мать на вечернюю работу, и вдруг сзади они услышали женский голос: «Не оборачивайтесь! Я буду рассказывать, а вы не оборачивайтесь». Табаков все же обернулся — это была мать друга семьи Самуила Борисовича Клигмана, влюбленного в Марию Андреевну. Она рассказала, как ее сына пытали в кабинете следователя, как защемляли его мужскую плоть в дверном косяке, требуя дать показания против Марии Андреевны. В вину им вменялось групповое прослушивание «Голоса Америки» и чтение газеты «Британский союзник». Следователи хотели состряпать дело об организации, боровшейся против режима, но Самуил Борисович никого не назвал и тем самым спас семью Табаковых.

Так что к пятнадцати годам подросток знал, что происходит в стране. Да и не требовалось много ума, чтобы это понять, достаточно понаблюдать за окружающими, увидеть, как бабушка, которая, услышав в ночи звук подъезжающей машины, подходила к окну, долго стояла, потом крестилась и шептала: «Увезли». Внешне, вспоминал Олег Павлович, он выглядел смирным и лояльным советским юношей. На самом деле жил совсем иной внутренней жизнью, мечтая о покушении на тирана. Он даже пытался организовать в школе что-то вроде содружества декабристов, в котором, правда, согласился участвовать только один из друзей. Кто-то из отказавшихся приятелей вступать в содружество, видимо, проговорился, и только смерть Сталина уберегла «заговорщиков» от серьезных неприятностей.

Естественно, знать больше многих и не иметь возможности сказать об этом открыто — тяжкая душевная ноша для молодого человека. Начинаешь жить двойной жизнью. Это как маска, которая прирастает к лицу, избавиться от которой невозможно. Все время себя контролируешь: принято — не принято, дозволено — не дозволено, и не замечаешь, как гнетущая самоцензура становится органичной. Долго так продолжаться не может: происходит деформация личности или случается психологический срыв. Отцовского внимания сыну явно не хватало — как уже говорилось, вернувшись с фронта, Павел Кондратьевич ушел из семьи и стал жить в том же Саратове с бывшим врачом своего санитарного поезда Лидией Степановной. Скоро, в 1949 году, у них родилась дочка Наташа — сводная сестра Олега, с которой он тоже всю жизнь сохранял теплые отношения. Не прекращал он общаться и с отцом, но главную роль в его жизни, конечно, играла мать.

Заметив среди приятелей Олега «хулиганствующих элементов», проживающих рядом с их домом, Мария Андреевна решила оградить сына от дурного влияния улицы и своевременно отвела семиклассника в шахматный кружок городского Дворца пионеров и школьников. Уже в восьмом классе сын получил третий юношеский разряд. В том же Дворце пионеров состоялась встреча, определившая судьбу подростка. Однажды в шахматный кружок заглянула высокая, красивая женщина, искавшая на новую постановку недостающих мальчишек. Среди приглашенных был и Олег Табаков. Она попросила его «громко-громко, на весь зал» произнести фразу: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» Суровый вердикт «голосок слабый, но попробуем» не помешал зачислению четырнадцатилетнего парня в новобранцы театральной студии «Молодая гвардия».

Имя женщины, пригласившей подростка в свой коллектив, требует отдельного рассказа, потому что в юности на человека все может оказать влияние: и прочитанная книга, и яркое событие, в центре которого ты оказался случайно, и встреча с необычным человеком. Каждый год в начале сентября у дверей саратовского Дворца пионеров возникала многочисленная толпа из детей и взрослых. Прохожие, недоумевая, интересовались, что здесь происходит. Ответ удивлял: идет экзамен в театральную студию. Выдержать экзамен могли единицы, а желающих были сотни. Конкурс всегда серьезный, отбор жесткий, некоторые справедливо сравнивали его с поступлением в театральные вузы. Руководила студией Наталия Иосифовна Сухостав — личность в Саратове легендарная, женщина с неожиданными сюжетными линиями в жизни. Дочь знаменитого в городе врача-эпидемиолога чешского происхождения Иосифа Карловича Сухостав, бесспорно, была талантлива. Счастливое детство, юность, полная планов и надежд. Умница, красавица, победитель всех поэтических состязаний, в которых принимал участие и отец Олега Павел Кондратьевич, которого она называла запросто «Павлуша». Надо заметить, что поэтов Серебряного века она и в старости читала наизусть целыми страницами, но колесо истории безжалостно прокатилось по судьбе: арест отца, который вернулся из тюрьмы безнадежно больным, потом расстрел мужа Виктора Томашайтиса, работника прокуратуры и чемпиона России по теннису.

О трагической судьбе Виктора Казимировича, о том, как он, не выполнив план по осуждению и расстрелу предполагаемых вредителей, сам был расстрелян, Олегу рассказал отец. Павел Кондратьевич, тоже способный спортсмен, хороший лыжник и шахматист, играл с мужем Наталии Иосифовны в теннис. Когда были опубликованы письма Томашайтиса, найденные народным артистом России Владимиром Красновым, открылась неведомая многим страница жизни Наталии Сухостав. Казалось, беда никогда не даст ей передышку. Из Театра юного зрителя, где она играла ведущие роли, ее выгнали с «волчьим билетом». На руках была беспомощная мать, на работу нигде не брали, даже в аптеке мыть пробирки. Удивительно, но она не замкнулась, не озлобилась, не впала в депрессию. Вот что значит серьезное дореволюционное воспитание, в котором ощущение своей самобытности и независимость мышления были непобедимы!

Потом судьба смилостивилась: то ли это был счастливый случай, то ли война смягчила нравы людей, но литературная композиция, подготовленная ею с детьми для раненых бойцов в госпитале, который находился во Дворце пионеров, осталась в памяти. Через год, когда госпиталь съехал, руководители Дворца пригласили ее на работу с детьми. Конечно, она не предполагала, что сюда она будет приходить сорок лет, а организованная ею театральная студия станет главным делом жизни. Облик Наталии Иосифовны до сих пор у многих в памяти: высокая, худая, короткая стрижка, летящая походка, огромные влажные глаза и ярко подведенные губы. В любой позе — прямая спина и удивительная выразительность рук. Сама рука в покое, в движении только кисть, ухоженная, с длинными пальцами, унизанными тяжелыми кольцами. Став взрослой, я разглядела: обычные, правда не лишенные оригинальности дешевые колечки. Но как она их носила! Табаков говорил, что ему она всегда напоминала кумира молодости — Марлен Дитрих.

Позже, встретив разных людей ее поколения, я поняла, что это типичная дореволюционная интеллигентность. Конечно, перестроившаяся на новые времена, но сохранившая прежние привычки, манеры, какие-то повадки прошлого. Так старые профессора в университете сохраняли любезность в отношениях со студентами и постоянную готовность увидеть в каждом из нас коллегу. Как говорится, леди нельзя сделаться, ею надо родиться. У Наталии Иосифовны был безошибочный вкус на подлинное, настоящее и серьезное. С точки зрения классической педагогики, конечно, она во многом была не права. Нельзя кричать на детей, непозволительно в негодовании бросать предметы или стучать по столу, когда дети плохо слушают. Ласки, готовности к похвалам и поощрениям в ней было маловато, если не сказать не было вообще. Думаю, вся тайна ее педагогики заключалась в даре интуитивного угадывания талантливости (творческой или просто человеческой) в желторотых, нескладных, не понимающих себя ребятишек, в умении оставаться интересной им на долгие десятилетия.

Сотни детей прошли через студию Наталии Сухостав. Конечно, далеко не все они стали актерами, но уважение к людям театральной профессии сохранили на всю жизнь, получив в раннем детстве прививку от пошлости и подлости жизни. Человек безукоризненно честный и щепетильный в быту, она была столь же щепетильна в отношениях с людьми. Вспышки страстей не обходили ее стороной, иногда она могла нагнать такого страха, что многие, как и Табаков, запомнили это навсегда. Человек принципов, она никогда не скрывала своей позиции. Лгать, кокетничать, сочинять собственную значимость при ней было глупо и бессмысленно. Помню, как она погрозила пальцем первокласснику, опоздавшему на репетицию: «Табаковых среди вас нет, работать надо!» Не знаю, запомнил ли эти слова тот мальчишка, но мы, старшеклассники, находившиеся в комнате, переглянувшись, согласились — Табаковых среди нас не было.

Когда Олег Павлович приехал в Саратов уже известным актером после первых ролей в кино, в студии с ним состоялась встреча. Он радостно и возбужденно что-то рассказывал, показывал, буквально летая по комнате, все в восхищении следили за его передвижениями, пока не раздался голос нашего педагога: «Олег, сядь!» И он послушно опустился на стул. Какая-то одержимость во всем, что делала Наталия Иосифовна, внушала нам, подросткам, веру и надежду. Надежду не только на себя, но и на жизнь, которая непременно будет справедлива к тебе, если ты будешь честен, порядочен, трудолюбив. Все, что связано с теми временами, о которых она много рассказывала, представлялось нам Атлантидой, своего рода допотопной цивилизацией, факт существования которой никто не отрицает, а вот ощутить ее подлинность, природу ее людей и нравов нам уже не дано. Словом, ушедшая натура.

Отношения со своим первым театральным педагогом Табаков сохранил до конца ее жизни, оставив о ней пронзительно тонкие и точные воспоминания. А главное, поступками сохранил о ней память в истории города. Благодаря его хлопотам случилось важнейшее событие — открытие на здании саратовского Дворца пионеров мемориальной доски театральному педагогу Наталии Иосифовне Сухостав, у которой учились жизни и искусству сотни детей. Важнейшее, потому что нельзя воскресить человека или отменить перенесенные им душевные мучения, но запечатлеть в людской памяти то, что он сделал в жизни, восстановив тем самым справедливость, вполне возможно. Когда в 1990 году Наталия Иосифовна умерла, ученики поставили на ее могиле памятник. У каждого студийца остались свои воспоминания о педагоге. Табаков рассказ о ней всегда начинал с пушкинских строк: «Нет, весь я не умру, душа в заветной лире мой прах переживет…» Он был убежден, что эта цитата удивительно точно применима к его памяти о Наталии Иосифовне, и всегда помнил важные для себя ее уроки.

Во-первых, она неодинаково относилась к воспитанникам. Требовательна, критична, а порой и нетерпима была только по отношению к одаренным детям. Словно внушала: тебе много дано — с тебя и спросится. Олег Павлович вспоминал, что его чаще всего ругали за опоздания. Грех этот родился оттого, что жил он близко, выбегал из дома либо без трех, либо без четырех минут до начала занятий, иногда успевал, а иногда опаздывал. И вот однажды, опоздав в очередной раз, был вынужден выслушать отповедь руководителя. Признался, что прошло больше семидесяти лет, а он помнил те слова, простые, жесткие, обидные, бьющие по самолюбию, которые нашла Наталия Иосифовна. Во-вторых, она сумела вложить в ребенка простую и важную мысль: мы занимаемся серьезным и важным делом и ответственны перед теми, кто вечером приходит нас смотреть. Пожалуй, с той поры, со спектакля «Красный галстук» по пьесе Сергея Михалкова, и поселилось в Табакове желание: «Не подвести бы их!» — имея в виду зрителей.

Касаясь вопроса отношений театра со зрителем, Олег Павлович был особенно щепетилен: актер должен быть достоин зрительского доверия. И в конце жизни особо гордился, что прошли десятилетия, сменились несколько генеральных секретарей и три президента, а зрители никогда не отказывали ему в доверии. Но это не мешало студийцам оставаться детьми, озорниками. Они шутили, разыгрывали, хулиганили, словом, были нормальными ребятами, с замашками взрослых людей. После репетиции никому не хотелось расходиться, домой шли не сразу, а заглядывали в забегаловку, которую называли «Кабаре», на углу Максима Горького и Ленина, покупали на всех две бутылки клюквенного морса и каждому по пирожку с ливером и беседовали часами. Наверное, сегодня это можно назвать игрой, но всерьез: уже тогда они были театральные люди.

Табаков вспоминал, что в студии он не только обрел настоящих друзей, но и впервые изучил «науку страсти нежной». В шестнадцать лет он влюбился в девочку из хореографического кружка Нину Кудряшову: «Эротика в юношеском возрасте имеет несколько иное значение, нежели в зрелые годы. Чтобы обрести право хоть как-то прикасаться к моей возлюбленной, я не поленился пойти в хореографический кружок, когда у них не хватало мальчишек, и принять участие в балете из жизни растений. Урожайные зерновые противостояли сорнякам. А у меня была роскошная роль Суховея, который все эти тростиночки под себя подминал, сжигая полезную флору… Короче говоря, я ее трогал весь спектакль». Любовь для него так и осталась чувством возвышенным: «Высочайшая планка в отношениях с прекрасным полом, взятая в юности, не давала мне опускаться ниже на протяжении всей жизни… Любовь всегда должна быть „с черемухой“, как говорил мой папа. Если Господь или судьба одаривали меня чувством, так оно развивалось по всем законам влюбленности и всего ей сопутствующего. Я благодарен жизни за то, что график моих влюбленностей всегда был плотен, насыщен и регулярен. Почти как движение подмосковных электричек».

Участие в студии многим принесло известность в городе. 9 марта 1953 года, в день похорон Сталина, Табаков вместе с девочкой из студии читал на сцене Театра оперы и балета имени Чернышевского траурно-торжественный литмонтаж. Минут сорок они читали стихи Твардовского, Алигер, Симонова в атмосфере искреннего горя. Как писал Олег Павлович, в зале рыдали, бились в истерике, кто-то падал в обморок. Читал он с искренним чувством — то ли успеха хотелось, то ли атмосфера подлинного горя в зале захватила, но история с организацией «кружка декабристов» как-то забылась, а запомнилось ощущение власти актера над зрительным залом.

Из тех далеких дней в Табакове осталось главное для актера: «Душа обязана трудиться и день, и ночь, и день, и ночь…» Вот давала Наталия Иосифовна задание, и хотели студийцы или не хотели, но все было серьезно: и поручаемые роли, и раздумья о будущей профессии, о дальнейшей судьбе. Она показала им всем «систему координат» как в театре, так и в человеческих отношениях. Когда Табаков уже стал зрелым профессионалом, она была с ним строга, тревожилась, чтобы ему не «надули в уши», чтобы не коснулись его пошлость и дурь, чтобы не погрузился он в атмосферу интриг и зависти, свойственную — что греха таить — многим театральным коллективам. Любое ее слово воспринималось как директива, ее влияние было столь сильно, что он и подумать не мог, что станет кем-нибудь еще, а не артистом. Без всякого преувеличения, он считал Наталию Иосифовну своей крестной мамой как в актерской профессии, так и в педагогике. Именно она дала исходный импульс профессии, а дальше его уже никто и ничто не могли остановить.

В 1953 году Олег Табаков окончил школу. Сомнений в выборе профессии к этому времени не существовало: только Москва, только театральный институт. О существовании МХАТа он знал с самого детства — в первый год войны Художественный театр с его потрясающей труппой был эвакуирован в Саратов. Увиденные спектакли оставили в памяти Марии Андреевны самые яркие театральные впечатления, а программки с именами великих актеров она хранила как семейную реликвию. Однажды взяла с собой сына на спектакль «Кремлевские куранты», где ребенок заснул. Так пересеклись пути будущего артиста и его альма-матер. В старину русские купцы, продавая товар, часто произносили фразу — «добротный замес». Этим определялось качество продукта. Табаков в детстве получил доброкачественный «замес» любви, добра, веры. А, как известно, чем больше в детстве ребенок получает добра и любви близких, тем закаленнее встречает трудности взрослой жизни. Из Саратова он уезжал весело, шутками подбадривал отца и плачущих женщин. Вскочив на подножку вагона, задорно крикнул: «Я уезжаю учиться на тракториста-а-а!»

Глава вторая. Москва. Школа-студия МХАТ

О, знал бы я, что так бывает,

Когда пускался на дебют…

Борис Пастернак

Его первые подробные письма из Москвы получала Наталия Иосифовна Сухостав, и Мария Андреевна новости о сыне приходила узнать к ней. Вот некоторые из этих писем:

«7 августа 1953 года.

Дорогая Наталия Иосифовна!

Кривая моего настроения резко подскочила вверх. Вчера в ГИТИСе состоялся 1 тур и почти все решилось.

Вызвали нас 5 человек. Я читал последним. В комиссии сидят: директор института, Орлов, Раевский, Орлова, Вронская и тому подобные тузы. Я читал „Улицу младшего сына“, „Изгнанник“ и „Слон-живописец“.

Кончил я читать, и Орлов высочайше изволил что-то сказать по моему адресу. Я ему тотчас ответил. Ну, и пошли острые шуточки — короче говоря, „всем понравился“ (по словам директора). Директор ГИТИС Горбунов подозвал меня и посадил рядом с собой. Вы понимаете: Раевский, Табаков, Горбунов и К. Вот хохма.

Директор сказал, что берут меня, но при условии, что я не пойду на 3 тур во МХАТ. Правда, придется сдавать еще 2 и 3 туры. Но это только для того, чтобы злые языки не говорили ничего лишнего. Далее он начал меня убеждать в том, чтобы я обязательно готовился по общеобразовательным предметам. Говорил, что я должен сдать обязательно все на 5, и тогда мне, мол, дадут какую-то персональную стипендию, и что обязательно должен работать у них по комсомольской линии. Это я-то!!! И т. д. и т. д. Далее он мне заявил (привожу его слова): „Ты только ни с какими девушками не знакомься, это и потом успеешь сделать, а теперь основное внимание учебе“. В общем, напутствовал меня как любящий папаша, да и только. Отнесся он ко мне исключительно сердечно. Я был приятно поражен таким вниманием. Когда я заикнулся насчет общежития, он тотчас меня заверил, что с общежитием он мне все устроит.

На прощанье попросил меня никому об этом разговоре не рассказывать, чтоб не было никаких сплетен.

Но это все хорошо, конечно, но вот что делать со МХАТ — прямо не знаю. Как бы потом не пришлось жалеть. Что вы думаете об этом? Вот, собственно, все мои дела. Пишите, Наталия Иосифовна, прошу Вас. Ваш Олег»[2].

«15 августа 1953 года.

Дорогая Наталия Иосифовна!

Вот ведь какое дело! Иногда и не ожидаешь, а получается все как нельзя лучше. Так вот и со мной. 12 авгус- та в ГИТИС был 2 тур, а во МХАТ 3 тур. Я ждал, ждал в ГИТИС своей очереди прослушиваться, затем мне все это надоело, а тут еще пришли из студии МХАТ ребята, которые там уже прослушались.

Я плюнул и пошел в студию МХАТ. Там были в комиссии Марков, Станицын, Блинников и другие. Я читал последним. После этого мы часа два-три ждали результата. Наконец, нам объявили, что приняли 8 человек, в том числе и меня, и 4 человека приняли кандидатами. Я, право, не знаю, что означает это звание „кандидат“. Но из этих 4 кандидатов 3 человека „не русской“ национальности. Вот какое дело!?! И теперь мы, 12 человек, сдаем общеобразовательные экзамены. Я сдал уже два. Русский письменный — я не знаю еще — нам не сказали. Историю на 5. А 17 августа сдаем литературу устно. После этого экзамена нам, по-видимому, дадут зачетные книжки. Ну, обо мне все.

Да, еще. В ГИТИС я не пошел на 2 тур и взял оттуда документы. Правда, директор ГИТИС об этом, кажется, не знает.

Ну, пока все. 17 августа сдам последний экзамен, тогда сообщу конечный результат. По всей вероятности, скоро приеду в Саратов и уже тогда наговорюсь с Вами вдоволь. Ваш Олег».

18 августа 1953 года приказом ректора Школы-студии МХАТ им. Вл. И. Немировича-Данченко Олег Павлович Табаков был зачислен на первый курс актерского факультета. Руководитель курса — народный артист СССР Василий Осипович Топорков, ученик Станиславского, автор знаменитых книг «Станиславский на репетиции», «О технике актера». Однокурсниками Табакова были Евгений Урбанский, Валентин Гафт, Эмиль Лотяну, Майя Менглет, Владлен Паулус.

«5 сентября 1953 года.

Дорогая Наталия Иосифовна!

Вот уже 5 день, как я вплотную занимаюсь в Школе-студии им. Народного артиста СССР В. И. Немировича… и т. д. и т. п.

Занимаемся мы с 9 часов утра до 6 вечера. Довольно утомительно, но очень интересно. Первого в 9 часов утра было торжественное „открытие учебного года“ — так называется это торжество. Выступил ректор Радомысленский, секретарь парторганизации МХАТ, Блинников и Вершилов. Затем были зачитаны телеграммы от Кедрова и Тарасовой, а несколько позднее (спустя 2–3 часа) Кедров пришел к нам самолично и начал беседовать с нами. Это довольно милый мужчина, немного похожий на Хмелева, и что самое замечательное, несмотря на все свои ранги очень просто державшийся с нами. Это необыкновенно!

А после всех этих бесед и „открытий“ начались занятия, которые продолжаются по сей день. Изучаем мы следующие предметы: мастерство, дикция, танец, сценическое движение, спорт, манеры, музыкальная грамота, история русской литературы, история зарубежной литературы, зарубежный театр, основные проблемы советского театра и, что самое главное — основы марксизма-ленинизма.

По мастерству наш курс, насчитывающий 20 человек, разбили на две группы. Одну из них ведет Б. И. Вершилов — человек, который был на дружеской ноге с К. С. Станиславским, а другую ведет В. П. Марков — человек необыкновенно умный и обаятельный. Я пошел в группу к Вершилову. Одни говорят, что Марков это „космос“, а Вершилов „ничтожество“, другие говорят наоборот. Но посмотрим, что будет в дальнейшем. Поживем — увидим.

Остальные преподаватели — люди ничего себе, с присущими каждому из них странностями.

Мне больше всего понравилась преподавательница по музыкальной грамоте. Очень симпатичная женщина, средних лет, профессионал, очень любит свой предмет и старается привить эту любовь и нам. Кажется, это ей удается.

Преподавательница дикции прекрасно знает свое дело, но педантична и суха до крайности. Это очень странно, так как ей только 31 год. Уж очень быстро она „высохла“. У меня она нашла нечистое „с“ и немножко „дзяканье“ — говорит, что это довольно быстро пройдет.

Преподавательница русской литературы — пожилая женщина, лет 65, мне очень не нравится. В ней есть что-то от Иуды. Единственная положительная черта ее — кроет учителей школьных и саму школу почем зря. Преподаватель марксизма в меру некультурен, видно, это свойственно многим преподавателям марксизма. О преподавателях достаточно, вы, наверное, устали читаючи, — теперь немного о себе. Общежития мне в студии не дали, обещали дать в „ближайшее время“, но сроки „ближайшего времени“ очерчены так туманно, что я уже нашел себе жилье. Комнатка небольшая и стоит всего 100 рублей в месяц, а что самое главное — недалеко от студии 10–15 минут ходьбы. Это очень ценно. Забыл написать о самом главном. Целиком и полностью избавился от опозданий — тьфу, тьфу, чтоб не сглазить. Еще один курьез. Мамочка моя, не получив от меня известий (в течение 4 дней) о моем прибытии в Москву, разволновалась и послала две телеграммы, спрашивая, что я и где. Одну из этих телеграмм она написала на студию. А что самое интересное в том, что они с известием о моем прибытии в город Москву на учебу я ей все-таки написал. Пишите о себе, о кружке, о ребятах. Что начнете ставить. Пишите, не забывайте. Ваш Олег».

«22 сентября 1953 года.

Дорогая Наталия Иосифовна!

Письмо начинаю с выражения соболезнования по поводу столь огромного количества страждущих! — (это я о желающих „заниматься“). Но Вы знаете, я им очень сочувствую. Я ведь помню, как трясся, когда пришел „записываться“. Вы знаете, возможно, это сентиментальность, но именно эти чувства — самые чудесные, самые светлые. Вы, пожалуйста, не смейтесь, это действительно так. И я уверен, что годы пребывания в драматическом кружке Дворца Пионеров останутся в моей памяти навсегда. Простите за „высокий штиль“, но это то, что я чувствую. Это, так сказать, лирическое отступление. Теперь о моей жизни.

По мастерству мы сейчас делаем простенькие этюды. Вы знаете, я и предположить даже не мог, что это так трудно. Выходишь делать этюд и буквально деревенеешь. Руки — какие-то тряпки, ноги вообще черт его знает, а сам ты, если посмотреть со стороны, видимо, имеешь глупейший вид. Но Вы знаете, как ни странно, но меня хвалят. Это, наверное, от большого волнения, все делаешь очень правдиво. Художественный руководитель нашей группы Борис Ильич Вершилов является заслуженным артистом РСФСР, а что очень значительно педагогом Кедрова и Болдумана. Это человек довольно пожилой. Ему лет 60–65. Он очень тяжело болен — у него tube[3], правда, в закрытой форме. В прошлом году у него было обострение, и ему вырезали одно легкое, а от другого, простите, шиш остался.

Вообще он очень знающий, умный товарищ. На занятиях он почти всегда довольно пассивен, но иногда расходится, и уже тогда мы занимаемся до одурения. Правда, это бывает редко. С прошлой недели два раза в неделю на мастерство к нам приходит сам Топорков. Вот когда, конечно, начинается самое интересное. Он чудесно все объясняет и только тогда, когда чувствует, что человек все понял, дает следующий этюд.

Правда, каждый раз, как он ведет репетицию, первым на этюд он вызывает меня и еще одну девчонку. Заставляет по несколько раз делать один и тот же этюд, и нам попадает от него больше всех. Но, безусловно, занятия с его участием самые интересные и самые плодотворные.

Три дня тому назад был на „Анне Карениной“. Это только первый спектакль, который я видел во МХАТ. Нам можно ходить каждый день, да все времени нет. Шел я на него даже с некой неохотой, мол, де-Тарасова — старуха, что смотреть. Вы знаете, здорово, очень здорово. Тарасова играла чудесно, особенно сцену после скачек, сцену с сыном и сцену размолвки с Вронским, черт его знает, куда делись ее полста и 50 лет с гаком. Каренина играл Кедров — он мне не особенно понравился. Он явно подражает Хмелеву во всем, даже в гриме, а в сильных местах даже недотягивает. Вронского играл Прудкин. Играл довольно бледно. Зато с каким блеском играют Степанова — Бетси и Стива — Станицын. Кто его знает, как это они так могут. Что очень значительно — театр был переполнен — ни одного свободного места. Теперь немножко о житейских мелочах. Я договорился с хозяйкой квартиры, где я жил и прописался здесь — одним словом, адрес мой остается старым. Живу я хорошо, только немного устаю.

Дорогая Наталия Иосифовна, Вы меня простите, надеюсь, за мои довольно частые письма. У Вас ведь очень мало свободного времени, наверное, еще меньше, чем у меня, но я думаю, что Вы найдете время и ответите мне. Вы знаете, мне здесь довольно тоскливо, Ваши письма для меня большая радость. Ребята меня что-то забыли, не пишут. Передайте привет всему кружку в целом и лично Мишке, Юле, Игорьку, Юрке и двум вновь принятым. Привет Вашей маме, Наталье Александровне, Таисии Александровне и всем остальным. Целую Вас крепко и обнимаю. Пишите, жду. Ваш Олег».

«6 октября 1953 года.

Дорогая Наталия Иосифовна!

И „пишу я Вам письмо“. Не дождавшись ответа от Вас, решил писать сам. Я понимаю, наверное, у Вас „делом полон рот“, впрочем, видимо, даже больше чем рот. Ведь я отлично помню эти сумасшедшие первые учебные месяцы. Лавины „записывающихся“, поиски пьесы, репетиции, первые двойки ваших питомцев и прочие волнения и переволнения.

Вы мне в прошлом письме сообщили, что делаете пьесу „Сестрица Аленушка и братец Иванушка“. Пишите, о чем эта пьеса, а главное, кто какие роли исполняет. Я прямо горю от нетерпения узнать, кто, что и как. Что играют Мишка, Юля и другие? Как продвигаются репетиции? Есть ли хорошие новенькие ребята?

Наталия Иосифовна, я тут смотрел пьесы „Васек Трубачев и его товарищи“, „Драгоценные зерна“, но… все эти спектакли страшная дрянь. Но если они Вас интересуют, могу их Вам выслать.

В „Литературке“ было напечатано, что Маршак и Прилежаева написали детские пьесы и они скоро должны выйти. Постараюсь их не прозевать.

Теперь о себе.

По мастерству мы сейчас делаем беспредметные этюды. По ним определяется логика действий. Чертовски трудная вещь. У меня они что-то не особенно хорошо получаются. Но, правда, сегодня на занятиях я делал этюд довольно неплохо. Думаю, что надо наизусть их выучить и делать все. По студии кто-то распустил слух о том, что якобы кого-то из нас хотят гнать после первого семестра, и мы все ходим ни живые, ни мертвые. А сегодня Вершилов сказал нам, что все эти слухи полнейший вздор и распространяют их „олухи царя небесного“, которым делать нечего. После его слов страсти немного улеглись.

Последние 4 вечера у меня были свободны, и я побывал на спектаклях МХАТа. Видел „Дачников“, „Идеального мужа“ и „Школу злословия“. Чертовски все у них здорово идет. Я был прямо восхищен игрой Андровской. Ведь ей 50 с чем-то, а она так блестяще играет. Но иногда старость все-таки сказывается.

Видел представителей молодого поколения МХАТовцев. Один из них ничего себе, а другие совершенная гадость. Как их держат в театре — не знаю. А впрочем, тут особенно удивляться-то и нечему. Семейственность во МХАТе просто потрясающая. Наверное, ни в одном театре страны такой нет. Родственник на родственнике и родственником погоняет. А с высоты своего директорского величия на все это взирает Алла Константиновна и ничего против этого не предпринимает. Ну, возмущаться достаточно. Сегодня в журнале „Театр“ за № 10 я вычитал статью И. Сахаровой о творческой молодежи саратовских театров. Там страшно хают Менчинского и столь же безудержно восхваляют Киселева и Давыдова. Хвалят Толмачеву…. и прочую творческую молодежь. Вы знаете, статейка весьма любопытная и, если выберете время, обязательно почитайте ее.

Вот все „сплетни“. Ну, будьте здоровы. Поскорее пишите мне. Ваш Олег».

Автору этих строк недавно исполнилось семнадцать. Живой ум, не лишенный самоиронии, цепкий глаз, «ушки-воришки», способность быстро осмыслить впечатления, а главное, как живо и непосредственно умеет передать это на письме. Открытая душа, которая не ждет подарков от жизни, а каждую минуту стремится добросовестно искать смысл. Поступление Табакова на курс Топоркова (а это третий набор мастера в Школе-студии) было в какой-то мере закономерным и судьбоносным. Близость с мастером во взглядах и убеждениях с годами станет явной. В пору, когда Табаков учился, Василий Осипович Топорков был еще в силе, много играл в спектаклях Художественного. Школу Станиславского он прошел, будучи уже зрелым актером, во МХАТе начал заниматься режиссурой. До этого были Александринка, ученичество у Владимира Николаевича Давыдова, театр Корша, а до Корша — крепкие провинциальные труппы.

Топорков прекрасно показывал своего учителя, как и Табаков его самого, с юмором, точно, без карикатуры. Показывая, все время напоминал уже своим ученикам, откуда они родом. Это была своего рода трансляция традиции. В 1922 году о московских выступлениях маэстро Давыдова писали: «Одно из самых крепких звеньев в истории русского театра, Давыдов воскрешает в нашей современности прошлое, согревая его всем своим обаянием лукавого таланта». «Обаяние лукавого таланта» — кажется, что сказано о Табакове. Через сколько поколений нужно соприкоснуться с прошлым, чтобы увидеть нужные нам истоки? «С Давыдовым Табаков соприкасается через одно; со Щепкиным, который, по сути дела, является основателем русской театральной школы, если считать, что Давыдов уроки Щепкина принял из рук щепкинской ученицы, которой адресованы его знаменитые педагогические письма, через два»[4].

Талант Топоркова не назовешь лукавым, а в даровании Табакова обаяние лукавства с годами прибывало. Блестящий мастер внешнего и внутреннего перевоплощения, Топорков запомнился зрителям предыдущих поколений в спектаклях Ж.-Б. Мольера «Тартюф» (Оргон), Н. В. Гоголя «Мертвые души» (Чичиков), М. А. Булгакова «Дни Турбиных» (Мышлаевский). Легкость, изящество комедийной формы у него всегда сочетались с беспощадным психологическим анализом. В студенческие годы Табаков видел мастера на сцене Художественного театра в постановках «Глубокая разведка» А. Крона (чудак-геолог Морис), «Последняя жертва» А. Н. Островского (Дергачев), «Плоды просвещения» Л. Н. Толстого (профессор-спирит). Все эти персонажи, как пишет критик Инна Соловьева, «люди, одержимые идеей, все равно — истинной или ложной. Желанная, не сбиваемая цель маячила перед покупателем „мертвых душ“ Чичиковым, разнообразно приспосабливающимся к собеседникам. Знал свою цель, ничего не видя вокруг, не чуя опасности, Морис; жил с глубокой убежденностью в своей научной правоте и потому-то доходил до геркулесовых столпов глупости профессор-спирит»[5].

Четкость и внятность поставленной задачи в работах Топоркова всегда осязаемы. Для его ученика это были не просто уроки мастерства без нравоучений, но и живая передача знаний. Заметим, Школа-студия им. Вл. И. Немировича-Данченко при МХАТ СССР представляла в те годы удивительное явление. 1943 год — тяжелые сражения на Волховском фронте, зверства оккупантов в Ленинградской области, бои западнее Ростова и в Пскове, до салюта Победы еще далеко. А Владимир Иванович Немирович-Данченко, человек восьмидесяти четырех лет от роду, вернувшись из эвакуации, ставит вопрос о воспитании новых кадров для Московского Художественного театра. Никакого тайного замысла здесь не было: есть у театра обновление — значит, у него есть будущее. Просто один думает об этом, а другой, не уставая, гребет всю жизнь под себя, и нет у него другой заботы. В апреле 1943 года вышло постановление Совета министров об организации Школы-студии, а 20 октября начали учиться студенты первого набора.

Школа — понятие консервативное, Грубо говоря, сыграть концерт сумеешь, когда освоишь гаммы. Обучение в школе должно проходить как в медицине: разрушать можно только то, что сам умеешь делать, привнесение нового требует осторожности и аккуратности, новое невозможно без понимания и освоения накопленного в дне вчерашнем. Абсолютные реформаторы — неконструктивны. Факты в истории доказывают, что строить новое умеют прежде всего те, кто умело сохраняет старое. Хорошо бы и сегодня многим не забывать: каждый ниспровергатель, прежде чем ниспровергать, должен доказать, что он умеет делать то, что ниспровергает. Как тут не вспомнить известные слова, что традиции (о которые многие, пишущие о театре, судят как об анахронизме) — это «передача огня, а не поклонение пеплу» (Г. Малер). Традиции — не тупое воспроизведение открытий и заслуг прошлого, а способность думать и работать в пространстве вечных ценностей.

И хорошо, когда азам профессии учат настоящие мастера — так поступали во МХАТе. Дух захватывает, когда вспоминаешь их имена. В. Топорков, С. Блинников, Б. Вершилов, П. Массальский, В. Станицын, А. Тарасова, М. Кедров, А. Грибов — что ни имя, то отдельная страница в истории русского театра. Призванные подготовить себе смену, они работали не за славу и личное благополучие. Выстроенная система ценностей Школы-студии была продиктована общей задачей — передать из рук в руки умения, накопленные знания, открытия и секреты, — педагогический коллектив сплачивала, в каком-то смысле делала замкнутым. Когда возникали такие сетования, Топорков возражал: «Действительно, мы не хотим пускать людей чуждой нам веры и методологии. Если бы мы разбили нашу монолитность во имя того, чтобы нас не считали келейной компанией, могло бы распасться все дело. А наша студия питает сама себя, питает театр и растет вместе с театром»[6].

Показатель верности провозглашенным жестким принципам — имена выпускников. Пять лет, два года «до» и два «после» выпуска курса Табакова — какое созвездие талантов! Режиссеры Римма Солнцева и Давид Либуркин, актеры Глеб Стриженов, Олег Анофриев, Леонид Губанов, Нина Гуляева, Лев Дуров, Михаил Зимин, Леонид Харитонов, Леонид Броневой, Галина Волчек, Игорь Кваша, Наталья Каташова, Светлана Мизери, Ирина Скобцева, Олег Басилашвили, Татьяна Доронина, Евгений Евстигнеев, Михаил Козаков, Виктор Сергачев, Валентин Гафт, Майя Менглет, Олег Табаков, Евгений Урбанский, Владимир Заманский, Нина Веселовская, Юрий Гребенщиков, Наталья Журавлева, Владимир Кашпур, Татьяна Лаврова, Александр Лазарев, Евгений Лазарев, Елена Миллиоти, Вячеслав Невинный, Алла Покровская, Анатолий Ромашин, Альберт Филозов, а дальше Роман Вильдан, Владимир Высоцкий….

Известность им принесли не только кинофильмы, но и первые работы на театральных подмостках. Попробуйте из последних двадцати лет взять любое пятилетие и составить подобный список — уже на пятой фамилии услышите вопрос: а кто это? То ли генофонд ослаб, то ли учить разучились, или, как сказал чеховский герой, «рецепт забыли»? А может быть, случилось нечто непоправимое? На каком-то неприметном вираже обронили нечто главное и не заметили потери? Или какие-то принципы за ненадобностью отвергли? И возникли проблемы в самом процессе обучения, когда не волнуют вопросы, кого учим, для чего учим. Школа — четкое государственное устройство. Только сохранив традиции этого устройства, государство имеет будущее. Нет корней — нет завтрашнего дня. Перечеркнув прошлое, кроме эфемерных надежд и крайне подозрительных саженцев ничего не возникает. Примеров разрушения школы, будь то наука, промышленность, военная отрасль, гуманитарные дисциплины, в истории немало. Как и ложных путей развития. Жаль, что никто не подсчитал реальных потерь при этом. Словно не видим сегодня, что неудачный опыт может замедлить как развитие, так и преобразование.

В начале 1990-х годов Олег Борисов, тоже выпускник Школы-студии МХАТ, пророчески написал: «Посмотри, сколько кругом дырок, пустых человечков. Вот было время актеров, а потом не будет. Новые люди на земле настают: все больше числители, но не знаменатели. И все потом спохватятся и захотят снова актера. Дайте нам, дайте! А уже — шиш, не воротишь, мое почтение!»[7] В сегодняшних размышлениях о театральной педагогике необходимо помнить главный принцип работы Школы-студии МХАТ тех лет: художника делает художником воля ученика и качество образования. Условие, существующее в нерасторжимости двух начал. Только в этом взаимодействии раскрывается талант и формируется профессионал. Ремеслу талант не нужен, а таланту ремесло необходимо. Учителя Табакова были не просто педагогами, но и воспитателями, а это сочетание — важное в процессе обучения. Сам процесс обучения был столь заразителен, что студенты, окончив Школу-студию, поработав год-другой в театре, возвращались в студию, начинали интересоваться вопросами педагогики, включались в процесс преподавания. Здесь же проходили начальные этапы режиссуры.

В стенах Школы-студии зарождались новые идеи и замыслы; достаточно вспомнить Олега Ефремова, чьи спектакли с участием студентов положили начало будущему «Современнику». Это был органичный процесс, так связь времен не распадалась. Подобная практика, кстати, существовала и до революции, когда старые актеры привлекали своих недавних учеников в педагогику. Делом чести в театре считалась передача личного умения и знания следующему поколению. Думается, за годы учебы и Олег Табаков крепко усвоил истину, что продолжение тебя возможно только в детях и учениках — не случайно он так рано начал преподавать. Как же они верно учили! Соотнеся все предметы с единым методом, методом Художественного театра, заботились не только о профессионализме будущих актеров, стремились воспитать людей ответственных, требовательных. Но они не «тянули» учеников к своему пониманию, какое-то время ученика не учили, а серьезно и глубоко изучали его личность, возможности, перспективы, умели выжидать, не торопить события. А это, как известно, требует терпения, выдержки. Один из педагогов на педсовете после второго курса записал: «Олег Табаков вырос, его детский лепет исчез, он вырос и человечески, и в смысле знаний, и в умении мыслить самостоятельно. Заметен рост внутренней культуры».

Мхатовские педагоги действительно были озабочены развитием мышления студента, упорно вели его к пониманию глубины гуманитарных ценностей. Ум и талант не всегда совмещаются в человеке. Есть остроумная пословица: «Где глупее фермер, там крупней картофель». Так часто бывает в искусстве, но искоренение просветительской доктрины мешает таланту стать личностью. А талант необходимо сделать личностью! Чтобы ему ничего не мешало, и перед собой и перед Богом, чтобы техника его никогда не связывала. И вряд ли в спектакле результаты будут серьезными, если артист в обучении получится хороший, а человек останется поганый. Лучше, если студенты с помощью педагогов будут формировать себя и как люди. Сегодня, когда вокруг много гадости, без хороших людей просто не выжить…

Как и другие мальчишки, приехавшие из провинции, Табаков жадно вбирал в себя Москву. Вбирал все: и спектакли МХАТ, на сцене которого играли его педагоги, и обитателей театрального общежития, где жил на стипендию, и улицу Горького. Ходил в музеи, смотрел фильмы, читал книги, о которых до недавнего времени не ведал, его интересовали стихи ровесников — Евтушенко, Вознесенского, Рождественского. Заводил новые московские знакомства, был открыт миру и окружающим. У педагогов не могли долго оставаться незамеченными его хитрая наблюдательность и любопытство к жизни. Заметим, любопытство — первое качество актера. Разумеется, добросовестного актера, внимательно изучающего как события, так и людские повадки, чтобы правдиво имитировать их.

Стенограммы педсоветов Школы-студии сегодня удивляют. Как же известные актеры были трогательно честны и принципиальны, самокритичны, как видели каждого ученика, умели возбудить в молодом человеке интерес не только к профессии, но к самой жизни, без знания которой в театре работать бессмысленно! Последнее — отправная точка в воспитании будущего актера, потому что артист не профессия, а призвание. И мастерство — не только усвоенные ремесленные навыки, а заряженность реальностью и временем, когда собственная жизнь артиста, его знания, наблюдения, опыт, жизнь, прожитая так, а не иначе, являются материалом творчества. В будничной круговерти расслабляться не позволяли ежедневные уроки профессиональных дисциплин. Одна из них оставалась заботой Олега Табакова всю жизнь. Сетования на то, что современные актеры, за редким исключением, говорят плохо, уже тогда стали общим местом. Часто не слышно не только слогов и слов — не слышишь мысли. Все стараются имитировать жизнь, как она есть. Получается не правда и непосредственность, а дурной натурализм, противопоказанный сценическому искусству.

Да, время вносит свои коррективы. Мудрейшая Римма Павловна Кречетова призвала к спокойствию: «Сегодня театр уже не может и не хочет укладываться в прежние лекала. И так же ясно, что часть публики привыкла к старым лекалам, ее раздражают новые. А другая часть — напротив, она видит новое как свое. Это не только возрастной принцип. Думаем и воспринимаем мы по-разному. И с этим ничего не поделаешь». В пример привела реформу сценического звучания речи в спектаклях Эфроса и Ефремова, которая была в свое время воспринята большей часть критики как «бормотательный реализм». Да, так было, когда велеречивую декламацию сменила узнаваемая бытовая скоропись, но вспомним и другое. Как Эфрос боролся со своим «открытием», ставя Шекспира, и как Ефремов был беспощаден в замечаниях коллегам, работая над «Борисом Годуновым» Пушкина. Они умели к своим открытиям относиться критически, совсем не как к абсолютной истине на все времена и все случаи жизни.

Актеров, «с упорством и самозабвением верующих в чудесную силу красивого слова», уже тогда было немного, а сегодня остались единицы. Олег Табаков принадлежал к ним, редким единицам. «В начале было слово…» — этого еще никто не отменял. И точная работа со смыслом, бережное отношение к звучанию слова — это сохранение нас самих: нация, народ сохраняет себя, когда у него есть история, которую он знает, традиции, которые чтит, и язык. Как известно, в России театр больше чем просто театр. Мало стран и народов, которые так полно выразили себя через театр. Этому способствовали общественное значение театра и, конечно, язык. Его ритм, звучание, интонация, гибкость передают русскую душу, тайну которой тщетно пытались разгадать. А для этого актеру надо быть не только исполнителем, но и думающим, мыслящим человеком. Если хотите, отчасти философом. Впрочем, и зрителю это не помешает. Вообще всем нам. Беда не в том, что мы впускаем в себя слишком много информации, а в том, что большая ее часть нам не нужна. Сохранить ясную голову можно, только научившись избавляться от словесной шелухи: избегать приблизительности, осторожно обращаться с современной лексикой. Она вносит пыль в нашу жизнь. Не случайно на государственном уровне во Франции запретили использование иностранной лексики, если у нее есть аналоги в родном языке.

С опозданием в четверть века, наконец, поднят разговор о неблагополучном состоянии родного языка и в России. Вдруг разом, на всех уровнях представители власти заговорили, что вопрос о языке — это политика, проблема государственной важности, Актеров старшего поколения, Табакова в частности, все эти процессы словно не коснулись как в молодости, так и в старости. В этом, прежде всего, заслуга педагогов, того, как они учили. Кстати, в числе педагогов Олега Павловича был знаменитый мастер художественного слова Дмитрий Журавлев. Предмет, который совершенствовал речь будущих актеров, тогда назывался «дикция». А еще существовала дисциплина «актерский голос». Когда читаешь темы экзаменов по дикции, понимаешь, что полученную в молодости выучку сбить в последующие десятилетия удастся немногим.

На тогдашних экзаменах каждый студент индивидуально был обязан отвечать по темам, которые звучали так: «Старомосковское произношение окончаний „кий“, „гий“, „хий“, суффиксов „кива“, „гива“, „хива“»; «Правильное произношение слов „коли“, „хоть“, „мол“, „чай“»; «Произношение слов „кабы“, „коли“, „стало быть“»; «Сочетания „сч“, „зч“, „тч“, „дч“». Пословицы, поговорки, стихотворные тексты, фразы из пьес Грибоедова, Гоголя, Островского были материалом, на котором отрабатывалось умение будущих актеров. Попробуйте сбейте с пути актеров, сдавших данные экзамены, заставьте их поставить неправильное ударение или скомкать окончание слова!

Когда я спросила нынешнего педагога, что за дисциплина «актерский голос», получила ответ: «Сейчас это часть дисциплины „сценическая речь“». А тогда в стенограммах педсоветов шло серьезное обсуждение задач не только по проблеме «поставленный голос», а изучался принцип звукоизвлечения головной и грудной регистрами. Смотрели, оценивали не только каждый курс, но и конкретного ученика. Учили, исходя из содержания речи и обстоятельств, вовремя переходить в тот или иной регистр, тем самым понижая или повышая громкость и силу голоса, меняя темп речи. Выразительный по тембру голос учат говорить грудью, правильно дышать, рассчитывать зал. Выразительность зависит не только от техники, но и откуда исходит голос, из какой физической глубины. Как точно заметил один педагог, «глубина требуется душевная», как сочетаемость речи и пластики. Дыхание в роли совсем не такое, как в жизни, на сцене много вздохов, междометий, пауз. И так важно в этих ситуациях сохранять крепкую логику, органику, живое рождение мысли, особенность авторского синтаксиса. Это требует осмысления, ибо нельзя изречь мысль, не осмысливая свою речь.

Кроме всего прочего, культура сцепления слов и — очень существенно — их произнесения передает стилистику произведения. А стиль автора проявляет неповторимое видение действительности, основные темпо-ритмические характеристики как персонажа, так и актера, поэтому голос должен быть вне бытовых примет. Тогда актер будет «словом одаривать, мыслью — жить». В Школе-студии МХАТ в те времена методика работы была направлена на то, чтобы сделать голос красивым, без тусклых, белых звуков, благозвучным для слушателя, вызывающим доверие и симпатию. Красивый голос делал актера более интеллигентным, создавая ощущение, что он не из толпы. Голос, конечно, может звучать по-разному, но его краски всегда налицо, палитра устойчива, поэтому педагоги, изучив природные данные студента, заботились и работали над тем, чтобы голос был индивидуально красивым.

Личная и узнаваемая интонация — фирменный знак большого артиста. Речевая сущность актера складывается из биографии, национальности, любимых книг, эпохи, убеждений. Вспомним их, выпускников Школы-студии того времени, — Урбанский, Гафт, Табаков… Мы их узнаём по голосу с одной-двух фраз. Как никогда не забудем творческие вечера Валентина Гафта, поэтические программы Евгения Урбанского, а чтение Твардовского, Чехова, Толстого Олегом Табаковым — страница, требующая отдельного разговора. На одном из уроков, когда зашел разговор о важности голосового инструмента в профессии актера, Табаков вспоминал: «Впервые власть голоса над живыми существами я ощутил в пять лет. Большой теленок бодал бабушку и прижал ее к забору. Я вскарабкался на пенек и заорал во всю мощь детских легких. К моему удивлению, теленок испугался и убежал».

Был еще один случай, когда многими годами позже, на гастролях в Америке, после спектакля актер шел с девушкой. Он в тот момент забыл предупреждение, что вечером ходить темными улицами опасно. За ними увязались два здоровенных негра, которые обсуждали прелести подруги актера. Обсуждали громко, и Табаков, будто предупреждая нежелательную развязку события, непроизвольно заорал пятиэтажным матом, выученным на школьном дворе под руководством саратовских уркаганов. Негры опешили — то ли от мощи русского мата, то ли от выразительности его голоса. Словом, вспоминал Олег Павлович, «сильно спертый дух русского человека обладает неповторимыми своими возможностями»…

Русская классическая педагогика отмечает две причины неудовлетворительной учебы — недостатки в интеллектуальном развитии и лень. Сам Табаков признавался, что первые полтора года он не то чтобы лодырничал, «но испытание свободой выдержал не сразу. Просто учился так себе: „Все больше по девицам, меня они привечали. И я сам уделял внимание девушкам-старшекурсницам гораздо больше, чем преподавателям“. Но при этом он умудрялся держаться на поверхности: природа, органика выручала, отрывки отрабатывал довольно успешно. Да и происходящее вокруг казалось веселым и радостным праздником.

Сказанное подтверждают первые экзамены. У него, в отличие от однокурсников, был только один этюд по мастерству. А в весеннюю сессию первого курса Табаков читал не Горького, Панову, Киплинга, Паустовского, Чехова или Толстого, как его однокурсники, а отрывок из повести Николая Носова „Витя Малеев в школе и дома“. Но уже через год, когда на курс пришел преподавать Дмитрий Журавлев, на экзамене второго курса Табаков читал „Гомеровский гимн Гермесу“, пушкинскую „Сказку о попе и о работнике его Балде“ и отрывок из романа А. Н. Толстого „Петр Первый“. Вектор поставленных задач задан внятно (от романтизма до острой характерности), и потенциал возможностей „самого младшенького“, как о нем говорил один из педагогов, ощущался огромный. Время весьма скоро это подтвердило.

На тогдашних фотографиях тонкая шея тридцать седьмого размера, о которой Табаков помнил всю жизнь, делала его похожим на подростка. Рядом с дюжим Евгением Урбанским он — словно ребенок, требующий защиты. Может быть, поэтому педагоги закрывали глаза на многие шалости и розыгрыши озорного парня, впрочем, отмечая у него чувство юмора. Играя, дурачась, Табаков быстро взрослел; там, где от него ничего не зависело, он не переживал за исход. Возникающие сложности лечили наблюдательность, острое слово и неизменная доброжелательность окружающих.

Пройдет несколько лет, и эти двое, Урбанский и Табаков, сойдутся в жестком непримиримом споре. Режиссер Григорий Чухрай сведет их в фильме „Чистое небо“, где их лица станут „не только узнаваемыми, но знаковыми“. Мальчишка Сергей Львов — Табаков и вернувшийся из плена летчик Астахов — Урбанский, два страстных темперамента, один взрыв против другого. Сережа Львов был попыткой публицистически осмыслить новые жизненные явления. Роль была замечена, в ней появилась живая предтеча целой плеяды отличных современных ребят, не согласных ни на какие уступки совести и духовные компромиссы. Безымянные прототипы Сережи Львова, требующие правды с максималистским напором юности, сидели в зрительном зале. Имя им было — легион. Мальчишка спорит яростно, беспощадно задает вопросы „почему, зачем, кому“, на которые у старшего нет ответа. Астахов, внутренне соглашаясь, тяжело, „на предельном накале“, отказывает младшему в праве задавать вопросы, оправдывает свою „несправедливую, сверху посланную судьбу“. В незагримированных лицах вчерашних однокурсников была историческая правда времени и судеб. Как сказал поэт Давид Самойлов:

В этом фильме атмосфера

Непредвиденных потерь.

В нем живется не так серо,

Как живется нам теперь.

В этом фильме перспектива,

Та, которой нынче нет.

Есть в нем подлинность мотива,

Точность времени примет.

Фильм закрепил за актерами амплуа. Табаков еще несколько лет будет играть мальчиков, задающих неудобные вопросы, держась принципа „хочу быть честным“, а Урбанский — роли мужчин, мощных по вере и принципам, гражданским идеалам, которых жизнь заставала на изломе принимаемых решений. Беспечность существования в Школе закончилась, когда до Табакова дошла очередь индивидуальной работы с наставником. Руководитель курса был обязан с каждым учеником сделать хотя бы одну работу. „Золотой старик Топорков“ к встрече с Табаковым выбрал отрывок из комедии Н. В. Гоголя „Ревизор“, сцену Хлестакова и Осипа. Здесь начался разворот на путь к сокровенным тайнам профессии, открылась любовь к русской школе драматургии и театральной игры. Топорков после экзамена с удовольствием заметил: „Ну, в комедии вам хлеб обеспечен!“ Этот критерий сам Табаков впоследствии часто вспоминал на разные лады. Коллегам-педагогам: „Мы обязаны научить студентов зарабатывать профессией. Без этого все наши усилия напрасны“. Ученикам: „Продавать нужно профессию, а не себя“.

Работа стала заметным событием на курсе. Гоголевская комедия Табакова увлекла на всю жизнь, он не раз сам поставит „Ревизора“, сыграет Хлестакова, став европейской знаменитостью, а тогда, на экзамене второго курса, случился перелом в осознании серьезности будущей профессии. Когда был сыгран отрывок из „Ревизора“, Табаков вдруг услышал о себе, что он талантлив. Представьте, второкурсник слышит признание своего таланта! Пройти подобное бесследно не может. Но у кого-то от таких слов „сносит крышу“, а кто-то, почувствовав уверенность в себе, открывает радостную возможность обогащаться знаниями человечески и артистически. Помогали Табакову в этом педагоги, в первую очередь Василий Осипович Топорков. Как признается актер, „он был для меня больше, нежели только учитель. Он доверял мне. Призывал смело работать над поисками внешней характерности“, то есть тем, что ныне называют технологией профессии».

Доверие мастера льстило, окрыляло, каждая встреча возбуждала воображение, будила фантазию. Табаков часто вспоминал, как Топорков, приходя в «отчаяние от нашей тупости и бездарности», вдруг что-то делал сам. Читал басни, а однажды на репетиции «Ревизора» стал декламировать «Вечера на хуторе близ Диканьки»: «Меня тогда посетила настоящая галлюцинация: перед глазами горы дынь, арбузов, возникли запахи… Это было видение, мираж. Чудо». Вот он, открытый мастером закон, который актер должен не просто знать, но уметь воплощать. Связь слова и зрения — крепкая и всегда конкретная. Вы называете предмет, и одновременно возникает картинка. При обращении к кому-то этот внутренний процесс играет огромную роль; именно конкретность представления предмета, о котором идет речь, делает мысль зримой, очувствованной, побуждает собеседника вслушаться, а не просто слушать. И если, согласно Федору Шаляпину, «жест — движение души, а не тела», то и слово воздействует не только по смыслу и задаче, но и по видению. Речь каждого из нас — своего рода кинолента, слова возникают как «шорох кинолентин».

Благодарная памятливость входит в число добрых свойств Олега Павловича, но любопытно, замечал ли тогда Табаков, что в пронзительном, искрометном искусстве его мастера меньше всего от исповеди? Наставление из рук в руки «влазь в шкуру действующего лица» — совет замечательный, но вряд ли столь «однозначно внятный, как принято думать». «Вопрос в том, как „шкура“ соотносится с самораскрытием, с исповедническим или проповедническим началом, как она может обеспечить непроницаемость собственной натуры»[8]. Спустя годы Олег Павлович будет размышлять об этом вслух со своими учениками. А тогда он вряд ли видел, что в искусстве его мастера меньше всего от исповеди, завораживала сама «шкура» роли, столь плотно натянутая и артистично носимая. Курсовая работа над Хлестаковым в истории Школы обросла легендой, но так и осталась курсовой. Хлестаков стал для Табакова как бы ролью-ключом к его артистической природе — ролью, которой ему на родной сцене не давали. О том, как и почему не давали, — отдельный сюжет и отдельный рассказ. А в той, студенческой работе известный критик Инна Натановна Соловьева отмечает: «То, что делал Табаков в роли, невольно вызывало в памяти имя Михаила Чехова, тогда всплывавшее редко, почти запретное. В чем сходство, забывали — или — боялись рассказать». Заметим, первой это сходство заметила ученица Михаила Чехова Елена Петровна Пестель. Она вернулась тогда из ГУЛАГа, отсидев «свое», увидела Табакова в работе, которую он делал с Топорковым, и сравнила его с Михаилом Александровичем Чеховым! Спустя десятилетия актер признался: «Как же я был тогда счастлив! Но никому об этом не рассказывал. Сам, наверное, не верил тому, что услышал».

На третьем курсе Табаков уже получал именную стипендию Николая Хмелева, которая была вдвое больше обычной. В нем росло ощущение признания и уверенность, расширялся круг друзей и знакомых, сыгравших не последнюю роль в становлении личности. Как и многие студенты, учась на старших курсах, Табаков жил в общежитии в комнате на пятерых человек. Это была знаменитая «Трифопага» на Трифоновской улице. Но однажды он заболел. Серьезно. Температура несколько дней не спадала, и тогда его однокурсница Сусанна Серова, не принимая никаких возражений, вызвала такси и отвезла к себе домой. Семья отнеслась к больному саратовскому мальчику с участием и нежностью. Когда стал выздоравливать, ему совершенно спокойно предложили пожить в одной из комнат. Это была огромная квартира потомков великого русского художника Валентина Серова. Жила там большая и дружная семья — настоящие русские интеллигенты, умные, воспитанные, работящие. Атмосфера дома напоминала Табакову родные саратовские стены, где тоже берегли семейные ценности, культурные традиции. В этом доме он ощутил, сколь важны духовные скрепы в семье. И здесь же Табаков познакомился с внучкой художника Ольгой Александровной Хортик, еще одним его жизненным «университетом». Говоря о своих главных духовных учителях, он никогда не забывал назвать это имя.

Табакову везло на хороших людей, талантливых, добрых, способных беречь и заботиться. Казалось, они сами его находили. Наверное, люди чувствовали его способность оценить внимание к себе, ответить на добро добром. А среди добрых людей всегда уверенней жить, самому хочется быть лучше. Два года жизни в доме Серовых — это открытая дверь в мир живописи, классической музыки, мировой литературы. И проводником в этом мире была Олечка Хортик. Уменьшительно-ласкательная форма имени стала ее прозвищем. Невысокая седая женщина с добрыми глазами получила прекрасное филологическое образование, в совершенстве знала французский язык, была преподавателем, переводчиком, долгие годы работала над составлением фразеологического словаря. С ней Табаков впервые посетил консерваторию, где минут через десять заснул. Она не иронизировала, а спокойно и терпеливо объясняла, зачем будущему актеру необходимо слушать симфоническую музыку, о чем и зачем композитор сочинял то или иное произведение. И через какое-то время стремление ко сну на музыкально-симфонических концертах пропало. Будущий актер признался: «На Рихтере не заснул. Не смог…»

Его гражданское самосознание тоже во многом определила Ольга Александровна. «Когда вспоминаешь те годы, сразу возникает щемящая печаль, боль, замешанная на мечте, любви тех лет к нелепым, родным и близким судьбам», — признавался спустя годы Олег Павлович. Поколение, вступившее в жизнь после ХХ съезда, удивительно. Чем больше узнаешь этих людей, тем больше удивляешься. Честные, наивные, желающие изменений в жизни и, что важно, верящие в свои силы и способность добиться этих изменений. Главным считали стремление быть лучше, чище, быть верными идеалам отцов. Известные строки: «Как молоды мы были, как искренне любили, как верили в себя» — о них, молодежи начала шестидесятых годов. Они тогда были счастливы, пафосны, и дай Бог любому поколению пережить такую же веру и надежду.

На третьем курсе Табакова пригласили в кино. Студентам сниматься было запрещено под угрозой отчисления, но вопреки правилам для него сделали исключение. Еще одна знаковая встреча — Михаил Абрамович Швейцер, классик советского кино, которого Табаков считал своим крестным в профессии. Это была бесценная школа постижения законов работы в кинематографе. Тщательностью подготовки режиссер сумел привить вкус к настоящему, пониманию особенностей кинематографа как искусства. Мечталось тогда о многом, исполнитель уже видел своих родных и педагогов в кинозале, но не случилось. Картина с названием «Тугой узел» по повести известного писателя Владимира Тендрякова пролежала на полке три десятка лет. Первоначальный вариант зритель увидел уже в 1989 году, а тогда после пересъемок и доработок фильм вышел в ограниченный прокат под названием «Саша вступает в жизнь». До Саратова он не дошел, поэтому похвалиться своей ролью перед родными Табаков так и не смог. Как признавался потом Михаил Абрамович, именно на этой картине он дал себе слово больше не работать с современным материалом.

Между тем педагогов съемки студента, как и прочие заботы на стороне, мало интересовали. Отчеты, зачеты, показы шли своим чередом и требовали постоянного внимания и собранности. Что играл студент Табаков? После отрывков из пьес М. Горького «Враги» (рабочий, педагог С. Блинников), К. Федина «Первые радости» (Кирилл Извеков, педагог Б. Вершилов), А. Чехова «Чайка» (Треплев, педагог С. Марков) приступили к подготовке дипломных спектаклей. Посмотрим отпечатанную на машинке программу — дипломный показ отдельных актов, Табаков — Беляев в третьем акте «Месяца в деревне» (педагог С. Блинников). Роль как нельзя лучше по физическим данным актера: студент, даже студентик, свежий, легкий, полон кипучей энергии, которой полна беззаботная молодость. «Обольстительный без желания обольстить. Женщины сходят по нему с ума тем быстрее, что сам объект внимания даже мысли не допускает о чем-то подобном. Это в Табакове очень даже было»[9]. Впрочем, ни кино, рано проявившее интерес к молодому актеру, ни сцена не направили его в эту сторону.

Играть на экзаменах Чехова было традицией, «Вишневый сад» шел на Основной сцене МХАТа, а в стенах студии ту же пьесу играли студенты третьего курса. В этом спектакле впервые на сцене встретились Евгений Урбанский (Лопахин) и Олег Табаков (Петя). Над постановкой работали несколько педагогов. Ставили спектакль В. Топорков, П. Лесли и А. Карев, речью персонажей занимались Е. Губанская и Д. Журавлев, а манерами Е. Никулина. Сегодня трудно по протоколам педагогического совета определить, кто над каким актом работал, — возникает ощущение, что чеховские герои в стенах Школы присутствовали постоянно, уходили выпускники, вводились младшие. На пьесах Чехова учили мастерству, Чеховым проверяли, невольно заставляя взрослеть, умнеть, чувствовать себя уверенней. Описания спектакля не сохранилось, но он получил высокую оценку и у педагогического состава, и у комиссии Министерства культуры. На фестивале «Московская театральная весна» и Табаков, и Урбанский получили награды — именные часы.

Прекрасная храбрость неведения в молодости, готовность с ходу отозваться на неожиданное предложение, мобильность были востребованы, и Табаков выпускался, будучи занятым во всех дипломных спектаклях. В спектакле по пьесе Алехандро Касоны «Деревья умирают стоя» играл Директора, роль на вырост, а в «Фабричной девчонке» А. Володина своего ровесника — курсанта морского училища Федю. И если соученики мучительно размышляли над тем, кто и куда отправится после окончания Школы-студии, кому придется уехать, а кто останется в Москве, Табаков мог не тревожиться, пригласят его или не пригласят, — доучиваясь, он уже знал свое будущее место работы. Он не был ущемлен, как Олег Ефремов, тоже ученик Топоркова, выпускник предыдущего курса. Отсутствие приглашения во МХАТ Ефремову казалось катастрофой, он помнил об этом всю жизнь и поклялся, пойдя работать по распределению в Детский театр, что обязательно вернется и будет работать во МХАТе.

Табакову приглашение как раз поступило, но мудрый «дед Василий», как Топоркова называл Олег Павлович, спросил художественного руководителя Михаила Николаевича Кедрова: «А что он будет у вас играть?» Тот ответил: «В первом сезоне Федотика в „Трех сестрах“». Проживший долгую жизнь в театре, практичный Топорков парировал: «А через три года Лариосика! Не надо ему идти во МХАТ. Актер играть должен». Осталось без отклика и приглашение в Московский драматический театр имени К. С. Станиславского, потому что в год выпуска состоялась его встреча с человеком, определившим творческую судьбу на несколько десятилетий. Дипломный спектакль по пьесе А. Володина «Фабричная девчонка» ставил тот же Олег Ефремов — выпускник 1949 года, в то время актер Центрального детского театра. На курсе Табакова формально он был всего лишь одним из педагогов, а по существу, да и по естеству своему был Вожак. Трактовку значения этого слова дала И. Н. Соловьева: «Русское слово „вожак“ и английское слово „лидер“ — полные кальки одно другого, и все же есть оттенок. Лидер ведет, — за вожаком идешь сам, хочешь идти. Идем все вместе, радуемся тому. Весело идем». Спустя годы сам Табаков признается: «Он был первым среди нас не по должности, а по любви. По сути, влюбленность в педагога есть защитная прививка против пошлости, глупости, против дурной заразы в профессии».

Пьесы Александра Володина к моменту постановки «Фабричной девчонки» вместе с тонкой книжечкой его рассказов ходили по рукам. Это был первый звездный час драматурга, второй наступит тридцать лет спустя. Володину выпало обновить театр к концу пятидесятых годов. В чем таилась новизна? Казалось, на сцене присутствовал знакомый быт, но быт не приземленный, в нем не было привычной тяжести. Жизнь «протекала» словно в замедленной съемке, будто все началось когда-то давно и никогда не кончится. Зритель тех спектаклей И. Н. Соловьева пишет: «Вещи и люди встречались в опрозрачненном пространстве сцены, звук и свет вибрировали, музыка входила и выходила, речь шла не только о новизне житейской материи, но о способе письма, о гибкости драматургической ткани». Какие-то словечки, черточки обихода, мелочи поведения присутствуют внятно, но ненавязчиво. Безоглядное восстановление бытовых подробностей убивает поэтическую правду, поэтому подробности времени оставались в штрихах и намеках. Завораживал ритм повествования, быт на глазах перетекал в бытие, смысл укрупнялся, выходил за рамки конкретного сюжета, не впрямую, а исподволь возникало ощущение, что реальность требует перемен[10].

Вряд ли в спектакле Ефремова было резкое осуждение советской действительности — не стоит забывать, что спектакль ставился в стенах учебного заведения. Но какая-то концентрация жесткости в режиссерском жесте, когда понимание того, кто прав и кто виноват, вероятно, ощущалась. Мы против «освобожденного комсорга» — карьериста, труса и дурака. Против стервочки Надюши, тихонько строящей свою жизнь; она в спектакле была «стерва» без уменьшительных суффиксов и никогда своего Федю не любила. Процитируем опять И. Н. Соловьеву: «Режиссерский жест у Ефремова тут жест наотмашь. Вообще-то у автора жест совсем другой, но дружбе Ефремова с Володиным это не помешало»[11]. Стоит заметить, что драматургу всегда бывало занятно, как его пьеса переиначивается на сцене.

Олег Табаков играл Федю, курсанта морского училища, которого обманывает Надюша и то ли жалеет, то ли любит Женька Шульженко. Категоричный режиссерский ход этой роли как раз не задевал. Табаков играл верно «по жизни» и с верным чувством автора. Как и другие володинские сюжеты, рассказанная в «Фабричной девчонке» история печальна, но хмурости в ней не было, часто просвечивал юмор и люди выглядели трогательно. Курсант, конечно, замуштрован (и дрессура военного училища, и дрессура материнская, и дрессура Надюшина), но легкий почерк драматурга давал ход к импровизации: юноша в форме, русский мальчик тридцать пятого или тридцать шестого года рождения, на рандеву. Героиня Женька — легкий человек, все ее реплики словно рождены в импровизации, здесь и сейчас. Вокруг нее кипела жизнь, но это не значит, что она была счастлива — очень может быть, что наоборот.

Снова дадим слово свидетелю тех событий Инне Натановне Соловьевой: «Импровизация на тему человека, который не подготовлен к импровизационному способу жизни. Готов такой способ жизни порицать. Пленяется им. Пробует. Не очень получается. Наверное, так и не получится. В Табакове начало импровизационности и подвижность в любых переходах — природный дар; он легок в переходах внутри роли и в переходах от роли к роли; в любой приземляется, как кошка, на четыре лапки. Бросят, раскрутивши, — все равно на четыре лапки. Неизвестно, получает ли свой кайф кошка, которую так бросают; Олег — по его давнему признанию — свой получал. Он вступал в профессию, когда к импровизационному способу советская сцена была подготовлена так же мало, как и советское существование»[12].

Школа обучения Табакова, бесспорно, была театрального происхождения, в ней ценились психологическая тонкость, естественность и органичность существования, изящество, непрерывность жизни в образе. Но приветствовалась и легкая, непринужденная импровизационность, которая дает образу конкретность бесценных подробностей. Напомним, Табаков поступил в Школу-студию в 1953 году, а окончил в 1957-м. В этом промежутке уместились два главных для страны события: смерть Сталина и ХХ съезд партии, на котором прозвучал доклад, осуждающий культ личности. Больших структурных преобразований в обществе не произошло, а вот ослабление идеологических тисков, реабилитация «жизненной прозы» проявились как в быту, так и в искусстве. Конечно, политизация, идеологическое напряжение в те годы никуда не делись, но вслух думать, обсуждать, спорить, не соглашаться с тем, во что не веришь, уже было можно. На педагогических советах стали звучать имена, долгие годы находившиеся под запретом.

Заведующий кафедрой искусствознания, читавший в Школе-студии историю МХАТ профессор Виталий Яковлевич Виленкин, принимавший активное участие в создании «Современника», одним из первых признался: «Система Станиславского в том виде, в каком она вошла в массы, стала разменной монетой, из нее выхолощено все. Она не изолирована от того, что за это время наше искусство пережило. Я предлагаю кафедре мастерства в будущем году возглавить изучение работы Мейерхольда, выяснить, что там полезное, а что вредное. Запретный плод Мейерхольда вызывает у студентов много странных представлений. Сегодня разговаривал с Олегом Ефремовым и занятыми ребятами в готовящейся постановке „Вечно живые“. О чем шла речь? На вопрос о поставленных задачах услышал от него: „Мы хотим создать не формалистический спектакль, но очень яркий по форме, а что такое формализм в творчестве — по-настоящему не знаем“. То, что я увидел на репетиции, было вполне реалистично, даже с перегибом в почти натуралистические вещи. Вместе с тем, если не ошибаюсь, там интуитивным образом студенты сами подошли к методу физических действий. Спектакли выпускников демонстрируют высокий уровень по толкованию и решению образов, профессиональная подготовка удовлетворяет, но их психологическое самочувствие, воспитание высокой этики гражданского долга еще не всегда удается, не к каждой творческой индивидуальности нам удалось подойти»[13].

Еще два года назад трудно было даже представить упоминание имени опального Всеволода Мейерхольда в стенах Школы-студии. Как и зарождение внутри ее нового театрального организма — Студии молодых актеров. Состоялось это опять же при участии педагогов, организационном содействии ректора В. З. Радомысленского и идейной поддержке В. Я. Виленкина. Возглавил студию Олег Ефремов. В 1955 году в крошечной аудитории № 1 Школы-студии МХАТ он приступил к репетициям пьесы «Вечно живые» Виктора Розова. Как запальчиво позже признался О. Табаков, «Ефремов призвал нас под свои знамена, дабы выяснить, кто же есть подлинный наследник реалистического психологического театра, именуемого МХАТом». И он действительно доказал, что значит быть верным учению Станиславского: не букве, а духу.

Начинали студийцы с бессонных ночей — о них многие знают, с бесконечных споров — числа им не было, и главное — с мечты и робкой надежды, что она исполнится. Каждый из участников приносил на репетиции не просто желание играть, а стремление участвовать в строительстве своего дома. Недовольство тем, как жил репертуарный театр, было общим. Раздражали фальшивость репертуара, пафосная манера существования актера на сцене. «Олег, — вспоминает Лилия Толмачева, — был озабочен тем, чтобы актеры и зрители были эмоционально едины, чтобы происходящее на сцене затрагивало каждого сидящего в зале. Поэтому возник новый язык человеческого общения на сцене, интонации которого были вдумчивые, серьезные и лишенные привычного театрального пафоса»[14].

Репетировали пьесу Розова ночами, днем одни участники студии, как Галина Волчек и Игорь Кваша, еще учились, а другие, как Лилия Толмачева, работали в театре. Студента третьего курса Олега Табакова в творческое сообщество пригласил Кваша. Как самому младшему, Табакову в будущем спектакле была поручена небольшая роль студента Миши. В ходе долгих ночных бдений Олег, не дождавшись своей очереди репетиции, открыто засыпал, а проснувшись каждый раз испытывал радость от того, как хорошо играют его товарищи. Он чувствовал себя совершенно счастливым. Конечно, не в последнюю очередь опять-таки благодаря тому, что был самым младшим участником предприятия и чувствовал постоянную заботу Галины Волчек, Лилии Толмачевой, Евгения Евстигнеева. Иногда на репетиции приходил автор Виктор Розов, который однажды сказал: «Нужен герой-современник, с которым знаком лично, в которого веришь не по традиции, не потому, что в него верили твои отцы и деды, а потому, что ты узнаешь этого героя сам…» Это было и кредо самого Ефремова, еще одна утопия, без которой нельзя представить творческих людей того времени.

Молодо выглядевшего Табакова Розов заметил сразу, хотя поначалу воспринимал как «мальчика-школьника». Позже в воспоминаниях он признался, что очень скоро понял, насколько одарен этот самый «школьник». И «школьнику», и тем, что были немногим старше, проблема пьесы была близка и понятна, все они пережили самую страшную войну в истории человечества, знали не по учебникам, какими жертвами оплачена победа, поэтому никакая физическая усталость не снижала градуса увлеченности. У людей, вступивших в сознательную жизнь после войны, социальные перемены впрямую и резко вмешивались в личную жизнь и творили в ней свой переворот. Мощным вдохновителем работы оставался Олег Ефремов. Его убежденность действовала на всех, разговоры, каким должен быть современный театр, как говорить со сцены о том, что болит у всех, болит от радостей и печалей жизни, равнодушных не оставляли. Он будоражил, направлял, поднимал, дирижировал всеми помыслами, он объединял их, студентов и молодых актеров, таких разных и непохожих. О Ефремове говорили, что в театре он работает, как «садовник в жизни» и на сцену «выходит как есть, во всем оружии своей человеческой естественности». «Выходит без грима — Ефремов как Ефремов. В том, что он делал на сцене, была неизменная верность принципам Станиславского, когда главное в искусстве — человек, судьба, его внутренний мир и соотношение этого единичного мира с миром большим, каждого человека с окружающим»[15].

Ефремова сдвинуть с этой убежденности было невозможно, как невозможно было поколебать его отношение к жизни как к некому ответственному делу, которое каждый должен привносить в свою работу. Сегодня невозможно представить, что кто-то из молодых режиссеров усомнится в своем знании реальной жизни. Все просто убеждены, что их знание — истина в последней инстанции. А Ефремов — сомневался, и сомнения разрешал азартно, как и всё в жизни. Ощутил, что не хватает жизненного опыта, понимания того, что творится вне стен театра, — и вместе с другом Геннадием Печниковым, организовав агитбригаду из двух человек и взяв путевку в Клубе туристов, отправился вниз по Волге. Скажете, что тогда еще была жива философия босяцких рассказов Горького? Это было, но не только. Ему всю жизнь был интересен зритель, который приходил в театр, ни фанаберии, ни снисхождения от него никогда не исходило. Он так и говорил актерам: зритель имеет право не понять театр, а театр не знать, чем живет зритель, права не имеет.

О том путешествии можно написать целый роман. Многое они увидели своими глазами — и как заключенные строили Волго-Дон, и как маются колхозники без паспортов, по сути дела, оставаясь бесправными. Позже на одной из встреч со зрителями Ефремов признается: «Не будь этого путешествия, не было бы и „Современника“». Удивительная личность в своем стремлении к переустройству и совершенствованию театра в формах очень простых и ясных. Трудно представить в его устах слова «театр для меня — это средство к существованию», о чем, не стыдясь, с экрана признается нынешний режиссер. Для Ефремова театр всегда был не средством, а образом мысли и существования, местом утверждения гражданской позиции, ценностей жизни.

Известно, что этика — необходимое условие в работе по системе Станиславского. Момент, когда в театре возникает содружество, назвать и проанализировать конкретно трудно. Ясно одно: для содружества важно найти людей, в которых кроме профессиональных навыков присутствуют человечные нормы поведения, обязательства перед окружающими, стремление сделать добро, защитить слабого. Известный критик Майя Туровская верно заметила, что отечественное искусство «всегда чуждалось эстетики помимо этики». Понимая театр как сложный организм коллективного творчества, Ефремов брал на себя львиную долю ответственности, поэтому за ним и пошли молодые актеры, среди которых был Табаков. Он придумал и создал театр, с которого начался отсчет нового театрального времени. Сын ХХ съезда, вобравший все лучшее в историческом событии, поверивший в лучшее, Ефремов всю жизнь стремился реализовать главные уроки этого события в действительности. Он верил, что выплывшие островки правды есть возвращение к истокам русской цивилизации и русской культуры, и убежденно начал возвращать в театр суть этой русской культуры — живую, взаправдашнюю жизнь, которая текла за окном и звучала на улице. Лев Додин, вспоминая Ефремова, спустя десятилетия скажет: «Шок, который мы, молодые люди, испытали в „Современнике“, сегодня передать молодым поколениям невозможно, потому что это несравнимо ни с какими правдами сексуальных отношений и матерным нецензурным языком на сегодняшней сцене. На сцене рождалась цельная, воспринятая во всей полноте мироощущения и в разнообразии природы чувств, современная противоречивая и объемная стихия живой жизни»[16].

Премьера спектакля «Вечно живые», состоявшаяся 15 апреля 1956 года, имела невероятный успех. Студент четвертого курса Школы-студии Олег Табаков дебютировал в этом спектакле только 8 апреля следующего года, но в тот первый день был, конечно же, рядом с друзьями. После окончания спектакля зрители не захотели расходиться, разговор с молодыми артистами длился всю ночь, вплоть до открытия метро. Как записал Табаков в дневнике, «утомленные, но счастливые, мы шли по ранним улицам Москвы к только что начинающим позвякивать трамваям. Помню эту раннюю, утреннюю Москву, полную тайной свежести». Столь удачное начало стало предвестником официального создания театра. Через два года, в 1958 году, вышло официальное постановление о создании театра «Современник». Это был первый за много лет новый театр, рожденный свободным творческим объединением группы единомышленников и получивший официальный государственный статус. Основателями театра, зарождение которого стало возможным благодаря веяниям «оттепели», были семеро выпускников Школы-студии МХАТ разных лет: Олег Ефремов, Галина Волчек, Игорь Кваша, Лилия Толмачева, Евгений Евстигнеев, Олег Табаков и Виктор Сергачев.

Работы коллектива сразу влились в театральную жизнь Москвы, противопоставив свое творчество многим безжизненным театральным формам. Едва возникнув, «Современник» стал своеобразным «магнитом» для москвичей. Молодые актеры, задорные, мыслящие, ставили перед собой цель восстановить в собственной практике образ старого мхатовского дома, его художественно-этические идеалы. В те времена «Современник» заслуженно считался самым прогрессивным и умным в Москве театром. Чтобы купить билеты на его спектакли, люди занимали очередь в кассу накануне вечером. Табаков был распределен в Театр Станиславского, которым руководил Михаил Яншин, и должен был играть князя Мышкина, а его однокурсник Урбанский — Рогожина. Но он не пошел туда играть Мышкина, а пошел играть студента Мишу в Студию молодых актеров — предтечу «Современника».

Спустя годы «Современник» будет путаться: от какого дня считать свое начало — с первых репетиций (они начались в 1956-м), или еще раньше, с первых разговоров о его создании, со спектаклей, игравшихся втихаря, или с момента, когда его узаконили, дали подтверждающий это документ с адресом прописки. Впрочем, Табакова тут имели в виду с начала дела, с какой бы точки ни вести отсчет. А кому как не ему, человеку яркому, открытому, озорному, трудиться в театре, который с первых своих шагов искал новые человеческие интонации, строил и утверждал новые принципы общения со зрителем? Ставя дипломный спектакль «Фабричная девчонка» на курсе Олега Табакова, Ефремов сразу обратил на него внимание. И признался Лилии Толмачевой: «Парень способен стать застрельщиком в наших делах».

25 августа 1957 года Олег Табаков был официально принят в труппу Студии молодых актеров с окладом в 690 рублей — реформа, которая пройдет в 1961 году, уберет из означенной суммы ноль. Помимо этого Олег Николаевич поручил ему заниматься административными вопросами, начиная с получения московской прописки для Евгения Евстигнеева и заканчивая оформлением деловых взаимоотношений с Художественным театром, через бухгалтерскую систему которого студийцам выплачивалось денежное вознаграждение. Дело в том, что Студия молодых актеров в течение года оставалась подразделением Художественного театра, и молодежи два раза в неделю давали играть на сцене его филиала, где сейчас находится Театр Наций. Но через год партбюро МХАТа вынесло постановление, что благородно дает молодежи полную свободу. На практике это означало, что вчерашних студентов лишают сцены. Старшее поколение мхатовских «первачей» увидело в студии Ефремова опасных «гробокопателей». Это была одна из самых трагических ошибок театра.

Спустя двадцать лет, в 1980 году, думая, что совершает благородное дело — ведь все осознают, что театру необходимо обновление, — Табаков привел в «Современник» целый курс своих выпускников. История повторилась: театр отверг предложение, коллеги актера вновь увидели в молодежи конкурентов. А уже в середине 1980-х, когда сэр Лоуренс Оливье водил Табакова по своему театру в Лондоне, мимо них по коридору прошла троица молодых актеров. Они разговаривали между собой и не обратили внимания на живую легенду. Как-то обтекли двух известных актеров и пошли себе дальше. А Лоуренс сказал: «Вот, Олег, это мои гробокопатели…» Формулировка Олегу Павловичу очень понравилась, потому что она жестко соответствовала жизненному содержанию. Это грустная правда истории любого театрального коллектива, что никогда не останавливало стремление и движение к новизне самого Табакова. Вероятно, слишком заразителен был опыт сотрудничества с великими учителями.

Административные обязанности, возложенные на вчерашнего выпускника, последнему были неведомы. Опыт деятельности на этом поле деятельности был неоценим и, бесспорно, сыграл свою роль на пути становления успешного руководителя, театрального деятеля, продюсера Олега Табакова. Инна Натановна Соловьева вспоминала: «Помню его — белокурого, тоненького-тоненького, изящного, с польским акцентом не в речи, но в красоте — со дней „Современника“, помню с тяжеленным некрасивым портфелем. Таскал в нем все деловые бумаги „Современника“, таскал всюду с собою. Очевидно, в театре еще не было конторы, кабинета дирекции»[17]. Судьба распорядилась верно, поручив ему его тяжеленный некрасивый портфель (он же и личный табаковский крест — как известно, каждому подобран индивидуально). Чародей Табаков был рожден еще и хозяином дела. А в те далекие годы многие замечали, что в этом юном даровании есть нечто такое, что отличало его от окружающих. Это были открытость, контактность, умение договариваться с людьми всех уровней на иерархической лестнице. Впоследствии помогало то, что он сам называл «мое пробивное кинолицо». Спустя десятилетия, Олег Ефремов скажет: «Хорошо помню его молодым. Вокруг него сразу возникало некое поле улыбки, звучал смех, а то и хохот. Он был любимцем. Его искрометный юмор заставлял на то или иное событие смотреть совсем другими глазами, как-то легко и свободно вздохнуть. Он вносил в нашу жизнь уверенность, какое-то удивительно светлое и радостное начало»[18].

Начало, откуда придет успех… Однажды я спросила Инну Натановну Соловьеву: «Много артистов, ровесников Табакова, тоже народных СССР, тоже талантливых, но в их творческой судьбе нет ролей, ставших историей русского театра. У Табакова есть: это Олег Савин, Александр Адуев, Обломов… По этим работам студентам можно объяснять, что такое артист русского психологического театра. Почему так случилось?» Ответ любопытный: «Останься Табаков в стенах МХАТ, где ставили В. Станицын, М. Кедров, его судьба была бы другая. В отличие от многих талантливых сверстников, он постигал профессию в спектаклях Олега Ефремова, в содружестве с А. Эфросом, М. Швейцером, людьми новых идей, другого времени, иных ритмов, поэтому и творческая жизнь Олега Табакова сложилась совсем иначе».

Глава третья. «Современник»

Выход наш и опасная наша игра

Для напрасного слова во имя добра.

Владимир Рецептер

В жизни театрального искусства «Современник» стал уникальным носителем целого мира культуры. Возникнув внутри испытанной временем и жизнью школы Московского Художественного театра, основатели стремились, сохранив суть мхатовского опыта, ответить на сложные вопросы и противоречия современной жизни, понять, «чем жив человек сегодня». Это был смелый шаг, потому что в происходящем в стране и в мире хотели разобраться не привычными штампами идеологии, а искренними и честными средствами искусства.

Талант создателей нового театра сказался уже в его точном названии. Что такое сегодня, как разглядеть его в сумятице буден, в газетной шумихе, нескончаемой пестрой череде событий, как важных, так и непримечательных, что отличает сегодня от вчера и завтра? Требовалось отчетливое понимание проблем сегодняшнего дня, а главное — поиск созвучных этому дню произведений, где современность не подменяется злободневностью, назавтра оборачивающейся анахронизмом. Японцы не зря говорят: «Сначала узнай, кто твои слушатели, а потом начинай проповедь». Чуять дыхание зала необходимо не ради того, чтобы приноровиться к его наличному составу, а чтобы хоть как-то овладеть им. Не зря публику именуют своего рода «эмоциональной мембраной», к которой приходится прислушиваться. Театр как никакое другое искусство связан с публикой, без публики он не существует, и актер во все времена отражает умонастроения зрителя своего времени. «Голос зрительного зала для меня как кнут для рысака», — откровенничал Федор Шаляпин. Публика, конечно, воздействует на актера, но сама она пришла в театр за воздействием, получать его, а не давать. Публика воздействует непроизвольно, а театр целеустремленно, он задан на воздействие.

В России, где десятилетиями искусству вменялась роль политики, философии, кафедры, а то и «эстетического убежища», театр всегда был больше чем театр. Так в спорах и ночных бдениях первых встреч и репетиций рождалась необходимость играть время. А время было удивительное. 1956 год… Время надежд, уверенность в необходимости перемен, которые в реальности всегда влекут обновление в искусстве. Ощущение, что совсем скоро начнется нечто новое и неизвестное, рождало в недавних выпускниках счастливое чувство своей предназначенности, избранности в решении важных задач. Люди жаждали слова, чтобы оно было про нашу жизнь, многократно покореженную, жизнь, в которой много было потерь и боли, и осталось — не покориться, не поддаться, не склонить головы… Хоть однажды, но в человеке просыпается желание подлинности. Табаков передал эти ощущения в следующем признании: «ХХ съезд многие люди разных поколений встретили с радостной готовностью, хотя степень знания о прошлом была разной. Для меня это был еще и личный душевный исход, внутреннее очищение. Возможность соединить слово и дело. Говорить, что думаешь, без оглядок. Создавалась упоительная гармония между тем, о чем думаешь, что говоришь, как живешь, про что играешь». Не всякому поколению в молодости выпадает такая привилегия: высказаться лично, от своего имени. Возник феномен шестидесятничества — нерасторжимость личности и художника. Это были необычные, особенные времена. И удивительно много было именно особенных людей.

Актеры, как и их сверстники в литературе, музыке, живописи, кинематографе, воспользовались этим правом и возможностью. Имена 1960-х годов — символы дерзости, романтической веры в себя. Актеры «Современника» первыми рискнули всем театром играть не роли, а самих себя, свое поколение, свое понимание событий, свое отношение к жизни. «Духовной жаждою томимы», они воспринимали свою деятельность как миссию, живший в них романтизм беспокоил, тревожил, стремился найти понимание у зрителя. Конечно, люди рассчитаны на разные дистанции, маломасштабный талант быстрее иссякает, и человеку трудно с этим согласиться, но для всех искусство в те годы выступало как некая проповедь. С первых шагов они учились угадывать, что ждал зритель, между артистом на сцене и зрителем в зале возникало понимание друг друга. Актер оставался автором роли, но рождающийся в зале диалог был важен в равной степени для обоих. Энергетика спектакля возникала на основе взаимообмена. А когда есть успех, он всегда общий: и для зала, и для театра. По-другому не бывает. Как писал Станиславский: «Театр — это общение сцены со зрителями и зрителей со сценой. Актер входит в роль и через роль тут же духовно связывается со зрителями, а те — с ним и его ролью. Все начинается с актера, с его таланта внутреннего отождествления с ролью, с драматическим лицом, драматическими положениями»[19].

«Современник» сразу вписался в театральную жизнь Москвы. Его спектаклей ждали, о них спорили. Общественное место театр закрепил осмысленным репертуаром, гражданской позицией. Многим зрителям он был дорог естественной манерой актерской игры, живой, часто импровизационной. Актеры стремились не просто к «узнаваемости», они ставили задачу с предельной искренностью придать художественную значимость даже самым незаметным бытовым «мелочам». «Возможно, в спектаклях наших слишком ощущалась прямолинейность, возможно — наивность, — признается Табаков, — но это было самое настоящее из всего, что дала сцена в те годы. Нас это поднимало, давало силы, ощущение радостной готовности и ощущение ясности. С распирающей душу радостью я удовлетворял свою потребность сказать то, что я думаю, чувствую».

Словом, Ефремов сотоварищи по судьбе своей совпали со своим временем. Им повезло — такие разные, они собрались вместе в одном театре, что давало возможность говорить о сокровенном одним спектаклем, другим, третьим. В такие минуты ты начинаешь реально, физически ощущать свои силы, возможности. Конечно, это счастье как в жизни любого коллектива, так и в судьбе отдельного актера.

Они отлично знали свою аудиторию. На сцене «Современника» шли разные пьесы, разные и по форме, и по содержанию, и по авторскому видению жизни. Главное, что объединяло создателей спектаклей, — наличие таланта. Все соратники и ученики Ефремова того времени были талантливы. Каждый — индивидуальность, творческая сила. Удивительна была их преданность общей идее и творческим принципам. Они верили в необходимость и значение своего слова. Вера, как известно, мощнейшая сила, подчас непобедимая. И вне веры в театре не может родиться ничего серьезного, вера — единственная сила, способная привести в движение душевные механизмы.

В решении многих вопросов помогла пьеса «Вечно живые» Виктора Розова, в которой бунтующий романтизм исполнителей был рожден трагедией ХХ века. Молодые актеры ощутили себя звеном в истории страны. Историческая преемственность ощущалась во всем: в смыслах, взглядах, убеждениях. Разговор в спектакле шел о жизни и смерти, о том, как мало времени отпущено человеку и почему первыми в бою всегда гибнут лучшие. Исполнители имели право от своего имени размышлять о собственных невозвратимых потерях и незаживающих ранах, наконец, о жертвах, которые приносили люди сознательно, ради исполнения долга, выше которого нет ничего. Чтобы почувствовать такой демократизм мышления, конечно, нужны были жестокий опыт войны, открывающей заново ценность жизни, правду обыкновенного человека, и драматург, отражающий эти проблемы.

Появление в середине 1950-х годов в театрах пьес Розова восприняли как предвестие обновления. Сегодня трудно объяснить, чем явилась его драматургия для режиссеров и актеров. В столице театры боролись за право первой постановки, приезжающие из провинции режиссеры перепечатывали пьесы украдкой, надеясь, что когда-нибудь им тоже разрешат играть Розова. Бесспорно, драматург привнес в театр что-то интимное, сердечное, чувствовалась атмосфера без ложных помыслов и задач. С одной стороны, его пьесы воспринимались как камерные, а с другой — почти о каждом персонаже можно было сказать: «Один из нас». Виктор Розов действительно жил не в красивых писательских кабинетах, а среди тех, о ком писал и размышлял, сценические герои создавались как бы изнутри обстоятельств, проблем, размышлений. «В том, что делал Розов, видишь то, что Лев Толстой называл „внутренней задушевной потребностью высказаться“. Именно высказаться, именно внутренняя, именно задушевная. Это и есть объяснение популярности его пьес»[20].

Умение так чувствовать своих персонажей, когда у каждого героя свое происхождение, свои корни, которые можно назвать домашними, а можно историческими, конечно, «от Бога». Сегодня, когда прошло почти шестьдесят лет, голоса героев слышишь, различаешь их интонации. Очевидно, время не подвергло инфляции произносимые слова. Три поколения сменилось, а понятно, о чем идет речь, и то, как это важно сегодня. До какой-то степени думаешь, что лучше, наверное, и не скажешь. Свое предназначение драматург определял скромно: «Зритель должен уходить из театра счастливее, чем был, не потому что я его обманул или утешил, а потому, что рассказал такое, что сняло с души и мозгов накипь, которая бывает в самоваре, если его долго не лудить»[21].

Олег Табаков, игравший почти во всех розовских пьесах — а среди них были роли, ставшие историей российского театра, — сделал признание: «Актеры, в сущности, должны поставить Розову памятник при жизни. Собраться и поставить, потому что во всех спектаклях, которые мне довелось видеть, были удивительно прекрасные актерские работы. Дело могло обстоять по-всякому: в розовской пьесе актер мог родиться и стать после нее навсегда талантливым; в розовской роли актер мог достигнуть высшей точки в своем деле». Сегодня памятник есть. Он стоит во дворе Московского театра-студии Олега Табакова. Три фигуры — Розов, Володин, Вампилов — авторы, сыгравшие исключительную роль в истории нашего театра. Дань Мастера, который всегда чувствовал и понимал значение драматургов в театральном мире. Для Виктора Розова прежде всего важна тема нравственного самоопределения. Один из первых его героев военных лет произнес: «Если я честен, я должен». Сказал и тихо шагнул навстречу смерти. А в мирные времена одни искали место работы, другие не мирились с формалистами и наглецами, третьи крушили мебель как мертвый символ уютного благополучия. И все хотели понять до конца самого себя, как сказал поэт, «к себе пробиться».

В «Вечно живых», где Борис (Олег Ефремов) произносил слова: «Если я честен…» — Табаков играл маленькую роль — студента-ленинградца Мишу, который оказался на именинах у скучающей Монастырской, некогда благополучной дамы. Он пришел на день рождения с любимой девочкой Таней и принес в подарок огромный фикус. Смущаясь, объяснил подарок: имениннице полагаются цветы. Гости шумно праздновали, возникли разговоры тет-а-тет, и Миша почувствовал, что вместе со спутницей им лучше незаметно уйти. Уход остановил голос хозяйки: «Уходишь, чистый человек? Дали команду? Наелся?» Ошеломленный, Миша застыл. Таня пытается его оправдать. Оскорбленные, пятясь, оба уходят. Сохранилась запись спектакля. Камера выхватила огромные глаза Табакова, которые увеличивали стекла сильных очков. Глаза, в которых так много боли, стыда, ужаса — словом, правды.

Правду Табаков чувствовал всегда остро. Почувствовал он ее и в прежнем исполнителе роли. Роль Миши вначале играл Леонид Харитонов, и Табаков вспоминал: «Помню, у этого Миши было перевязано тепленьким горло, он хрипел, ему было больно говорить. Потом я понял, почему Леня был прав, а я нет, не нося на горле этой фланели: нельзя в этой роли говорить поставленным актерским голосом „положительного резонера“. В этом спектакле — я видел его из зала — не было никакой „актерской дряни“, никто не форсировал звук: не дай Бог выявить на сцене хоть на йоту больше того, что на самом деле чувствовал». Слух на сценическую правду и жизненную у Табакова был абсолютным от природы, как и врожденный артистизм, которым он покорил многие трудные вершины, удивляя изяществом и элегантностью.

В театре часто бывает так: умение есть, а дарования не хватает. Табаков был одарен — и внешностью, и голосом, и органикой. Только правда актерского проживания выявляет и делает для нас увлекательным все, что с ним происходит. Реальная жизнь, жизнь в ее непредвзятом течении держит внимание зрителя. А когда зритель чувствует, что его принимают за дурака, он встает и, невзирая на шиканье соседей, устремляется в гардероб. На спектаклях с участием Табакова факт, когда публика «голосовала» ногами, современники не зафиксировали ни разу. Роль Олега Савина в пьесе «В поисках радости» многие считают рождением Табакова как актера. Бывает, что роль формирует актера, так или иначе оказывает влияние на психику, формирует мировоззрение. И не без участия зрителя, который часто олицетворяет связь персонажа с исполнителем.

В 1950-х годах актерская тема Табакова обозначена эскизно, но внушительно. В воздухе вокруг него царило полное взаимопонимание и согласие. Ему словно ничего не стоило подать содержание, поэтому форма была столь блестящей. Щедрая расточительность, радостная броскость, насыщенность сценического жеста завораживали. Казалось, что театр для него был своего рода «запоем», словно его душа совпала с героями времени. Неопределенность и противоречивость Табакова вряд ли когда-то терзали, рефлексирующие герои, пришедшие на сцену чуть позже, его интересовали мало, суждения актера о профессии оставались ясными до конца жизни. О сложном он всегда говорил просто, всегда понятно; коллег, умствующих о мастерстве, ведущих нескончаемые разговоры о необходимости в роли «исповедальности» считал глубокомыслием на мелководье. Длинные хождения в кадре известного актера он однажды прокомментировал остроумно — «пустота задумчивости».

Казалось, что для него никогда не было того мучительного «момента перехода от мысли к плоти образа», о чем ведают большинство актеров. Гениальные актеры сражаются за отсутствие зазора между собой и ролью, чтобы сошлось и зажило самостоятельной судьбой. И все же они из себя, своих нервов, душ, своего тела, наконец, создают нечто заманчивое, доселе неизвестное. Каждая роль — душевная биография актера. Жаль, что пока не нашлось критика, которого бы она заинтересовала и кто пожелал бы проследить эту биографию через спектакли с участием актера. Конечно, любая биография — реконструкция погасшей жизни. Приходится соединять мостками воображения сохранившиеся свидетельства, уцелевшие факты, перепрыгивать догадкой через неизвестное. Запретно лишь выдавать гипотезу за истину. Табаков рано, что называется, «открыл дверь к самому себе», поверил в себя. Да, он наблюдал, отбирал отблески многих характеров, подхватывал комедиантским чутьем нужное, яркое. И все-таки взаимоотношения актера с персонажем чаще всего остаются загадкой.

Про своего героя Олега Савина Табаков часто повторял: «Савин совпадал с моей физикой и психикой в каких-то безусловных вещах — в облике и пластике произошло полное попадание. Полное совпадение тональностей актера и персонажа… Ничего специально не придумывал, не искал — просто приходил и произносил реплики. Образ был готов задолго до выпуска спектакля. Он был во мне. Он и был я». Безусловная интеллигентность, душевная ломкость, оптимизм персонажа были присущи самому исполнителю. Правда и то, что для актера открытие внутри себя самого себя — самое важное в творчестве. В «Современнике» над спектаклем «В поисках радости» работали Олег Ефремов и Виктор Сергачев, в Центральном детском ту же пьесу ставил Анатолий Эфрос. Режиссерской работе Эфроса и зрители, и критика отдавали предпочтение, за исключением одной роли: говорили, что актер Костя Устюгов играет хорошо, но Табаков — вне сравнений.

Это подтвердил фильм «Шумный день», который Эфрос поставил позже, в 1960 году, в сотрудничестве с Георгием Натансоном. В нем были заняты все актеры его спектакля, а также Олег Табаков, Лилия Толмачева и Лев Круглов. Табаков играл своего тезку не только на редкость достоверно, тонко, но и с огромной внутренней самоотдачей, играл талантливо, а значит — заразительно, убеждая в праве на свое понимание образа. Задиристо, остро жил мальчишка в мире взрослых, отстаивая свое мнение. Какое-то внутреннее тремоло билось в его груди, вибрировало «тончайшее устройство, ловящее собственные токи». При несовпадении это устройство могло взбунтоваться, взорваться. А «освободившись от случившегося», вновь все возвращалось в исходное положение, когда легко дышалось и думалось. Не включиться, не откликнуться на жизнь духа было невозможно. До сих пор слышишь вопль героя: «Они же живые!» Это почти как «Быть, или не быть…» для Гамлета. И в этой реплике, в этой боли мальчишки было право на все остальные поступки.

Как и почему возникает чувство доверия к актеру: с первых ли фраз или только к самому концу спектакля? От этого многое зависит в самоощущении актера. Стимулирующее соучастие аудитории освобождает от «зажатости», дает большую свободу импровизаций — говорил же Станиславский о «возбудителях вдохновения». Будучи прекрасно знаком с тем, что называют репетиционной системой Станиславского, принадлежа к его школе, молодой Табаков был удивительно точен на сцене, а в жизни удивительно достоверен. Анатолий Эфрос писал: «Он строил роль не от краски к краске, не от приспособления к приспособлению, а по живой и действенной линии, в которой заметное, если не основное место отводится сценической импровизации». И критики впервые отметили: без выдумки частного и неповторимого актеру работать скучно. Это был триумф единственной в своем роде актерской техники.

Роль Олега Савина — одна из больших побед актера, но победы бывают разные. Есть личные, когда коллеги отмечают: актер, сыграв ту или иную роль, профессионально вырос. Есть победа мастерства, когда всем ясно, что так сыграть вряд ли кто сможет. А есть победа, остающаяся в истории театра или кинематографа. Последнее зависит от многих слагаемых. Да, актеру нужно, чтобы был интерес, интерес возникает, когда смысл роли совпадает с личной темой, болью, размышлениями, а не просто с его данными. И важна современная нота, как ни высокопарно прозвучит, гражданская позиция. Гражданская позиция для Табакова — исходный момент в работе, заманчивость идей и задач не волновали его без ответа на вопрос «про что?». Личная тема актера в фильме «Шумный день» совпала, «слилась с замыслом автора и режиссера», а главное — время, сама жизнь требовали бескомпромиссного отношения к ценностям бытия. Вот в таком нерасторжимом единстве — личного и общего, субъективных желаний и объективных требований времени — может родиться что-то животрепещущее, важное как для актера, так и для зрителя. И тогда роль покидает свое пространство и становится нечто большим, чем факт искусства, а успех личной биографии входит в историю театра и времени, который изучают и разгадывают потомки.

Сцену, когда Олег Савин отцовской саблей рубит мебель, описали бесчисленное количество раз. И почти всегда разговор выходил на тему бунта против вещизма, мещанства, узости мировоззрения окружающих — словом, «тему идеологии». Сегодня, спустя полвека, когда смотришь фильм, понимаешь, что он устарел бы, если все сводить к идеологии. Московский школьник, трогательный домашний подросток со взрослым чувством собственного достоинства, бескорыстный, импульсивный в поступках, воевал не с мебелью и не с мещанством, а с вульгарным «обывательским благоразумием», которое отнимает у человека способность оставаться самим собой. Много лет ни один репортер не обходил в интервью с Табаковым этот эпизод фильма, чтобы не спросить: как исполнитель с высот солидного возраста относится к герою своей молодости? Иногда Олег Павлович отшучивался, порой в объяснении был серьезен. Но никогда не отказывался от своих взглядов и убеждений: «Это был протест не против вещей и благополучия — это был протест против попыток душу его живую убить! Когда это формулируется как борьба с вещизмом — ерунда. Это схоластика и уже отработанный пар. Хотели лишить моего героя способности (смеется) жить, думать, чувствовать, любить, свершать открытия. И в ответ на это можно делать все! Это был я. И, как это ни смешно, думаю, что это я, до сих пор. Только один нюанс: я теперь понимаю, что мебель денег стоит. Как про себя говорит Гаев: „Я человек восьмидесятых годов“. Вот и я человек постсталинской формации. Я ни от чего не отказался. Ну, может быть, в методах борьбы с мещанством я стал более сдержан»[22].

После успеха «Шумного дня» тема современного человека для актера была неизбежна. Табаков 1960-х — целая галерея молодых современников, искренних, ищущих, безусловно положительных, страстно отстаивающих свои убеждения. С фотографий спектаклей, кадров из фильмов смотрят на мир широко раскрытые глаза, в которых неискушенность, душевная прямота и строгость ровесников исполнителя. Лица привлекательны веселой улыбкой, но осталось несколько снимков, в которых ощущается и детская беззащитность.

За первые три года работы в «Современнике» Табаков сыграл 18 ролей — вряд ли в каком-то другом театре Москвы это было бы возможно. А параллельно снялся в фильмах «Накануне», «Испытательный срок», «Люди на мосту», «Чистое небо». Если посмотреть репертуарный лист актера, статьи критиков, получается, что роли он получал в согласии с общим мнением: актер неотрывен от сегодняшнего дня. Но следует заметить, что в «Современнике» других пьес, не связанных с днем сегодняшним, тогда и не ставили. «Сирано де Бержерак» Э. Ростана сыграли в 1964-м, а обращение к русской классике случилось только в 1966-м, через восемь лет после официального открытия театра. Это была «Обыкновенная история», пьесу по роману Гончарова написал тот же Виктор Розов. А до этого об актере, впрочем как и о его коллегах, часто говорили, что их роли — это «прямое лирико-гражданское высказывание».

Действительно, примерять в роли одежду с чужого плеча в эти годы Табакову не приходилось. После «Поисков радости» он сыграл главного героя в спектакле по повести Анатолия Кузнецова «Продолжение легенды». Московский десятиклассник по имени Толя провалил экзамен в институт и сбежал на строительство Ангарской ГЭС, чтобы стать там бетонщиком. Как свидетельствует критика тех времен, актер, рассказывая о бедах житейской неопытности, о мальчишеской тоске «по взрослой зрелости — настоящей, а не той, что стандартно зафиксирована в аттестате»[23], играл свежо, обаятельно. Правда, в своих воспоминаниях исполнитель никогда не признавался, что «Толя — это я», он все больше иронизировал как над собой, так и над личными отношениями с автором. В спектакле было много шума, стройка гремела, но душевная судьба, драма становления мировоззрения не получилась.

Если через запятую перечислить спектакли, в которых был занят артист, возникнет картина сыгранных судеб, которые связывает тема становления юношеского характера. Борис Родин («Два цвета» А. Зака и И. Кузнецова), немецкий студент, который учится в СССР и влюблен в русскую девушку («Взломщики тишины» О. Скачкова) или Маврин («По московскому времени» Л. Зорина) — все это герои, в которых читался конкретный смысл: молодой человек решал проблемы вступления во взрослую жизнь. То же наблюдалось и в ролях кино. Если не читать подписи под кадрами, кто это, из какого фильма, — примешь их за какие-то снимки «из жизни». Искусство кино учило пользоваться «незагримированной правдой лица» (выражение Майи Туровской). «В разнообразии его персонажей была своя внутренняя и обусловленная временем сущность, но в отличие от „светлых лиц, устремленных в будущее“. Табаков привнес ту интонацию правды жизни, которая притягивала»[24], — продолжает критик, чья статья так и называлась «Табаков — актер — типажный?» Он был актером темы, а не просто перевоплощения. Играя свое, про себя, интимное, личное, в то же время — общее…

Излишняя восторженность и лиричность сглаживались отсутствием ложных помыслов и устремлений. Иногда детская открытость, нескладность расплывались, но что-то смягчалось не только самим актером, но и умелым монтажом режиссера. Все-таки на экране были живые люди, а не персонажи кино. Жизнь оставалась богаче суждений о ней, и серьезность реальных проблем была дороже злободневности. Зритель это чувствовал. Да, на сцене звучала приподнято-гражданская интонация, рождались «мотивы радости, дороги, надежды, мотив чести». Во многом такая позиция диктовалась взглядами и убеждением художественного руководителя. В спектаклях того времени Табакову порой не хватало жесткой руки, которая так необходима в приложении к таланту и совести художника. Не были приоритетными и задачи эстетические, театр в первую очередь волновали проблемы, бушевавшие за окном. Заметим: как в молодости, так и в зрелости у Табакова неудачи, размытость характера случались там, когда актер был предоставлен самому себе, а фильм или спектакль оказывался слаб в общем решении.

Человек идеи, Олег Ефремов обладал «счастливым влечением к хорошему» — как в жизни, так и в людях. «Человек с незаснувшей совестью», как о нем выразился известный критик, он искал «новое и хорошее» в действительности, в литературе, пытался сам соответствовать этим понятиям. Олег Николаевич до конца жизни умел решать труднейшую задачу: побеждая эгоизм, в творческом процессе он сохранял бескорыстие, никогда не был занят самовыражением собственной персоны в ущерб содержанию пьесы. Иногда казался скучноватым, но всегда искренне говорил о профессии, что сегодня в театре кажется утопией. От него, Ефремова, Табакову передались и социальный гнев, и порой назойливая нравоучительность, и поиск истоков человечности в любой роли. В поиске последнего он часто играл «поперек» текста. Трудно было заподозрить Василия («День свадьбы» В. Розова), что он прошел огонь, воды и медные трубы. Герой Табакова был немного шаловлив, простосердечен и как-то уж слишком светел, чтобы услышать в свой адрес то, что сказал о нем автор: «Таких, как ты, без узды оставь — наворочают столько, что не разгрести».

И еще одна работа этих лет — «Пять вечеров» Александра Володина. Табаков играл Славика, его партнершей была Нина Дорошина. Участие в спектакле радовало: Володина, ошеломившего негромкой действительностью, в которой слышно биение сердца, Табаков со студенческих лет полюбил навсегда. Когда Олег Павлович попробует строить театр иной актерской техники, он с Андреем Дрозниным и Валерием Фокиным поставит в подвале «Две стрелы» — новую притчу любимого драматурга. А на сцене «Современника» актер сыграет еще Лямина в «Назначении». Тема личности, значение ее в жизни и то, как реальность не позволяет развиваться этой личности, — главное в творческих исканиях Ефремова того времени. В «Назначении», блистательном создании театра, были и непритязательная правда, и пронзительная лирика, страсть. Никто, кроме Володина, в шестидесятые годы так не писал о любви, о чувстве, связывающем мужчину и женщину. Драматург рассказывал об этом целомудренно, но с ускользающей страстностью. Постановка была блистательно придумана, по тем временам эксцентрично. Ошеломляла острота чувственности и поэзии, хотя в том спектакле в помине не было сцен, которые сегодня бы назвали эротическими.

Лямина играли в очередь Табаков и Ефремов. Как всегда, честно Табаков писал об этой работе: «После Савина все роли касались каких-то граней мастерства — юмора, жизненной способности смеяться, веселиться, хулиганить. А единственная роль иного толка — в „Назначении“ — по существу, была провалом, хотя критика обошлась со мной довольно мягко». Странно думать, что все было гладко в «Современнике»: случались и запреты, и премьерные постановки снимали. Спектакль «Матросская тишина» по А. Галичу показали всего несколько раз. Табаков о нем вспоминал: «Евстигнеев играл Абрама Шварца замечательно — дамы из горкома и из отдела культуры ЦК плакали и не знали, что делать со своими слезами. Ну нельзя им было допустить такое количество евреев на один квадратный метр сцены». Табаков тут выходил дважды. Сначала играл студента-пианиста (сына арестованного отца), второй эпизод — солдат на полке в санитарном поезде.

Роли, роли, роли… Актер уверял, что не устает. В те времена, казалось, каждое слово его ролей рождало отклик. Даже смешно было слышать от заядлого профессионала (а Табаков быстро таковым стал), что для него удовольствие — выходить на сцену. Но, как известно, бывает профессионализм творческий, а бывает ремесленный. И с годами, когда публика с первых минут в твоих руках, когда ценят в тебе не столько качество исполнения, сколько имидж, творить становится сложнее. Для того чтобы иметь право быть выслушанным, надо не только уметь говорить, но прежде всего иметь что сказать. Табаков знал, о чем говорить. Его талант, чуткий к искренности, безыскусственности, как и его герои, пришли на сцену и экран вовремя. Очень рано, пусть на уровне интуиции, он ощутил это, но вслух никогда на эту тему не рассуждал.

В «Современнике» уже шли «Вечно живые», «Два цвета», «Продолжение легенды», «Никто», но все же настоящую публику и широкое признание театр получил, когда сыграл сказку Евгения Шварца. Спектакль «Голый король», вахтанговский по духу и мхатовский по богатству актерских находок, прошел около трехсот раз. Никто точно не может дать объяснение этому долголетию. «Голый король» — спектакль, который нельзя перечислить среди других через запятую, о нем писали только с восклицательным знаком. Да, старели декорации, ветшали костюмы, злободневность теряла остроту, а театральная игра, старая как мир, по-прежнему царила на сцене. Спустя годы Олег Табаков заметит: «В истории „Современника“ первый спектакль, который по тем временам вызвал в Москве сногсшибательный успех, настоящий фурор, был „Голый король“. Этой постановкой театр завоевал место под солнцем. Тогда я впервые в своей жизни увидел на Тверском бульваре — а мы играли в то лето в Театре имени А. Пушкина — людей с плакатами: „Куплю лишний билетик!“».

Листая рецензии тех лет, приходишь к выводам: согласно провозглашенным основателями задачам, театр начинал вполне традиционно. Да, в постановках заметны условность и лаконичность оформления, герои всегда узнаваемы, речь исполнителей лишена выспренности, словом, объяснить, найти определение, кто такой актер «Современника», можно. А вот понятие стиля «Современника» сложилось не сразу. С появлением в афише «Голого короля» заговорили о «театральной стихии», ее самоценной значимости. Театр не просто веселил публику — ему самому играть было весело, актеры радовались самой возможности выходить на сцену в этой пьесе. Злободневности, которая ощущалась в авторской иронии, театр придал не просто интонации сегодняшнего дня — внятно читалась гражданская позиция. «Чутье достоверности настолько раскрепостило исполнителей, что они от души веселились, по-капустнически озорно раскрывали смысл пьесы. Жанр сказки сохранялся, он охранял от прямых ассоциаций с действительностью. Король — гол, он — Ничто, но от него зависит все. Играть Ничто трудно. Ведь он не пыжится, не изображает важную персону, он обыкновенный человек, просто поставлен в положение, когда каждое его слово — закон»[25].

В спектакле хорошо играли многие актеры: и Виктор Сергачев, и Игорь Кваша, — но лидером был, несомненно, Евгений Евстигнеев. Именно он в момент рождения спектакля, на последнем этапе выпуска обнаружил такую бешеную энергию азарта, задора, что повел за собой всех остальных. Праздничность и загадочность таланта Евстигнеева близка дарованию Табакова. Он признавался, что с уходом Евгения Александровича ушла и часть его самого, столь существенное место он занимал в жизни актера. А тогда, в молодости, они могли в один вечер играть по несколько ролей в спектакле. Причина такой занятости объясняется не только немногочисленностью мужского состава труппы — других так не загружали. Евстигнеева и Табакова роднили дар игры, поиск характерности, забавы импровизации. В силу природного артистизма, им было скучно все время вещать от одного и того же лица.

Стоит вглядеться в фотографии того времени. Как безудержно Табаков ищет отличительные черты своих героев, то, что особенно, единично, неповторимо. Как отбирает отблески характеров, на ходу интуитивно схватывает то, что равно истине. Как весело и бесстрашно использует грим, на одной — лицо в веснушках и вздернутый чуб, на другой — губки бантиком, бровки домиком, гладенькое пухлое лицо и неожиданно выросший подбородок, на третьей — окладистая борода и огромные залысины. Но никакой грим не может скрыть актерского удовольствия, он словно озорничает, не переставая удивлять: могу как угодно, могу так, а могу по-другому, а здесь таким меня еще никто не видел. Перевоплощения были столь мгновенны и кардинальны, что зритель не всегда понимал, что перед ним один и тот же актер. Роли этих лет — игра стихии, игра по вдохновению.

Особая способность Табакова гримасничать была замечена еще в Школе-студии, но это было не ерничество. Насмешничать — означало открывать тайны человеческого своеобразия. Своим остроумием он словно раскачивал стержень характера, извлекая из него все сомнительное и смешное. Его комедийность была не приемом, а природой, свойством таланта. И сколько было беспредельного юмора и ума в любой, даже эпизодической роли! «Ничто не мучит нас сильнее, чем ощущение собственной потенции», — признавался Олег Павлович. В комедии «Никто» по пьесе Эдуардо Де Филиппо Табаков играл туриста-американца, продавца лимонада, фельдшера в морге, в «Голом короле» предстал в ролях повара и дирижера. Унылый повар грустил, потому что люди вечно едят, а пьяный фрондер-капельмейстер своими «захлебывающимися жестами» постоянно вздрючивал оркестр, добиваясь одобрения. Правда, он не был уверен, что последнее есть гарантия безопасности, поэтому всегда носил с собой узелок на случай внезапного ареста. Случай не заставил себя ждать, и жандармы утаскивали его после невпопад сыгранного гимна.

Табакова в это время одни называли актером типажным, другие актером-исповедником, он же, не переставая, доказывал, что он актер характерный. Он будет доводить характерность до резкостей сатиры, до фарса, до «правдоподобия невероятного». При этом никогда не натягивал на себя характерность, обладал счастливым умением внутренне переключать себя на особый, только этому персонажу присущий ритм жизни. Законы смены ритмов, тональности нюансов он знал досконально, и роль иногда становилась концертом. Первой такой ролью в галерее социальных гротесков был Маляр из «Третьего желания» Братислава Блажека. Это был режиссерский дебют Евгения Евстигнеева. Почему он решил, что двадцатичетырехлетний Табаков, игравший до этого исключительно лирических героев, должен справиться с ролью Маляра, которому было за пятьдесят, — кто ж его знает! Но решение было неожиданным как для исполнителя, так и для всей труппы. Может быть, одной из причин выбора было то, что они в свое время принимали самое активное участие в многочисленных капустниках и не раз на пару смешили товарищей.

Маляр Табакова предстал не просто хамом, это был «сказочный хам, любым способом, волшебным или неволшебным, берущий свое и кое-что сверх того». Актер наделил своего Ковалика характером, повадками манерами, даже словечками и интонациями откровенного современного хама, который в разных обличьях, но наверняка встречается каждому и потому узнается безошибочно. Прилепив ему фирменную победоносную улыбку, Табаков играл едко, ярко, смело. Его герой — отец семейства, алкаш и жлоб, — резко вламывался в сказочную структуру пьесы и безапелляционно требовал своей доли сказочного счастья. При этом в его глазках неизменно сияло победоносное нахальство. Сцену опьянения, когда каждый выпитый стакан исполнитель предварял тостом собственного сочинения, театралы и коллеги взяли на вооружение. «Причина — та же!» — реплика из того самого спектакля. Запомнилось, и как Ковалик слушал рассказ Петра о чудесах, которые с ним произошли. Как реагировал и усмехался, потому что до остервенения не принимал всего того, что может нарушить его покой, что не укладывается в раз и навсегда усвоенные представления. До сих пор слышишь чисто табаковскую интонацию в реплике, полной презрения и беспокойства, которую Ковалик отпускал вслед уходящему Петру: «Писатели, понимаешь…»

В конце пятидесятых в жизни Табакова случились важные события. В 1959 году он женился, а в июле 1960-го у него родился сын. Избранницей стала актриса Людмила Крылова. Это была первая свадьба «Современника», которую праздновали в ресторане ВТО — тогдашнем родном заведении, месте встреч, дискуссий, свиданий. Невесту вынесли в большущей белой коробке. Она была так миниатюрна, что в подвенечном платье с фатой, которое сшила сама, свободно там уместилась. Коробку торжественно вручили жениху. Выпускница театрального училища им. М. Щепкина Людмила Крылова, влившись в «Современник», сумела занять свое место в труппе театра. Как и ее коллеги, в молодости она много снималась, и старшее поколение помнит фильмы с ее участием: «Сверстницы», «Добровольцы», «Живые и мертвые», «Битва в пути», «Ах, водевиль, водевиль…». С годами ролей в кино становилось меньше, но в театре она оставалась востребованной. Роли, которые мне довелось видеть, всегда отличала основательность, добротность и внятность.

Последняя ее работа вызывает особое уважение — это спектакль «Время женщин» по роману Елены Чижовой. Если знать, что последнюю большую роль она играла в спектакле, премьера которого состоялась еще в 1989 году, то поражаешься, как свежо, трепетно и нежно звучит голос ее персонажа. Будто не актриса играет, а сама ее героиня пришла из советского коммунального прошлого с его болезнями, проблемами, радостями. Словно и не было десятилетий, когда исполнительница не получала новых ролей и редко выходила на подмостки. Сохранить подобный уровень мастерства в этих обстоятельствах помогают не только хорошее профессиональное образование, общая культура, окружение, но прежде всего характер, целеустремленность, воля.

Как и многие в те годы совместную жизнь семья начинала в спартанских условиях. Родители Крыловой перегородили свою комнату шкафом, и одна часть жилища досталась молодоженам. Они много работали, в ту пору играли до двадцати спектаклей в месяц и новорожденного сына Антона оставляли с няней. Спустя пять лет — в мае 1966-го — появилась на свет их дочь Александра. Антон и Александра начинали профессиональную деятельность как способные актеры, но впоследствии каждый выбрал другое занятие. Улучшались жилищные условия, но мастеровитая и деятельная Людмила Крылова, которая рано потеряла мать и в детстве самостоятельно многому научилась, три десятка лет образцово вела домашнее хозяйство. Рассказывая о том времени, актер признается: «Я так много работал в то время, что не могу вспомнить те улучшающиеся жилищные условия, которые успешно расширяла энергичная и творческая Людмила Ивановна. Просто знакомился с обновленными удобствами и отбывал в очередные экспедиции…»

Конечно, в воспитании детей молодой семье помогали родители и близкие люди. Антон родился в Саратове, и важную часть забот о внуке взяла на себя Мария Андреевна. Большую помощь в воспитании детей оказала соседка по Саратову Мария Николаевна, которая с годами стала родным человеком в семье Табаковых. Все называли ее Колавной, Олег Павлович сам перевез ее на машине в Москву. Как-то раз, вспоминает артист, она собралась умирать. Купила себе соответствующие принадлежности, протянула сберкнижку, на которой были отложены деньги на похороны. Табаков обиделся и сказал, что у него есть деньги и он похоронит ее и так. В это время как раз родилась Александра, беспомощное существо, нуждающееся в заботе. Колавна «отложила» свои похороны и стала жить, растить Сашу. Прожила еще десять лет, пока ребенок не пошел в школу во второй класс. «Вот какие бывают дела, — закончил рассказ Олег Павлович. — Колавна была таким цементирующим раствором, что ли, нашего дома. Семья стала сыпаться после ее смерти в семьдесят пятом…»

Распад любой семьи не проходит бесследно. Рассуждать об этом дело неблагодарное и мало приличное. В таких вопросах у каждого была своя правда, боль и обида. И как были счастливы или несчастливы данные муж и жена, сказать никто не может. Это тайна, которую знают трое: он, она и Бог. При расставании супруги не предоставили прессе смрадных подробностей, столь привычных в наши дни, и несколько лет вообще не давали интервью. Лишь в октябрьском номере «Комсомольской правды» 2003 года на вопрос о бывшем муже Крылова жестко расставила акценты: «Не терплю и никогда не приму любое предательство. Всех давно простила. Но ничего не забыла». А значит, боль и обиду не отпустила. Согласимся, человеку твердых принципов жить с таким «наследством» нелегко.

Уже в середине 1960-х после подъема, успехов и больших надежд медленно вползали в коллектив «Современника» разочарование и равнодушие. Но основатели удерживали ситуацию в руках, озорство, азарт, с которым работал театр, сцену не покидали, на все недостатки они реагировали эмоционально и бескомпромиссно. Суть кредо Олега Ефремова: «каждый отвечает за всю постановку в целом и тем более за свою роль» — оставалась незыблемой. Он умел напрягать себя и всех, кто с ним работал. «Только собственная зараженность делом, только собственная совесть может помочь актерам работать добросовестно. В театре должны быть атмосфера взаимного доверия, а не страха», — напоминал он коллегам в минуты «разборов полетов»[26].

С взрослением «Современник» не спешил, его естественный путь развития никто не подталкивал, мастерство, столь необходимое для обращения к классике, театр накапливал неторопливо, отбирая для себя все важное и ценное. Когда молодой театр обращается к классике, для всех становится ясно: он повзрослел. Закончилась юность, с которой уходит пора открытого самовыявления, тускнеет гражданский посыл разговора со зрителем от первого лица. Несомненно, классика требует большей глубины и душевных затрат, но одновременно раскрывает возможности, о которых подчас артист не ведает. Практика театра доказывает, что даже гениальный актер, играющий лишь современную драматургию, как бы хороша и полноценна она ни была, никогда не сможет ощутить всю глубину профессии, осознать силу своего дарования. Классика — не только иной уровень литературы, это новые художественные задачи. Шекспира нельзя играть, как Володина, а Мольера — как Розова. А новые художественные задачи касаются как осмысления реальности, так и мастерства: ритма, манеры, пластики. Рождается новый театральный язык, который обогащает актера.

Олег Табаков ощутил, а может быть, и осознал, какой новый импульс эмоций, чувствований могло дать театру обращение к классическому материалу, раньше своего учителя. Но никогда, даже после грандиозного успеха в роли Хлестакова, сыгранной в Праге, не обсуждал с Ефремовым, какую серьезную стратегическую и методологическую ошибку сделал руководитель «Современника», не реализовав планов в отношении «Горя от ума» и «Ревизора». Но был в репертуаре тех лет спектакль, в котором звучали непривычные интонации. На премьере «Всегда в продаже» по пьесе Василия Аксенова не все заметили то, что отличало спектакль от прежних постановок театра. Конечно, здесь многое было узнаваемо, но ведь присутствовало и новое, что М. Туровская назвала «эффектом отчуждения», обязательным в классике. На этом эффекте и держится сюжет пьесы «Всегда в продаже».

Это был не просто прием одной из пьес того времени — данное явление можно было заметить и в литературе, и в кино. Автор больше не сливался с героем, у него была самостоятельная оценка происходящего, он присутствовал на правах человека, кто наблюдает за происходящим со стороны. Так строились и отношения актера со своим персонажем. Сатирическая фантазия по пьесе Аксенова выявила, что отношения молодых актеров с самими собой уже не те. Очевиднее всего это новое качество проявилось в работе Табакова, который по своей привычке играл в спектакле целых три роли. На сцене мы видели современное многоквартирное семейство, в портрете которого можно было разглядеть и узнать многих. Здесь жили музыкант, футболист, многословная еврейская бабушка, папа, пострадавший в годы репрессий… всех не перечислить. Старых, молодых, благородных, подлецов артисты играли с открытой радостью, но фантазия и воображение часто спорили с точной наблюдательностью. Это была не просто узнаваемая правда, где персонаж и актер являли одно целое, в яркости и сочности характеров на первый план выходила «суховатая точность» оценки, отношение к своему персонажу.

Трех персонажей Табакова в спектакле «Всегда в продаже» роднило ощущение себя «хозяевами жизни». И продавщица Клавдия Ивановна, и лектор Клавдий Иванович, и Главный интеллигент, владыка мнимых ценностей, выглядели словно родственники. Актер прекрасно чувствовал «авторские гротесковые сгущения, общую фантазийность сочинения». Все, кто видел спектакль, навсегда запомнили красотку Клавдию Ивановну, не только потому, что это было одно из первых появлений на сцене женщины, сыгранной мужчиной. Для театра того времени, склонного к безусловности, появление Табакова в женской роли само по себе условность, «остранение», хулиганство. Причем он играл не мужеподобную фурию, а удивительно обаятельную хамку бальзаковского возраста, которая цепким взором мгновенно угадывала покупательские возможности мужчин и в зависимости от их возраста и кредитоспособности любезничала или нагло осаживала.

Великий психолог, Клавдия Ивановна нисколько не казалась себе ниже своих покупателей. Ведь она, а не они — раздатчики жизненных благ. Она не боялась соперничества, это ей решать: допустить — не допустить. Правда, ей пока приходится разговаривать на разные голоса с теми, кто решает, куда ее самое допустить. Но она жила в уверенности: это ненадолго. «Беленькая крахмальная корона высилась над ее красиво уложенными кудряшками (ах, этот редкий вкус к детали, к подробности в костюме, которую так обживет, что сделает собственностью персонажа!). Клавдия Ивановна, чей ларек словно присосался к большущему дому, обаятельно щурилась на покупателя и была неотразима в желании услужить, когда подходил клиент с достатком»[27]. «Все переходы настроений и превращений в отношениях с покупателями были переданы актером без злой иронии, а филигранно тонко, с полнейшей — без улыбки — серьезностью»[28]. Клавдия Ивановна была словно фортуна из торговой сети, у которой всегда все в достатке. Она счастливица, для нее всегда в этой жизни — всё, а кукиш был для прочих.

Совсем не случайно Олег Ефремов называл Табакова клоуном, а Анатолий Смелянский — лицедеем. Его комизм возникал на стыке лукавой иронии и сметливого ума; сам Олег Павлович признавался, что был счастлив, когда стало очевидно, что он состоялся как комический актер. Заметим, что в комедии исполнитель меньше лжет — срабатывает отстранение. «Комедия для актера, — впоследствии отметит актер, — еще и возможность самоусовершенствования. Встречаясь с комическим либо сатирическим персонажем, ты что-то дурное отринул, что-то скверное как бы отделил от себя и таким образом сам сделался лучше». На восторги и вопросы о роли Клавдии Ивановны Табаков отвечал искренне, что никакой исключительной сложности воспроизведения женщины на сцене нет. Если умеешь делать свое дело, то и женщину с легкостью можешь сыграть, да и стул тоже сможешь сыграть. Однажды на спектакле побывал друг детства Олега Павловича, который напомнил ему о мороженице, к ларьку которой они, зажав в кулачке собранную мелочь, подходили затаив дыхание. «Да-да, — подтвердил актер, — денег всегда было мало, я не был ее постоянным покупателем, и она безбожно оставляла много пустот в набиваемой кругляшке мороженого. С тех пор у меня был к ней счет, конечно, на подсознательном уровне».

Да, память у Табакова была емкая, подчас он помнил самые невероятные вещи, когда на разборах студенческих работ приводил подробности, детали быта и времени из своего детства, оказавшиеся «к месту» и раскрывающие характер персонажа. Иногда казалось, что он помнит все. Олег Павлович не уставал напоминать ученикам: «Эмоциональная память — это ваша ежедневная работа, вернее, часть работы по заполнению штольни вашей душевной системы. У литератора — записи, у художника — эскизы, у актера — эмоциональная память». Думаем, не ошибемся, если предположим, что артиста в спектакле «Всегда в продаже» занимали не только и не столько гражданские темы, сколько попытка ощутить новый стиль взаимоотношений со зрителем. И. Н. Соловьева тонко подметила, что «без этих забав в духе сюрреализма, устанавливающих иные игровые контакты с впечатлениями реальности»[29], не было бы роли, которая станет одной из важнейших в биографии Табакова.

В постановках до начала работы над «Обыкновенной историей» чувствовались разные стили, непохожие режиссерские темпераменты. Но за исключением героической комедии Ростана «Сирано де Бержерак», спектакля, о котором Александр Ширвинд оставил самую короткую театральную рецензию «Здорово сиранулись!», это была современная драматургия. Пьесу по роману Гончарова, где Табаков сыграл одну из лучших своих ролей — Александра Адуева, — написал все тот же Виктор Розов, принесший актеру настоящий зрительский успех в спектакле «В поисках радости». Спустя годы Олег Павлович признавался, что к этому времени «так хорошо знал „про что“, что мне не нужно было думать „как“». Как подлинный представитель русской психологической школы, он уже понимал, что роль, в которую актер не вкладывает частицу себя, своих отношений с реальностью, не зазвучит в полную силу. И стремление сыграть роль, когда ее значение оценивается иными критериями помимо исполнения, — мечта настоящего актера. Процесс рождения роли сложен, поэтому артиста надо любить, ему необходимо помогать. Кто-то из режиссеров заметил, что роль, «как ребенка девять месяцев вынашиваешь, а потом публично рожаешь. Только так в ней проявятся биография, темперамент, вкус, пристрастия, антипатии самого исполнителя».

До роли Адуева актер ощущал в себе определенный дискомфорт. Пресса его баловала, а в театре, как сам признавался, «относились ко мне настороженно». Да, профессионализм Табакова безоговорочно признавался, а вот относительно «человеческой темы» к актеру на худсоветах возникали вопросы. Особенно строг был Олег Ефремов. Будучи гражданином по природе, по человеческому типу, по складу характера, Олег Николаевич ненавидел околотеатральную мерзость, закулисные интриги, сплетни, премьерство — ненавидел и бил наотмашь. Сдирая с актера все наносное, ненастоящее, напоминал: если хочешь сказать что-то своим зрителям о человеке и времени, в котором он живет, твои нервы и душа должны быть обнажены. Только так тебе поверят. «Устоишь у Ефремова — устоишь всегда и везде», — говорили актеры «Современника». Естественно, с таким руководителем и в труппе все были сдержанны на похвалу. В лучшем случае поддержат слабого, чтобы у него руки совсем не опустились. Но руки могут опуститься у любого, у сильного — тоже. Поддерживать в актере творческие импульсы, желание работать просто необходимо всегда. и высказываться.

«Обыкновенная история» показалась Табакову именно тем материалом, который дает возможность высказаться. Веря в эту возможность, участники принялись за работу. Настроение было радостно-спокойным. Радостным — потому что налицо был хороший драматургический материал. Спокойным — потому что никто ничего выдающегося не ждал. Высказывание одной актрисы характерно для того периода работы над спектаклем: «И уже совсем непонятно, зачем „Обыкновенная история“? Ничего необыкновенного театру, а тем более Табакову она не сулит»[30]. Репетиции начались. Настроение было ровным. Шли месяцы. Актеров часто отрывали другие дела, после которых возвращаться в репетиционный процесс было нелегко. Один из центральных исполнителей отказался от роли Дядюшки. Упрекать его не стали: он с самого начала просил его заменить, так как не верил в успех затеи. Но с каким-то неистовством продолжали верить те, кто репетировал. Это был тот случай, когда создатели интуитивно или осознанно понимали: упустить работу нельзя, здесь непременно состоится нечто важное и необходимое. В таких спектаклях актеры становятся мастерами. Вообще великие актеры создаются великими спектаклями. Не модными, не эффектными — а великими, где присутствует невероятно важное, и актеры — проводники этого важного.

Годы спустя Табаков признался, как важно, что в те месяцы они с Галиной Волчек ни разу не предали друг друга, не усомнились в общем деле. Потом Олег Ефремов сказал, что и в нем была эта вера. Но прогон укрепил всех в сомнениях. После генеральной репетиции Табаков, как всегда, был искренен и честен: «В моей игре не было ничего, что могло бы озадачить, приоткрыть неожиданное. Открытия от нас не ждали — так и случилось. Спокойное отношение сменилось спокойно-равнодушным». Но, видимо, Господь Бог сжалился над ними, и весной 1965 года премьеру отменили. Спустя годы это осознавалось как добрый знак, а в тот момент участники спектакля чувствовали себя глубоко несчастными. С тем ушли в отпуск. Но Табаков все время думал об «Обыкновенной истории» и верил, верил, что именно здесь ему удастся что-то сказать важное.

После отпуска у Олега сменился партнер — Дядюшку стал играть Михаил Козаков. И тут случился инфаркт. В 29 лет! Пока Табаков лежал дома, к нему приходили, разговаривали, было даже нечто вроде репетиций. Когда он попал в больницу, вопрос о репетициях отпал сам собой. Но в больнице завершилась та немаловажная работа, которая потом увидела свет. Кажется, Эйзенштейн сказал: «Выше своего эмоционального опыта не прыгнешь». Именно в больнице актер осознал, что ему в жизни наряду с успехом явно не хватало другой стороны медали — душевных и физических страданий. Только живые ощущения, человеческие чувства лежат в основе актерской профессии. Чувства — единственное золото этого довольно жестокого и эгоцентрического ремесла. Если артист обладает багажом пережитых им чувств, он понимает, про что играет, значит, у него есть шанс для дальнейшего развития и самосовершенствования. Табакову в жизни везло — самыми большими несчастьями казались возможность закрытия театра в 1960 году, а до этого перспектива окончить школу с плохими баллами из-за математики и физики. Таков к этому времени был драматический и трагический запас его эмоциональных ощущений.

На первый взгляд больница никакого непосредственного влияния на работу оказать не могла. Но там актер прошел какую-то другую школу. Пока он лежал в больнице, двое в его палате умерли. «И среди прочего я понял состояние, когда жизнь кончается. Понял, что самое талантливое представление о чем-то остается только представлением, но не становится твоим эмоциональным опытом, если не увидишь конца человеческих устремлений на этом свете», — писал актер в воспоминаниях. Тогда-то у него и возникло физически необходимое желание сыграть роль Александра Адуева. Актер проходит разные круги самоутверждения. Сначала он ждет признания у товарищей, коллег, потом хочет успеха у зрителей. Круг признания все время расширяется, и вот он уже выражает желание, чтобы о нем не только говорили, но и писали. И в этот момент актеру уже начинает казаться, что он сам понимает и чувствует глубже и серьезнее, чем любая критика. Табакова от этих мыслей спасала ирония в адрес собственных успехов. Самоирония помогала не забыться, не стать пошляком. Его рассказы о том, как он видит себя со стороны, — удивительный подарок слушающим. Далеко не каждый талант способен быть таким открытым и честным в передаче собственных ощущений.

После больницы Табаков отдыхал. И в эти дни он ощутил в себе новое состояние: стало не важно, как отреагируют окружающие, главное — высказать, «вынуть то, что накопил», поделиться новым человеком в себе. В такие репетиции он даже чувствовал себя здоровым. Из-за болезни его предлагали заменить, но необыкновенная, редкая преданность со стороны Галины Волчек не позволила это сделать. Они дружили давно. Иногда больше, иногда меньше. Обоим одинаково доставалось от Ефремова. «Всегда буду помнить, как Галина Борисовна Волчек и я, люди, обладающие стойким комплексом полноценности, стояли посреди московской улицы и плакали навзрыд — после беседы с нашим молодым лидером, не утруждавшим себя поиском деликатных слов», — напишет спустя годы Табаков.

Кто-то заметил, что актерская практика формирования профессионализма напоминает процесс выращивания алмазов. Алмазы создаются постепенным наращиванием кристаллов, проходя через огонь и сильное сжатие. Так и актер становится художником не сразу, а в результате постепенного обогащения мыслями, эмоциями, поисками. Иногда это может быть связано и с отрицательным опытом и впечатлениями, но через это актер должен пройти. Все эти актерские «мозоли» будут ему нужны и желательны в работе. Табаков не просто играл современников, он сохранял их в душе, сам заражался прекрасными порывами «делать жизнь», быть в ней конкретно за что-то и конкретно против чего-то. Поэтому его герои, много удаленные от современности, и сегодня волнуют. Признавая только поиск, движение, развитие, табаковская неуемная страсть на протяжении всей жизни что-то строила, создавала, «делала дело». В «Обыкновенной истории» Гончарова описана самая обыкновенная история в мире — крушение юношеских иллюзий. Автор книги «О теории прозы» Виктор Шкловский приводит рассуждения Гегеля о времени, переживаемом каждым человеком, о годах ученичества, когда «субъект со своими субъективными целями и своей любовью начинает противостоять существующему порядку. Но учение кончается тем, что субъект обламывает себе рога и вплетается со своими желаниями и мнениями в существующие отношения и разумность этого мира, в его сцепления вещей и приобретает себе в нем соответствующее местечко»[31].

Но великая литература, даже показывая нам обыкновенное, отучает от обыкновенного. Театр, обращаясь к великой литературе, проверяет человеческую душу на прочность, тренирует ее. Работа Табакова в спектакле «Обыкновенная история» производит впечатление зрелого произведения, где блеск истинного профессионализма проявился в бесстрашии осмысления судьбы героя. О Сашеньке Адуеве, как его играл актер, можно написать «роман одной роли». Вспомним, каким явился перед нами герой Табакова — безусловно, привлекательным юношей, искренним в своих стремлениях и клятвах. Многие узнавали в нем себя, прекрасную пору безмятежных надежд, когда все казалось возможным, близким, достижимым. Конечно, безусловная любовь, которую Олег Табаков завоевал к этому времени у зрителя, была компонентом режиссерского замысла; именно ему, такому привычно обаятельному, была поручена роль, чтобы в конце спектакля устрашиться случившимся изменениям.

Герой был очарователен, в нем были пластика, обаяние, удивление чистого молодого человека перед цинизмом жизни, что и в прежних серьезных мальчиках, сыгранных Табаковым. Словом, Саша Адуев попал в мир людей обыкновенных. Беда только, что его местечко находится под жерновом все уничтожающей пошлости и безнадежной старости. Какие чувства может вызвать у окружающих этот юноша, неугомонно сочинявший в своей глуши прожекты на пользу человечества, кроме горячего участия? Ан нет! Похвалы, с которыми дядя обращается к племяннику, звучат иронично, а наш герой этого не осознает. «Обкатываясь на дорогах испытаний», юноша не сразу терял иллюзии, подчиняясь обыкновенному мироустройству, но на наших глазах случился такой оглушающий треск судьбы, что молодой человек становится тем, кого и в страшном сне никто не думал увидеть. Отказываясь от иллюзий, Адуев-младший словно выздоровел от романтизма как от кори. Но беда в том, что, лишая себя иллюзий, человек лишается и стимулов жизни. Без них задатки жизнеспособности будут раздавлены циничной действительностью, жизненная воля окажется скованной.

Табаков в спектакле «Обыкновенная история» дал угадать натуру, которая при всех славных качествах не была обременена чувством собственного достоинства. С достоверной безыскусственностью были сыграны и радостная непосредственность, и трогательные волнения первой любви, и застенчивая принципиальность — все свойства на глазах взрослеющего мальчика. Но зритель отмечал нечто другое. Пылко пережив любовные разочарования, откровенно жалея себя, обрушил гнев на любимую, забыв о гордости. Не сумев отстоять чувство, оказался более способным к изменам, чем к любви. Первый неуспех на литературном поприще навсегда отбил желание писать. Злой комизм и тщеславие брали верх над благими порывами. Обаятельный Сашенька Адуев оказался безвольным, не было в нем стержня сопротивления даже для первых трудностей, встретившись с которыми он сразу требовал его пожалеть. Жизни духа в Сашеньке не было — было желание вписаться в течение жизни, ее моды, не отстать от тех, кто считается в этом мире успешным. И скепсис дядюшки Петра Ивановича вдруг начинал казаться ему даже привлекательным: умный человек, твердо смотрит на жизнь, племяннику хочет только добра. «Дуэт Табаков — Козаков был неподражаем в своей типажности. Сашенька Адуев — юность прекраснодушия и надежды, Адуев-старший — элегантность разочарования узнавшего ценности жизни»[32].

Юношеский разлад с жизнью разрешался саркастично: мечтатель терпел поражение, одновременно становясь хозяином действительности. Ту жизнь, которую он совсем недавно отвергал, сегодня крепко держал в руках, умело управляя. Душа его на наших глазах костенела, и вот уже дядя смотрел на него с ужасом. Племянник пошел дальше родственника. Можно стать покорным перед обстоятельствами жизни, а можно переродиться. Адуев-младший из пылкого идеалиста превратился в «кувшинное рыло». Табаков гениально играл это. Как он это делал — до сих пор загадка. В какой-то момент он поворачивался лицом к залу, и вместо миловидной мордашки в зал смотрела метафора русской словесности — «кувшинное рыло». Непостижимая наглядность осталась загадкой актерского дара. Ученые, критики напишут страницы текста, как один период общественной жизни переходит в другой, а Табаков ошеломил одним жестом, запомнившимся на всю жизнь. Этот безмолвный жест в одно мгновение сообщал больше, чем минута диалога.

Новый Сашенька был свиноподобен и по гриму, и по ухваткам, и по самодовольству. Его последний выход пугал — настолько герой был омерзителен. Это читалось как фантасмагория, сюрреализм, на ум приходил Кафка с его «Превращением». И вдруг он ощущает боль в спине. Сначала — недоверчиво-радостное: «Поясница?» — переходит в пронзительно-ликующее: «Поясница! А-а-а!» Адуев-старший, виновник метаморфозы племянника, в ужасе. Он познал на себе, какова цена пренебрежения чувством, убив желание жизни в своей умнице-жене. К дяде возмездие пришло, Александр поражения не потерпит. Дядя научился страдать, племянник навсегда забудет это состояние. Обыкновенную историю — историю умерщвления души — театр сыграл без нравоучений, печально и грозно. Сашенька Адуев покорился, потеряв самое главное в жизни — стремление человека к лучшему.

«Будьте же мужественны и принципиальны до конца, отстаивая свои убеждения», — говорил театр. Но, как известно, чужой опыт никого не убеждает, и «обыкновенная история» регулярно повторяется. Не случайно диалог с героем молодости Табаков вел на протяжении нескольких десятилетий, ставя спектакль за границей и у себя в «Табакерке». Виктора Розова без дидактики представить невозможно. Но в трактовке «Современником» «Обыкновенной истории» ощущалась трагичность судьбы молодого человека. Да, театр не освободился от нравоучений, но Табаков играл Адуева-младшего по иным законам. Об этой работе Александр Володин сказал, что Табаков здесь сумел «совместить гротеск с очень большой глубиной». Глубина шла от человеческого содержания исполнителя, за чем интересно следить в случаях, когда, по определению Бориса Пастернака, актер пытается «дерзать от первого лица». С первых минут, наделяя своего героя обаянием, провинциальной застенчивостью и неловкостью, исполнитель нет-нет да вдруг «высунется», чтобы насмешливо «подмигнуть нам». В роли царствовала ирония!

Сам спектакль для «Современника» в чем-то явился глубоко личным. По кругу тем, по устремлениям актеров, просто потому, что соответствовал внутренней логике развития как отдельного человека, так и коллективного содружества. В «Обыкновенной истории» зритель встретил знакомый дуэт по спектаклю «Всегда в продаже». И критик М. Туровская точно подметила, что «Табаков, играя Адуева-племянника, и М. Козаков, играя Адуева-дядюшку, „остраняют их, чтобы рассчитаться кое с чем в себе, то есть в `Современнике`, в своем прошлом и в прошлом театра“[33]. Спектакль, оказавшийся столь современным, приобрел характер вневременной и по достоинству был оценен Государственной премией. Неизвестно, осознавали ли внутри коллектива, что постановка вывела „Современник“ из того состояния, когда главной опасностью становилось самоповторение, топтание на месте. „Остранив“ прежних героев, прежний стиль, тему, он сумел как бы отделить их от самих себя и тем самым стать выше. Старый „Современник“ кончался, потому что кончалось его время. Система продолжала рушиться. Потенции поколения 60-х, еще способного к идеализму, уходили в лом, или в строительство персонального коммунизма для себя»[34].

Почти все актеры «Современника» были одной школы, но они оставались разными не только по амплуа. Характер взаимоотношений с ролью у них был тоже разным. Игровое начало в табаковском даровании имело свои особенности. Он никогда не сливался с образом, как говорят, «до потери себя». Он обожал играть, и не только на сцене. На подмостках, да и в жизни у Табакова сохранялся зазор, в котором он или приближал к нам своего героя, или вдруг отдалял. При этом внимательный зритель замечал, что исполнитель не пропускает твою реакцию. В какие-то мгновения ты чувствовал, что он играет и с тобой, — мол, как, ты понял, о чем идет речь? Так бывало и в жизни, когда актер решал чьи-то проблемы по телефону в твоем присутствии. «Это Табаков!» — обращался он к невидимому собеседнику, и по взгляду, который бросал на тебя, было ясно: контакт установлен, все получится. Некоторые до сих пор помнят, как он, будучи директором «Современника», с портфелем под мышкой, артистично добивался порой невозможного. Заметим, что зрители (в том числе и те, которые начальники) на эту табаковскую любовь к игре отвечали взаимностью. В те годы, казалось, ему всё под силу, каждое слово рождало отклик, вокруг него не бурлили споры, а царила атмосфера веселого понимания.

Главная черта дарования Табакова — какая-то особая сила притяжения. Выходит человек на сцену — и личным присутствием, без музыки, света, заполняет все пространство сцены своим настроением, состоянием, словом, улыбнется — и все улыбаются. Это особый тип актера, его умения нельзя свести к профессии. Он сам как личность — больше, глубже, серьезнее. На сцене такой актер остается самим собой, но, говоря от имени персонажа, одновременно несет авторское послание, потому что чувствует художественную целостность спектакля. Так работать под силу только художнику, личности, способной повести диалог с залом, увлечь, потрясти. Не откликнуться в эти минуты невозможно. Любой талант — преимущество иррационального над рациональным. Поэтому таланту подражать нельзя, ему нельзя завидовать, им можно только восхищаться. В самом деле, как можно завидовать Пушкину, Станиславскому, Шекспиру, Улановой? Это все равно что завидовать солнцу, небу, океану.

Табаковские характерные интонации, способность заразительно смеяться, заходясь от смеха или хитро прищуриваясь, невоспроизводимы. Даже в оценках, шутках, комментариях, которые не всегда были безобидны, его жизнелюбие, здоровый русский юмор оставались всепобеждающими. Он рано ощутил свою харизму как особую одаренность, способную производить на окружающих сильное впечатление. Харизма — эмоциональная чувствительность, непоколебимая вера в себя, возможность ощутить настрой других людей и выстроить согласно этому взаимодействие. Находясь на одной волне с окружающими, он воздействовал не только эмоционально, но и умным словом. Самоконтроль тоже присутствовал и позволял сохранять изящество и самообладание в общении с любой аудиторией. Харизма Табакова была мирового уровня, этим можно объяснить его неуемность в работе.

При этом харизма постоянно должна подтверждаться успехом своего воздействия. Отсутствие успеха изымает человека из обращения в лучшем варианте, а в худшем — окружение злобствует. Вспомним, как в последние годы жизни Георгия Товстоногова злорадствовала критика. Успеха не было, лев устал, отбить наотмашь многие неумные выпады сил уже не было. И как все успокоились разом, когда режиссер покинул этот мир, оставив «ценителей» разбираться с его победами и неудачами. После Адуева в биографии актера долго не было роли, в которой его актерская личность открывалась бы в своей сокровенной сути, его реже стали видеть и в драматических ролях. И Табаков с каким-то неистовым упорством наращивал характерность. Эта потребность имеет как плюсы, так и минусы. Но желание было выстрадано, стало убеждением. К слову, характерным актером считал себя Станиславский. В понятие характерный актер Табаков вкладывал самое высшее, что есть в актерском искусстве. Он осознавал, что его природа расцветает в характерности, именно в характерных ролях он чувствовал себя убедительным. Это трезвое понимание своих возможностей актеру абсолютно необходимо. Сколько боли мы слышим у тех, кто не захотел познать себя, не смирился со своей природой! Комик всю жизнь мечтает о трагедии, характерный артист считает, что героический репертуар его предназначение, а вокруг этого никто не замечает.

Табакова подобные переживания обошли стороной. Он никогда не мечтал ни о Гамлете, ни об Отелло, а всегда хотел сыграть Полония. В этом его потрясающее актерское чутье. Он с гордостью приводил слова Дмитрия Николаевича Журавлева, что в характерных ролях Табаков «будто садится в огромную скоростную машину и несется на таких скоростях, что уже сам не контролирует движение». Может быть, в силу молодости в те годы для Табакова важна была не просто главная роль — самым интересным оставалась «езда в незнаемое». Он по-настоящему «кайфовал» от эксперимента, от риска. Актерский потенциал действительно интересен, когда он не просто тиражирует жизнеподобие, а смело вступает в неведомое пространство. В этом случае потенциал измеряется не совпадением персонажа с сегодняшним днем, а зрелым мастерством актера, категориями художественности, а не публицистики. На наших глазах Табаков превратился в крупного актера. Он по-прежнему прекрасно владел партитурой тщательного психологического действия, но было и нечто новое.

Стоит вспомнить одно из высших достижений актера этого времени — юного режиссера-художника Искремаса в фильме Александра Митты «Гори, гори, моя звезда». Образ неистового, увлеченного героя революции требовал не реализации того опыта, что был накоплен в театре, а нового актерского качества. Впервые разговор шел не о времени, не о проблемах определенного периода, а о философии взаимосвязи искусства, художника и жизни. Только страдание Художника оправданно, ибо своим талантом и опытом он может помочь людям. Об этом и снят фильм. Сколько раз Искремас представлял свою эффектную, героическую смерть — а встретил ее на пустынной дороге, в глазах заросшего усталого бандита, в поспешности, с какой тот стремился совершить убийство. И не было здесь ничего эффектного, театрального. Это была жизнь, а не спектакль.

В фильме все кого-то играют — от неудавшихся актеров до белогвардейского офицера с внешностью интеллигента, но только герой Табакова представлял соединение интеллектуального и занимательного, серьезного и смешного. Фантазер и фанфарон Искремас мечтает о новом театре, который способен выразить душу народа, творящего революцию, а репетирует легкий водевиль. Но как репетирует! Азартно, раскованно. Это был еще один праздник игры, игры свободной, целенаправленной. В изобилии интонационных, пластических, зрелищных приемов, в остроте подачи — на грани с остротой спорта, в гримасах и смелых передержках открывались замечательная психологическая наблюдательность, точность и мастерство. Каскад показанных движений провинциальной шансонетке, которая никак не может их повторить, вызывает восхищение и улыбку, а буквально через несколько эпизодов — тот же каскад движений, но это уже жуткая пляска смерти, когда подвыпившие белые офицеры забавляются, стреляя по человеку, мечущемуся с завязанными глазами. Пластика Табакова позволила ему использовать движение как трагическую краску образа.

Актерская техника и сегодня подразумевает акробатическую ловкость, владение танцем, пением, вот только тот уровень исполнения, что был у Табакова, сегодня недоступен. Однажды режиссер, репетировавший с актером, сделал замечание: «Русский комик должен иметь драматическую интонацию, и ему как человеку только комиковать негоже. Надо чаще беспокоить себя и творчески, и лично». Эту драматическую интонацию в комизме ситуаций фильма сохраняла взволнованность исполнителя. На глазах рождался, пожалуй, самый сложный, емкий жанр, который определял личность самого Табакова — трагикомедия. Жанр, сразу выявляющий в любом исполнителе как достоинства, так и недостатки. Характер Искремаса — естественное соединение несоединимого. Объем психологического исследования человека, его особенностей, обусловленных временем, обстоятельствами, создан резкими трагифарсовыми красками. И на экране родилась живая драгоценность человеческого таланта — Герой, который, как и сам Табаков, обладал способностью влюблять зрителя в то, во что влюблен сам.

К концу шестидесятых в разных ролях — и в разнообразных новых, и в тех, какие сохранял за собой, — Табаков пользовался как бы «сменной оптикой и сменной актерской техникой». Он и в беседах с профессионалами, и в интервью с журналистами размышлял над проблемой, как нужно актеру играть, чтобы герой был одним из тех, кто приходит в театр. Во все времена именно этого ждет и требует зритель. Не возникнет истинное сопереживание, пока зритель не поверит, что персонаж такой же, как он, сидящий в зале. Дело не в бытовом соотношении с современным человеком, а в том, знает ли актер, каков его герой наедине с собой, как он проявляет себя в самых неподходящих, нелепых и неожиданных обстоятельствах. «Актер, — подхватывает Табаков, — должен знать о своем герое с полярных сторон, чтобы выкристаллизовался характер. Это я называю методом дискредитации героя. Поэтому, думаю, наиболее современный жанр — это трагикомедия. Самое дорогое для меня — когда мои герои плачут и смеются и в зрительном зале тоже плачут и смеются. Это и есть трагикомедия». Смех неистребим и своеволен, смех душу отогревает. Не случайно смех называют «социальным жестом». Без смеха жизнь пустынна, «смеховой душ» нельзя скопировать, когда человек смеется, в нем не копится ненависть.

Табаков всегда хотел, чтобы смеялись не зло, не саркастически, а по-доброму, оттого что смешно, смеялись сквозь слезы, смеялись, потому что печально. И судьба в очередной раз преподнесла ему подарок. У каждого актера есть роль, которой не миновать, — иначе творческая жизнь будет неполной, что-то важное не состоится в актерской биографии. Такой ролью для Табакова долгие годы был гоголевский Хлестаков. Обычно Хлестаков — это забавный человек без царя в голове, «с легкостью мыслей необыкновенной», с пустотой, которую «не измерить никакими инструментами». В разные годы актер размышлял о судьбе Ивана Александровича Хлестакова, размышлял смешно и серьезно, грустно и весело. И всегда ощущал мотив непреднамеренности судьбы гоголевского героя. Почему человека, находящегося на самой низкой ступени лестницы, обстоятельства вознесли столь высоко? Только ли обстоятельства оказались самым сильным аргументом в судьбе Хлестакова? Актер услышал, как в тихом признании самого слабого героя комедии прозвучал ответ на эти вопросы: «Ваше превосходительство, мне никогда в жизни не было так хорошо». От этого человека обстоятельства требовали большего, и он стал таким. И Табаков захотел сыграть о том, как часто человек создает себя на потребу.

Эти размышления подтвердил конкретный случай. Был какой-то прием, Табаков оказался в компании иностранцев, видевших его в спектаклях. Они стали говорить актеру комплименты — видимо, искренне, а может быть, просто из вежливости, — но вдруг он почувствовал, что его самого, как он есть, для их восприятия не хватает. И, помимо воли, начал прилагать усилия к тому, чтобы казаться умнее, интеллигентнее, талантливее, прогрессивнее. Он заметил в себе эту метаморфозу, а вскоре понял: про это же надо играть Хлестакова. Играть, доведя до абсурда свойство, в большей или меньшей степени многим присущее, — свойство приспосабливать себя к чьим-то мнениям, суждениям, пожеланиям, хорошим или дурным. В очередной раз убеждаешься, что талант — это всегда бесстрашие, способность заглянуть в самого себя и не испугаться. Только так наступает момент соотнесения себя с жизнью, рассказанной писателем. И возникла социальная, психологическая конкретность, без которой невозможна удача.

Табаков открыто признавался, что Хлестаков не отпускал его с того знаменитого показа на экзамене в Школе-студии. Какая-то уверенность, что он сыграет эту роль, всегда существовала, о чем он однажды высказался. Признание прозвучало в газетном интервью, которое Табаков дал в Праге, где «Современник» находился на гастролях. Так что произошло все случайно и не случайно одновременно. Решающим фактом приглашения играть Хлестакова в «Чиногерны клуб» было идеальное совпадение понимания гоголевской комедии с трактовкой образа Хлестакова молодым режиссером Яном Качером. Прочитав интервью, он обратил внимание на слова Табакова о том, что Хлестаков не торжественно распахнул дверь дома городничего, а тихонько в нее поскребся. «Этот испуг — то, что я себе представлял, — признался режиссер. — Наш спектакль был о том, как человек, который абсолютно не имеет никакого значения, никакого веса, обращает внимание на тех, кто его окружает, и видит, что они его боятся. И он проверяет, пройдет или не пройдет эта ложь. Из них — окружающих его людей — и растет его сила»[35].

Инна Натановна Соловьева, с которой Табаков до конца жизни был в доверительных отношениях, рассуждала: «Знал ли Топорков, что с его учеником — суля роль Хлестакова в Художественном театре — заводил речь М. Н. Кедров? Художественный руководитель МХАТ помогал Ефремову в режиссуре „Пяти вечеров“ (ситуация сама по себе содержательная), Табакова узнал, видимо, в этой именно работе. Табаков в рассказе о себе мотивирует свой тогдашний отказ известной всем замедленностью Кедрова»[36]. И в самом деле, премьера «Ревизора» на сцене МХАТ состоялась только спустя семь лет, а роль Хлестакова, обещанную Табакову, сыграл Вячеслав Невинный. У Михаила Чехова роль состояла в «неудержимости существования-импровизации». Это совпадает с гоголевской трактовкой — персонаж «без царя в голове». Выхваченной из одной ситуации, необъяснимо для себя из нее раскрученный, взлетевший, приземляющийся в ситуации новой, он импровизирует в образе и на тему, затребованную городом. Веселится и страшит свободой проявлений-импровизаций. «Видит Бог, не это ли могло стать для молодого дарования Табакова, — продолжает критик, — ролью-ключом: отгадкой актерской природы и предложением актерской техники. Про то, что он примеривается к Хлестакову, я слышала от Табакова в тот же давний раз, когда он рассказывал, как ему нравится это состояние: тебя бросают в роль, раскрутивши, ты еще ничего не понял, но уже — на четыре лапки, и хорошо»[37].

Говорят, когда сильно чего-то хочешь, о чем-то постоянно размышляешь, желаемое приходит неожиданно. С того студенческого показа Табаков столько раз за эти годы прикидывал, пробовал, мысленно проигрывая роль, она жила в нем самостоятельно, не отпуская. Актер признается, что лучшего классика на свете не существует и с Гоголем у него даже совпадает группа крови. В Праге на встрече с журналистами он поделился размышлениями: «Это русский сюр (вероятность невероятного), и „Ревизор“ — организующий материал, интенсивный, мобилизующий каждого, с первой реплики автор заставляет открыть для себя другой радиус существования. Это истовость другого градуса. Здесь реализм соединяется с острейшей гиперболой. Гротеск существует для глубинного постижения живой природы человека. В свое время Гоголь заявил, что его главная цель — представить черта в смешном виде».

Правдоподобие невероятного — для Табакова самое интересное в материале, отсюда любимые авторы — Гоголь, Салтыков-Щедрин, Сухово-Кобылин. Да и в советской пьесе у него получалось все, если верил в правдоподобие невероятного. Трудно поверить, что можно схватить саблю и рубануть по мебели как по капусте. Но верится! Здесь правда вытекает, говоря гоголевским языком, из «идиотизма реальности». Но в «Ревизоре» писатель пошел дальше. У Гоголя правда превращается в абсурд, то есть «идиотизм реалии» доводит правду до абсурда. Да, зерно роли для Табакова оставалось в ничтожности героя. Хлестаков действительно самый маленький и последний человек. Он говорит, запинаясь от страха, даже с Осипом: не дай Бог, слуга рассердится, тогда пропадет обед, без которого пропадешь с голодухи. И вдруг невообразимое счастье: его любят, уважают, благодарят неизвестно за что, дают все, что он потребует. Сбылось то, о чем мечтал маленький чиновник с Гороховой улицы. И жить становится приятно и удобно. К этому быстро привыкаешь. Хлестаков отвечает окружающим взаимностью. Пока он еще не совсем пьян, он с задушевным простодушием делает признание: нигде меня так не принимали!

Излишней робостью Табаков никогда не страдал. Согласившись на предложение войти в чешский спектакль, Табаков выучил роль, находясь за тысячу километров от Праги, в Москве. Вернувшись в столицу Чехословакии, после репетиций в течение одной недели предстал пред пражской публикой. И не обманул ее надежд. Табаков влился в коллектив как старый знакомый. Играл на русском, не зная чешского, а понимание было полное. Иногда русского Хлестакова публика понимала лучше, чем остальных исполнителей, выражая это аплодисментами. Ян Качер вспоминает, что «Табаков в истории чешского театра — событие принципиальное, вызванное счастливым стечением обстоятельств. Он был для нас этическим образцом. У нас в то время уже начинали заниматься театром как бизнесом, а он приехал как представитель традиционного русского уважения к актерскому ансамблю. „Ревизор“ был для нас революционным. Табаков приехал, как русский ревизор, провести ревизию Чешской Республики. Публика 25 минут аплодировала, вызывали его снова и снова. Они не только ему аплодировали, они аплодировали спектаклю, всей этой общественной ревизии, которая касалась и вас, и нас. Интенсивность того, как мы между собой договаривались, была намного сильнее, чем, если бы мы друг друга понимали на сто процентов. Городничего у нас играл Ландовский — потрясающий актер, который точно не знал, что именно говорит Табаков, но когда заканчивалась его реплика, мгновенно подхватывал. Они играли подтекстом, спектакль был об ужасе, страхе перемен. Все это было в нашем обществе. Зрители увидели современную пьесу, которая была вся как фантастическая метафора. К тому же это делал сказочный актер Олег Табаков. Конечно, все наши актеры хотели дотянуться до его уровня, и они все потрясали друг друга. 11 раз сыграли спектакль, но до сегодняшнего дня 100 тысяч человек в Праге рассказывают: „Мы видели это“. Это невозможно. У нас было в театре 220 мест, значит, спектакль видели 3 тысячи человек. Но другие чувствовали, что в театре что-то происходит. Я думаю, театр должен стремиться к тому, чтобы добиться этого счастья, чтобы у него было такое значение…»[38]

Премьера состоялась в начале лета 1968 года, спектакль шел в течение месяца через день. Практика непривычная для советского актера, но такой ритм во многом подготовил актера к дальнейшим трудностям. А в августе в Прагу вошли советские танки, так что спектакль наши зрители не видели. Повезло единицам: на генеральном прогоне присутствовал Олег Ефремов, а летом в Праге был Сергей Юрский, оставивший воспоминания: «Я видел десятка два „Ревизоров“ и сам сыграл несколько ролей в разных постановках, но клянусь — никогда так не хохотал вместе со всем залом, как на спектакле молодого тогда Яна Качера. Постановка „Чиногерны клуб“ с Павлом Ландовским — Городничем и Олегом Табаковым-Хлестаковым — одно из самых ярких театральных впечатлений»[39].

Сохранилась десятиминутная пленка спектакля. Конечно, полного представления она не дает, но ритм исполнения чувствуется. На сцене был каскад неожиданных поступков, невозможно было представить, что выкинет в следующую минуту этот щуплый молодой человек — ударит ли тростью в полицейские барабаны или уснет мертвецки пьяным на пышной груди городничихи. Импровизация исполнения была вне сравнения. Перспектива речи, когда одно перетекало в другое, и так до бесконечности, завораживала. Языковой барьер существовал, но актер разговаривал на языке чувственном, без метафор или заумных фантазий. Чешский критик Зденек Роубачек спустя десятилетия вспоминал: «У него такие запасы фантазии, что чувствуешь: актер мог бы обогащать своего Хлестакова бесконечно, если бы это могли выдержать ритм, пропорции и продолжительность представления». Критик Вера Максимова, одна из немногих видевших спектакль, писала: «Каждая краска, деталь обыграна, ударная, смела до озорства, вписывающаяся в эксцентрический стиль постановки. Его Хлестаков — перепуганный, блеющий нуль, который кричит от отчаянного страха, нуль, который от страха раздувает остальных нулей до чудовищных размеров. Среди личин других — он самый естественный человек. Естественный человек и в радости, и в глупости. Другие врут, юлят, притворяются, а этот дурачок в клетчатом цилиндре абсолютно натурален. В собственную роль верит абсолютно, как и в собственное величие»[40].

И все-таки это был не дурачок, не блаженный. Природа комедийного всегда в несоответствии серьезного и веселого, даже когда смех жесток. «Кратковременность сознания», «трогательность малоумия» героя Табаков наполнял не только азартом игры, но и какой-то невеселой силой, в смехе ощущалось что-то жуткое, демоническое как высшее проявление пошлости. В самоуверенности героя актер раскрывал не только ничтожество, возвеличенное страхом и глупостью окружающих, здесь была изрядная доля жестокости и грязи: все позволено, все доступно. Невольно вспоминаются слова Герцена: «Ревизор» — это «ужасающая исповедь современной России». Добавим: на долгие времена. Гоголь — всегда очная ставка, для читателя, для актера, для исследователя. Мало тех, кто хочет очной ставки с самим собой — это ты там, в этом зеркале, в которое смотришься. Не всякий исполнитель выдерживает такое испытание. Спустя годы актер признавался: «Это был мой звездный час. Помните, там есть такая сцена прощания, когда Городничий кричит: „Голубой ковер нашему гостю!“… И я придумал уход. Пустая сцена — и Хлестаков выходит прощаться с домом. Я ощупывал стены руками и плакал… Я эту сцену играл минуту. А аплодировали мне — две…» Как точно почувствовал! Разве можно играть Гоголя, не сострадая герою? Нет такого финала ни в одном из увиденных «Ревизоров». «Ревизор» — сатира тончайшая, кружевная, где все согласовано и крепко сшито, но придуманная сцена протеста не вызывает.

Значение и роль режиссера Олег Табаков никогда не оспаривал. И всю жизнь стремился работать с большими мастерами, для которых актер — не просто коллега, а равный по значимости художник. Умный режиссер всегда с радостью примет талантливое авторство актера, он знает, сколь кратковременны открытия постановщика, как быстро придуманное в театре тиражируется. Все помнят театральные подмостки, разом заполняемые дымом, потом возникли ванные, в которых, купаясь, выясняли любовные отношения, вели непримиримые споры, затем вдруг выпустили длинноногих собак, чьи пробежки через всю сцену должны нагонять тревогу. Сегодня — всюду экраны, на которых или отдельные фрагменты действия, или текст, только что произнесенный актерами, словно в зале все глухонемые. Авторство сих открытий уже не установить, а вот авторство актера повторить невозможно, как невоспроизводим талант.

Именно Артист — властитель театра и кино. Мария Осиповна Кнебель, восхищаясь Михаилом Чеховым, помнила, как, играя Хлестакова, в сцене вранья актер исступленно начинал грызть ножку стула. Кому под силу найти оправдание такому действию? Только актеру, придумавшему сцену, как и прощание с домом Городничего, сочиненную Табаковым. За сценой суетятся, готовят коляску, все забыли о Хлестакове, герое суеты. Закончился звездный час Хлестакова. «Прощайте, Антон Антонович, прощайте, маменька! Прощайте, душенька Марья Антоновна!» Прощайте, Иван Александрович! Роль осталась мифом. На русской сцене, несмотря на безусловный успех, «Ревизор» не был поставлен. Наш зритель коронную роль актера не увидел — но увидел другие.

В появлении этого спектакля на сцене «Современника» в 1967 году удивляло многое. Имя режиссера — Эйви Эрлендссон. Исландец, который занимался сельским хозяйством, потом решительно все бросил и приехал в Советский Союз, чтобы учиться режиссуре. Окончил курс Марии Осиповны Кнебель. Пьеса, предложенная театру как дипломная работа, была написана Эдвардом Олби, американским драматургом, малоизвестным тогда в России. «Баллада о невеселом кабачке» — сценическая переработка одноименной повести американской писательницы Карсон Маккалерс. Версификация драматической повести рассказывала о женщине-гермафродите, о молодом красавце-ковбое Дальнего Запада и о горбуне, калеке и гомосеке, каким и предстал персонаж Табакова — Братец Лаймон. Это был странный любовный треугольник: женщина, хозяйка кабачка, любит уродца-карлика — и как мужчину, и как сына. Красавец-ковбой любит женщину, а Братец Лаймон влюблен в ковбоя. В конце Амелия и ковбой насмерть схватились за право любить и быть любимыми. Амелия осталась побежденной, раздавленной, и кабачок, который так любили посетители, закрылся навсегда. Трагическая ситуация, просто немыслимая для шестидесятых годов на советской сцене. Неудивительно, что, когда драматург был уже приглашен на премьеру, спектакль запретили. Позже автор признавался: «Я до сих пор не понял, почему запретили. Ведь я никогда не писал про жизнь советских людей. Я писал про абсурдность жизни вообще. В Москве я встречал немало одаренных, очень творческих людей. С ними у меня не было проблем. Проблемы были только с советским правительством. Впрочем, как и с нашим, американским»[41].

Потом «Балладу о невеселом кабачке» все-таки разрешили и спектакль долго украшал репертуар театра. Как и в других спектаклях «Современника», в нем жил пафос любви, витала жажда любви, необходимость любить и быть любимыми. Галина Волчек (Амелия), и Олег Табаков (Братец Лаймон) играли грандиозно. Притчевость пьес Олби, его грустная ирония в отношении человечества, разочарование в миропорядке действовали не только на сознание, но, пожалуй, больше на подсознание читателя, зрителя. Именно о подсознании часто размышлял Табаков, рассказывая об этой роли, к которой он относился серьезней, чем к любой другой. Сохранились воспоминания актера о репетициях этого спектакля. Особенно в них любопытен рассказ о финальной сцене, в которой любовный треугольник пришел к тому, что Амелия Ивенс, которую играла Волчек, и ковбой Мервин Мейси дрались на бессрочном, то есть до результата, поединке, чтобы понять, кто из них останется жить на свете и любить, а Братец Лаймон за всем этим наблюдал.

Борьба длилась долго, и наконец, в какой-то момент, когда казалось, что Амелия вот-вот победит, Лаймон выскакивал как черт из табакерки, отвлекал ее внимание подножкой, укусом или еще чем-то, а в это время соперник наваливался на нее и побеждал. Повергнутая, униженная и раздавленная, Амелия лежала и умирала, убитая морально и поврежденная физически. Тогда ковбой говорил горбуну: «Ну, ты, малыш! За мной!» — и свистел, как собаке. И Лаймон, которого играл Табаков, должен был побежать за ним. Вроде бы все ясно и просто. Но на генеральной репетиции, после того как ему свистнули и позвали, он не побежал за ковбоем, а медленно-медленно пополз в сторону Амелии, и стал тереться об нее головой — долго, долго, долго… И только потом, уже после третьего окрика, пошел за красавцем-ковбоем. Проводивший репетицию Олег Николаевич настойчиво и довольно безапелляционно требовал от исполнителя объяснения: «И что это ты делал? Ну, что ты делал-то такое?!» Табаков замкнулся. Ему вдруг стало скучно и обидно, потому что от него потребовали объяснений такой интимной вещи, которую объяснениями можно только опошлить… Ефремов ничего не запрещал, но этого момента в спектакле не осталось.

Самая интимная вещь — присутствие подсознания в процессе творчества. И ужаснее всего услышанные вопросы, к актеру обращенные: «А что это ты делал?» На репетиции, о которой идет речь, актер мог ответить: мол, я имел в виду — «прости меня, Амелия…» Но мы сразу ощутим, как уйдет какая-то тайна. Игра — великое дело, когда в нее веришь. Многое нельзя освоить разумом, важно, чтобы главное естественно входило в подсознание. Табаков играл не гомосексуалиста, не инвалида-горбуна, а Братца Лаймона — человека, стремящегося к любви. В любви и смерти человек всегда остается наедине с самим собой, в эти минуты невозможно врать, но также невозможно громко и публично распространяться. «Балладой о невеселом кабачке» свершился определенный прорыв в эстетике театрального языка, и роль Братца Лаймона стоит особняком от всего, что Табакову поручалось играть в «Современнике» до и после «Обыкновенной истории», вплоть до 1970 года.

Ту репетицию Табаков не забыл и часто возвращался к ней. Это не была актерская обида — чувствовалось нечто более серьезное, словно актер так долго шел к истине, а его резко заставили затормозить. Руки не опустились, но крылья неожиданно подрезали. И родилось сомнение, в результате — томление духа, привносящее смуту в душевный комфорт. Думается, на репетиции, о которой шла речь, возникло, как угодно это назовите, — озарение, прозрение, редчайшее явление большого таланта. Случился внезапный разворот роли на уровне подсознания. Подсознание — понятие действительно интимное, часто не поддающееся логике объяснения. Не всякий серьезный актер способен существовать на сцене на уровне подсознания — это удел единиц. Как заметил известный критик, «Табаков сценически расчетлив, но расчет у него мгновенен и возникает на уровне подсознания. И в отдельных ролях у актера возникает неожиданный трюк, который умом не придумать, он должен родиться изнутри». Нежданное, неожиданное возникает не из текста, а является продуктом работы подсознания.

Отдавая должное мастерству Олега Ефремова, нужно признать, что в его мощном даровании такие мгновения не припоминаются. Это не изъян, просто природа таланта иная. И Табакова в этой роли он не принял. Не случайно на одном из заседаний художественного совета (а их в то время было великое множество — с обсуждением коллег, их качеств, человеческих и творческих, подробнее об этом дальше) он высказался так: «Некоторые роли он (Табаков) играть не может в силу того, что ему нужен какой-то ход. Способность к характерности у него есть. Меня настораживает его общественная деятельность. Он подчас роняет себя и может этим уронить театр. Пусть думает больше об ответственности перед собой и театром. Актером он может быть интересным, острым, разнообразным. Элементы представления проявляются тогда, когда он непосредственно не существует на сцене. Давайте ставить перед ним более серьезные задачи. Самый вредный его успех — это Лаймон. Там он был предоставлен самому себе, то есть самостоятельный. Необходимо держать в руках его режиссурой, так как без режиссера он может быть ничто. Замышлять роль, осуществлять ее — это ему самому не под силу»[42].

Сама пьеса не была близка Ефремову. В те годы театру разрешали один раз в сезон обращаться к западной драматургии и в 1967-м для этого выбрали пьесу Олби, одного из лучших современных драматургов. Кроме этого, в то время коллектив в жестком рабочем темпе создавал к пятидесятилетию Октября трилогию «про зовы и тупики освободительной идеи». Все три сложных и многолюдных спектакля, воскрешающих летопись революционной борьбы в России, Ефремов поставил в невиданно короткий срок. Авторами пьес трилогии были Леонид Зорин, Александр Свободин и Михаил Шатров. В «Декабристах» Табаков играл восторженного простуженного Рылеева — человека, который в трудный час смог сказать решительное слово и заплатить жизнью за свой звездный час. Олег Павлович играл человека, который совместил поэтическую восторженность, одухотворенность и деловитость организатора. В «Народовольцах» он получил роль бородатого мужика, наблюдателя казни цареубийц. В «Большевиках» созданный им образ Загорского строился на проходах, на мимолетных бликах, словно бы с пометкой: юбилей пройдет быстро, празднование закончится и помнить о трилогии будут только специалисты. Конечно, зачем в таких напряженных обстоятельствах нужна была какая-то инвалид-американка Карсон Маккалерс, пишущая то о глухонемых, то о женщине-гермафродите, то о калеке-гомосеке?

«Революционная» трилогия, создаваемая театром, прошла сложный путь приема официальными инстанциями. Сегодня эти пьесы читаешь, с большим трудом преодолевая многословие натужных идей. Вкрадывается мысль, что трилогию не принимали именно по причине художественной несостоятельности текстов. Но она имела настоящий успех у зрителя, причина которого была в режиссерском решении. Не случайно нигде больше постановка «Большевиков» — а пьеса Шатрова шла в театрах всей страны, — успеха не имела. Когда в голове нет идеи, пасует любой талант, но у Ефремова идея была. Он поставил трилогию, которая жила словно в двойном звучании. С одной стороны — фактологическая основа истории, с другой — напряжение и страстность современных размышлений, оценки тех удивительных судеб, которые собственными жизнями мостили дорогу к будущему. Создавалась иллюзия сопричастности ныне живущих современников событиям прошлого.

Вспоминается зрительный зал 1960-х годов, который в едином порыве вставал вместе с соратниками Ленина, поющими «Интернационал». Так было, такова была власть театра. Сегодня подобное представить трудно. Ответом того времени была позиция театра, законы, по которым жили, когда слово не расходилось с делом. И Табаков это подтверждает: «Мы понимали театр как служение отечеству — да простится мне высокий стиль, но иначе я сказать не могу. И мы хорошо чувствовали водораздел между тем, что отвечает и что не отвечает театральным и более общим этическим нормам. Что можно и что нельзя, если ты хочешь сохранить в себе художника и человека. Моральное „можно“ и моральное „нельзя“ — это, в сущности, ощущение границы между добром и злом. Если бы мы не жили этим „нельзя“ и этим „можно“, „Современник“ не стал бы, не мог стать для своего поколения тем, чем он стал».

Театр для создателей «Современника» был религией, хлебом, дыханием. Романтически влюбленные в театр, они жили искусством, с достоинством ему служили, верили — подчас наивно — в несокрушимость своего дела. У них не было желания притворяться, но они мгновенно включались в игру, и их способность подхватить чей-то посыл и сегодня удивляет. А сцена всегда безошибочно обнаруживает намерения человека, требует от актера честности и открытости. Только так он познает себя и другого в себе. Слава у них была, как говорят в театре, «на чистом сливочном масле». Это было временем культуры, сохраненной в каждой значительной личности. Нельзя было интересоваться только собой, не болеть за судьбу общего дома, под которым подразумевались и театр, и город, и отечество. И можно поверить Табакову: «Мы мечтаем о театре большой силы чувств, о точном воздействии на зрителя… А для этого нужно самим жить не пошло, самим жить естественно, самим жить не суетно».

Сегодня от актера или режиссера трудно услышать нечто подобное, но законы, по которым театр живет в мире, остались прежними. Только «взволнованный действительно волнует», и «чтобы выразить чувство, надо его ощущать», а уж если «хочешь, чтоб я плакал, — плачь сам». Словом, «хочешь светить — гори!» Так просто и ясно, но для многих это непосильная задача. Во все времена театр держал испытание на правду, в наши дни особенно. Проблема большинства неудач в наши дни сегодня даже не в профессиональной оснащенности, а в бедности внутреннего мира, эгоизме устремлений. Стал редкостью талант человеческого сочувствия, заинтересованности, ответственности. Этот мейерхольдовский «крючок для подцепки зрителя» великий педагог Шалва Амонашвили именовал «законом взаимности». Без него нет интереса к искусству: «Если поймешь — полюбишь, а если полюбишь — поймешь». Если нет подлинного чувства добра, ничего в искусстве не получится. И не нужно быть титаном, монументом — для этого нужно быть просто человеком. Убедить можно лишь в том, что не только прочел, узнал, но что осознал и прочувствовал лично, материал «оживает» от глубины и силы вживания в него. «Вода кажется иной густоты, когда глубока». Необходимо слиться с материалом, но не захлебываться в нем, а вольно плыть. В этом процессе огромную роль играет воображение. Можно выучить мизансцены, интонации, пластику, но нельзя выучить подтекст — живую, текучую, дышащую материю. Тогда вымысел пьесы превращается в художественную сценическую быль.

* * *

В 1967 году жизнь Табакова могла круто измениться — он имел шанс стать европейской кинозвездой. Чехословацкий режиссер Карел Райш искал актера на роль Сергея Есенина в своем фильме «Айседора», где главную роль предстояло играть мировой знаменитости Ванессе Редгрейв. Переведенный на русский сценарий фильма был доставлен в Москву, где с ним ознакомилась министр культуры Екатерина Фурцева — по ее протекции выбор пал на Табакова. На руках у него уже были билеты в Лондон, куда актера пригласили на примерку костюмов, а в «Современнике» тем временем сдавали «Большевиков» по пьесе Шатрова. Со спектаклем возникли неприятности, его собирались закрыть…

Участие в международном проекте открывало перед актером невиданные, редчайшие по тем временам перспективы европейской, а возможно, и мировой известности. Однако, вместо того чтобы лететь в Лондон, а затем получить гонорар, о котором можно было только мечтать, Табаков остался в Москве. Он пожертвовал невероятным шансом, потому что Ефремову потребовались его присутствие и поддержка. Режиссер рассчитывал на его помощь, чтобы плечом к плечу отстоять перед цензурой премьеру спектакля, не прошедшего «лит» пять раз подряд. Тогда Табаков отправился к той же Екатерине Фурцевой и убедил ее прийти в театр на прогон «Большевиков». Так не самый значимый спектакль «Современника», где Табаков играл не самую главную роль, был спасен. В наши дни, пожалуй, не найдется людей, которые бы отказались от такого заманчивого предложения ради поддержки своего дела, своих товарищей. Вероятно, тогда действовала непонятная мораль другого времени, другого театра, которого давно нет и, может быть, уже никогда не будет.

Через два года Олег Ефремов покинет «Современник», что многими будет воспринято как кризис театра. А пока премьера по пьесе Горького «На дне» (1968 год, режиссер Галина Волчек) демонстрировала достойный уровень мастерства, «стойкость эстетических правил». Сыгравший Татарина Табаков, как и все остальные исполнители, существовал в ней серьезно и убежденно. Он был необходим как важное звено в цельном и строгом замысле авторов постановки. Многоярусное общежитие, своего рода семейство людей, потерявших положение, профессию в прошлой жизни, — все они когда-то кем-то были в том мире, откуда их изгнали. Личные драмы героев то тлели, то вспыхивали из-под пепла, а временами их огни затейливо сплетались друг с другом.

Театр быстрее других реагирует на окружающую жизнь — дописывает ее, как заметил известный режиссер, проясняя невидимые конфликты. Каждый вечер, приходя в театр, актер приносит с собой на сцену то, чем дышит сегодняшний день. В связи с этим оживает самый мощный момент в спектакле — уход из жизни Актера. В этой роли мне довелось видеть Валентина Никулина, и говорят, что это не идет ни в какое сравнение с игрой Олега Даля. Но важно другое — пронзительное прощание с верой, надеждой. Погибал не только Актер — уходил из реальной жизни романтизм надежд на лучшее. Исполнители проявили завидную наблюдательность, в многоголосье обитателей ночлежки жила интонация каждого из них. Это была не прежняя правдивость, когда между актером и персонажем «иголочки нельзя просунуть». В сочности характеров присутствовала жесткость оценки происходящего. Дидактика отсутствовала, да и какие нравоучения могли помочь людям, которым дальше падать некуда? Все они — бывшие: бывший мастеровой, бывший аристократ и бывший интеллигент, а рядом булочник, крючник, публичная женщина, торговка… Их всех, так или иначе, выбили из колеи, заставили опуститься «на дно», где считаются ненужными и неуместными всякие навыки и понятия из прошлой жизни. А с другой стороны, кому же еще говорить о будущем, как не человеку, опустившемуся на дно?

Максим Горький искал свободного человека и нашел его в бесклассовом обществе бродяг и пьяниц. Писатель, учивший деятельному отношению к жизни, яростно отвергал проповедь терпения, и опытный утешитель, хитрый кроткий старичок в спектакле не у всех находил понимание. Примечательна была сцена игры в карты, сочиненная актерами задиристо. Персонаж Олега Табакова отчаянно кричал: «А! Карта рукав совал! Я видел! Жулик! Не буду играть!» Ерничающий Сатин (Е. Евстигнеев) успокаивал: «Ты, Асан, отвяжись… Что мы — жулики, тебе известно. Стало быть, зачем играл?» Татарин не успокаивался: «Надо играть честна!» Сатин обескураживал его встречным вопросом: «Это зачем же?» Честный и серьезный Татарин не успокаивался: «Как зачем? Ты не знаешь?» Сатин резюмировал: «Не знаю. А ты — знаешь?» Раздосадованный, озлобленно плюнув, под общий хохот Татарин уходил на свое место.

Табаков внимательно и подробно играл изгоя, который, оказавшись в среде товарищей по несчастью, не мог смириться с царящими здесь порядками и законами. Как «Отче наш» он твердил на все лады: «Надо честно жить! Кто закон душа имеет — хорош! Кто закон терял — пропал!.. Не обижай человека — вот закон! Магомет дал Коран, сказал: „Вот — закон! Делай, как написано тут!“». Татарину жилось в подвале хуже всех. «Степенный и сердитый парень, он так и не научился воспринимать громкое пение у себя над ухом как пение за стеной; не сумел воспринимать мертвеца, лежащего в нижнем углу наискосок от его верхних нар, как мертвеца за стеной». Но парадокс заключался в том, что именно он, помнящий Коран, для нас, зрителей, был не прав, когда ворчал, что умершую Анну «надо вон тащить! Сени надо тащить! Здесь — мертвый нельзя, здесь — живой спать будет…». Субъективная правда героя вдруг оказывалась ущербной, жестокой.

В конце Татарин, как и все обитатели, примирился со своей судьбой: «Потом придет время — Коран будет мало… время даст свой закон, новый… Всякое время дает свой закон… Коран называет… ваш Коран должна быть закон… Душа — должен быть Коран… да!» Из когтей судьбы он получит крещение в алкоголе: «Ну, шайтан, Бубна… подноси вина! Пить будим, гулять будим, смерть пришел — помирать будим!», чтобы «мало-помалу забыть и Коран, и татарку своей молодости, которая закон помнит»[43].

Через год с небольшим после премьеры «На дне» поползут слухи, что основатель театра собирается покинуть «Современник». Уход Ефремова, который увел с собой многих ведущих актеров, не мог пройти бесследно. Театр, ставший спутником целого поколения, покинул его организатор, с именем которого были связаны надежды и чаяния труппы. Но ушел не только он — вместе с ним театр покинули актеры, на которых держался репертуар. Билеты на спектакли по-прежнему трудно было достать, но пресса, как всегда жаждущая сенсаций, забегая вперед, соревновалась в мрачных прогнозах завтрашнего дня. Листая подшивки тех лет, иногда теряешься в догадках — зачем так злословить по поводу вчерашних кумиров? Оторопь берет: понимали ли критики, сколь причудливо сложна структура такого организма, как театр, от каких случайных, закономерных и неизвестных, может случиться неожиданный взлет или стремительный закат? Часто «Современник» связывают только с определенным временем, определенными понятиями, триумфами. В качестве аргументации приводят довод о цикличности развития театра. В конце каждого цикла театр либо, переболев, переходит в другое качество, либо умирает. Все молодые когда-нибудь становятся старыми, на смену им приходят другие молодые со своей правдой, которую старики не понимают и не принимают. Все это так и не так…

Дебаты, споры, ночные собрания, предшествовавшие рождению коллектива, сделали его создателей ищущими и неуспокоенными на всю жизнь. Долгие годы в «Современнике» сохранялись атмосфера и законы студии. Но так продолжалось до тех пор, пока в творческом коллективе не было иерархии возрастов и званий. Студийность — зыбкое качество, она цементирует коллектив, возникший или стихийно, или по воле талантливых руководителей. В этой атмосфере рождаются индивидуальности, которые быстро становятся мастерами. Но накопление мастерства происходит не у всех одинаково, да и зрелость наступает не в одни и те же сроки. Звания и награды тоже не всех разом накрывают. Табаков однажды признался: «Театральная коммуна создается для того, чтобы защищать свои интересы, завоевать положение, добиться признания. Завоеванный успех является тяжким испытанием для духа коммуны, ибо ее форма быстро перестает соответствовать потребностям театра, становится нежизненной, каждый получает свою порцию аплодисментов, и все видят, каким масштабом таланта располагает каждый».

Они долго оставались молодыми, и не только в душе — молодыми по принципам, бескомпромиссным поступкам, отзывчивым делам. Честно, а порой яростно пытались сохранить общность убеждений о мире, о театре. Главный критерий тех бесчисленных споров — торжество бескомпромиссности. Протоколы тех лет удивляют не только строгостью к нарушителям дисциплины: поражает требовательность друг к другу, защита общего дела, где не должно быть места эгоизму, собственническому инстинкту, трусости. «В спектакле „Голый король“ хорошо играют только основатели театра: Кваша, Евстигнеев, Волчек, Сергачев, Табаков. Другие… Невозможно видеть, как один не знает слов, другие играли в карты», — пишет дежуривший в день спектакля режиссер[44]. Ефремов согласен: «Сейчас мы переживаем какие-то моменты непорядка. Расклеилось что-то в дисциплине. Многое беру на себя, прежде всего в вопросах увольнения. Но мы все должны быть едины в налаживании дисциплины. Сейчас труппа и Совет существуют в мещанском равновесии. У нас уже законченная мещанская труппа. Мы должны определить составы. В новом сезоне нужны новые принципы, критерии. Основа основ нужна. Что такое актер „Современника“? Бытует мнение, что к нам нет смысла поступать. Есть пять человек основателей, и они все равно никого не пустят. Необходимо продумать, каким образом люди бы вступали в наши ряды. Я хочу призвать вас к серьезному разговору, что у нас ценится в театре, в актере, в проблеме таланта. Не каждый актер в нашем театре понимает, что необходима идейно-гражданская позиция, общность, способность подняться из серой массы. И заниматься профессией на уровне высокого интеллекта как писатель и большой художник. Последнее заседание труппы меня настораживает не своей умудренностью и знанием, а скорее равнодушием и непониманием задач нашего театра. А задача — пытаться то, что Станиславский не успел осуществить — героическое напряжение духа. Это единственное, что должно быть в театре».

После этого Табаков подхватывает: «К сожалению, нам от силы осталось работать лет 10, я говорю о нашей генерации, и почти ничего не сделано, мы только успели договориться о языке, но искусство, к которому стремимся, не сделано». Игорь Кваша продолжает: «Новым актерам нужно учитывать опыт, накопленный основателями, и с него начинать, учитывая все предыдущие ошибки. Многие актеры пытаются быть ближе к основателям, но пока все это получается неорганично. Нет слияния прошлого с настоящим». «Мы последний сезон культивируем не искусство, а устройство личной судьбы и свои актерские удачи. В таком положении самое главное личное существование, вопрос творчества подменяется вопросом профессионализма», — объясняет Виктор Сергачев. Звучат призывы абстрагироваться от дружбы и личной привязанности. Постоянные обсуждения состава труппы и ее реорганизации заставляют руководителя признать: «Да, критерии стали не те… Объективным быть трудно и нельзя. Если б мы относились иначе к проблеме чистоты в искусстве, то, мне кажется, и обсуждение пошло бы по другим каналам, все было бы по-другому и чище… Но у нас сейчас главная задача — расчистить театр, создать платформу и условия для будущего. Сейчас нам нужна стабильная часть и студия-группа со своими правами. Брать актеров у нас не получается. В студии все может видоизменяться, там актеры будут проходить три-четыре года. А потом сольемся, возникнет какое-то движение. Основная часть труппы предполагает 25 человек, студийная группа — 20. Но возможен и обратный ход, когда актер может быть переведен из основного состава. Это будет двухступенчатая система театра. Меня беспокоит судьба МХАТа, почему случилось такое перерождение? Настоящее искусство держали только старики, мучились только они. На нас лежит эта миссия»[45].

Закономерным продолжением таких размышлений стали откровенные обсуждения творческой состоятельности каждого. Максимализм многих суждений и вся практика заседаний совета театра заставляют вспомнить времена пионерских собраний. Каждый член коллектива покидал комнату, где шло заседание, оставшиеся по очереди высказывали мнение о его работе, а резюме сообщали коллеге. Учитывая, что в театре долгих секретов не бывает, с трудом верится, что эта практика шла на пользу дела, но это была та мощная бескомпромиссная вера в дело, что формировала устав театра. Вот лишь несколько фрагментов этого разноголосья:

«— Я ей дам роль Матери в новой пьесе, но если она не сыграет, то она не сможет работать в нашем театре. Она ничего не умеет…

— Вот не был артист К. на гастролях в Ленинграде, и у меня такое ощущение, что без него меньше суеты…

— Удивительно непрофессиональный человек. И миссию, которая возложена на нее, она не может выполнить. Она не умеет собирать то, что делает…

— Согласен с мнением выступающего: не давать актрисе новых ролей два года…

— Он актер, у которого был талант. И мы пропустили этот перелом. Сейчас он задавлен, прибит и очень конкретен в мелкой задаче»[46].

Все это сейчас выглядит странно и наивно, а подчас даже смешно. Но клокотали страсти в гордых сердцах, «ревела буря, гром гремел», как только возникал разговор о завтрашнем дне. И тогда понятно, почему столь пристрастно обсуждали будущих народных артистов, вошедших в историю российского театра. Можно ли на других принципах построить театр, где существовало утерянное ныне доверие зрителя к тем, кто на сцене? Мог ли в других обстоятельствах возникнуть диалог в театральном зале, где зритель чувствовал себя участником серьезного разговора, кстати, ощущение, также покинувшее сегодняшний театр? Современная атмосфера в театральных залах все чаще напоминает пословицу «не любо — не слушай, врать не мешай».

Уже на праздновании двадцатилетия театра Георгий Товстоногов предупреждал: «Плодотворность студийности на ранних этапах не вызывает сомнения. Но нынешний организм „Современника“ не сможет развиваться, не направляемый единой волей руководителя, основанной, разумеется, на подлинно демократическом соучастии всех сил коллектива. Театру необходимо освобождаться от тех остаточных элементов дилетантизма, которые возникают неизбежно, как побочный продукт поверхностно истолкованной студийности»[47]. Да, актеры «Современника» оставались интеллектуалами, глубоко проникая в материал, часто становились соавторами спектакля. Владея методологией Станиславского, внутренне подчиняясь законам органического поведения, они откликались на любые сложные замыслы режиссеров. Наконец, они сохранили способность к умной и точной импровизации в процессе поиска. Но жизнь неудержимо стремилась вперед. Прошлое не утрачивалось, просто время требовало переосмысления любых идей. А «Современник» остался «Современником». Ефремов был вдохновителем, но не тем режиссером, чья индивидуальность властно всех подчиняет своему видению, своему стилю, образному мышлению. Мы говорим: есть театр Товстоногова, театр Любимова, театр Эфроса — и не слышим, что существовал театр Ефремова.

Думается, Олег Николаевич и не стремился к созданию единого стиля, являвшегося для труппы объединяющим началом. Он ставил интересные спектакли, но дверь его театра была всегда открыта известным мастерам, молодым дарованиям, талантливым идеям. Особенно это ярко проявилось в годы работы во МХАТе. Однажды на творческой встрече в 1980-е годы мне довелось спросить его: как так получается, что он единственный художественный руководитель в России, который приглашает в руководимый театр работать лучших режиссеров страны — Додина, Васильева, Чхеидзе, Гинкаса? Не боится ли, что его «подсидят»? Прозвучавший ответ запомнился: «Еще в молодости я понял, что вместе я смогу больше, нежели один».

Если ознакомиться с архивом, то придется признать, что противоречия в творчестве и в отношениях актеров «Современника» начались раньше, чем случилось их расставание с руководителем. Еще в в 1967 году на одном из «сейшенов» Ефремов в споре вдруг запальчиво резюмировал: «Ну, вы вообще все здесь мертвые, вот только Лёлик еще живой!» А в 1981-м, перед открытием 25-го сезона, состоялось общее собрание творческого состава. Оно явилось продолжением бурного кипения страстей, которым закончился предыдущий сезон. Накал профессиональных проблем касался внутренней жизни, творческой деятельности и результатов сезона. Решение гласило: выпуск новых постановок не отвечает интересам и занятости труппы, в театре нет перспективного плана, не проводится знакомство с новыми пьесами, никто не следит за текущим репертуаром и т. д. и т. п.

На том собрании главный режиссер Галина Волчек заметила: «За четверть века только первые пять лет труппа „Современника“ не занималась самобичеванием и не предъявляла претензий руководству, а на протяжении двадцати лет лейтмотив один и тот же»[48]. И остроумно составила выдержки из протоколов прошлых лет. «Июль 1962 года. Олег Табаков: „Сезон был трудный, прошел неблагополучно в отношении творчества. Возникли разногласия в труппе“. Июнь 1963 года. М. Козаков — О. Ефремову: „Хотелось бы, чтобы ты понял до конца, что актер нуждается в постоянном режиссерском глазе. Ты делишь актеров на опытных и неопытных. Это приводит к малому количеству уникальных работ. Ты должен думать о росте каждого актера. Многие боятся тебя, это плохо. Ты говоришь, что любишь нас, но подлинного проявления любви нет. У тебя существует тенденция говорить плохо о людях за глаза. Ты не смотришь свои спектакли, нужно, чтобы ты говорил чаще с актерами“. Ефремов — Козакову: „Да, делю актеров на опытных и неопытных. И буду делить“. Декабрь 1963. О. Табаков: „Мы изменились, изменились наши привычки, мы другие. Мы сейчас существуем по привычке, наш театр интереснее других, на него ходят, но чем он отличается от других? Форма диктатуры труппы сейчас несостоятельна. Совет работал плохо. Мы стали хуже играть, где-то это меньше заметно, где-то больше“. Г. Волчек: „Все решает общность задач, общая идея. Корень таится в том, что идеи, желания у нас не общие. И сейчас нужна программа…“ Июнь 1964. Олег Ефремов: „Мы всегда боролись с премьерством, каботинством, а сейчас это стало расцветать. Во всем царит распущенность: и в работе, и в дисциплине“. Л. Иванова: „Программа, которая задумывалась, не осуществилась, плохо идут спектакли, в них мы не растем, коллектив разобщен“. О. Ефремов: „Индивидуализм стал процветать махровым цветом. Нужен железный критерий, но как его найти? Стоит одному ощутить себя художником, как это сразу действует на других — а почему я так не могу?“ Декабрь 1965. О. Табаков: „Важно ответить, каким путем пойдем. Я многих актеров не понимаю. Что мне дорого было в том старом театре: я мог сказать раз в год правду, а сейчас люди чужие…“ Июнь 1966. В. Сергачев: „’Современник’ перестал быть театром единомышленников. Все хотят играть большие роли, многие не удовлетворены. Надо ликвидировать разрыв в уровне мастерства“. Т. Лаврова: „Мы прошли период студийности. Но у нас какой-то сейчас необратимый процесс — ощущение сектантства, труппу не информируют ни о чем. Но мы должны знать доступные вещи, мы требуем этого“. Декабрь 1967. Елена Козелькова: „Мои пожелания, чтобы не было балласта. Надо проводить разъяснительную работу, почему мы берем ту или иную пьесу“. Май 1968. О. Ефремов: „Мы прожили 12 сезонов, и мы уже не максималисты, как были раньше, сейчас у нас уже не те критерии, которые были“. Л. Толмачева: „У нас наметились разные направления и разный подход к материалу. Надо, чтобы в этом году театр не свалился к МХАТу. Внутри у нас идут разговоры, а почему не говорим сейчас? Верно, ли мы живем? Нет производственных совещаний“. О. Ефремов: „Единомыслие вырабатывается не на заседаниях, а на репетициях!“ Л. Толмачева: „Раньше почему было легче? Мы много говорили об искусстве, о театре, обсуждали творческую программу, и хотя попытки часто не увенчивались успехом, но в разговорах как-то складывались критерии. Потом театр стал больше производством, а разговоров меньше. И понимания друг друга стало мало“. Июнь 1969. В. Сергачев: „Сложилась кризисная ситуация. И первый признак этого — все разговоры сейчас излишние, они ничего не решают“»[49].

Читая эти протоколы, я нашла любопытную мысль в «Воспоминаниях» замечательного театрального деятеля, известнейшего антрепренера Петра Михайловича Медведева: «Анархические, своевольные, капризные актерские выступления — это, в сущности, проявление инстинкта театрального самосохранения, стремящегося к созданию авторитетной театральной власти. И когда она есть, утихает буйство актерского индивидуализма, и нет ничего более легкого, спокойного и плавного, как ход театрального корабля…» Какая же нужна власть в театре? Медведев отвечает: «Общность сознания у главы дела и у его сотрудников, мысль, что ни ему, ни им некуда уйти из театра, ибо здесь „дом мой“, и нет другой крыши для театрального странника»[50].

Разговоры, идущие от имени «нас», действительно ничего не решают. Переломы, резкие развороты и прорывы через долгое топтание на месте случаются, когда кто-то один берет ответственность за необходимые изменения. 29 июня 1970 года Олег Ефремов заявил о поступившем ему предложении возглавить МХАТ и признался, что «проблемы внутри коллектива неразрешимы и он, создавший этот театр, не видит для себя развития в этом организме». Горькое признание — но через десять лет накануне своего ухода с директорского поста Олег Табаков так же честно и резко признался: «Большинство из вас, сидящих здесь актеров, вспоминаются мне в этом периоде моей жизни, если не в страшном сне, то в самочувствии, близком к этому. Я убедился, логически пришел к выводу, что нас почти ничего, кроме удобства — удобства существования, — не объединяет»[51].

Конечно, в истории любого театра, как и человека, есть юность, зрелость, пора угасания… Театр единомышленников не исключает мастерство, но только в юности можно образовать союз единомышленников. Понятие «театр единомышленников» требует режиссера, способного выдвинуть эстетическую программу, «способного повысить общий культурный уровень коллектива, и прежде всего художественную культуру его спектаклей, значительностью которой „Современник“ не особо отличался»[52]. Если бы такой режиссер появился, идея театра единомышленников могла приобрести новые очертания. Труппа действительно могла стать собранием актеров, объединенных глубокими эстетическими и этическими требованиями. В «Современнике» работало несколько мастеров мирового уровня, а, как известно, уверенное мастерство всегда склонно к индивидуализму. Темпы развития режиссерской мысли в «Современнике» явно уступали темпам его актерского творчества. Возникали ситуации нераскрытых возможностей, невыявленных потребностей, чувство неудовлетворенности все более властно заявляло о себе.

Актер — жестокая профессия, в ней успешными становятся немногие. Все не могут быть звездами, как и в режиссерской профессии известными становятся единицы. В этих обстоятельствах не озлобиться, не превратиться в завистника, слышащего только себя и свои обиды на режиссера, партнеров, театр, — очень сложно. Накапливались, не находя разрешения, новые проблемы и противоречия. Атмосфера влюбленности и счастье от сознания общего дела ушли. Ефремов чувствовал исчерпанность идей любимого дела, исчерпанность отношений с некоторыми коллегами. Да, спектакли были востребованы, залы полные — но «бойкий бег на месте» его не устраивал. Тщеславие влекло на новое дело, иллюзии единой дружной жизни разрушились. У Табакова, вероятно, существовали внутренний спор с учителем, несогласие с его решением покинуть «Современник», убежденность, что дело, которому отданы годы жизни, должно иметь продолжение и без основателя театра. Отказавшись перейти вместе с Ефремовым во МХАТ, тридцатипятилетний актер добровольно взял на себя обязанности директора театра.

В качестве директора Олег Павлович предпринял ряд важных шагов, серьезно повлиявших на будущее «Современника». Одно время коллегия заменяла художественного руководителя, но весьма скоро молодой директор понял, что артисты ничем руководить не могут и не должны, и предпринял несколько энергичных поступков. Личная заинтересованность в успехе общего дела способствовала утверждению кандидатуры Галины Борисовны Волчек на должность главного режиссера. В театр пришла молодежь, которой явно не хватало в труппе. Впоследствии они все — Валерий Фокин, Константин Райкин, Юрий Богатырев, Владимир Поглазов, Борис Сморчков, чуть позднее Марина Неелова и Иосиф Райхельгауз — своим творчеством обогатили историю коллектива. Они много работали в театре, доказывая каждый день свою жизнеспособность. Работал без устали и Олег Табаков. В архиве театра сохранился листок из блокнота с расписанием одного дня директора театра. 10 часов — встреча в Министерстве культуры. 11 часов — генеральная репетиция пьесы А. Уэскера «Корни». 14 часов — совещание с производственными цехами, заглянуть на репетицию молодых. 15 часов — выступление на профсоюзном собрании. 16 часов — прием актеров, помрежа, завтруппой. Утвердить распределение, подписать накопившиеся бумаги. Ответить на звонки, поступившие в его отсутствие. Вечером — спектакль «На дне». И так каждый день — а за две недели Табаков сыграл 11 спектаклей.

В труппе оставались яркие индивидуальности, и новоиспеченный директор, как никто другой, знал, что неработающий артист — всегда потенциальный склочник. Нужно было грамотно загрузить всех работой с ощущением перспективы. Театру явно требовалась режиссура, способная не только удержать художественную культуру спектаклей, но и выдвинуть эстетическую программу. И если с последним дела обстояли неразрешимо, то стратегию приглашения знаменитых режиссеров «со стороны», как отечественных, так и зарубежных, Табаков выстроил грамотно и точно, используя свое безошибочное чутье, интуицию и вкус. Приглашенные мастера обеспечили успех коллективу на несколько лет. Анджей Вайда поставил спектакль по пьесе Д. Рэйба «Как брат брату», режиссеры В. Алов и В. Наумов осуществили постановку пьесы И. Эркеня «Тоот, другие и майор», Питер Джеймс воплотил на сцене шекспировскую «Двенадцатую ночь» в переводе Давида Самойлова, сделанном по заказу театра.

В последней постановке Олег Табаков сыграл одного из самых колоритных персонажей — дворецкого Мальволио. Его герой — пародийный Гамлет весеннего сна, представший величественным шутом и могущественным комедиантом, вполне искренне изображающим историю «бесплодных усилий любви». Публика веселилась от души, встречая каждый выход актера с восторгом. Его лукавая улыбка в телеверсии спектакля, которой более сорока лет, и сегодня не потеряла обаяния. Многие роли Табакова этого периода пронизаны юмором, иронией, сарказмом. И если кто-то отмечал, что он «часто переигрывает», то никогда не было замечаний, что «недоиграл». Да, чрезмерные проявления жизни телесной и духовной, радостная зрелищность порой разрушали музыку образа; строгому глазу актер казался богачом, который неумело тратит богатство. А он часто просто подхихикивал, строил необъяснимые гримасы. Мог сыграть кого угодно, не боясь эксцентрического комизма. Но это отнюдь не было пустым пересмешничеством — его остроумие словно раскачивало стержень характера, извлекая из него наружу все смешное. Такой была комедийная природа его дарования, сущностное свойство таланта. Как сказал классик, «в легкомыслии есть мудрость, в поверхностности — глубина».

В названных премьерах после ряда неудачных спектаклей ощущался очевидный рывок «Современника», чувствовалось какое-то оживление в движении, наблюдалось развитие театральных средств выразительности. Ренессанс, конечно, не наступил, но неизвестно, как сложилась бы судьба коллектива, не будь тогда Табакова, который добровольно встал у руля. Так что отдать должное его усилиям необходимо. Если внимательно перелистать альбом с фотографиями ролей, которые Табаков играл после ухода с поста руководителя «Современника», возникает ощущение, что актер поостыл в жажде постоянного обновления. Он словно поставил внутреннюю задачу сохранения всего ценного и важного, что было наработано, открыто, достигнуто. Отсутствие ведущего, конечно, всегда сказывается. Ты много работаешь, копится опыт, его появление закономерно, опыт защищает, вселяет уверенность. Но уходят непосредственность, смелость, постоянная готовность к эксперименту. Исчезает потребность оживляющего ледяного душа, который может принести только режиссер.

Но придирчивость и дотошность в работе Табакова никогда не покидали. Психологически точно и спокойно он существовал в спектакле «Восхождение на Фудзияму» по Чингизу Айтматову, играя Осепбая. Четкая социальная оценка читалась как в постановке по пьесе М. Шатрова «Погода на завтра», где Табаков играл инженера Архангельского, так и в роли Нуркова в «Обратной связи» А. Гельмана. Тихо прошла премьера новой пьесы В. Розова «С вечера до полудня», не оставив следа ни в жизни театра, ни в биографии Табакова. Но и там все было сыграно в лучших традициях: четко, дисциплинированно, психологически достоверно. Будто желая сбросить некий груз нравоучительности и натянутый драматизм перечисленных названий, Табаков, играя одну из «капель» в спектакле по пьесе того же Розова «Четыре капли», не побоялся нарушить жанр и радовался возможности уйти от указующего перста автора, кто прав, а кто виноват. Порой казалось, что история, в которой формалист-начальник выяснял отношения с передовиком-рабочим, звучит отдельным эстрадным номером. В жанре эстрады события разворачиваются по другим законам, стремительная скорость происходящего не оставляет ни секунды на раздумья и оценку. И нагло-благодушный Начальник Табакова под несмолкаемый хохот зрительного зала, перевернув мораль пьесы с ног на голову, «доставал» беднягу-гегемона.

Веселый и озорной, он оставался театральным как в жизни, так и на сцене. Юмор всегда был при нем. А как известно, острое словцо чаще бывает сильнее всех умных речей. В напряженных буднях комедийное мастерство восполняет веру, что все еще будет хорошо. Олег Табаков не относился к художникам, которые стремятся удивлять новыми трактовками, эпатировать зрителя придуманными версиями. Он был прежде всего умным читателем, проходившим в произведении все лабиринты авторской мысли. Волновался от глубины замысла, находил удовольствие в прозрениях автора, радовался, когда его понимание совпадало с авторским. Ценил, умел быть внимательным ко всему новому и неожиданному. Радостно откликнулся на появление новых имен в литературе, сыграв Сантехника в спектакле «А поутру они проснулись» Василия Шукшина и Анчутина в «Провинциальных анекдотах» Александра Вампилова.

Кто-то из писателей заметил, что «анекдот чаще всего — форма социальной защиты». Жанр анекдота склонен к парадоксу, каламбуру, создает картину «реальней, чем сам предмет, его картинка точнее фотографии и понятнее любого пояснения». При этом анекдоты Вампилова пронизаны любовью к человеку. Видно, что их автор страдал от несовершенства человека, в них есть боль, которая направлена на улучшение человеческой природы. Вампиловский анекдот отвечал законам жанра: короткий рассказ о смешном в форме сжатого действия с неожиданной развязкой, но по наполнению, как и чеховские водевили, оказался выше жанра. Двое командированных всё пропили и от безденежья просят прохожих дать взаймы. Никто на просьбы не откликается, и вдруг приходит некий ангел и дает деньги просто так. От щедрости незнакомца пьянчуги вначале онемели, а потом не могли долго успокоиться: почему именно он принес деньги? В допросе испробовали разные версии: пьян, болен, жулик, сектант. Да нет — просто прохожий. Оказывается, копил для матери, она умерла. Он опоздал на похороны, деньги жгут руки — вот и решил отдать их первым встречным. При всей невероятности сюжета автор разворачивает его в плане реального времени и достоверности. Гротеск, символы, маски отсутствуют. Табаков физически передает ощущение дурноты, глухой злобы, которая ищет момент, чтобы прорваться. «Однако в его глазах такая лютая тоска, что сразу открывается мысль спектакля: это не издевательство хулиганов над беззащитным, а тщетные попытки найти контакт с иным человеком, не встречавшимся прежде»[53].

Так расширялся смысл пьесы, рождалась проблема контакта и доверия, проблема веры в бескорыстные движения человеческой души. Испытания неведомым редко кто выдерживает, поэтому пьянчуги долго удивляются, возмущаются, заражают своим безумием окружающих. И только узнав истинную причину непонятной щедрости, увидев в «ангеле» реального человека, по-своему несчастного и грешного, они ему верят и сразу сникают. Загадки нет, можно успокоиться. Они разом отрезвели, сидят пристыженные рядом с чуть не забитым ими «ангелом» и тихо поют протяжную русскую песню. И смех в зале вдруг стихал, возникала тишина, и каждый думал о своем. Обычные люди, свои, родные, из реальной жизни, способные как на хорошее, так и на дурное. Обличал своих героев Табаков редко, чаще был их адвокатом. Даже в страшных и стыдных поступках персонажей он искал объяснение — почему они поступили так, а не иначе. «Анчутин не верит в бескорыстие. Состояние похмелья для него привычно. Но мне важно, чтобы зритель понял не только глубину его духовного падения, но и обрел надежду на его духовное возрождение. Потому что считаю, человек никогда не должен считаться „конченым“. Человек только должен дать себе отчет в том, почему он такой. И с этого может начаться иной путь, иные поступки». Табаков принял в свою актерскую душу и Вампилова, и Шукшина с их «отвагой национального самоанализа, с яркой мрачностью их бытовых красок, с победоносностью их на всё распространенного юмора»[54]. Дар писателей, способных выходить из бытового в бытийное без потерь в подробностях и деталях, он чувствовал и ценил не только как читатель, но и как актер. «Он обдавал зал такой энергией узнаваемости, что в ужасе и веселье зритель признавался себе: это не карикатура, это мы, пусть гипербола, но смешная и страшная в своей правде узнавания. Что ж делать… Уж мы какие есть, но зато каждый имеет характер, свою изюминку»[55].

В те годы еще одно имя вошло в историю «Современника». Режиссер с мировым именем Георгий Товстоногов откликнулся на предложение театра о совместной работе по «Современной идиллии» М. Салтыкова-Щедрина. Пьесу написал Сергей Михалков, который своим именем словно прикрыл замысел поставить беспощадную сатиру, заявив в одном из первых интервью, что «царизм никогда не получал такой пощечины», как в произведении Салтыкова-Щедрина, хотя вряд ли театр ставил перед собой задачу дать пощечину царизму. Спектакль назывался «Балалайкин и К°», и Олег Табаков с огромным успехом исполнял заглавную роль Балалайкина. В работе с приглашенным мастером сложился удивительный союз режиссера и актеров, когда разные направления таланта существовали в нерасторжимой связи, и родилось удивительное художественное творение — спектакль.

Театр — азартное компанейское дело. И всякий раз, когда возникает компания, высекается искра, чудо происходит. А если актерская компания попадает в талантливое поле режиссера, то тут уж без чуда вообще невозможно. В жанре спектакля, построенном в принципах гротеска, где много было щедринской злости и смеха, Табаков играл феерически. Но это был «мудрый смех, с содроганием». Его Балалайкин предстал перед публикой до конца растленным типом. Отсюда завораживающе зловещая жизнь рук, глаз, головы — всего по отдельности, — он был словно «поврежденный механизм». Как известно, искусства без виртуозности нет, и в своей буффонаде Табаков, казалось, доходил до грани, за которой театр заканчивался и возникало нечто другое, близкое к цирку. Но в последний момент выручало его неиссякаемое обаяние, опять появлялась чарующе-хитрая улыбка, которая возвращала в сценическое действие. «Порой его буффонада была изысканная, порой — грубая, с отрыжкой, сыплющимися крошками и таким каскадом приемов, что описать невозможно. Табакову доступна клоунада на пуантах — это и есть тот стиль, который представляет нам Балалайкина, — улыбка в принятой системе ценностей. Балалайкин, подсчитывающий рыночную стоимость парамоновской „штучки“, Балалайкин, разоблаченный, что он женат, и на мгновение вспомнивший о восьми своих дочерях, Балалайкин, ведомый за шиворот к свадебному столу, — одним словом, Балалайкин, существующий некоторым контрапунктом, — вот образ из этого спектакля»[56].

Сам Георгий Товстоногов, вспоминая свою работу в «Современнике», писал о Табакове: «Мы не приспосабливались друг к другу, а находились в постоянном, требующем полной самоотдачи творческом взаимодействии. Контакт был обусловлен не годами совместных поисков, а общностью творческого метода и гражданской позиции. Образ рождался внутри актерской индивидуальности, а это, как известно, кратчайший путь к рождению живого на сцене»[57].

Профессионализм — способность делать всё. У пианиста эта способность связана с техникой пальцев, у актера — с психофизической техникой. Мастером можно считать актера, способного выполнить любую формальную задачу. Это ощущение безграничности актерских возможностей. Балалайкин Табакова — существо, опьяненное собственной тарабарщиной, хитроумный приспособленец, безудержный весельчак, душа общества и незаурядный демагог. Порой возникало ощущение хлестаковской темы, нетрудно было представить, сколь феерической была работа актера в «Ревизоре». Всегда интересно разгадать, как сюжет вдруг выходит за рамки спектакля, смысл конкретного персонажа на глазах прирастает, появляется второй, третий план… Табаков во втором акте с наслаждением, взахлеб играл безобразие, у которого не существовало границ. Да, это была знакомая стихия игры, но в размашистых насыщенных жестах, в гримасах и смелых передержках открывались психологическая наблюдательность, точность и четкое осмысление внутренней сущности персонажа, обобщенный жест, внятная речь. В жестком, прихотливом ритме спектакля процесс разрушения человеческой личности, когда она служит только самой себе, своим личным интересам, процесс оподления читался жестко однозначно. Казалось, помимо «хлестаковщины» и «ноздревщины» артист играл всю беспощадность сатирических «преувеличений» русских классиков.

В жизни всякое безобразие остается в границах каких-то приличий, но Балалайкин Табакова являл собой безобразие, лишенное приличия. «Он принципиально безнравственный человек, я бы сказал, человек поэтического цинизма. Я получал наслаждение, когда отпускал себя в преувеличение», — признавался исполнитель. Во втором акте казалось, что Балалайкин заполнил собой все сценическое пространство. Он вваливал за стол свое тестообразное тело без позвоночника и становился хозяином на пиру жизни, рождая ощущение всемогущества в своей распущенности. Невольно вставали вопросы: откуда он, почему никто не способен остановить этого безнравственного циника? Кто стоит за ним? Вопросы оставались без ответа, рождая чувство тревоги. Роль была отмечена не просто мастерством, актер сумел обнаружить актуальный смысл сатиры Салтыкова-Щедрина, зрелость социального мышления. В это время предмет разговора «Современника» со зрителем менялся, его искусство становилось строже, земнее. Темой многих спектаклей стал человек, чьи поступки неприглядны, разговор о любви, смерти, ненависти стал бескомпромиссным. И последовало много замечаний от официальных комиссий, принимающих постановки театра. Театр защищался. Защищался уверенно, остроумно, подчас ставя в неловкое положение начальников от искусства. На сдаче «Провинциальных анекдотов» доводы смягчить, сгладить, «убрать излишнюю резкость, ненужные текстовые выпады в зал» Константин Райкин парировал: «То, что сделалось смешным, не может быть опасным, но то, что сделалось опасным, уже не сделается смешным»[58]. Что делать — актеры призваны подносить зеркало к лицу своего современника. И всегда находятся люди, которые считают зеркало кривым, забывая, что на него, по русской пословице, «неча пенять».

Необходимость изменять лицо, тело, фигуру, надевать парик всегда добавляла Табакову дополнительный азарт. Константин Симонов на премьере «Балалайкин и К°» заметил: «А вы знаете, Олег, у вас в Балалайкине лицо становится примерно шестьдесят сантиметров на восемьдесят. Вы не замечали?» Для актера это была наивысшая оценка мастерства. Балалайкин — это фантасмагория на русской почве. Не случайно знаток русской души Гоголь так чутко ухватил эту жажду фантасмагории, эдакий феерический полет мыслей, свойственный и Чичикову, и Ноздреву, и Хлестакову. За душой у них — ничего своего, потому и пыжатся. Но Табаков прерывает эту логику и делает существенное разъяснение: «Несмотря на комизм ситуации, Балалайкин — труженик. Он из последних сил борется за существование. У него девять дочерей. Девять! Каков же исступленный должен быть его труд, чтобы заработать на жизнь? Как же сложно ему живется, если он решается на двоеженство. Идет на аферу. Сначала за хорошее вознаграждение, потом за умеренное. А в конечном итоге — за символическую плату. Когда возникает Балалайкин? В тумане, в неясную погоду. Когда люди еще не разобрались толком, что к чему…»

Так актер размышлял в начале восьмидесятых, а премьера «Балалайкина и К°» состоялась в 1973 году. В спектакле ни слова о застое, а как чувствуется время, определившее проблемы и смыслы классического произведения! Просто у большого актера роли — порождение души художника, отрешенного от будничного течения жизни. Когда-то Табаков сказал о своей главной в молодые годы роли Олега Савина: «Он был во мне. Он и был я». Так и подмывало спросить: а Балалайкин где был? Возможность «прямого попадания» при условии полного, заставляющего хохотать несовпадения «психики и физики» актера с «психикой и физикой» роли занимала Табакова не меньше, чем случай их совпадения. Но любые публичные разговоры о том, как роль входит в жизнь актера, как формирует психику, характер, он не любил. Часто такие вопросы прерывал: «Не напоминайте мне сороконожку, которая, анализируя, потеряла возможность двигаться». Но честными наблюдениями за самим собой он откровенно делился с учениками.

Доверимся в этом вопросе тому, что произнесено и написано актером, а наши размышления о соотношении психики и физики актера и персонажа пусть остаются тайной и загадкой. Разные актеры по-разному слышат и слушаются режиссера. Одни слышат только то, что относится к их роли. Таких всегда большинство, большинство их было даже у Станиславского. Другие (их меньше) чувствуют спектакль в целом, а не только себя в нем. Совсем редки случаи, когда актер, сопоставляя и сравнивая, отдает себе отчет в том, что представляет данный спектакль или фильм в общем движении театра или кинематографа, в общей системе их развития. Такие актеры — вершина самостоятельности и широты мышления. По способности слушать, воспринимать, осмысливать Табаков принадлежал к третьему, самому прекрасному ряду. Очень часто по тому, как он играл, было понятно, о чем спектакль. И многие режиссеры, имея замысел, не торопились начинать съемки, пока не получали согласие актера на исполнение той или иной роли. Режиссер Георгий Юнгвальд-Хилькевич даже не проводил кастинг для исполнителей главных ролей, пока не получил согласие Олега Табакова и Алисы Фрейндлих на участие в фильме «Д’Артаньян и три мушкетера». Позднее режиссер признавался: «Табаков не просто гигантский актер, он у нас такой — единственный. Зачем он мне был нужен? Ему нет равного в ощущении стиля и жанра. Для меня Людовик XIII — экспонат энтомологической коллекции, такая пришпиленная бабочка. Его судьба прилепила к царскому креслу, как насекомое. Он должен быть королем, но по сути он — не король».

Это размышление режиссера не о конкретном персонаже, исторической личности — речь идет о теме, которую предстоит сыграть. Чтобы тема возникла, она должна звучать в каждом сыгранном эпизоде, а значит исполнителю необходимо ощущать своего героя в контексте всего фильма. И хотя Олег Павлович, когда в шутку, когда всерьез сравнивая искусство театра и кино, говорил, что кино — это на пятьдесят процентов искусство, а на другие пятьдесят — производство, «которое не поправишь после съемок, всё мгновенно застывает как воск», — сам он оставался всегда на уровне искусства. Видеть его на экране — наслаждение. Провалов даже не вспомнить. Он мог играть хуже или лучше — но никогда не ниже своих возможностей. Притом играть мог все — комедию, водевиль, драму, трагедию, — был достоверен в любой условности. И всегда скрупулезно точен. Если перечислить его роли в фильмах 1970–1980-х годов, поражаешься не их разнообразию, а способности актера остаться в памяти зрителя каждый раз новой, подчас неожиданной интонацией, по которой всегда можно определить и название фильма, и персонаж. Даже в эпизоды он вкладывал море обаяния. Жизнерадостный, веселый, с тончайшим чувством юмора, актер органично существовал на синтезе слова, действия, музыки, хореографии. Жанр оперетты явно был ему близок.

Невольно вспоминается известный диалог. Станиславский: «Оперетку должны играть непременно большие, замечательные артисты, иначе ничего не получится. Жанр оперетки по плечу только настоящему актеру — мастеру своего дела. Вы знаете, кто мог бы великолепно играть оперетку?» Писатель: «Кто?» — «Наши, Качалов, например. Вы представляете себе, какой бы это был замечательный опереточный простак? А Книппер! Сногсшибательная гранд-дама. А Леонидов? Представляете себе, с его данными, какой бы он был злодей? А Москвин? Милостью божьей Буфф. Лучшего состава не сыщешь». — «Ну, так за чем же дело? У вас в театре даже специальный зал есть, так и называется К. О. — комической оперы. Вот бы взяли бы, да и поставили какую-нибудь оперетку с Качаловым, Книппер, Леонидовым, Вишневским». — «Какую же оперетку?» — озабоченно спросил Станиславский. — «Ну, „Веселую вдову“». Станиславский задумался: «Гм… Гм… Не получится». — «Почему же, Константин Сергеевич?» — «Они не умеют петь».

Речь шла об уникальных вокальных данных. Их у Табакова тоже не было, и он никогда не смешивал актерскую работу с реализацией собственных вокальных талантов. Но редко кто так тонко, со вкусом, мастерски и искренне мог исполнить в кино песню или романс. Причем пел не исполнитель роли, а конкретный персонаж, характер которого способен любой текст перевести в музыку. Как исповедь звучит романс «Зачем мне вечно суждено», после которого трудно судить ловеласа Аполлона Окаемова в фильме «Красавец-мужчина». Понятно, почему женщины любят этого альфонса буквально до беспамятства. А дивное исполнение слугой Чигалотти песенки «Привет, воображение» заставляет отложить дела и пересмотреть музыкальную театральную сказку «Король-олень». Роль крошечная, а какое точное попадание в жанр, тему, настроение фильма! И конечно, куплеты прапорщика Ушицы, прозвучавшие в фильме «Ах, водевиль, водевиль…», в музыкальном плане не вызывают сомнения, что поет профессионал.

А «голубого воришку» Альхена в фильме «12 стульев» Табаков просто протанцевал — в каждом музыкальном такте был жест красноречивей самых длинных речей. Альхен ворует и стыдится, стыдится и ворует, как известная героиня, что грешила и каялась¸ каялась и грешила. Когда-то Виктор Розов, увидев Табакова в одном из первых спектаклей «Современника», сказал, что этот молодой человек «проглотил атом Солнца». Актер не раз подтверждал это, потому что был убежден, что в жизни нельзя без смешного, веселого, яркого. Это нужно, чтобы хотя бы смехом отогревать душу, возбуждать «аппетит к жизни», с которым сам не расставался никогда. Действительно, само перечисление его киноролей создает ощущение, что находишься в залитой солнцем многоцветной весенней степи.

Хитрый и смешливый владелец салуна и бессменный бармен своего заведения Гарри Маккью в самом популярном советском вестерне «Человек с бульвара Капуцинов» — настоящий делец Дикого Запада. Его больше всего волнует прибыль, и ради нее он готов на предательство. Грабитель по призванию, он готов любыми способами мешать кино прийти к массам. Но странным образом назвать его отрицательным героем язык не поворачивается. Вот что значит человеческая и актерская харизма Табакова! Внешность своего героя актер «доработал», вставив в ноздри трубочки, от чего лицо стало шире, приобрело коварное выражение. И глаза на этой «плюшевой» физиономии вдруг округлились, застыв в изумлении. И такое пронзительное признание «Два раза ошибся в одном и том же человеке. Такого со мной еще не было. Старею, старею…» Посмотрите его трехминутный диалог с мистером Фестом — Андреем Мироновым. Несколько реплик, произнесенных более сорока лет назад, так много рассказали о наших днях, где много лжи и мрака, потому что «кров, порок и алчность разъединили людей».

Режиссер Алла Сурикова рассказывала, что в силу большой занятости актера его крупные планы приходилось снимать отдельно от других актеров, но это заметить на экране невозможно. Вставленный кадр при монтаже всегда создавал ощущение эффекта присутствия. Высший пилотаж мастерства — держать задачу в событии, находясь вне кадра! И еще один шедевр — незабываемая мисс Эндрю, злая няня, в сравнении с которой пожар и землетрясение ничто, в фильме «Мэри Поппинс, до свидания!». Это тот случай, когда многие начинают рассказ о фильме с воспоминаний об этом персонаже. А роль-то второго плана, совсем не главная. Я смотрела фильм в кинотеатре и помню, как зал восторженно отреагировал на появление строгой и вредной мисс Эндрю, как только ее голова показалась из машины. Зритель сразу понял, кто играет, и мгновенно включился в игру. В книге мисс Эндрю — особа малопривлекательная, а в фильме память об этом персонаже держит внимание, постоянно ждешь ее появления. Такова великая и непобедимая сила актерского обаяния!

Однажды на творческой встрече Валентин Гафт, друг Олега Павловича, сказал: «Есть актеры понятные, как холодильник, — от них есть польза, но нет тепла. И загадки в таких актерах нет: их включают — они работают. А есть иные — неясные, как день или как ночь. Но ты вдруг понимаешь, что не наблюдаешь за ними, а живешь в том мире, который они создают». Это будто сказано о Табакове. Актер интереснее всего после сорока, когда проявляется его личность. За каждым есть судьба, характер, талант. В мастерстве чувствуется сила, еще не подступила инерция старости и безразличия. Фильм Леонида Марягина «Незваный друг» (1980) прошел тихо, без громких рецензий и шумных обсуждений, но он коснулся интереснейшего конфликта: талант и сообщество, причем любое сообщество, — достаточно упомянуть парафраз этого конфликта в среде художников в фильме В. Бортко «Единожды солгав». Да, сообщество не принимает с распростертыми объятиями чужака, будь он трижды талантлив, — такова жизнь.

Сюжет фильма таков: после шестилетнего перерыва встречаются двое ученых. Расстались они нехорошо. Виктор Свиридов (последняя роль Олега Даля) уехал в провинцию, потому что научный руководитель украл у молодого ученого проект, опубликовав рукопись под своим именем. Тогда Алексей Греков (Олег Табаков) промолчал, что, естественно, и стало причиной разлада друзей. Теперь Виктор сделал научное открытие, важное для народного хозяйства, но чтобы защитить диссертацию, он вынужден обратиться за помощью к старому другу, потому что большинство членов ученого совета настроено против его проекта и его самого. У молодых ученых совершенно разные жизненные принципы. Первый — бескомпромиссен, второй — гибок и, на взгляд Виктора, просто изворотлив. Да, Греков достиг определенного положения, заработал авторитет и теперь может помочь другу. Виктор презирает его методы, но идти напролом опасно — можно погубить все дело.

«Слушай, Эддисон из тьмутаракани, — наставляет его Греков, — есть наука и есть отношения в науке, чем никто не любит заниматься. Но я не хочу, чтобы работа пропала и вместе с тем и твоя судьба». И вопреки всем ожиданиям начинает продвигать открытие старого друга, где-то обходит острые углы, кого-то уговаривает, на кого-то нажимает. Не все принимают такой подход к делу, — кто-то боится за свои регалии, кто-то за власть, но уже всем понятно, что Грекова с пути не свернуть. А Виктор в это время не скупится на оценки поведения друга. Это точно подмеченное поведение талантливого человека, который часто не хочет принимать законов общества. Его максимализм поведения требует всего и сразу. Что несет талант в любом искусстве или в науке? Это отклонение от нормы. Отклонение, которое дает возможность взглянуть на самые обыденные вещи резко и неожиданно. Кто-то должен заниматься его судьбой, и заниматься с желанием. И, как часто бывает, талант на подобное поведение в отношении других не способен. Он же Небожитель! Своего героя Табаков играет вдумчиво, без суеты и ярких красок. Для него главным оставалось стремление объяснить противоречия современной жизни и сохранить себя в границах настоящей содержательности.

Больше всего ему нравилось, чтобы в роли было «нечто такое… парадоксальное». Кажущаяся незаконченность гоголевской повести «Иван Федорович Шпонька и его тетушка» является своего рода художественным приемом автора, подчеркивающим бессмысленность и бессодержательность жизни Ивана Федоровича, рассказ о которой можно закончить в любом месте. Но невозможно забыть сыгранного Табаковым Шпоньку, его рассеянную, блуждающую улыбку, задумчивость и напряженное ожидание, когда вот-вот — и заветная мысль явится в мир в своем великолепии. Но происходящее так малозначительно, что возникает контраст между происходящей в Шпоньке серьезной мыслительной работой и ничтожностью поводов, по которым эта работа производится. Улыбку вызовет выпитая рюмка водки, а напряженное ожидание разрешится свистом, которым ему удастся прервать заливистый храп соседа. Шпонька — смешон, но одновременно трогателен в своем убожестве. На экране были подсолнухи, крестьянский двор, свиньи, лошади, столы, заваленные едой, полати, печка. Среди этих вещей Табаков — сам из ряда этих безусловных реалий.

И как в этом перечислении не вспомнить еще один актерский шедевр — хитрого и мудрого кота Матроскина, который, не обладай неповторимым тембром голоса Олега Табакова, никогда не стал бы всенародным любимцем. Его голос в мультфильме — национальное достояние. Именно голосом Табакова кот раздавал советы, которые помнят миллионы зрителей: «Чтобы купить что-либо нужное, надо продать что-то ненужное», «Если мы друг другу уступать не будем, у нас не дом будет, а коммунальная квартира. Склочная». Одним лишь голосом он создал образец житейского цинизма, который мог бы служить «эталоном в палате мер и весов». Как точно заметил известный критик, популярность актера — это когда твоими фразами и репликами люди общаются в будничной круговерти. Они вошли в обиход, в память, они на слуху: вспомнил про кота, который поучает, как правильно есть бутерброд, и мгновенно ситуация фильма проецируется на реальность. И пока жив в России хоть один ребенок, любящий мультфильмы, имя Матроскина не сотрется в народной памяти.

Невольно задумаешься: сколько котов было в наших мультфильмах, а герой Табакова остается вне сравнений. Почему? Любопытную историю поведала старейшая актриса МХАТа. Однажды на вахту театра позвонили с просьбой пригласить к телефону Михаила Михайловича Яншина. Звонили из «Союзмультфильма» с предложением озвучить роль Огурца в новой работе. Актер согласился и попросил привезти сценарий. На том конце провода заметили, что в роли всего две реплики. «Но я должен знать, какой мой Огурец, — возразил известный актер, — он большой или маленький, пупырчатый, малосольный или только что сорванный с грядки». Возникла пауза, после которой звонивший согласился привезти сценарий. В рассказе поражает не просто профессиональное отношение к работе, а удивительная чуткость лучших наших актеров. Будь то Кот, Медведь или Огурец, это был очеловеченный персонаж, неповторимый, с конкретным характером — такой, как кот Матроскин.

***

В 1973 году вся страна прильнула к телевизорам. Улицы пустели, когда шел телесериал «Семнадцать мгновений весны». Исполнители главных ролей — лучшие актеры страны. Вальтера Шелленберга, реального человека, бригаденфюрера СС, генерал-майора полиции и войск СС, который был шефом вымышленного Штирлица, играл Олег Табаков. С тех пор родилось много мифов, пересказанных в статьях и книгах. О том, как актер не хотел играть в форме генерала СС, как уговаривал режиссера, чтобы его руководитель немецкой внешней разведки работал в штатской одежде. И как после выхода фильма актеру пришло письмо из Германии от племянницы Шелленберга, в котором его благодарили и говорили, что неоднократно пересматривали фильм, чтобы еще раз взглянуть на «дядю Вальтера». Достоинство фильма по роману Юлиана Семенова — новый взгляд на тех, кто еще недавно был нашим врагом. Это требовало мужества от каждого исполнителя.

Сам Олег Табаков впоследствии вспоминал о переживаниях съемочной группы и актеров, как фильм воспримут зрители. «Был закрытый показ „Мгновений“ для руководства КГБ СССР — фильм ведь про них, про разведчиков! После двух серий подходит ко мне Андропов, тихонько оттесняет в большой эркер, к окну, и тихо говорит: „Так хорошо играть бригаденфюрера СС — безнравственно“. Я не знал, что ему ответить. Это был первый фильм, где немцы, точнее фашисты, показаны правдиво. До этого на нашем экране были карикатурные существа, которые в кальсонах бегали по украинским дворам, забегали в хату и требовали у хозяек: „Эй, матка, курка, яйки, млеко!“ И я все не мог понять, как этих глупых фрицев четыре года не мог одолеть мой отец, сильный и умный? У него награды были дорогие, солдатские: орден Красной Звезды, медаль „За отвагу“. И такой человек не мог справиться с какими-то идиотами?! А вот таких фашистов, как у Лиозновой — умных, дальновидных недочеловеков, — одолеть действительно трудно».

Вальтер Шелленберг в исполнении Табакова и правда оказался похож на реального прототипа. И похож не только внешне — он был интеллигентен и умен, как сам Табаков. В роль Шелленберга актер внес несвойственную всеми любимому сериалу бравурность, расточительную радостную броскость, победный свет смеха и — поди ж ты — получил от родственников бригаденфюрера благодарственное письмо за своего двусмысленного персонажа, который и в реальности не без иронии относился к барабанному пафосу нацизма. Казалось, Табакову ничего не стоило раскрыть страшное содержание человеческой сути, поданное в блестящей иронии. Вспомним, как в фильме герой актера ловко и умно меняет планы, обнаруживая постоянную готовность к предательству.

Шелленберг страшен тем, что рациональным умом превосходил многих в гитлеровской верхушке; ему не хватило, может быть, двух-трех лет, чтобы сесть на нюрнбергскую скамью рядом с главными военными преступниками. Он обаятелен и сдержан в проявлении чувств, скуп в характеристиках, которые дает окружающим, а манеры говорят о хорошем воспитании. Запомнилась его реакция на победные бравурные марши, когда конец войны был предрешен. Ни раздражения, ни окрика, просто просьба с ироничной улыбкой: «Да выключите вы это, наконец!» Если соотнести эти впечатления с реальными фактами биографии Шелленберга, веришь, что именно такой человек мог со вкусом собирать коллекцию живописи эпохи Возрождения из итальянских музеев. Называя вещи своими словами, грабил элегантно. Глупый и тупой вряд ли сумел бы так безошибочно ловко выйти из всех передряг в конце войны, как это сделал реальный Шелленберг: и тюремный срок себе сократил, и умер, безбедно проживая в Италии и Швейцарии.

В содружестве с режиссером Никитой Михалковым актер сыграл две первоклассные роли. Одна — небольшая, но важная в смысловом контексте фильма «Неоконченная пьеса для механического пианино». Вторая — главная, Илья Ильич Обломов в фильме «Несколько дней из жизни Обломова». Трех актеров в «Неоконченной пьесе» режиссер утвердил без предварительных проб. Помимо Александра Калягина это были Юрий Богатырев и Олег Табаков, исполнители ролей Сержа и Щербука. В сценарии роли изначально прописывались именно для них. Выйдя на большой экран, лента была восторженно принята зрителями, особенно советской интеллигенцией, которая признала фильм «картиной про нас». У Табакова в фильме одна сцена в событии — «гости съезжались на дачу». В усадьбе генеральской вдовы Анны Петровны Войницевой собирается весь уездный «бомонд». В числе приглашенных гостей — сосед-помещик Павел Петрович Щербук, пузатый, громогласный господин, который прибыл на встречу вместе с двумя перестарками-дочерьми и востроносеньким племянником Петечкой.

Приветствия, чрезмерная, преувеличенная радость при встрече и уже вполне отчетливо звучащие фальшивые нотки. Щербук, смешной и отвратительный одновременно, начнет встречу трубным рыком, безобразным ором, призывая бороться с нашествием «чумазых» «кухаркиных детей», а потом изобразит брачный крик марала на лесной поляне. Но запомнился персонаж даже не умопомрачительным криком, а рожей, которую он корчит, увидев музицирующего мужика. В один жест, одну позу актер заключит целый кусок не только собственной жизни, но и всей русской истории. Этот жест и поза столь рельефны и обведены поверх рисунка еще пером с нажимом, что будто впечатываются в память зрителя. Смешно? Вначале — да. Спустя секунду-другую — страшно. Это чеховский герой, но Чехов здесь трезвый, грустный, неутешительный. «Не надо бояться быть глупым, смешным, нелепым, а подчас и страшным. Человек так устроен, что в нем масса интересного чаще всего остается за кругом нашего внимания», — подтверждал Олег Табаков.

У Никиты Михалкова дар собирать многие таланты в одну команду, он умеет — по крайней мере в те годы умел — дарить актеру необходимое ощущение: ты единственный в своем роде на нашей прекрасной планете. Может быть, это и есть главное в работе режиссера с актером: на всех этапах освободить открывающееся в его душе свободное пространство. Убедить: ты все можешь, у тебя необыкновенные богатые качества, ты просто пока их не осознал или не успел обнаружить в себе и использовать по назначению. И как же в такие минуты актер благодарно откликается! Мало кто из участников фильма «Несколько дней из жизни Обломова» воспринимал поиски режиссера с такой отзывчивостью, как был переполнен раздумьями о своем герое Табаков. Его актерский дневник тех дней — лучшее тому свидетельство.

«Первый день съемок.

С утра разводили сцену у беседки дальней, а вечером снимали план беседки, в которой находятся Ольга и молодые князья. Настроение муторное и тревожное, может быть, впервые за несколько лет.

Понятно, наверное, почему, но даже если все кончится не так благополучно, все равно быть вместе — большая радость, пройти по этим ступеням, попытаться заглянуть в этот диковинный национальный характер, именуемый Обломовым. В этом поступательном движении есть радость. Некоторой надеждой служит то, что из моих 5–6 стоящих актерских работ одна уже была связана с Гончаровым, так что остается пожелать себе ни пуха ни пера, в добрый путь!

8 июля 1978 год.

Выехали довольно рано на дальнюю беседку, загримировались. Погода была благожелательна, и непосредственно перед тем, как должен пойти дождь, решили смену отменить. Вечером репетиция с Леной. Потихоньку-полегоньку вспоминаем то, что было, настраиваемся. Это достаточно трудно. Мне кажется, что Никита очень наваливается на Ленку, она внутренне скукоживается. Надо, чтобы больше внимания он уделял Лене. Просто одно из свойств актера, он не должен быть в одиночестве. Никита не только мне делает замечания, но и всем, не только у меня проблемы, но и у всех. Вряд ли от этого работа будет идти легче. Вечером совсем поздно беседовали с Никитой о внутреннем настрое, внутреннем покое, о нравственной системе координат, о присущих Илье Ильичу благородстве, искренности внутренней… Но разговоры разговорами, и обо всем этом мы уже говорили не раз. До той поры, пока не будут готовы хотя бы две-три сцены, вот это такое тревожное душевное состояние останется. До тех пор, пока не увидишь какие-то конкретные результаты работы своей. По сути дела, Обломов — это не роль, это способ существования, которым человек оплачивает свою жизнь. То есть это почти невозможно сыграть, но это уже предмет ремесла, а прожить это невозможно — это надо вынимать из себя. Изобразить это невозможно, это надо делать из себя.

9 июля.

Собрались выехать очень рано, но пошел дождь, и смену решили отменить, вообще не выезжать на съемку. Но не прошло и часа какого-то, как солнце стало жарить с удвоенной силой, а людей собрать уже было невозможно, поскольку был объявлен выходной день. Да к тому же мне надо вечером уезжать на спектакль. В 11 часов встретились с Никитой, репетировали сцену с Ольгой и с девочкой — исполнительницей роли горничной Кати. Понемногу-полегоньку просыпаемся и не только вспоминаем старое, а обретаем маленькими очень, может быть, кусочками какие-то такие счастливые секунды рождения, хотя, действительно, пока что очень много приблизительного. Да и тревога прежняя.

10 июля.

По сути, сегодня первый серьезный и большой съемочный день. Сняли почти всю сцену Ольги, Обломова, тетки и барона. Осталось только несколько наплывов с самого начала сцены. Ощущение неплохое, но есть ряд упущенных возможностей. Мне кажется, мы с Никитой еще не очень ясно понимаем друг друга, поэтому один из поворотов в сцене, которую просто надо было выразить пластически: уронить ли шляпу — то есть врасплох застали — даже если это внутри было правильно прожито, получился недостаточно внятным. Надо нам научиться говорить точнее. Но ощущение неплохое. Что будет на экране? Очень беспокоюсь за внешность, в частности, свою какую-то прилизанность, сверху кок — увидим, как это будет выглядеть.

Ленка очаровательна совершенно в своем светло-васильковом платье и огромной шляпе с ромашками.

Завтра с утра — 11-го — будем снимать куст, и попозже привезут актеров для того, чтобы доснять начало — наплывы в этой сцене, над которой работали сегодня. Но, во всяком случае, это первый реальный съемочный день. Должен прослушать фонограмму. Пока что все-таки мало что можно понять из этого. Тревожно, и нервы направлены в сторону ожидания: может быть, завтра-послезавтра будут материалы. Хоть что-то увидеть!

11 июля.

Встретились с Никитой, выехали рано, снимали сцену „Куст“. Мне кажется, там было что-то верное из кусков истинного существования. Это проверяется пластикой. В пластике сложнее быть приблизительным, сложнее врать… Пластика как ничто другое выявляет подлинное существование человека. Понемногу, полегоньку просыпаемся и обретаем кусочками какие-то такие счастливые секунды рождения, хотя, действительно, пока что много приблизительного. Мытьем, катаньем — но пробиваемся к существу, к серьезу…

13 июля.

Снимали куски к сцене с Ольгой с букетом. „Как я люблю вас…“ — столбом повторяю, как-то иногда мучительно боремся с приблизительностью, с какой-то примерностью происходящего. И когда забываешься, когда вступает в силу подсознание, тогда, наверное, получаются какие-то правильные вещи. Сняли немного. Потом пытались снять выход из этой сцены и переход в наплывы и в сон Ильи Ильича. Но камера барахлила — американская, трюковая, за 180 тысяч долларов. Решили перебазироваться туда, к даче Обломова — в начале этой сцены. Но тут пошел дождь, и на этом пришлось прервать работу. Вечером репетировали. Мучительно пробиваемся к существу. Во всяком случае, в течение репетиции по этой сцене и по последующей сцене „Ольга, нам нельзя видеться наедине“, как мне кажется, договорились. Важно, чтобы это не было растеряно.

Наплывы выглядят довольно забавно и хорошо. А во второй половине дня сняли первую часть сцены: подход к Ольге, букет и дальше. Все равно, после того, как посмотрю материал, у меня остается ощущение какой-то тревоги и приблизительности: можно так, можно иначе. В конечном счете я никогда не видел, когда кто-либо играл Обломова, ну, может быть, за исключением только этого смешного, но очень глупого английского спектакля, кусочки по телевидению… То есть нет ощущения… для аналога, нет возможности для сравнения. Видимо, эта тревога и муторность будут продолжаться.

17 июля.

Невезуха достигла высокой точки. Сегодня выехали на съемку, нам нужен был пасмурный день, еще потек дождь — мелкий-мелкий, грибной, с северным ветром. Короче говоря, сняв только один план — план мы из наплыва, просыпание от сна (сцена из 5 минут), — съемку свернули и поехали домой. С утра с Никитой говорили о непередаваемой атмосфере, а не о формулируемых ощущениях. Короче говоря, рассуждали, забираясь в дебри. И вот так элементарно природа дает щелчок по нашим высоким и одухотворенным лбам. Репетировать будем сегодня вечером. Завтра попробуем снимать то же самое, хотя я понимаю, что при нынешнем количестве влаги, которая выпала сегодня, да и притом, что и вчера шел дождь, съемка вряд ли возможна. Но будем надеяться.

18 июля.

Наснимали довольно много. Ощущение, что точные куски. Во второй половине дня пытались снять финал этой сцены (о бездне), но не вышло: опять состояние небесное нам не подходило, и от этого даже несколько раз вспыхивали перебранки — то снимать, то не снимать, и такое состояние довольно нервной готовности привело даже к тому, что с сердцем было не очень важно. Завтра будем заканчивать эту сцену и начнем снимать наплывы первой сцены с беседкой. Ленка — смешная и трогательная женщина. Она все выясняет, что же она делает в этой сцене, насколько она зависит от партнера, насколько не зависит. Но, тем не менее, это симпатично, поскольку это ее беспокойство и искренняя озабоченность делом…

19 июля.

Выехали рано утром, снимали вначале наплывы к самому первому дню съемочному с бароном и с теткой. Затем после перерыва вернулись к окончанию сцены с Ольгой, сцены о бездне. Вроде бы все благополучно и Никита готов, но внутри все равно состояние муторное и странное, видимо, потому, что до сих пор материал еще не увидел, да и сомнений достаточно много в том, каковы же выразительные средства, что же… в результате, чем торгуем? Что есть из этого человека главное и что есть случайное? От отсутствия вот этого отбора, наверное, возникает тревога. Хотя, повторяю, Никита доволен, и вроде бы и по внутреннему ощущению есть какие-то правильные вещи. Но, повторяю, есть во всем этом еще изрядная доля приблизительности. Возможно, это потому, что нет контроля. По сути дела, это еще процесс не контролируемый. Успели доснять и мой уход из этой сцены, и мой вход в сцену отъезда барона. По пластике это довольно интересно, по пейзажу — просто красиво, ну а дальше что из этого получится — время покажет.

24 июля.

Я уезжал на 4 дня в Москву, заканчивался сезон. Играл подряд „Анекдоты“ и „Двенадцатую ночь“. Разговаривал довольно долго — часа два — с Валерой Фокиным. Подвели некоторые итоги нашему учебному году, оговорили планы ближайшие до нового года, ну, и более дальние репертуарные планы. Короче говоря, подбили бабки. Оговорили проблемы. Ну, а далее будем более трезво, более практично смотреть на грядущий наш создающийся репертуар. Вечером шли „Провинциальные анекдоты“, закрытие сезона.

С утра мы выехали с Гариком и Василием из Москвы и где-то в начале десятого были уже в Пущино. С утра была назначена съемка внутри дачи Обломова — сцена после беседки, после ночного свидания с Ольгой, ночного объяснения с Ольгой. Репетировали немного, по-моему, очень правильно, сняли первый дубль, по техническим соображениям требовалось снять второй дубль, и съемка была завершена, поскольку пошел дождь.

Говорил я с Никитой о материале. Он доволен отснятым материалом. Паша Лебешев и Саша Адабашьян тоже. У меня немного отлегло от души, потому что, наверное, какая-то лирическая нота в подходе к Илье Ильичу, видимо, убеждает. Но менее важным сейчас становится не пропустить, не упустить, точнее, разнообразие душевных поворотов, не упустить возможность подлинного желания такой исступленной сердечной деятельности этого человека, душа которого была совсем не подготовлена к любви и совсем не защищена, в привычном понимании этого слова.

Репетировали вечером, поскольку завершили съемки довольно рано — где-то около 4-х часов, репетировали с Андреем Александровичем Поповым и с Гариком Леонтьевым сцену. В общем, репетиции уже идут не в тягость, а в радость, хотя после рабочего дня дают плоды, наверное, результаты договоренности, главной договоренности по основным вопросам, поэтому есть уже возможность какого-то свободного маневра внутри этих параметров. Даст Бог, может быть, удастся приблизиться к моменту подлинной импровизации к этому прекрасному материалу. Вообще-то все то, что касается линий русско-бытовых, линии самого Ильи Ильича, Захара, да и Алексеева, — это, конечно, поразительно богатый, роскошно богатый талант у Гончарова, знания всех этих граней характера российского.

25 июля.

Опять идет дождь. Погода настолько скверная, что съемку отменили. И к тому же я расклеился. Пролежал два дня больной.

28 июля.

Сняли сцену с Захаром, довольно урожайный день получился, но не в этом дело. Сегодня, как мне думается, да и по ощущениям Никиты, есть попадание, может быть, пожалуй, первый раз не только в стиль, сколько в характер этого человека. То есть сыграны такие куски, которые, что называется, не сыграешь. Надо прожить то, что принадлежит только этому человеку. Такое, после чего в душе чуток песни остается…

29–30 июля.

Снято довольно много, снята целиком вся сцена приезда Штольца и снята первая сцена второй серии — сцена с Тарантьевым. Уже образовался определенный накат, все меньше и меньше приблизительности и такого просто профессионализма. Уже есть определенная инерция овладения этим материалом. И мне думается, что это ощущает и Никита, и Паша, и работаем мы довольно споро, потому что довольно быстро перебрасываются точки. И даже когда меняются сцены, меняются куски в сценах, операторская группа, по-моему, поспевает делать много. Единственное, что по-прежнему беспокоит меня, даже при точном попадании в стиль, в специфику данной сцены, когда в ней наступает перерыв на полтора-два часа перед следующим куском, что-то теряется. Так или иначе, приходится возвращаться, „вскакивать“ в это самочувствие. Это просто довольно утомительно, а потом результат собственной работы даже начинает раздражать: вроде бы все было, а откуда эта приблизительность рождается? То есть, так или иначе приходится повторять самого себя, возвращаться вспять, возвращаться в начало сцены, пройдя всю сцену целиком, „вспрыгиваешь“ в верное психофизическое самочувствие. Но, повторяю, уже есть накат, уже есть достаточная инерция. Работа пошла, как мне думается, в радость.

31 июля.

Неожиданно отменили выходной день для того, чтобы доснять Андрея Алексеевича Попова в сцене после предложения, сделанного бароном Ольге. Ну, и не бывает худа без добра, хотя дела мои несколько сдвинулись и некоторые из них полетели, работали очень быстро и споро, и где-то к пятнадцати минутам второго уже завершили съемку. Таким образом, ближайшие два дня будут выходными, а затем начинаем вновь работу. Завтра привезу ребят, начнем репетировать „Две стрелы“.

Но приходится много думать, размышлять, много затрачиваться…

3 августа.

Пытались снять сцену „Ах, Ольга!“, возвращение Обломова после этой сцены домой и разговор с Алексеевым, приход Алексеева к Обломову. Сняли довольно быстро первый план, связанный в основном с движением, с пластикой. И вот тут наступила какая-то странная задержка, странная такая заминка, то ли оттого, что пластическое выражение этой счастливой, совершенно ошарашено счастливой обломовской души принимало такую форму по предложению Никиты. И, может быть, потому что у меня внутри это совсем по-другому было выражено. Для меня было очень важно учесть обстоятельства, что между окончанием сцены с Ольгой есть еще кусок. Обломов, попросту говоря, устал еще, он выложился весь. В той или иной степени формально, профессионально этот первый кусок был снят, а дальше наступил какой-то стопор. И даже первый дубль был снят тоже довольно сносно, первый дубль последующей сцены. И в силу, наверное, недостаточного знания текста мною, в силу того, что это и меня раздражало и несколько раз просто прерывали съемку, операторская группа и все остальные уходили из интерьера, что-то пытались сделать. В конечном счете, сняв совсем плохой второй дубль, решили перенести съемку на следующий день. Разговаривали после этого, пытались понять, в чем тут дело, пытались разобраться. По всей вероятности, дело тут и в способности общения между Обломовым и Алексеевым. Никите совсем не важно, общается он с ним или не общается. Я могу понять это как взгляд со стороны, я могу понять это как объяснение характера данной сцены, но способ общения всегда у людей есть человеческий, специфический. Тем более если это такой человек, как Обломов. Важно, видимо, все-таки оговаривать все, и это тоже, потому что тормоз, стопор, который возникает в результате недоговоренности, бывает очень сложно преодолеть.

Вечером сидел дома. Может быть, еще и давление, перепад которого был очень сильным в этот день, повлиял на меня, потому что к моменту 4-х часов, после обеда, я просто ощущал себя разбитым, усталым, что со мной бывает достаточно редко.

4 августа.

Поехали в два часа на съемку для того, чтобы успеть снять сцену, не доснятую накануне, а затем — чтобы продолжить „фейерверк“. И опять почти целый день нескладностей и непонимания. Вот то самое дурное какое-то мое ощущение самого начала сцены с Леонтьевым „Ах, Ольга“, оно, видимо, прямо как метастазы какие-то возникает в последующей части сцены. С огромным трудом два дубля еще сняли. Во втором что-то такое более-менее живое, живое рождение возникло. Нельзя, нельзя позволять себе так легко соглашаться с неприятием того, что предлагает режиссер. А вся эта первая такая балетно-мироновская проходка с брошенным сюртуком, с газетой, с письмом — такая легкость иного совсем жанра, совсем для иного склада человека годящаяся. Если бросил сюртук — так мимо, если бросил газету — так что-то разорвалось или она прилепилась к нему, да и с трудом письмо разрезает. Короче говоря, другой человек. Человек с другой пластикой, с другой психофизикой. Вот это насилие над собой уроком каким-то должно послужить, потому что нельзя позволять себе такого равнодушного отношения к неточности, даже если эту неточность предлагает режиссер.

5 августа.

Сняли три кусочка к сцене с фейерверком, а днем репетировали с утра. Я был свободен, имел возможность порепетировать со студентами. Настроение муторное и такое, как после отравления отходишь. Это все-таки, видимо, тот неуспешный день 3 августа дает себя знать. Но об этом я уже говорил. Вчера репетировали продуктивно. Заходил вечером Никита, проверяли, как самочувствие, как взгляд на вещи, совпадает ли он? Вроде бы все нормально. Сегодня будем осваивать, то есть завтра будем осваивать отъезд барона, а вечером, наверное, закончим „фейерверк“.

14 августа.

Выезд менялся — то в 12, то в 2. В конце концов, в силу того, что на небе светило солнце, решили выезжать в 2 на съемки этих режимных кадров. По сути дела, центр любовной сцены с Ольгой — снимался мой монолог и последующая сцена с весьма трудным к исполнению рисунком. Снято было все довольно быстро, но в ощущениях моих абсолютный сумбур оттого, что это мне кажется приблизительным, оттого, что если даже и было что-то живое, то оно не всегда имело место именно к данным предлагаемым обстоятельствам. А главное, к тому, о чем мы сговорились на репетициях неоднократных, и к тому, что хотелось сделать в этой сцене. Я сейчас говорю и о себе, и о Ленке. Поэтому ощущение какой-то такой… сумбурности.

Группа поделилась на тех, кто смотрел отснятый материал, и тех, кто был на съемке, и Никита вроде бы доволен, но, повторяю, чувство сумбура и какой-то случайности меня не оставляет.

Боюсь, как бы не пришлось снимать еще раз. Хотя который раз я убеждаюсь, что иногда в кино важнее длить мгновение, существовать, а фиксация, рост происходящего внутри человека достигается иными средствами — монтажом, перебивками. Короче говоря, тайна сия велика есть, и, конечно, отлично чрезвычайно от привычного и понятного мне во многом ремесла актера театрального, ремесла, которым я в достаточной степени владею.

С Никитой после всего этого не успел поговорить, но надо бы, потому что, повторяю, ощущение какой-то неудовлетворенности осталось, от себя, прежде всего. Приехал Саша Володин, будет работать над „Пятью вечерами“, которые собираются писать Саша Адабашьян и Никита и впоследствии снимать в октябре — ноябре. Работает очень споро и как-то увлеченно Саша, и успел написать даже две маленькие сцены для наших „Двух стрел“. Очень, видимо, ждет этой работы и открыт для сотрудничества. Прекрасно, конечно, если учесть, что человек он вполне взрослый. Это свойство для меня всегда в людях умиляет и радует в людях зрелых, сформировавшихся.

18 августа.

Выехали после возвращения из Москвы, после празднования дня рождения очень рано — в три часа утра — и где-то в половине шестого начали снимать. Сняли, как ни странно, довольно много, то есть, по сути дела, всю большую сцену, и ту часть в беседке с Катей. Лишний раз удивляюсь и восхищаюсь Пашей Лебешевым, его талантом. Плохо различая окружающие предметы в силу изъянов зрения, так цельно, так всякий раз точно видеть фактуру фильма. Он все время создает чувственную среду, в которой двигаются актеры, именно чувственную среду. Это, конечно, талант. Что же касается наших дел, то было немало правильного, хотя жалею я всякий раз, что ускользают какие-то тонкости и нюансы, которые даже в репетициях делаются, а потом, с вторжением механизмов в нашу жизнь утрачиваются какие-то вещи. А в конечном итоге, по пикам, по наиболее сильным проявлениям жизни духа человеческого можно судить о том, что ты делаешь. Вот по этой амплитуде колебаний. Из того, что было правильным, наверное, было соединение физического ощущения этой невыспанной ночи, этого трудного, измотанного тела человеческого, не приспособленного к таким проявлениям. Соединение этой измученности с прекрасными секундами парения духа, с влюбленностью в Ольгу, с влюбленностью в нее почти до слез, до очищения. Не знаю, как это будет выглядеть на экране, но что-то из этого получилось. Правда, самый складный дубль, в нем была соринка, и, как это в конечном итоге будет выглядеть, еще не понятно. Продолжены репетиции и „Двух стрел“. Сюда снова вернулся Саша Володин, так что у нас будет возможность даже какой-то эскиз этих двух новых сцен показать ему, с тем чтобы он выполнил какие-то предлагаемые нами поправки. Кстати, вот поразительное свойство таланта такого большого, как у Володина, это щедрость таланта, готовность понять, поставить под сомнение свою точку зрения. Ну, это просто свойство интеллигентного человека. Предлагаешь ему что-то, если он разделяет эту точку зрения, и навсегда он выдает тексты, и не худшие по сравнению с тем, что написал, а лучшие. Щедрость таланта.

19 августа, суббота.

Выезд не очень ранний — в 10 утра. Снимали рядом с беседкой усадьбы Ильинских сцену прекрасную. Прекрасную не в смысле того, что получилось — это увидим еще, а прекрасно придуманную, написанную сцену отрешения Обломова от любви, сцену смерти любви — так я назвал ее. И как-то естественно и без натуги она была организована, и так же довольно быстро мы ее сняли. Ощущение вынутости остается после такой работы и конечности всякого такого короткого мига счастья, счастья, когда ты знаешь, что делаешь, зачем делаешь, знаешь, как это надо делать. Потом снимали продолжение этого — поездку на велосипеде Ольги, и вечером, после перерыва, почти часов до шести также сняли наши „пробеги“ на велосипедах. Завтра будем продолжать снимать эту беготню с велосипедом, на которую должна быть наложена большая часть текста, рассказывающего о том, что произошло с Обломовым. Пришел материал, весь очень-очень интересный. Волнуюсь очень я, помню о тех содеянных нами сценах и с Ольгой, и эти утренние сцены. Ну, увидим, наверное, или сегодня вечером буду смотреть, или завтра утром. Никита рассказывает, что он посмотрел материалы, что ночная сцена складная, да и другие люди, которые смотрели, говорят добрые слова, об игре хорошей говорят и рассказывают понятно и внятно, хотя все это без фонограммы, только одно изображение. Тревожно, тревожно. Но если понятно режиссеру, если понятно художнику, в общем, наверное, и понятно и всем остальным, кто будет смотреть.

22 августа.

Вернулся из очень тяжелого перелета Одесса — Москва, в ночь с 21-го на 22-е не принимала Москва из-за тумана. Пришлось чуток поспать и утром 22-го прилететь, затем сразу из Внукова ехать сюда. Снимали сцену „Каста дива“. Уже, наверное, срабатывает какая-то накопленная ткань этого романа, этой истории, и вроде бы все происходит само собой. Ощущение сладкое и печальное, потому что к концу экспедиция вся идет. Сняли подряд много, и, хоть было муторно и жарко, очень палило солнце, вообще, последние четыре дня наконец установилось лето, солнце греет до седьмого пота, прямо как у Пастернака. И от этого какая-то такая паутина печали над всем нашим делом стоит: скоро-скоро конец.

23 августа.

Завершили сцену „Каста дива“, может быть, с минимальными какими-то упущениями, но в общем все довольно серьезно и так, как сговаривались. Дело идет к концу, и повторяю, не без печали ощущается приближение этого конца.

Говорили с Никитой сегодня о том, что получается. Ожидается многое, необычное, что ли, — есть тот сладкий трепет души, который предвещает радость?

Дай Бог!

26 августа.

Вчера, 25 августа, отметили завершение летней экспедиции в Пущино банкетом, и наряду с всегдашней радостью от окончания работы есть эта странная, не очень мне привычная горечь от того, что завтра уже больше не надо будет играть эти сцены.

Каков будет конечный результат, что за фильм получится, сейчас говорить рано, но есть даже в материале, в том, как рассказывают об этом люди, видевшие нарастание вот этой муки душевной человеческой, судьба человека, которого его открытая, незащищенная душа заставляет попадать из огня да в полымя.

P. S.

Вот, собственно, и все об этой странной, необычной для меня, во всяком случае, работе, в которой я попытался отказаться от освоенных мною штампов и приемов. Посмотрим, что из этого получится».

Получился шедевр русской национальной школы кино.

Есть роли, принадлежащие только одному актеру. К этому нужно относиться уважительно, потому что в основе такого исполнения лежит влюбленность в роль, поэтому она не может принадлежать другому актеру, его трудно представить на месте прежнего исполнителя. Пожалуй, со времен юности Олег Табаков не играл так наивно, так по-детски философично, так «всерьез иронически», как сыграл роль Ильи Ильича Обломова. Характер его героя был настолько выверен, что точнее и не сыграешь…

Режиссер, приступая к съемкам, прослушал записи Табакова, читавшего страницы романа по радио. Читал он завораживающе. Философское понимание жизни, тонкое проникновение в уход человека из жизни и значимость его рождения притягивали слушателей в течение нескольких вечеров. Кажется, именно это чтение и дало импульс экранизации «Обломова» с беллиниевской «Каста дива» на фоне деревни. Прослушав записи, Михалков признался: «Да, пожалуй, другого исполнителя в Союзе нет!» Режиссер, изучив нетленный смысл революционно-демократической критики о романе Гончарова, растворил все это в дышащей ткани искусства, заставил поверить в живую плоть сиюминутного действия. Помните, как, потупив взор, страдальчески, Обломов сжимается под грозными нравоучениями Штольца? Последний вдруг резко спрашивает: «Что у тебя там?» Виновато улыбаясь, герой простодушно отвечает: «Суп. С м-я-я-ясом». Штольц не в силах сдержать улыбку и велит налить себе тоже. И пирог с грибами принести. А ведь пирог в народном мировоззрении — один из наиболее наглядных символов счастливой, изобильной, благодатной жизни…

Глаза Табакова, наивно-печальную улыбку в фильме забыть нельзя, в них горечь и комедия неразделимы и сыграны светло, без всякого излома, иронии, мелодраматизма. Обломов кажется недотепой, но он не ищет сострадания и не дает повода к нему. Рефлексирующей русской душе от природы чужды деловитость, расчет, выгода. Незнание зла, безоглядное доверие к добру Обломова — трагическая детскость, бессильная справиться с проблемами духа. Это и есть русская трагедия, когда реальность всегда жестче романтических надежд. Герой у Табакова по скрытому призванию был лирик в душе. Поэт, блаженный, многим казался юродивым. Его юродство — в отказе от всякого выражения себя в действии. И здесь его блаженство, «голубиная нежность», «золотое сердце», почти святость. Оттого наворачиваются слезы на глаза при будничном известии об уходе Обломова из этого мира.

Странным образом этот экранный Обломов в исполнении энергичного, моторного Олега Табакова, призванный воплотить светло-мечтательное начало русской души, в жизни всегда был неутомимым Штольцем, полной противоположностью известного русского ленивца. Фильм с триумфом прошел по экранам мира, имел особый успех в Америке, а вот в России подвергся серьезной обструкции со стороны официальных лиц. В нем действительно нет приговора обломовщине, впрочем, идеализация тоже отсутствует, как и социально-обличительная оценка Штольца. Замысел, концепция у большого художника вызревает в конкретном времени с его конфликтами и проблемами. Фильм создавался в конце семидесятых, это время стабильного брежневского застоя. Одни строили карьеру, сметая все на своем пути, другие — а их было немало — уходили со службы, работали дворниками, истопниками, существовали на нищенские случайные гонорары, отказываясь от прибыльных заказов. Не все хотели петь с чужого голоса, многие не умели славить то, во что не верили. Это была своего рода «внутренняя эмиграция», позиция уязвимая, многими ненавидимая и непрощаемая.

Вот и наш Илья Ильич Обломов, живя по законам души и сердца, выбирает путь, неведомый Штольцу. Помню, как пронзительно тихо с экрана прозвучали слова героя Табакова: «Все думают о том, что вредно, что полезно, у кого лечиться, на какие воды ездить. Все думают о том, как жить. А зачем — никто не хочет думать. Что есть твоя жизнь? Нужен ли ты кому-нибудь?» И как это было созвучно размышлениям и признаниям многих из тех, кто отказался от позиции активного строителя общества будущего. В фильме Михалкова нет противопоставления, каждый из героев выбирает то, что ему близко и понятно. Последние кадры фильма. Русский пейзаж, полный прелести, уюта, дарит ощущение свободы и простора внутренней жизни. Заботливый муж, красавица жена Ольга. Но почему-то нет в этом доме радости. Чего-то недостает — словно унес с собой Илья Ильич «бессвязный лепет счастья». Всплывали кадры, когда Обломов молчал на фоне деревенских пейзажей, его взгляд, который нельзя скопировать. Детский голос за окном Андрюши Обломова: «Маменька приехала!» — разбивал тишину, и заполнял экран эпический покой дворянской усадьбы под звуки всенощной «Ныне отпущаеши» Сергея Рахманинова. Оставалась тоска и горечь. Высокое состояние души всегда содержит долю грусти, когда хочется заплакать…

***

В последние годы работы в «Современнике» Табаков почти не играл новых ролей. Но в тех, что сыграл, по-прежнему были и психологическая тонкость, изящество, органичность; и та скрытая энергия драматического воздействия, которая для театрального актера школы МХАТ обязательна и непреложна. Он по-прежнему оставался работягой, абсолютно командным человеком. Так он играл в «Докторе Стокмане» — бургомистра Петера Стокмана, брата героя и его антагониста. Это название — давняя мечта Виталия Яковлевича Виленкина, который был педагогом почти всех актеров МХАТ, присутствовал при зарождении идеи театра, всячески поддерживал основателей в начинаниях, преодолении трудностей. Он считал, что героическая комедия о максималисте, его открытиях как никакое другое название соответствует внутренней сути творческих поисков. Когда-то главную роль, вошедшую в историю МХАТа, играл К. С. Станиславский. В «Современнике» спектакль ставили в расчете на главную роль Игоря Кваши. Считалось, что появление названия в афише театра вполне закономерно, но что-то не сошлось, удача прошла мимо. В театре так бывает — не всегда выверенный расчет ведет к победе.

Табаков играл бургомистра, человека неглупого, ответственного за город. Он обдумывал, прикидывал, чем отзовутся в городском балансе открытия брата. К бесчисленным предложениям неуемного родственника был равнодушен, к торжеству истины — тоже, его беспокоило одно: как выйти из всех передряг, куда он был втянут, как поразумнее, без потерь и скандалов решать нескончаемые проблемы. Как это соприкасалось с убеждениями самого Табакова, всегда чутко улавливающего связи театра с настроениями и взглядами зрительного зала, сколь важна собственная позиция в данном раскладе — непонятно. В нем чувствовалась какая-то отрешенность от происходящего на сцене. Хотя он по-прежнему был убежден, что зритель может простить невыразительную пластику, небрежность костюма, «если видит искреннее желание исполнителя поделиться с ним — зрителем — чем-то самым главным. И никогда не простит холодность, пустоту души, в какую бы изящную форму они ни облекались». Несколько прямолинейно, но он настаивает на «необходимости в работе любого театрального коллектива сочетать творческую работу артиста с его деятельностью гражданской, с его непосредственной связью с жизнью»[59].

Можно, конечно, найти в высказываниях актера этого времени суждения о диссидентах, к которым он относился крайне осторожно, и соотнести их с позицией его героя. Но вряд ли это поможет в раскрытии того, что действительно волновало Табакова. А волновали его и новое дело, которое он затеял вместе с соратниками, и первые пробы студии, будущей «Табакерки», и обновление языка и задач театра, и положение актера, который должен стать главной действующей силой в театральном процессе. Последняя работа Олега Табакова в «Современнике» — Вадим Коняев из «Восточной трибуны» Александра Галина. Он уже начал работать во МХАТе, а на сцене родного дома, по сути, доигрывал роли уходящих спектаклей — словом, прощальная гастроль. Какое-то легкое угасающее нежное чувство шло со сцены от актера. Казалось, он так хорошо знал своего героя, своего стареющего сверстника, что мог терпеливо и долго о нем рассказывать помимо сказанного в пьесе. Он давно все понял про героя, понял и простил.

Отзывы критиков на спектакль, мягко выражаясь, сегодня вызывают возражения. «Современник» уже больше десяти лет жил без Ефремова, опыт, приобретенный под руководством Галины Волчек, явно значил и определял в судьбе коллектива больше, чем прежний период, но не было статьи, которая бы не начиналась с сожалений о минувших временах, со вздохов, уверяющих в преданности ефремовскому периоду. «Восточная трибуна», — писали многие, — «никак не поставлена». Ходят хорошие актеры по сцене, говорят неглупые слова. «Но полное отсутствие приема — тоже прием, — возражала только Мария Седых в журнале „Театр“. — Леонид Хейфиц ставит спектакль спокойный, когда у зрителя есть возможность созерцания, наблюдения. Данный прием режиссер опробовал в спектакле „Ретро“ на сцене Малого театра. Это была его реакция на агрессивную режиссуру, которая никогда не оставляет зрителя в покое»[60].

«Восточная трибуна» действительно была тихим спектаклем, но здесь все оживало от одного вздоха, от прикосновения. Актеры передавали колебания и динамику чувств понятных, в основе своей простых. На сцене была выстроена огромнейшая трибуна стадиона, уходящая ввысь, куда, наверное, унеслись мечты главного героя. Встреча Вадима Коняева с его подругами юности — своего рода парафраз «Традиционного сбора», спектакля поставленного почти десять лет назад на этой же сцене. Но герои прежней пьесы, встретившись через много лет после окончания школы, невольно подводили итоги. В непреднамеренной встрече Вадима Коняева с подругами нет желания выставить оценки за прожитые годы. Осуждать Вадима никто не хочет, но почему он стыдливо прячет глаза и обходит молчанием вопросы, кем стал, чего добился? Да, не сочиняет музыку, не солирует в оркестре, не ездит с гастролями за границу, но ему нравится преподавать музыку малышам, а он почему-то стыдится признаться в этом.

Драматург точно почувствовал, что в советском обществе между престижем и внутренней гармонией человека образовался какой-то внутренний зазор. Появилась своего рода трещина между возможностями, желаниями человека и царящими ценностями. Олег Табаков играл в этом спектакле без присущего ему умения блистать, он был тих, погружен в себя и партнеров; казалось, в его герое звучит та самая музыка, которую он обещал написать обо всех, об их улице, стадионе, городе. Прощальный спектакль «Современника» с участием Табакова запомнился. Гас свет. Из скрытой глубины сцены выходил актер. «Я ничего не могу для вас сделать. Простите меня», — говорил в финале его герой подругам, с которыми прошла юность. Молчал зал. Задумчиво и строго молчал артист. В полной тишине — а, как известно, тишину зрительного зала не купишь — Табаков спускался в зал, пять актрис смотрели ему вслед, застывая с поднятой в ответном прощании рукой. И над услышанными словами рождался новый смысл. Ты думал о жизни, о противоречиях времени, о человеке. Как сказал поэт, «здесь кончается искусство, и дышат почва и судьба». Словом, «прощай дом, прощай старая жизнь, здравствуй новая жизнь!»

С сезона 1983/84 года Табаков вошел в труппу Художественного театра. А еще раньше, работая в «Современнике», он совершил еще один для многих неожиданный поворот в судьбе. У театра, как у человека, своя судьба, но есть в судьбах и схожие моменты. В них всегда присутствует время юности и надежд, время становления, зрелость, пора расцвета, есть, наконец, минуты и часы разочарований, кризиса… Творческий человек, если он честен, не может топтаться на месте, вчерашний успех не приносит ему удовлетворение и радость. У Бориса Пастернака есть замечательная фраза: «Разучиваться в искусстве так же необходимо, как учиться». Прошло два десятилетия, каждый вечер в зале «Современника» — аншлаг, ничего не предвещало проблем, устойчивый, неспадающий интерес публики свидетельствовал о том, что курс развития коллектива верен, а в театре появились свои «рассерженные», сетовавшие, что театр живет воспоминаниями о 1960-х годах, мало включается в сегодняшние проблемы. Недовольные не стремились открыть еще один театр — им хотелось обновления, они искали не благополучия, а остроты решимости, мечтали играть прозу новых молодых писателей, им казалось, что драматургия отстает, не говорит всей правды. В данном стремлении некоторые увидят угрозу благополучию, другие поддержат инициативу, ощутив инстинктивное желание развития. Кто-то заметил, что самый «скоропортящийся продукт в мире — актерское сознание». Руководитель это замечает раньше других. Почему и Константин Станиславский, и Михаил Чехов трагически расстались с созданными ими театрами? Причина одна: желание построить нечто более совершенное, близкое к идеалу.

Глава четвертая. Рождение «Табакерки»

И ты не мечтай простодушно,

О том, что когда-нибудь, впредь,

Так дивно, так длинно, так скучно,

Сумеешь свой опыт воспеть.

Юнна Мориц

Спустя шесть лет своего директорства в «Современнике» Табаков, не умевший почивать на лаврах, осознал бессмысленность многих начинаний. Представления о завтрашнем дне театра, о проблемах, путях достижения поставленных творческих задач настолько разнились с убеждениями его коллег, что оставаться в директорском кресле и одновременно вечерами выходить на сцену он посчитал бессмысленным. Открытых конфликтов не было, как и явных причин искать новые пути. Но тщетность усилий в осуществлении многих планов тоже угнетала. К этому времени он настолько овладел профессией, своим ремеслом, что ощутил нестерпимую потребность передавать его из рук в руки, продлеваться в учениках, «что для мужчины так же немаловажно воспроизвести художественное потомство, создать себе подобных, как и для женщины, которая хочет продлиться в ребенке».

Почему режиссеры и актеры на определенном этапе жизненного пути обращают свои взоры исключительно на молодежь? Одни это делают позже, другие раньше, заблаговременно. Почему для воплощения многих решений именно в молодежи находят единомышленников? Да, молодежи не хватает знаний, умения, но в молодых нет накипи штампов, скепсиса и псевдопредставлений о профессии. В годы директорства Табаков раньше других четко понял, что рано или поздно на смену основателям «Современника» должна прийти молодежь. Какими они будут — для него не было безразлично. Поэтому и решил в меру сил и способностей поделиться своим опытом. Табаков был готов заниматься с талантливой молодежью, с которой хотел в будущем выходить на родную сцену и осенью семьдесят третьего года он пригласил к себе в кабинет тех, кто разделял с ним обеспокоенность и тревогу за будущее театра. Это были совсем молодые люди, чей приход в «Современник» инициировал он сам. Ребята поддержали инициативу создания собственной студии как источник обновления художественного организма «Современника».

К этому времени Табаков уже два года занимался с детьми актерским ремеслом. А первый опыт педагогики и режиссуры он получил еще в 1968 году, поставив дипломный спектакль «Женитьба» по пьесе Гоголя в набранной «Современником» молодежной студии. Но тут внезапно понял, что дело надо начинать с нуля. И… в другом месте. На протяжении всей жизни Табаков будет тянуться к молодым, всю жизнь в нем жила юность «Современника» и, конечно, невоплощенная мечта Ефремова. Поэтому и тянулся он к юным, много лет возглавлял секцию ВТО по работе с молодежью, одним из первых в застойные годы начал заниматься студийным движением. Его переполняла действенная сила отдать, поделиться. Свои цели Табаков формулировал точно и однозначно: необходимо помогать «Современнику» оставаться духовно молодым. Осуществить это может поколение, которое принесет новые ноты, интонации, чувства. Желанием заняться педагогикой Табаков удивил многих. Любимец публики, ведущий артист театра, успешно снимающийся у лучших режиссеров отечественного кинематографа, и вдруг — педагогика! Зачем, чего ему не хватает? — удивлялись коллеги. В вопросах творчества он никогда не юлил, не врал, открыто говорил о том, что его волновало. Но человек ценен, когда его слова совпадают с его действиями. Сохранился удивительный документ, где каждый пункт серьезно продуман, дышит энергией и ответственностью.

15 января 1974 года, театр «Современник». Из выступления Олега Табакова о будущей студии:

— Беды наши, о которых мы довольно подробно говорили на заседании художественного совета, которые, так или иначе, имели свое отражение на собрании труппы, в выступлениях отдельных наших товарищей, — беды эти старые, такие старые и вечные, как и сам театр. Театр наш заканчивает свой восемнадцатый сезон, и если говорить о времени, то нам, пожалуй, удалось обмануть его в большей степени, чем кому бы то ни было вообще в мировом театре. Если вы прочтете стенограммы Художественного театра, то, всё, о чем мы говорили сегодня, у них было значительно раньше. Из вас никто еще не был в театре, когда, будучи на съемках фильма «Строится мост» в Саратове, который снимал Олег Николаевич Ефремов, мы похоронили студию. Похоронили естественно, потому что она не существовала. Не существовала не потому, что не соблюдались правила, — нет, она была мертва. Студийные законы существования не претворялись в жизнь. По форме же все было по-прежнему, но содержание было выхолощено.

Когда мы сейчас в интервью или каких-то заседаниях говорим о театре единомышленников, меня все время преследует эта же самая мысль: какой театр? Каких единомышленников? За что и против чего? Слова эти стали какой-то разменной монетой, которая имеет хождение, но постольку, поскольку другие об этом не говорят, или потому, что это стало уже правом театра «Современник» называться театром единомышленников. И хотя это все происходит на фоне более или менее успешного выпуска одного спектакля, другого, третьего, тем не менее это не перестает от этого быть неправдой. — Я не могу не отметить того логического развития, к которому пришел наш театр. Я имею, прежде всего, отсутствие единомыслия, отсутствие критериев, стремление многих наших товарищей стабилизировать во что бы то ни стало свое положение получать право на отсутствие желания всерьез искать, пробовать, ошибаться, а в результате этого, в результате отсутствия этого желания — как же можно двигаться вперед?! Это странная ориентация.

Как удачно острил по этому поводу в Художественном театре М. Н. Кедров, это как велосипед: он или едет или падает — стоять он не может. Да, могут выпускаться успешные спектакли, но повторение пройденного — не может развивать дела, не придает уважения и к делу, и к самому себе. Когда я думаю о конечном смысле наших собраний, — наверное, это очищение, которое мы себе устраиваем, только оно может нас очистить. Но очистит месяца на полтора-два, а потом повторится все то же самое. Значит, вывод напрашивается сам собой: должны прийти новые люди. Так вот новые люди… Об этом думал Станиславский, но в отличие от других своих коллег по профессии он не только думал, но и постоянно — постоянно, повторяю! — даже в самые лучшие годы жизни Художественного театра, так или иначе, участвовал в создании новых театральных дел. Видимо, это было, повторяю, инстинктом сохранения, потому что новое надо проверять с людьми, для которых процесс познания только начинается. Но дело студии, как и дело рождения ребенка, — проблема серьезная и требующая большой ответственности и честности со стороны людей, которые затевают это дело. Это дело менее всего просто организационное или просто процессуальное. Это, прежде всего, человеческое объединение. Если суждено нашему начинанию претвориться в жизнь, то через пять-шесть лет, если этот театр будет жив, в него войдет целое поколение молодых людей со своим жизненным и эмоциональным опытом, со своими стоящими перед этим поколением, перед этой генерацией проблемами, со своими гражданскими и человеческими идеалами. Если они к тому же будут обладать и серьезными дарованиями, то, может быть, произойдет тот волшебный фокус, который произошел в Художественном театре в 20-е годы. Тогда после постановки спектакля «Дни Турбиных» даже самые агрессивные старики признали необходимость этого взаимопроникновения, признали за молодыми не только право на существование, но право на участие в решении дел.

То, о чем я говорю, — скорее мечта. Поэтому, для того чтобы быть честными и последовательными в осуществлении этой мечты, мне представляется необходимым поделить наши усилия на два этапа. Первый этап — набор. Это трудная и кропотливая работа, которая требует и терпения, и просто дисциплины. Второй этап — это двухгодичные подготовительные курсы для наших будущих студийцев, которые, в параллель с пребыванием в студии, в течение двух лет будут учиться в это время в девятом и десятом классе средней школы. Серьезный устав студии, который нам предстоит выработать и записать, будет отсекать каких-то людей, которые не захотят или не смогут подчиниться общим правилам. Трудности и сложности современной школьной программы тоже будут отсеивать людей, случайно попавших сюда. После первого года обучения нам предстоит провести серьезный экзамен и отсеять тех людей, которые нам покажутся недостаточно способными. Также предстоит сделать отсев и после второго года обучения. После первого и второго отсевов, мне думается, мы должны добирать людей, с тем чтобы и внутри самой студии происходила бы естественная забота старших о младших, естественное вхождение в дело, используя для этого людей, утвердивших себя в студии, людей, которые смогут начать строить это человеческое сообщество. Совсем не значит, что с первого дня обучения мы будем идти по проторенному пути, по которому нас учили в наших учебных заведениях. Прежде всего, стоит рассказать этим молодым людям о том, насколько сложны задачи серьезного искусства во всех областях — в театре, в литературе, в кино, в поэзии, в живописи. То есть получать эти знания молодые люди должны не из рук тех, кто этим занимается в высших учебных заведениях 15–20 лет, а из рук тех, кто обладает наибольшей информацией на сегодня в той или иной области. Если это поэзия — то это Вознесенский, Владимир Соколов или Володя Корнилов. Если современная критика — то Лакшин, Рассадин, Туровская, Женя Сидоров и так далее.

Наряду с такой просветительской работой, мне думается, обязательно должны преподаваться дисциплины, которые мы называем техническими: движения ли, пластика, танец ли, что, так или иначе, вводило бы и совершенствовало бы пластику человеческую, потому что это серьезнейший пробел у многих из нас, у большинства актеров нашего театра. К концу двухгодичного подготовительного курса наши студийцы должны быть подведены к первым самостоятельным выводам, которые мы предложим им сделать: какой театр их интересует, во что верит этот театр, что является первичным для этого театра? Это означает, что мы поможем им помочь понять самих себя.

Мне бы хотелось надеяться, что мы с вами попытаемся установить в нашей работе нормальный психологический климат, что мы попытаемся с вами начать с того, что будем говорить друг другу правду. Очень трудно начинать, это бывает болезненно, но без этого невозможно вести дело, потому что дело наше не обременено никакой материальной заинтересованностью. Дело чистое, по любви, и, стало быть, без того, чтобы договориться друг с другом, — наверное, мы не сможем сделать следующего шага. Дети, как никто другой, быстро и безошибочно определяют людей, которые способны с ними серьезно заниматься, и тех, которые, придуриваясь, прикидываются, делают вид[61].

Реакция коллег на это выступление в архивах отсутствует, но не верится, что, услышав речь, кто-то аплодировал Олегу Павловичу. Не может актер приветствовать начинание без четкого понимания своего места в новом раскладе. Никто не спорил, не конфликтовал, но еще одна трещина появилась. Актеры народ наблюдательный, все намерения руководителя подчас интуитивно считывают на раз. А, учитывая, что природа любого театрального коллектива — конфликтна, так как предполагает с одной стороны совместную работу талантливых людей, с другой — постоянные усилия своего «Я», актер чаще всего чувствует себя отдельно существующим, а руководитель видит его исключительно частью целого. Эгоизм профессии и коллективизм творчества — это главное противоречие театра вечно.

Табаков никогда не откладывал задуманное на завтра, действовал всегда решительно и твердо. Поздней осенью вместе с поддержавшими его коллегами ходил по школам, вывешивая листочки-объявления о наборе в студию желающих попробовать себя на актерском поприще. Будущих актеров намеревались готовить с 14–15 лет. В течение нескольких недель отсмотрели три с половиной тысячи московских детей, отобрали 49, они и стали любительской студией, существовавшей на гонорары, которые Табаков зарабатывал и, как признавался, «косил» от семьи. Одновременно пишет еще один документ. Сохранились пожелтевшие рукописные страницы с его почерком.

«Что значит студия?

Во-первых, это попытка сформировать систему творческих координат.

Вера великих реформаторов сцены Станиславского и Немировича-Данченко — наша вера. Родом мы все из лона Московского Художественного театра».

Таким образом, речь шла о преемственности традиций русского театра. Конечно, студия не ставила перед собой столь грандиозной задачи в исторической перспективе. Но показать на деле возможности ранней профессиональной подготовки актера она сумела.

«Во-вторых, мы хотим понять проблемы молодого поколения, пойти навстречу его творческим устремлениям, приняв во внимание тенденции раннего развития нынешней молодежи».

Дальше Табаков выделяет несколько строк, как особое примечание:

«Человеческие свойства, помимо таланта, которые мы распознали в каждом из наших воспитанников, также имели значение».

Здесь в очередной раз убеждаешься в правоте Мастера. Дело поэта, актера немыслимо без этических основ. Как и в политике. Двое обличают одно и то же. Одному веришь, другой вызывает раздражение. Потому что второй — просто профессионал, а жизнь первого — сама проблема, он ответствен за все, что говорит и делает. И педагогу важно воспитать в студенте кроме профессиональных навыков этические требования к себе, к людям. Тогда обывательское восприятие жизни может стать восприятием художественным.

Из этих основ педагоги будущей студии пытаются выработать общие для всех принципы творчества. Кто-то из древних едко пошутил: «Кого боги хотят покарать, того они делают педагогом». Кажется, Сенека, впрочем, это шутка, в которой всегда есть толика истины. Андрей Платонов в свое время намеревался писать роман «Путешествие вглубь человека». Название неосуществленного замысла писателя наиболее точно характеризует смысл и методику работы театрального педагога. Табаков никогда не стремился «читать книгу вверх ногами», он из тех, кому близка истина, «кто не следует традициям, рискует остаться эпигоном».

Руководитель начинает с главного. Первая задача — создать единую компанию, единую команду. Люди, собравшиеся работать в театре и на практике развивать завещанные нам принципы, должны представлять единое целое. Педагогически сработало точно: с первых шагов ребята усвоили, что театр занятие коллективное. Ощутили, насколько серьезно человек сможет думать о смысле коллективной работы, о своем партнере. Это качество нельзя изобразить или сыграть, оно или есть в человеке от рождения, или приобретается в процессе работы, или человек остается эгоистом.

Спустя три года руководитель задачи усложняет:

«Мы хотим создать театр смысла, ума, интеллекта. Это не дань моде. Мы хотим найти для жизни человеческого духа на сцене уникальность формы. Чтобы актеры на вершинах профессионализма владели голосом, пластикой. Но мы только начинаем».

Педагог сознает, что осуществимость некоторых задач в скором времени невозможна, но для него дело пока дороже тенденций, процесс серьезнее, чем свершенное. А тенденция — говорить правду себе и другим.

Ритм постоянной конкретизации целей и задач затеянного дела, в котором человеческие качества столь же важны, как и профессиональные навыки, завораживает. А чтобы студийцы в будничной круговерти не забывали, зачем они здесь собрались, на самом видном месте висело «Положение о студии», цели и задачи которого звучат как манифест:

— утверждение принципов общества;

— раскрытие проблем и конфликтов современности;

— поиск нового драматургического материала, позволяющего решать эту задачу;

— поиск уникальных для каждого спектакля художественных средств;

— творческое развитие идеи театра психологического реализма;

— практическое воплощение театральной этики К. С. Станиславского;

— постоянное повышение своего профессионального уровня.

В этих словах слышны отзвуки создания «Современника» — но уже в другом времени. Ежегодно на общем собрании проводилось поименное обсуждение каждого члена студии. Если более половины членов выражали кому-то недоверие, он покидал студию. Причиной исключения могли стать этические или дисциплинарные проступки. Тон обсуждений, подходы принятых решений тоже напоминают заседания художественного совета молодого «Современника». Каждые полгода на общем собрании избирали трех человек в совет студии. Совет осуществлял каждодневное руководство жизнью студии, репетиции, спектакли, наказание за нарушения (согласно положению о наказаниях) и прочее. В течение суток решение студии доводилось до каждого студийца. И особо строго были прописаны обязанности студийца, который должен подчинять свои интересы интересам студии, честно выполнять общественную работу и творчески — профессиональную и лично предупреждать и извещать диспетчера о всех своих делах на случай экстренного вызова. Изложенное свидетельствует, что руководитель не просто все продумал, он ясно видел конечную станцию, куда должен прибыть поезд начинаний со своими пассажирами. Скрупулезная четкость каждого пункта Положения говорит о том, что наставник имеет дело с детьми, но дети начинают играть во взрослые игры и здесь другой градус ответственности, другая цена ошибок. Читая эти пожелтевшие листочки, возникает ощущение, что писал их несгибаемый Штольц, а не ленивец Обломов, воплотивший мечтательное начало русской души.

Создавая студию, Табаков о каких-то эстетических новациях не думал. Просто для него лучшим в актерской профессии оставался дух студийности; бесспорно, этот дух заронил в нем Ефремов. 5 ноября 1974 года начались занятия студии. Формально детище Мастера представляло собой некий вариант драмкружка, хотя уровень притязаний организаторов был высоким. Разработанная программа вмещала много дисциплин. Олег Павлович вел занятия с ребятами по полной программе театрального вуза. Они встречались три-четыре раза в неделю. Занимались с восторгом. Возник настоящий коллектив романтиков. К ребятам во внеурочное время приходили люди, имена которых составляют летопись отечественной культуры: Булат Окуджава, Владимир Высоцкий, Вадим Шверубович, Павел Марков, Валентин Катаев… Понятно, какое представление о жизни и культуре рождалось в детях после этих встреч. Получить в юности такой багаж впечатлений и раздумий дорогого стоит, потому что прививка цивилизации без культуры, без пробуждения музыки в душе приносит дикие плоды и варварские желания.

Неуспокоенность Табакова тормошила, расширяла представление школьников о мире, о себе в этом мире. Они много читали, обсуждали события в стране, интересовались всем, что происходит в действительности. Руководители были озабочены тем, чтобы студийцы стали умными ответственными людьми. Казалось бы, ясная задача, но как далека сегодня эта истина от реальности. У Дмитрия Менделеева, великого химика и педагога, есть серьезное наблюдение: «Давать современные знания необлагороженному человеку — все равно что вручить саблю сумасшедшему. Не этим ли мы занимаемся? А потом видим терроризм». Мастер стал наставником этих ребят, собрал их, чтобы повести будущую новую актерскую генерацию «в светлую даль с очень серьезными, высокими стандартами жизни… в театре».

Табаков приносил в студию все, что ему представлялось исключительно важным. Например, вслух прочел ребятам «Роман-газету», где был опубликован запрещенный к тому времени «Один день Ивана Денисовича» Александра Солженицына. Можно позавидовать, что ребята услышали это произведение. Не сами прочли, а бархатный голос озвучил особенности характеров персонажей, только интонации артиста способны представить любые реалии жизни. Из сорока девяти студийцев к концу второго года осталось восемь лучших. Как признавался руководитель, «мы учили не для чужого дяди, а для себя, чтобы вместе играть на одной сцене».

Так начинался следующий этап жизни Табакова. Актеры и режиссеры «Современника» — Константин Райкин, требовательный педагог, неистощимый в театральной выдумке, академичный Авангард Леонтьев, «фанатик пластики» Андрей Дрознин, Валерий Фокин, ироничный и тонкий интерпретатор сценического действия, — все они оказались людьми, «разделившими мечту» Табакова. По вечерам они приходили к ребятам учить актерскому мастерству, сознательно занимались только школой, не берясь за постановки. Два года студии. Осень, зима, весна, лето, осень. Будничная тренировочная работа. Подкрадывалась усталость. Одолевали сомнения. Подступали разочарования. Педагоги внимательно наблюдали воспитанников. Слишком важна была задача, в которую студийцев не посвящали, предложив им вместо мечтаний о славе трудные актерские будни.

Занятия проходили во Дворце пионеров на улице Стопани, вернее, в нескольких его комнатах, любезно предоставленных директором Дворца Зоей Павловной Бойко. Этот Дворец, который сегодня называется Дворцом творчества детей и молодежи, находится в двух минутах ходьбы от улицы Чаплыгина. В те времена никто и подумать не мог, что всего через три года в старом угольном подвале во дворе дома на Чаплыгина, 1а, зародится новый театральный организм, а через двенадцать лет он получит официальное признание как Театр-студия под руководством Олега Табакова.

В 1976 году Табаков уходит с поста директора «Современника», оставшись в труппе актером. Двадцать лет жизни были отданы любимому театру, на сцене которого сыграны, пожалуй, самые лучшие его роли. Он выполнил то, ради чего брался за директорство. Летом этого же года набрал курс в ГИТИСе, основой которого стали восемь человек из студии, к восьми студийцам вместе с коллегами добрал еще 18 человек, и — началось обучение. После двух лет из двадцати шести человек на курсе осталось 14, к ним присоединился Андрей Смоляков, перешедший из Щукинского училища. Учебные аудитории, предоставляемые институтом, были маловаты для активных занятий, и в течение первого года обучения уроки актерского мастерства, пластики и сценического движения проходили в привычных комнатах Дворца пионеров на Стопани. Ощущалось, что курсу, или студии, как называл Табаков общность своих учеников, требовалась отдельная и обязательно своя территория.

О тех временах Валерий Фокин вспоминал: «Помню, как мы собирались и обсуждали это дело. С нами встречался Евгений Сидоров, помогал оформлять документы, сочинять манифесты. Безусловно, лидером был Табаков. Благодаря своей мощной энергии и „лицу космонавта“ (как он сам говорил) он смог пробить возможность создания студии»[62]. На выручку пришел начальник РСУ Бауманского района Юлий Гольцман. Он помог Табакову отыскать во дворе жилого дома на улице Чаплыгина, 1а, запущенное помещение бывшего угольного склада, почти доверху забитое вековыми залежами угольной пыли, нечистот и прочего хлама. Именно в нем разрешили заниматься будущим актерам. Табаков лично возглавил «рабочий десант» своих студентов, которые начали расчищать «авгиевы конюшни», чтобы обустроить творческую мастерскую. Студентам порой не верилось, что в этом пространстве, несовместимом с представлениями об искусстве, вообще когда-либо будет возможно заниматься, ставить спектакли. Однако порядок был наведен в кратчайшие сроки. С ноября 1977 года они стали обитать в подвале на Чаплыгина, 1-а. Это было волшебное чувство, когда, заботясь о чистоте, студийцы приучались быть хозяевами в своем театре.

Воспитание ответственности в становлении актера имеет наиважнейшее значение. Пускаясь на эксперимент, организаторы понимали, что имеют дело с детьми. От них, руководителей, зависел в будущем духовный статус ребят. Речь шла об атмосфере, нравственном климате, стиле общения, — словом, о среде, где крепнет душа, рождаются идеи, зреют замыслы. И формируются будущие художники. Пожалуй, самое главное, что удалось сделать руководителям, — привить ребятам вкус к коллективизму, а для актера, особенно в начале пути, очень важно не чувствовать себя одиноким, не замыкаться ни в своих неудачах, ни тем более — в победах. Всегда нужно знать, что тебе есть на кого опереться, что у тебя спина защищена. Задача серьезнейшая, особенно в наши дни, когда в театрах заметен кризис коллективизма. А его — как способ человеческого общежития — палкой не построишь. Это вопрос веры. И, конечно, мечта о театре. Было и трезвое знание, какое количество слагаемых должно сойтись, что осуществилось задуманное. О возможности создания собственного театра Табаков тогда не думал. Предполагал: закончу обучение — и в «Современник»! Занимался новым делом исступленно, тратя на него все свое время. И совершенно не предполагал, что через какие-то три-четыре года окажется, что его родной театр не только не готов принять новое поколение, но активно выскажется против молодой поросли. И его представление о том, как должен развиваться «Современник» дальше, окончательно разойдется с представлениями моих товарищей.

В 1978 году в подвале на Чаплыгина состоялась первая премьера. Это была пьеса Алексея Казанцева «С весной я вернусь к тебе» в постановке Валерия Фокина. Пьеса, написанная на основе личных писем Николая Островского и его книги «Как закалялась сталь», ошеломила зрителей новым прочтением всем известных исторических фактов. Прошло несколько десятилетий, а когда разговор заходит о книге, вспоминаются не кадры фильмов с участием известных актеров, а лица ребят-студийцев, которых пленка не запечатлела. Спектакль — порывистый, страстный, без хрестоматийного глянца. В героической судьбе героя не было исключительности. Был реальный драматизм событий, трагичность исторических катаклизмов по отношению к человеку. Вероятно, секрет памятливости той постановки заключался в молодости исполнителей, спектакль для них самих стал постижением нелегких уроков жизни о вере, честности, дружбе, принципиальности.

Потом сам Табаков поставил пьесу Александра Володина «Две стрелы», а следом состоялась премьера «Прощай, Маугли» со стихами-зонгами Григория Гурвича. Этот спектакль, странный и очень талантливый, ставили Константин Райкин и Андрей Дрознин. От него остались впечатления, которые сегодня сравнить просто не с чем. Таким истовым был способ существования юных актеров. Казалось, для них ничего невозможного не существовало. Техника владения телом была идеальна. Так работали только в цирке. Записи тоже не осталось, читателю остается поверить словам. Отзывы критиков наряду с восторгом полны недоумения. Табаков был убежден, что постановка во многом обогнала время. Затем появились «Белоснежка и семь гномов», которую играли на сцене «Современника», «Страсти по Варваре», «Прищучил». Ольга Кучкина, Барри Кифф, Алексей Казанцев — имена новые для российской сцены тех лет, да и притчу Александра Володина сегодня не часто ставят в театрах. С уходом прежних авторов исподволь возникает необходимость обновления языка и задач театра, и задачи эти перелагались на актера. Не на конкретного Иванова, Сидорова, Петрова, а на актера в принципе, как главную действующую силу. Мудрый историк и театральный критик Павел Марков утверждал, что «театр только тем-то и движим». Ученики Табакова, пройдя все этапы профессионального образования, в дипломных работах эту новую актерскую технику продемонстрировали. Ярче всего «почти самодействующая выразительность ритма и пластики, задевающие душу экспрессивные наброски» проявились в спектаклях «Две стрелы» Володина и «Прощай, Маугли!»[63].

Некоторые критики чутко уловили и отметили новое дыхание в спектаклях студийцев. К «изучению жизни человеческого духа» в процессе освоения актерской профессии прибавилась если не «биомеханика» в чистом виде, то обучение жизни человеческого тела. Конечно, это был не мятеж, а самостоятельное постижение учения Станиславского. Так в истории уже было, когда лучший ученик Станиславского Михаил Чехов создал свою версию Системы.

Вскоре подвал на Чаплыгина стал известен не только в Москве. Табаков сделал «Табакерку» актерским театром, как хотел, доказав, что актерское мастерство — основа театрального искусства и талантливой режиссуре всегда будут нужны талантливые актеры. О спектаклях студии постепенно начали много писать лучшие журналисты и театроведы. Основания для этого были: хорошо подготовленные актеры, пять спектаклей репертуара, в котором читалась отчетливая художественная программа, и опытные наставники, чья репутация в искусстве была высока. Наконец, сложившаяся атмосфера — знак присутствия индивидуальностей и солидарного коллектива. Последнее — подлинное завоевание педагога-мастера. У него студенты обучались профессии в процессе ежедневной сценической практики, параллельно осваивая многие профессии людей театра. Это рождало редчайшее чувство слаженности, единения коллектива, что невозможно изобразить, сыграть. Во все времена непросто сохранять в своей профессии «смысл общего, что дороже собственного престижа». Эта способность — тоже искусство. Желающих увидеть спектакли Студии было так много, что попасть в крохотный подвальный зал, едва вмещавший 120 зрительских мест, стало практически невозможно. По просьбам публики спектакль «Прощай, Маугли!» часто шел по два раза в один день.

Успех, обрушившийся на подвал в 1979 году, предвещал, казалось, светлое будущее. Все ожидали скорого открытия нового московского театра. Дополнительную надежду вселил триумф гастролей в Венгрии, проходивших летом 1980 года, где зрители с восторгом принимали спектакли коллектива. Все рождало уверенность в том, что у коллектива есть с чего начать свой театр, что ребята имеют на это заслуженное право. Но судьбе было угодно распорядиться по-другому — мечту о театре уничтожили руками конкретных людей. Табаков видел причину в отношении к своему детищу тогдашнего городского главы Виктора Васильевича Гришина. Чтобы открыть театр, требовалось разрешение Министерства культуры либо Главного управления культуры города Москвы, но этого разрешения не выдали. Не помогло ни заступничество сочувствующих людей, ни письма известных людей — С. Рихтера, Д. Журавлева, М. Ульянова, В. Розова… Видимо, не внушал Табаков доверия как руководитель возможного нового театра. И прежде всего по причине неуправляемости. Он часто вспоминал, как после спектакля «Две стрелы» из подвала выскочил помощник Гришина, который бежал к своей черной «Волге» и на ходу кричал Табакову: «Тебе бы только прокукарекать! А там хоть и не рассветай!»

Причина, вероятно, была не только в личных отношениях актера с властями. Конец 1970-х — это не время «оттепели» и надежд после ХХ съезда. В последние годы застоя крепко закручивалось все, что имело признаки нового. Инициатива раздражала, вызывала досаду. Цензура была строжайшая. Иногда доходило до абсурда. Помню, как в спектакле, где героиня конфликтовала с начальником, принимающая спектакль комиссия заподозрила в клетке с птичкой, стоявшей на подоконнике, образ героини. Устроили такой разнос, что логика доказательств и трезвость аргументации оказались бессильны. Так что студия Табакова воспринималась слишком живым и независимым явлением, словом, несколько опередившим время.

Но подвал на Чаплыгина работал. Там по-прежнему шли спектакли, вызывавшие ажиотаж. Большинство из желающих на них попасть были молодыми людьми, ровесниками тех, кто выходил на сцену. Это естественно — каждому поколению нужен свой «Современник». Табаков сопротивлялся несправедливому решению, боролся за жизнь театра, но ни один из предлагаемых им вариантов сохранить студию не прошел. Так закончилась первая «попытка полета»… Попытка создания театра-дома, театра-семьи, а не какой-нибудь лаборатории или авангарда — нормального, русского, традиционного реалистического психологического театра. Мастер тяжело переживал поражение. Для него, человека успешного, все, вместе взятое, стало ударом невероятной силы, потому что он до этого события был человек побеждающий, победительный. И терпеть такой афронт, такое поражение ему оказалось невмоготу. И он заболел! Заболел серьезно, с температурой, с горячкой, как потом напишет, «словно в бульварных романах». Но пришли ребята, он поглядел на их растерянные лица, понял, что им нечего есть. Температура сразу куда-то подевалась, он поднялся со своего одра и стал устраивать их в разные театры. Впоследствии еще в течение двух лет они пытались доказать себе и окружающим, что театр жив. Играли вечерами, ночами, в свободное время от репетиций и спектаклей в театрах, где официально работали. Необходимо добавить: существовал подвал в это время в основном на деньги Табакова.

Вопреки обстоятельствам театр стремился жить. Появились новые спектакли: «Жак-фаталист» по пьесе Дени Дидро и «Случай в зоопарке» Эдварда Олби, а также моноспектакль «Записки сумасшедшего» по повести Гоголя. Последней попыткой работать вместе стал спектакль «Пролетарская мельница счастья» Виктора Мережко. Подвальная экосистема, если можно так выразиться, слагалась удивительно естественным образом — ничего заранее спланированного в ее эволюции не было… Но молодые актеры работали уже в разных театрах, производственные графики не совпадали, репетиции начали срываться. Так все закончилось. 1 января 1982 года Олег Павлович объявил об окончательном роспуске студии на Чаплыгина. На общем собрании он отказался от художественного руководства Студией Молодых Актеров, как они называли свою подвальную мечту.

Но Табаков не верил в истину, что в одну реку два раза не входят. Он часто как притчу повторял рассказ Леонида Пантелеева «Честное слово» — о мальчике, который в игре дал честное слово охранять пороховой склад. Игра давно закончилась, все дети разбежались по домам, а наш часовой не смог покинуть свой пост. Дал честное слово — держи! Для Табакова честное слово оставалось критерием всю жизнь. Не мог он смириться с закрытием театра — и радость творчества для него всегда была связана с преодолением трудностей. Ничего актеру не доставалось без напряжения, без усилий, усталости, без тревог и волнений. Но главное, на чем всегда он держался, — ум, совесть, человеческая гордость, способность добывать хлеб в поте лица своего. Следующий энергетический всплеск подобного масштаба состоялся через несколько лет — на дипломных спектаклях второй студии.

Но сначала желание набрать новый актерский курс натолкнулось на невидимое сопротивление. Кто стоял за этим запретом — сегодня судить трудно, да и Табаков не из тех, кто напряженно искал авторов интриги. Помимо работы на разовых ролях в «Современнике», он сразу же заключает несколько договоров с театральными школами европейских стран, начинает читать лекции в Хельсинкской театральной академии. Играет в Праге, снимается в России, ставит спектакли в Германии, Венгрии, Австрии и США, вызвавших неподдельный интерес к русской театральной школе, готовится набрать новый курс артистов — и все это одновременно.

Во второй половине сентября 1982 года, когда все экзамены в творческие вузы закончились, Табаков получил предложение набрать «вечерний очно-заочный» курс актеров в ГИТИСе. Во вторую студию пришли Марина Зудина, Надежда Тимохина, к ним присоединились три студента из Школы Малого театра — Алексей Серебряков, Сергей Беляев, Сергей Шкаликов и приехавший из Амурской области Александр Мохов. Включая Дусю Германову, эти ребята и составили костяк курса. Несколькими годами позже именно они вместе с несколькими выпускниками предыдущего выпуска образовали ядро труппы нового театра.

Особенностью обучения данного курса являлось то, что студийцы старшего поколения начали принимать активное участие в профессиональном становлении младших. Это полностью соответствовало убеждению Табакова: что молодой актер должен воспитываться в «театре-доме», «театре-семье», где профессиональные знания и умения передаются из рук в руки. Постепенно это переросло в устойчивую традицию, коснувшуюся всех последующих поколений учеников Табакова. Творческий путь самого Мастера, соприкосновение с великим искусством МХАТа, пережитый опыт стали убеждением в работе с молодежью. Задача оставалась неизменной — помочь ребятам овладеть мастерством, профессией, чтобы они смогли защитить себя, свои убеждения, замыслы. Профессию можно защищать только собственным умением, честными поступками. Табаков всегда знал, что будет жить в своей стране, со своим народом, среди своей молодежи. Поэтому свою жизнь никогда не рассматривал отдельно от окружающих, чувствовал личную ответственность перед молодежью. «Будьте умными, мудрыми. И никого не бойтесь, кроме суда совести. Вы должны помнить, талант — всегда предполагает ответственность, долг перед своим дарованием и своим временем», — часто повторял учениками Мастер.

Дипломный спектакль второй студии совпал с первым годом обучения новых студентов, набранных по предложению Олега Ефремова уже в Школе-студии МХАТ. На этом курсе учились Владимир Машков, Евгений Миронов, Марьяна Полтева, Ирина Апексимова. О педагогическом даре Табакова до сих пор ходят легенды. У него действительно была дьявольская, кошачья интуиция на талант. Очень редкое качество, когда педагог умеет почувствовать в совершенно еще непонятном субъекте актерскую потенцию, индивидуальность, личность. Валерий Фокин, который в те годы много работал с Табаковым на приемных экзаменах будущих студентов, вспоминает: «Вот заходит здоровенная девица в ботинках 42 размера, отступила к стене и как завопит: „Этот День Победы…“ Читать ничего не могла. У всех были дикие сомнения, кроме Табакова. А он сумел разглядеть ее самобытность и не прогадал»[64]. Остается добавить, что этой «здоровенной девицей», в которой он сквозь внешнюю шелуху смог продраться к сути человека и актера, была будущая заслуженная артистка России Елена Майорова. Табаков не просто открывал талант, редко кто, как он, мог говорить с таким жаром и увлечением о молодом актере. Он умел верить чужому таланту умно, требовательно, умел вдохнуть в него силу, помочь ему расти, стать личностью. Для педагога находить в ученике личность, значит «выточить в нем человека».

С первых дней занятий педагогикой Олег Павлович формулирует главные проблемы в обучении актерскому мастерству. Важнейшая: проблема отбора детей, наиболее талантливых и годных для профессии. Ему казалось недопустимым количество ошибок при наборе студентов в театральные учебные заведения, когда сплошь и рядом из курса в двадцать с лишним человек актерами всерьез становятся два-три человека. Он сразу пресекал рассуждения, что любого человека можно научить актерской профессии, а разговоры где-то кто-то был не понят, не принят, а потом этот человек прослыл гением считал успокоением для дилетантов. Это неправда — удобная, эффектная неправда для кратковременного воздействия. Всякое серьезное дело подразумевает довольно кропотливое, долгое изучение профессии. Даже азы профессионализма как такового не могут быть приобретены за год-два. Подготовка актеров — это вовсе не серийное, не массовое производство, это производство «штучное», а стало быть, за каждого выпускаемого человека мастер должен отвечать. Критерии, которые важны при отборе: внешние данные, легкость эмоциональной возбудимости, склонность к перевоплощению, обаяние, умение носить костюм.

Когда он слушал поступающих, выделял в первую очередь тех, кто понимает то, что читает, у кого внятное отношение к тексту, и, наконец, тех, кто получал удовольствие от своего занятия. Смысл, отношение, радость. Для него все это теряло смысл, если не было за душой поступающего того, что не дает покоя и рвется наружу, стремясь воплотиться в образах. И если способности абитуриента оказывались под вопросом, считал необходимым сказать человеку, что он вряд ли станет артистом, пока он еще подросток. Ремесло актера таково, что отсутствие таланта не скрыть — актер каждый день на виду, на сцене, зрителей не обманешь. Это самое трудное в профессии: быть все время на экзамене. Свою личную задачу он формулировал внятно и просто: помочь людям хорошо играть. Этим исчерпывались его притязания на освоение профессии.

Диагностика и развитие одаренности актерской не могут сейчас рассматриваться вне методологии диагностики. В иных областях человеческой деятельности об этом задумались уже достаточно давно. Не зря существуют Центральная музыкальная школа при консерватории, математические школы при университетах, хореографические училища при театре. В театральном образовании подобный опыт тоже существовал в дореволюционной России, который непростительно забыли. Отсутствие такой школы в актерском цехе считал реальной проблемой. Часто в публичных выступлениях Табаков задавал вопросы: «Почему до сих пор нет научного подхода к проблеме подготовки драматического актера? Ни психологи, ни специалисты по профориентации не сочли нужным разработать необходимые тесты, пригодные для профессионального отбора будущих актеров». Поэтому у него на экзаменах принимал участие врач, психолог, назовем его условно психотерапевтом. Понятно, что это усложняло систему приема. Но когда помнишь, что тебе предстоит подготовить актера, который будет твоим партнером, времени не жалко. И главным оставалось соображение: хотел бы он, успешно практикующий актер, работать с этими актерами или нет.

На каком-то этапе работы творческий человек обязательно задумается о методе своей работы, захочет в пестроте случаев из своей практики выделить некую закономерность. Педагогика для Табакова прежде всего — интуиция, прямое и индивидуальное общение душ учителя и ученика. Научные методы тут бессильны.

Да, профессия актера — непрерывный процесс осмысления всего, что видишь, слышишь. Жизнь мысли, языка, души, паузы, чувства может подвести актера к творчеству. И кое-кто начинает интуитивно осознавать, что главное в будущей профессии — обрести свой голос, найти неповторимые интонации, стать самим собой. Не первым стать, а самим собой остаться, что самое трудное. И педагог должен помогать ученику, подбадривая — посмотри, как ты можешь быть человеком и уважать себя как на сцене, так и в жизни. Табаков считал это главной задачей в работе педагога. Педагог берет миссию способствовать раскрытию таланта, убеждая ученика серьезнее всмотреться в собственный внутренний мир, указывал на лучшее в нем, чтобы студент сам умел ценить и развивать в себе лучшее, следуя мудрым правилам: «Учись не разгадывать, а постигать, иди не по волне, а по внутреннему течению».

Путь к самому себе складывается из знания педагогами, процессов, происходящих в учениках, из знания нашими воспитанниками процессов, происходящих в них самих. Это конкретное и, как объяснял Олег Павлович, индивидуальное нащупывание недостатков, сложностей — речевых, пластических, психологических, от которых каждый из наших воспитанников должен был избавляться по индивидуальному плану.

Олег Павлович не раз отмечал, что работа ученика над собой ведется не вообще по заветам Станиславского, а по преодолению конкретных недостатков, существующих у данного студента. И выбор репертуара для данного конкретного студента проистекает прежде всего из знания педагогами этого студента. Поэтому ему представлялось важным на первых порах свести, столкнуть воспитанников с литературой, которая реально и правдиво рассказывает о жизни, — будь то драматургия или проза.

В течение года в трех самостоятельных показах ученики имели возможность и право брать любую драматургию — мировую, классическую, отечественную, зарубежную, — которую им представлялось важным и нужным сыграть. Сыграть для того, чтобы добавить информацию о себе. Что Табакову представлялось важным в связи с этой задачей? «Это последовательность проведения ученика от приема до выпускного экзамена. Студенту предлагалось пробовать, и дополнять имеющиеся у него выразительные средства, что, естественно, предостерегало от штампов, и от повторов, и от самодемонстрации, от шармерства, каботинства, премьерства — ибо каждый из сыгранных спектаклей был бы своего рода уроком актерского мастерства»[65]

***

В конце 1986 года новый министр культуры СССР В. Г. Захаров подписал приказ о создании трех московских театров-студий: Театра-студии под руководством Светланы Враговой, Театра-студии под руководством Марка Розовского и Театра-студии под руководством Олега Табакова. В стране уже бурлила перестройка, новой власти надо было продемонстрировать изменения в способах и методах руководства культурой. Другое время — другие песни. С этого момента начинается и новый период жизни коллектива на Чаплыгина,1а.

Первого марта 1987 года завершилась реконструкция театра-студии Табакова. В эти годы случился еще один поворот в судьбе актера, на который стоит обратить внимание. Как уже говорилось, Табаков оставался в труппе «Современника» на разовых выходах. Конечно, какие-то противоречия в отношениях с коллегами копились. Учитывая, что в театре ревниво и пристрастно относятся к удачам коллег, актеры особенно остро воспринимают тех, у кого бесконечные победы. Никто же не вникает, чего стоят эти победы. Начинает вызывать раздражение даже то, что приносит общую пользу для всех: и пробивная сила, и умение во властных структурах находить контакт, и способность разрешать конфликтные ситуации, и всеобщая любовь зрителей… Словом, «зависть часто становится движущей силой прогресса…» Случай не заставил себя ждать. Табаков работал в Канаде, там заболел, но контракт нельзя было прерывать. Когда он возвратился в Москву, началось воспаление легких, как итог — астма, которой предшествовали, как он говорил, «ларингиты, фарингиты, катары верхних дыхательных путей, бронхиты и прочие „иты“».

Болезнь затянулась, актеру хотелось побыстрее вернуться к работе. Помогала мысль, что у «Современника» предстояли гастроли. Превозмогая недомогание, он звонит директору, убеждая, что к гастролям обязательно приведет себя в норму. А в ответ услышал: «Лёлик, да брось ты! Все нормально — ввели уже вместо тебя… Болей, сколько надо!» Так ответить может только человек, сознательно пожелавший сделать больно или чутко уловивший настроение руководства в отношении к актеру. Ведь прозвучало на том упомянутом собрании замечание Галины Борисовны Волчек, что «Табаков последние три года мало что сделал для „Современника“, хотя, я понимаю, объясняется это объективными причинами»[66].

Табаков действительно в это время с головой погрузился в педагогику. Но ничего нет страшнее для актера, чем услышать, что найти ему замену не составит труда. Так что неумный ответ директора стал для него освобождением. Освобождением от тех обязательств, которые взял на себя в далеком уже 1956 году, когда под руководством Ефремова участвовал в создании театра «Современник». И, конечно, навестивший больного Ефремов получил от него согласие на переход во МХАТ. Да, Табаков до конца жизни хранил благодарность судьбе, что был в его жизни «Современник», где проработал 26 лет. Эти годы стали фундаментом, на котором сформировалась жизненная философия актера, его нравственные критерии. Не будь в его юности «Современника», признавался актер, «едва ли хватило у меня сил и желания заниматься тем, чем занимаюсь всю жизнь. Вполне мог бы остаться просто благополучным актером, преуспевающим на театральной ниве. Во многом благодаря Ефремову я жив и сегодня — как художник, как личность». В представлении Ефремова профессия актера должна встать вровень с профессиями авторскими, самостоятельными — художника, поэта, писателя, — неистовостью своею актер должен был компенсировать вторичность своего ремесла. На этом фундаменте и формировалась актерская манера «Современника».

Но вернемся к студии Табакова, которой была отдана огромная часть его жизни. Рождение каждого театра обусловливается историей и состоянием общества. Всегда важно понять, когда и почему это стало возможно. Талантливых курсов множество, а театрами стали единицы. В чем был секрет актерской заразительности выпускников Табакова? В импровизации, в творческой раскованности, в заразительности? В этом тоже. Но поражала не увлеченность, не сложный динамический рисунок, где слово, жест, мысль, чувство, акробатика, пантомима существовали в непривычно живой игре темпераментов, воль, а в том, что как исподволь в спектаклях возникала своя тема. О чем были спектакли «Жаворонок» Ж. Ануя, «Крыша» А. Галина, «Билокси-блюз» и «Я хочу сниматься в кино» Н. Саймона, «Обыкновенная история» И. Гончарова, «Идиот» Ф. Достоевского, «Норд-Ост» А. Богдановича? О любви и верности, долге и чести, ответственности и стойкости, предательстве и мужестве, добре и сострадании. Со свойственной юности категоричностью исполнители отстаивали на сцене добро, воевали со злом. Это вызывало в зрителях ответное чувство, заставляло проникнуться хотя бы отчасти тем же максимализмом, которым движимы исполнители и их герои. Ощущалось, что жили и работали молодые актеры ответственно. Говорили они то, о чем думали, высказывания звучали серьезно, бескомпромиссно. В их работах не было инфантилизма, столь характерного у вступающих в профессию. Была подлинная заинтересованность в решении «взрослых» проблем, будто вместе с дипломом они приняли ответственность перед прошлым за будущее.

Театр-студия под руководством Олега Табакова, очень скоро получивший от зрителей прозвище «Табакерка», с первых спектаклей вызвал доверие какой-то взрослой доброкачественностью. Здесь не чувствовалось характерной для того времени злой хватки мастера-режиссера, когда главным считалась необходимость опрокинуть все с ног на голову, будто не существовало до тебя ни открытий, ни традиций — и поразить, захлестнуть, свалить наповал заумью! Спектакли застраивались в духе психологического театра, но здесь умели неожиданно развить театральный сюжет в давно известной пьесе, прирастить смысл, сыграть не только первый, но второй, третий план. Присутствовала чистота стиля, вкус, мера. Вспомним дипломные постановки курса Табакова уже в Школе-студии МХАТ. Кстати, выпускники курса органично пополнили состав труппы «Табакерки». В них невидимо присутствовала преемственность поколений. Педагог организовал встречу участников спектакля «Салемские ведьмы» с автором пьесы Артуром Миллером, и они от души набеседовались до утра, чего не случилось в прошлый приезд автора в «Современнике».

Скоро студия выпустила «Матросскую тишину» запрещенного прежде Александра Галича, что тоже не удалось «Современнику» в свое время. Внутренний смысл нерасторжимой связи поколений для Табакова оставался важным. В том, что ему нравилось, Олег Павлович не был скуп и расчетлив — его талант, ум, веселье били ключом. В спектакле, который помнят до сих пор многие, были заняты Владимир Машков, Евгений Миронов, Сергей Безруков, Александр Марин — и сам Мастер. Это был суровый и одновременно нежный, щемяще-трогательный и трагичный спектакль. Снятый много позже по пьесе Галича фильм сравнений не выдерживает, он словно ящик с аккордеона, откуда «музыку — унесли».

В 1990-е годы на сцене «Табакерки» Владимир Машков поставил два удивительных спектакля. «Страсти по Бумбарашу» (ранние произведения А. Гайдара) и «Смертельный номер» молодого драматурга и актера Олега Антонова стали явлением театральной Москвы. Словно вырвался наружу дух свободы, фантазии, таланта, подарив надежду на жизнь, на завтрашний день… Слезы смеха, радости царили в зале. В постановках было непривычное сочетание истовой самоотдачи и коммерческой лихости. Сюжет отсылал к чему-то знакомому: исполняя свой смертельный номер, в цирке разбивается Клоун (Сергей Угрюмов). Он на одной руке пытался подняться по канату, играя другой на саксофоне. И в это же мгновение рядом с умирающим как черти из табакерки появлялись четверо: Рыжий (Андрей Панин), Черный (Андрей Смоляков), Белый (Виталий Егоров) и Толстый (Сергей Беляев). У каждого из них была своя история, своя мечта, свой цирк, но главное — каждый из них стремился исполнить личный смертельный номер, реализовать задуманное наедине со зрителем, получив свою долю признания. Конечно, не без помощи опытного консультанта-иллюзиониста Романа Циталашвили драматические актеры существовали в представлении с цирковой точностью и безоглядной отвагой. Их искусство и возвратило к жизни разбившегося коллегу. Многие номера, фокусы в спектакле были исполнены столь филигранно, что зал мгновенно реагировал благодарными аплодисментами. И тот же зал затихал, когда герои размышляли о своем сокровенном. Это был не просто успех у зрителя, успех был творческий, художественный. Чувствовалась воля и желание утвердиться в поиске нового слова, жеста, смысла, сценической правды.

Спектакль «Страсти по Бумбарашу» это стремление подтвердил. За два десятилетия до премьеры в «Табакерке» зрители увидели и полюбили фильм «Бумбараш» с Валерием Золотухиным в главной роли. Но спектакль с фильмом никто не сравнивал. В середине девяностых рассказ о любви на фоне Гражданской войны воспринимался гораздо ближе, чем фильм. Может быть, сама атмосфера того времени не располагала к покою и миру. У постановки была счастливая жизнь, такие спектакли называют «долгожителями». Долгих 18 лет его восторженно принимали в переполненных театральных залах разных стран мира. Он выдержал многочисленные вводы, даже составы менялись, но судьба простого деревенского парня, попавшего в мясорубку войны, всюду находила отклик зрителей. Весельчака, «своего в доску» Семена Бумбараша встречают и провожают песней, шуткой, прибауткой. Он поет, танцует, он любим и любит. И зал проникается к нему симпатией. Умный тонкий юмор, ирония, сарказм создавали ощущение полноты жизненного уклада. Веселье заканчивается, когда, вернувшись из австрийского плена, герой попадает в водоворот Гражданской войны. Он не хочет воевать, но все время оказывается в гуще непримиримой борьбы: белые, красные, зеленые, свои, чужие — воюют все и сразу со всеми… И нет покоя опустошенному, потерянному Бумбарашу, не выбраться ему из-под колеса истории. И долго звучат в голове слова бесхитростной песенки «Журавль по небу летит, корабль по морю идет».

Удивительно неожиданно в спектакле раскрылись Евгений Миронов, Анастасия Заворотнюк, Сергей Беляев, Виталий Егоров, Александр Мохов, Александр Воробьев, Ольга Блок-Миримская, Андрей Смоляков, Андрей Панин. После «Смертельного номера» и «Бумбараша» зрители, естественно, ждали продолжения праздника. Не случилось. Было убеждение, что жизнь театрального духа, столь высокого и радостного, не должна исчезнуть, обсуждали, строили догадки о причинах прерванного полета. То ли сам режиссер не захотел продолжения, то ли обстоятельства не способствовали его дальнейшей работе, но продолжения зритель не увидел.

В стенах «Табакерки» тех лет по вечерам всегда было тесно от завороженных зрителей. Часто невозможно было разобрать, где зрители, а где актеры, так сливались лица, столь едина была атмосфера. Для Табакова, как и в молодости, спектакль оставался царством свободного и радостного проявления актера, его взглядов, убеждений, настроений. Но не от себя лично, не от первого лица, как было когда-то в спектаклях «Современника», — а в «стихии лирического высказывания», где присутствовала личная ответственность за то, что дорого и значимо. Что бы студийцы ни играли, значимое в человеке они защищали убежденно, словно хотели сказать нам: все можно преодолеть, если веришь в то, что отстаиваешь. От постановок того времени осталось чувство одухотворенности, поэтичности, радости. Идея, ради которой все затевалось, была важна не только Мастеру, она стала делом жизни воспитанников. Табаков на практике осуществил то, что было принято называть в прошлом веке высоким словом «наставничество».

Студия жила, мужала, крепла, а ее руководитель воспитывал новых студентов, преподавал будущим актерам, читал лекции, ставил спектакли в России, за рубежом. И, конечно, играл! К собственной режиссуре он относился трезво, признаваясь: «Я, конечно, не режиссер. Я, знаете… есть такое французское выражение „conducteur de jeu“ — руководитель игры. Человек, который может научить артистов хорошо играть…» Это немало. Когда твой партнер Табаков — уроки профессии помнишь до конца жизни.

В «Табакерке» Олег Павлович поставил «Обыкновенную историю» Гончарова, сыграв роль Адуева-старшего. По сути, он играл в этой пьесе три десятка лет, что на московских театральных подмостках редкость. Спектакль был на удивление свеж и серьезен. Табаков оказался прав: история повторяется, времена меняются, а человек со своими слабостями и страданиями остался прежним, чужой опыт никогда ничему не учит. Роль Сашеньки Адуева умно и тонко исполнил Евгений Миронов. Многие серьезные достижения «Табакерки» того времени связаны с именами режиссеров Валерия Фокина, Адольфа Шапиро, Камы Гинкаса, Евгения Каменьковича, Андрея Житинкина. Спектакль «Комната смеха» по пьесе Олега Богаева в постановке Камы Гинкаса (художник Сергей Бархин) возник неожиданно и прозвучал на редкость просто и скромно.

Вспомним Пушкина: «И пусть у гробового входа младая будет жизнь играть и равнодушная природа красою вечною сиять». «Равнодушная» — главное слово. Природе нет дела до ваших метаний и воздыханий. Искусству — есть дело. Искусство об этом: трагедии, комедии, смех, слезы. Природе — все равно. Для нее вы — один из многих. Вообще, о старости мало литературы, мало пьес и песен мало. Почему? Старики не продуцируют и природе неинтересны. Природа машет на них рукой. В отличие от Кавказа и Средней Азии в нашей стране дискриминацию старости ощущают многие. Да, все предначертано, «летай иль ползай — конец известен. Все в землю лягут, всё прахом будет».

Табаков несколько лет состоял в жюри конкурса «Анти-Букер», неформально провидимого «Независимой газетой». Олег Богаев прислал на конкурс свою «неполнометражную» пьесу «Русская народная почта». Познакомившись с текстом пьесы, актер буквально вцепился в нее. Олег Павлович признавался, что всегда жалел стариков. Будучи сам долгие годы «неприлично молодым», он все время наблюдал за стариками, приглядывался к их походке, к тому, как они кормят голубей, как стоят на остановках, вытянув шею. Замечал, что в такие минуты он душевно мягчеет. Еще в молодые годы он услышал от родственников, как страшится человек стать бременем для близких людей. Пьеса явилась продолжением его грустных мыслей, естественно, что захотелось об этом рассказать со сцены. «Комната смеха» — о непреднамеренной, вынужденной жестокости, которая не перестает от этого быть жестокостью. Время девяностых, когда появилась пьеса, грусть от пьесы умножала — и не только по той причине, что много обездоленных стариков дежурило возле мусорных бачков в поисках пропитания. У каждого из нас была своя история, свой рассказ-наблюдение, многие задавали вопрос: почему целое поколение оказалось выброшенным из жизни и никому, кроме своих детей, не нужное? Общество отмахнулось от стариков, как от надоедливых мух, в то время как эти старики отдали обществу все. Не находя ответов, невольно каждый проецировал проблему на себя.

В тексте «Комнаты смеха» прекраснодушие и не проглядывало. Но взгляды режиссера и актера на пьесу-монолог совпали, и работали они, по признанию Табакова, «с улыбкой взахлеб». Что с первых минут бросалось в глаза — это острый сценический прием. Из глубины сцены на тебя выезжала металлическая стена, в которой было маленькое окошечко, напоминающее почтовый конверт. В окошке можно увидеть прилипшее к стеклу лицо героя в нелепой шапке-ушанке. Начинался монолог-исповедь нищего, полусумасшедшего старика. В монологе интрига отсутствовала. Иван Жуков, так звали героя Табакова, умирая от одиночества, писал письма всем подряд: фронтовым товарищам, президенту Ельцину, артистке Любови Орловой, клопам из собственного тюфяка. Писал и сам сочинял ответы, волнуясь, зачитывал их вслух. Никаких событий в этой комнате произойти не могло — только смерть могла ответить на все письма сразу.

Понимая это, ты все время ловил себя на несоответствии. Да, в руках актера был портрет Табакова-юноши, а на стене убогого жилья висела та самая шашка, которую держал в руках герой знаменитой роли, сыгранной в молодости на сцене «Современника». Ты невольно подсчитывал в уме: сколько лет прошло с тех пор? Мысль уводила в сторону, но Табаков не позволял соотносить себя с героем. Ты все время помнил, что Ивана Жукова сегодня в «Табакерке» играет блестящий актер. Стандарт правильностей здесь актеру был чужд, он искренне соболезновал своему персонажу, но между личностью исполнителя и ролью ничего не было общего, и вряд ли Табаков мог себя самого представить в положении Ивана Жукова. Как точно заметил талантливый критик Александр Соколянский, «с Иваном Жуковым все было понятно, но на сцене был и другой итог жизни — знаменитый и богатый Табаков, чей талант никто не оспаривал. В роли были эффектные фразы, напоминающие репризы, и какая-то удаль, когда герою терять уже было нечего. В эти минуты „неожиданно возникал знаменитый табаковский светлый зазор между исполнителем и героем, который на глазах заполнялся неповторимыми интонациями шуток“. Шутки были рассчитаны на радостное узнавание, но как только возникал отклик зрителя — сразу следовал резкий разворот к судьбе героя, человека несчастного и одинокого. Так возникало и мгновенно исчезало это соединение несочетаемого — жуткого и потешного, их моментальные взаимопревращения»[67].

Запомнился рассказ Майи Иосифовны Туровской о том, как этот спектакль принимали в Мюнхене. Публика была чопорная, приезжала на фешенебельных машинах, в дорогих нарядах. Ждали встречи с известным артистом, в зале — аншлаг, название обещало предвкушение удовольствия. Несколько минут раздавались смешки, готовность откликаться на шутки. Но вскоре в зале возникло тяжелое напряжение. Заканчивался спектакль в полной тишине. Аплодировали недолго, но уважительно. Расходились в полной тишине. Разъезжались, не обмениваясь впечатлениями, не глядя друг на друга. Да, ликующее лицедейство актера и здесь торжествовало, ни одной минуты халтуры, ни одной потачки публике — полная отдача. Но в какие-то секунды ты начинал ощущать, что страх охватывает тебя с «жестокой внятностью диагноза»: старость и одиночество все равно придут и смерть неизбежно настигнет, рано или поздно. Все там будем. И зал, будь то в Москве или Мюнхене, в эти минуты затихал, просто было жалко чьей-то тихой, скромной жизни, заканчивающейся так мучительно и безнадежно. Что-то внутри протестовало, это сердце кричало, переполненное страданиями и болью.

Спектакль «Комната смеха» («Русская народная почта»), отмеченный премией «Золотая маска», недолго держался в репертуаре, «складности» в нем было маловато, но постановка была важна и для студии, и для ее руководителя. Во-первых, помня выражение, что «актер — это летопись века», спектакль показал и наш век, и каков в нем человек. Во-вторых, исполнитель раньше других понял, что такое «Новая драма», чего от нее можно ждать, а на что надеяться не стоит. Для исполнителя эта пьеса, как всякое художественное произведение, прозвучало призывом к состраданию и опровержением мысли, что человека надо «не жалеть… не унижать его жалостью…», что было ложью по отношению к национальному характеру, к душевной потребности русского человека.

Табаков часто повторял, что человек мало менялся от Рождества Христова. Полагаю, человек должен быть готов и к тому, что в морду бьют по-прежнему — и что цена жизни — копейка. Но, как говорил другой наш современник: «Мы — не диагноз, мы — боль…» По отношению к сказанному актером трудно было найти лучшего материала для театральной работы, нежели пьеса Максима Горького «На дне». Постановку осуществил Адольф Шапиро, художником был Александр Боровский. Спустя три десятка лет Табаков вновь вышел на сцену в этой пьесе, сыграв на этот раз роль Луки. Седой опрятный бродяга появлялся в знакомой ночлежке. С удовольствием осматривался вокруг и проникался неподдельным любопытством к обитателям. Ему искренне все были интересны. Вот Настя плачет, читая книгу, а вот появился барон — неужели он и вправду был бароном? Все внове, все любопытно было для этого старика, который много исходил по земле, многое видел, а удивляться не разучился: «И все гляжу я, люди умнее становятся, все занятнее…» А уходил старик из ночлежки, потому что где-то у хохлов, говорят, открыли новую веру: надо поглядеть.

Не было в этом Луке ни лукавства, ни желаний кого бы то ни было обманывать, ничего, что несет скрытый умысел. Он откликался на то, чего ждали окружающие. Хотел выбраться из ночлежки Актер — Лука рассказал ему про бесплатную лечебницу для пьяниц, мол, ты держись пока, а я сейчас вспомню, где она находится. Он и Анну утешал, рассказывая, как ее встретит Господь в другом мире, как отведут ее в рай. И несколько раз уверенно повторял, что на том свете ничего не будет. Нет там никакой загробной жизни, и она успокоится, потому что все муки и страдания закончатся на земле. Лука так уверенно рассказывал об этом, что ему верили, как веришь человеку, который много думал над тем, о чем говорил. Лука в исполнении Табакова был сильным и мудрым старцем. И спокойным. Покой шел от ощущения, что он ко всем своим истинам пришел естественно, постигая сложности на личном опыте.

Как и горьковский Лука, Табаков убежден, что человеку нужны опоры: он их находил в семье, работе, сострадании. Постоянная круговерть репетиций, премьер, гастролей, решения неотложных проблем, не только творческих, но и хозяйственных, административных, финансовых. В новом деле, которое он затеял, не было выверенного рабочего ритма, узаконенных правил, спокойной атмосферы. «Каждое утро в те годы, — признавался Табаков, — начиналось с „сюрприза“, над которым трудилась ночь». Нужна была иная концентрация сил, иная сосредоточенность. В такие минуты обычно начинаешь по-другому ощущать и ценить присутствие человека, которого не нужно убеждать, напоминать содержание вчера рассказанного, что-то заново объяснять.

Когда возникает ощущение общего дела, поддержки, понимания, готовность разделить не только победы, естественно, рождаются новые союзы. Так в жизнь Табакова вошла юная Марина Зудина. Она обратила на себя внимание еще на вступительных экзаменах в ГИТИС, где он тогда преподавал. А по ее словам, Табаков нравился ей с самого детства: под его голос, когда он читал по радио «Пятнадцатилетнего капитана», она делала уроки. Когда после школы Марина надумала поступать в театральный, мама ей сказала: «Иди к Табакову! Если он тебя не примет, больше ни к кому не ходи — значит, актриса из тебя плохая». Табаков вспоминал, что читала она о злоключениях Зои Космодемьянской «с такой потребностью и готовностью обливаться слезами над вымыслом, что даже собственное горькое знание настоящей истории Зои Космодемьянской, а также совершенно немыслимой судьбы ее матери, рассказывавшей о конце своих детей Зои и Шуры, не могло зачеркнуть того, что делала абитуриентка. С этого начинается актер, да и любой творец. Конечно, я ее взял…»

Сам он позже признавался: «У Пушкина: „Но чувствую по всем приметам болезнь любви…“ Я заболел этой болезнью, кажется, в ноябре восемьдесят третьего. Тогда я, естественно, не думал о летальности моего предыдущего образа жизни. Думал, что дальше все будет идти, как шло до сих пор. Однако же все сильно застопорилось и трансформировалось. Я стоял на пороге перемены судьбы». Сегодня немало людей, особенно из сферы искусства, сочиняющих мемуары, с удовольствием смакуют подробности своих любовных приключений. Особенно отличаются те, кто оказался не востребованным в профессии. То ли таланту не хватило длить свою жизнь в профессии, когда завышенная самооценка и претензии явно были не в ладах с возможностями, то ли чистота помыслов вдруг иссякла. Еще древние заметили, неправильно живешь — Всевышний талант отнимает.

В неласковом театральном мире досталось обоим. Часто звучала фраза «про седину в бороду и беса в ребре». Уход из семьи Табакова оставил боль и обиды у родных ему людей, не смирившихся с изменениями в жизни. Только с сыном Антоном после долгих лет размолвки отношения восстановились. Несладко пришлось и Зудиной. Не верили ни в искренность ее чувств, ни в преклонение перед Мастером. Ее осуждали просто за то, что она была молода и беззащитна перед людской молвой. «Отношение к ней было абсолютно как к наложнице: ну чего же, обслуживаешь, так и имей свое, как всякая обслуга… Не замечали ни очевидности дарования, ни даже достоинств экстерьера», — писал много лет спустя Олег Павлович. Роман студентки и женатого маститого Мастера, возраст которого приближался к пятидесяти, протекал тайно и продлился более десяти лет, что вызывает в памяти сюжеты литературы позапрошлого века. Выстоять помогла обоюдная влюбленность.

Отношения двоих — всегда загадка. Сегодня ясно, что они вопреки всему и вся пронесли чувство любви как дар, где много было достоинства и серьезности. В семейной жизни самый важный винт — это любовь. Но чувства имеют свойство с годами гаснуть, а отношения могут исчерпываться. Великий остроумец Виктор Шкловский однажды прокомментировал отношения знакомой пары: «Любовь — это пьеса. С короткими актами и длинными антрактами. Самое трудное — научиться вести себя в антракте».

Пойти на развод Табакову стоило большого труда. Он помнил, как его самого в детстве оставил отец, и прекрасно знал, что такое пережить детям, рожденным в первом браке, развод родителей. Ни он сам, ни члены семьи расставание никак не комментировали. Но спустя несколько лет в одном из интервью у Табакова вырвалось: «В какой-то момент мне показалось, что близкие не уважают то, что я делаю. Не уважают. Фамильярничают. Моим близким кажется, что вокруг меня одни холуи и подхалимы. И только одни они, то есть близкие, — носители истины обо мне, правдивого и трезвого взгляда. Но единственное, чего я не прощаю людям, — хамства в адрес моих занятий. Я вообще не прекраснодушный человек. Я довольно трезво смотрю на себя. Я не подарок, я эгоист, я человек, для которого работа и есть способ существования. Я люблю этим заниматься, что для близких радостным быть не может…»

Это серьезное и важное признание. Мужчина, который считает свою работу способом существования, ищет в окружающих постоянное подтверждение своей индивидуальности, значимости своего труда. Да, ему нужны влюбленные глаза, которые прежняя жена, при всем желании, состроить не может, как могла это делать несколько десятилетий назад. Брак Табакова и, Зудиной оказался счастливым, выдержал все испытания и несмотря на большую разницу в возрасте, продлился 33 года. Все это время Марина была верным помощником и другом, а значит, помогла продлить творческие годы. Она честно признается: «Единственный человек, которому я признавалась в любви, — это Табаков. Я не представляю, что когда-то способна буду так отчаянно любить. Конечно, надо учесть, что я во многом сформировалась Олегом Павловичем и на многие вещи смотрю его глазами. Но если бы я чувствовала себя только приложением к нему, я была бы закомплексованной, ушла бы в себя. А я знаю об искренних чувствах ко мне любимого человека и мужа. И это меня успокаивает, дает ощущение стабильности… Мы друг друга ценим…»

Рождение сына Павла и дочери Маши, названных в честь родителей Олега Павловича, подарило ему ощущение счастья: «Я горд был, не знаю как! Как генерал Серпилин или как капитан Тушин, когда он отстоял батарею. Дети, внуки… Сны снятся про них. Это значит, что я возвращаюсь…» Марина была рядом с мужем до последнего его вздоха. «Если человек перестает любить, он перестает жить, — заметил в одном из интервью Табаков, — лишаясь едва ли ни основного своего защитного свойства». Взгляды и убеждения у него всегда находили подтверждение в спектаклях. И появление в «Табакерке» пьесы Альберта Гурнея «Любовные письма» закономерно. Рассказанная актерами история о том, как два пожилых человека ограбили и умертвили свою любовь, была одновременно злободневной и щемящей.

Жизнь героев в этом спектакле развивалась, словно в параллельных пространствах. Было пространство фактов. Он: добропорядочный мальчик из среднего класса, сделал блестящую карьеру, стал сенатором, у него благополучная семья, где обычные проблемы с детьми. Она: задорная смешливая девочка из богатой семьи на глазах превращалась в женщину с нелегкой судьбой. Замужество без любви, естественный развод, начинала художницей и скульптором, затем провалившиеся выставки, случайные попутчики в постели, наследственный алкоголизм, ранняя смерть. Другое пространство, где их жизни не совпадали во времени, — несколько встреч и много писем, от дежурных поздравлений до грустных исповедей. Но вот Она умерла — и Он не знает, как и зачем дальше жить. И зритель осознает, что реальная, настоящая жизнь героев была только в письмах. Они любили долго, мучительно, но с каким-то последовательным упрямством на протяжении десятилетий демонстрировали свою независимость друг от друга.

История простая, но была в этой безыскусственности какая-то магия, секрет, который тебя долго не отпускал, потому что потребность любить, так же как и иные человеческие отправления, даются человеку при рождении, и горько, когда осознание этого приходит слишком поздно. А может быть, каждый вспоминал свою жизнь и грустил по упущенным возможностям. На самом деле, как много на свете людей, живущих долго и счастливо, не ведающих, что такое любовь. Но наши герои, наделенные даром и талантом любить, проигрывают свою жизнь бездумно и бездарно. Дуэт взаимоотношений героев, выстроенный в спектакле режиссером Евгением Каменьковичем и художником Александром Боровским, отличался мудростью и хрупкостью. Табаков с народной артисткой Ольгой Яковлевой играли мастерски, виртуозно. Тишина в зале устанавливалась мгновенно, было ясно — зрителям необходима эта живая, больная, горькая история и, несмотря на весьма трагический финал, оставляющая надежду на совершенствование человека.

Жизнелюбивый, напористый, азартный, расчетливый (кто не знает, как соединяются расчет и азарт, тот просто ни разу не задумывался над тем, что такое игра), обаятельный Табаков с годами все больше склонялся к театру предельного серьезного переживания, где были мгновения, когда человек способен заглянуть по ту сторону бытия. Заглянуть и не испугаться. Только так, не испугавшись, можно играть Ивана Коломийцева в спектакле «Последние» по пьесе Максима Горького. Этот спектакль, как и «На дне», ставил Адольф Шапиро, на этот раз в содружестве с художником Мартом Китаевым. Это страшная пьеса — не случайно до революции она была под запретом. В первом варианте ее название — «Отец». О нем, отце большого семейства, и шла речь. Дворянин, пошедший в жандармы, сделал в молодости необратимый шаг навстречу подлости и превратился в самовлюбленного развратника, злобного пакостника и трусливого убийцу. Он ничего не вызывал кроме брезгливости. Иван Коломийцев, к чему бы ни прикасался, всюду нес разложение и гибель души.

Неожиданностью явилось назначение на главные роли. В прежних спектаклях, которые довелось видеть, родителей играли хорошие известные актеры, с так называемым «отрицательным обаянием». В «Табакерке» супругов Ивана и Софью Коломийцевых исполняли Олег Табаков и Ольга Яковлева, которые у зрителей во многом ассоциировались с героями, отстаивающими веру, любовь, достоинство. В назначении читалась заявка, что уровень размышлений о жизни будет иным и речь пойдет не просто о конфликте родителей и детей. Спектакль начинался с фразы, в которой слышалось предчувствие скандала. «Почему меня никто не встретил?» — с обидой произносил хозяин дома, обращаясь не к домочадцам, а в зал. Интонация была знакомая, и по логике зрители должны встретить актера аплодисментами. Но зал, как и семейство героя, замерли. Повисла тишина. Герой Табакова искренне уязвлен отсутствием внимания, но сразу обиду перевел в укор. «Когда я был полицмейстером, вы меня, своего кормильца, встречали совсем по-другому» — и остановился, с предвкушением ждет ответа. Пусть кто-нибудь возразит — скандала не избежать, вот тогда я им всем устрою! На мгновение угрожающе примолк — вдруг что-то скажут, а ему «врезать» не удастся. Но все молчат. Оглядев притихших домочадцев с выражением «помните, кто здесь хозяин!», самодовольно, покидал родственников.

Действие в спектакле развивалось от скандала к скандалу. Сам жанр постановки можно определить как трагический балаган, в котором было что-то шутовское, грубовато-пошлое и страшное. Реплики Коломийцева точно нож точили нервы окружающих. Он знал про себя все, знал, что домашние его ненавидят, но он хотел одного: пусть все видят, но не произносят правду. Отец семейства был не просто эгоист, любящий только себя, он беззастенчивый эгоцентрист. Отсюда нет границ для самовыражения всех низменных страстей. Психически он здоровый человек, который ничего не хочет знать кроме своих представлений о жизни, он не признает права окружающих на личные чувства, желания, интересы. И понятно его стремление провоцировать скандал. Именно в ссоре, скандале, драке человек с данным диагнозом черпает силы, энергию.

Трагический балаган, царящий в семье бывшего полицмейстера Коломийцева, давно заразил смертельным цинизмом старших детей, и незаметно подбирается к душам младших. Это умирание души в своих детях вынуждена наблюдать жена Коломийцева, сыгранная удивительной Ольгой Яковлевой. Ее боль и отчаяние привносили в спектакль больной нерв — ощущение трагедии. Только она может сказать правду: наша дочь стала злобной горбуньей потому, что в детстве ты спьяну ее уронил, а скорее, нарочно бросил на пол. В эту минуту он готов ударить, убить — что угодно, лишь бы не слышать убийственную правду. Особенно когда ее говорит жена, единственная, кого он не сумел заставить замолчать. Прошлое родителей было настолько страшным, что оно убивает будущее. И вот уже дочь цинично в корыстных целях уговаривает отца пойти в исправники, что унизительно для дворянина.

Порой казалось, будто Табаков играет одного из героев Достоевского, где изучение мрачной пропасти души ведет к саморазоблачению. Но опять в игре актера многое было поперек ожиданий. Казалось, что-то здесь не сходится, что-то останавливает путь к аналогии с персонажами Достоевского. К середине спектакля ты понимал: Табаков нигде не отказался от своего неотразимого обаяния и узнаваемых интонаций. Эти знакомые прелести, которыми исполнитель наделил пакостника Коломийцева, вдруг становились отвратительными, возникало ощущение завораживающей жути. Мерзавец получался у него «многослойный и многосложный», он был сам по себе, без всяких сопоставлений и аналогий. Впечатление спектакль оставлял подавляющее — и это тоже был фрагмент «исповеди», в которой Табаков себе не изменял.

Коломийцева и все прочие роли тех лет, которые мне довелось видеть своими глазами, Олег Павлович играл в особой технике. Это было невероятно сложное соединение несоединимого — театра переживания с театром представления. И хотя в жизни часто замечаешь, что противоположности не исключают, а дополняют друг друга, на сцене от этого взаимопроникновения теряешься. В игре Табакова всегда в сложной целостности существует противоестественное соединение. Твоя логика восприятия все время ломается, ты поверил, открылся повествованию, и вдруг какая-то интонация тебя выбивает, ты замираешь, актер тебе словно подмигнул: не все так просто! Кто-то из критиков такое исполнение условно назвал «театром переживания представления». Скажем проще: редко кто из актеров может одновременно играть героя и свое отношение к нему. Табакову это удавалось: его персонаж всегда выдуман, и как бы ни была маска, сочиненная актером, похожа на собственное лицо Табакова, она остается маской, существующей только в игре и для игры.

О лицедейской природе Табакова, о том, как его любовь к лицедейству обнаруживает себя в быту, особенно на людях, писали много (кто с неприязнью, кто с восхищением) и будут писать еще много раз. Про жизнь реальную удовлетворим любопытство личными мемуарами актера, а не рассказами наблюдателей и свидетелей. А вот азарт лицедейства, который входит и укореняется в непосредственных переживаниях на сцене, всегда интересен, тем более что многое в этом процессе остается загадкой. Табаков одним из немногих до конца жизни сохранил кураж, задор, грубоватое озорство, заносчивое мужество. Кураж в молодости, как правило, в талантливых актерах всегда присутствует, а с годами куда-то исчезает. То ли от усталости, то ли от накопленной мудрости. Поэтому так редки подлинные открытия. Александр Соколянский точно подметил: «Популярный актер, особенно в возрасте, обязан сохранять образ самого себя — те внешние приметы индивидуальности, которые успели стать общенародным достоянием. Наперекор евангельской притче новое вино приходится вливать в старые меха, да и то если оно есть. Поэтому полновесные возвращения актерского таланта так редки и так драгоценны. Сохранив свои навыки и подчеркивая их неизменность, сделать нечто принципиально новое — задача трудная. Особенно если речь идет о технике переживания, подразумевающей очень интимный контакт между душевной жизнью и актерским инструментарием. Это сделал Олег Табаков, сыграв Коломийцева в „Последних“»[68].

Если бы оказалось возможным собрать одновременно всех героев пьес, которых играл Олег Табаков, это было бы удивительное пестрое сборище не похожих друг на друга людей, которые в реальной жизни вряд ли могли бы ужиться. Как же была в состоянии вместить их все, столь разных и противоречивых, одна душа? Однажды на вопрос ученика, как он относится к сыгранным ролям, кого любит, а кого ненавидит, актер ответил, что иногда с кем-то он мысленно разговаривает, кого-то напрочь забыл, а иногда все эти люди толпятся, перебивая друг друга. Но ровно до того момента, пока не началась следующая работа, встреча с другим персонажем. Встреча с другим человеком — была для него главным событием в театре. Вообще для актера ничто не имеет такого значения, как новый, другой человек. Такая встреча — большая награда и страшное испытание: пойму ли, сумею ли убедить, что этот человек важен и нужен в жизни?

В даровании Табакова была способность принимать человека таким, каков он есть. И это определяло его поступки и в жизни, и в творчестве. Мудрое качество таланта — увидеть и понять человека, что в нем от природы, что заложено воспитанием, кто оказал влияние на формирование характера, где сам герой проявил слабость, а где совершил подлость. Если проделана такая работа — зритель поверит, что это есть жизнь и человек в ней таков, каким его сделали люди, жизнь и он сам. И даже если среди них есть те, с кем мы никогда не пожелаем иметь дела, ничего не изменится, жизнь есть жизнь…. Просто в таких случаях актер работает жестче и беспощаднее, забирается в самые потаенные закоулки их существа, бесстрашно их обнажая. Принимать — не значит соглашаться, принимать — значит уважать и со всеми общаться на равных: с талантливым и тугодумом, одаренным и бездарным.

Актер часто повторял слова Льва Толстого: «Цель искусства — помогать людям полюблять жизнь». Он был уверен, что всякий нормальный театр должен быть замешен на любви и творческий человек должен жить в чувстве любви, только так он способен совершить прорыв из профессиональных задач в человеческое пространство. Верно. Как ни в какой другой профессии, какую бы роль актер ни играл, он невольно раскрывает себя. Заметно все — доброта и душевная чуткость одних, эгоизм, нетерпимость других, замкнутость и выдержка третьих, юмор и тонкий вкус четвертых. Да, Табаков искренне любил своих учеников, многих коллег, тех, с кем выходил на сцену. Но считал, что, «когда любовь заканчивается, лучше разойтись. Или как-то трансформироваться… Можно в библиотеку… Или в музей… Это главное — остальное ерунда». Он был прав. Иногда наблюдаешь за людьми — говорят о справедливости, правде, вере, а любви нет ни в словах, ни в глазах. Но ты поступишь как человек, если любишь. Потому что не бывает заранее спланированных решений. Когда есть любовь, всегда найдешь решение в той или иной ситуации. Если любишь, примешь решение правильное, когда не любишь, запутаешься в своих мозгах и заведут они тебя не туда. Слушать сердце — главное. Не важно, какая у тебя должность, социальный статус, для художника другого пути нет.

Олег Табаков — умный талант. И талант счастливый — зрители его любили и продолжают любить до сих пор. Потому что он всегда оставался отважным, сердечным, умел восхищаться друзьями, откликаться на чужой талант. И сохранял отзывчивость на чужую горесть, на чужую беду откликался не только советом, но конкретным делом — драгоценное качество, которого не хватает многим милым и хорошим людям. А для этого надо быть не только талантливым мастером, но и человеком с горячим сердцем.

Накануне семидесятилетия в интервью Олега Павловича прозвучали своего рода «предварительные итоги» о работе любимой «Табакерки», о деле, которому посвятил максимум времени и сил. Когда-то Анатолий Эфрос писал: «Актеры дорожили своими театрами, не все и не всеми, но все-таки привязанность к театру, в котором существует определенная художественная линия, какой-то почерк, была. Они берегли этот почерк, болели за эту линию». «Берегли почерк» — в этом, пожалуй, и состоит секрет стационарного театра. В театре, где работают единомышленники, выступающие с ясной творческой программой, актерам легче работается: «Театр единомышленников электризует, корректирует актера, требует от него развития, делает его активным участником творческого процесса». Спектакль, раз созданный, не остается статичным — он живет и развивается. Вспоминая своих учеников, Табаков отмечает у некоторых общие черты: не только органичность, естественность, внутреннюю свободу, но и озабоченность большинства из них довольно важными проблемами. Не только в искусстве — как говорить, но и в жизни — о чем говорить.

Это уже свойство зрелой личности. По сути, это вопрос о достоинстве человека, без которого невозможно стать художником.

А что же сегодняшняя «Табакерка»? Согласимся с Мастером, что «это театр самоценный. Он отстоял право на жизнь, и сейчас вступил в пору сбора урожая, которая может продлиться лет десять. Здесь сформировалось сообщество актеров, способных рассказать о времени, что немногим дано». Труппа «Табакерки» регулярно пополняется молодежью. Отбор артистов производится Мастером исключительно по таланту — другие законы в этом случае не срабатывают. О смысле профессии педагога: «Живой тканью профессии педагога служит тихая радость от успехов моих учеников, потому что это то, что не подвластно ни сырости, ни ржавчине, ни тлену, что, очевидно, останется после меня». Он был прав, когда утверждал, что, когда его не станет, работать в русском театре будут Миронов, Машков, Смоляков, Хомяков, Безруков, Мохов, Егоров, Германова, Зудина…

Как верным стало наблюдение: «если сделать сборную команду ведущих актеров в России в возрасте от двадцати пяти до сорока пяти лет, то половина сборной будут его ученики. И добавил: „Знаете почему? Потому что я учил их для себя. А если что-то делаешь для себя, ты делаешь это на порядок лучше“».

Когда программа жизни театра на ближайшее время ясна, а график ее реализации так плотен — остается одно: «Только работать. Работа, так же как мои дети, мои внуки, так же, как жена моя, — и есть основной стимул моего существования. А может быть, даже и развития. Потому что никогда не теряю надежду на то, что могу еще чему-то научиться. Как говорил граф Лев Николаевич Толстой: Е. Б. Ж. — „если будем живы“»[69].

Глава пятая. Московский Художественный

Итоги всегда печальны,

Даже если они хороши.

Андрей Вознесенский

С 1976 до 1983 года Табаков оставался в «Современнике», хотя по сути перестал быть его актером уже в 1980-м, когда его студийцам, представлявшим единое целое, пришлось разбредаться по театрам. Для него самого, исходя из сказанного выше, путь был один — во МХАТ к Ефремову. Для Табакова фигура Олега Николаевича оставалась как в годы успеха, так и в годы неудач одной из самых значительных. Действительно, фигура эта сложная, противоречивая, даже трагическая, но удивительно чистая в своих помыслах совершенствования театра. В «Современнике» он был первым не по должности, а по любви — всегда, даже когда ушел во МХАТ. Это было, как бывает в жизни, когда отец уходит из семьи, но остается для детей безусловным авторитетом.

Ефремов пригласил Табакова во МХАТ за десять лет до смерти с предложением объединить усилия. Последние четыре года перед уходом он говорил об этом несколько раз и предлагал следующий сезон сформировать вместе. Табаков верил ему, «вернее, верил тому, что он верит в то, что говорит». Он понимал, что если согласится и Ефремову не надо будет идти на работу во МХАТ, тот просто умрет. Ведь у Олега Николаевича не было ничего, кроме его театрального дела.

Во МХАТ Табаков вернулся «взрослым» мастером, и сыгранные на этой сцене роли значительно расширили представление о нем, потому что процесс творчества для него оставался выражением внутренней сущности человека до конца жизни. Работы актера 1980-х годов не были простым пополнением репертуарного списка. Да, он изменился, печать активного труда прошедшего времени на фотографиях тех лет видна невооруженным глазом. А вот заурядности, усредненности, менторского занудства не появилось. В пластике чувствовался непривычный аскетизм, но живые и богатые интонации сохранились. Симпатичный, благородный, живой. Чувствовался и прежний дух, который не поддается ни презренной прозе, ни красивой власти.

На сцене МХАТа в 1983 году Табаков сыграл свою первую роль в премьерной пьесе Питера Шеффера «Амадей». Режиссером спектакля был Марк Розовский, художником — Алла Коженкова. Спектакль прошел более трехсот раз и оставался в репертуаре театра десятилетия. Загадка долголетия спектаклей — отдельная тема. На самом деле, почему один спектакль стареет, а другой — нет? Почему именно здесь «одному из немногих мест на земле, где в каких-то углах сцены, откуда не выметена паутина и пыль, еще таятся остатки чуда», актеру свойственно прикоснуться к чуду и передать его зрителю. Ни бурные аплодисменты на премьере, ни стройный хор благожелательной критики, ни восторженные отклики зрителей не предугадывают судьбу спектаклей. Спектакль — продукт временный. И зритель прав, когда за свои деньги хочет получать удовольствие согласно желанию и настроению.

«Амадей» в МХАТе шел на основной сцене театра более двадцати лет. Да, обновлялись костюмы, подтягивались нарядные декорации, наконец, приходили новые исполнители, а «театральная душа в спектакле оставалась на протяжении стольких лет живой». В стране сменялись правительства, руководители театра, наконец, приходила новая публика, а спектакль жил какой-то самостоятельной независимой жизнью. Конечно, в таком случае упомянутая душа, во-первых, должна была присутствовать изначально, а во-вторых, кто-то должен оставаться тем «сторожем», который берег и охранял от всех невзгод и бурь времени творение. Хозяином и сторожем на протяжении этих десятилетий оставался первый и единственный исполнитель Сальери — Олег Табаков. Несмотря на критические замечания в адрес спектакля, эта роль принималась всеми безоговорочно. Английский драматург Питер Шеффер написал грациозную версию отношений Моцарта и Сальери. Живя в ХХ веке, автор, конечно, имел право рассказать свое видение жизни и смерти Моцарта. И хотя драматурга роднит с Пушкиным восприятие моцартианства как абсолютной свободы духа, пьеса Шеффера никакого отношения к пушкинской маленькой трагедии не имела.

Придя на спектакль, нужно было сразу усвоить, что Моцарт в «Амадее» не есть подлинный реально существующий гений, он увиден Сальери глазами человека недобропорядочного. Отношения Моцарта и Сальери — вечный спор о ремесле и творчестве, когда ремесло создает мастера, а творчество приносит радость жизни. Моцарт живет и творит, Сальери творит без жизни, а посему, несмотря на его мучения и страдания, сострадаем мы не Сальери, а Моцарту. Мощь Амадея в его беззащитности перед злом, в пренебрежении карьерой. Нет у него ни богатства, ни прочного положения в обществе, есть только бушующий дух жизнерадостного созидания, искрометная сила искусства. Кажется, все ему достается шутя, весело, играючи. И не дано увидеть Сальери, что за этим стоит огромная боль, воля, напряжение всех душевных сил. «Гуляку праздного» превращают в автора «Реквиема» совсем не веселье и праздник. Да, есть легкость деяний, недоступных другим, но как жить творцу, если жить не на что? Сальери сердится на Моцарта: «Ты, Моцарт, Бог — и сам того не знаешь», — то есть как воробей начирикал и сам не понимаешь того, что сделал. Замечание звучит раздраженно и добродушно нагло.

Пьеса Питера Шеффера в отличие от пушкинской — не о зависти, убивающей гения, а о своеобразном понимании справедливости. Пьеса про то, что музыка пропадет, если каждый человек — не стараясь, не учась, не платя собою, — будет писать гениальную музыку. Тогда все это теряет смысл. На память пришло интервью известного писателя, который рассердился, что кто-то осмелился гениально писать о лагерной жизни, не испытав тамошние нравы. Вот так — взял и запросто все придумал, прочитав других писателей. Отрицать факт появления такого произведения нельзя, а смириться с его появлением было невозможно. Цена не устраивает. Как не устраивала эта цена известного драматурга, обвинявшего Александра Галича в присваивании себе чужих биографий. Не должен поэт писать песни от имени других людей, например зэков, потому что сам никогда не сидел. Себестоимость должна быть другой. И Сальери тоже не устраивает цена, которую Моцарт платит за свои творения. Навести порядок в искусстве справедливым распределением благ — занятие из разряда захватывающих, чтобы не сказать всепоглощающих. Театральный мир в реальной жизни знает по именам таких «перераспределителей благ».

Сальери также пытается уравнять себя с гением на абсолютно законных основаниях, сеющих некое равенство и братство среди людей, серьезно занимающихся служением великой музыке. Кто-то из критиков заметил, что роль Сальери исполнитель разворачивает до «ролищи», потому что лицедея в спектакле играет умеющий лицедействовать артист. Заметим, материал пьесы такое право актеру дает. Лицедействует герой Табакова искренне, радостно, с обилием гримас, безмолвных улыбок, кивков, поклонов, досказывающих жестов, лицедействует торжествующе и даже аппетитно, как аппетитно его герой все время поглощает вкусные сладости, как взахлеб ухаживает за женой Моцарта, выпевая стоном «Ла дженероза!». И не понять в эту минуту, что привело его в восторг, женщина или чревоугодие. Артист играл щедро, но уверенно и расчетливо управляя симпатиями зала. Это был праздник игры, в изобилии зрелищных приемов, в остроте подачи — на грани с остротой спорта или азартной игры открывалась замечательная психологическая наблюдательность, точность и мастерство актера. В один жест, одну рельефную позу, которая будто поверх рисунка была обведена пером с нажимом, он заключал цельный кусок физической жизни.

Традиционному Сальери всегда оставляли крошечку места для сочувствия. Сочувствовать Сальери в исполнении Табакова было невозможно. Он отнюдь не злодей — просто чистой душе завидует плоть, которая не мыслит жизни без мягкой постели и фарфора. Кто такой Сальери в исполнении Табакова? В спектакле — чиновник при дворе императора Иосифа II, веселый умный интриган, хитроумный циник со вставной челюстью. Запомнилась легкость, с которой герой, выбрасывая челюсть в стакан с водой, облачается в серебряный халат и, безмятежно улыбаясь, откровенничает о низости своих поступков. Сальери в спектакле — не музыкант, но он «словно проклятьем награжден другим даром» — способностью увидеть и познать творца. Это дар постижения чужого таланта не дает ему покоя, потому что осознает отсутствие таланта у себя. Знать и понимать не означает уметь. И гложет его днем и ночью неспособность создать нечто серьезное, не дает удовлетворения умному Сальери. Тяжелый дар — не лгать самому себе, видеть себя без прикрас как в прошлом, так в настоящем и будущем. Но Сальери не может смириться с данным положением и пытается уравнять себя с гением на абсолютно законных, как ему кажется, основаниях, сеющих некое равенство и братство среди людей, серьезно занимающихся служением музыке. Кропотливая работа вероломного ума приводит к жестким действиям о необходимости наведения порядка в этом мире: «Нет богохульства, на которое не пошел бы человек, ведущий такую борьбу, как я». Но что остается делать, если музыку твою не исполняют, а имя не звучит на устах современников?

Сальери тратит массу усилий на то, чтобы насытить жизнь удовольствиями от самой жизни, упивается ухаживанием за молодой женщиной, радуется принесенным яствам, между делом слушая моцартовскую серенаду, с удовлетворением констатирует: случайность беспутного мальчишки. Встречи с музыкой для Сальери-Табакова вообще нечто второстепенное. И лишь когда читает принесенные Констанцией листы, оставшиеся после смерти Моцарта, ужасается собственной ошибке. Сцена проходит в тишине, реплик у Сальери нет, но талант и опыт исполнителя делают молчание на редкость звучащим и содержательным. Сергей Юрский справедливо полагает, что «пауза время творчества зрителя, и умение держать паузу — одна из высоких степеней мастерства актера», «нужно получить право на паузу — она должна быть подготовлена актером, только тогда она обретет силу в насыщенной атмосфере»[70].

Ничто не могло разрушить в спектакле «тугую тишину паузы». Казалось, мы вместе с Сальери осознавали: ушел гений и унес с собой «внутреннее ликование», позволяющее «импровизировать любовь и музыку жизни». Но сама жизнь всегда больше таланта, она несет неведомое и прекрасное, посему и любить ее следует больше, чем искусство. Только тогда мы станем чуточку Моцартом и перестанем быть Сальери. Спустя столетия о Сальери не стоило бы и вспоминать, если бы по сей день не существовало сальеризма, сильнейшего оружия всех, кого чем-нибудь обделила природа. Опасна не мечта Сальери, его проблема начинается там, где кончается мечта и приходит ее уродливое воплощение. И тогда Сальери в желании достичь заветного проявляет страшные способности. И, как правило, одерживает силовую физическую победу. Но терпит поражение духовное, поэтому мается, не находя себе места на земле. Страдать ему не суждено, это привилегия остается за Моцартом.

События в судьбе артиста развивались стремительно: параллельно со спектаклем «Амадей» начались репетиции пьес «Юристы» Р. Хоххтута и «Серебряная свадьба» А. Мишарина. А между ними состоялась премьера еще одного спектакля, заслуживающая внимания. Это была «Скамейка» А. Гельмана. Роль Табакова в нем странным образом заставляет вспомнить его последнюю работу на сцене «Современника». Герои спектаклей разные, но оба были из одной реальности, оба страдали от недовоплощения, о чем грезили в юности. Ну вот не сошлось, не случилось, что называется, не «встроились» герои в процесс, как уточнил позже один из вершителей этого процесса — «не встроились в рынок». И некого винить. Оба не заметили, как в жизни сменились нравственные ориентиры, размылись границы между добром и злом, снизились моральные требования. То, что сегодня не является секретом и много раз описано, тогда ощущалось смутно, словно люди боялись смотреть правде в глаза и назвать всё своими именами.

Спектакль «Скамейка» — это дуэт личностей, грандиозных мастеров своего дела. Критики сетовали на отсутствие серьезных проблем, что-то мямлили о маленьком человеке с его маленьким кругозором и вечным нытьем о маленьких проблемах, а на сцене в лице Татьяны Дорониной и Олега Табакова царила школа психологического театра, те законы игры, которые сегодня для многих непосильны. Все происходило на скамейке. Одна сидела, другой проходил мимо, побрякивая ключиками от машины, — так что вроде бы от собственного авто. Она рассказывала, как хорошо все у нее в жизни: муж, семья… Они врали, фантазируя, как хотелось бы жить, как должно быть, как сходились, расходились. И здесь, над скамейкой, для них пролетали мечты, а для проезжающих где-то за скамейкой, за парком, на черных «Волгах» — жизнь была реальна. Узнав друг о друге все, как есть, все как было, всю горькую правду, они прониклись взаимным сочувствием.

Не жалею, что в свое время заплатила за вожделенный билет двойную цену — спектакль того стоил. Незабываем азарт, с которым актеры играли своих героев. Сейчас так не играют — то ли тратить чувства не хотят, то ли просто забыли, как это делать. Главной рецензией на спектакль был зрительный зал, который замирал, хохотал, аплодировал по ходу действия. Зал отзывался на убитую потребность любить и быть счастливыми вопреки всему тому, что говорили персонажи. В спектакле звучала острая горечь заболевания общества, которое точно диагностировал Александр Вампилов — «рак совести». Этот рак поразил героя, которого играл Олег Табаков, и расхлебывать его историю пришлось женщине, «обладающей волшебной силой русских баб собирать мужика, как разлитое по полу молоко. Это было ярким свершением Татьяны Дорониной, потрясающей актрисы», — признавал мастерство коллеги Табаков.

Его роль Мамаева в постановке «На всякого мудреца довольно простоты» была вводной, но Табаков вспоминал об этой работе тепло и серьезно. Роль бенефисная, принимали его на аплодисментах, и проблема была знакомая. Та же самая, о которой артист говорил, рассуждая о Хлестакове: готовность жить на потребу. Жил Мамаев бодро и весело потому, что был готов на все. Вы хотите меня видеть таким? Пожалуйста! Могу быть левым, могу правым, могу быть центристом, а могу талантливым, могу бездарным, могу быть нежным, а могу быть жестоким. Откуда такое решение роли? Из жизни, конечно. И болезнь героя — тоже болезнь нашего времени.

У Табакова были свои накопления, что всегда присутствовало на сцене «Современника», где актер сыграл лучшие роли. На мхатовской сцене он словно выскакивает из рядового течения жизни, внутренний ритм реальности вокруг его персонажей образует некое новое силовое поле. Рисунок роли детален, но не мелочен. Непременными остаются психологическая тонкость, изящество, естественность, непрерывность жизни в образе, наконец, непринужденная импровизация, которая вносила бесценность маленьких подробностей. Но жизнеподобие — всегда только стартовая площадка, чтобы подняться над бытом. Не все удавалось на этом пути, но некоторые работы оставили огромное количество страниц умного разбора серьезных критиков. А Табаков при всех обстоятельствах сохранял критичность и мятежность ума, он соединял эмоциональную энергию и сарказм, посему спокойно признавался в своих неудачах. Провалов не было, но отнести к удачам Фамусова в «Горе от ума» он не посмеет, да и о Сорине в «Чайке» скажет откровенно: «Ввод, который остался на уровне ввода». Как и о роли Голощапова в спектакле «Серебряная свадьба» по пьесе А. Мишарина. Усмехнется, добавив: «Такие были времена…»

Сегодня и профессионалы с трудом вспомнят сюжет мишаринской пьесы, которая в свое время прошла широким экраном по театральным подмосткам страны. С первого появления на сцене героя Табакова было ясно — играет мастер, своего рода поэт актерского умения. Без видимых усилий набрасывает несколько штрихов и виден тип, характер. Барашковая шапка и добротное пальто сидят на нем как форма, он знает все тонкости служебного общения и держится вполне уверенно. Герой привык создавать нужные ситуации, привык быть лидером, явно любуется умением вести разговор, снисходительно наблюдая за собеседником. Если надо — будет запанибрата, но не пропустит момент, когда можно прикрикнуть на сослуживца. Запомнилась сцена, где Голощапов сводит счеты со своим бывшим начальником. Всю жизнь он пресмыкался перед ним, подлаживался, ловил взгляды, угадывал мысли. И вот настал час, когда он все скажет, все скажет, что наболело! И в словах правды, а это была правда, вдруг на глазах появлялся мстительный, злобный, мелочный хам. Актер бесстрашно откроет человека без маски, он еще несколько минут назад был легковесным, по-своему даже обаятельным, и зритель вдруг осознавал: был таким, потому что боялся, а когда страх исчез — и вылезла сущность подлеца.

После тринадцатилетнего перерыва, в 2001 году, на мхатовскую сцену вернулся Михаил Булгаков. История с «Кабалой святош» — сюжет, который завязан на Олеге Ефремове. После смерти Смоктуновского и болезни Ефремова режиссера просили возобновить спектакль с Табаковым, но Адольф Шапиро отказывался. Во-первых, потому что спектакль был поставлен в расчете на Ефремова, во-вторых, изменилось время, а значит, и взгляд на пьесу. В-третьих, спектакль, как считал режиссер, устарел эстетически. Но Ефремов настойчиво возвращался к мысли возобновления постановки, и Шапиро не мог сказать ему «нет», Ефремов тяжело болел, но и на «да» режиссер не решался.

Дальше случилось так, что в день похорон Олега Николаевича в «Табакерке» шел спектакль «На дне». И в перерыве между актами к Шапиро подошел играющий Луку Табаков (понятно, в каком они были настроении) и сказал: «Давай сделаем то, о чем просил Олег, но так, чтобы это был совсем новый спектакль с другим художником, другим композитором, другими актерами». И отказаться было уже невозможно. Адольф Шапиро новую версию ставил с другим эмоциональным ощущением. Прежний спектакль был о художнике, уставшем бороться с миром. Этот — о художнике, борющемся со временем и «с предначертанностью судьбы». В прежней версии Табаков был тоже занят, играл Бутона. В связи с участием Табакова в роли Мольера хотелось бы вспомнить одну сцену из прежнего спектакля. Мольер Ефремова был прежде всего талантливый актер, который гениально роль напишет и сам с упоением гениально сыграет, а одновременно короля втянет в свою игру, и дуэлянта, убившего его, воскресит и пригласит принять участие для разрешения своей ситуации. И все тот Мольер играл с вдохновением, получая сам удовольствие. Предугадать его реакцию или вычислить поступок невозможно. Его актерский гений завораживал. А рядом с ним — Бутон — неудачник, неталантливый человек. Он постоянно шутит, гаерничает, подхихикивает над собой и окружающими и сам уже не понимает, про что шутит, над кем пытается смеяться. «И вот этот человек сидит один ночью в театре. Мольер умер. И как просто, необъяснимо жестко звучит наконец-то естественный его голос: „Почему вы не идете к нему?“ — „Не хочу“. И в этой естественности интонации такая пропасть между театром и жизнью, вымыслом и реальностью»[71].

В новой версии Мольер Табакова — прежде всего настоящий хозяин театра. Земной, реальный, без романтики и величия. Кажется, он только что покинул свой кабинет, чтобы сыграть роль. По тому, как он надевает парик или поправляет перед зеркалом костюм, заметно, что перед нами профессионал, знающий ремесло в мельчайших подробностях. Он выходил на сцену легкий, быстрый, с невероятной решимостью, и становилось ясно: перед таким директором откроются все двери начальников, ему пойдут навстречу в любых просьбах и желаниях. Но когда в последней сцене он вдруг вопреки логике благоразумия не остановится и доиграет роль до конца, возникнет нечто такое, что сильнее земных желаний человека — это голос таланта, который поведет за собой артиста. Он смешно и трогательно протанцует своего Аргана и вдруг завалится мешком на голые подмостки. Табаков играл великого артиста Мольера, который умер на сцене.

***

Вступив в 2000 году в должность художественного руководителя МХТ, Олег Павлович как актер многое потерял. Приходилось соотносить свои нереализованные планы с интересами МХТ, его Театра-студии, отказываться от интересных предложений. Это десятилетие, когда у него еще оставались силы, стало огромной могилой для многих несыгранных ролей. Вспоминается вступительная речь в Художественном театре, который он принял после ухода из жизни Ефремова по долгу памяти и совести. Фантастически трудолюбивый, идеально дисциплинированный и беспощадно требовательный, он говорил жестко и прозаично, без патетики и поэзии. Было сказано о ближайших планах, но более всего — о дисциплине и профессиональной этике.

Начиная новое и трудное поприще, Табаков оставался верен себе. Извилистость истории, незыблемость и вместе с тем условность традиций этого огромного дома его не пугали. В той простой и строгой речи не было размышлений ни о болевых точках времени, ни о тревожащих зрителя вопросах, словно руководитель устал от усилий настраивания на волну сегодняшнего дня. Но слово «современность» оставалось «главным на гербе Табакова». Он даже подсказанную идею устранить букву «А» из мхатовской аббревиатуры воспринял как «обозначение поворота от академизма в сторону современности, пусть даже скандальной». Конечно, он видел, что время вносило коррективы в систему ценностей. В новые времена часто в цене были просто «успешные и востребованные», а еще двадцать лет назад в театре нужны были не просто востребованные, а способные сказать своим участием в том или ином спектакле нечто общезначимое и важное. И нужен был актер думающий, самодостаточный, потому что любая красота без одушевления, без мысли считалась ущербной.

Табаков видел, что условность и знаковость теснят на сцене живого человека. Молодые режиссеры более всего думали, в какую позу актера поставить, какое скабрезное слово прокричать в зал, чтобы спектакль собрал публику, имел у толпы успех. Но занудного скулежа, сетований у Табакова это не вызывало. С «аппетитом к жизни» он никогда не расставался, внушая доверие не просто серьезностью, но и фанатичностью отношения к театру. Кроме того, никаких кардинальных изменений в театре ХХI века он не видел. Театр до конца жизни для него оставался рутинным делом. По его мнению, человек, работающий в театре, не может соотносить свой жизненный и эмоциональный опыт с жизненным и эмоциональным опытом сцены. Так что он не видел ничего такого, что могло бы свидетельствовать о каком-то новом пути развития театра, как можно сказать в социально-экономическом плане: вот социализм, а вот коммунизм. Может быть, поэтому усмехался на частый вопрос журналистов: а какова программа театра, где стратегия? В ответ, словно не слыша вопроса, подробно говорил о планах на сезон, на три года…

Действительно, о какой программе театра могла идти речь, когда сама жизнь в начале 2000-х проходила без внятных программ и серьезного осмысления происходящего руководителями страны? То время напоминало ситуацию, когда объявили на самолет посадку, все кинулись занимать места, а когда взлетели, вдруг осознали, что никто не объявил место приземления. Порой было тошно, а выйти некуда. Так и летели, мало что понимая. Ломалось время, заново кроилась история, из театра ушел привычный герой, от него освободились как от ненужности, судорожно искали нового, но мало что получалось. Творческая программа, пожалуй, была в то время только у Петра Наумовича Фоменко, который получил, наконец, вожделенное здание и со своими учениками воплощал все, что накопилось в душе Мастера за долгие годы гонения. Но и он никаких программных речей не произносил.

Табаков на замечания критиков отвечал иногда едко, а часто грустно, признаваясь: «Сегодня героев просто нет, да и не может быть, что-то не шибко помню, чтобы французская революция рождала обилие героев. Все больше Тартюфы или какие-то пакостники, дурачки вроде Журдена. Для меня герои — настоящие, не киношные — просто русские интеллигенты: Лихачев, Солженицын, Астафьев, те, которые умудрялись сохранять достоинство и в прошедшие эпохи и сегодня, так бывает, когда пишешь, думаешь, живешь вглубь». Поэтому он называл имена авторов, режиссеров и часто такие интервью заканчивал словами профессора Серебрякова: «Надо, господа, дело делать!» Казалось, эти слова Табакову очень нравились. Какое-то время (особенно в период репетиций «Дяди Вани») он, помнится, пользовался ими как боевым девизом.

Табаков принял хозяйство театра, у которого было как великое прошлое, так и накопившиеся проблемы последних десятилетий. Чтобы их решать, нужно было иметь не только профессиональную готовность, но и азарт, известную долю авантюризма. Новый руководитель, оставаясь реалистом, сумел принять ситуацию такой, какова она была. Это качество — бесстрашие принятия реальности и бескомпромиссность разрешения трудностей — чисто табаковский подход к делу. Но при этом никогда не изменял своим принципам. Поколение «оттепели» в его лице получило самое деятельное и успешное воплощение. И в деловом смысле он оказался не менее одарен, чем в актерском мастерстве и педагогическом даре. Записной лицедей Табаков был рожден хозяином дела. Судьба распорядилась верно, вручая ему большое хозяйство. На него невольно заглядывались, когда действительно со знанием дела он читал бумаги и отчеты о расходах, приходах, сборах, об окупаемости спектаклей, о том, какие постановки и в какой срок дают профицит. Слушать начинали с улыбкой, но весьма скоро замолкали. Иногда казалось, что он гениально играет новую роль в жизни. Термины в эти минуты звучали в его устах как строчки поэзии. Вот уж кому ликвидация социалистического строя не нанесла урона, казалось, просто освободила от пут, открыла простор для инициативы! При этом его здравый смысл всегда оставался артистичным и удивительно обаятельным. И снова в эти минуты на память приходил его трогательный Илья Ильич Обломов, хотя о реальном Табакове все чаще говорили — «новый русский». Правда, своими подначками и скоморошеством он часто сбивал с толку. Особенно любил это делать по отношению к журналистам.

Если в театре возникала какая-то неоднозначная ситуация, он мгновенно перехватывал инициативу и приглашает критиков «поговорить». Поговорили. Сам Олег Павлович был в эти минуты неподражаем, превращая намечавшийся диалог с неприятными вопросами в остроумный моноспектакль. При этом непременно напоминал собравшимся в зале, что открыт для критики. Но всегда так ловко держал удар, что скорее нападал, чем защищался. Несомненно, он всегда оставался хорошим политиком. Никогда не зависел от мнения толпы, но был далек от пушкинского «хвалу и клевету приемли равнодушно». Его политика была открытой, он всегда был готов прислушаться к конструктивным советам, как, впрочем, вовремя остановить указующие персты в ложном направлении. Словом, во всех ситуациях присутствовало единовластие без самодурства. Вспоминается ситуация в студии канала «Культура». Театральный критик, апологет искусства Германии, на все лады пела дифирамбы немецким театрам, весьма грубо намекая на несостоятельность происходящего на российской сцене. Тут слово взял Табаков, и уже через минуту зал умирал от хохота. Актер пересказывал спектакли, которые он видел в Германии. Рассказывал о том, что видел, как понял увиденное. А когда хохот утих, спросил критика: «Вы хотите это увидеть на российской сцене?» Та в ответ промямлила, мол, я так, конечно, сказать не могу… «И не надо!» — подвел черту Табаков.

Когда кто-то посетовал на то, что вы, мол, «ставите, черт знает что, да и жизнь у вас на сцене какая-то мрачноватая», — он парировал словами известного руководителя Малого театра Южина: «Ставим тех авторов, каких имеем, а жизнь на сцене та, которая бушует за стенами театра». Чувство современности у него было в крови, и поступки совершал «с прямотой и отвагой власть имеющего». Исчезновение буквы в мхатовской аббревиатуре, вызвавшее так много нареканий, было продиктовано именно этим ощущением. Человек он был стремительного ума, уникальной внутренней дисциплины, а решительность и самоотверженность не способствовали к подчинению обстоятельствам. Не было своих идей, брал чужие и усиливал их, подтверждая каждым прожитым днем, что Театр — это Театр, ни университетом, ни философской кафедрой, ни амвоном для проповеди он стать не может. Если кто-то будет пытаться выстроить логику его творческих поисков того времени, указать направление, — быстро остановится в недоумении. Остановится и озадачится пестротой и кажущейся непоследовательностью.

Следует заметить, что за свою жизнь Табаков играл много разного, подчас неожиданного. Поэтому человек, знакомый с биографией руководителя, не удивится ни выбору пьес, ни приглашению режиссеров. В МХТ присутствовал весь спектр наличной режиссуры — отечественной, да и не только. Тут всемирно известные имена и никому не известные. Разнообразие лиц, поколений, возможностей. Нет только в этом разнообразии заурядности, усредненности, инерции, безразличия. Да, он хотел успеха и себе, и коллегам, хотел по-прежнему зрительской любви за дело, которому служил, и по-прежнему был открыт миру и таланту. Профессиональной и лабораторной замкнутости не понимал и не принимал. Он, словно первопроходец, осторожно нащупывал путь, делал новый шаг, не думая, мол, сейчас сделаем эксперимент, а потом сделаем вывод. Да и некогда было экспериментировать, мхатовская труппа — огромная, а были еще актеры «Табакерки», а он как никто знал, какое влияние на профессиональный климат в коллективе оказывает неработающий актер. Ощущая себя на перепутье дорог, он хотел, чтобы как можно больше коллег жили в состоянии профессиональной готовности, часто слыша в свой адрес упреки во «всеядности», в желании всюду отметиться.

В свое время к юбилею Инна Соловьева составила список имен, которые появились в афише театра с приходом Олега Табакова. По алфавиту: Богомолов, Брусникина, Бутусов, Врагова, Григорян, Гришковец, Еремин, Женовач, Карбаускас, Кац, Машков, Петров, Писарев, Серебренников, Скорик, Рыжаков, Чусова, Черепанов, Чхеидзе, Феодори, Франдетти, Шапиро, Шейко, Яковлев, приглашенные финка, француженка, чех, поляк, венгр, японец. И это еще даже не половина «режиссерского состава»! Приглашались все, кроме тех, кто вел свой театр. Со всеми остальными политика велась по принципу «милости просим». Тадаши Судзуки так Тадаши, почему нет? Замечательная фигура! Инна Натановна заключает: «Они не монтируются, эти люди, и спектакли их не объединишь. Это все идет параллельно. Но, по Лобачевскому, это где-то, может быть, и пересечется. Как Бог даст! — надеется критик. И Табаков — русский деловой человек еще и потому, что он не боится этого — как Бог даст. Имеет основания полагать: Бог вправду даст. Самому при этом лучше бы не плошать. Но даже и оплошавши — как-нибудь выберемся».

Одно нельзя отрицать, перечисляя упомянутые имена, — панорамное представление режиссуры и драматургии налицо. Об этом говорит и актерский состав труппы МХТ. По приглашению Табакова в труппу театра вошли Ольга Яковлева, Авангард Леонтьев, Алла Покровская, Валерий Хлевинский, Борис Плотников, Константин Хабенский, Михаил Пореченков, Михаил Трухин, Марина Голуб, Анатолий Белый, Владимир Краснов, Сергей Сосновский, Дмитрий Назаров, Николай Чиндяйкин, Паулина Андреева, Алексей Кравченко, Дарья Мороз, Дмитрий Дюжев, Ирина Пегова, Юрий Чурсин, Максим Матвеев и другие. И что бы там ни писали, как бы ни обсуждали, Московский Художественный театр до последних дней жизни Мастера был одним из успешных театров страны. Очереди в кассу в день открытой продажи билетов выстраивались на весь Камергерский. Тут не поспоришь — сделал это именно Табаков.

Репетируя, играя премьеры и текущие спектакли, он сложил с себя полномочия ректора Школы-студии МХАТа, но остался педагогом — и в той же Школе-студии, и в другой студии, американской. Сначала был только художественным руководителем МХТ, но затем взял полномочия и директора. Плюс кино и общественные обязанности. По складу личности он не только не тяготился масштабом ответственности, а, наоборот, считал, что так и надо жить. Факт престижа, имидж продвинутого деятеля новой формации — эти вещи для него были важны, чего он никогда не скрывал. Табаков внимательно вглядывался в неоднородный зал, кто сегодня его заполняет, Вернее, залы, потому что за время его руководства в Театре появились Новая сцена, Малая сцена, Учебная… Везде шли спектакли, и если где-то случалось непонимание, огорчения особого не испытывал. Не приняли, стало быть, не приняли, живем и работаем дальше. Некоторые объясняли просто: мол, его волнует только прибыль. Думается, было не так. Просто пережитое и прожитое бурной жизни позволяло спокойно воспринимать любой результат.

Да, театр без зрителя для Табакова представлял занятие бессмысленное. Успех оставался главным критерием. Зал должен быть полным, пусть это будет помещение размером лестничной площадки. Но уважение к русской культуре он сохранил до конца своих дней и никогда не пытался строить театр на принципе «деньги — прибыль и еще раз деньги». Духовные ценности не материальны, идеология основывается на духовности, деньги не определяют доступ к таланту, за деньги талант купить нельзя — эти истины можно проследить по его поступкам. Просто дорогу к счастью каждый сам находит, и порой это удается, только разрушив кем-то установленные барьеры и понятия. А в перерывах между выпусками новых постановок, словно по мановению волшебных сил, была проведена крупномасштабная реконструкция Основной сцены и зала, благодаря чему МХТ им. А. П. Чехова стал одним из самых технически оснащенных театров мира. Обновились вся верхняя и нижняя механизация уникальной мхатовской сцены, все звуковое и светотехническое оборудование, залу было возвращено первоначальное шехтелевское оформление.

В 2014 году по инициативе Табакова перед зданием театра в Камергерском переулке был открыт памятник основателям МХТ В. И. Немировичу-Данченко и К. С. Станиславскому, в 2015 году начато строительство филиала МХТ на пересечении проспекта Андропова и Нагатинской улицы (станция метро «Коломенская»). Придется согласиться с его словами: «Я оглядываюсь назад, на результаты своей работы, и мне кажется, что пахал не один, а трое, а иногда и больше». Вот уж не повернется язык сказать о нем, что «жизнь пронеслась без явного следа». Но если бы самого Табакова спросили, какое амплуа его деятельности ему дороже, он, скорее всего, ответил бы: актерство. С тех пор, как из руководителя родной «Табакерки» он превратился в главу МХТ, то есть в одну из первых руководящих персон театральной России, он успел сыграть на сцене Мольера, Нильса Бора, Тартюфа, профессора Серебрякова, купца Прибыткова, помещика Плюшкина, графа Альмавиву, Степана Судакова, Бургомистра… Это — из сыгранных на сцене в последние годы, а ведь были еще и старые, продолжающие свою жизнь в МХТ и в «Табакерке».

Замечательный критик Александр Соколянский однажды сказал: «Ходят легенды, что Табаков, повернувшись к залу в полупрофиль, может одной половиной лица заставить зрителей рыдать, а другой расколоть партнеров по сцене до непобедимого хохота». Легенда в искусстве, при всей ее неправдоподобности, порой выражает суть явления или человека точнее любого факта. Арсенал его приемов как будто наизусть выучен постоянным зрителем, но вы и по двадцать пятому разу будете умиляться над интонациями такого родного голоса. Демонстративно не молодясь, раньше срока перейдя на стариковские роли, он никогда не сработал вполсилы, круто менял амплуа, едва возникал риск однообразия. Наивно полагать, что Табаков не знал ошибок, жизнь без этого не бывает, но он как-то так себя обустроил, что внимание на срывах не фокусировалось. Нет мало-мальски серьезного анализа, почему та или иная роль не получилась. И хотя есть мнение, что критик пишет ярче и серьезнее, когда делает разбор неудач, почему-то мало находилось охотников делать это в отношении Табакова. Может быть, потому что он сам не драматизировал события в своей жизни, никогда прилюдно ни о чем не сожалел, ни разу никого не обвинял. Казалось, некогда ему этим было заниматься, работал как турбина, а при таком варианте и ритме деятельности удач всегда больше, чем промахов.

Из ролей последних лет ближе всего по взглядам и убеждениям был к нему Флор Федулыч Прибытков в «Последней жертве» — бесспорная и важная удача. Появление на сцене Табакова-Прибыткова зал встречал аплодисментами, словно признавался: верим всему, что дальше случится. И пришлось поверить невероятному. Надо ли говорить, что мы живем в твердой убежденности, что у нас порядочный человек честно нажить большой капитал не может. Наша «болезнь общественного сознания» опасна, потому что тормозит развитие личности. Создавая образ симпатичного, умного и честного промышленника, Олег Табаков выполнял важнейший социальный заказ. Соотнести роль с исполнителем, наверное, было бы любопытно и заманчиво, но вульгарно. Сходство читалось, но речь шла о моральных основах жизни русского капиталиста. Невольно на память приходило «честное купеческое слово», которое, как свидетельствовали современники, было крепче всех писаных законов. Да и сам Флор Прибытков крепко стоял на земле, счет деньгам знал, способен вывести на чистую воду любого негодяя, бойкого мошенника сам облапошит, но с порядочными людьми он ведет себя порядочно.

Все в этой роли шло Олегу Табакову: и тихие мягкие интонации, и выверенная неторопливость плавных движений, и здравая рассудительность. Невольно в памяти возникает картина, когда Прибытков делает предложение молодой вдове и как принимает с облегчением отказ: женщина собирается замуж, на содержание она не пойдет. Он понимает: она не врет, значит, все по-честному. И для него это главное. Но вот в следующей картине она приходит просить денег, кокетничая и заискивая, и герой с нескрываемым огорчением задумался: неужели ошибся? Он всему знает цену и готов платить за все так же честно, как платит налоги. Он и обязанности культурные готов оплачивать, ничего не понимая в искусстве. Если женщину, которая нравится, можно купить, будет покупать, а вот если она не продается, нужно брать замуж, все опять же открыто, по-честному. И все в роли Флора Федулыча так шло к Табакову, его возрасту, стати, положению, что было ясно: этот персонаж нравится, близок самому исполнителю. Одновременно с этой постановкой шли спектакли «Дядя Ваня» А. Чехова, «Копенгаген» М. Фрейна, «Тартюф» Ж.-Б. Мольера, в которых Табаков играл профессора Серебрякова, ученого Нильса Бора, циничного лжеца и обманщика Тартюфа.

Последняя роль оставила у зрителя недоумение. Вероятно, что-то не совпало с умонастроениями актера, не случайно во время работы над спектаклем он признавался: «Вот сыграю Тартюфа и больше новых ролей брать не буду». Признаваясь, что сам он спектакль «Тартюф» не любит, Табаков с укоризной добавлял: а народу нравится. Еще бы не нравилось! Стоит только вспомнить уморительные гримасы, которые актер строил партнерам, да еще сопровождал неожиданными голосовыми переливами, все его «фирменные» улыбки, обилие интонационных и пластических острых приемов. Парится в баньке с двумя монашками, возлюбленной поет вместо серенады «Тишину над Рогожской заставою» и, «не отходя от кассы», приступает к тому, ради чего пел. Кульминация — стриптиз за ширмой, который высвечивает экран. Спросите: а при чем тут Мольер? Ни при чем. Речь не о нем и не о пьесе.

Авторы, писавшие о театре, дружно признали спектакль неудачей. Рецензии различались лишь степенью неприятия. Известно, что сценический эффект основан на конфликте двух взаимосвязанных задач: верность, близость к первоисточнику и независимость от него. Обрести свободу можно, если серьезно и ответственно пройдешь все смысловые лабиринты авторской логики в пьесе. Не сделаешь, не сумеешь, не захочешь — родится логика или бытовой истории, не имеющей отношения к искусству, или возникнет куча словесного мусора, из которой озадаченный режиссер засучив рукава примется лепить «нечто вразумительное». Имя этому факту — «культурное худосочие». Когда режиссер Нина Чусова в интервью рассказывала о придуманном уголовном прошлом героя комедии «Тартюф», это не смущало. А почему бы и нет, если это будет «по серьезу»? Но когда герой Табакова напомнил пахана из «Джентльменов удачи», стало грустно. Все-таки герой Мольера, как и его автор, явно были умнее тех, что царили на сцене. Стало непонятно, как воспринимать увиденное: играли то ли капустник советских времен, то ли шло студенческое пересмешничество. Работали предельно грубо, тупо. Много придумали для того, чтобы повалять дурака, но авторский сюжет размыли, а свой, театральный, не сочинили. В таких ситуациях и талант большого актера не спасает, его мастерство становится навязчивым, а все «пиршество красок» существует вне смысла и сути характера. А вместе с тем «пафос балаганного гаерства» разыгрывался в изысканных декорациях, в расписных костюмах… Дорого, богато — но зачем?

Сегодня на спектаклях засыпаешь не от скуки, а от агрессии и безвкусия. Ушло из театра уважение к живому существу, каким является пьеса — в художественном произведении есть нечто страдающее, требующее любви и защиты. Автор, отстаивая правду, прошел муки цензуры, нажил кучу врагов, что требует как минимум уважения и понимания. Неправда, будто спектакль способен улучшить пьесу, прикрыть ее грехи. Приблизительность не обернется на сцене точностью. Надуманное не превратится в искреннее, а искусственное не станет естественным. Драматург создает содержание театрального искусства, а режиссер должен разгадать драматургию, подчинив этому приему все компоненты театрального искусства. Так рождается художественный театральный образ, воплощенный в актере. Да, публика ходит в театр смотреть хорошее исполнение хороших пьес, а не саму пьесу: пьесу можно и прочесть. Но каждый раз это должно быть не просто хорошее исполнение, но и своя история, будто вчера написанная. С годами, когда публика сразу в твоих руках, когда зритель ценит в актере не столько качество, сколько имидж исполнения, даже большому артисту работать становится сложнее. Громадный опыт не столько облегчает, сколько настораживает. Не зря говорят балетные: «приходит опыт, пропадает прыжок».

Первенство режиссера Табаков никогда и с годами не оспаривал, но слепо подчиняться, оставаться только исполнителем просто не мог. Поэтому иногда оказывался смелее замысла и дальновиднее постановщика. И конечно, сохранял так любимую зрителем радостную зрелищность, юмор, иронию, сарказм, где все проявления жизни телесной и духовной жили в музыкальном единстве. Часто говорили — переигрывает! Но никогда не было, чтобы кто-то заметил, мол, недоиграл. Да, порой не хватало чувства вкуса, меры, строгому глазу он казался богачом, который неумело тратит богатство. Но так не хватает сегодня его фирменных комических добавок, странных необъяснимых гримас, что невольно приходят на память известные слова «что в легкомыслии есть мудрость, в поверхности — глубина».

Комедия англичанина Майкла Фрейна «Шум за сценой» в свое время имела большой успех на российских подмостках. Затем у автора последовала череда неудач, а когда появилась пьеса «Копенгаген», театры даже не знали, как реагировать. С одной стороны, чувствовалась рука серьезного мастеровитого драматурга, но тема о проблемах ядерной физики, повествовательность диалогов, участниками которых являлись ученые с мировыми именами, ставили закономерные вопросы: а будет ли это интересно зрителю? Театру — да, а зрителю? Если бы Фрейн написал повесть или эссе, получилось бы интереснейшее произведение. Но он написал пьесу, словно забыв, что у театра, как и в физике, существуют свои законы. Не случайно, познакомившись с пьесой, многие говорили, что это творение исключительно для радиотеатра. Обеспокоенность была понятна, и в пылу разговоров на эту тему Табаков бросил фразу: «Если зритель начнет голосовать ногами, придется уходить из театра». Не пришлось: нельзя сказать, что был оглушительный успех, но уважение постановка вызывала.

Суховатый, сдержанный, малоподвижный спектакль странным образом втягивал в суть обсуждаемых проблем, хотелось не то чтобы разобраться в тонкостях спора двух ученых, хотелось узнать, что за люди были в этом споре, которые своими открытиями привели мир к пропасти исчезновения. Табаков, от природы тяготеющий к щедрым краскам, играл Нильса Бора сдержанно, без эмоционального нажима. Но была в его существовании какая-то элегантность, даже юмор неожиданно ощущался в философских рассуждениях. Что там публика понимала, судить трудно, но слушали внимательно. Да и Борис Плотников, исполнитель роли Вернера Гейзенберга, ученика Бора, словно забыл о своих привычных интонациях вдохновенного романтика. «На вселенском пиру халтуры» появился спектакль совсем непростого содержания, где артисты работали четко, подробно, информативно. И прав был рецензент, который отметил, что «актеры давно на этой сцене не играли с таким благородством и достоинством». Режиссер Миндаугас Карбаускис и художник Александр Боровский сработали без излишеств, словно помня, что зритель подустал от театральной «развлекухи» и не нужно завоевывать аудиторию любой ценой, да и остались еще те, которые хотят воспринимать театр местом, где можно разговаривать уважительно о вещах сложных и важных.

В дни подготовки к семидесятилетию артиста на «Радио России» в цикле «Антология рассказов А. П. Чехова. XXI век» Табаков прочел «Архиерея»: удивительный рассказ, написанный в 1902 году. Действие рассказа происходит на Страстной неделе, между Вербным воскресеньем и Пасхой. Архиерей умирает накануне Пасхи. Перед смертью у него открылось такой силы кровотечение, что как будто исчезло тело, а на лице остались только огромные глаза, и взрослый человек превратился в мальчика Павлушу. Физическое страдание и своего рода жертва кровью стали условием обратного движения времени, условием мифологического возвращения героя в детство, когда, казалось, даже воздух дышал радостью. До сих пор остается загадкой, как исполнитель, играющий блатного Тартюфа в грубом и упрощенном спектакле, мог одновременно так тонко читать рассказ, где тоска, чувство жизни и смерти «увлажняли слезами душу и сердце» слушателя.

У героя рассказа был реальный прототип — епископ Таврический и Симферопольский Михаил, умерший в 1898 году от чахотки. Чехов хранил его фотографию на своем письменном столе. Еще в «Комнате смеха» зритель почувствовал серьезность отношения актера к старости. Интересовала его, конечно, не дряхлость и физическое бессилие, а старость как вершина самопознания, способность думать и чувствовать во всю силу. И в этом был трагизм, ибо старость — время выводов, непреложных решений, нелицеприятных оценок, когда ничего нельзя изменить. Последнее событие в жизни Архиерея происходило на границе между живым и небесным, между далеким прошлым и настоящим, которые как будто сошлись в одной точке. Табакову было важно понять смысл положения человека на границе, когда жизнь героя окончательно не принадлежит ни одной из возможных реальностей, поэтому воспринимается как призрачная, миражная. В реальности Архиерей страдал физически от косноязычия жизни, он жил в полном безлюдии, его существование всегда раздваивалось между любовью к церковным службам, звону колоколов и невозможностью принять мусор жизни. И только в предсмертном сне он наконец обретает желанную свободу, когда в толпе людей, заполнивших церковь, вместе с ними оплакивает неизбежность боли и страдания. И возникало удивительное просветление, рождалось ощущение того, что с нашей смертью ничего в мире не кончается, а вероятно, не кончаемся и мы сами. Да, была тоска от пронзительного чувства жизни и смерти, хрупкости, разделяющей эти миры, но оставалась поэзия самой жизни, которая на этом свете всегда сильнее.

Чеховский рассказ о примирении с миром, в котором было много хорошего, много ненужного, много запутанного, а теперь вот как-то все распутывается само собою: «И ему уже казалось, что он худее и слабее, незначительнее всех, что все то, что было, ушло куда-то очень-очень далеко и уже более не повторится, не будет продолжаться. „Как хорошо! — думал он. — Как хорошо!“» Рассказ о смерти назвать радостным нельзя, но он тих и прозрачен. Читал Табаков спокойно, негромко, ничего не форсируя, ни на чем не настаивая. Звук приглушен, даже глуховат, но ритм выдержан в каждой фразе, скромная амплитуда так чиста, что казалась богатейшей коллекцией тонов. Все, что артист произносит, видишь в подробностях, реально осязаешь. Слово приобретало значение события, оно участвовало в действии и было способно идти мимо действия. Вне действия. Как известно, драматургия мысли — основа любого художественного чтения, и у Табакова был дар двигаться «в слове как в пространстве», он интонацией воссоздавал объем театрального пространства, артист играл слово, не лицедействуя при этом.

Наблюдать за Табаковым, за тем, как он думает, как, формулируя мысли в слова, уходит в глубь себя — было интереснейшим занятием. Было ощущение, что вместе с ним вы вслух размышляете. Так он включал слушателя в процесс рождения мысли. Порой трудно было понять, как это происходит. Есть люди, которые мыслят с пером в руках, и только что написанный текст, словно воронка, затягивает тебя в осмысление прочитанного. Актер Табаков мыслил так, что ты видел мысль как рождающийся на твоих глазах творческий акт. Его интонация, музыка чувства переносили тебя в насыщенное культурное пространство, и твое воображение рисовало картину мира в подробностях и нюансах.

Искусство Табакова-чтеца уникально. Конечно, это был театр — но театр особенный, собранный в одном актере. Не ансамбль многих или нескольких, а один актер, играющий целый спектакль. Здесь особая сила прямой связи: автор — актер — зритель. Исполнитель, исследователь и художественное слово существуют в нерасторжимой связи. Многие добавочные средства театральной выразительности отсутствуют. Нет обычного правдоподобного актерского поведения, особый смысл приобретает малейшее движение руки, наклон головы, пауза. Как сказал Вахтангов, в этом театре «надо играть скульптурно». Естественно, театр одного актера не терпит среднего уровня, и условием его существования является личность, способная к серьезному саморазвитию, философскому осмыслению литературы, с интересом к жизни людям, которые и есть подлинная ценность любого общества. Порой казалось, что в его голосе звучала сама жизнь, будто все случилось на самом деле. Разные эпохи, страны, события, герои, ожившие в его сокровищнице интонаций, словесных пассажей, получили звукоэмоциональное выражение. Персонажи Александра Пушкина, Николая Гоголя, Льва Толстого, Ивана Гончарова, Антона Чехова, Петра Ершова, Василия Шукшина, Виктора Астафьева, Чингиза Айтматова, Валентина Катаева, Марка Твена, Габриэля Гарсиа Маркеса и сегодня помогают увидеть мир целиком во всем его многообразии и целостности, не имеющим начала и конца.

В общении с любой аудиторией у Табакова на удивление органично возникали стихи, строки любимых Константина Симонова, Давида Самойлова, Бориса Пастернака, Александра Твардовского. Поэзия — всегда шифр, тайна. Во все времена поэзия ставила задачей формировать душевные качества. Работа над стихом предполагает особое творческое самочувствие, особый психофизический настрой. Трудом, талантом, терпением постигал он истину, энергию стиха. И художником стал, потому что проникал через речевую структуру в глубинные источники того, что Станиславский называл жизнь человеческого духа. Добавим, «жизнь духа» в конкретном времени и месте. Невольно в памяти всплывает его Василий Теркин из поэмы Твардовского; в исполнении Табакова невольно сработала генетическая память, были слышны эпичность и «скрытая теплота лиризма», демократизм и сложная музыкальность, «слабость сильных, нежность железных, надежность усталых». Невольно подкатывали слезы. И сегодня нельзя ждать развития мастерства без опыта таких актеров, как Табаков, без честной попытки дотянуть свой уровень до его исполнения.

К восьмидесятилетию Олега Табакова в 2015 году режиссер Константин Богомолов поставил для него спектакль по пьесе английской актрисы и драматурга Николы Маколиф «Юбилей ювелира», где актер сыграл Мориса Ходжера. И вновь Табаков был сам собой, без привычного лукавства и узнаваемых интонаций. Его герой чуть отрешенно, словно со стороны смотрит на происходящие события. Был в этой работе какой-то закатный отблеск, какая-то несуетливая подлинность. Блеск истинного профессионализма и бесстрашия заставлял задуматься о том, что не существует в театре ключа на все случаи жизни, театр никогда не будет суммой приемов, пусть даже гениальных. Прием может помочь понять многие вопросы, но никогда не раскроет тайну таланта. Магия творчества непобедима.

В последней роли актер потрясающе передал состояние старости, последних дней жизни, когда ритм внутренней жизни становится все реже, но насыщенней. Человек торопится подвести итоги, закончить все дела на земле. Конечно, старость — не лучшая пора в жизни человека, но, как заметил один автор, «именно она позволяет понять то, мимо чего пробегает молодость. В молодости все время хочется уйти „от себя“, в старости — прийти „к себе“». Поразителен покой, с которым артист играл эту роль. Порой зритель терялся: кто это размышляет об итогах жизни — герой или сам артист размышляет о завтрашнем дне, бесстрашно заглядывая по ту сторону бытия? Для героя пьесы в этой жизни остались только покой, воспоминания и раздумья. И мечта — дожить до девяностолетия. Но когда до заветной даты остается два месяца, врачи объявляют, что дни его сочтены. Счет идет на недели. Девяностолетие — день, о котором герой Табакова мечтал шестьдесят лет. Об истории, связанной с датой, он рассказывает своей сиделке. Ему исполнилось тридцать, когда он в ночь накануне коронации Елизаветы II приехал в Букингемский дворец за королевскими регалиями, чтобы перевезти их в Вестминстерское аббатство и сторожить до утра. Там он встретил девушку, говорил с ней, пил чай, танцевал. Она стала его королевой прежде, чем взошла на трон Соединенного Королевства. И они дали обещания друг другу: что он подарит ей немыслимое по красоте бриллиантовое украшение собственной работы, а она придет к нему на чай в день его девяностолетия и своего бриллиантового юбилея правления. И она пришла. И не важно, кто это был — королева, которой присягают на верность, или его собственная жена, — встреча состоялась. В памяти остались дрогнувший голос жены, которая видит близкий конец любимого, и муж, не теряющий достоинства и гордости в последние минуты. «Не вставайте», — говорит королева, прощаясь, а Морис вскакивает с места и долго смотрит вслед той, встречи с которой так долго ждал. Случилось, сбылось, произошло….

А еще были спектакли «Безумный день, или Женитьба Фигаро» Бомарше, «Год, когда я родился» по пьесе В. Розова «Гнездо глухаря», «Дракон» Е. Шварца — доброкачественные, разумные по задачам и средствам постановки, в которых участие Олега Табакова гарантировало аншлаг.

«Табакерка» работала полнокровно, в МХАТ в день продажи билетов очередь выстраивалась длиной в сотни метров. Круг учеников маэстро постоянно пополнялся, одна за другой проходили лекции, семинары, встречи. В 1992 году Табаков основал Летнюю театральную школу имени К. С. Станиславского в Бостоне (США).

Многие по себе знают, как с возрастом чувство ожидания, что случится нечто большое и серьезное, проходит, гаснет и чувство возможностей, а Олег Павлович в это время не расставался с мечтой о театральной школе для совсем юных ребят в России.

Глава шестая. Будущее театра, театр будущего

Кто следующий? Ты следующий!

Во многом еще несведущий,

Но ясную цель преследующий,

Моим оружьем орудующий,

Откликнись, Товарищ Будущий!

Леонид Мартынов

Сегодня он носит несколько громоздкое официальное название — Московский театральный колледж при Государственном бюджетном учреждении культуры города Москвы «Московский театр под руководством О. Табакова». Но чаще учреждение называют просто — Театральная школа Олега Табакова.

Объявление об открытии театрального колледжа, уникальной школы-пансиона, в котором стали учиться актерской профессии дети со всей страны, появилось в 2008 году. Мечта Табакова сбылась, и он четко и ясно излагал цели и задачи заведения в многочисленных интервью. Это была уже не студия, где процесс вхождения в профессию проходит в свободное от учебы время, — здесь профессиональное обучение является основой наряду с предметами, обязательными для средней школы.

1 сентября 2010 года состоялось торжественное открытие колледжа, который до сих пор остается уникальным и пока единственным в России. Впервые за четверть века было создано творческое учебное заведение, лишенное коммерческих целей. Оно призвано не на словах, а на деле выявлять юные дарования, помогать получить профессию всем, кто не имеет возможности приехать в Москву учиться. Первый набор педагоги проводили в Иркутске, Самаре, Екатеринбурге, Благовещенске, Ангарске, Новосибирске, Саратове, Ярославле и других городах России. Отобранным ученикам было от 14 до 16 лет. Многие тогда не осознавали, что выбор, павший на них, есть подарок судьбы, сделанный просто так, «авансом», с надеждой на будущее.

Волею судьбы я в те годы была помощником художественного руководителя школы. Проведя с учениками первого набора несколько лет, я пришла к выводу, что умная идея Олега Павловича Табакова сделать ставку на обучение актерскому мастерству подростков сродни открытию. Лучшие мастера, думающие о будущем театра, хотят воспитывать таланты с детства. Табаков озаботился поиском талантов раньше других, и если бы мог заниматься с такими ребятами с детского возраста, то непременно сделал бы это. И был абсолютно прав: чем раньше начнем «подпирать» сегодняшних мастеров и культивировать талант совсем юных, тем больше уверенности, что завтрашний театр не проиграет. Это единственный путь, когда из восемнадцати выпускников хотя бы пять-шесть окажутся способными продолжать нечто важное в театральном деле.

Сегодня учить — значит, заставлять ребят много читать хорошую литературу, смотреть серьезные фильмы и спектакли, формировать их вкус, взгляды, убеждения. Творческий путь формирования человека начинается рано. Ребята, которым исполнилось 14–15 лет, не успели набраться ложных истин и ценностей, их — в большинстве случаев — не нужно перевоспитывать, переубеждать. Старт для всех был одинаковый, условия игры общие. Итоги получились разные, но время, которое ребята провели в центре театральной Москвы, находясь на полном пансионе, в любви, заботе педагогов колледжа, — послужило хорошим замесом для будущих испытаний в жизни.

Табаков учил добру — добром, любви — любовью.

И возникало доверие — основа профессионального становления актера, открытость юных учеников и мудрость руководителя.

В воспитании все дело в том, КТО воспитатель. Важно не «что» и даже не «как», а КТО, потому что «развитие талантливости — явление духа, а не материи». И здесь опыт Мастера, его собственная творческая жизнь неоценимы. Каждая его роль доказывала, что артист всю жизнь должен изучать духовную жизнь человека. И открытий здесь — нескончаемо много.

Будущие актеры, несомненно, запомнят его разборы отрывков и спектаклей, в которых серьезность, какая-то распахнутость навстречу усилиям ученика были не менее значимы, чем уроки актерского мастерства на сцене.

Табаков умел главное — разбудить интерес к будущей профессии. На протяжении нескольких лет он не мешал разбуженному интересу, за ошибки и проступки бил не по голове и рукам — достаточно было задницы. В битье, как и в ругани, не усердствовал, но хвалил за движение, пусть самое робкое, в нужном направлении каждого персонально. Хвалил сдержанно — и учил терпеть людей, которые ярче, талантливей, ни в коем случае не завидовать им.

Хочется верить, что остальное доделают жизнь, труд, время и случай. Как говорил поэт, «надо честно раскладывать свой костер, а огонь на него упадет с неба». Может, конечно, и не упасть. Но грезить и упорно готовиться к этому следует. А вдруг упадет, а воспламеняться будет нечему?

Такая уж невеселая доля педагога — надеяться и ждать, ждать и надеяться.

Анализ, разборы Табакова — открытая дверь в мир творчества, где всегда присутствовали гласность, честность, поддержка, а порой и непреклонность. Даже в азбучных истинах, которые он часто повторял, не чувствовалось хладного пережевывания — были заразительность, юмор, самоирония.

Свободно аргументируя, не чуждаясь примеров из личной жизни, он устанавливал необходимый контакт ученика и мастера. Именно подобная «связанность» проблемы с личной судьбой, умение судить о себе (прежде всего о себе) без сентиментальных снисхождений придавали его речам убедительность и силу воздействия. Это дар, искусство — не бояться мыслить вслух, сделать наглядной и ощутимой свою мысль, ее неровное течение. Внешне непринужденным, но внутренне напряженным «думаньем вслух» он провоцировал всех присутствующих на раздумья — и педагогов, и учеников.

Не стоит забывать, как трудно бывает «озвучить» смутное, до конца недодуманное, все, что не пропущено через мясорубку честного внутреннего диалога, чему пока не найдено место на шкале ценностных координат. И не всегда бывает легко привести себя в состояние обостренности ощущений и умственного подъема. Профессиональную аудиторию на мякине не проведешь. Ее интересует не тот, кто якобы все открыл, а тот, кто ищет всерьез, допуская возможность ошибки, — открыто сомневающийся, а не имитирующий уверенность.

Не могу сказать, что Табаков-педагог был блестящим оратором. Говорил и рассказывал он без внешнего блеска. Чем же брал слушателей? Мыслью! Речь его не была ни легкой, ни гладкой. Он задумывался, иногда запинался, подбирая слова. Иногда открыто строил анализ на предположениях, прикидках — тогда приглашал к диалогу коллег. И ученики следили за мыслью педагогов — это было поучительное зрелище. Ребята открывались в своих чувствах и мыслях.

Казалось, Олег Павлович на обсуждениях все время импровизировал, но на самом деле его монологи о профессии, ее секретах — плод долгих упорных размышлений человека, который всю жизнь всерьез и напряженно искал ответы на вопросы, столь важные в творчестве и жизни.

Не знаю, готовился ли Табаков к своим выступлениям и встречам обычным академическим образом. Во всяком случае, он готовился к ним всей жизнью художника. Ощущение достоверности произнесенного дает эмоциональный подъем, а приблизительность сведений сковывает, а часто обрекает и на провал.

В самой личности Табакова было нечто такое, что обеспечивало особый магнетизм его рассуждений. Когда он читал вслух стихи, а делал он это часто, в нем угадывалась та сила понимания, которую не передать в литературоведческих трудах.

Чувство слова было у него в крови. Отсюда — непредугаданность интонирования, культура произнесения. Казалось, он берет в руки эту поэтическую вещь и поворачивает перед аудиторией разными гранями. И аудитория напряженно ждала, зная, что сейчас перед ней возникнет нечто новое, неожиданное. Он объяснял замысел поэта — то показывая большую историческую перспективу, то сосредоточиваясь на мельчайшем стиховом элементе. Музыкальность речи околдовывала слух, создавала ощущение, что ты свидетель рождения строк.

Не знаю, размышлял ли он над тем, как лучше научить ученика будущей профессии. Если говорить о театре, то это всегда остается тайной мастера и передается из рук в руки, без посторонних. Но учил своим чувством ответственности, отвращением ко всяческой болтовне, преданностью труду и мысли. Многие, кто учился у него, сумели чуждаться неосмысленных явлений.

Думаю, главное в его уроках усвоили, не во всем послушались, но запомнили. Что ж тут поделаешь, «кто бы знал сейчас Икара, если бы он во всем слушался отца?».

***

Молодость беспечна, и вряд ли кто-то из учеников записывал за Мастером. Время от времени это удавалось делать мне, и вот несколько страниц из уроков Олега Табакова.

1 сентября 2010 года, первая встреча с учениками.

— Вы начинаете свою жизнь в совершенно отдельном мире, в мире риска и социальной незащищенности. Зачем мне при моей занятости эта школа? Уже десять лет, как я перестал преподавать. До этого выпускал курс раз в четыре года, и в «Табакерку» приходили три-четыре человека. В последние годы ручеек приостановился. Я убежден: готовить смену надо изнутри, сколько в ученика вложишь, столько и получишь. Люди, которые будут преподавать, делают это отнюдь не ради денег, денег здесь больших не будет. Вы в каком-то смысле — счастливые люди. В Саратове было такое выражение: выиграть «Волгу» по трамвайному билету. Каждый из вас выиграл. Это не значит, что через три-четыре года вы начнете заниматься сразу делом. Должен предупредить: дойдут до финиша не все. Я жесткий человек. С виду — толстый, но совсем не добрый. В деле я даже жестокий, потому что главная наша задача — выпустить людей, которые по окончании данного заведения будут конкурентоспособны и смогут профессией заработать кусок хлеба. Стало быть, у нас будут и потери, и душевные травмы. Чего нельзя на этом пути? Не потерплю хамства, свинства. Нельзя врать, один раз — можно, а вот повторять не советую. Ошибаться в смысле правил внутреннего распорядка: один раз можно, но второй — нет!

Аналогов подобной школы нет даже в Европе. В наше расписание я ввел полтора часа чтения: вы будете читать хорошие книги, а мы с педагогами раз в две недели проводить коллоквиумы по этому чтению, то есть смотреть, как заполняется ваша душа. Зачем? Русский актер, в отличие от других национальных школ, если не способен сопереживать, сострадать, — в лучшем случае сумеет хорошо обучиться, на большее он рассчитывать вряд ли сможет. Это начинается с простого: встать в троллейбусе, если рядом старый человек, женщину вперед пропустить, если старушка идет через дорогу, а вы видите, что ей трудно, — необходимо отозваться. «Автоматом», не рассуждая! Часто буду напоминать о необходимости качества, без которого нет русского актера, — интеллигентность. Интеллигентный русский человек — это человек сострадающий, он озабочен всеми, кому живется хуже, чем ему. Сегодня людей, которым живется хуже, — хватает. Понимайте это, как хотите. Может быть, кому-то не интересны люди, которые живут хуже вас. Тогда вы чего-то не поймете или что-то важное в вас не произойдет. И последнее: вы правы — оттого, что молоды и будете жить дальше, вы изначально генетически в философском смысле — правы, а вот на что способны в свете перечисленных мною разных вещей — мы посмотрим. И спрашивать будем и с вас, и с себя в полной мере, потому что за вами — будущее! Вы молоды, вам жить, вам дерзать, вам искать. Что может быть прекраснее этого?

Середина сентября 2010 года.

— Что такое учеба? Это прозаическая работа, требующая усилий воли. Учеба — всегда в какой-то мере преодоление себя. Вспоминая себя 65 лет назад, я не могу сказать, что шел в школу с радостью. Точнее сказать: радость была нерегулярной. Учеба — это труд. Не могу уверять, что труд создал человека, — ни как очевидец, ни как участник. Труд — нечто, что позволяет нам контролировать наше желание получать удовольствие. Конечно, если бы можно было получать удовольствие пять дней в неделю — было бы лучше, нежели два дня. Когда произношу «труд», я подразумеваю и то, что он связан со здоровьем человека. Говорю о прозаических вещах, но хочу, чтобы мы честно договорились и знали на берегу, куда и зачем вы пришли. В театре артистов любят здоровых. Приходя больными, вы наносите вред и себе, и партнерам. Это простые вещи, но нужно помнить: в театре мы все связаны между собой. Отсюда следует: не прийти, когда ты должен быть в театре, — нельзя. Я за свою жизнь не вышел на сцену только однажды, в конце 57/58 сезона, на спектакль «Никто» в постановке Олега Николаевича Ефремова. Произошел инцидент, о котором расскажу позже. Кончилось тем, что свой выход из оркестровой ямы я помню до сих пор, помню, во что был одет мой персонаж: мокасины и красные носки. И сегодня не забыл, как вбежал, как увидел, что в мокасинах и красных носках роль мою играет Игорь Кваша.

К чему этот весь рассказ? Умрешь — имеешь право не выйти на сцену. Сошел с ума, арестован. Не имеет права театральный человек не позвонить, не предупредить. А если что-то подобное случилось с вами — не повторяйте ошибок. В таких случаях будем с вами расставаться. Так что не исчерпывайте лимита своих ошибок. Я отчислял и способных людей. В свое время, когда создавали студию первого набора, три с половиной тысячи москвичей прослушали, в наборе осталось 49, и только восемь поступили на первый курс Театрального института. Это про отсев. Возникнет вопрос: а зачем брать столько, чтобы потом мучить и отчислять? Опять то, что я не устаю повторять: театр, ребята, — это повышенное поле социального риска во всех смыслах. Вы идете в профессию, которая ничего не гарантирует. Надо принять эти условия, только тогда сможешь выжить. При наличии таланта — с одной стороны, при наличии умения, которое приобретается в процессе обучения, — с другой, и при наличии везения, которое является весьма важным условием того, чтобы человек нашего ремесла состоялся, — с третьей. Нужно к этому быть готовым.

Дальше необходимо сказать о такой немаловажной категории, как достоинство. Я с молодости видел много дурного. Как дурно обращаются с людьми. Когда видел, мне было неловко. Вы молоды, неопытны и какое-то время будете растеряны в нашей системе сомнительных координат отношений. Но достоинство надо сохранять в любых ситуациях. Иначе что-то умрет в вас. Достоинство вы можете сохранить только вопреки многому: настроению, усталости, нежеланию работать. Работать — значит научиться чему-нибудь. Что такое работа артиста? Для писателя — это тексты, для художника — наброски, а для нас, артистов, — жизненная эмоциональная память.

Набираться знаний и ощущений впрок — одна из сложнейших проблем. Если обратиться к записным книжкам писателей, художников, можно увидеть, что огромный зафиксированный там материал совсем не является тем материалом, который будет ими обработан и использован в творчестве. Чаще всего — это материал «впрок», обогащение души художника, пища его ассоциативного мышления. И понадобится материал не обязательно сегодня. Как правило, не сегодня. А впрямую, может, и никогда. Так бывает.

Общаясь друг с другом, вы будете желать производить впечатление друг на друга, поэтому будем совершенствоваться в своих наблюдениях, приращивать свои умения. Дальше возникает проблема: как человеку в любых обстоятельствах человеком быть. Это более сложная проблема. Мир устроен не лучшим образом. Жить в этом мире — ежедневный труд. Что происходит в этом мире, тоже нужно замечать. Читать газеты необходимо, следить за новостями. Приучивание к постоянному чтению в нашем заведении — неотвратимо, как неотвратимо наступит посещение концертов симфонической музыки. Почему? Потому что это — работа, вернее, часть вашей работы по заполнению вашей души.

Не скрою, на первом концерте симфонической музыки в консерватории, где играл неслабый пианист Лазарь Берман, я заснул примерно через десять минут музыцирования. Стремление ко сну на музыкально-симфонических концертах пропало у меня только спустя полтора года. Много-много вами еще не увидено, не услышано. И удивляться таланту других — полезное занятие, свойство русского интеллигента. Удивляясь таланту соседа, вы душу свою выращиваете. Хотите остаться человеком в любых обстоятельствах — без всего перечисленного вам не удастся этого сделать. И на моей памяти, а в театре я с 1956 года, многие ушли в небытие даже при способностях, оттого, что сосредоточились на другом, на эксгибиционизме, то есть предложении самого себя, фокусировании всеобщего внимания на себе. В этом случае кладовые человека быстро исчерпываются, потому что он перестает работать над собой.

И не впервые подумала: балерина начинает утро у станка, гаммы обязательны для музыканта, и только актер драматического театра оставляет свои занятия в учебном заведении. Почему? Ведь гаммы и станок не лишают человека творческой судьбы. Человек — сложнейшее существо, чаще всего говорит одно, думает другое, а чувствует совсем иное. Ход мыслей зависит от множества обстоятельств, которые влияют и на поведение человека, и на его состояние. В живом человеке всегда есть ощущение «мерцания смыслов», что требует фиксации. Это и есть тренинг вне театра.

Есть еще одна категория, крайне важная, — сострадание. Сострадание есть там, где есть неравенство. Сострадание — это отклик на беду, происходящую с другим человеческим существом. В каком-то смысле моему поколению было легче, потому что нельзя было не отозваться на чужую боль. Война, репрессии. Эта была беда, катастрофа. Нельзя было не откликнуться, потому что не хотелось оскотиниться. Не знаю, что может вас сегодня пронять? Для меня сострадание — это воспитание таланта. Если оно в вас будет — вы станете актером русской национальной школы. А если сострадание не возникнет, будете актером какой-то другой школы — французской или еще какой-нибудь. Удивление талантом — тоже признак одаренности человека. Моему поколению повезло: мы вступали в профессию во время удивительного тектонического сдвига: в Малом театре ходили на котурнах, в Художественном театре актрисы вываливались из костюмированных туалетов, а в это же время на экранах в кинотеатрах — неореализм, французская новая волна, в 1954 году приезжает театр «Комеди Франсез». В закрытом государстве гастролирует Жан Вилар, начинает работать «Современник». И когда в те времена Олег Ефремов падает в зал, из зрительного зала поднимается человек и говорит: не волнуйтесь, мы вас сейчас поставим, — при этом не нарушая атмосферы. Даже не знаю, с чем это сегодня можно сравнить….

Самое главное, чем обладает человек, как утверждал Станиславский, — обаяние. То, что позволяет верить всему, что совершает этот человек, не требуя от него ни удостоверения, ни справки о заработной плате, ни свидетельства о рождении. Но без человеческого сострадания даже обаяние может помочь только какое-то время, а потом оно вас оставит. Сострадать — означает влезть в кожу другого человека. Только тогда случится то, о чем поэт сказал: «Над вымыслом слезами обольюсь»… Над вымыслом! А дальше возникают более сложные задачи, сочетания этих задач. Вы вообще-то приготовились к этой тяжелой жизни? Разрозненные неуверенные отклики: «Да!..» Работа может приносить или радость, или угнетать. У вас времени бродить по улице мало, но вы все равно собирайте впечатления, в жизни разного смешного много. Педагогов наблюдайте. Вчера дочка встречает меня у крыльца «Вот жук помер…» И через паузу деловито: «Хоронить надо…» Жизнь плывет на вас — не упустите впечатлений, которые на вас накатывают, это будет вашей валютой, золотым запасом. Личная эмоциональная память — главное ваше богатство. Отнеситесь к тому, что я говорил сегодня, как к прологу.

Говорил я о простых вещах, надеюсь, они доступны для вас. Ничего тут заумного и немыслимого нет. Вы сюда пришли работать, а будет ли удовольствие при этом — это у кого как получится. У кого-то — через год, у кого-то — через полгода. У кого-то — не получится вообще. Одно могу вам обещать: вы попали в заведение, где с вами будут обращаться честно. Насколько потянете — столько и будет! Потому что «талант единственная новость, которая всегда нова». Читайте Пушкина, Тютчева, Лермонтова, Гоголя, Есенина, Пастернака. Удивляйтесь! Приходите и делитесь с педагогами. Если вы способны удивляться — значит, что-то в вас есть!

Декабрь 2010 года.

— Напомню еще раз: наша школа — странное новообразование, оно, к сожалению, едва ли не единственное в нашей стране заведение, которое почему-то стало ездить по просторам страны, искать одаренных, способных людей. Детей, по сути. Обстоятельства действительного поиска, помощи в этом процессе у нас в стране чрезвычайно запущены. Не знаю, насколько вы в курсе, но потеряно целое поколение театральных режиссеров. Последние двадцать лет капитализма с нечеловеческим лицом вычеркнули из культурного слоя эту профессию. При социальной незащищенности актера я не допущу, чтобы из этой школы вышли люди, не конкурентоспособные. Сегодня в России недостаточно уделяется внимания тому, что я назвал бы возрождением русской культуры, русского театра. Наше маленькое скромное заведение, будет пытаться великую задачу решать. Поэтому давайте вместе возрождать, учиться, потому, что у нас замечательные прародители!

Как никто другой, Табаков ощущал, что, отказавшись от прошлого, педагогика, как и сам театр, становится выхолощенной, упрощенной, перестает волновать смыслом и чувством. Часто вспоминал своего учителя Василия Осиповича Топоркова, который, в свою очередь, учился в Петербурге у Владимира Николаевича Давыдова, а тот постигал секреты профессии у Михаила Семеновича Щепкина. А последний, по сути дела, являлся основателем русской театральной школы. Так в рассказах Мастера возникала живая история театра, где у каждого из присутствующих возникало ощущение наследников по прямой. Во всяком случае, маячил шанс, надежда стать таковым.

— Я приготовил список авторов: Розов, Володин, Рощин, Вампилов. Это авторы, которые, так или иначе, оперируют понятными вам нравственными категориями. Но будут моменты, трудные для понимания. Если начнете репетировать «Ричарда III», где звучит фраза «полцарства за коня!», на вопрос, а «почему полцарства» — сразу не ответите. Хотя, если вспомните в своей жизни момент, когда вы чего-то так сильно хотели, что могли ради этого отказаться от дорогого и важного, картина приблизительно будет ясной. Когда мы говорим о чем-то, старайтесь соотносить себя с тем, о чем говорим. Вы пользуйтесь собой в той степени, в какой сможете к себе прийти. В чем задача первого года обучения? В том, чтобы остаться здесь. Что надо для этого сделать? Надо понять, где, на что нужно нажимать, чтобы естественная реакция на внешние проявления рождалась сама собой. Будьте внимательны к нюансам. Вот, услышали: «дурак», а ведь еще существует и «дурак поганый!». Что это значит?

Февраль 2011 года.

— Я думаю, к концу первого года обучения мы сделаем такой вечер, когда вы расскажете что-то самое смешное из своей жизни и самое горькое, самое страшное. Подумайте об этом, потому что людям нашей профессии очень важно разводить эту амплитуду: от самого смешного, самой светлой и удивительной радости и — горем, бедой. Все, что нужно воспроизвести на сцене, важно сначала откопать в себе. Вообще, те люди нашей профессии, которые сохраняют естественность до самого конца, и есть по-настоящему актеры. Вы много смотрите американских фильмов. Каких актеров знаете?

(Ребята называют имена американских актеров)

— Они удивительно жизнеподобны. А почему? Потому что про себя ведут разговор, что и есть самое интересное, ценное в нашей профессии. При встрече они загоняют тебя в какой-то угол, и вытягивают: как это ты делаешь? Однажды меня спросили, откуда у тебя столько бесстыдства? Негативное бесстыдство — это мужество заглянуть в себя и признаться: да, человек так устроен! Существуют разные школы театрального искусства. Например, во французской школе всегда ощущается отстраненность актера от своего персонажа. Актеры отдельно существуют от исполняемой роли, как выражаются, «дистанцируются». У них есть удивительные актеры, которые достигли серьезных успехов в этом методе. Но наша русская школа связана с постижением себя. Самые лучшие актеры делают характеры на основе самого себя, и не один раз, а регулярно. Когда приходите в театр и видите на сцене пять-шесть человек, вы невольно выбираете кого-то одного и начинаете следить именно за ним. Отвечайте себе на вопрос: почему именно этот актер держит ваше внимание?

Американцы имеют еще одно свойство. Я часто думаю, кто должен сегодня приехать в Москву, чтобы наши действующие профессионалы отложили киносъемки, халтуры, домашние дела и пришли бы в зал посмотреть и поучиться? Так вот американцы все время учатся, они обладают таким качеством — необходимостью учиться! Они живут с неистребимой верой, что независимо от возраста всегда можно чему-то научиться. Когда мы открыли в Америке театральную школу, к нам пришли учиться от 16 до 67! Я помню, как на втором занятии увидел в классе Дастина Хоффмана… Наша эмоциональная память хранит какие-то подлинные мгновения искусства. Я вот сейчас подумал: когда я хлопал при появлении какого-то артиста? Раневская, Николай Симонов, Татьяна Доронина, когда она работала в Товстоноговском театре. Это было настоящее! Когда тратишь себя по-настоящему, возникает материальное, физическое подтверждение этой траты: ты можешь за спектакль потерять вес, у тебя изменится пульс, давление. Все зависит от нашей траты…

Март 2011 года.

— Новая Москва в большинстве своем являет сочетание роскоши и дурного вкуса. Настоящая Россия сохранилась там, где не было войны. Нижний Новгород, Иркутск, Томск, в последнем прекрасная деревянная архитектура, русские мастера умели работать. Вот там русский дух, там Русью пахнет! Думаю, интересны места, связанные с Тарусой, Архангельском, Абрамцевым. Туда надо выехать. В Тарусе есть простор, позволяющий представить, как жили раньше. Там есть место, которое называется «Откос», это берег Волги, и разница его с высотой другого берега где-то около ста метров. Вообще Волга — особая река, бескрайняя огромность и красота, где много всего скопилось. Есть места, одушевляющие русскую культуру, их надо касаться. По этим местам можно было представить, какая была жизнь в стране в прошлом. Несколько лет назад возродили храм Христа Спасителя. Ничего сказать плохого не могу, может быть, там просто еще не намоленное место, но, думаю, не только в этом дело. На его месте стоял бассейн «Москва», я не был верующим человеком, но купаться там, где стоял храм, куда приходили разные люди с улицы, и грязные и не совсем трезвые, так и не смог. Мы русские люди, русские актеры и должны помнить, что есть вещи недопустимые. Когда я подхожу к дому на Арбате и читаю, что здесь бывал Пушкин, мое сердце сжимается, какое-то умиление охватывает. Если эта любовь зародится в вашей душе — возникнет нечто важное в вас.

Сегодня попробую договориться с Денисом Мацуевым, чтобы он с вами встретился. Он помимо классики прекрасно играет джаз. С джазом я поближе познакомился в Новом Орлеане, когда там был. Это явление незабываемое… Удивительно, когда люди могут не просто радовать тебя, но и удивлять. В свое время Алексей Дикий, собирая актеров для новой работы, спрашивал: «Чем будем удивлять?» Он был незабываемый исполнитель роли Сталина, его Сталин подчас вызывал жалость. «Удивлять» означает знать нечто, чего не знают другие, и выражать это в неожиданной форме. Казалось бы, сложного здесь ничего нет, но очень скоро вы почувствуете, как это сложно…

Я уже говорил о разных театральных школах. Два дня назад я пытался досмотреть «Женитьбу Фигаро» в исполнении артистов «Комеди Франсез». У нас не великой удачи спектакль, а там… С чем бы это сравнить? У Салтыкова-Щедрина есть произведение «Современная идиллия», где можно найти слова: «Жизнь здешняя подобна селянке, которую в Малоярославском трактире подают. Коли ешь ее с маху, ложка за ложкой, — ничего, словно, как и еда; а коли начнешь ворошить да разглядывать — стошнит!» Вот такое странное для зрителей зрелище. А на следующем уроке мне хотелось бы узнать, что вы читаете, знаете ли вы имена, кого читать следует обязательно. Сегодня слишком много такого, что наполнено «золотушной мыслью». Важно не пропустить новое, настоящее и подлинное.

Апрель 2011 года.

— Актерская профессия — солдатская, требующая исполнения и дисциплины. Холодно — надо играть, грустно — надо играть, умер кто-то из близких — надо играть. Мне даже в день похорон мамы пришлось играть в спектакле «Большевики». Работу я свою никогда не подводил из-за обстоятельств жизни. Человек должен быть счастлив от того, что он делает. Если бы мне не давали играть, я бы платил, чтобы выйти на сцену. Немного, рублей по триста, но платил бы. Хотя если выбирать, что ценнее — жизнь или работа, — то жизнь. Вовсе не желая быть диктатором, я за абсолютную диктатуру. Кстати, ровно 113 лет назад при организации МХТ в Москве было четыре с половиной театра, пользующихся интересом зрителей. Малый, МХТ, Таировкий и опера Зимина. Прошло 50 лет. Появился Ефремов и его первое десятилетие во МХАТе, Любимов, что-то у Гончарова возникало интересное. Прошло еще 50 лет, и опять интересом пользуется примерно такое же количество театров. Это я к тому, что не демократическое устройство свидетельствует о жизнеспособности театра, а представление, что театр — есть путь, и путь четко должен иметь перспективу. В динамике продвижения устанавливается подлинный диалог театра и зрителя.

Сентябрь 2011 года, после просмотра отрывков.

— Я вот о чем подумал. Над чем вы плачете сегодня? Видите, что делается в мире, где так много боли, страданий, тяжелого чувства? Сплошные революции. Причем все революции — всегда ложь. Количество пожираемых революцией своих детей несообразно ничему, и принцип «отнимем и раздадим» делает человека счастливым только на время поглощения пищи. Если вы не плачете ни над чем, не надо вам быть актерами. Если не проснется это африканское чувство «над вымыслом слезами обольюсь», не имеет смысла заниматься нашей профессией. В мире так много и боли, и слез, и тяжести. А у вас сегодня… (махнув рукой, уходит) И такое бывало. Сильно емко, глубоко Олег Табаков учил зоркости жизни. На каждом уроке исподволь Мастер стремился обратить внимание ученика на невозможность замыкаться на чисто профессиональных занятиях, на серьезность внутренней взаимосвязи актера с событиями, что происходят за стенами школы. При этом повторял: идите от себя, представьте себя на этом месте. У некоторых было заметно замешательство при этих призывах. А как идти от себя, когда происходящее в отрывке случилось так давно, далеко и совсем с другими людьми? Между тем, «Я» в предлагаемых обстоятельствах — основа основ системы Станиславского. В ребенке это существует от рождения, он молниеносно откликается на любое предложение поиграть, быстро включается в игру. А потом ребенок растет, развивается, учится, кажется, что с взрослением умнеет, а эти свойства исчезают. И не всем удается возвратить себе детскую веру в происходящее, так что задание одно из сложных. Не зря, видимо, режиссер Алексей Попов заметил: «В формуле Станиславского — к роли идти от себя — главное глагол». Топай, не уставая. Кто сумел поверить в эту заповедь, с интересом продолжил обучение.

Всякий театральный педагог — такой же уникальный режиссер, он не может передать секреты, читая лекции по методике, только проецируя разного рода драматические ситуации, он заставляет пропускать через себя. Всё драматизирует. Строит историю, где сюжет познания себя в обстоятельствах ситуации дает толчок к пониманию мира и своего места в этом мире. Табаков все время усложнял задачи. Так в самом начале второго курса ученики услышали из его уст — долговременная вера в предлагаемые обстоятельства. Не три секунды, как было в этюде на первом курсе или у кого-то минута, а долговременная вера в предлагаемые обстоятельства как способ самоидентификации. Наблюдать, как на твоих глазах на втором курсе обучения ученики запросто брали три-четыре минуты такого проживания и наполняли энергией зал, — сродни чуду! При этом он бескомпромиссно останавливал урок, когда замечал фальшь.

Однажды я посетовала на суровость оценок Табакова в отношении некоторых студентов. Работавший долгие годы с ним педагог засмеялся: «Вы не видели его двадцать лет назад! В наши дни он добр как Дед Мороз!» Студенты учились осознанию: как оценивает себя человек — таков он есть на самом деле. Весь второй курс педагоги вместе со студентами работали в этой системе координат — исследования предлагаемых обстоятельств и долговременная вера в предлагаемых обстоятельствах. Вскоре прозвучало важное слово непрерывность. Создание сплошной непрерывной жизни на сцене — еще одно из основных положений реформы Станиславского. Табаков неустанно повторял: на сцене необходимо постоянное (и при словах, и без слов) — общение на сцене, чтобы возникало ощущение реального течения жизни. Так в будничном анализе студенческих работ закладывались основы будущей профессии. Доказательством важности и правильности обучения в данной системе служат судьбы выпускников пяти курсов Табакова. Они не заблудились, все оказались нужны в современном театре.

Декабрь 2011 года, после просмотра самостоятельных отрывков.

— Что могу сказать, ребята? Ощущение противоречивое. Постараюсь объяснить, что имею в виду. За малым исключением вы мало доверяете себе, так или иначе, двигаетесь в сторону представления. Понятно, что ваш жизненный и эмоциональный опыт несколько меньше того, о чем рассказывает Александр Николаевич Островский и другие авторы, отсюда получается НЕДО….. Сегодня у вас в работах есть одно общее место — недооценка, недовосприятие. В театре две самые интересные вещи — восприятие и оценка. Вот в оценках вы не всегда доказательны. Я понимаю, ваше прекрасное желание — не врать. Мол, я буду прост, как правда. Но это не всегда бывает на пользу делу. А тем более применимо к Островскому. То, что вы люди, обладающие определенными способностями, — очевидно, кривляния в увиденных отрывках нет, так или иначе, заметна попытка следовать предлагаемым обстоятельствам и тому, что написано. Но есть впечатление, что за малым исключением вы, не скажу на костылях, но с палочкой ходите. Мне не терпелось, хотелось все время подстегнуть: ну, смелее, смелее, уж, это-то вы знаете и на этом уровне тоже пробовали! Конечно, то, что вы показывали, — это скородел в каком-то смысле. Но давайте на будущее договоримся, что мы, педагоги, и вы выбираете ту литературу, которая вам кажется странным образом написана про вас, или кажется, что вы сами написали. В ночи проснулись, перо к бумаге — и стихи. Вы интересны только тогда, когда знаете «как». И за этим «как» мы следим. Не стоит важное для кого-то выдавать за важное для себя.

Показанное сегодня — плохая копия чьей-то жизни. Вранье само по себе не страшно, и Мольер врал, и Гоголь, и Салтыков-Щедрин. Но они всё пропускали через себя. В жизни все конкретно, так и в театре тоже конкретно. Обратите внимание и на то, что называется культурой, знанием, наконец жанром. Островский много писал об этом и хорошо понимал, что такое жанр. И последнее. Вы сейчас мало рискуете. Но время-то не теряйте. Поэтому говорю — рискуйте! Когда в театр придете, там рисковать некогда, там зарабатывать нужно. Пробуйте какие-то крайности, а подлинность проживания всегда возможна…

Февраль 2012 года.

— Вы же слышали, что значительная часть выпускников не имеют работы, они не востребованы. Почему? Мы все время иронически говорим о телевидении, но оно все настойчивее действует на наши критерии. И в такие минуты мы себя успокаиваем: нет, ты не хуже, он, там, на экране, хуже. Это нечестно по отношению и к тем, кто учит, и к тем, кто учится. Обман, по сути, мошенничество. Ничего случайного не бывает! Момент созревания, момент выстрела дарования бывает неожиданным, и в нашем ремесле понятие «повезло» занимает не последнее место, но готовым к нему надо быть всегда! И дальше вам будет еще труднее. Тем более в наше время, когда репертуарный театр не в лучшей форме и антреприза претендует на нечто то, что она не может и не умеет… Числом поболее, ценою подешевле. У театра и актера один путь спасения — показывать всю меру своего умения! Сегодня было видно, что как раз умения еще не хватает, но тенденция правильная. Я так вам скажу: выпустить вас бы — был бы неоценимый кадровый ресурс для господ Кулистикова, Эрнста и прочей гоп-компании. Знаете почему? Потому что в вас есть то, что заложено, и думаю, вряд ли возможно это вытравить — стремление к натуральности бытия… Понятно? То есть к существованию истинному.

Еще раз говорю, что не все выстраиваются в единую линию, кто-то опережает, кто-то отстает — но это наличествует. Если вас сравнить с другими студентами — будет еще заметнее. Дело не в том, что та школа лучше, другая хуже. Но будем думать над тем, чего не хватает. Я надеюсь, что вы об этом тоже думаете, вы же сообразительные. А если думаете, — самоуверенность быстро рассеется, если она у кого-то есть. Чего не хватает? Конечно, надо уметь доживать, доживать до того, чтобы нельзя было повернуть логику развития, как характера, так и развития событий. Вы не умеете добирать, некоторые тратятся раньше времени. Предыдущие курсы это делать умели, хотя, наверное, нельзя сравнивать, кто был лучше, какая компания была интереснее.

Я уже говорил о том, что вы люди другого времени. И количество комплексов, страхов, знания негативной стороны бытия, которое сильно сокращает амплитуду душевных наших колебаний, вас в меньшей степени коснулось, нежели касалось ваших старших товарищей. Чего еще не хватало? Резких парадоксальных поворотов логики. Часто торопитесь, не всегда в движении, излишек вами накопленного спускаете бессмысленно, и все уходит в гудок, то есть в пустой звук. Это я про движение внутреннего сгорания. Сейчас в исполнении не хватает целесообразности. Речь идет о соразмерности. Увиденное не про вас, напоминает передачу «Городок». В жизни все сложнее. Человек так устроен, что он почти всегда не весь на виду. В жизни мы, несомненно, умнее: делая гадости, обманывая кого-то, умеем это скрывать. Сегодня вы играли Астафьева, Шукшина, Вампилова. Не могу сказать, что у них была счастливая судьба в театре. Удачи у каждого можно пересчитать по пальцам. А ведь это такая панорама страстей человеческих… Люди, персоны, о которых они писали, часто не владеют собой, а в человеке это самые интересные минуты проявления характера. Вот это накопление радости, раздражения, гнева, любви происходит понятным естественным образом, проходит на наших глазах, и мы должны затаенно ждать, ну когда же он возьмет и задушит свою Дездемону. Передать это ощущение можно, только если каждый из вас верит в происходящее.

Обоснованность веры — индивидуальная, у каждого она своя, как у каждого своя судьба для реализации возможностей, она приходит ко всем нам не в одно и то же время. Оказывается, что все мы движемся с разными ритмами, и прирастание возможностей в каждом проходит свой неповторимый путь. Но всегда остается вопрос веры, он — главный. По сути, это вопрос — накопления, накопления знания о себе. И как всегда в таких случаях бывает, что успех, который приходит к нам, рождает веру в свои силы. Никаких других способов не знаю. Этого ни купить, ни наследовать не получится, только через утверждение себя. Так что вперед! Да, как сказал Чехов, «сила веры — великая сила»! Но что интересно? В жизни физическое самочувствие и действие связаны неразрывно, а на сцене в современном театре часто действие само по себе, а физическое самочувствие или неясно, или просто отброшено за ненадобностью. И сразу возникает неправда.

Человек — сложнейшее существо, его ход мыслей зависит от множества обстоятельств, что влияет и на поведение человека, и на его состояние. Уловить эту переменчивость, «мерцание смыслов» подчас нетренированному вниманию невозможно. Так в будничные занятия без теоретизирования входит еще одно важное положение учения Станиславского: на сцене нужно быть, а не казаться. Каждый актер мечтает достичь «почти сверхъестественной естественности». Мечтать не запрещено. Вл. Ив. Немирович-Данченко учил: «Надо играть, ничего не играя». Удается немногим.

Май 2012 года, из выступления на педсовете.

— Каждая наука имеет своих гениев, но ремесло профессионалов тоже уважает. Количество непрофессионалов сегодня увеличилось многократно. Чтобы попытаться побороться с этим фактом, была основана наша школа. Сегодня посмотрев экзамен, я твердо могу сказать: нет, эти девятнадцатилетние школьники колледжа явно серьезнее, более продвинуты в дисциплине актерского мастерства, которое называется сценическое движение, нежели их старшие товарищи в театральных вузах. Сегодня в наших стационарных заведениях есть некоторые приметы уставания, наличествуют успехи, которые усыпляют. А ничто так не отрезвляет, как молодая поросль, которая вдруг из кустарника становится лесом, а там, глядишь, на опушке леса вырастает лес новый. Это жизнь, ничего невероятного здесь нет. Я не только о Подвале сейчас говорю. Смотрите, как любопытно развиваются события. Люди, ставшие лет восемь назад в первые ряды в Художественном театре, пересмотрев свои жизненные интересы, отошли в сторону, занялись чем-то другим. Но не прошло и двух сезонов, и стало видно, что ничего страшного не произошло: уплыло и уплыло. Пришли другие, и ряды сомкнулись.

Июнь 2012 года.

— Что сразу вспомнилось на вашем экзамене? Есть такая книга «Репетиция — любовь моя». Это не случайное название и не случайно оно вспомнилось. Сегодня здесь был такой момент совместной работы, когда вы могли признаться, что вам нравилось заниматься своим делом. Чувствовалось движение к результату. Чувствовалось, что вы увлечены процессом. Не только результатом, но и процессом. А это ключевой момент в русской театральной школе. Сегодня было вхождение для многих в новый мир, подробный детальный вход в культуру. И было интересно смотреть, как вы в первый раз так ударили вот сюда (показывает на сердце). Это произошло, когда вы пели стихи Окуджавы и Высоцкого, в эти минуты у вас было точное попадание в культурную среду, ситуацию, в нужный тон, на нужную эмоциональность. И ход был честный, открытый. Что еще сегодня было? То, что играли сегодня, — это все советская литература. Рощин, Шукшин, Астафьев — литература разная, многие ваши сверстники ее не знают. И не узнают! Отдайте себе в этом отчет! И какое огромное счастье, что вы в данный пласт русской культуры благодаря своим педагогам входите, то есть вы становитесь людьми культуры. То, что делают ваши педагоги, очень важный момент в формировании вас как деятелей культуры, без этого делать в театре нечего! Если вы не чувствуете культуру — туда ходить незачем. Многие произведения Виктора Астафьева звучали в моем исполнении на радио. Он близок моей душе, близок своей ответственностью за человека, ответственностью за все, что происходит сегодня в душе людей. Встречи с ним всегда поддерживали во мне веру, что у каждого на земле есть долг, обязанности перед людьми и миром.

Солженицын, Ахматова, Пастернак — вот мои университеты духа. Их произведения стали доступны только с наступлением в стране «оттепели», и лучшей поры журнала «Новый мир». Когда-то повесть «Один день Ивана Денисовича» разделила мою жизнь на две половины, перевернув душу и заставив переосмыслить происходящее со мною. И когда спустя десятилетия, в 2000 году, я записывал на радио повесть, я испытал странное ощущение и от смысла написанного Александром Исаевичем, и от опыта собственной души. А потом понял, какая мысль не дает мне покоя, — все было не зря. За прожитые минувшие десятилетия душа не умерла: то, что я любил, по-прежнему люблю, то, что ненавидел, — по-прежнему ненавижу. И плачу от того же, и смеюсь по тем же поводам. Поэтому для меня важно, что вы себя видите в этом сложном контексте смыслы.

Второй момент: авторы, которых вы взяли для работы, — очень разные театры. Астафьев — одно, Шукшин — совсем иное. По актерским задачам — методология одна, а по рисунку воплощения очень разные театры. Мне радостно, что вы это хорошо чувствуете. Удивительно, но, выбирая разные произведения, вы на глазах овладеваете театральным языком, богатством и неожиданностями этого языка. Поэтому думаю, что сегодня для меня открылся очень важный этап вашего обучения, в который вы вошли. Не случайно педагоги говорят сегодня, что вы стали больше общаться, разговаривать на одном профессиональном языке, что с вами стало интересно беседовать. Мне представляется это важным моментом в вашей профессиональной жизни и судьбе.

Важно и то, что вы начинаете с корневых, подлинных событий земли, на которой родились. Тут ведь еще срабатывает, наверное, шлейф той памяти, какая жила в народе, у ваших предков, когда вы на свет божий еще не появились. Вот отрывок из Шукшина. Ну, не жили исполнители ролей среди заведующих секциями и магазинами, заместителей директоров столовых и ресторанов. По сути, играли некий вымысел, много процессов жизни ни по социальному, ни по жизненному опыту вам не знакомо. А что интересно? В этом своем представлении ребята существовали в строгой логике человеческих поступков. По мотивации и желанию достичь цели были убедительны, и я подумал, смотри, как интересно, играли то, что совсем не имеет отношения к жизненному опыту исполнителей. Однако шаги на пути достижения результата были правильными. Что такое правильно? Правильно — это желание расположить к себе оппонента, добиться от него желаемого. И когда героиня понимает, что оппонент поддается, она идет дальше, в каком-то смысле заботясь о понимании и сочувствии. Если сейчас можно было бы приблизить волшебное зеркало и оно напомнило, какими два года назад вы пришли сюда, наверное, сильно бы удивились.

В силу моего суетливого положения сегодня не могу долго разговаривать. Я репетирую и как актер, и сегодня принимаю макет памятника Станиславскому и Немировичу, который не входит в планы государства, поэтому делаем все по своему усмотрению, а вечером спектакль. Короче! Очень напряженный момент у меня сейчас, и вы вовремя поспели со своим показом. Меня он, во всяком случае, обнадеживает. И хочется сказать, как всегда в таких случаях: не зря! Не зря вся эта затея случилась и продолжается.

Февраль 2013 года, первый спектакль со зрителями.

— Сегодня у вас ответственный день. Первый спектакль, когда в зале будут сидеть не ваши педагоги, а зрители, пришедшие что-то узнать, понять, услышать. Причины у них будут разные, но мне так хочется, чтобы вы не обманули их желаний, не разочаровали. Иногда на первой встрече может зародиться чувство любви, и эта любовь способна продлиться на всю жизнь. Я отношусь к всенародной любви всегда с нежностью, признательностью, уважением. Уважаю зрителя и стараюсь соответствовать, что с годами усугубляется. В моем актерском детстве говорили как о сказке, легенде, когда здоровались с Василием Ивановичем Качаловым. Несмотря на все мое честолюбие, сравнивать себя с ним не могу. Дай Бог, чтобы у кого-то из вас так сложилось.

В мире нигде, кроме России, актеры не пользуются такой любовью. И отношение к ним особое. Вспомните кадры из фильма «Москва слезам не верит» — как кидались навстречу к любимцам. Русский артист всегда был артистом ухватистым, серьезным, умным. Ему в театре было доступно практически все — от греческих трагедий до французских фарсов. Это шло от свойств широкой натуры русского человека. В образах нашей литературы есть буквально всё: и великое трудолюбие тургеневского крестьянина Калиныча, и веселая удаль Василия Теркина, и необыкновенное легкомыслие гоголевского Хлестакова, дарующего состояние правдоподобия невероятности. Все, от человеконенавистника и фарисея Иудушки Головлева до князя Льва Мышкина, — воплощения человеческой искренности и доброты. И актеры моего поколения раньше стремились соответствовать общественной роли, которую занимали в обществе. Сегодня, когда великие кумиры поблекли, любовь часто оборачивается скепсисом, отношение смягшировалось, стало ироничным. Что значит хороший актер? Тот, кто не разочарует зрителя. А зритель ждет одного — правды чувств, которая вызовет к жизни серьезные размышления.

Точное замечание. И Вольтер писал: «В театре надо не доказывать правоту, а будить чувства». Настоящее искусство воздействует самим искусством, а не мыслью своей. Согласимся и мы, что проповедь идей — не цель театра. Живой человек, характер, чувство — вот его питательная среда. И зритель приходит в театр для личного общения, его, как правило, тянет к соавторству, зритель ценит свою роль катализатора актерских раздумий, поэтому в театре он не только получает, но и оставляет частицу себя. Желание театра угодить аудитории ведет к быстрой потере профессионализма. Кто-то из великих режиссеров верно заметил: «Степень доходчивости не должна быть слишком велика, яблоко лучше жесткое и сочное! Одно — когда аудитория просто глазеет и слушает, другое — когда она волнуется и думает. Верность — понятие ответственности обеих сторон». И еще. Когда актер начинает сетовать, что сегодня он устал, ему не хочется играть, делится своими тяготами, как много бы он отдал, чтобы не играть — думаю, да пусть бросит все и займется чем-то другим, жизнь-то одна.

Май 2013 года.

— Вы меня порадовали стремлением к настоящему. Я пару раз чувствовал слезы. И не от того, что это было совершенно по мастерству, а именно от вашего искреннего стремления пробиться к настоящему! Очень плохо разговариваете, просто процентов шестьдесят непонятно. Причем чем больше вы увлекаетесь, тем меньше понятны. Это не упрек. Это означает, что работа должна быть удвоена и стать первозадачей. Как бы вещь в себе ни была хороша, но когда не слышно, она мало трогает и становится бесполезной для зрителей. И последнее. Вы замечательно трудились эти два года, но не могу не заметить, что читать надо больше, читать русские толстые тома, где много слов. Без этого нельзя идти вперед. Гоните от себя всю эту легковесность! Я вот включаю телевизор, а там знакомый артист долго мучительно плохо играет, все время думает-думает, думает, долго думает, задумчиво сидит, включаю другую кнопку, а там опять этот артист думает, опять долго думает. И так же плохо это изображает. Эта жуть никогда не кончается… Создатели наших сериалов, по сути дела, эти артисты, обезоруживают нашу душу. Ее могут защитить Пушкин, Тютчев, Пастернак. По-другому не бывает. Как по-настоящему происходит?

Два чувства дивно близки нам,

В них обретает сердце пищу:

Любовь к родному пепелищу,

Любовь к отеческим гробам.

На них основаны от века.

По воле Бога самого

Самостоянье человека,

Залог величия его.

Это же все наш багаж чувствований. Мы родились на этой земле, у нее недостатков много, но она в самом деле лучшая земля. А может, и не лучшая, но другой такой нет. Думаю, что я неисправимый русский. Не старый и не новый — неисправимый. Это моя земля, и все здесь мое — и зерна, и плевелы. Все дело в том, каковы мои обязательства по отношению к зрителям. Это не только свидетельство моих «высоких гражданских помыслов», так сказать. Вот у Платонова сказано: «Россия без меня не полная». Точнее не скажешь…

Глава седьмая. Заветки Олега Табакова

«ЗАВЕТКИ — заветная вещь, запись не на показ»[72]. Этим словом я решила назвать извлечения из записей, которые я делала в течение пяти лет на занятиях в театральном колледже. Два — три раза в месяц к ребятам приходил Табаков — наблюдал, делал замечания, которые я записывала. Небольшая часть этих заветок вошла в мою книгу «Очнитесь, вы уже на сцене!», изданную небольшим тиражом в 2015 году в издательстве «Софит». Здесь они впервые приводятся в полном варианте. Для удобства записи сгруппированы по алфавиту, образуя своего рода «Букварь артиста».

А

Ансамбль

Редкое явление сегодня на сцене. Все у нас больше солируют, а вот аккомпанировать почти что разучились.

Амплуа

Амплуа никто не отменял. И облику вашему в любой работе необходимо верить.

Актер

Меня учили любить актерский театр. Мы, артисты, сами девальвировали свою профессию, дав согласие стать одной из красок театра. Последнему это не принесло пользы.

Испокон веку главное средство выразительности на сцене — актер. Я всегда был враждебен авторитарной режиссуре, считаю ее своим эстетическим противником и, как могу, отстаиваю достоинство актера, его право на самостоятельность.

Актер должен играть всё. Главное — что, за что, против чего.

Артист не профессия — а призвание, и мастерство не только комплекс усвоенных ремесленных навыков, а степень заряженности температурой страны и эпохи, собственная жизнь артиста, насыщенная знаниями, наблюдениями, опытом, жизнь, прожитая так, а не иначе.

Б

Борьба

Когда мы интересны на сцене? Только тогда, когда боремся. Когда мы всерьез, таким образом, создаем мир.

В

Взаимодействие

Взаимодействие означает взаимозависимость, а значит, надо все видеть, что происходит с партнером, и думать не только о своих проявлениях, а видеть и думать о нем. Только так вы будете воспринимать происходящие события. А главное — не будете лишать себя главных проявлений природы человеческой. Главное на сцене — повороты взаимоотношений.

Вера

Единственная сила, способная привести в движение душевные механизмы, — актерская вера в обстоятельства роли. Вне веры в театре ничего не может родиться.

Волнение

Если перед выходом на сцену ты не волнуешься, это ненормально. Но в первые минуты представления нужно совладать с собой, чтобы твое волнение уступило место профессионализму и творчеству. Контроль над собой и нервами — наше все. Но предварительное волнение должно быть обязательно.

Воображение

Задача артиста заключается в том, чтобы превращать вымысел пьесы в художественную сценическую быль. В этом процессе огромную роль играет воображение. Можно выучить мизансцены, интонации, пластику, но нельзя выучить подтекст — живую, текучую, дышащую материю.

Воспитание

В становлении актера воспитание ответственности имеет наиважнейшее значение.

Восприятие

Самое интересное на сцене — восприятие. И самое ценное в нашем ремесле — восприятие. Непредсказуемость проявлений восприятия — за это деньги платят! Ваше восприятие должно быть шире — отсюда ваши проявления будут интереснее, глубже.

Сложность повествования возникает чаще всего от восприятия партнера.

Вспомните, за кем вы следите на сцене? Очень часто совсем не за тем, кто говорит. Подчас глаз не оторвать от того, кто слушает!

Восприятие — вот что подчас не соответствует ситуации происходящего.

Воспринимать — значит меняться на наших глазах, а ты все про свое и свое…

Первое, что видит человек, — всегда неожиданное!

Восприятие — это если не талант, то особая культура. Оно не может быть сыграно или изображено. Талантливое, жадное восприятие — это редкость.

В жизни мы все время действуем, потому что у нас мало времени. Мы успеваем сделать все, исходя из многообъектности восприятия человека. Я в свое время дружил с академиком Павлом Алексеевичем Симоновым и могу сказать, что научно доказана возможность человека учитывать не один, не два, и не три объекта — а гораздо больше — это заложено в природе нашего организма, в нашей нервной и физиологической системе.

Г

Гармония

У тебя ум и сердце не в ладах!!!

Она знает про мастерство почти все, или ей кажется, что знает почти все. А как бы ей добраться до собственной некрасивости, до собственных слез или до собственной глупости хоть раз! Но она все время доходит до барьера и корректно останавливается. Не блефует, не изображает, это обстоятельство для меня очевидно. Все хорошо. Но чего не хватило? Совсем немного — слез настоящих.

Голос

Есть люди, которые в силу дарования данного им от Господа Бога, от папы с мамой, ведут себя не ученически, а будем так говорить, артистически, художнически. Один из показателей этого явления — изменение голосовой позиции при появлении нового объекта общения или изменения обстоятельств.

Грация

Исполнение грациозное, а чего-то сокровенного нет.

Д

Дар

Если в человеке есть настоящее дарование, это дарование ничего устойчивого, спокойного не дает. Дарование может дать только тревогу.

Смягчается времен суровость,

Теряют новизну слова.

Талант — единственная новость,

Которая всегда нова.

К таланту привыкнуть нельзя. Это самое главное. И написал строки человек, который не был актером.

Действие

Если быть строже к себе, то напоминаю: человек либо спит, либо действует. Но когда спит, тоже что-то делает, скажем, восполняет недостаток энергии, мысль приобретает эластичность и упругость, прямой кишечник работает, выкидывая отработанную пищу.

Дети

Дети на сцене хороши тогда, когда у них идет своя, самостоятельная жизнь, а не просто они исполняют роль монстра. Присутствие детей не может быть чисто функциональным. Тогда лучше без них.

Диалог

Несоответствие темпо-ритма в жизни друг друга ведет к разбалансированности диалога. Вы разговариваете, словно что-то объясняете друг другу. Не действуете, а объясняете, в результате — я уже все понял, а вы все объясняете, объясняете. Если на сцене кто-то из двух объясняет, то один из них дурак. Это обязательно, даже если он не квалифицируется так автором.

Доверие

Доверие возникает тогда, когда вы делаете то, что вам близко и понятно. Делать надо то, что вы хорошо знаете.

Е

Единоначалие

Единственная возможная форма правления в театре. Я за монархизм, просвещенный абсолютизм. Вопрос только в одном: есть человек, который с полвосьмого утра до полпервого ночи болеет театром, — будет дело. Нет — не будет. Демократия в театре лжива, особенно оскорбительна и лжива при отсутствии внятных, фундаментальных законов. Она лишь называет себя демократией, а сама абсолютно бессмысленна и бесперспективна. Заметьте, что Станиславский и Немирович-Данченко обращались в театре к форме худсовета — демократии — только в моменты кризиса. А так — это было товарищество совсем на иных началах.

Ж

Жанр

Жанр часто диктует довольно строгие проявления. Понятия жанра в современном театре как такового нет на 90 процентов. Играть в жанре — означает строгий отбор подробностей, чтобы все, что вы предъявили, было по делу. И конечно, задачи и процессы выполнения этих задач должны быть естественно четкими.

Желание дойти до понимания каких-то состояний человека толкает к пробе, риску. Вот Мрожек. Здесь тоже потребность в жанре комедии достигнуть результата. А история почти сюрреалистическая: невозможность совместить потребность сытой жизни и сохранить облик человеческий.

Женщина

Учитесь касаться женского тела. Это есть следующий шаг в понимании того, из чего состоит умение актера. Станиславский пишет: любить значит — желать, касаться. Не зря же он так написал! Целые тома можно на этом строить.

Жест

Есть жесты-паразиты, вроде ты произносишь «как бы» или «так сказать». Детишки говорят об этом «немножко очень». Жест должен идти изнутри, от чувства, которое переживаешь в данный момент, это всегда, как говорил Станиславский, «движение души, а не тела».

З

Задача

«Во всем мне хочется дойти до самой сути» — более действенной задачи не придумаешь! Это означает необходимость выйти на единственно возможную логику поведения, отбрасывая и рассортировывая варианты.

Как только не ставите перед собой никакой задачи, остаются прыжки, ужимки, физические упражнения. А зачем? Поймите: когда вы будете осваивать «Ромео и Джульетту» или когда играете «Царевну-лягушку», главным остается вопрос: чего я хочу?

Зритель

Настоящую веру в правоту своего дела приносит только встреча со зрителем. Поэтому я стал практиковать так называемые предпремьерные показы. Спектакль приобретает почву под ногами где-то на шестом, седьмом представлении. Вл. И. Немирович-Данченко до конца жизни бился с критиками, чтобы они приходили на седьмой, десятый спектакль. А на комедию тем более.

У вас назывательный способ воздействия на зрителя.

Аплодисменты часто не оправдание, не объяснение. Зритель тоже ошибается. Искусство, которое не доходит до адресата, — это «вещь в себе», так что не надо обольщаться аплодисментами. Не зря же Станиславский говорил, что даже самый плохой актер имеет поклонников.

Не всякому дано чувство зрителя. Ефремов нас учил, что зритель всегда по-своему прав. Хотелось бы добавить: желательно, чтобы он не догадывался об этом. Ведь одно — когда аудитория просто глазеет и слушает, другое — когда она волнуется и думает. Думаю, что чувствовать характер общения с людьми в театральном зале должен научиться каждый актер. Ибо творим «спектакль» вместе со зрителем, совокупно с ним. И кто кем в большей степени управляет, не всегда легко понять. Хотелось бы думать, что дирижируем мы, артисты. И конечно, уж если привлек внимание зрителей, старайся не разочаровать их.

Не только театр дает уроки зрителям, но зачастую и они нам. И чем духовнее и отзывчивее зритель, тем больше он получает от нас. Но иногда и наоборот: бывает, порой необходимо подтягиваться до остроты и глубины эмоционального восприятия зрителя. По сути дела, актер до самой смерти сдает экзамен перед зрителем.

И

Искусство театра

Искусство театра — не только про «что», но и «как». И второе не менее важно, чем первое!

Зрелищность для меня не бранное слово. Будьте вы семи пядей во лбу и переполнены самыми значительными гуманными идеями, но если театральное действо не зрелищно — не будут вас смотреть. Люди уйдут из зрительного зала, невзирая на дороговизну билетов. Сначала они голосуют рублем, потом — ногами. Психологический театр хорош, когда он зрелищен. Когда он дидактичен — не проще ли организовать театр комнатный или квартирный? Был такой замечательный сотрудник во МХАТе Григорий Кристи. Он жил с братом у Пушкинской площади, и у них в огромной квартире был театр. Я периодически бывал в этом интеллигентнейшем доме и — скучнейшем театре. Как говорится, «минуй нас пуще всех печалей…».

Интеллигентность

Неотъемлемое и необходимое качество для актера. Понятия «интеллигентный человек» в мире не существует. В мире есть понятие — интеллектуалы, в Оксфордском толковом словаре в понятии «интеллигенция» есть специальный термин — «русская интеллигенция». Интеллигентный русский человек — это человек, сострадающий тем, кому живется хуже, чем ему. Лучшие люди в России всегда соответствовали этому предназначению. Вспомните Чехова или Толстого, академика Лихачева, Рихтера. Но по принуждению или по призыву этого не сделаешь. Каждый сам свой путь выбирает. Вот сейчас мне за 70, и могу завершить одним: люди нашей профессии живы, пока они способны сострадать. А те, кого Господь лишает этой возможности, они должны начинать любить природу….

Импровизация

Актер всегда стремится к раскованности. Что такое раскованность? Это — способность к импровизации. А когда рождается импровизация? Когда есть исчерпывающее знание о человеке: даже если герой окажется в непривычной для него среде, актер будет способен сымпровизировать логику персонажа. Импровизация — это хозяйское владение материалом, при котором все возможности используются до конца, все актерские задачи реализуются последовательно.

К

Кулисы

Не трогайте кулисы! Кулисы — пространство, которое нас отделяет от другого мира. Касание кулис — разрушение того, что до этого делалось на сцене.

Комедия

Василий Осипович Топорков говорил, что комедия для актера — это еще и возможность самоусовершенствования своей личности. В самом деле, встречаясь с комическим либо сатирическим героем, ты что-то дурное отринул, что-то скверное как бы отделил от себя.

Л

Ложь на сцене

(Ученику) Я ловил тебя на вранье. После того как ты касаешься ее губами, хочешь ты или нет, но голосовые связки у человека садятся! Так устроен человек!

Одна из самых распространенных ошибок выражения силы и напряженности духа — топтание, суровое покашливание, громкое переминание ногами.

Когда мы продаем себя? Когда врем. Как и в жизни. Врем, врем — и вдруг мы замыкаемся. И всё!

Некоторые проблемы остались. Они касаются прежде всего ремесла. Например, студентка И., у которой все время правая нога уходит внутрь. Или студентка Д. У нее бюст четвертого размера, а ножками она перебирает, будто он второй. Это в какой-то мере мотивированное вызывание нужной эмоции. Но профессия не этим вызывает эмоции.

Непонимание происходящего продолжает ложь.

Все зримо! На сцене ничего нельзя скрыть, честнее бывает только в цирке, потому что там реальная жизнь.

Логика

Логика существования героев чаще всего сложнее, чем логика исполнителей.

Любовь

Если отрывок про любовь — то давление должно быть как минимум 170 на 140. Любить — значит касаться, а не кривляться. Считываться должно, когда мы лишаемся этой возможности касаться. Это важно, потому что серьезно!

Человек может умереть, когда узнает, что любимая его не любит. Не знаю, задумывались ли вы об этом? Я не буквально говорю об этом, но если бы на человеке в эти мгновения были датчики, то они зафиксировали бы полную амплитуду колебания, возможно, даже остановку сердца… Кратковременную, конечно, но уж мерцательная аритмия наверняка бы присутствовала.

Всё говорите, говорите… Какие-то душеспасительные беседы о любви. А что при этом рассказали о себе? Это была та мера не поверхности, а приблизительного знания о существующей проблеме. Если вспомните себя, когда по-настоящему все было, то признаете: психика наша не всегда имеет конденсаторные возможности, вот идет-идет — и вдруг прорывается. Любовь хороша бесстрашием своим… Способностью идти на край. А это опасно. И вот преодоление этой опасности и есть поступок! Помню, сидел с моей однокурсницей на Тверском бульваре, был конец марта. Я что-то такое в жанре любви плел, и вдруг чувствую, что моя верхняя губа примерзла к носу! Вспоминаю этот смешной случай, чтобы зафиксировать: есть этап забвения всего на свете и неумения сказать, а вернее, неумения оформить мысли так, чтобы подруга вас поняла. К сожалению, этого волнения не было, вы были серьезны, ровны, свободны в материале. Не кривлялись, не изображали, а сообразно сегодняшнему психофизическому состоянию вспоминали, как это могло быть. Чрезвычайного ничего не произошло, что ни хорошо, ни плохо.

Очень затратное занятие — любить кого-то. Как Пастернак потом напишет:

Любить иных тяжелый крест,

А ты прекрасна без извилин,

И прелести твоей секрет

Разгадке жизни равносилен.

Если ваша история не про любовь, тогда это очередной сериал. В сериалах — не про людей, а про то, как деньги зарабатывают.

Любовь всегда приносит непредсказуемость поведения человека, боль, которую люди причиняют друг другу. Это ведь соревнование в том, кто виновен в случившемся. Цветаева потом сформулирует в поэтическую формулу:

Как живется вам — хлопочется —

Ёжится? Встается — как?

С пошлиной бессмертной пошлости

Как справляетесь, бедняк?

В пьесе «Баллада о небольшом кабачке» есть большой монолог, где говорится об одиночестве в любви. На первый взгляд мысль парадоксальная, на самом деле — емкая и жизненная. Человек в любви своей всегда одинок. И не защищен… Понятно, про что я говорю?

В истории о любви едва ли не решающее значение имеют подробности. Возьмите «Собаку на сене» Лопе де Вега, здесь свой стиль объяснения. Но вот герой говорит, говорит, наконец она прерывает: «Да, ты любишь, но в каких же выражениях?» В проявлениях любви это очень важно.

(Из обсуждения после отрывка «Уроки французского» В. Распутина)

Табаков: Это же про любовь! А по Станиславскому, любить — это касаться.

Студент: Как же касаться, когда писатель пишет, что он и разговаривать-то боится с ней.

Табаков: Боится, не боится — все внутри. Говорю по опыту: в девятом классе я влюбился. В учительницу. Донесли мужу. Он был секретарь райкома по идеологии. Пришел в школу. Когда меня завуч привела в учительскую, а шея у меня была 35-го размера, он посмотрел на меня и сказал: «Ну, это несерьезно!» Но я-то помню, как шел с учительницей по улице, у нее была огромная шляпа, я заглядывал под нее и представлял ее не меньше чем своей женой. Фантазии разыгрывались…

Во время игры можно случайно коснуться и вспоминать об этом всю жизнь. Это же рассказ про жизненный и эмоциональный опыт. Вам надо быть строже к себе!

Вот кто-то из вас уже познал тайну любви. Вы студенты, и я должен вам об этом сказать. Никогда за свои 76 лет жизни я не переспросил женщину, лежащую со мной в постели — что ты сказала? Почему? Не задумывались? Да потому что для нее этот момент — почти как вопрос жизни и смерти. Человек так устроен, что мы в постели не переспрашиваем. Невозможно так сказать, чтобы тебя не услышали. Вот и все. Я говорю сейчас важные вещи. Это в каком-то смысле тайны ремесла. Почему так устроено? Да потому что, пока есть любовь, ты всегда слышишь человека.

М

Мужчина

В жизни, в предлагаемых обстоятельствах важна сама жизнь, все ее проявления. Если герой мужского пола, это мужское начало нужно нести. Только в советской драматургии люди размножались отпочкованием.

Еще одно замечание по ремеслу: если мужчина не держит спину, это означает, что у него существуют серьезные изъяны в принадлежности к мужскому полу. Тогда это плохо.

Н

Наблюдение

Чтобы уметь, надо многое видеть, запоминать, уметь все складывать. Не специально, конечно. Наблюдения актера — его священные накопления.

Ноги

Человеческий темперамент в ногах! Расслабленные вялые ноги исполнителя говорят об одном: твой герой не здесь и не сейчас!

Ноги врут в первую очередь, выдают неверность самочувствия. Вообще — физика выражает объективное состояние вашего погружения в предлагаемые обстоятельства, в тайну обстоятельств.

Землю отталкивают от себя, а не топчут. Ходите на сцене, как в жизни.

О

Образование

Обучение театральному мастерству сегодня переживает серьезнейший кризис. Ошибки кроются в селекции, в отборе, в процессе обучения, когда педагог испытывает радость от того, что вот человек совсем ничего не умел и вдруг что-то правильно делает.

Кризис в театральной педагогике сказывается в том, что ответственности за выдаваемые дипломы никто не несет. Главным для меня остается положение, что вы с этим дипломом сумеете себе зарабатывать на жизнь.

Обучение актера — история умножения умений ученика. Это не лекции, ни эссе, а конкретные замечания педагога и всегда непосредственная их реализация.

Важнейшее состояние — «душой исполненный полет». Когда возникают такие секунды, педагоги это фиксируют, испытывая серьезную радость.

Случайностей в нашем деле не бывает! Момент созревания, выстреливания дарования бывает неожиданным. Но до него нужно дожить, пройти серьезный путь.

Обстоятельства

Желать не всегда означает исполнять. Чаще всего не хватает градуса предлагаемых обстоятельств.

Общение

В общении ты познаешь другого человека и сам при этом становишься кем-то новым. То есть постижение того, чем живет кто-то другой, для актера становится могучим средством для развития самого себя.

Органичность

Когда знаешь, о чем идет речь, органика выбрасывает вас на верное существование, нужное самочувствие, непосредственность возникает в проявлении взглядов, прикосновений. Когда человек не планирует свое поведение — возникает непредсказуемое поведение. И возникает потребность в партнере.

Когда обретаешь внутреннюю свободу, возникает отношение к теме, к проблеме.

Ошибки

В России пьют, чтобы дискутировать, а когда просто пьют — наблюдать за этим неинтересно.

Играя пьянство, многие актеры спотыкаются, ломаются, потому что кривляются, изображают состояние. И редко-редко кому-то удается уловить это состояние. Что такое опьянение? Это утрата полноценной работы вестибулярного аппарата. Это не загадка, а полное физическое раскрепощение, у человека путаются уровни, горизонт, линии горизонта… и так далее. Как в жизни бывает.

Ты появляешься не один раз, и ни разу не удалось установить контакт с партнером. Для тебя очень сложно — живое восприятие партнера. Твоя подготовка к ответу, накопление того, что ты должна ответить — мучительна. Ты терпишь, терпишь, а в конце делаешь то, с чего нужно было начать. Это очень серьезный огрех.

Два человека лежат в постели. Когда между людьми возникает иная степень доверия? Когда любят! Когда моя рука на бедре женщины, лежащей рядом, то звуки, исходящие из меня, другие!

Без этой открытой откровенности не может родиться подлинный импульс воздействия! Между тем Он в подштанниках, Она вообще в носках шерстяных. Какая же близость между вами могла быть в таком наряде? В таком наряде разговоры должны быть о семье, расходах, о счетах. Сцена написана так, что они лежат, в чем мама их родила, и пытаются нащупать пульс друг друга! И Он в этот момент любит! Поэтому, прежде чем что-то сказать, ты должен ощутить ее присутствие! Когда я глажу кого-то, рука человека обладает почти магической силой воздействия! Если нагие лежат на кровати — один разговор и смысл, если они одеты — совсем другой. Поймите простую вещь: все диктуют уровень правды…

Студентка: А если они замерзли и оделись перед этим разговором?

(Смех).

Табаков: Хороший вопрос! Даже когда дело происходит глубокой осенью, тогда разговор должен нести с собой пройденный этап случившегося. Человеку, если он не советский шпион, ничто человеческое не чуждо, и он искренен в таких сценах. Вы обворовываете себя, лишаете себя серьезных проявлений человеческой природы. Главное, лишаете поворотов во взаимоотношениях, плохо воспринимаете происходящие повороты. А на сцене самое главное — повороты взаимоотношений.

Особенности состояния нужно фиксировать, исследовать, изучать и только тогда предъявлять на суд зрителя.

«Прекрасное должно быть величаво!» — вы задумывались об этом? Не верите — и сразу у вас теряется вера в серьезность предлагаемых обстоятельств.

Ты сейчас больше говоришь о проблеме зла, а надо об отсутствии любви. Героиня задыхается в отсутствии любви. Следующая ошибка: ты не сыграла сдерживание этого чувства. Она терпела, терпела, и вдруг что-то в ней ломается и все выплескивается на окружающих.

Еще ошибка. Человек, например, хочет выбежать из комнаты, а он выбегает из какого-то странного пространства, пересекает еще одно не менее странное пространство, и для него это как будто и не очень важно.

Если мы подберемся к подлинности предлагаемых обстоятельств и сумеем убедить, что это главное, возникнет правда.

Оценка

Вы боитесь длить восприятие, между тем подлинность восприятия рождает подлинную оценку.

Актер не боится течения времени, когда он внутренне дает себе право длить себя…

Самые способные имеют мужество длить свое проживание, даже тогда, когда слова кончаются. Это самое, на мой взгляд, важное!

Оценка происходящего — самое сложное! И талант артиста проявляется в оценке, когда одно событие переходит в другое. Потому что именно здесь как раз проявляется сила воображения, способного оценить данную ситуацию.

Оценка студенту ставится не из отношения к делу и старания, а из комплекса объективной реальности.

П

Партнер

Если партнер делом не отзывается — он обессмысливает свое существование.

Человек не только мыслит словами, он и партнера воспринимает словами, детерминируя их, эти слова!

Самое главная проблема — продолжение воздействия на партнера, когда вы закончили говорить!

Даже если мы в отрывок приходим с четким решением что-то сделать, необходимо учитывать партнера! Если партнера отстраняете, исключаете — чаще всего возникает банальность.

Недостаточный учет партнера рождает ощущение, что каждый тянет свое, в результате получается, что вместо диалога — артисты, которые говорят по очереди.

Вам совсем ничего не нужно от партнера, а слов много, и выход один: попытаться их сказать естественным способом, ничего не преувеличивая. Но к театру это никакого отношения не имеет.

Развивайте в себе эту радость — видеть партнера!

Парадокс

Конечно, важно, что с вами происходит, но гораздо важнее парадоксальность происходящего, и жизнь дарит много неожиданного в этом плане! Это не значит, что все время нужно заниматься поиском парадоксов, но внимать к этой стороне жизни необходимо!

Сложность существования на сцене — это поиск неожиданных ходов!

Пауза

Пауза — та же речь. Не бойтесь паузы.

Пластика

Пластика самое сложное, потому что она и есть мерило драматичности событий.

Поколения

Вы люди сегодняшней улицы. Мне хочется вашей логики в этих событиях! Вы — дети этого двадцатилетия со всеми за и против. Как восхищался Александр II, отменив крепостное право: свобода, свобода! А хитрый Лорис-Меликов отвечал: «Государь, свобода наступит тогда, когда вырастет поколение, не поротое на конюшне…»

Вот вы выросли, и чего тут сетовать!? Пушкинских лицеев нет нигде. И мы должны оставить вас перед выбором: либо наполняете свою душу культурой и абсорбируете, взращиваете в себе свойства сострадания, сопереживания, сочувствия, либо это заведение покидаете. Все остальное оставьте для посещения магазина или базара.

Хороши те театры, где есть три среза: старые актеры, помнящие и знающие свою историю, второй срез — средний, который тянет главный воз, и те, кто приходит набираться умения, не умея пока ничего делать, но встречающиеся на сцене с теми, кто умеет играть. Ничего более важного и нужного в театре нет.

Поступок

Логику поведения персонажа определяют не его слова, а поступок. По сути дела, это исследование его возможностей, убеждений.

Правда

Вам давно пора заняться тем, что происходит с вами в жизни, в реальности, и вынимать это из себя, не стесняясь своей правды. Подсматривайте в себе проявления жизни, чувства, за другими наблюдайте, жизнь удивительна в своих проявлениях!

Приблизительность — самое неуважительное явление в нашей профессии.

Приход в действительность, уход из действительности в сон, должен исполняться лирически, не построенчески, а лирически, на самом деле, пропуская через себя. Очень важно не сотрясти это состояние.

Лучшее в шукшинском рассказе — натуральное, и неверно его «проматывать». Потому что по жизни именно это производит тектонические сдвиги в человеке! Я не про смакование подробностей. Самое непритязательное может родить в человеке настоящее потрясение.

Знакомство друг с другом — это же педагогическая поэма.

Предыстория персонажа

Любая сыгранная сцена всегда прерывает какую-то историю, которая длилась до этого долго-долго или коротко. И мы должны ее ощущать!

Предлагаемые обстоятельства

Вера в предлагаемые обстоятельства рождает ответное чувство, несмотря на возраст. Вера в обстоятельства убеждает даже, когда молодой человек играет старика. Очень важно, когда даже слова кончаются, а исполнитель имеет мужество длить свое проживание в предлагаемых обстоятельствах.

В предлагаемых обстоятельствах актер был наиболее разнообразен, а когда предлагаемые обстоятельства терялись, исполнитель становился неинтересен. Запомните это!

Актер, адекватно воспринимающий окружающий мир, то есть адекватно оценивающий предлагаемые обстоятельства, — сила невиданная. Мои учителя говорили: от существа к существу о существе по существу. Сочетания такого рода в театре встречаются все реже и реже: все более как-то получается не по существу.

Долговременность погружения в предлагаемые обстоятельства — сродни таланту.

Когда вера в предлагаемые обстоятельства кратковременна, сразу возникает диссонанс.

Главный вид борьбы с ошибками — это полная вера в предлагаемые обстоятельства. И главное — долговременная вера. Это самое ценное!

Простодушие

Сейчас не хватает масштаба поступка. А все потому, что выходишь на сцену, будучи готовым к поступку. Много заранее уже сделано, обдумано, отсюда моторика в реакциях, которая опережает события, происходящие в отрывке. Нет спонтанности поведения, простодушия.

Профессия

Профессия должна быть в кайф. Нет ничего унизительнее, чем зарабатывать на хлеб с отвращением.

В основе профессии, которой вы пытаетесь заниматься, заложена соревновательность, у кого-то получается лучше, у кого-то хуже. Это жесткое и жестокое поле деятельности. И ничего здесь наверняка не бывает.

Дисциплина и прилежание, как говорили в школе, — это одно, а продвижение в профессии — другое.

Р

Решение.

Очень важный факт — на наших глазах созревшее решение.

Режиссер

Режиссер и актер существуют в нерасторжимой связи. Это разные профессии, разные направления таланта, но они не существуют друг без друга. У Бориса Николаевича Ливанова было такое образное выражение — «глаза ушками внутрь». Вот у режиссера они как раз «ушками вовнутрь», а у актера «ушками наружу», потому что актер смотрит на мир «через режиссера» и сквозь призму будущей роли. Это, к сожалению, для большинства актеров — единственно возможная точка зрения.

Рецензия

Главной рецензией для меня всегда было отсутствие «лишнего билетика»

Ритм

Людям, которые сочиняют стихи, свойственно чувство ритма.

Но смотрите, как вы продаетесь, когда уходите за кулисы, не представляя, не понимая за малым исключением, зачем вы уходите? Навскидку: где ближайшее мороженое, за которым ушел герой? За углом?! Значит, ты размещаешь себя в пространстве и направляешься точно к цели. И тогда не будет такого формального ухода (показывает). Где мороженое находится — близко или далеко, — от этого будет зависеть темпо-ритм ухода. Человек на сцене всегда размещает объекты своего интереса в пространстве, в жизни вы это делаете на автомате.

Роль

Актер утверждает себя через роли. Это его священные накопления. Работа над ролью — это не только заучивание текста. Я говорю студентам: думайте над ролью хотя бы пятнадцать минут в день. Чистишь зубы — подумай, едешь в метро — подумай. В жизни так много интересного и смешного — я имею в виду то, как забавно и неожиданно проявляются иногда люди и что просто нужно видеть. Это и есть способ накопления актерских заготовок, ваша кладовая характеров, поступков людей, смешных подробностей, парадоксальных поворотов. Если верить известному режиссеру Михаилу Туманишвили, «роль надо вынашивать, как дитя, а потом публично рожать».

Хорошо можно сыграть только то, что прочувствовал на своей шкуре. Пропустил через сердце.

Руки

Что такое руки? Это продолжение того, что у нас внутри. Руки — это не «гав-гав-гав!» Помахали, помахали и опустили. Это нечто большее, не зря есть такая известная песня у Клавдии Шульженко:

Нет, не глаза твои

Я вспомню в час разлуки,

Не голос твой услышу в тишине, —

Я вспомню ласковые и трепетные руки,

И о тебе они напомнят мне.

Для чего мужчине нужны руки в любовной сцене? Руки проводят предварительную часть переговоров. Их необходимо прикладывать к определенным местам на теле женщины.

Прекратите засовывать руки в карманы. На сцене руки в карманах означают одно: мои деньги в другом банке!

Совсем некрасиво, когда пальцы коромыслом.

Есть такой анекдот. Теплоход шел из Одессы, у перил стояли два еврея, жители Одессы. Катастрофа, теплоход идет ко дну, все потопли, а эти двое все время махали руками и кричали: «Ну что нам делать? Ну как нам быть?» И доплыли до Стамбула. Это вопрос не только об особенностях темперамента: за руками нужно следить, как и за ногами.

С

Самостоятельная работа

Выбор материала для самостоятельных работ должен добавлять недостающую информацию о вас, а не свидетельствовать против вас. Посему берите то, что вы хорошо знаете, а не тот материал, в котором сами себе нравитесь! Будьте адвокатами своей судьбы, помогайте себе!

Если не знаете, о чем идет речь, лучше не берите такой материал, потому что не наберете никаких очков! А если очень хочется такого материала, то ищите людей и источники, которые помогут вам понять происходящее. Самое печальное в советском театре было, когда наши актеры играли иностранцев. Смешно и глуповато выглядели. Играть надо про себя, про то, что вы понимаете.

Для чего делаются самостоятельные работы? Для того, чтобы вы могли пополнить наши знания о вас. И самое главное: мы ждем от вас в отрывках долговременной веры в предлагаемые обстоятельства. В отрывке проявляется ваше знание, которым вы располагаете, а не наоборот.

Я требую истинности чувств и подлинности действия. Речь о том, чтобы в ваших самостоятельных работах была возможность рассказывать о себе! Пожелание одно: пожалуйста, выбирайте текст, чтобы вам казалось, будто вы его сами написали.

Слово в профессии актера

Человек не только мыслит словами, но и чувствует словами, которые произносит про себя!

Иногда важно не то, что говоришь, а то, что умалчиваешь! То, что не говоришь!

Распространенная ошибка думать, что произнесение слов вслух — есть содержание, предмет наших с вами занятий. Нет! Гораздо важнее — как рождается то или иное слово, как человек подступает к слову.

Нескучно, если слов невысказанных больше, чем высказанных.

Слово может участвовать в действии и идти мимо действия. Вне действия.

Вы иногда отрывками фраз говорите. Так разговаривают регулировщики на фронтах войны. Поверьте, что это некрасиво.

Не всегда произносимые слова являются измерителями того, что мы делаем. Самое ужасное, когда слова сказаны, а чувства отстали.

Есть такая книга: «Кто держит паузу». Держать паузу — не самоцель, но определенный показатель. Вы торопитесь сказать слова, а смысл, как правило, гораздо больше, чем произнесенное слово. Часто вы не слышите вопроса, а уже готовы ответить.

Слова одни, чувства другие — отсюда надрыв в поведении!

На сцену должны выходить только те, кого слышно. Кого не слышно или непонятно, их надо или отчислять, или относить в запас.

Сказка

Сказка — самый интересный способ жизни, которую как из творога отжали и получился почти сыр. Нельзя в это повествование добавлять воды, влаги.

Скука

Отчего возникает скука? От отсутствия развития конфликта, движения действия. Сейчас у вас конфликт выражается в крике — а все стоит на месте. Так можно выяснять: отдала она тебе червонец или нет.

Слезы

Никогда не обнаруживайте слезы проявления. Когда слезы у нас выступают, мы снимаем влагу — вот и все. По сути дела, это называется — убрать внешние проявления. Не забывайте об этом.

Смех

Засмеяться человек может один раз, иначе это несерьезно.

Человек может улыбнуться от неловкости изложения нежности чувств, его переполнявших, по отношению к объекту.

Событие

Событие — чрезвычайное состояние души.

События в пьесе ирреальные, вы соприкасаетесь с ирреальностью и даете ее как ирреальность. Это не так! Ирреальность возникает из реальности. По жизни она не готовится, вы успеваете только вздрогнуть, когда возникнет ирреальность происходящего.

Сейчас вы что-то верещали нечеловеческими голосами, а событие, которое произошло, когда швырнули тележку и упали две ширмы, ни один из вас не заметил. Это главная ошибка!

Подлинное событие — вопрос жизни. А вы кричите, кричите — одна истерика. Так не решают свою судьбу, свой завтрашний день.

Событие — это то, что меняет или не меняет в вашей истории. Люди такие чувства испытывают, что мне интересно прежде всего то, что вы делаете друг с другом. А не то, что там написано, и то, что вы говорите.

Счастье

Счастье — потовыделяемое занятие. Минуты счастья рождаются, когда в роли есть подробное содержание, а в исполнителе — легкое стремительное движение жизни на сцене.

Т

Талант

Осознание чужого таланта — есть понимание своего несовершенства и дикая тоска по совершенству.

Чем талантливее актер, тем более неуверенно он чувствует себя в начале пути.

Талант — всегда новость, особенно во времена, когда научились раскручивать посредственность до того, что сегодня называют звездой.

Вышел на сцену — и через две минуты публике ясно — перед ней актер или не актер. Ремесло есть ремесло. Главное — отпущенное дарование. Если оно есть — тогда все наши соображения во благо, если дарования по минимуму, ровно на столько, чтобы поступить в театральное заведение, то дальше становится все труднее, тяжелее.

Театр

Театр — командное дело. Собрать команду дорогого стоит. Станиславский говорил о том, что МХАТ «не нанимает, а коллекционирует своих артистов». Сейчас театр переживает тяжелые времена, а будет еще сложнее, но все равно строчка из Маяковского «чего не сделаешь один, мы сделаем вместе» — она про театр. Вы вообще-то понимаете, куда идет театр, чем занята власть сегодня? Или не понимаете? Государство, так или иначе, задумало сократить расходы, что тратило на содержание субкультуры, которая называется театр. Для русского психологического репертуарного театра — это тяжелейшее испытание. Или странная болезнь. Что уцелеет и останется — не знаю. Как говорят китайцы: «Самое страшное — жить в эпоху перемен».

Театр интересен тогда, когда он рассказывает о времени, о жизни данного времени. Важно, что я узнал об этом времени, что было ценного в этих людях для каждого из вас. Театр являет вера, твое собственное желание сотворить что-то и не уйти бесследно.

Тело

Тело обладает неисчерпаемыми возможностями, оно — самая громкая информация о нас. Именно тело обладает возможностью истины. Артист может многое прекрасно знать и понимать, но если не владеет своим телом — все бесполезно. Но выразительным его делает только точная цель. Для этого нужно вызывать в себе истинные чувства. Если вы видели настоящий балет, то поняли: человек так устроен, что его тело может выразить все! Вспомните балерин! Они говорят о жизни, смерти, любви, крутя свои 32 фуэте, а зритель все считывает. Помню, когда Наташа Бессмертнова шла в «Легенде о любви» из дальней кулисы, то к середине ее 32 фуэте я уже был готов на все! Даже, может быть, на то, чтобы военную тайну выдать.

Напоминаю: задача номер один — освобождение ваших тел! Сможете владеть телом — будет так, как вы хотите, не сможете — будет так, как получается с поправкой на степень вашего владения этим инструментом. Никакого другого варианта нет.

Приключение тела гораздо зрелищнее, чем душевная работа. Это верно! Иногда точность твоего движения дает ощущение законченности смысла! Только движение — и не нужно слов! И отсутствующий предмет в восприятии зрителя может возникнуть в подробностях, если актер существует на уровне профессии. Тогда рождается художественность исполнения. Но чаще мы видим, как намерение артиста ясно, а неточность исполнения создает чувство невнятности происходящего.

Трагедия

Трагедия начинается там, когда актер умеет и может продлевать свои чувствования, а зритель следит за перламутром его умений.

У

Успех

Успех рождает веру в свои силы, обоснованность этой веры. Никаких других способов ни купить, ни наследовать не получится.

Учеба

Правила не изменятся, театральная школа — не фабрика звезд, не ледовое шоу, а маленький монастырь, в котором люди занимаются особым делом, и останутся здесь только те, которые заполнят соответствующими знаниями душу, чтобы дальше жить.

Когда спорят, что действительно является настоящими средствами обучения и какова методология, я на старости лет твердо знаю, что средство для обучения одно: подготовка спектакля, просмотр спектакля педагогами и замечания, делающиеся во форме и существу. Дальше — усилия студента по реализации замечаний и проверка педагогами выполнения замеченных ранее недостатков. Что реализовал? Что не реализовал? Почему? Это мое понимание обучения профессии. Актера можно воспитывать только на сцене, а не на лекциях. Профессия такая. Вот это и есть настоящие средства обучения. А второй этап — это когда не умеющий играть работает рядом с теми, кто умеет. Ничего не сделается, если не будет этой последовательности, с которой мы пытаемся им поднести зеркало, чтобы они взглянули на себя адекватно и скорректировали себя. А значит не повторяли ошибки. Мои учителя говорили, что искусство как велосипед: он или едет, либо падает. Вот и все, никакой тайны тут нет. А мой педагог Василий Топорков говорил: человек живет в двух состояниях: он либо спит, либо действует.

Самый большой грех педагогический, когда педагоги начинают говорить о том, чего не существует в ученике. Это безответственно перед будущим ученика. Врать не надо, даже из хорошего отношения и желания добра.

У педагогов суждение должно быть объединенным. Задача простая: нужно, чтобы студенты предстали в лучшем свете. И педагог не ракурсом, светом и макияжем, а раскрытием смысла должен помогать. Объясняя, вот это тебе ведомо, а это нет, и требует при этом истинности чувств и подлинности действия.

Жадность к познанию свидетельствует о талантливости натуры.

Ф

Физика

Физика дает нам главную информацию того, что происходит с нами.

Физика — это то, с чем человек не всегда справляется. Вот головной мозг исполнителя дает сигналы телу двигаться, а тело его достаточно велико, и не всегда эти сигналы попадают вовремя в те части тела, которым дают команду.

Школьником я влюбился. Она была много старше меня. Когда мы шли на Соколовую гору, помню, что я два раза терял сознание. Никогда больше сознание в своей жизни не терял! Если по серьезу, это называется физиология, и все можно измерить, зафиксировать. Я в свое время с академиком Симоновым толковал: а нельзя ли играть любовную сцену, чтобы датчики были у меня? Но тогда были датчики громоздкие.

Физика человека всегда рассказывает о нем наиболее полно. Был такой тест: Павел Васильевич Симонов приходил к нам на занятия, у него была подлинная запись давления пульса Гагарина, приказы Королёва и ответы Гагарина. Когда читаешь эту словесную запись — полное впечатление, что Гагарин владел ситуацией. А когда он меня посадил и попросил прочитать запись, я был единственным, у кого совпали слова и показатели физиологического состояния. То есть слова-то одни, а состояние было другое. Гагарин и боялся, и растерян был. Думайте про это… Не всегда произносимые слова являются измерителями того, что мы делаем. Говорю об этом специально, делая разбор первой сцены в «Энергичных людях». Вот Аристарх просыпается и встает после страшного похмелья. Как сделать это правдиво, чтобы мы поверили в происходящее, а тело актера соответствовало физиологическому состоянию? Начнем с простого, очень важного. Что такое нащупать в состоянии похмелья стакан и ввести в себя влагу? Именно в данную минуту устанавливается или не устанавливается контакт с вами.

(Исполнителю) Ты делаешь какие-то забавные вещи, но это мною не идентифицируется, потому что сидел — и вдруг «дунул» стремительно в дверь! Ты бы умер в жизни, если бы проделал такое! Пьянь живет в человеке последовательно, пьяный человек иногда такие вещи делает, что никогда в трезвом состоянии не придумаешь.

Если нет личного опыта, то очень хорошо и подробно подобное состояние отражено в литературе. Если надо, возьмите учебник медицины, там точные вещи описаны.

Поиск физического самочувствия должен вами исследоваться как ничто другое, все запоминайте, перебрасывайте на себя, примеряйте, подсматривайте за всем. Не случайно К. С. Станиславский в конце жизни приходит к тому, что называется «метод физических действий». По сути дела, он приходит к мысли: если человек правильно ведет себя, то мы можем по его физическому поведению понять его психофизику.

Я к тому, что подлинность физического самочувствия должна стать для каждого проблемой номер один. Я вижу, как студент развивается, был что-то вроде большого ребенка крупного животного, а сейчас вполне человеческий облик приобретает. Но у него ноги отдельно, руки отдельно, и голова с глазами тоже часто автономна. Иногда голова соединяется с руками, при этом с ногами не контактирует. Это не смешно, потому что вранье! Конечно, не все время вранье, но когда расходится вектор взаимодействия тела с ушами, вестибулярного аппарата с глазами, видно, что врет. В жизни человек как самая высокоорганизованная скотина делает все на автомате! Если, конечно, не спьяну. То, о чем говорю, очень серьезно! Этим надо заболеть!

Форма

Когда берете жанр, помните: жанр требует владения формы, а этого пока нет. Как рассказывал мне сам подвыпивший Эраст Павлович Гарин — поэтому имею право рассказать вам, — однажды он взял на грудь лишнее, вступил в откровенный конфликт с мастером, изрекая: «Стилизуй меня, Мейерхольд!»

Х

Художественный театр

Родом мы все из лона Московского Художественного театра. Никто не отменял методологию Художественного театра к той вере, что мы, ваши педагоги, исповедуем. Что нужно? От существа — к существу — о существе. Этого мы добиваемся от вас. Если бы кто-то из вас хотел сыграть или поставить нечто реальное из того, что происходит в мире! А когда вас не интересует правда, тогда нужен такой вымысел, чтобы задохнулись от волнения! То, что вы предлагали сегодня, — набор приблизительного знания, что является самой серьезной ошибкой.

Когда я учился, во МХАТе шел жутковатый репертуар. Это был период завершения нравственного растления. В обмен на условия жизни, условия содержания надо было играть «Незабываемый 19-й», «За власть Советов!». Но интересно не это! Интересно, что даже в этих странных пьесах существовало настоящее. И вот, чтобы было настоящее и подлинное при любых условиях, нужно все делать ответственно.

Почему я люблю МХАТ? И выше «живой жизни человеческого духа» на сцене ничего не знаю. А на этой сцене она царила! Будучи человеком успешным в своей актерской профессии, я видел, как режиссура все сужает и сужает то пространство театра, которое прежде занимал актер. И вот когда мне предлагали высказаться на эту тему в средствах массовой информации, я думал: да не буду я опускаться до полемики с вами, а возьму и обучу артистов, и они вам покажут кузькину мать!

Ц

Цель

Вот, зачем вы идете на сцену? Не задумывались? Если не дойдете до способности сострадать, останетесь на полпути. Главная задача русского театра — сострадание.

Выходя на сцену, прежде всего думайте над тем, чего я хочу? Что я делаю для того, чтобы реализовать то, что я хочу. Настоящность желания — и есть смысл существования на сцене!

Ч

Человек

Человек — существо хитрое, живучее, в каждом возрасте он ищет свои пути выживаемости. Не надо бояться быть глупым, смешным, нелепым. Человек так устроен, что в нем масса интересного, хорошее и дурное в нем растут на одной почве, но мы в анализе часто идем по первому слою, а существует второй, третий…

Сейчас вам 17, кому-то 18. По сути дела, с одной стороны, — это прекрасные счастливые обстоятельства, позволяющие вам верить, а с другой стороны — недостает того самого реального эмоционального опыта, который дает диалектичность взгляда на происходящее. Но, задумавшись, понимаешь, нет, пусть лучше в эту сторону идет развитие. Ваша приверженность к подлинности бытия для меня — самое главное впечатление!

Человек состаивается через резкие проявления.

Не хватает того, что является сильной стороной существования на сцене: негативного знания мира. У вас это впереди. Но мне хочется быть положительным в отношении к вам, а стало быть, реально видеть и воспринимать то, что вы делаете. Такая диалектика. Делаете и умеете пока немного, но меня радует, что пошли в сторону поиска добра, надежды.

Когда человек ясно представляет, что его жизнь имеет конечность, уровень размышления иной. Я говорю о том, что далеко от вас. Я какое-то время провел в клиниках и видел, что вот рядом они только что были живы — и вдруг их кладут на каталку и увозят. Это очень серьезное размышление.

Я не очень понимаю, насколько важно то, что я говорю о знании негативной стороны человеческого бытия. Но вам явно не хватает этого. В жизни все случается единожды, то есть человек все набело делает, он совсем не имеет возможности совершить почеркушки, а потом что-то поправить.

Чувство

Основа театра — живое чувство. Способность отозваться.

Самое ужасное на сцене, когда слова сказаны — а чувства отстали или, еще хуже, умерли.

Ш

Школа

Какой будет школа — такой будет театр.

Театральное образование сегодня в серьезном кризисном положении. Почему? Первое. Учат те, кто играть не умеет или умеет слабо. Второе. Театральные педагоги имеют грех влюбчивости. Увлекаются и даже некоторые шаги своих учеников воспринимают как большие успехи. Вот ничего не умел — и вдруг пукнул! Это их вдохновляет. И третье. Мы или делаем вид или не хотим отдавать себе отчет, что на дворе двадцать лет стоит капитализм, уродливый, с нечеловеческим лицом. Если мы взялись за эту лямку, то надо представить путь, который ведет к возможности воспитания конкурентоспособных, профессиональных людей. Сегодня никто ни за что ответственности не несет, и ситуация не улучшается. Мы дошли до того, что кто-то на телевидении уже предлагает сделать артистов за полгода. Никто не хочет ждать момента, когда в человеке прорастет что-то естественным образом, и он своими ползучими растениями обовьет себя, и возможно, из этого что-то выйдет.

Я 30 лет занимаюсь педагогикой. Наша задача — выпустить людей, которые могут делом заработать кусок хлеба. Ничем нельзя покрыть отсутствие этой возможности, ни старанием, ни преодолением себя. Весь мир сегодня испытывает кризис в воспитании актера. Наше дело — удержать свою возможность и умение учить, строго соблюдая стандарты в своем театре. Русская театральная педагогика является наиболее котируемой частью театрального дела в развитых странах. В мире нас ценят гораздо больше, чем дома.

Обучение вообще и театральная педагогика в частности всегда связаны в моем понимании с необходимостью открытия в человеке таких возможностей, о которых он и сам-то не подозревает. Вот и приходится пробуривать довольно глубокие скважины в душе ученика, чтобы оттуда забила наконец вода.

Мы вошли в полосу очень серьезного кризиса театральной педагогики, и процесс этот не только регионально русский, а глобальный. За последние три года я в этом убедился. И в Америке, и в Германии, и в Чехии, и в Венгрии, да и по Польше есть такая же информация. Не хотят учить молодых людей те, которые сами умеют играть. Они хотят заниматься работой, которая несет достойную оплату за их труд. А так как природа не терпит пустоты, в освободившуюся нишу идут люди, которые не умеют играть хорошо, а значит ничему научить не могут. Кто интересуется процессом обучения актерскому мастерству, сам все видит.

Э

Экзамен

Самое трудное в нашей профессии — быть все время на экзамене.

Эмоция

Нужно один раз так прожить, чтобы это стало твоим эмоциональным и жизненным опытом.

Эстетика

Эстетическая категория — не просто естественность, органика и вера в предлагаемые обстоятельства, а то, что может случиться только с тобой и ни с кем другим! Это почти по Гоголю: правдоподобие невероятного.

Эрудиция

Есть соображение о том, что называется культурой, знанием. Достичь результата можно не только приращиванием умений. У человека умения не безграничны. Необходимо заботиться о постоянном пополнении знаний, своих запасов наблюдений, размышлений. Без накопления знания о себе успеха не бывает.

Ю

Юмор

Ты смешно это делаешь, но однообразно!

Я

Самое ценное в театре — личностное проявление. Я в предлагаемых обстоятельствах — без поправок на обстоятельства театра. И здесь важна степень вашего душевного клада прожития, то, как разделяете боль своего героя. Меня интересует не ваше соответствие ролям, не ваше представление о роли, меня интересуете вы сами.

Открытие внутри себя самого себя — самое важное.

Есть такой режиссер Матиас Лангоф, который лет десять-двенадцать назад предложил мне играть Вершинина в парижской постановке. Было интересно, но я прикинул: а это мое? Человек про себя должен многое знать.

Условно говоря, если бы мне сейчас дали самостоятельную работу и надо было играть Ромео, вы скажете: «Дедушка, вы еще..?!» Это не аналог, но я хочу, чтобы вы поняли: между вами и существом человеческим, которое вы представляете на наш суд, все время есть большая-большая прослойка.

Самое сложное — идти от себя. Но двигаясь в сторону написанного содержания автором.

Самое интересное, что может делать актер, — это почти религиозное от Станиславского «Я — есмь» в предлагаемых обстоятельствах.

Лет тридцать — сорок тому назад в ходу был термин исповедничество. Не хочу никого обижать, особенно тех, кто был привержен исповедальне. Но всякий раз, когда видел, как он опять исповедуется, я думал, ну, вот, когда ты придешь домой и сядешь «Советский спорт» читать, тебе с тоски удавиться не хочется?! Я не утверждаю, что это неверный путь, нет, но!

В одном из писем Василий Качалов пишет Станиславскому: «Дорогой Константин Сергеевич, вчера был счастливый день в моей жизни. Я начал в границах того, о чем мы с вами сговорились, и вдруг появилась возможность пойти дальше, дальше, дальше… Я пошел дальше. А потом вернулся…» Это говорит о том, что профессия наша, если она реализуется через трату себя, имеет большие возможности. Не думаю, что Михаил Чехов был не исповедален в спектакле «Сверчок на печи» или в Хлестакове, в «Эрике XIV».

Не правы те, кто хочет зафиксировать: вот я такой странный и предлагаю всем оценить, как прекрасна моя странность.

В 75 лет я думаю, что Бог есть любовь и красота. Справочников, как это отзывается в человеке, — много. Узнавайте больше, заполняйте себя, тащите в себя все, что читаете, видите, — этим будете отличаться от других. Вы молоды, вам жить, вам дерзать, вам искать. Что может быть прекраснее этого?

Вы живете в трудное время. Стандарты снижены, жизнь напоминает аквариум на Сретенке, где рыбы подплывают к стене, смотрят на тебя и уплывают. Время, когда о нас кто-то должен позаботиться, ушло безвозвратно. Хочешь жить — научись зарабатывать. И я ни за что не променяю ни на какую чечевичную похлебку собеса, ни на какой социалистический гарант старости моей — ту свободу, которую получил. Еще раз: не теряйте время зря! Время проходит так быстро, что вы должны помнить постоянно: сколько в душу положите, столько и будет на сцене. Другого способа заполнения души я не знаю…

Эпилог

…И прожил я свой век на этом свете.

С. Трофимов

Ну вот и все. Если подводить итоги — а Олег Павлович любил поговорить о том, что остается «в сухом остатке», — то выводы следующие.

Успешно работает Московский театр Олега Табакова, который в устах зрителей любовно звучит как «Табакерка».

В Московском театральном колледже, основанном Мастером, учатся дети из разных городов страны. Другой подобной школы, как уже говорилось, в России нет.

Во многих театрах страны работают десятки его учеников. Трое из них — Безруков, Машков, Миронов — возглавляют московские театры. Этому тоже аналогов нет. Хочется верить в духовные гены, которые передаются не по крови, а по духу исканий, по напряжению воли, устремлений, когда преданность профессии, долгу, верность сказанному слову главенствуют, и «мертвые будут воскресать усилиями живых». Надеюсь, это унаследовано от мастера в душе и размышлениях нынешних руководителей. И конечно, главное — остались дети, внуки, которых он любил и которыми гордился.

Магия результатов его труда сегодня завораживает, вдохновляет, но подобного никто не добился. Дело не только в отсутствии дарования и желаний последователей, ушел масштаб личности такого толка. Вот и весь секрет. В конце жизни, когда возраст на всех сказывается, были люди, его обожавшие, общались с ним, как с центром вселенной, но были и те, кто хитроумно его использовал, решая личные проблемы. Это естественно, а часто неминуемо. А некоторые считали, что, несмотря на успех, он все делает не так, неверно. И словно очнувшись, сегодня они азартно соревнуются в перечислении грехов, промахов, ошибок. А он — и прозревая, и признаваясь в ошибках — всегда предпочитал низким истинам возвышающий обман. Совмещая множество должностей, он никогда не перекладывал на кого-то обязанности, не занимался исключительно творческими проблемами. В театре его волновало все — от проданных билетов на спектакль, срочного ввода актера, заканчивая обсуждением проекта памятника основателям Художественного театра. Всё требовало внимания и работы. С годами силы таяли, но многие сохранят в душе его отклик на беду или проблему. Сегодня на все лады обсуждают, как государство помогает семьям с детьми, а он это делал много лет подряд из своего фонда, и это были не разовые выплаты, а ежемесячные. Суммы солидные и по сегодняшним меркам. Откликался Табаков не только советом и сочувствием, но осязаемо, делом. Редкое и драгоценное ныне качество, которого не хватает сегодня многим.

Его азарт и благодарность жизни за сбывшиеся мечты и ожидания, ощущение мира как чуда жизни, приключения учат терпению и добру. В наши дни, когда те, кто больше двух раз снялся в сериале, в одночасье стали великими «звездунами и звездуньями», судьба Табакова — пример удивительного творения природы и усилий самого творца. Он был народным не только по званию, а по всеобщему призванию как элитарного, так и простого люда. Лицедей по натуре, Табаков перемерил сотни масок и был убежден, что театр — это то, от чего люди не откажутся никогда. Сегодня театральная актерская школа, воплощением которой он был, к сожалению, уходит со сцены. Возникает ощущение, что на глазах потихоньку опустошается пространство театра, пространство культуры. Невольно задаешься вопросом: кого из нынешних лицедеев будут вспоминать, как вспоминаем мы любимых артистов канувших десятилетий? Это было удивительное поколение настоящих творцов, чувствующих время, требование эпохи, работавших для нее, подчас ее опережая. Они умели всю жизнь учиться, ценить жизнь, восхищаться талантом.

И когда звучит известное утверждение, что актер — это краткая летопись своего времени, в памяти возникают лица: Иннокентий Смоктуновский, Евгений Леонов, Владимир Высоцкий, Олег Ефремов, Анатолий Папанов, Олег Борисов, Юрий Яковлев, Павел Луспекаев, Кирилл Лавров, Евгений Евстигнеев, Вячеслав Невинный, Олег Янковский, Олег Табаков, Сергей Юрский, Николай Губенко, Василий Лановой. Да разве перечислишь всех, кто сыграл важную роль в духовном формировании людей разных возрастов, профессий, социальных положений и не утратил силы и обаяния после ухода в иной мир?

Спектакли с участием этих актеров дают ответ на вопрос, зачем вообще существует театр. Многие из нас до сих пор помнят щемящее чувство тоски по совершенству, с которым выходили в те годы из театра. Ты мог приехать из другого города или прийти в любом настроении и состоянии, а уходил человеком, причастным к подлинным ценностям в этом мире. Театр спасал тебя от одиночества. Воспоминания тех лет не отпускают, потому что в спектаклях была пища для души, душа питалась и работала. И творили это чувство они — актеры ушедшего поколения. Ушла эпоха, ушел праздник, свет, талант, и трудно смириться, что ничего подобного не будет. Остается одно: поблагодарить судьбу, что жил в это время, видел настоящих творцов, а кое с кем был знаком и не раз беседовал.

Смена канонов в искусстве во все времена проходит болезненно, но при всех открытиях не должен уходить смысл, во имя чего актер выходит на сцену. Он может не формулировать это вслух, и многие из актеров, ушедших в мир иной, не делали этого. Но когда они размышляли о своих героях, возникало ощущение, что в них самих одновременно проходил процесс самопознания, самоанализа, что является главным в профессии — необходимость заглянуть в собственную душу. Поэтому и не было на сцене в те годы брезгливости и презрения к человеку, а значит пафоса смрада и чернухи. Сегодня налицо острый дефицит интереса к жизни духа, сердца человека, ответы на поставленные вопросы в основном ищут в нижнем этаже живота, в сталинских репрессиях, в чем угодно, но не в душе человека. Увлеченные резкими формальными исканиями, которые часто выдают за открытия, некоторые именуют все подряд постмодернизмом, авангардом, даже аналоги находят, мол, на рубеже веков подобное всегда происходит. О каком постмодернизме можно рассуждать, если все сегодня сводится к монтажу и перестановкам давно известного? Это не освежение, не отступление, а цитатничество, передергивание.

Не стоит забывать, что авангард начала ХХ века родился на пиршестве идей, исканий, выдающихся личностей и был необходим в обществе, потому что, часто оскорбляя и раздражая, он всегда обновлял. И словно подсказывал, что нужно искусству, чего не знала жизнь, и как отсутствующее в реальности должно осуществиться. Наш нынешний авангард родился не из богатства, а от бедности, оторванности от жизни. В условиях озлобленности, бессмысленности наш авангард — бедный реализм, натурализм, поражающий однообразием мотивов. Создатели нынешних творений всё время спорят с истиной, что эстетизация физиологии и смерти чужда русской цивилизации. Из спектакля в спектакль переходят голые люди, часто отталкивающие некрасивостью своих тел, мотивы безумия, неудавшейся репетиции, наплывающего дыма, зеркал, движущихся экранов с текстами, которые только что произносили актеры. Перечисленное рождает мотив монотонности, мол, все проходит. Однообразие в содержании выдает бедные мысли. Актеры здесь совсем не важны. А уж если действие классической пьесы режиссер перенес в иное пространство, что само по себе примитивно, тебе объяснят, что это «новое прочтение». Тусовка торжествует, потому что есть покупатель. Но подобная безоглядная революционность способна любой талант превратить в мгновенно полыхнувший и сгоревший метеорит. О ком сегодня можно сказать — «мощный»?

Сегодня душа театра будто устала и легко отказывается от богатого и сложного опыта, которым был переполнен ХХ век, а это ведет к тотальному упрощению. Да, увиденные сочинения иногда кажутся замысловатыми, а порой даже красивыми, но никогда «не дарят радости выстраданного художественного смысла». А значит не оставляют желание размышлять. Здесь царствуют самовлюбленность, самовыражение без восприятия. Но мир чуткий, он всегда ответит тебе тем, с чем ты к нему обратишься.

Анатолий Васильев честно признает: «Гибель театра начинается с позиции режиссера, который уверен, что он путем дрессировки способен медведя превратить в кота. Или наоборот — не важно. Важно, чтобы подопытное животное беспрекословно прыгало с тумбы на тумбу. И чтобы тумба не как у людей. Меня все зовут: приходи, такой-то режиссер то-то сделал по-новому. А я все жду и жду, когда кто-нибудь сделает что-нибудь по-старому…» Современный театр часто равнодушен к категориям вкуса, культуры, меры. Вкус как гармоничное соотнесение смысла и средств выражения — редчайшее качество. Это главное в существовании театра. Умных и образованных много, людей со вкусом — единицы. Вкус проявляется во всем. Никакой талант не спасет, если нет вкуса. Только через вкус можно и развивать театр.

Сегодня коммерческий успех для многих важнее художественного результата — это тоже факт. За утрату критериев придется расплачиваться дорого и долго. На недавних вступительных экзаменах ректор ГИТИСа посетовал на странности абитуриентов. Одних охрана останавливала, изымая ножи, а один молодой человек, выслушав отрицательный ответ, достал из кармана пистолет и выстрелил в себя, на груди растеклось кровавое пятно. «Лежал долго, — говорил ректор, — заставил поволноваться комиссию». Еще одна несостоявшаяся актриса отомстила экстравагантным образом: отпросилась в туалет, вернулась с использованным тампоном и бросила его на сцену, дополнив жест проклятиями. Так и хочется спросить: а что вы ждете, когда на сцене театра, в стенах которого творили Станиславский, Немирович-Данченко, актриса воплем во всю мощь своих легких оглушает зрительный зал: «У меня нет оргазма, нет оргазма!!!» Зал в тот вечер затих — не иначе среди пришедших на спектакль было большинство тех, кто привык, входя в уборную, закрывать за собой дверь. У молодой пары, сидящей рядом, реакция была разная: парень опустил глаза, а девица замерла в восхищении. Не иначе как собралась в театральный! Так что, готовьтесь, господа экзаменаторы!

Трудно представить, что ради заработка, лишь бы засветиться на экране, кто-то из прежних кумиров встал бы на коньки, дискредитируя великий спорт. Или хуже того, вышел бы на боксерский ринг, забывая о том, что лицо — визитная карточка актера. Достоинство профессии не позволяло им это сделать. Да, в «лихих девяностых» даже великий Смоктуновский сыграл бандита, что выглядело нелепо. Но он зарабатывал на жизнь профессией, а не рекламой, не путая никогда два понятия: продавать свой труд и продавать себя. Так всегда бывает, когда пишешь, думаешь вглубь, постоянно осмысливая свои поступки. Недавно я услышала, как известный артист-бизнесмен, прекрасный исполнитель женских ролей, легкомысленно говорил об актерской профессии, словно забыл, что эта профессия требует таких ушедших сегодня понятий, как обостренная совесть, интеллигентность, ответственность. «Дилетантизм шагает по планете», — невесело констатирует Александр Ширвиндт.

В этой ситуации, конечно, многое осмыслить могла бы помочь критика. Но единственный в стране журнал «Театр» высокими стопками лежит невостребованным. Помню, как его предлагали бесплатно на одном из спектаклей. Было жутко: на предложение никто не реагировал. Другое некогда известное издание уже многие годы печатает под своим логотипом нечто напоминающее буклеты театральных коллективов, явно по заказу самих театров. Словом, «неладно что-то в Датском королевстве». Даже бойкий отчет о создании Ассоциации театральных критиков, в которой сегодня более ста человек, не радует, потому что напоминает отчет одного секретаря писательской организации. Тот в свое время, выступая на съезде писателей, гордо рапортовал: «Товарищи, если до революции в Тульской области жил только один писатель — Лев Толстой, то теперь Тульское отделение Союза писателей насчитывает целых 14 человек!»

Любые объединения, ассоциации, секции помогают выживать, скопом отбиваться, нападать, но профессионально состояться критик, если он талантлив, может только в одиночку. В искусстве строем не ходят, талант всегда одинок. Посему и тонет сегодня истина в заказанной болтовне, порой недурно оплачиваемой. Или в цепкости удерживать пусть маленькую, но власть. И речь идет не столько о профессионализме, сколько о честности, принципиальности, достоинстве. Диву даешься, наблюдая некоторых персонажей. Ему девятый десяток, ногу не может поднять на первую ступеньку, а в позе мыслителя направо и налево раздает характеристики, кто устарел и не вписывается в контекст дня, за кем будущее, а кого не следует приглашать и допускать. Притом во всем этом нет ни логики доказательств, ни вескости аргументации. А все оттого, что на старости лет он почему-то почувствовал себя, как говорит молодежь, «в тренде», откуда один путь — тупик и бессмыслица. Как сказал известный режиссер, «многие боятся стареть, потому что не способны мудреть».

Студенты часто спрашивают меня: как понять, где подлинное, настоящее, а где подделка, обман, не имеющее отношение к искусству? Долгое время безуспешно и многословно пыталась сформулировать, пока не услышала подсказку в рассуждении умного Андрея Девятова. «Искусство — это внешняя форма проявления культуры. Культура же в своем внутреннем содержании есть триединство этики (того, что можно и что нельзя), эстетики (что красиво, а что безобразно) и логики сердца (что правда, а что ложь). В последнем есть и то, что называется совесть, долг, справедливость…» Проверяла — помогает. Театр — искусство хрупкое, сиюминутное. Кончился спектакль, и ничего нет — словно ветер прошумел в пустом коридоре. А наша память хранит табаковские жесты, интонации, движения. Стихия его игры по вдохновению жива и после его ухода. Это удивительно!

На девятый день после ухода Мастера телевидение организовало вечер его памяти. Было много известных лиц. Вдруг один из присутствующих попросил слова и рассказал историю о том, как Олег Павлович однажды в день рождения подарил ему шкатулку со словами: «Когда будет совсем плохо — открой!» Шкатулку он не открывал несколько лет и предложил сделать это «прямо сейчас». Открыл — и раздался смех Табакова! Такой родной, узнаваемый, со всеми характерными переливами, похрюкиванием, причмокиванием.

Все замерли. Было полное ощущение, что он рядом, здесь.

И подумалось: может быть, просто кончилась жизнь и началось бытие?..

Приложение

Актерские и режиссерские работы О. П. Табакова

Московский театр «Современник»

1956 — «Вечно живые» В. С. Розова. Режиссер О. Ефремов — Миша

1957 — «В поисках радости» В. С. Розова. Режиссеры О. Ефремов и В. Сергачев — Олег Савин

1958 — «Никто» Э. де Филиппо. Режиссер А. Эфрос — Американский турист, Фельдшер, Продавец прохладительных напитков

1958 — «Продолжение легенды» А. В. Кузнецова. Режиссер О. Ефремов — Толя

1959 — «Два цвета» А. Г. Зака и И. К. Кузнецова. Режиссеры О. Ефремов и В. Сергачев — Борис Родин

1959 — «Пять вечеров» А. М. Володина. Постановка О. Ефремова, М. Кедрова и Г. Волчек — Слава

1959 — «Взломщики тишины» О. В. Скачкова. Постановка С. Микаэляна — Фриц Вебер

1960 — «Голый король» Е. Л. Шварца. Режиссеры О. Ефремов и М. Микаэлян. Дирижер. Повар

1961 — «Третье желание» В. Блажека. Постановка Е. Евстигнеева — Ковалек

1961 — «Четвертый» К. М. Симонова. Постановка О. Ефремова — Гвиччарди

1962 — «По московскому времени» Л. Г. Зорина. Постановка О. Ефремова — Маврин

1962 — «Пятая колонна» Э. Хемингуэя. Постановка Г. Лордкипанидзе — Уилкинсон

1963 — «Без креста!» по В. Тендрякову. Постановка О. Ефремова и Г. Волчек — Николай

1963 — «Назначение» А. М. Володина. Постановка О. Ефремова — Лямин

1964 — «В день свадьбы» В. С. Розова. Постановка О. Ефремова и Г. Волчек — Василий Заболотный

1964 — «Сирано де Бержерак» Э. Ростана. Постановка О. Ефремова и И. Кваши — Рагно

1965 — «Всегда в продаже» В. П. Аксенова. Постановка О. Ефремова — Буфетчица Клавдия Ивановна, Лектор, Главный интеллигент

1966 — «Обыкновенная история» В. С. Розова по роману А. И. Гончарова. Режиссер Г. Волчек — Александр Адуев

1967 — «Баллада о невеселом кабачке» Э. Олби — Братец Лаймон

1967 — «Декабристы» Л. Г. Зорина. Постановка О. Ефремова — Рылеев

1967 — «Народовольцы» А. П. Свободина. Постановка О. Ефремова — Крестьянин

1967 — «Большевики» М. Ф. Шатрова. Постановка О. Ефремова и Г. Волчек — Крестьянин

1968 — «На дне» М. Горького. Постановка Г. Волчек — Татарин

1969 — «Вкус черешни» А. Осецкой. Постановка Е. Еланской — Мужчина

1970 — «С вечера до полудня» В. С. Розова. Постановка О. Ефремова — Лева Груздев

1971 — «Тоот, другие и майор» И. Эркеня. Постановка В. Алова и В. Наумова — Майор

1973 — «Балалайкин и Ко» С. В. Михалкова по роману М. Е. Салтыкова-Щедрина «Современная идиллия». Режиссер Г. Товстоногов — Балалайкин

1973 — «Погода на завтра» М. Ф. Шатрова. Постановка Г. Волчек, И. Райхельгауза и В. Фокина — Архангельский

1973 — «Как брат брату» Д. Рэйба. Постановка А. Вайды — Рик

1974 — «Провинциальные анекдоты» А. В. Вампилова. Постановка В. Фокина — Анчугин

1974 — «Восхождение на Фудзияму» Ч. Т. Айтматова и К. М. Мухамеджанова. Постановка Г. Волчек — Осипбай Татаев

1974 — «Четыре капли» В. С. Розова. Постановка В. Фокина — Воронятников

1974 — «Из записок Лопатина» К. М. Симонова. Постановка И. Райхельгауза — Режиссер

1975 — «Двенадцатая ночь» У. Шекспира. Режиссер П. Джеймс — Мальволио

1976 — «Не стреляйте в белых лебедей» по Б. Л. Васильеву. Постановка В. Фокина — Егор Полушкин

1977 — «А поутру они проснулись» по В. М. Шукшину. Руководитель постановки — Г. Волчек. Постановка И. Райхельгауза — Сантехник

1977 — «Обратная связь» А. И. Гельмана. Постановка Г. Волчек — Нурков

1979 — «Доктор Стокман» Г. Ибсена. Постановка И. Унгуряну — Петер Стокман

1983 — «Восточная трибуна» А. М. Галина. Постановка Л. Хейфеца — Вадим Коняев

МХАТ и МХТ имени Чехова

1983 — «Амадей» П. Шеффера. Постановка М. Розовского — Сальери

1984 — «Скамейка» А. И. Гельмана. Постановка О. Ефремова — Он

1985 — «На всякого мудреца довольно простоты» А. Н. Островского. Постановка В. Станицына — Нил Федосеевич Мамаев

1985 — «Серебряная свадьба» А. Н. Мишарина. Постановка О. Ефремова — Голощапов

1985 — «Юристы» Р. Хоххута. Постановка Г. Флеккенштайна — Хайль Маер

1987 — «Чайка» А. П. Чехова. Постановка О. Ефремова — Сорин

1987 — «Иванов» А. П. Чехова. Постановка О. Ефремова — Лебедев

1988 — «Кабала святош» М. А. Булгакова. Постановка А. Шапиро — Бутон

1992 — «Горе от ума» А. С. Грибоедова. Постановка О. Ефремова — Фамусов

2001 — «Кабала святош» М. А. Булгакова. Постановка А. Шапиро — Мольер

2003 — «Копенгаген» М. Фрейна. Режиссер М. Карбаускис — Нильс Бор

2003 — «Последняя жертва» А. Н. Островского. Режиссер Ю. Еремин — Прибытков

2004 — «Тартюф» Ж. Б. Мольера. Режиссер Н. Чусова — Тартюф

2015 — «Юбилей ювелира» Н. МакОлиф. Режиссер К. Богомолов — Морис

2017 — «Дракон» Е. Л. Шварца. Режиссер К. Богомолов — Бургомистр

«Табакерка»

1990 — «Матросская тишина» А. А. Галича; реж. О. Табаков — Меер Вольф

1990 — «Обыкновенная история» В. С. Розова по И. А. Гончарову; реж. О. Табаков — Петр Адуев

1990 — «Я хочу сниматься в кино» Н. Саймона; реж. Г. Лазиер — Херб Таккер

1994 — «Ужин» Ж.-К. Брисвиля; реж. А. Смирнов — Талейран

1995 — «Последние» М. Горького; реж. А. Шапиро — Иван Коломийцев

1996 — «Анекдоты» по произведениям Ф. М. Достоевского, А. В. Вампилова; реж. В. Фокин — Анчугин

1997 — «Сублимация любви» А. Бенедетти; реж. А. Марин — Леоне Саваст

1998 — «Комната смеха» О. А. Богаева; реж. К. Гинкас — Иван Жуков

2000 — «Любовные письма» А. Гурнея; реж. Е. Каменькович — Эндрю Лэд III

2000 — «На дне» М. Горького; реж. А. Шапиро — Лука

2004 — «Дядя Ваня» А. П. Чехова; реж. М. Карбаускис — Александр Владимирович Серебряков

2006 — «Похождение, составленное по поэме Н. В. Гоголя „Мертвые души“»; реж. М. Карбаускис — Плюшкин

2009 — «Безумный день, или Женитьба Фигаро» П. Бомарше; реж. К. Богомолов — граф Альмавива

2011 — «Чайка» А. П. Чехова; реж. К. Богомолов — доктор Дорн

2012 — «Год, когда я не родился» по пьесе В. С. Розова «Гнездо глухаря»; реж. К. Богомолов — Степан Алексеевич Судаков

2014 — «Чайка» А. П. Чехова (новая редакция); реж. К. Богомолов — доктор Дорн

Постановки в театре «Табакерка»

1979 — «Две стрелы» А. М. Володина

1980 — «Прищучил» Б. Киифа

1980 — «Страсти по Варваре» О. А. Кучкиной

1987 — «Кресло» по повести Ю. М. Полякова «ЧП районного масштаба»

1987 — «Жаворонок» Ж. Ануя

1987 — «Полоумный Журден» М. А. Булгакова

1987 — «Крыша» А. М. Галина

1987 — «Билокси-блюз» Н. Саймона

1990 — «Обыкновенная история» В. С. Розова по роману И. А. Гончарова

1990 — «Матросская тишина» А. А. Галича

1992 — «Норд-Ост» А. Д. Богдановича

1993 — «Механическое пианино» А. А. Адабашьяна и Н. С. Михалкова по А. П. Чехову

1996 — «Чемпионы» Д. Миллера

1997 — «Прощайте… и рукоплещите!» А. Д. Богдановича

1997 — «На всякого мудреца довольно простоты» А. Н. Островского

2002 — «От четверга до четверга» А. де Бенедетти

2002 — «Два ангела, четыре человека» В. А. Шендеровича

Постановки за рубежом

1976 — «Ревизор» Н. В. Гоголя (Театр Крусибл п/р П. Джеймса, Шеффилд, Великобритания)

1978–1980 — «Ревизор» Н. В. Гоголя (Венгрия)

1978–1980 — «Обыкновенная история» В. С. Розова по роману И. А. Гончарова (Венгрия)

1978–1980 — «Полоумный Журден» М. А. Булгакова (Венгрия)

1980 — «Две стрелы» А. М. Володина (Дипломный спектакль Хельсинкской театральной академии)

1981 — «Обыкновенная история» В. С. Розова по роману И. А. Гончарова (Шаушпиль-хаус, Геттинген, Германия)

1982 — «Ревизор» Н. В. Гоголя (Кёльн, Германия)

1984 — «На всякого мудреца довольно простоты» А. Н. Островского (Кассель, Германия)

1985 — «Обыкновенная история» В. С. Розова по роману И. А. Гончарова (Городской муниципальный театр (Lahden kaupungin teatteri), Лахти, Финляндия)

1985 — «Полоумный Журден» М. А. Булгакова (Городской муниципальный театр (Lahden kaupungin teatteri), Лахти, Финляндия)

1985 — «Лисички» Л. Хеллман (Городской муниципальный театр (Lahden kaupungin teatteri), Лахти, Финляндия)

1988 — «Обыкновенная история» В. С. Розова по роману И. А. Гончарова (Helsingin kaupungin teatteri, Хельсинки, Финляндия)

1991 — «Билокси-блюз» Н. Саймона (филиал Королевского драматического театра, Дания)

1991 — «Обыкновенная история» В. С. Розова по роману И. А. Гончарова (филиал Королевского драматического театра, Дания)

1994 — «Билокси-блюз» Н. Саймона (Helsingin kaupungin teatteri, Хельсинки, Финляндия)

1997 — «Неоконченная пьеса для механического пианино» А. А. Адабашьяна и Н. С. Михалкова по А. П. Чехову

1997 — «Крыша» А. М. Галина (США)

1997 — «Крыша» А. М. Галина (Макс Рейнхардт-семинар, Вена, Австрия)

1997 — «Прищучил» Б. Киифа (Макс Рейнхардт-семинар, Вена, Австрия)

Роли в телеспектаклях

1966 — Театральные встречи БДТ в Москве

1969 — Студент — Евлампий Беневольский

1970 — Обыкновенная история — Александр Адуев

1972 — На дне — Татарин

1973 — Балалайкин и К° — Балалайкин

1973 — Конек-Горбунок (моноспектакль) — главная роль

1975 — Из записок Лопатина — режиссер

1975 — Шагреневая кожа — Рафаэль

1976 — Иван Федорович Шпонька и его тетушка — Иван Федорович Шпонька

1977 — Любовь Яровая — Аркадий Петрович Елисатов

1978 — Двенадцатая ночь — Мальволио

1979 — Василий Теркин (моноспектакль) — главная роль

1981 — Эзоп — Ксанф

1983 — Али-Баба и сорок разбойников — Али-Баба

1983–1985 — Золотая рыбка — Мистер Долл

1988 — Кабала святош — Жан-Жак Бутон

1990 — Крыша — режиссер

1991 — Тени — Клаверов

1996 — Двадцать минут с ангелом

2000 — На дне — Лука

2003 — Кабала святош — Жан-Батист Поклен де Мольер

2004 — Последние — Прибытков

2007 — Дядя Ваня — Александр Владимирович Серебряков

2007 — Последняя жертва — Флор Федулыч Прибытков

2007 — Похождение, составленное по поэме Н. В. Гоголя «Мертвые души»

2007 — Сублимация любви — Леоне Саваста

Работы на радио

1957 — В. Розов. «Вечно живые» (радиокомпозиция) — Миша

1957 — А. Герцен. «Юность Герцена» (радиопостановка) — Герцен

1957 — М. Бубеннов. «Орлиная степь» (радиопостановка) — Зарницын

1957 — В. Очеретин. «Саламандра» (радиопостановка) — Федя

1959 — А. Югов. «На большой реке» (радиопостановка) — Иван Упоров

1959 — В. Амлинский. «Станция первой любви» — Автор и Сережа

1960 — Н. Ивантер. «Снова август» (радиопостановка) — Башкиров

1960 — Э. Войнич. «Джек Реймонд» (радиопостановка) — Тео Мирский

1960 — В. Геворкян. «Лермонтов» (радиопостановка) — Лермонтов

1960 — Е. Карпов. «Сдвинутые берега» (радиопостановка) — Гуляев

1961 — А. Чаковский. «Дороги, которые мы выбираем» (радиопостановка) — Орлов

1961 — Г. Демыкина. «Володя нашел друга» — Алька

1962 — С. Лем. «Звездные дневники Ийона Тихого» (радиопостановка) — молодой Андригон

1963 — А. Усольцев. «Вкус хлеба» (радиоспектакль) — Саня

1963 — Х. Ли. «Убить пересмешника» (радиопостановка) — Джим

1965 — А. Цесарский. «Возвращение» (радиоспектакль) — Алексей

1966 — И. Гончаров. «Обыкновенная история» (радиокомпозиция) — Александр Адуев

1966 — В. Киршон. «Хлеб»

1966 — В. Тендряков. «Без креста» (радиокомпозиция) — Николай

1966 — Г. Семенихин. «Космонавты живут на земле» (радиоспектакль) — Горелов

1967 — И. Прут. «Золотой песок» (радиоспектакль) — Леонид Шарик

1967 — С. Гераскина. «Сима Мурашина» (радиопостановка) — Ермаков

1967 — Ф. Достоевский. «Бабуленька» (по роману «Игрок») (радиопостановка) — Алексей Иванович

1967 — И. Назаров. «Сергей Лазо» (радиопостановка) — Сергей Лазо

1967 — Л. Никулин. «Операция „Трест“» (по роману «Мертвая зыбь») (радиопостановка) — Зубов

1967 — А. Пинчук. «Много-мало» (радиопостановка) — Димка

1968 — В. Фогельсон. «Музыка нашей юности» (радиокомпозиция) — Мате Залка

1968 — А. Мишарин. «Окраина моя» — Мотовилов

1969 — К. Радович. «Сочинение на польскую тему» (радиоспектакль) — Михаил

1969 — М. Горький. «На дне» (сцена из спектакля) — Татарин (крючник)

1969 — И. Прут. «Сердце дьявола» (радиоспектакль) — Леонид Шарик

1969 — Р. Стивенсон. «Алмаз раджи» (радиоспектакль) — Гарри Хартли

1970 — В. Штанько. «Любимое вишневое варенье» (радиопостановка) — Заречный

1970 — У. Бейли. «Порт назначения — Россия» (радиоспектакль) — Мартин

1970 — Л. Толстой. «Братья Козельцовы» (радиоспектакль) — Володя Козельцов

1971 — М. Твен. «Длинные ночи на большой реке» — Гек

1971 — И. Шведова. «Лиза Чайкина» (радиоспектакль) — Федор

1972 — В. Сергеев. «Последний день отпуска» (радиопостановка) — Аркадий

1973 — Д. Фурманов. «В восемнадцатом году»

1973 — В. Каверин. «Москва, 1919-й»

1974 — Г. Немченко. «Мамины передачи»

1975 — Ю. Яковлев. «Поездка в Крым»

1975 — В. Астафьев. «Царь-рыба» (главы из романа)

1975 — И. Гончаров. «Обрыв» (главы из романа)

1975 — П. Загребельный. «С точки зрения вечности»

1976 — К. Паустовский. «Утренник»

1976 — Е. Воробьев. «Охота к перемене мест»

1976 — В. Катаев. «Волшебный рог Оберона»

1976 — Ф. Кнорре. «Покупатели»

1976 — Ю. Крелин. «Будни доктора Мишкина» (по повести «Хирург») (радиопостановка)

1976 — Ю. Нагибин. «Рассказы о Гагарине»

1976 — Л. Толстой. «Война и мир» (главы из романа), том 1

1977 — У. Шекспир. «Двенадцатая ночь» (радиоспектакль) — Мальволио

1978 — Л. Толстой. «Война и мир» (главы из романа), тома II–IV

1978 — В. Белов. «Привычное дело» (главы из повести)

1978 — А. Пушкин. «Руслан и Людмила» (отрывки)

1979 — А. Сульянов. «Замполит» (инсценированные страницы повести «Право на небо») — Сухопаров

1979 — Х. К. Андерсен. «Скороходы»

1979 — И. Герасимов. «Предел возможного»

1979 — Э. Базен. «И огонь пожирает огонь»

1979 — Г. Бакланов. «Навеки девятнадцатилетние»

1980 — А. Чехов. «Неприятная история» (рассказ)

1980 — Л. Андреев. «Петька на даче»

1980 — М. Горький. «Детство»

1980 — Д. Дефо. «Робинзон Крузо»

1980 — А. Чехов. «Хамелеон»

1980 — В. Егоров. «Флаг»

1980 — Русские народные сказки. «Несмеяна-царевна», «Мужик и барин»

1981 — Г. Ибсен. «Доктор Стокман» (сцена из спектакля) — Петер

1981 — В. Кольхаазе. «Изобретение языка»

1981 — В. Мирнев. «Знакомое лицо»

1981 — В. Мирнев. «Земная крыша»

1981 — К. Паустовский. «Степная роза»

1982 — Г. Скребницкий. «Рассказы»

1982 — Н. Дмитриева. «Сопричастный всему живому»

1982 — В. Астафьев. «Последний поклон» (главы повести)

1982 — В. Белоусов. «Чесуча»

1982 — Х. Бергулава. «Стихи»

1982 — Л. Толстой. «Детство» (главы из романа)

1982 — Л. Толстой. «Отрочество» (передачи 1–3)

1983 — А. Чехов. «Первый дебют» (рассказ)

1983 — Р. Буджедра. «Идеальное место для убийства»

1983 — С. Высоцкий. «Анонимный заказчик» (радиопостановка) — Корнилов

1983 — Д. Давыдов. «Стихотворения»

1983 — А. Кокорин. «Тошка»

1983 — А. Твардовский. «Стихи»

1984 — Ю. Семенов. «Приказано выжить» (радиоспектакль) — Шелленберг

1984 — Б. Апиц. «Голый среди волков»

1984 — А. Волков. «Волшебник Изумрудного города» (радиоспектакль) — Рассказчик, Гудвин, Бастинда

1984 — В. Добкин. «Мой главный старшина»

1984 — Б. Екимов. «Озеро Дербень»

1984 — П. Ершов. «Конек-Горбунок»

1984 — Л. Жуховицкий. «Я сын твой, Москва» (радиоспектакль) — Виктор

1984 — В. Канивец. «Мальчик жар-птица»

1984 — А. Твардовский. «Стихи»

1985 — Е. Носов. «Дежка»

1985 — В. Астафьев. «Печальный детектив» (главы романа)

1985 — И. Друцэ. «Последний месяц осени» (страницы повести)

1985 — Б. Екимов. «Встреча отменяется»

1985 — Б. Екимов. «У самого синего моря»

1985 — В. Катаев. «Маленькая железная дверь в стене»

1985 — А. Кольцов. «Стихотворения»

1985 — Н. Сизов. «Конфликт в Приозерске» (радиопостановка)

1985 — А. Твардовский. «Стихи»

1986 — Д. Лондон. «На берегах Сакраменто» (радиопостановка) — Джерри

1986 — В. Бежановский. «Профессионал» (радиопостановка) — Пан Кадлубек

1986 — Ф. Искандер. «Тринадцатый подвиг Геракла»

1986 — В. Каверин. «Открытая книга» (радиоспектакль) — Крамов

1986 — С. Михалков. «Сон с продолжением» (радиоспектакль)

1987 — Г. Шахназаров, Г. Капланян. «Работа за дьявола» (радиоспектакль) — Роберт Оппенгеймер

1987 — В. Астафьев. «Звездопад» (радиоспектакль) — от автора, Миша

1987 — Н. В. Гоголь. «Ревизор» (радиоспектакль) — Хлестаков

1987 — С. Лем. «Звездные дневники Ийона Тихого» (радиопостановка) — Тубанец

1987 — Л. Перский. «Мастера советской прозы» (отрывок «Освещенные окна» из прозы В. Каверина)

1987 — М. Салтыков-Щедрин. «Карась-идеалист»

1988 — А. Твардовский. «По праву памяти» (главы из поэмы)

1988 — М. Булгаков. «Похождения Чичикова»

1988 — И. Уткин. «Милое детство»

1988 — Г. Гарсиа Маркес. «Осень патриарха» (главы из романа)

1989 — А. Сульянов. «Дорога на запад через восток» (радиоспектакль) — профессор Куртье

1989 — В. Гауф. «Колдовская трава» (радиоспектакль)

1989 — Г. Грин. «Комедианты» (радиоспектакль)

1990 — В. Шукшин. «До третьих петухов»

1990 — С. Голицын. «Записки уцелевшего»

1991 — Ф. Искандер. «Кролики и удавы» (страницы повести)

1991 — А. Грибоедов. «Горе от ума» — Фамусов

1993 — Русская народная сказка «Соль»

1994 — Радиопередача «„Диалоги со звездами“: О. Табаков о себе, своем детстве, работе в театре»

1995 — М. Салтыков-Щедрин. «Господа Головлевы»

1995 — Ш. Перро. «Сказки, альбом бим-бом»

1996 — М. Салтыков-Щедрин. «История одного города»

1997 — Ш. Перро. «Сказки, альбом бим-бом»

1999 — Ф. Искандер. «Мимоза на севере»

2000 — А. Солженицын. «Один день Ивана Денисовича»

2008 — Л. Толстой. «Анна Каренина» — Каренин, слова автора

Актерские работы в кино

1956 — Тугой узел (Саша вступает в жизнь) — Саша Комелев

1957 — Весенний дождь — Костя

1958 — Дело «пестрых» — Игорь Пересветов

1958 — Я не могла сказать — Олег

1959 — Люди на мосту — Виктор Булыгин

1959 — Накануне — Шубин

1960 — Испытательный срок — Саша Егоров

1960 — Шумный день — Олег Савин

1961 — Чистое небо — Сережка

1962 — Молодо-зелено — Николай Бабушкин

1964 — Живые и мертвые — Крутиков

1965 — Дорога к морю — Лев Чемезов

1965 — Война и мир — Николай Ростов

1966 — Выстрел — Белкин

1966 — Строится мост — Сергей Зайцев

1969 — Гори, гори, моя звезда — Владимир Искремас, театральный режиссер

1969 — Король-олень — Чиголотти, слуга Дурандарте

1969 — Штрихи к портрету В. И. Ленина — Николай Бухарин

1970 — Тайна железной двери — Евгений Рыжков, папа Толика

1970 — Сердце России — Усиевич

1970 — Пес, сметана и труба — Калиткин

1970 — Случай с Полыниным — Виктор Балакирев

1971 — Достояние республики — Макар

1973 — Семнадцать мгновений весны (т/ф) — Вальтер Шелленберг

1973 — Дача — Юрий

1974 — Лев Гурыч Синичкин — драматург Борзиков

1975 — Меняю собаку на паровоз — режиссер

1975 — Каштанка — месье Жорж, клоун

1975 — Волны Черного моря (т/ф) — доктор Бачей

1976 — Марк Твен против… — Марк Твен

1976 — Сказ про то, как царь Петр арапа женил — Павел Ягужинский

1976 — Двенадцать стульев (т/ф) — Александр Яковлевич (Альхен)

1976 — Розыгрыш — отец Комаровского

1977 — Неоконченная пьеса для механического пианино — Павел Петрович Щербук

1977 — Транссибирский экспресс — Федотов

1977 — Бирюк — Берсенев

1978 — Накануне премьеры — Патов

1978 — Хористка (кор.) — Колпаков

1978 — Красавец-мужчина — Окоемов

1979 — Д’Артаньян и три мушкетера (т/ф) — Людовик XIII

1979 — Москва слезам не верит — Володя

1979 — Несколько дней из жизни И. И. Обломова — Илья Ильич Обломов

1979 — Ах, водевиль, водевиль… (т/ф) — Акакий Ушица

1979 — Открытая книга (т/ф) — Крамов

1980 — Незваный друг — Греков

1981 — Все наоборот — Ермаков-папа

1981 — Вакансия — Юсов

1982 — Полеты во сне и наяву — Николай Павлович

1982 — Прозрачное солнце осени (кор.) — Толя

1982 — Печники — Военком

1983 — Мэри Поппинс, до свидания! (т/ф) — мисс Юфимия Эндрю

1983 — Оглянись! — Юрий Николаевич

1983 — Кое-что из губернской жизни — пожилой господин

1983 — Петля (т/ф) — Меншутин

1983 — Поцелуй (т/ф) — генерал

1984 — Чужая жена и муж под кроватью (т/ф) — Иван Андреевич

1984 — Время и семья Конвей — Робин-взрослый

1984 — Если можешь, прости — Степан Кузьмич

1984 — Аплодисменты, аплодисменты… — Шевцов

1985 — После дождичка в четверг — Кощей Бессмертный

1985 — Кукушка в темном лесу — Отто фон Кукунка

1985 — Город невест — Реутов

1986 — Путешествие мсье Перришона — каретник Перришон

1987 — Очи черные — Петр Васильевич, министр

1987 — Человек с бульвара Капуцинов — Гарри Маккью

1988 — Фитиль № 310 (кор.) — пьяный директор

1988 — Раз, два — горе не беда! — царь Иван

1989 — Любовь с привилегиями (т/ф) — Николай Петрович, генерал КГБ

1989 — Оно — Дементий Варламович Брудастый-Органчик

1989 — Сердце не камень — Халымов

1990 — Царская охота — Голицын

1990 — Шапка — Шупов

1991 — Ближний круг — генерал Власик

1992 — Сталин (т/ф) — академик Виноградов

1993 — Хочу в Америку — Иван Иваныч

1995 — Московские каникулы — Кастеллани

1995 — Ширли-мырли — Суходрищев

1997 — Три истории (новелла «Девочка и смерть») — старик

1997 — Сирота казанская — Павел

1999 — Что сказал покойник — следователь Йенсен

1999 — Кадриль — Саня Арефьев

1999 — Президент и его внучка — президент России

2001 — Мнения сторон — полковник Дымшиц

2002 — Леди на день — мэр Нью-Йорка

2004 — Богатство (т/сериал) — Губницкий

2005 — Есенин (т/сериал) — генерал КГБ Симагин

2005 — Статский советник — Владимир Андреевич Долгоруцкий

2005 — Дополнительное время — Тарасов

2006 — Родственники — бургомистр

2006 — Андерсен. Жизнь без любви — Симон Мейслинг

2007 — Диверсант 2: Конец войны (т/сериал) — Артеменко

2007 — Иго любви (т/сериал) — Муратов

2009 — Мелодия для шарманки — Котик

2012 — Поклонница — Николай Лейкин

2012 — Тот еще Карлосон! — дед Карлосона

2012 — Глаз Божий (док. фильм) — Иван Цветаев

2012 — Вечное возвращение — Он

2014 — Кухня в Париже — Петр Аркадьевич Баринов

2017 — Кухня. Последняя битва — Петр Аркадьевич Баринов

Режиссерские работы в кино

1978 — т/ф Двенадцатая ночь (совм. с В. А. Храмовым и П. Джеймсом)

1987 — т/ф Кресло (совм. с В. А. Храмовым)

1990 — т/ф Крыша (совм. с С. И. Газаровым)

1997 — т/ф Матросская тишина (совм. с А. С. Евлахишвили)

2007 — т/ф На всякого мудреца довольно простоты

Озвучивание мультфильмов

1965 — Гунан-Батор — Гунан

1966 — Главный Звездный — пастух

1971 — Золоченые лбы — читает текст

1973 — По следам бременских музыкантов — текст от автора

1975 — Дело в шляпе — читает текст

1977 — Бобик в гостях у Барбоса — Барбос, дедушка

1977 — Лоскутик и облако — Облако

1978 — Трое из Простоквашино — кот Матроскин

1980 — Каникулы в Простоквашино — кот Матроскин

1981 — Ежик плюс черепаха — Ежик

1984 — Зима в Простоквашино — кот Матроскин

1984 — Волк и теленок — Волк

1984 — Подземный переход — Ондатр

1984 — Ваня и крокодил — читает текст

1984 — Ученик волшебника — кот Васька

1985 — Остров капитанов — кот Васька

1986 — Академик Иванов — академик Иванов, врач, текст от автора

1987 — Эх, Топтыгин, Топтыгин — Медведь, Лис, Заяц

1987 — Исчезатель — хозяйка кошки

1988 — Свирепый Бамбр — Отшельник

1990 — По следам Бамбра — Отшельник

1991 — Ловушка для Бамбра — Отшельник

1991 — История одного города. Органчик — читает текст

2002 — Желтухин — читает текст

2003 — О рыбаке и рыбке — все персонажи

2003 — Девочка Люся и дедушка Крылов — Иван Крылов

2007 — Илья Муромец и Соловей-разбойник — Василевс

2008 — Он и Она — Афанасий Иванович

2013 — Возвращение Буратино — господин Баскара

Государственные награды

Орден «Знак Почета» (1967)

Орден Трудового Красного Знамени (1982)

Орден Дружбы народов (1994)

Премия мэрии Москвы в области литературы и искусства (1997)

Кавалер ордена «За заслуги перед Отечеством» (1998, 2005, 2010, 2015)

Почетная грамота Московской городской думы (2008)

Премия Президента РФ в области литературы и искусства (2002)

Почетная грамота Московской городской думы (2008)

Памятная медаль «150-летие А. П. Чехова» — «за большой вклад в изучение и популяризацию творческого наследия А. П. Чехова» (2010)

Орден Креста земли Марии III степени (Эстония, 2005)

Медаль «За доблестный труд» (Татарстан) (2010)

Орден «Слава Отечества» (2011)

Офицерский крест ордена Почетного легиона (Франция, 2013)

Общественное признание

Премия А. А Яблочкиной (1999)

Медаль И. И Мозжухина «за успешную творческую биографию и актерский вклад в искусство» (2000)

Премия «Золотой Овен» (1995, «Человек кинематографического года»)

Международная премия «Факел Бирмингема»

Российская национальная театральная премия «Золотая маска» (1996, 2017)

Премия «Чайка» (1997, 2004)

Международная премия Станиславского (1997)

Премия «Хрустальная Турандот» (1999, 2004, 2011)

Премия читателей газеты «Аргументы и факты» «Национальная гордость России» (2003)

Почетный гражданин Саратова (2003)

Премия газеты «Московский комсомолец» (2003, 2004, 2005, 2008)

Премия «Слава России» (2006)

Национальная премия «Россиянин года» (2006)

Национальная премия «Лучший руководитель России» (2007)

Театральная премия имени Г. Товстоногова в номинации «За выдающийся вклад в развитие театрального искусства» (2007)

Первая Всероссийская премия «За гражданскую позицию в обществе и социально-ответственный бизнес „Маяки Отчизны“» (2007)

Премия Х Открытого Российского фестиваля кинокомедий «Улыбнись, Россия!» (2009)

Премия «Кумир» в номинации «Высокое служение искусству» (2011)

Премия «Звездный мост» — «за выдающийся вклад в развитие аудиовизуальных искусств для детей и юношества» (2011)

Премия европейской культуры «Треббия» — «за выдающийся вклад в развитие искусства» (2011)

Международная премия «Персона года» (Гран-при) — «за наиболее яркое проявление себя в деле служения общественным, политическим и государственным интересам России» (2011).

Золотая медаль имени Н. Д. Мордвинова — «за выдающийся вклад в развитие театра» (Международный театральный форум «Золотой витязь», 2010 и 2011).

Высшая российская общественная награда — знак ордена Святого Александра Невского «За труды и Отечество» (2010).

Российская национальная актерская премия имени Андрея Миронова «Фигаро» (2013).

Межгосударственная премия «Звезды содружества» (2014).

Премия «Звезда Театрала», номинация «Любимый театр/лучший директор» (2014).

Академик Российской академии кинематографических искусств «Ника» (1987).

Академик Национальной академии кинематографических искусств и наук России (2002).

Почетный член Российской академии художеств (8 октября 2008).

Почетный доктор Чешской академии изящных искусств (2008).

Почетный гражданин Саратовской области (2011).

Памятник в Саратове в образе Олега Савина из фильма «Шумный день» (2015).

Памятник-бюст в МХТ им. Чехова (2018).

Памятная композиция «Атом Солнца Олега Табакова» на Сухаревской площади в Москве (2020).

Основные даты жизни и творчества О. П. Табакова

1935, 17 августа — родился в Саратове в семье врачей Павла Кондратьевича Табакова и Марии Андреевны Березовской.

1941 — уход отца на фронт, болезнь матери, переезд под Сталинград.

1945 — возвращение в Саратов, начало учебы в средней школе № 18.

1949 — поступил в театральную студию Саратовского Дворца пионеров, возглавляемую Наталией Сухостав.

1953 — окончил школу, зачислен на первый курс Школы-студии им. Вл. И. Немировича-Данченко при МХАТ СССР

1956 — кинодебют в фильме Михаила Швейцера «Саша вступает в жизнь» по повести Владимира Тендрякова «Тугой узел».

Весна — встреча с О. Н. Ефремовым, первые репетиции под его руководством в «Студии молодых актеров».

1957, 8 апреля — дебют в «Студии молодых актеров» — роль Миши в спектакле по пьесе Виктора Розова «Вечно живые».

15 апреля — премьера спектакля «Вечно живые» на сцене учебного театра. День рождения театра «Современник».

Май — почетная грамота на фестивале «Московская театральная весна» за роль Пети в дипломном спектакле «Вишневый сад».

Июнь — получил диплом об окончании Школы-студии МХАТ.

25 августа — официально принят в труппу «Студии молодых актеров» и сразу же вошел в ее правление.

6 декабря — премьера спектакля «В поисках радости» по пьесе Виктора Розова. Олег Табаков играет главную роль Олега Савина.

1958 — официальное объявление о создании Театра-студии «Современник» под руководством О. Н. Ефремова.

1959 — брак с актрисой Людмилой Крыловой.

1960 — вышли на экран фильмы «Испытательный срок» и «Шумный день» с участием Табакова.

11 июля — родился сын Антон.

1964 — из-за большой нагрузки в театре и кино перенес инфаркт.

1965 — сыграл роль Николая Ростова в фильме С. Бондарчука «Война и мир».

1966, 3 мая — родилась дочь Александра.

1967 — премия Московского комсомола за работы на сцене театра «Современник». Государственная премия СССР за роль Адуева в спектакле «Обыкновенная история» по роману И. А. Гончарова.

1968 — приглашение в Прагу, где Табаков сыграл на сцене театра «Чиногерны клуб» любимую роль Хлестакова в спектакле «Ревизор».

1969 — сыграл главную роль в фильме А. Митты «Гори, гори, моя звезда».

25 декабря — присвоение Табакову звания «Заслуженный артист РСФСР».

1970 — после ухода О. Н. Ефремова стал директором театра «Современник».

1973 — выход на экраны многосерийного телефильма «Семнадцать мгновений весны», где Табаков сыграл роль Шелленберга.

1974 — начал заниматься педагогической деятельностью, набрал учеников, мечтая, что они придут на смену в театр «Современник».

1976 — поставил спектакль «Ревизор» в городском театре Шеффилда (Великобритания).

1977, 7 января — получил звание «Народный артист РСФСР».

1978 — начало работы театра-студии Табакова, будущей «Табакерки» — спектакль «С весной я вернусь к тебе» по пьесе А. Казанцева. Озвучил роль кота Матроскина в мультфильме В. Попова «Трое из Простоквашино».

1979 — поставил в театре-студии спектакль «Две стрелы» по пьесе А. Володина. Сыграл главную роль в фильме Н. Михалкова «Несколько дней из жизни И. И. Обломова».

1980 — поставил «Две стрелы» на сцене Хельсинкской театральной академии.

1982 — награжден орденом Трудового Красного Знамени.

1983 — принял предложение О. Н. Ефремова перейти в труппу МХАТ.

1985 — впервые набрал курс в Школе-студии МХАТ.

1986 — принял должность ректора Школы-студии МХАТ им. Вл. И. Немировича-Данченко, занимал эту должность до 2000 года.

Февраль — подписан приказ Министерства культуры СССР о создании трех московских театров-студий, одним из которых стала «Табакерка».

1 марта — состоялось официальное открытие театра-студии Олега Табакова на улице Чаплыгина.

1987 — получил звание профессора. Сыграл роль Гарри Маккью в фильме А. Суриковой «Человек с бульвара Капуцинов».

1988 — присвоено звание «Народный артист СССР».

1992 — основал Летнюю театральную школу имени К. С. Станиславского в Бостоне (США).

1993 — награжден орденом Дружбы народов.

1995 — брак с актрисой Мариной Зудиной.

1 августа — рождение сына Павла.

1998 — получил Государственную премию Российской Федерации в области литературы и искусства «за пропаганду и развитие творческих идей К. С. Станиславского и Вл. И. Немировича-Данченко».

2000 — встал у руля Московского Художественного театра им. А. П. Чехова. Должность художественного руководителя-директора занимал 18 лет.

2004 — получил премию «Чайка» в номинации «Сердце ангела».

2006, 7 апреля — рождение дочери Марии.

2008 — объявление о создании театрального колледжа — уникальной школы-пансионата, в которой будут учиться актерской профессии дети со всей страны.

2010, август — награжден орденом «За заслуги перед Отечеством» I степени.

1 сентября — состоялось торжественное открытие Московского театрального колледжа при Государственном московском театре под руководством О. Табакова.

2013 — награжден французским орденом Почетного легиона.

2015 — награжден орденом «За заслуги перед Отечеством» IV степени, став полным кавалером этого ордена.

2017, 17 ноября — сыграл последнюю роль на сцене Московского Художественного театра имени А. П. Чехова — Бургомистра в спектакле «Дракон» по пьесе Е. Шварца.

27 ноября — госпитализирован в Первую городскую больницу им. Н. И. Пирогова с диагнозом «сепсис».

2018, 12 марта — умер в больнице.

15 марта — похоронен на Новодевичьем кладбище.

Краткая библиография

Андреев Ф. И. Олег Табаков. М., 1983.

Бабенко В. Г. Путем души, путем таланта: Олег Табаков на сцене и в жизни. Екатеринбург, 1995.

Богова Л. А. Очнитесь, вы уже на сцене! М., 2015.

Захаров Е. З. Олег Табаков. М., 1966.

Захарчук М. А. Олег Табаков и его семнадцать мгновений. М., 2018.

Каминская Н. Г., Попов А. Ю. Табакерка. История театрального подвала, или 30 лет спустя. М., 2008.

Крымова Н. А. Имена. Избранное. Т. 1–3. М., 2005.

Московский театр «Современник» / Ред. — сост. Б. М. Поюровский. М., 2000.

Московский Художественный театр 100+ (1998–2008). Спектакли. Сценография. Имена. Документы. М., 2008.

Олег Ефремов. Альбом воспоминаний / Сост. Л. А. Богова. М., 2007.

Олег Табаков. К семидесятилетию артиста / Сост. Л. А. Богова. Кн. 1–3. М., 2005.

Розов В. С. Мои шестидесятые. М., 1996.

Свободин А. П. Дни Табакова // Мой любимый актер: Писатели, режиссеры, публицисты об актерах кино / Сост. Л. И. Касьянова. М., 1988.

Табаков О. П. Комплекс полноценности. М., 2022.

Табаков О. П. Мечта о театре: Моя настоящая жизнь. М., 2020.

Табаков О. П. Моя настоящая жизнь: Счастливый билет. М., 2021.

Табаков О. П. Прикосновение к чуду. М., 2008.

Табаков О. П., Родионова И. В. Парадокс об актере. М., 1999.

Табаков О. П., Смелянский А. М. Моя настоящая жизнь. М., 2000.

Юрский С. Ю. Игра в жизнь. М., 2002.

Над книгой работали

16+

Редактор В. В. Эрлихман

Художественный редактор Е. В. Кошелева

Технический редактор М. П. Качурина

Корректор И. В. Абрамова

Издательство АО «Молодая гвардия»

http://gvardiya.ru

Электронная версия книги подготовлена компанией Webkniga.ru, 2023

Примечания

1

Воспоминания О. П. Табакова здесь и далее цитируются по двухтомнику «Моя настоящая жизнь» (М., 2020–21), а также по трехтомному изданию «Олег Табаков. К семидесятилетию артиста» (М., 2005).

2

Публикуется впервые по оригиналам, полученным из саратовского Дворца пионеров.

3

Имеется в виду туберкулез.

4

Соловьева И. Н. В кн.: Олег Табаков. Кн. 1. С. 16.

5

Соловьева И. Н. В кн.: Олег Табаков. Кн. 1. С. 14.

6

Музей МХАТ. Протоколы заседаний педсоветов Школы-студии МХАТ. 1954 г.

7

Борисова А. Олег Борисов. «Отзвучья земного». М., 2010. С. 118.

8

Олег Табаков. Кн. 1. С. 16.

9

Соловьева И. Н. В кн.: Олег Табаков. Кн. 1. С. 19.

10

Соловьева И. Н. В кн.: Олег Табаков. Кн. 1. С. 22–23.

11

Соловьева И. Н. В кн.: Олег Табаков. Кн. 1. С. 24.

12

Соловьева И. Н. В кн.: Олег Табаков. Кн. 1. С. 26.

13

Музей МХАТ. Протоколы заседаний педсоветов Школы-студии МХАТ. 1956 г.

14

Олег Ефремов. Альбом воспоминаний. М., 2007. С. 40.

15

Крымова Н. А. Имена. Избранное. Т. 3. М., 2005. С. 163.

16

Олег Ефремов. Альбом воспоминаний. М., 2007. С. 161.

17

Соловьева И. Н. Прощание. «Табаков, не уходи» // Экран и сцена. 2018. № 3.

18

Ефремов О. Н. Движение // Советская культура. 1985. 17 августа.

19

Станиславский К. С. Работа актера над собой. В кн.: Станиславский К. С. Собрание сочинений. Т. 2. М., 1989. С. 286.

20

Шитова В., Саппак Вл. О пьесах Розова // Театр. 1958. № 4. С. 18.

21

Розов В. С. Мои шестидесятые. М., 1996. С. 372.

22

Олег Табаков: «В методах борьбы с мещанством я стал более сдержан» // Газета. 2003. 8 октября.

23

Туровская М., Ханютин М. Различие или сходство? // Советское кино. 1963. 9 февраля.

24

Туровская М., Ханютин М. Различие или сходство? // Советское кино. 1963. 9 февраля.

25

Туровская М. Современники своего времени // «Театральная жизнь». 1990. № 14. С. 26.

26

РГАЛИ. Ф. 3152. Оп. 1. Д. 16. Л. 4.

27

Соловьева И. Н. В кн.: Олег Табаков. Кн. 1. С. 43.

28

Кардин В. После первого десятилетия // Театр. 1966. № 4. С. 27.

29

Соловьева И. Н. В кн.: Олег Табаков. Кн. 1. С. 44.

30

Олег Табаков: «Мое дело — играть» // Театр. 1967. № 4. С. 14.

31

Шкловский В. Б. О теории прозы. М., 1983. С. 87.

32

Туровская М. Современники своего времени // Театральная жизнь. 1990. № 14. С. 26–27.

33

Туровская М. Современники своего времени // Театральная жизнь. 1990. № 14. С. 27.

34

Туровская М. Современники своего времени // Театральная жизнь. 1990. № 14. С. 27.

35

Качер Я. Это было? Было! // Советская культура. 1986. 27 марта.

36

Олег Табаков. Кн. 1. С. 37–38.

37

Олег Табаков. Кн. 1. С. 38.

38

Качер Я. «Театр с большими амбициями уходит в прошлое» // Независимая газета. 2004. 12 ноября.

39

Юрский С. Игра в жизнь. М., 2002. С. 31.

40

Максимова В. Табаков играет Хлестакова // Театр. 1968. № 6. С. 128.

41

Олби Э. Смерть Бесси Смит и другие пьесы. М., 1976. С. 9.

42

РГАЛИ. Ф. 3152. Оп. 2. Д. 122. Л. 88.

43

Соловьева И., Шитова В. Люди одного спектакля // Театр. 1969. № 3. С. 45.

44

РГАЛИ. Ф. 3152. Оп. 2. Д. 42. Л. 33.

45

РГАЛИ. Ф. 3152. Оп. 2. Д. 42. Л. 68.

46

РГАЛИ. Ф. 3152. Оп. 2. Д. 42. Л. 72, 80.

47

Двадцать лет театру // Театр. 1976. № 4. С. 8.

48

РГАЛИ. Ф. 3152. Оп. 2. Д. 177. Л. 6.

49

РГАЛИ. Ф. 3152. Оп. 2. Д. 177. Л. 10–13.

50

Медведев П. М. Воспоминания. Л., 1929. С. 9.

51

РГАЛИ. Ф. 3152. Оп. 2. Д. 177. Л. 13.

52

Демидов А. Как молоды мы были // Театр. 1976. № 1. С. 26.

53

Шах-Азизова Т. Серьезные анекдоты // Советская культура. 1974. 11 июня.

54

Соловьева И. Н. В кн.: Олег Табаков. Кн. 1. С. 58.

55

Соловьева И. Н. В кн.: Олег Табаков. Кн. 1. С. 58.

56

Свободин А. Пардон общий // Театр. 1974. № 3. С. 34.

57

Товстоногов Г. Не правдоподобие — правда образа // Театр. 1977. № 4. С. 9.

58

РГАЛИ. Ф. 31–52. Оп. 2. Д. 115. Л. 76.

59

Ответ на статью Риммы Кречетовой «Шагреневая кожа» // Театр. 1976. № 3. С. 22.

60

Седых М. Тихим голосом // Театр. 1984. № 11. С. 55–56.

61

РГАЛИ. Ф. 3152. Оп. 1. Д. 77. Л. 2–4.

62

Фокин В. О Табакове // Культура. 1997. 29 марта.

63

Олег Табаков. Кн. 2. М., 2005. С. 67.

64

Фокин В. О Табакове // Культура. 1997. 29 марта.

65

Олег Табаков. Кн. 2. М., 2005. С. 73.

66

РГАЛИ. Ф. 3152. Оп. 2. Д. 177. С. 20.

67

Соколянский А. Театр +Театр = Театр // Петербургский театральный журнал. СПб., 2020. С. 103.

68

Соколянский А. Указ. соч. С. 380.

69

Интервью записано в 2005 году автором для издания «Олег Табаков» в трех книгах.

70

Юрский С. Кто держит паузу. Л., 1977. С. 180.

71

Соловьева И. Фабула и судьба // Советская культура. 1989. 28 февраля.

72

Солженицын А. И. Русский словарь языкового расширения. 3-е изд. М., 2000. С. 114.

Content

Лидия Богова
Олег Табаков

Глава первая. Саратов. Детство. Юность

Глава вторая. Москва. Школа-студия МХАТ

Глава третья. «Современник»

Глава четвертая. Рождение «Табакерки»

Глава пятая. Московский Художественный

Глава шестая. Будущее театра, театр будущего

Глава седьмая. Заветки Олега Табакова

Эпилог

Приложение

Актерские и режиссерские работы О. П. Табакова

Основные даты жизни и творчества О. П. Табакова

Краткая библиография

Над книгой работали

Примечания