Андрей Максимов

Песталоцци. Воспитатель человечества

Москва

Молодая гвардия

2023

© Максимов А. М., 2023

© Издательство АО «Молодая гвардия», художественное оформление, 2023

* * *

Памяти моей мамы — Антонины Николаевны и отца — Марка Давыдовича, — с любовью.

Навсегда…

Предисловие

Здравствуйте, дорогой читатель, взявший в руки мою книгу!

Спасибо за интерес!

Поговорим?

Как, наверное, почти всякий человек в России, я с детства читаю издания серии «Жизнь замечательных людей» («ЖЗЛ»). Признаюсь, что, написав за свою жизнь более полусотни книг, к этой я приступал с особым волнением: пиетет перед этими тремя буквами — ЖЗЛ — велик.

Мне всегда казалось, что книги серии — это своего рода учебники жизни. Вот так. Безо всяких кавычек. Ты читаешь биографию и понимаешь, как на самом деле можно строить свою судьбу.

Жизнь Иоганна Генриха Песталоцци — человека, который умел любые препятствия и даже неудачи превращать в трамплины для нового прыжка — в этом смысле пример замечательный.

Этот великий педагог прожил жизнь, достойную авантюрного романа. Он строил школы, откуда его выгоняли, но он созидал новые; от тоски и безденежья ему пришлось стать одним из самых знаменитых писателей Европы, после чего, с всеевропейской славой за плечами, он пошел работать — внимание! — помощником учителя; он спорил с Наполеоном, не убедил его, но остался жив; он спорил с Александром I и заслужил от российского императора орден; он, кажется, счастливо прожил всю жизнь с одной женщиной; он стоял со своими учениками в чистом поле, заметаемый снегом, потому что ему совсем некуда было идти; и он создал учебное заведение, куда за честь считали заглянуть самые знаменитые люди его времени, включая императоров…

И это — самая малость всего того, что происходило в его жизни!

Это был, без сомнения, великий человек. Авантюрный человек. Невероятный человек. Человек — единица. Похожих нет.

Главное дело Иоганна Генриха Песталоцци — образование.

Прошло уже почти 200 лет со дня его смерти, а мы по-прежнему любим это слово. Вот все твердим: «Образование… Образование… Реформа образования… Школьное образование… Система образования… Новости образования…»

А что это, собственно говоря, значит: «образование»? В чем смысл этого привычного слова?

Образование — значит возникновение, не правда ли?

Ну, там: возникновение партии, или урагана, или новых отношений, или новых проблем, или радостей…

В сущности, возникнуть может буквально что угодно: от скандала до… человека.

Понимаете, какая история получается: образование человека — это возникновение человека.

Как образовался, — таким и возник.

Нам-то все кажется: образование — это вбивание в голову бедных детей чего-то такого, что мы, взрослые, считаем важным. Но образование — не цель, а средство — средство, с помощью которого возникает новый человек.

Дальше — больше.

Каким образовался человек, таким в конечном счете образовался и наш мир. Ведь мир — это то, что возникает в результате созидания людей, которые в нем живут.

В школах привычно ставят оценки за полученные знания.

Оценки за то, каким создался (создал себя) человек, ставит жизнь. Больше некому.

Люди всегда имеют ту жизнь, которую заслужила система образования людей.

Я хочу рассказать вам о человеке, который был убежден: педагогика есть самое главное дело на свете. Потому что она образовывает человека и, таким образом, создает мир.

Звали человека Иоганн Генрих Песталоцци.

По профессии — писатель, философ, педагог.

По сути — гений.

Его называют «воспитатель человечества».

Справедливо. Но все-таки излишне оптимистично, доложу я вам. Если бы мир, действительно, прислушался к Песталоцци, если бы его система образования была более распространена (хотя школы по его системе работают практически во всех странах мира, в том числе и у нас) — то возникало бы больше свободных, уверенных в себе, осознающих свое призвание людей.

И мир, таким образом, стал бы лучше.

Если вам кажется, что я преувеличиваю, — спорить не стану. Просто предлагаю вернуться к этому выводу в конце книги, после того как вы узнаете о жизни и взглядах нашего героя.

Песталоцци создал уникальную систему, совершил несколько принципиально важных педагогических открытий. Но он не был теоретиком. О нет! Песталоцци на практике доказал правильность своей системы и жизнеспособность своих открытий.

Несмотря на немыслимые, иногда кажется — просто нечеловеческие трудности, наш герой построил несколько учебных заведений, работавших, естественно, по его методике. Подчас складывается мистическое ощущение, будто Песталоцци обладал неким тайным знанием воспитания человека и, как бы ему ни мешали, — нес его людям.

Важно, что педагоги, которые видели, как работает система швейцарского гения, по-другому преподавать уже не могли. Таким образом, методика начала распространяться уже при жизни ее создателя.

Для меня безусловно, что Иоганн Генрих Песталоцци знал тайну образования человека. Мы попробуем ее если не разгадать, то хотя бы приблизиться к ее постижению.

Иоганн Генрих Песталоцци, как мы уже сказали, был и философом, и писателем, причем в свое время — одним из самых признанных и известных в Европе. Однако в мировой истории он остался как гений педагогики.

Вы никогда не задумывались над тем, что в истории человечества очень мало великих педагогов? Их намного-намного меньше, нежели великих политиков или писателей, композиторов или ученых, спортсменов или врачей…

То есть наш герой принадлежит к единицам.

В знаменитой серии «ЖЗЛ» — это всего лишь третья книга, посвященная педагогам. Причем первая рассказывала тоже о Песталоцци, вторая — о Константине Дмитриевиче Ушинском, она выдержала несколько переизданий.

Однако даже те педагоги, которых мы признаем великими, редко создавали собственные новые системы образования человека, которые выдержали бы испытание временем, и их можно было бы использовать через века.

Скажем, я обожаю Януша Корчака — достойнейшего человека, подлинного героя, поразительного педагога и писателя. Я считаю, что каждый родитель просто обязан прочесть его книгу «Как любить ребенка». Корчак интересно и мудро пишет о том, как должны выстраивать отношения дети и взрослые. Однако мы должны признать: никакой новой системы воспитания у него нет.

А у Песталоцци есть.

Свою систему воспитания он называл: «метод природосоответствия». Суть его описывал кратко и четко: «Самое существенное в методе состоит в том, что он пробуждает в ребенке сокровеннейшие задатки, какие только у него имеются»[1].

Представляете, что умел делать этот педагог и чему учил других?

Он изучал ребенка, открывал то, что заложено в нем Богом (кому удобнее — Природой), и развивал именно это.

Ребенок — это эскиз, созданный Богом (Природой). Песталоцци знал, как создать из него прекрасную картину.

Как?

Элементарно. На простейших примерах. На всем том, что ребенок не вычитывает в книжках, но видит вокруг себя. Песталоцци искренно полагал, что червяк или бабочка может научить бóльшему, чем любой педагог.

Поэтому свою систему образования наш герой называл — элементарной.

Надо сказать, что немногочисленные гении педагогики относились к наследию Песталоцци с огромным почтением. Например, основатель русской научной педагогики Константин Ушинский назвал идею об элементарном обучении «великим открытием Песталоцци»[2]. Не каким-нибудь — великим!

Януш Корчак, томясь в Варшавском гетто, думал о создании двух книг (об этом есть запись в его дневнике): первая — о Песталоцци, вторая — о Леонардо да Винчи. Вот чьи судьбы Корчак ставил рядом. Вот чьи жизни волновали человека, находящегося в шаге от гибели. Он хотел спастись размышлениями о Песталоцци так же, как во время Первой мировой войны спасался раздумьями о детях: книга «Как любить ребенка» была написана на фронте.

Корчак вообще глубоко почитал нашего героя: начав свою педагогическую деятельность, он специально отправился в Швейцарию, чтобы побольше узнать о методе Песталоцци, и потом использовал многие выводы швейцарского гения в своей работе с детьми.

Интересно то, как менялось отношение к Песталоцци в нашей стране за годы советской власти. Ведь Песталоцци — основатель народных школ, педагог, который помогал беспризорникам и сиротам. Поэтому поначалу в СССР его признавали.

Метод Песталоцци использовал в своей работе с беспризорниками еще одна педагогическая знаменитость: Антон Семенович Макаренко.

Одна из первых книг серии «ЖЗЛ», под редакцией М. Горького, Мих. Кольцова, и А. Н. Тихонова, была посвящена нашему герою. Вышла эта до сих пор самая полная биография Песталоцци в год рождения «ЖЗЛ» — 1933-м: «выпуск V–VI». Издание одобрили члены редколлегии знаменитой в будущем серии, а среди них кого только нет! Академик С. И. Вавилов, профессор И. Э. Грабарь, А. В. Луначарский, профессор О. Ю. Шмидт, Н. А. Семашко, Н. В. Крыленко и другие советские знаменитости.

Написал биографию Песталоцци профессор Альберт Петрович Пинкевич. Думаю, будет справедливо и правильно, если во второй биографии швейцарского гения мы скажем несколько об авторе биографии первой.

Альберт Пинкевич родился в 1883 году в семье польских дворян. Однако, как и многие дворяне, царизм презирал и пытался с ним бороться. За это дважды был изгнан из Казанского университета. Революционная биография не помешала Пинкевичу работать педагогом сначала в провинции, потом — в Санкт-Петербурге.

Февральскую, а затем и Октябрьскую революции 1917 года, разумеется, принял восторженно и деятельно. Преподавал. Потом начал создавать высшую школу нового государства: сначала 3-й Петроградский педагогический институт, а затем — Уральский университет.

Короче говоря, был активным педагогом-практиком, доктором педагогических наук, профессором. За его деятельность в 1935 году Пинкевича наградили персональным автомобилем, а в 1937-м — репрессировали и расстреляли.

Биография Песталоцци, написанная Пинкевичем, конечно, очень политизирована. Автор анализирует героя, родившегося в середине XVIII века, только с одной позиции: насколько тот «народен». Поэтому Пинкевич, скажем, всячески приветствует создание нашим героем народных школ и искренно расстраивается за Песталоцци, что тот не отказался получить награду из рук российского императора.

Но я очень благодарен Альберту Петровичу за то, что он столь серьезно изучал биографию моего героя. Многие факты из его книги я с удовольствием использовал.

Советская власть видела в Иоганне Генрихе Песталоцци лишь педагога, который создавал народные школы и чей опыт работы с беспризорниками можно использовать. Она не желала замечать универсальности его метода и возможности его использования в обычных школах применительно к обычным детям.

Чем менее актуальным становился вопрос о воспитании беспризорников, тем менее интересным становился наш герой для советской власти.

Дошло до того, что в «Педагогической энциклопедии», вышедший в свет в 1966 году, было сказано, что при рассмотрении метода природосоответствия с позиций марксизма-ленинизма (напомню, что ни с каких иных позиций в те годы ничего не рассматривалось) выясняется, что данный метод не может иметь никакого отношения к науке в силу своей идеалистической сущности[3].

На самом деле, основное противоречие между взглядами Песталоцци и марксизмом-ленинизмом очевидно. Тут ведь одно из двух: либо человеком должно руководить то, что заложено в нем природой; либо «партия — твой рулевой», популярный лозунг того времени. Партия или природа.

К тому же основной посыл Песталоцци: только свободное воспитание детей, когда ученик не чувствует себя рабом учителя, может образовать счастливых и свободных людей. А это уж, разумеется, совсем не близкий советской власти подход к образованию людей, послушных партии.

Большевики не стали вычеркивать Песталоцци из истории педагогики, они просто трактовали его наследство так, как им казалось правильным.

Надо признать, что в СССР были изданы некоторые произведения нашего героя, которые, признаемся, неподготовленному читателю осилить очень непросто. Как создателя народных школ его изучали в педагогических вузах.

В наше время ситуация не сильно изменилась. Имя Иоганна Генриха Песталоцци известно всем, кто хотя бы немного интересуется педагогикой. Суть его открытий и методики знают немногие.

Я довольно давно увлекся наследием швейцарского гения, и все это время — лет десять, если не больше, выступая в школах, я непременно спрашиваю учителей: «Вы знаете, кто такой Песталоцци?» Ответ: «Да». «Вы знаете, в чем суть его открытий?» За это время ни один российский педагог — повторяю: ни один! — не смог мне объяснить этой сути. Никто не знает ни об элементарном образовании, ни о методе природосоответствия.

Я совершенно убежден: понимание абсолютно невероятной судьбы Песталоцци и его открытий в области педагогики может быть интересно всем любознательным людям, но в особенности тем, кто интересуется вопросами практической педагогики. Я имею в виду не только учителей, но и пап-мам, дедушек-бабушек. Поверьте: Песталоцци — уникальный советчик в деле общения с детьми. Его взгляды не только не устарели, а, кажется, наоборот: сильно обгоняют сегодняшнее образование.

Конечно, моя задача как биографа — постараться постичь судьбу совершенно невероятной личности. У меня нет цели: подробно проанализировать его педагогические открытия и его метод. Однако понять его личность, его взгляды, наконец, его душу — без его книг, как вы понимаете, невозможно.

И тут появляется вопрос. Он всегда возникал у меня, когда я читал книги этой замечательной серии: «Насколько можно верить тому, что автор пишет о своем герое? Что тут правда, а что фантазия?»

Наверное, люди, работающие в жанре биографии, этот вопрос давно для себя решили, а передо мной он встал с первозданной силой, когда я сел писать о Песталоцци.

Тогда пришлось отвлечься от компьютера и постараться вспомнить, какие книги серии «ЖЗЛ» оказали на меня самое сильное воздействие. Оказалось, что таких биографий две.

Вообще, хороших книг из знаменитой серии «ЖЗЛ», разумеется, в разы больше, но я — о тех, что были прочитаны в юности, то есть в ту пору, когда книжное слово еще не утратило способность диктовать тебе жизненные ценности, помогающие строить собственную жизнь.

Это книги Ричарда Олдингтона о Стивенсоне и Михаила Булгакова о Мольере.

Что в них — правда, а что — вымысел?

А что правда и что вымысел, когда мы рассказываем кому-то о встрече, случившейся какую-то пару дней назад?

В общем, мы не врем, правда? Только вот тут чуть сместил акценты, тут что-то прибавил для красоты рассказа, а вот тут недосказал, дабы не портить общего впечатления. Мы ведь не предлагаем слушателю документальный рассказ о прошедшей беседе, но передаем наше общее о ней представление. Не так ли?

Когда пишешь о человеке, который родился больше двух с половиной сотен лет назад, ручаться за абсолютную «химическую точность» нельзя. Да и кто ее, эту точность анализа, может определить? Кто достоверно знает, как всё тогда было?

Конечно, в этой книге, скорее, — мое представление о человеке, которого я ощущаю как близкого и любимого друга. Все выводы, разумеется, основаны на фактах, а факты — на источниках. Но при этом я прекрасно понимаю: другой автор понял бы Песталоцци по-другому и написал бы о нем иначе.

У Пинкевича и у меня Песталоцци — разный, хотя мы пишем об одном человеке и, более того, используем одни и те же факты.

Литература о Песталоцци на русском языке весьма скудна. Но зато есть главный источник: книги нашего героя. Учитывая, что за свою жизнь этот педагог написал — внимание! — 16 томов, переведено не так уж и много. Но основные произведения существуют.

А Песталоцци всегда писал, я бы сказал, — очень личностно. Автор в его книгах не прячется, его всегда легко разглядеть. Что, конечно, упрощает задачу понимания его личности.

Не сравниваю себя, разумеется, ни с Олдингтоном, ни с Булгаковым, но не могу не размышлять над тем, почему все-таки именно их биографии повлияли на меня столь сильно. Я узнал много нового, получил большой объем информации? Без сомнения. Но больше всего, конечно, меня поразило знакомство с удивительными людьми.

Скажем, судьба и личность практически неведомого мне до книги Олдингтона писателя Роберта Льюиса Стивенсона произвела на меня такое впечатление, что я немедленно перечитал все его произведения, а потом даже написал о нем книгу для подростков, за которую получил одну из первых в своей жизни литературных премий.

Итак, моя задача — познакомить вас, дорогой читатель, с человеком, которого я воспринимаю как старшего друга, чтобы в вашей голове (а лучше — еще и в душе) остался его удивительный образ.

Ведь Иоганн Генрих Песталоцци — человек, рядом с которым жить легче и понятнее.

Иоганн Генрих Песталоцци — и педагог, и философ. Полагаю, эти две профессии связаны неразрывно: человек, который серьезно относится к воспитанию детей, не может не размышлять о сущности человека и его месте в мире.

Размышления по этому поводу швейцарского гения глубоки, интересны и оригинальны. Убедимся в этом позже.

Но самое поразительное, — насколько они актуальны. Честно говоря, это даже немного обидно: проблемы воспитания за два века не изменились вовсе.

«Я нахожу, что воспитание, каким оно в действительности является, повсюду представляет из себя невероятный хаос беспринципности и отсутствия психологического подхода. Воспитание, каким оно является повсеместно, располагает избытком приемов для осуществления отдельных (курсив мой. — А. М.) целей, но ему повсюду недостает основных средств воспитания всего человека»[4].

Это — Песталоцци. Как вам? Ощущение, что написано сегодня и про нас. Хотя словам этим две сотни лет.

Я не знаю, почему педагогические проблемы остаются неизменными на протяжении веков. Наверное, по этому поводу можно написать целый трактат. Равно как и о том, почему мир так жаждет, чтобы новые люди образовывались вопреки открытиям великих педагогов.

Однако большинство из нас — папы-мамы или бабушки-дедушки — и у нас есть выбор: прислушаться к Песталоцци или нет. Разговор со швейцарским гением для нас не может быть неважен.

И уж точно у каждого из нас есть выбор: постараться жить так, как жил он, или сделать вид, что так жить невозможно.

Честно скажу: руки чешутся о нем рассказать.

Компьютер притягивает так, будто он — шашлык с картошкой, да еще с коньяком.

Так и хочется припасть.

Итак, знакомьтесь.

Иоганн Генрих Песталоцци — гений педагогики, который сумел построить свою жизнь так, как хотел сам, вопреки, казалось бы, непреодолимым обстоятельствам.

Мы начинаем.

Часть первая. Дом

«Я должен признать, — писал Песталоцци, — что не моя смертная плоть и кровь, не животное чувство человеческих желаний, а способности моей человеческой души, моего человеческого ума, равно как мои эстетические способности, есть то, что составляет человеческое в моей природе, или, что все равно, мою человеческую природу»[5].

Вот такая у нас задача: понять человеческую природу величайшего в истории педагога. Воспитателя человечества.

Ничего себе задачка! Но, без сомнения, интересная.

Природа эта человеческая начала оформляться в родительском доме Песталоцци. С него и начнем.

Героев книг серии «ЖЗЛ», без сомнения, объединяет одно обстоятельство: все они когда-то родились.

Иоганн Генрих Песталоцци появился на свет 12 января 1746 года в Цюрихе.

Формальная фраза… Ан нет… В ней заключена весьма серьезная информация, необходимая для понимания нашего героя. Хотя, казалось бы: ну, родился человек в городе… И что? Большое дело! Кто только в городах не рождался…

Но это глубоко современный взгляд. В конце XVIII века в Швейцарии тот, кто появился на свет в городе, уже имел преимущество лишь потому, что он — житель мегаполиса, а не деревни. Город имел власть над селом иногда бóльшую, чем помещик над крепостными. Чуть позже мы об этом подробнее поговорим.

Городской житель — уже почти знатный человек вне зависимости от того, сколько крейцеров позванивает у него в кармане. И когда в школе подростки подтрунивали над Песталоцци, считая его недостаточно богатым, они все равно относились к нему принципиально лучше, чем к крестьянским детям. Просто по праву рождения.

То, что Песталоцци — городского жителя — всю жизнь так, я бы сказал, — решительно волновала судьба крестьян, что он им помогал и столько для них сделал — чего, например, стоит создание народных школ — это, конечно, чудо, на которые столь богата судьба нашего героя. Впрочем, чуть позже попробуем хотя бы приблизиться к его разгадке.

Также важно, что наш герой родился не в каком-нибудь швейцарском городе, а именно в Цюрихе. Это не просто большой город с различными преимуществами, скажем, дающий возможность выбора разных учебных заведений, но и, как сейчас бы сказали, Цюрих был «революционной столицей» Швейцарии.

Дата рождения Песталоцци свидетельствует о том, что он родился накануне эпохи европейских переворотов, и революционные настроения родного города еще сыграют в судьбе нашего героя серьезную роль.

Вот, на самом деле, сколько информации можно получить из сухой фразы о дате появления на свет нашего героя…

Отец Песталоцци — Иоганн Баптист — был врачом, причем довольно известным в городе. Это значит, что семья жила в достатке.

Мать — Сусанна Песталоцци, урожденная Хотце, — дочь сельского пастора, тоже привыкшая с детства если не к богатству, то к определенному уровню достатка и комфорта.

Сусанна Хотце-Песталоцци получила религиозное воспитание, а это факт чрезвычайно важный для жизни нашего героя.

В семье Песталоцци родились трое детей. Помимо нашего героя, старший брат Иоганн Баптист, названный в честь отца, и младшая сестра Анна Варвара.

И тут, конечно, надо было бы начать много и долго рассуждать о том, как жила многодетная семья будущего гения педагогики, однако есть одно существенное «но»: об Иоганне Баптисте и Анне Варваре мы практически ничего не знаем.

Песталоцци оставил довольно много воспоминаний, в том числе и о жизни в родительском доме, однако о брате и сестре он не вспоминает практически никогда. Даже когда наш герой рассказывает о своем детстве, складывается ощущение, будто он был единственным ребенком в семье. Приходится сделать печальный вывод, что брат и сестра не сыграли в жизни Иоганна Генриха никакой роли.

По одним источникам, старший брат умер, когда Песталоцци был еще совсем мал, по другим — отправился искать счастья в Америку, где его следы и затерялись.

Анна Варвара рано вышла замуж за купца из немецкого города Лейпцига и утеряла всякую связь с братом. В своей жизни нашему герою не раз приходилось искать поддержки, в том числе и материальной, но к сестре он не обращался за помощью никогда.

Когда нашему герою исполнилось пять лет, его отец умер. Смерть оказалась быстрой и внезапной.

Незадолго до кончины в дом Песталоцци была взята служанка по имени Варвара Шмид, которую в семье иначе как Бабэль не называли.

Умирающий Иоганн Баптист подозвал служанку к постели и умолял ее не бросать жену и детей. Он был убежден, что Сусанна в одиночку не справится с хозяйством, дом погибнет, дети останутся на улице. В служанке Бабэль он видел спасение семьи и дома, больше обратиться ему было не к кому.

Бабэль выслушала просьбу хозяина молча, а потом… дала клятву, что не бросит семью никогда. По сути, перестанет быть служанкой, а превратится в члена семьи. Это было не просто обещание, а именно — серьезная клятва, данная у постели умирающего.

Клятву свою Бабэль не нарушала никогда.

Песталоцци всегда и неизменно вспоминал о служанке с благодарностью и любовью, много писал о том, что она сыграла важную роль в воспитании того, как он стал воспринимать мир и самого себя.

Так что вполне можно сказать, что у нашего героя была своя Арина Родионовна — простая, мудрая женщина, полюбившая семью Песталоцци как родных и много давшая чужому, но горячо любимому ею ребенку.

Дом врача — дом, где всегда кипит жизнь: приходят, уходят больные; кто-то появляется пригласить доктора на прием; да и просто заходят друзья Иоганна Баптиста, чтобы пропустить рюмочку-другую и поговорить о жизни.

И вдруг все затихло. В доме поселилась тишина, что не сильно огорчало маленького Иоганна Генриха — с детских лет ему нравилась затворническая жизнь.

Гораздо хуже было то, что после смерти кормильца беззаботная жизнь закончилась, денег стало не хватать, экономить приходилось буквально на всем.

Но, как свидетельствует сам Песталоцци: «Как ни стеснительно жили в нашей семье, но почти всегда сверх сил старались покрыть так называемые расходы чести, и на них тратили несравненно больше, чем на все другое».

Что же такое «расходы чести»? Что означает это удивительное словосочетание?

Ответ находим у самого Песталоцци: «На чаевых, новогодних подарках и тому подобном не экономили»[6].

Бабэль требовала в доме соблюдения абсолютной чистоты: и в комнатах, и в одежде. Малейшее пятнышко выводило ее из себя. Эту любовь к чистоте Песталоцци пронес через всю жизнь.

Вообще-то, как многие гении, наш герой был весьма и весьма рассеян. И чем старше становился, тем делался еще более рассеянным. В одежде его нередко присутствовал какой-нибудь беспорядок. Однако она всегда оставалась аккуратной и чистой.

Бабэль учила детей житейской мудрости. Песталоцци на всю жизнь запомнил, что за продуктами на рынок лучше ходить к закрытию — цены ниже. На улицу лишний раз тоже не следует выходить, чтобы не снашивать платье или сапоги: если к вещам относиться бережно — они отвечают взаимностью.

Когда в дом приходили гости, Бабэль старалась принять их достойно, непременно готовила какое-нибудь простенькое угощение. Она учила Песталоцци: любой человек, пришедший в дом, должен чувствовать, что ему не просто рады, но его приход поднимает у хозяев настроение.

Впрочем, гости в доме бывали нечасто. Сусанна Песталоцци приехала в Цюрих вместе с мужем из деревни Хёнг. Большим количеством знакомых обзавестись ей здесь не удалось, как, впрочем, не удалось и привыкнуть к суетливой городской жизни.

Поэтому основное время Сусанна проводила дома за чтением книг и беседами с детьми. Изредка она пыталась помочь Бабэль по хозяйству, но эта помощь только раздражала служанку.

Надо заметить, что в доме не было такого социального разделения: одна женщина приказывает, — вторая выполняет; одна прислуживает, — другая отдает распоряжения. Песталоцци видел двух женщин, которые любят детей и стараются обустроить жизнь в доме так, чтобы всем было хорошо.

Словосочетание «человек из народа» никогда не было для нашего героя пугающим, как для многих его городских сверстников. Оно имело образ вполне конкретного, мудрого и доброго человека — его служанки.

Как правило, понимая, что в детстве формируется характер человека, мы почему-то куда реже отдаем себе отчет в том, что в эти годы закладываются и критерии нашего отношения к жизни. Именно в детстве вырабатываются законы наших взаимоотношений с миром, и менять их потом бывает очень тяжело.

Стал бы Пушкин таким, каким стал, без взаимной нежности с крепостной Ариной Родионовной? Подозреваю, это был бы какой-то другой человек с иными взглядами.

Стал бы Песталоцци тем, кем стал, если бы с детства не видел, что люди объединяются не по сословному принципу, а по душевной привязанности? Не знаю, не уверен. Но этот понятный и, я бы сказал, прожитый в детстве вывод, безусловно, был важен для его дальнейшей жизни.

Однажды на улице Песталоцци увидел, как пьяный мужик бьет мальчишку. Не раздумывая, бросился на помощь ровеснику и буквально отбил его от пьяницы. Но в драке порвал куртку.

(Надо заметить, хотя бы в скобках: привычку немедленно бросаться на помощь тому, кто в ней нуждается, наш герой пронес через всю жизнь.)

Песталоцци пришел домой, ожидая серьезного нагоняя от Бабэль. Первым делом все рассказал маме — та его пожалела, ругать не стала. Но предстояла встреча с Бабэль, которая — напомню — не разрешала лишний раз выходить на улицу, чтобы не изнашивать одежду…

Однако Бабэль спокойно выслушала историю, ни слова не сказав, поцеловала мальчика и пошла чинить куртку. Песталоцци с детства знал, что одежду можно выбрасывать только тогда, когда она становится уже совершенно непригодной.

Наш герой воспитывался в абсолютной любви двух женщин. Любовь эта становилась тем сильней, чем больше болел Песталоцци. К нездоровым детям всегда, как известно, относятся с большей нежностью. А болел маленький Иоганн Генрих часто, чтобы не сказать — все время. Его редко ругали. С ним всегда разговаривали, старались ответить на любой вопрос. Он всегда чувствовал заинтересованный интерес и мамы, и Бабэль.

То, что мы видим в детстве, на всю жизнь остается для нас нормой. Будущий великий педагог рос с твердым убеждением: уважать ребенка — это нормально. Согласитесь: важный вывод для того, кто решил посвятить свою жизнь педагогике.

Мы часто боимся избаловать своих детей и почему-то совершенно не боимся их недолюбить. Согласитесь, существует у нас, родителей XXI века, такая позиция. Так вот, величайший педагог мира был воспитан в абсолютной любви и вырос не то что не избалованным, а довольно жестким, твердым, убежденным человеком, умеющим преодолевать такие серьезные препятствия, которые иного могли бы запросто уничтожить.

Много лет назад я встречался с одним из самых известных наших литературных критиков Игорем Золотусским{1}, и он рассказал мне историю своего детства.

В годы сталинских репрессий, когда Игорю Петровичу было пять лет, у него арестовали родителей, а его самого отправили в детский дом, жизнь в котором началась с того, что воспитанники жестоко избили новичка: им не понравилась матроска, в которую он был одет.

Так вот Игорь Петрович был убежден: он сумел пройти через все испытания, что называется, — не скурвится, а стать одним из самых известных литературоведов в стране, профессором, доктором наук, лауреатом множества премий только потому, что в первые пять лет жизни ему были даны невероятные любовь и нежность. Они остались опорой на всю жизнь.

Любовь и нежность воспитателей, в первую очередь родителей в детские годы — это не то, что балует маленького человека, но то, что воспитывает в нем любовь и уважение к самому себе — надо сказать, важнейшие качества для преодоления будущих жизненных невзгод.

Нашего героя жизнь тоже трепала так, что не приведи господи… Нежность и любовь, которые он получал в материнском доме являлись той самой опорой, которая спасала всегда.

В детстве Песталоцци приучали, в сущности, к двум занятиям: читать и думать. И, надо сказать, приучили успешно.

Позже к ним прибавилось еще одно любимое дело: писать.

«С колыбели я был слаб и болезнен и уже в раннем возрасте отличался большой живостью некоторых способностей и склонностей»[7], — пишет о себе сам Песталоцци.

В детстве главным занятием Песталоцци была болезнь. Он болел непрерывно. А что делает городской ребенок конца XVIII века из семьи, которую мы сейчас назвали бы «служащими» или «интеллигентами», который много болеет? Правильно: он много читает.

Давайте сразу выясним вот какой вопрос. Некоторые исследователи корят Песталоцци за то, что он-де не очень хорошо читал и был не слишком грамотен.

По поводу грамотности, — да, есть доля правды. Как ни парадоксально, но великий педагог и писатель в рукописях, даже своих знаменитых произведений, делал ошибки как грамматические, так и синтаксические. Как известно, существуют люди, у которых — природная грамотность, наверное, придется признать, что есть и те, у кого природная безграмотность.

Эта особенность никогда не мешала Песталоцци много и с удовольствием писать. «На некоторые опыты моих языковых упражнений я извел целые стопы бумаги»[8] — так вспоминает наш герой годы учебы в институте.

Что касается чтения, то это было главное занятие в детстве нашего героя. Есть свидетельства, что он не очень хорошо читал вслух — может быть… Однако детство, во многом вынужденно, было отдано книгам, с которыми наш герой проводил иногда целые дни.

Читать умел и любил.

Что же именно читали европейские дети в те годы? На каких книгах рос будущий великий педагог?

Главные, разумеется: Библия и Жития святых.

Сусанна Песталоцци — напомню, дочь пастора — была набожной, в таком же духе воспитывала и своего сына, поэтому Библия была его первой книгой, и к ней он возвращался всю жизнь.

Песталоцци воспитывали как глубоко верующего человека.

(О его деде пасторе, который имел на нашего героя огромное влияние и во многом сформировал его, мы в свой черед непременно расскажем.)

Неколебимая вера в Бога, абсолютное доверие Ему, твердое убеждение в том, что все происходит по Его воле — не просто помогали Песталоцци, но были основой, если угодно, фундаментом его жизненных взглядов. Подозреваю, что без этого он не преодолел бы всего, что преодолел, и не достиг бы в конечном итоге всего, чего достиг.

Однако ведь не Библией единой…

В то время как раз появились ставшие классикой «Робинзон Крузо» Даниеля Дефо и «Путешествие Гулливера» Джонатана Свифта. Причем почти сразу как издания для взрослых, так и детские, с красивыми иллюстрациями.

За 30 лет до рождения Песталоцци появилось дешевое издание сказок «Тысяча и одна ночь» и сразу стало очень популярным. Так же как и басни Эзопа.

Однако всегда важно не забывать, в какую эпоху жил наш герой. А в те годы привычка читать художественную литературу еще только начала прививаться детям.

Была популярной и, если угодно, модной поучительная и даже — нравоучительная литература. Например, адаптированные для детей произведения Цицерона. Или книги, названия которых не нуждаются в комментариях: «Дружеские советы молодому человеку, начинающему жить в свете», «Советы старца», «Книга о должностях человека и гражданина». И тому подобное.

Честно говоря, мне всегда казалось, что известная фраза Владимира Высоцкого: «Значит, нужные книжки ты в детстве читал!» — все-таки излишне категорична. Не кажется мне, что литература влияет на формирование человека решающим образом. (Рад был бы ошибиться.)

И все-таки книги, прочитанные в детстве, невозможно просто так сбрасывать со счетов. Тем более если они долгое время составляют основное содержание жизни человека. Ведь именно за книгами, да еще за разговорами с мамой и Бабэль маленький Иоганн Генрих и проводил почти все свое время.

Наш герой не любил всего того, что любят мальчишки во все времена: бегать во дворе, драться, играть, хулиганить… Эти радости его не вдохновляли.

Так и хочется сказать: Песталоцци вырос в одиночестве. Но разве это правда? Ведь рядом всегда были мама и Бабэль.

Он рос в любви и понимании. Взрослел с ощущением, что всегда интересен двум женщинам. Иоганн Генрих мог поделиться с мамой и Бабэль всем, что его волновало. И если считать, что одиночество человека — это невостребованность его души, то можно с уверенностью утверждать: в детстве наш герой одиноким не был.

В те годы многие родители, особенно в малообеспеченных семьях, заставляли своих детей работать с самого раннего возраста. Учитывая, что семья Песталоцци всегда нуждалась в деньгах, такое могло случиться и с нашим героем.

Не случилось. Его любили. Жалели. С ним много и подолгу разговаривали, что не очень-то свойственно для семейного воспитания в те годы, да и в наши, честно говоря, тоже.

Несмотря на то, что Песталоцци рос без отца — как сказали бы сегодня, в неполной семье — он с детства усвоил, сколь необходимо ребенку внимание и понимание. Дом дал ему весьма наглядный пример того, каким должен быть настоящий родитель.

Позже, вспоминая свою детскую жизнь, Песталоцци напишет: «Я рос под неусыпными взорами лучшей матери, маменькиным сынком, более, чем кто-либо другой; я видел свет только в небольшом пространстве комнаты моей матери, а потом в столь же ограниченном пространстве училищной комнаты; действительная человеческая жизнь была мне столь же чужда, как будто я вовсе не существовал в том мире, в котором жил»[9].

Обратите внимание: Песталоцци кажется, что та жизнь, которую он проживает, как бы не действительно человеческая. Мол, где-то существует настоящая, нормальная, а эта — не такая. Другая. Непохожая. Отдельная.

Это ощущение отдельности и непохожести своей собственной жизни на существование других останется у Песталоцци навсегда. Он всегда хорошо понимал, что существует не так, как принято; совершает поступки, которые многие считают сумасбродными. Был даже период, когда его всерьез считали сумасшедшим.

Но иначе Иоганн Генрих Песталоцци жить не мог.

Книги. Мама и Бабэль. Разговоры. Мечтания. Болезнь. Замкнутое пространство, из которого ты если и можешь выйти, то лишь благодаря фантазиям.

Мир, в котором внешне не происходит почти ничего, однако внутренняя жизнь здесь насыщенна и интересна.

Мальчик-читатель, проживающий чужие жизни и отождествляющий их со своей собственной.

Мальчик-отшельник, для которого уют и доброта дома легко и без проблем заменяли все то, что может дать окружающий мир.

А потом наступало лето. И мальчика отвозили в мамину деревню Хёнге к дедушке Андреасу.

Этот сельский пастор сыграл в судьбе нашего героя определяющую роль.

Андреас Хотце своего внука обожал.

Надо сказать, что в те годы в Швейцарии к женщинам относились… как бы это сказать помягче?.. без должного уважения. Они должны были рожать детей, вести хозяйство, дом. И — не более. Ни их мнение, ни они сами окружающих, в том числе и родителей, не сильно волновали.

Когда, много позже, Песталоцци напишет, что у женщины есть великое предназначение быть матерью, — это прозвучит как абсолютно революционный, во многом — абсурдный и неясный вывод. Слова «женщина» и «великое предназначение» в умах современников Песталоцци соединились трудно.

Замечу, что называется à propos, что женщины Швейцарии — государства, которое мы все считаем образцово демократическим — получили право принимать участие в государственных выборах — внимание! — лишь 31 октября 1971 года!

Короче говоря, к девочкам родители относились без особого интереса. У Андреаса, правда, был сын, дядя Иоганна Генриха, но именно во внуке сельский пастор увидел человека, с которым он должен делиться своими самыми взглядами и главными выводами и которому должен передать весь свой опыт. Именно его Андреас воспринимал как наследника.

Известно, человек часто выбирает ту или иную профессию, когда видит перед глазами пример замечательного учителя. Сколько молодых людей стали физиками, математиками, литераторами, потому что влюблялись в своих педагогов.

Андреас Хотце для нашего героя стал именно таким примером для подражания — настоящим, подлинным учителем.

Первое, что делал дедушка, когда к нему приезжал маленький внук, мыл его и кормил. Пройдут годы. Сироты, беспризорники, брошенные дети будут приезжать в учебное заведение, открытое Песталоцци. Первое, что он будет делать — мыть их и кормить. Конечно, это не более чем бытовая мелочь. Но весьма символичная, как мне представляется.

Не худо бы заметить, что в те годы священники являлись одними из самых образованных людей. А в деревне Хёнге (ныне один из районов Цюриха) Андреас был, без сомнения, самым знающим человеком.

Пастор в небольшой деревушке — не просто священник, который служит в церкви. К нему приходили за советами, иногда — чтобы разрешить спор.

Маленький Иоганн Генрих всегда был свидетелем этих разговоров, и его умение слушать, убеждать, объяснять — корнями именно отсюда.

Дедушка Андреас был человеком не только образованным, но и умным. Он не забивал голову внука разными книжными истинами. Вовсе нет!

Андреас много гулял с Иоганном Генрихом и серьезно, подробно, я бы сказал — уважительно отвечал на любые вопросы, которые приходили в голову внуку.

Почему восходит солнце? Почему растет трава? Почему вода бывает жидкой и твердой, а еще из нее получается туман?{2}

Учение происходило в разговорах, тему которых задавал маленький Иоганн Генрих. Тогда еще, разумеется, Песталоцци не думал ни о каком методе природосоответствия, но я убежден: метод этот начал зарождаться в душе и разуме Песталоцци именно после общения с дедом.

В те годы внук просто слушал деда и радовался тому, как, оказывается, интересно познавать мир.

Дети любопытны от природы, и, значит, задача педагога — это любопытство поддерживать. У ребенка всегда есть вопросы — главное, не отмахиваться от них, а всерьез отвечать, рассуждать над ними, как над самыми главными проблемами человеческой жизни.

Главный вывод: получение знаний — процесс естественный. Природосообразный. Задача педагога: жажду знаний, которая заложена в человеке Богом (Природой), развивать, а не уничтожать.

Все это Иоганн Генрих Песталоцци, разумеется, поймет позже. Но такое понимание не пришло бы без этих прогулок с дедом.

Андреас познакомил Песталоцци с жизнью сельских бедняков…

Подождите, подождите, друг-читатель! Ну, пожалуйста, не пробегайте этой фразы. Куда вы все время спешите?

Это очень важная фраза. То, что в ней заложено, определило мироощущение нашего героя на долгие-долгие годы.

Понимаете, какая история: жизнь сельских бедняков для городского мальчика того времени была не просто чуждой, но абсолютно далекой и совершенно неведомой. Нельзя сказать, что маленький Иоганн Генрих о ней ничего не знал, но… Как бы лучше сказать? Какой бы пример привести?

Мы, жители 20-х годов XXI века, знаем, что у нас в городах живут гастарбайтеры, однако согласимся, что довольно туманно представляем себе их жизнь.

Примерно так.

Для того чтобы понять, какой переворот произошел в душе нашего героя, благодаря тому что он увидел, как живут сельские жители, нам придется немного отвлечься от плавного, надеюсь, течения нашего повествования, для того чтобы хоть немного разобраться в том, как взаимодействовали город и деревня в конце XVIII века в Швейцарии.

Это важно. Потому что, не осознав ушедшее навсегда время, очень трудно разобраться в человеке, который жил в эту неясную для нас эпоху.

Прошлое всегда загадочно. И если мы применяем к нему законы и взгляды сегодняшнего дня, нам его не разгадать. Поэтому имеет смысл посмотреть — как оно было тогда.

Нелирическое отступление № 1

Надо заметить, что в Швейцарии не было крепостного права в привычном нам виде, когда злой и нехороший помещик угнетает несчастных крестьян, которые, по сути, являются его рабами.

С ролью «злого помещика» прекрасно справлялся город, угнетающий крестьян так страстно и неистово, как никакой Салтычихе и не снилось.

Деление на городских и сельских жителей являлось жестко узаконенным. Метафорически говоря: город — помещик, крестьянин — раб. Хотя эта метафора не так уж и далека от реальности: зависимость сельских жителей от города без преувеличения можно назвать абсолютной.

Что означает «жестко узаконенное деление»? То есть законы, которые, понятно, принимались в городе, — были таковы, что село находилось под абсолютной властью метрополии.

Несколько примеров.

Крестьяне имели право заниматься только земледелием. Торговля и ремесло — а именно то, что приносит больший доход — прерогатива горожан.

Кажется невероятным, однако крестьяне имели право продавать то, что производят, только горожанам, односельчанам — ни-ни.

Представьте себе: если крестьянину понадобились хлеб или головка лука — он не имел права зайти к соседу и купить у него. Обязан был ехать в город и приобретать там.

В реальности, понятно, бывало по-всякому. Но закон таков. И если, скажем, крестьянин заходил к соседу купить краюху хлеба, тот не просто мог, но обязан был на него пожаловаться.

Зачем это делалось? Потому что цены на товары назначал город, чтобы была возможность зарабатывать, ничего не производя.

Как это работало на практике?

Крестьянин привозил в город, скажем, вино. Городской продавец покупал у него за те деньги, которые хотел, а потом продавал за те деньги, которые желал. Надо ли добавлять, что продавал сильно дороже, чем покупал? И это не спекуляция — все по закону!

С детства обученный стрелять из охотничьего ружья, сельский житель, тем не менее, не имел права охотиться самостоятельно. Он мог лишь помогать на охоте горожанам, в робкой надежде, что они поделятся с ним добычей. Захотят — поделятся, нет — извини, по закону не обязаны.

А как вам понравится закон, согласно которому крестьянин не имел права белить или красить собственную одежду? Ходил в небеленой и некрашеной. Если, скажем, швейцарская крестьянка хотела покрасить свое платье или даже просто отбелить его, она обязана была продать его в городе, там его красили, а потом она покупала собственное покрашенное платье по значительно более высокой цене, чем продала. Подчеркиваю: собственное платье, сшитое ею же самой.

Все это очень смахивает на издевательство, но было — так!

Из учебников истории — кто помнит — нам известно: в это время в Европе, в том числе и в Швейцарии, бурно развивалась промышленность. Что, с одной стороны, вело к обнищанию крестьян, но с другой — давало возможность переехать из села в город, чтобы работать на новых предприятиях.

Почему же крестьяне делали это крайне неохотно?

Город пугал.

В свое время я беседовал с выдающимся ученым Александром Михайловичем Панченко, и он очень интересно и точно объяснил мне, чем принципиально отличается психология городского жителя от сельского.

Человек села — это универсальный работник, ремесленник на все руки. Сельская жизнь диктует необходимость делать все: возделывать землю, пасти скот, столярничать, готовить пищу, воспитывать своих детей и много другого. И вот такой человек попадает в город, где все ремесла жестко поделены между профессионалами. Где нужно научиться делать что-то одно, но очень хорошо, много лучше других. Тяжелая история.

И вообще, легко написать: переехать из села в город. Человек вообще с большим трудом меняет свои привычки. Изменить привычный образ жизни — наверное, самое трудное для человека.

Просто представьте себе: твои деды, прадеды, прапрадеды и так далее жили так. Легко ли тебе решиться и начать жить иначе? Бросить дедовский дом, хозяйство, трудный, но привычный уклад… Практически — житейский подвиг, на который способен вовсе не каждый.

Швейцарские крестьяне привычно мучились в своих деревнях.

Они привыкли быть рабами и не очень верили в то, что у них может быть иная жизнь и что кто-то станет относиться к ним, как к людям.

И вот — повторим — дед познакомил своего внука с этой неведомой жизнью, если угодно — с космосом, который в те годы, признаемся, мало кого интересовал.

Пастор Андреас любил своих прихожан. Называл всех по имени. Знал их нужды и проблемы. Старался помочь — где советом, а иногда и лишним крейцером.

Он не только не берег своего внука от этих проблем, но будто специально — а может, действительно специально — окунал его в это тяжелое, подчас жестокое существование.

Маленький Иоганн Генрих был потрясен.

Слово «нежность», то, которое определяло все его детство, — тут не знали вообще. Ни такого слова, ни понятия просто не существовало.

Маленькие дети — его ровесники — да, ходили в школы катехизиса, где их учили Закону Божьему, немного читать, немного писать, чуточку считать… Но эти знания казались совершенно лишними. С раннего возраста — иногда с пяти-шести лет — дети денно и нощно трудились, в полном смысле слова — работали на износ.

Преодолевая страх и робость, юный Песталоцци пытается говорить с ровесниками. Некрасивые, страшные, грязные маленькие люди. Но агрессии в них нет. Впрочем, и любопытство тоже отсутствует. На лицах его ровесников читается одно: вечная усталость.

На свете существуют дети, не знающие радости… Одно из главных детских открытий будущего великого педагога.

В те годы само общение городского жителя с деревенским — именно общение, разговор, беседа — считалось и зазорным, и глупым делом. Деревенские — люди второго сорта — о чем с ними можно говорить? Что они знают? Какой интерес может быть в этих, с позволения сказать, беседах?

Андреас не принуждал внука к таким разговорам — просто брал с собой в крестьянские семьи, и всё.

Песталоцци с детства был человеком любопытным.

Увидев незнакомых людей, которых, тем не менее, дедушка любил, он пытался завести с ними беседу и понимал: они говорят вроде на одном языке, да на разных. Они не знают ничего из того, что он вычитал в книгах, что известно ему. Он сам не понимает многое из того, что волнует его ровесников. Они, казалось бы, из одной страны, но при этом из каких-то совершенно разных государств.

Именно в Хёнге Песталоцци впервые задумался о том, что мир, оказывается, делится на бедных и богатых. И это две совершенно разные вселенные. У жителей одной нет, по сути, никаких прав, кроме права работать круглые сутки. У обитателей другой есть все права. И они совершенно не собираются ими делиться.

Стал говорить об этом с дедом. А с кем еще?

Потрясение от открытия иного мира было настолько сильным, что разговоры обо всем этом неизменно продолжались дома с мамой и Бабэль.

Подробности этих бесед история для нас, увы, не сохранила.

Но нам доподлинно известно, что это деление на бесправных и имеющих права, на сильных и слабых потрясло маленького Песталоцци так, как до этого не потрясало ничего.

Что должен делать сильный в отношении слабого? Как мы понимаем, есть много вариантов ответа на этот вечный вопрос, и всегда — выбор за человеком.

Господь создал Песталоцци таким, и дома его воспитали так, что на этот вопрос у него всегда находился только один ответ: помогать.

Понимание того, что есть люди, которые нуждаются в его помощи, определило всю последующую жизнь нашего героя.

Одним из важнейших достижений Песталоцци, без сомнения, является то, что он заговорил о создании народных школ, что, как мог, он старался их создавать, наконец, что он оставил серьезный и практический и теоретический пример того, что необходимо делать для строительства и жизни таких школ.

Значительно позже описываемых нами событий наш герой сам определял эту свою цель такими словами:

«Бедняк! Ты меньше последнего поденщика в состоянии помочь себе, и воображаешь, что можешь помочь народу — среди этих насмешливых, едких восклицаний, которые я слышал из всех уст, — мое взволнованное сердце не уставало стремиться к одной цели, — закрыть источник нищеты, погруженным в который я видел народ»[10].

Откуда вдруг берутся такие слова и мысли у человека, который родился и вырос в городе, имел свой дом и даже, когда нуждался в деньгах, все-таки никогда не нищенствовал? Почему Песталоцци всю жизнь стремится открывать заведения для бедняков, хотя с его умением и талантом можно было неплохо зарабатывать на том, чтобы учить тех, кто может хорошо заплатить? Почему, уже став знаменитым педагогом, руководя Ивердонским университетом, учиться в котором почитали за честь дети самых знаменитых и богатых людей Европы, Песталоцци на деньги от собственных гонораров создает «Учреждение для бедных»: он не мыслит свою жизнь без помощи беднякам. Почему?

Почему, выбирая быть с народом или со знатью, Песталоцци в детстве раз и навсегда сделал свой выбор? Конечно, очень благородно — помогать беднякам. Но ведь это очень трудно, невыгодно, а многим окружающим просто кажется нелепо. Что за странная мания?

Загадка. Попытаться разгадать которую необходимо, если мы хотим понять, каким вышел из детства наш герой; да и просто — понять его.

Влияние деда Андреаса?

Без сомнения. Дед открыл внуку другой, неведомый ему мир. Это не метафора и не преувеличение. Внук поразился этому миру и понял: жизнь его пройдет бессмысленно, если он хоть как-то не поможет существовать другим, несправедливо обиженным людям.

Повлияло революционное время, в которое Песталоцци выпало жить? Когда число людей, ощущающих несправедливость окружающего мира, множилось, и они решили перевернуть мир, потому что были всерьез убеждены, что знают, как осчастливить людей.

Безусловно. Песталоцци жил во времена, когда помогать бедным становилось модно. Другой вопрос: что под этим подразумевалось? Помните героя Юрия Богатырева из потрясающей картины Никиты Михалкова «Неоконченная пьеса для механического пианино», который решил отдать крестьянам все свои фраки и обувь?

Таких людей наш герой встречал. Он жил в предреволюционное и революционное время, когда сам воздух диктует людям возвышенное отношение к слабым, которые некоторые проявляют нелепо, а другие — вполне серьезно.

А может быть, сказалось влияние Бабэль — женщины простой, мудрой и, что самое главное — любимой?

Разумеется. Песталоцци с детства жил с безусловным пониманием того, что люди не должны делиться на знатных и бедных. Разделение происходит где-то не здесь, куда важнее: хорошие — плохие; добрые — злые; любимые и не очень. А они могут быть и среди нищих, и среди богатых.

Наверное, все эти обстоятельства повлияли на то, что Песталоцци поставил главной целью — помогать именно бедным детям.

Однако не забыть бы еще про необъяснимый, но такой важный Божий Промысел. Мы всегда все хотим объяснять некоторой логикой — понятное желание! Но без Божьего Промысла, чье действие всегда таинственно и до конца необъяснимо, она — ничто.

Переживания от увиденного, о чем мы написали, попали на правильную почву. Другой человек, возможно, всего этого не заметил, прошел мимо, не обратил внимания.

Однако существует еще одно обстоятельство, очень важное.

Господь не случайно с детства насылал на нашего героя болезнь. Прожив довольно долгую жизнь, Песталоцци всегда ощущал себя физически некрепким. Возможно, еще и поэтому он так понимал слабых, сочувствовал им, старался помочь.

Пройдет пара десятков лет и, по сути, ни с того ни с сего Песталоцци напишет статью с удивительным подзаголовком «Воззвание к человечеству во благо последнего», в которой будет защищать физически и умственно отсталых детей. Почему? С какой стати?

А потому, что — слабые и, значит, нуждающиеся в защите. А коли так, оставаться стоять в стороне Песталоцци не может: «Большая утешительная правда заключается в том, что даже самый жалкий из людей почти при любых обстоятельствах способен к такому образу жизни, который дает возможности удовлетворять все потребности человека. Ни физическая слабость, ни слабоумие не дают оснований для того, чтобы лишать этих детей свободы и запирать их в дома для сумасшедших и тюрьмы. Их следует, бесспорно, помещать в воспитательные дома, где с учетом их сил и слабоумия для них выбирается достаточно легкая и однообразная работа. Таким образом, их жизнь будет спасена для человечества и окажется для них не мукой, а спокойной радостью, а для государства она принесет не длительные и крупные расходы, а прибыль»[11].

Это не просто некое публицистическое, пусть даже очень важное высказывание. О нет! Это, если угодно, требование педагога: не вычеркивать из активной жизни никого. Даже тех, кто кажется слабым и для жизни этой неприспособленным.

Нужны все! По какой причине? Потому что — люди. Разве этого мало? В таком подходе, к слову сказать, видна истинная вера человека: все люди созданы Богом, и, значит, среди них нет никого, кого можно было бы вычеркнуть из жизни.

Помощь тому, кому плохо — духовная потребность Иоганна Генриха Песталоцци, обретенная, взращенная, раскрытая — как вам угодно — с детства.

Эта потребность вела Песталоцци всю жизнь. Она требовала утоления.

И еще обратите внимание на название статьи: «Воззвание к человечеству…». Песталоцци всегда обращался чаще всего не к начальникам или коллегам, но исключительно к человечеству. И себя соразмерял с человечеством. Меньший масштаб ему был неинтересен.

Он был убежден: педагог — это тот, кто воспитывает ребенка для мира и человечества. Задача учителя не в том, чтобы впихнуть в голову ученика гору знаний, но в том, чтобы образовать хорошего нравственного человека и тем самым улучшить человечество и мир.

Этот важнейший вывод Песталоцци мы будем повторять еще не раз.

Прошу прощения у любителей традиционных биографий, если я немножко забежал вперед. Извините. Но я по-другому не умею делать выводы из важнейшего этапа жизни нашего героя (как, впрочем, и любого человека) — его детства.

Принято считать, что детство формирует человека. Это так. Но при этом не стоит забывать о том, что мы появляемся на свет не «чистым листом» — tabula rasa, как говорили древние. Господь посылает в мир вполне определенную личность…

На этом ведь и построен метод природосоответствия Песталоцци: у любого человека есть его собственная природа, которую и необходимо развивать.

Уже в детском возрасте про Песталоцци можно было понять: в мир явился физически слабый, но душевно очень твердый человек. Когда мы начнем сейчас говорить о том, каким наш герой был учеником, убедимся, насколько пригодилась ему эта твердость характера.

Дома Песталоцци рос в атмосфере любви и нежности. Удивительно, но эта атмосфера не избаловала его, а наоборот, сделала более твердым и уверенным в себе. Любовь, которую он испытал в своем доме, питала его всю жизнь, являясь для Песталоцци опорой и защитой.

Характерно, что в мемуарах Песталоцци не описывает смерти матери. (Поэтому ни в одной биографии Песталоцци на русском языке вы не найдете даты ее смерти.) Она для него не умерла.

Дед Андреас преподал нашему герою два главных урока детства.

Первый. Учение — это очень интересный процесс. Это познание мира, узнавание того, чего ты не знаешь. Учение — это не заучивание неких правил, которые тебе вбивают в голову, но путешествие в неведомую и очень интересную страну.

Всю жизнь, во всех своих учебных заведениях Песталоцци будет стараться именно так организовать учебный процесс, чтобы ученикам было не скучно. Он был убежден: скука и познание — несовместимы.

И второй урок деда Андреаса — мир делится на богатых и бедных. На тех, кто владеет, и тех, кем владеют. На тех, кто свободен, и тех, кто закрепощен. Вторые — слабые. И они нуждаются в помощи.

Если угодно, это было решающее понимание, повернувшее жизнь «мальчика из благополучной семьи» в сторону совсем не благополучных людей.

Лучший вывод о том, как его воспитывали, сделал, конечно, сам Песталоцци: «С самого детства своеобразие моего характера и полученного мною домашнего воспитания склоняло меня быть доброжелательным и добродушным, относиться к окружающим людям с безусловным доверием. Обстоятельства и условия жизни уже смолоду привели в среду страждущих и униженных — вдов, сирот, обремененными заботами разного рода бедных людей. При всей моей неискушенности, приобретенные мной разнообразные познания относительно многочисленности и природы их страданий неизбежно должны были возбудить во мне глубокую грусть»[12].

Детство очень правильно готовило Песталоцци для будущих лет.

Но прежде чем начнется вся та деятельность, за которую мы, собственно говоря, почитаем Песталоцци, должно пройти еще немало времени, много чему еще предстоит случиться.

А пока наш герой стоит на пороге школы. Чужой школы. Другой школы. Той, в которой обучение весьма сильно отличается от того, что происходило у деда Андреаса.

Давайте же переступим вместе с нашим героем порог чужой школы.

Часть вторая. Чужие школы

В 1751 году, в год смерти отца, ученик по имени Иоганн Генрих Песталоцци отправился в начальную немецкую школу.

В те годы родители часто отдавали детей учиться в пять лет, а то и в четыре года. С одной стороны, чтобы не крутились под ногами; с другой — чтобы как можно быстрее получили зачатки образования и — марш работать, зарабатывать для семьи деньги.

Сусанну Песталоцци, как всякую любящую мать, раздирали сомнения. Ей было очень жалко отдавать своего болезненного мальчика на учебу. Муж только что умер, в доме поселилась непривычная тишина, и когда маленький Песталоцци шел в школу, дом казался совсем опустевшим.

Но Сусанна понимала, если не отдать Иоганна Генриха учиться, — он почувствует себя совсем больным, изгоем, не таким, как все. К тому же матери хотелось, чтобы сын получил хорошее образование, а для этого — так ей казалось — надо начинать его раньше.

В школу Песталоцци отправился, но учеба получалась какой-то фрагментарной. Приходилось все время пропускать занятия из-за болезни и потому, что в школу идти не хотелось, а мама и Бабэль, жалея его, позволяли прогуливать.

В такой ситуации Песталоцци не очень понял, что такое школа и что значит учиться.

Настоящие уроки — во всех смыслах слова — начались, когда наш герой поступил в среднюю латинскую школу.

На дворе стоял 1753 год. Иоганну Генриху Песталоцци было семь лет.

Дорогой читатель, надеюсь, вы никогда не задумывались: почему, собственно говоря, в большинстве христианских стран (и не только христианских) ребенок идет в школу именно с семи лет? Что такое происходит в душе и голове маленького человека в этом возрасте, и он становится готов к получению знаний?

Ответ находим у Константина Ушинского: «Православная церковь, допуская детей к исповеди в 7 лет, согласно с психологией и физиологией, признает этот год детского возраста окончанием младенчества и началом отрочества, намекая на начало развития самосознания в детях»[13].

Церковь решила, что семь лет — это возраст, когда ребенок готов ко встрече с Богом. И это означает, что он достаточно вырос, чтобы встретиться со знаниями.

Итак, в семь лет Песталоцци начал ходить в школу как на работу. Здоровье его к тому моменту немного улучшилось, к тому же, как известно, — чем старше человек, тем проще он переносит на ногах болезненные невзгоды.

Школу Песталоцци посещал исправно, потому что с детства был человеком дисциплинированным.

Однако учиться ненавидел.

И его можно понять…

Заметим, маленький Песталоцци отправился в школу с восторгом. Ему казалось, что здесь продолжится путешествие в прекрасную страну познания нового, дверь в которую открыл дед Андреас.

Правда, немного смущало, что придется общаться с большим количеством ровесников, но мама и Бабэль в один голос успокаивали, что все будет в порядке и он просто найдет новых друзей.

Начальная школа породила сомнения во всем этом, средняя школа убедила: дело обстоит не просто не так, но трагически не так.

Что такое начальная и средняя школа в Европе в конце XVIII века?

Абсолютно формальное учреждение, к которому никто не относился серьезно.

Песталоцци впоследствии станет одним из первых педагогов, который начнет страстно доказывать: образование — не просто важное, но важнейшее государственное дело. От того, какими образуются дети, напрямую зависит то, каким будет государство.

Этот взгляд покажется окружающим настолько революционным, что Песталоцци поначалу сочтут сумасшедшим.

В те годы считалось, что в школе ребенок должен получить элементарные знания, и — марш, марш работать. Вот и всё. Какое образование — возникновение человека? О чем вы? Жизнь образует. Ведь так было всегда. Первые начальные школы в Европе появились в I (!) веке нашей эры и с тех пор не сильно изменились…

Грязь. Дети, сидящие иногда на стульях, иногда — на полу. Никаких методических пособий, разумеется, не существует. Учителя заставляют детей зубрить — дети отвечают заученное. Вот и все образование.

Чему учат? Чтение. Катехизис. (Кто не в курсе вдруг — это учебник с изложением основ вероучения.) Наизусть. Тексты из Библии. Наизусть. Молитвы. Наизусть. Элементарный счет. Орфография. Иногда — пение или рисование, но это уже в школах, которые сегодня назвали бы «продвинутыми» (именно в такой учился Песталоцци, судя по его конфликту именно с учителем пения, о чем — чуть ниже).

Никакой логики в образовании не существует. Как и никакой системы. Какие знания давать раньше, какие потом? Как сделать так, чтобы ребенок лучше усваивал урок? Эти проблемы не интересуют никого.

Дубинка — лучший помощник педагога. Телесные наказания приветствуются.

Кто учит? Кто педагоги? Тот, кто сумел устроиться в школу: обучение — платное, поэтому зарплата постоянная, а работа не пыльная. Желающих хватало. Образование и даже элементарная грамотность педагога вообще не учитываются. Пьяный учитель в классе никого не удивляет. Педагог, который не любит, а иногда и просто плохо умеет читать — норма.

Ни о каком индивидуальном подходе речи нет, никто вообще не слышал, что это такое. О том, чтобы поговорить с ребенком, обсудить с ним волнующие его вопросы или, скажем, то, что в чем он не сумел разобраться на уроке — никто и не помышляет.

Задача учителя: дать текст, который ученик должен выучить, потом проверить. Всё.

Невозможно и отвратительно, когда детей «скучивают толпами, как овец, в душную комнату; неумолимо засаживают их на целые часы, дни, недели, месяцы и годы за жалкие, непривлекательные и однообразные буквы»[14], — вспоминал позже о своей учебе Песталоцци.

Так учили в те годы. Так учили того, кто станет величайшим в истории педагогом.

Запомните эту картину. Вот в такую, с позволения сказать, «систему образования» пришел Песталоцци со своими идеями. Вот что он хотел реформировать.

Надо быть воистину гением, чтобы взяться менять такие школы и чтобы создать совершенно иные учебные заведения!

Учился будущий гений педагогики средне. Ему было скучно. А наш герой никогда не умел делать того, что ему неинтересно.

К тому же Песталоцци никогда и ничего не умел зубрить. Всякое отсутствие логики раздражало и мешало постижению знаний.

Именно в школе Песталоцци понял, что свобода и образование неразделимы. Тот, кто ощущает себя рабом, не может сам себя образовать.

Однако раб — это выбор, а не данность. Нет таких условий, в которых человек не мог бы ощущать себя свободным человеком{3}.

И маленький Песталоцци, как мог, боролся за собственную свободу и достоинство.

Пьяный учитель пения по фамилии Кауфман регулярно бил детей. Все привыкли, Песталоцци привыкать не захотел. Он пошел к заведующему школой и потребовал, чтобы ему разрешили пропускать уроки пения, поскольку от них не было никакого толка. Ему не позволили. Он пошел опять, опять и опять. Пока не добился своего, и ему разрешили не присутствовать на уроках.

Почему? Потому что, когда обучение платное, заведующему проще разрешить не посещать один урок, нежели потерять те деньги, которые он получает за ученика.

Но нашему герою было мало просто прогуливать пение, он жаждал полной и окончательной победы над своим обидчиком. В ответ на унижения Песталоцци решил дискредитировать педагога. Мальчишка ждал, пока учитель войдет в класс, и только после этого с криком: «До свидания, господин учитель!» — убегал из аудитории. Так он делал не один раз.

Маленький Песталоцци хорошо понимал, что Кауфман не пойдет жаловаться заведующему, потому что почти всегда бывал нетрезв и лишний раз избегал показываться на глаза начальству.

Наверное, если бы не дедушка, Песталоцци, как и другие дети, уверовал бы в то, что образование только и может быть скучным и бессмысленным. По-другому просто невозможно учить, тут уж ничего не поделать…

Но ведь был пример того, как и чему учил дед!

У Андреаса Хотце учиться — интересно и полезно. В школе — скучно и пресно. Почему, собственно говоря, десятки детей не могут получать от образования то удовольствие, какое получает Иоганн Генрих от уроков деда?

Вывод очевиден: само обучение в школе организовано неправильно, необходимо его менять.

Каждое лето Песталоцци по-прежнему ездил к деду за настоящими волшебными уроками. Узнавал жизнь, узнавал природу, узнавал людей, себя самого, наконец.

Дед был человеком неутомимым, и иногда после походов по крестьянским домам Песталоцци, отказавшись от ужина, падал на кровать и мгновенно засыпал.

Это была прекрасная усталость. В счастливом ожидании ее можно было прожить день.

В школе он тоже уставал. Но иначе. От абсолютной бессмысленности происходящего. Эта усталость от бессмысленного стала серьезным уроком детства, наверное, одним из главных. Открывая собственные учебные заведения, Песталоцци изо всех сил старался, чтобы его ученики никогда не испытывали утомления от бессмысленности происходящего.

Главный вывод, который сделал Песталоцци, окончив среднюю школу: так учить, как учили его, — невозможно и неправильно. Дело не в том, что плохи учителя или преподаются не те предметы. Ломать надо сам подход к системе образования.

«Так учить нельзя!» — может быть, восклицал Песталоцци. Почему нет?

«…Наши антипсихологические школы, в сущности, не что иное, как машины для уничтожения всех результатов силы и опыта, пробужденных в них [детях] самой природой»[15].

Подобные высказывания, на которые Песталоцци «вдохновила» его собственная учеба, в изобилии рассыпаны в его работах. Он боролся с антипсихологическими школами, не понаслышке зная, что они такое, но, можно сказать, кровью впитав весь этот негативный опыт.

Песталоцци очень хорошо понимал, как учить не надо. И, изобретая свой метод, действовал как бы от противного, стараясь делать так, как в антипсихологических школах не принято. Другими словами, — основывая такие школы, которых никто до него не организовывал.

Отношения Песталоцци с одноклассниками тоже складывались не просто. В школе существовало четкое и жесткое деление на богатых и бедных. Абсолютная кастовость. Богатые объединялись, чтобы подтрунивать над бедными. Над немногочисленными детьми крестьян, которые все же решились переехать в город, откровенно издевались, раздавая тумаки направо и налево.

Бесконечные драки никого не удивляли, учителя зачастую просто ленились их останавливать: мальчишки, мол, сами разберутся.

Наш герой относился к «клану бедных», поэтому ему нередко попадало. Он не раз приходил домой с синяком под глазом. Мама и Бабэль плакали, жалели его и не уставали убеждать, что он — самый лучший.

Эта поддержка не просто помогала — спасала.

Трудности в общении возникали еще и оттого, что наш герой принадлежал к тому сорту людей, которые сами не очень охотно идут на контакт. Мы уже говорили, что привычных мальчишеских развлечений он не любил никогда, поэтому на перемене запросто мог, не выходя из класса, читать книжку или просто стоять у стенки, наблюдая за происходящим.

За всю свою жизнь Песталоцци так и не научился отвечать грубостью на грубость. А в школе это умение было совершенно необходимо.

Мальчишки бегали за ним с криком: «Вот чудак из чудаков из страны чудаков!» Песталоцци позже рассказывал об этом в своих воспоминаниях, но не с болью, а, скорее, с каким-то бойцовским восторгом.

Он не любил, а значит, не умел драться. Но всегда был готов постоять и за себя, и за других. Например, всегда защищал детей, приехавших из деревни, над которыми в школе издевались все — и ровесники, и учителя. Иногда кулаками — за что немедленно получал очередной синяк. Иногда словами.

В детских драках Песталоцци помогало то, что он всегда дрался, хоть и неумело, но зато остервенело и бесстрашно. Изучая жизнь моего героя, я поймал себя на мысли, что, кажется, этому человеку страх не был присущ вовсе. Ни в мальчишеских драках. Ни в разговорах с сильными мира сего. Ни в борьбе с, казалось бы, невыносимыми обстоятельствами.

Много позже наш герой с голыми руками бросится на вооруженного французского солдата армии Наполеона, который пришел забирать у него школу. Эта бесстрашная бесшабашность — результат школьных битв.

Песталоцци мог потребовать, чтобы преподаватель попросил прощения у ребенка за несправедливое наказание. Стоял перед учителем, глядя ему прямо в глаза — маленький герой — до тех пор, пока тот либо не уходил в гневе, либо не бурчал что-то извинительное.

Над ним продолжали издеваться, считать его чудаком, как могли — завлекать в мальчишеские драки, но определенное уважение он все-таки завоевывал уже хотя бы тем, что вел себя не так, как принято, не так, как другие.

Однажды произошло событие, которое сильно изменило к лучшему отношение одноклассников к нашему герою, подняв его авторитет.

В городе случилось небольшое землетрясение — случай редчайший для этих мест. Учитель и все ученики в страхе выскочили из школьного здания на улицу, побросав все свои вещи. Песталоцци — единственный, не боясь новых толчков, не паникуя, совершенно спокойно собрал в классах все, что мог, и вынес на улицу книги и верхнюю одежду одноклассников.

Странность и своеобразие этого мальчика заключались еще и в том, что он никогда не участвовал в «борьбе за власть», которую постоянно ведут мальчишки любой эпохи.

Он не хотел мериться силой, ему не хотелось непременно быть первым — ни в учебе, ни в отношениях. Он просто существовал, ни за что не борясь.

Песталоцци не старался найти уважение ни у товарищей, ни у учителей. Домашний ребенок, он слишком хорошо знал, что такое подлинные уважение и любовь, чтобы искать их где-то на стороне, тем более в ужасной и бессмысленной школе.

Иоганн Генрих возвращался к себе домой или — летом — уезжал к деду, где находил полное понимание и поддержку. Этого ему было вполне достаточно, чтобы ощущать себя полноценным молодым человеком.

Его участие в школьной жизни всегда было вынужденное: кого-то защитить, с кем-то поспорить. В забавах и сомнительных радостях школьной жизни он участия не принимал.

Точнее всего, наверное, будет сказать про Песталоцци, что в школе он оставался наблюдателем. На уроках дедушки — участником, а тут — сторонним наблюдателем за жизнью, которую необходимо было пережить, чтобы развиваться дальше.

Результаты этих наблюдений оставались внутри — в душе и в сердце. Они выплеснутся потом, в его собственных школах, которые во многом строились, как антитеза тому, что он, как говорится, «на собственной шкуре» испытал в детстве.

Весной 1763 года семнадцатилетний юноша поступил в цюрихскую школу Коллегиум Каролинум — учебное заведение, которое готовило и к духовной карьере, и к различным светским профессиям гуманитарного направления.

Говоря современным языком: окончил среднюю школу и поступил в вуз.

Сначала Песталоцци решил стать богословом. Эта профессия была наиболее близка к служению деда Андреаса. Для ее обретения необходимо было окончить и филологический, и философский факультеты.

Песталоцци бросился в учебу.

О! Это было совсем другое дело! Совсем другие учителя и абсолютно иной подход к образованию. Наш герой получил, наконец, то, о чем мечтал, — продолжение дедушкиных уроков.

В отличие от начальной школы здесь не относились к студентам как к толпе недоразвитых недоумков. В каждом видели личность.

«Нас фантастически учили!» — воскликнет позже Песталоцци.

Со студентами разговаривали и даже спорили! Другими словами, их слушали. Каждого.

Песталоцци учился неплохо. Здесь уже начались соревнования ума и знаний и со студентами, и даже с преподавателями. Песталоцци хотелось выделиться, проявить себя. Как впоследствии многие победы в жизни, учебные баталии он тоже чаще всего выигрывал не столько с помощью знаний, сколько азартом.

Однажды преподаватель, прекрасно знавший греческий язык, перевел несколько речей Демосфена и напечатал их в журнале. Песталоцци решил победить педагога. Зная греческий не очень хорошо, Песталоцци, тем не менее, тоже перевел одну из речей великого грека.

«По горячности и риторической живости мой перевод, бесспорно, был лучше, чем перевод господина преподавателя»[16] — так оценивал свою работу наш герой. Перевод студента, слабо владеющего греческим, тоже был опубликован в журнале, чем Песталоцци гордился. Он, без сомнения, счел себя победителем.

Первые мысли о том, что правильное обучение — это индивидуальное обучение, зародились у Песталоцци во время посещений дедушки. Особенно когда он сравнивал учебу в средней школе и прогулки с Андреасом.

Выводы эти закрепились в Коллегиуме.

Позже они выльются в метод природосоответствия, о котором Песталоцци напишет: «Даваемое при его помощи [методе] образование заключается в том, что он раскрывает учащемуся его самого и то, что в нем заложено, и, пробуждая и оживляя все заложенные в глубине его силы, открывает ему путь ко всем необходимым знаниям и умениям и заставляет приобретать их самому при помощи своей внутренней самостоятельности»[17].

Значит ли это, что в Коллегиуме учили именно так?

Кто-то — так, кто-то — иначе. Педагогов много, а системы, согласно которой учитель должен раскрыть ученика, а не навязать ему знания, еще не существовало. Однако студент Песталоцци понял: ему нравятся те преподаватели, которые учат студентов думать, раскрывать себя, а не навязывают некие истины.

Чему учили?

Ответ находим у нашего героя.

«Преподавание, которым мы пользовались в живом и привлекательном изложении, было направлено к тому, чтобы поселить в нас равнодушие к богатству и почестям. Нас учили верить, что бережливость и ограничение личных потребностей могут заменить богатство и что совсем не нужно большого состояния и высокого общественного положения, чтобы пользоваться и домашним счастьем, и гражданской самостоятельностью»[18].

Словно не о преподавании в институте рассуждает наш герой, но о каком-то кружке (пока еше не революционном, их время еще не пришло).

На самом деле, в Коллегиуме учили, разумеется, всему, чему положено учить в гуманитарных институтах. Всемирной истории, особое внимание уделяя Древнему Риму и Древней Греции; истории философии, опять же особенно внимательно и подробно изучая древнегреческих философов. Подробно осваивали мировую литературу. Короче говоря, все, что положено преподавать в философских и филологических вузах всех времен и народов, — то и преподавали.

Но тут ведь главное: где ставить акценты, не так ли?

Ведь наш герой почему-то сохранил ощущение, что обучали не истории, литературе и философии, а каким-то современно значимым социальным понятиям.

Та же наука история… Она ведь дама независимая во всех отношениях: с какой стороны на нее посмотришь, тому она и обучит. Как ее трактуешь, такие выводы сделает сначала профессор, а потом и ученики. Можно изучать историю завоеваний, полководцев и битв, а можно — с точки зрения гламура, например. В Цюрихском Коллегиуме больше говорили о положении бедных и истории их борьбы за свои права.

Труды философов тоже можно читать по-разному. Ведь о чем только гении древности не писали! Но в Коллегиуме и здесь делался вполне определенный акцент — на человеке, на том, как он выстраивает отношения с самим собой и с миром. Поэтому такое большое внимание уделялось именно Древней Греции — той эпохе, когда человечество словно знакомилось с самим собой, познавало себя и вырабатывало законы отношений людей к самим себе, к другим, к миру. Именно споры о философии древних греков иногда достигали в аудиториях такого накала, что студенты всерьез обижались друг на друга и даже могли на этой почве поссориться. Каждому хотелось победить!

В Коллегиуме занимались именно образованием, то есть, действительно, образовывали людей определенных, как сейчас бы сказали, демократических взглядов.

Здесь наш герой впервые понял, что вопросы нравственности не только можно, но необходимо обсуждать. Учеба в Коллегиуме наглядно продемонстрировала Песталоцци: воспитание нравственности — это главное.

Необходимо воспитывать не только разум, но и душу учеников. И это возможно не только в церкви. Необходимо ставить перед молодыми людьми нравственные вопросы, вопросы человеческого выбора.

Один древнегреческий философ утверждал, что человек — это существо без перьев, не умеющее летать. Другой — в качестве аргумента — бросил ему под ноги ощипанную курицу: «Вот твой человек!»

Так что же такое — человек? В чем его предназначение и смысл? Каковы критерии, позволяющие считать человека — человеком? Да и существуют ли они?

Однозначно ответить на эти вопросы невозможно, однако вовсе не обсуждать их — нельзя.

Получивший, скажем так, демократическое образование, Песталоцци поймет: чем раньше ставится перед ребенком вопрос нравственного выбора, тем лучше — во всех смыслах — образуется человек. В который раз повторял он сам себе: образование — это не знания, а умение мыслить.

Если мы прочитаем то, что Песталоцци пишет об учебе в Коллегиуме, то с некоторым удивлением обнаружим слова, чаще других встречающиеся в его записках — мечта, мечтания.

В юности Песталоцци попал в среду, где мечта — являлась делом, причем необходимым и важным.

Мечтания… Тот не жил, кто в трудные для своей страны времена не мечтал о прекрасной жизни для нее.

Помню, как через два с лишним века после описываемых событий, в 1991 году на баррикадах Белого дома в Москве, я предавался мечтам о распрекрасной жизни, которая должна начаться вот-вот, как только мы победим… Мог ли я предположить, что уже совсем скоро девяностые годы назовут «лихими»?

Однако не будем отвлекаться, тем более на ностальгию.

«Нас учили, мечтая, искать самостоятельности в словесном познании истины»[19], — вспоминал наш герой о том времени.

Мечта о лучшей жизни не для себя, а для народа… Впрочем, в том-то и дело, что мечта о лучшей жизни для народа и есть мечта для себя.

Древняя Греция — как эталон жизни. Удивительно гармоничный человек, который — так учили педагоги — жил тогда.

Как сделать, чтобы каждый человек достиг такой гармонии? Учить правильно — вот что самое важное. Вот что самое важное — новый человек образуется только тогда, когда его образуют по-новому. Нельзя, образовывая старыми методами, ждать возникновения нового человека, — вывод, который впервые оформился в голове Песталоцци именно в студенческие годы.

В Коллегиуме не учили выстраивать практические программы изменения жизни.

В Коллегиуме учили мечтать.

Строить — это дело революционеров и политиков. Дело романтических юношей — мечтать. Однако без этих мечтаний революционеры да политики никогда ничего не построят.

Позже, оценивая этот период, Песталоцци напишет: «Лично меня увлекала, так сказать, сущность предмета, и я никогда не задумывался над средствами к осуществлению того, чему я учился. У меня было желание видеть осуществленным то, что особенно действовало на мое сердце и мое воображение, но я совсем упускал из виду, что для практического осуществления нужны и практические средства»[20].

Невыученный в юности урок практических действий мешал нашему герою на протяжении всей его жизни: мечтать у него всегда получалось лучше, нежели искать «практические средства». Все, что он создавал, рано или поздно погибало.

Нет, что ни говори, а мечтание тоже может быть делом. Но, во-первых, во время существования его учебных заведений они приносили огромную пользу большому количеству учеников. А главное, на основании своей практики Песталоцци создал свою систему.

Понятно, что юноша, жаждущий построить распрекрасную и счастливую жизнь, передумал быть богословом. Профессия, конечно, достойная, нужная, и что особенно важно, похожая на дедушкину. Но в ней не хватало борьбы, желательно — за справедливость, и недоставало возможности вершить конкретные дела, которые могут облегчить жизнь людей.

И тогда Иоганн Генрих принимает решение стать юристом, чтобы защищать бедных и тем самым активно им помогать.

Почему не педагогом? Для начала потому, что такой профессии — педагог — попросту не существовало. Разумеется, если мы ведем речь не о пьянице, вроде «учителя» Кауфмана, а о настоящем преподавателе, который ставит своей целью именно образование человека.

Собственно говоря, профессия школьного педагога в том виде, в каком мы понимаем ее сегодня, во многом и решающим образом возникла благодаря деятельности нашего героя.

Ах, как страшно поверить в свое предназначение, если оно существует лишь в мечтах! Песталоцци запоминал все уроки Коллегиума, делал выводы, брал пример с лучших преподавателей, чтобы потом воплотить все это в своей работе.

Он шел к познанию себя как школьного учителя настойчиво и одновременно осторожно, боясь признаться в этом стремлении даже самому себе. Так кладоискатель отрывает клад: старательно, упорно, но не спеша, боясь спугнуть удачу.

Итак, наш герой решил стать юристом, чтобы иметь возможность активнее помогать бедным.

Но не стал. Странным образом Иоганн Генрих Песталоцци вовсе бросил учебу.

В декабре 1765 года он должен был сдать экзамен, чтобы продолжить занятия. Но… почему-то не явился на него. Просто не пришел, хотя учился неплохо, и все шансы сдать у него были.

На пересдачу тоже не пришел.

Исследователи жизни нашего героя расходятся во мнении, отчего вдруг такой странный случай приключился.

Некоторые склонны считать, что у Песталоцци в это время разыгралась болезнь, которая-де и помешала сдать экзамен.

Однако в жизни Песталоцци никогда — подчеркну: никогда — не случалось такого, чтобы болезнь препятствовала ему делать то, что он задумал. Даже когда он стал весьма зрелым человеком, а тут — девятнадцатилетний пацан.

Другие считают, что Песталоцци так и не мог понять, чем ему заниматься: вроде как свыкся с мыслью быть богословом, но хотелось борьбы; мечтал стать педагогом, но боялся; решил быть юристом, но довольно туманно понимал суть этого дела. Вот он и взял время на размышление, но, как часто бывает в подобных случаях, в институт уже не вернулся. Может быть и такое. Однако Песталоцци всегда был скорее человеком решительным и безрассудным, нежели рассудительным и раздумчивым.

Мне кажется, что именно в этот момент юный мечтатель Песталоцци ощутил зов борьбы за лучшую народную долю. Он, конечно, — как всегда — не очень понимал «практические средства» этой борьбы, но она манила так, что ни о какой учебе думать было невозможно. Тем более что наш герой любому делу всегда отдавался целиком.

Именно в это время Песталоцци начинает печататься в журналах, которые сейчас назвали бы «патриотическими». Один из них носил забавное, хотя отчасти философское название «Напоминатель», другой — «Агис», названный так почему-то по имени династии царей древней Спарты.

Вам надо объяснять, о чем писал наш молодой журналист?

Пожалуйста!

«Я желаю, чтобы появились политические сатиры на новомодные учения о государстве, которые вырвали бы из сердец наших сограждан идеи свободы и права»[21].

Впрочем, в прямую полемику наш герой вступал редко. Предпочитал эзопов язык. Писал как бы о Греции и Древнем Риме, однако все читатели прекрасно понимали, на что намекает.

Идеи свободы и равенства, которые через двадцать с небольшим лет вдохновят Великую французскую революцию, волновали нашего героя нешуточно и искренне. Отвлекаться на учебу не было буквально никакой возможности.

Романтичный молодой человек девятнадцати лет не может не думать о том, на что стоит положить свою жизнь. Так происходит во все времена. У Песталоцци не было выбора: на борьбу за благо народа, за равенство, справедливость и свободу. На что ж еще?

Если вы, дорогой читатель XXI века, воспринимаете эти слова как патетичный лозунг, то, поверьте, бывают такие времена, когда они воспринимаются, как абсолютно ясная цель, к которой надо двигаться непонятным, правда, способом, но настойчиво. На это неясное, но важное движение и жизнь положить не жалко.

Вот, значит, какая ситуация возникла в жизни нашего молодого человека.

С одной стороны, учеба, — пусть даже, во многом, интересная, с мудрыми преподавателями. Комфортное, правильное существование.

С другой — борьба, пусть даже неясная, но манящая и совершенно необходимая. Дело наверняка опасное, но чрезвычайно важное и нужное.

Как вы думаете, что должно было победить в душе девятнадцатилетнего юноши?

В 1765 году Песталоцци покидает цюрихскую школу Коллегиум Каролинум. Никому ни о чем не объявляет, просто перестает ходить на занятия.

Его ждет смутная, но увлекательная борьба. Первая — и единственная на всю жизнь — любовь.

И много чего еще — невероятного, трагического, прекрасного… Разного.

Но наш герой, разумеется, пока ничего этого не ведает.

Он рвется в борьбу, — и находит любовь.

Находит любовь, — и утверждается в своем единственном призвании.

Утверждается в своем единственном призвании — и первая же попытка реализовать его на практике заканчивается трагически.

Ищет одно, отыскивает другое. Но, в результате, этот удивительный человек все-таки приходит к тому, что искал.

Впрочем, обо всем по порядку.

Часть третья. Борьба и Руссо

Не устану повторять, если герой, о котором мы рассказываем, жил в давние времена, необходимо понять, какие события тогда происходили; что создавало атмосферу того, ушедшего времени.

Поэтому позволю себе это.

Нелирическое отступление № 2

1765-й — год, когда заканчивается время учебы для нашего героя и он входит в самостоятельную жизнь. Хотелось бы хоть немного понять, что это была за жизнь.

Давайте посмотрим, что происходило в 1765 году и вокруг него. За чем следило тогда человечество? Что за события творились в мире? Какая атмосфера царила в Европе?

В 1763-м закончилась Семилетняя война, в Париже был подписан мирный договор, по которому Франция передавала Англии Канаду и Вест-Индию. Франция, которая всегда всерьез влияла на жизнь в Европе и, в частности, в Швейцарии, зализывала раны, не зная, разумеется, что менее чем через четверть века это приведет к Великой и страшной революции.

В Европе вовсю развивается процесс укрепления городов. Строятся новые заводы и фабрики, требуется рабочая сила. В этом году, совсем неподалеку от Швейцарии, в Берлине открывается Прусский государственный банк. Капитал начинает диктовать свои условия.

Это приводит, естественно, к росту недовольства крестьян, которое выплескивается все мощнее. В Великобритании в этом, 1765 году приходит к власти новый премьер-министр Чарлз Уотсон-Вентворт, который обещает всерьез разобраться с ткачами шелка. Те вот уже второй год кряду борются за свои права в местечке Спитфилд, недалеко от Лондона. Это само по себе непорядок, да к тому же — плохой пример для Европы.

В американских колониях создается тайная революционная организация с зовущим названием «Сыны свободы». Жители Бостона громят дом своего губернатора, тому с трудом удается избежать расправы. Слухи об этом доносятся до Европы. Действия американских колонистов воспринимаются в качестве примера того, как свободные люди могут бороться за свои права.

Джеймс Уатт усовершенствует свою паровую машину, но этот факт как раз особого впечатления ни на кого не производит.

Конечно, настоящие потрясения впереди. В этом, 1765 году только рождается Петр Иванович Багратион — один из будущих победителей Наполеона. И только через четыре года на Корсике у мелкого аристократа Карло Марии Буонапарте и его жены Марии Летиции Рамолино родится мальчик, которому еще предстоит стать великим императором Наполеоном.

В этом году появится на свет Филипп Франсуа Жозеф Леба, которому еще только предстоит сыграть серьезную роль в грядущей революции. Леба был настолько предан Максимильену Робеспьеру, что, когда того ранило, а Леба решил, что рана смертельна — он застрелился. Ему было 28 лет. Без революции и Робеспьера (для Леба два этих слова являлись синонимами) он своей жизни не мыслил. Судьба этого, по сути, мальчика — апофеоз судеб многих молодых людей, по-юношески влюбленных в Наполеона, — того самого, великого, которому еще предстоит встретиться с Песталоцци, чтобы взаимно друг другу не понравиться.

Да, это все еще впереди. Однако буря никогда не возникает вдруг, ниоткуда. Предвестие ее начинает ощущаться сильно заранее.

С чего вообще начинается буря? С того, что меняется атмосфера. Сначала неуловимо, а потом — все более и более явственно.

Еще ничего не грянуло, не полыхнуло, не закрутилось… Еще и порывов ветра особых нет, и солнце, казалось бы, светит, как раньше.

Но атмосфера постепенно становится иной. Ясно, что грядет что-то новое: страшное, но освежающе необходимое.

А что — Швейцария?

«В городах Швейцарии все активнее зарождается промышленность» — что стоит за этой сухой фразой?

Крестьяне нерешительно, но все-таки начинают перебираться в город. Чем ближе к концу века — тем меньше шансов прокормиться в селе. Постепенно ситуация меняется в сравнении с той, что видел Иоганн Генрих у дедушки.

В городе ощущается нехватка жилья, цены на его аренду становятся все выше. Некоторые вынуждены бóльшую часть скудной зарплаты тратить на аренду квартир, условия в которых отвратительные: плесень на потолках, дыры в полу, иногда даже нет окон.

Буря зреет.

Через три года после того, как наш герой решил поменять учебу на подготовку к революции — в 1868 году, в Швейцарии произошла первая крупная забастовка. Еще через два года — в 1870-м — возник Швейцарский торгово-промышленный союз, который начал создавать закон о труде.

Крестьяне не отстают от горожан. В смысле протестов. То тут, то там вспыхивают бунты, которые подавляются с разной степенью жестокости. Однако заставляют говорить о крестьянах, как о людях, которые могут играть в жизни общества какую-то роль. Раньше такого отношения не было.

Монополия — не монолитна. В сознание людей постепенно, но настойчиво пробивается философия частной собственности: капитал начинает значить больше, чем самая выдающаяся родословная. Капитал становится тем, к чему необходимо стремиться, если хочешь прожить жизнь радостно и с пользой.

Молодых людей все это приводит в восторг, им кажется, что еще немного и наступит новая, прекрасная, справедливая жизнь.

Городскую аристократию, привыкшую иметь свои феодальные привилегии, это бесит. Она совершенно не хочет менять свое привычное, спокойное, обеспеченное жизнью многих поколений существование на неясную да еще новую жизнь.

Законы, которые должны обеспечить новую жизнь, принимаются крайне неохотно и внедряются в жизнь с огромными усилиями. Например, закон о труде, регламентирующий количество часов, которые может работать взрослый человек (11 часов в день, 66 — в неделю), готовился и принимался — внимание! — семь лет.

Понятно, что все это вызывает недовольство, постепенно перерастающее в гнев.

Эту атмосферу борьбы нового со старым и предчувствие бури русские люди прекрасно знают, скажем, по гениальному «Вишневому саду» Чехова.

Или вспомним «Неоконченную пьесу для механического пианино» — фильм, который Никита Михалков снял тоже по Антону Павловичу. Помните героя Олега Табакова, который никак не мог поверить в то, что «чумазый» способен на что-то серьезное и дельное?

У нас, правда, все эти столкновения философий, внедрение капитала в обыденную жизнь происходили позднее, а в Швейцарии — как раз в годы молодости нашего героя.

Новое всегда сносит старое, как бы оно ни сопротивлялось, хватаясь за подгнившие опоры. В истории мира, страны или отдельного человека старые опоры, в конце концов, неизменно рушатся.

А когда ты молод, романтичен и все твои мечтания — о борьбе за справедливость и, возможно, о прекрасной смерти за правое дело — как тебе быть?

Ты ведь не можешь просто наблюдать за рождением бури, — ты жаждешь бурю созидать.

Как?

Первым делом найти единомышленников — они подскажут.

Что делала швейцарская интеллигенция, когда в воздухе явно ощущались бурные изменения? Она предавалась своему любимому занятию: разговаривала.

Собирались кружки, в которых велись — как сейчас бы сказали — острые политические разговоры о несправедливости, отсталости, необходимости новой, доселе неведомой справедливой жизни и пр.

Интеллигенция превращала мечты в резкие высказывания в смутной надежде, что впоследствии эти мечтания превратятся в конкретные дела.

В Коллегиуме Песталоцци познакомился с профессором Иоганном Якобом Бодмером и еще во время учебы, в 1764 году, вступил в организованный учителем кружок патриотов под названием «Гельветическое общество „У скорняков“».

После ухода из Коллегиума встречи в «Гельветическом обществе» и подготовка к ним стали основным делом нашего героя.

Но что за странное название у революционного кружка?

Почему «У скорняков» — это еще понятно: кружок собирался в доме цеха кожевенников. Но почему — «гельветическое»? Что за слово такое?

Гельвеция — это женский образ, символизирующий Швейцарию. Назван он так в память о галльском племени, которое жило на территории страны до того, как ее завоевал Рим.

Впервые Гельвеция появилась в XVII веке в спектакле некоего Иоганна Каспара Вайссенбаха. Не знаю другого случая, когда театральный персонаж на века стал символом целой страны! Истины ради заметим, что представление было уникальным: в нем участвовали более ста актеров-любителей, сыгравших 200 ролей более чем для трех тысяч зрителей.

Женщина в развевающемся платье с копьем и щитом, на котором изображен швейцарский флаг, с венком на голове — символом единства всех кантонов — так полюбилась швейцарцам, что они решили: Гельвеция отныне станет символом Швейцарии для всех людей, вне зависимости от их взглядов и религиозной принадлежности.

И когда профессор Бодмер решил назвать свой кружок «Гельветическим обществом», он тем самым как бы утверждал, что его общество объединяет всех, что оно служит будущему Швейцарии — тому прекрасному времени, когда все будут равны.

Иоганн Якоб Бодмер — один из любимых педагогов Песталоцци. Наш герой ходил на все его лекции, после которых ловил преподавателя в коридоре, чтобы просто поговорить. Бодмер любил своего студента и в общении ему не отказывал.

…С позднего портрета кисти Антона Граффа на нас смотрит усталый человек, невероятно похожий на любимого мною и всеми Владимира Абрамовича Этуша. Портрет написан в то время, когда профессор почти безвылазно жил в своей усадьбе, куда уехал после смерти жены и детей. Занимался только литературой, причем писал, кажется, во всех монументальных жанрах: эпические трагедии и поэмы, прозу, переводил Гомера и Мильтона. Любил в литературе все эпохальное и мощное.

Во время знакомства с Песталоцци Иоганн Якоб Бодмер был настолько известен и уважаем, как литератор, что вполне мог претендовать на звание «живого классика». Однако время прислушиваться к медным трубам, видимо, для него еще не пришло. И, несмотря на преклонный возраст — в 1764 году ему исполнилось 66 лет, — он был очень активным человеком. Тишине писательского кабинета он пока еще предпочитал дискуссии со студентами, споры о неясном, но, без сомнения, прекрасном будущем Швейцарии.

Песталоцци внимал каждому его слову. Что бы ни говорил профессор — все казалось безусловно правдой, непререкаемой истиной.

Кружок собирался раз в неделю. Встречи проходили по одному и тому же сценарию: Бодмер читал доклад либо на политические темы, связанные с текущим моментом, либо — на темы морали.

Потом происходило яростное, но довольно странное обсуждение.

Взгляды на будущее «Гельветической республики», на необходимость предоставить больше прав и крестьянам, и рабочим, — у всех участников кружка были примерно одинаковыми. Поэтому спорили не друг с другом, а с некими врагами, находящимися за пределами кружка. Им, невидимым, доказывали то, что всем присутствующим было и так понятно.

Когда мы говорим о «Гельветическом обществе», надо понимать, что, с одной стороны, его члены ощущали себя вполне революционерами: они были резки в высказываниях и бесстрашны. Но — с другой — вся их деятельность заключалась в бесконечных разговорах и спорах не столько друг с другом, сколько — с невидимыми оппонентами.

В своих докладах Бодмер не раз повторял, что основным средством преобразования общества является воспитание.

«Только люди, воспитанные по-новому, в новой системе образования, могут построить то государство, о котором мы все мечтаем!» — регулярно, но с первозданной страстью повторял профессор.

Песталоцци впервые встретил человека — да еще такого авторитетного! — который настолько полно разделял его взгляды. Понятно, что это придало ему уверенности в верности собственной позиции.

Иногда традиционный порядок проведения заседаний кружка нарушался: читали Руссо.

Дело в том, что Бодмер считал величайшей книгой современности повесть Жана Жака Руссо «Эмиль, или О воспитании», которая за три года до описываемых нами событий была публично осуждена на казнь и сожжена. И иногда профессор просил своих учеников почитать книгу вслух — у него откуда-то сохранился экземпляр запрещенной книги, — а потом обсудить прочитанное.

«Гельветическое общество» сыграло в жизни нашего героя важную роль, в первую очередь потому, что он убедился в правильности собственных взглядов и выводов и развил их.

И главным учителем его в это юношеское время был даже не глубоко почитаемый Бодмер, а Жан Жак Руссо.

Фигура Руссо и его книга «Эмиль, или О воспитании» сыграли в жизни нашего героя не просто большую, а вполне можно сказать — определяющую роль.

«Как только появился его [Руссо] „Эмиль“, я, со своей, ничего общего с практической жизнью не имеющей мечтательностью, был до энтузиазма захвачен этой, в такой же мере непрактичной, книгой грез»[22], — вспоминал впоследствии наш герой.

Все, что в своей жизни делал Песталоцци-педагог, он неизменно поверял «грезами» Руссо и теми выводами, которые делали во время обсуждений в «Гельветическом обществе».

Некоторые исследователи даже полагают, что Песталоцци назвал своего сына Жаном Жаком в честь Руссо. Это не так. Сына звали Яков. Но иногда Песталоцци, действительно, называл его Жан Жак, видимо, мечтая, чтобы он вырос таким, как Руссо.

«Эмиль» — это одновременно и педагогический трактат, и художественное произведение. То есть в нем действуют живые герои, вступающие в человеческие отношения, и тут же высказываются мощные, революционные для своего времени, педагогические идеи.

Если совсем попросту: что делает автор романа? Он излагает свои взгляды, стараясь при этом выстроить интересный для читателя сюжет.

Этот же прием использовал Песталоцци, когда писал свое первое крупное произведение «Лингард и Гертруда», которое принесло ему всеевропейскую славу. И вообще влияние «Эмиля» и на этот, и на последующие произведения Песталоцци — огромно.

Если мы хотим разобраться в феномене швейцарского гения, придется чуть ближе познакомиться с гением французским и его книгой.

Конечно, нельзя сказать, что без Руссо не было бы Песталоцци. Это будет хоть и красивым, но явным преувеличением. Но то, что без влияния Руссо Песталоцци был бы иным — это безусловно.

Вот как наш герой оценивал мощность воздействия на самого себя идей Руссо: «Ожившая благодаря Руссо идеалистически обоснованная система свободы пробудила во мне фантастическое стремление к более широкому, плодотворному для народа кругу деятельности»[23].

Что же так потрясло нашего героя в книге и судьбе того, кого наш великий Пушкин называл «Защитник вольностей и прав»?

Самое главное, что проповедовал Руссо, — это концепция естественного воспитания. Другими словами: педагог должен непременно учитывать природу, интересы самого ребенка. Поэтому никаких телесных наказаний — все строится на уважении к ребенку и любви к нему. Воспитание должно быть абсолютно свободным.

Руссо вообще считал, что воспитание и обучение — это самостоятельное накопление жизненного опыта. Самостоятельное — вот ключевое слово. Педагог — лишь помощник.

По сути, это те выводы, из которых и родился метод природосоответствия, который впоследствии Песталоцци развил в своих школах.

Забегая чуть вперед, расскажу, каким сам Песталоцци был отцом, чтобы было понятно: идеи Руссо наш герой воспринял абсолютно личностно. Он не только проповедовал принципы, но и сам жил по ним.

Когда его сыну Якову было четыре года, Песталоцци столкнулся с такой проблемой: ребенок все хватал со стола, с полок, разбивались тарелки, чашки, бокалы.

Как отучить сына от дурной привычки?

Песталоцци налил в чугунную кружку кипяток, потом вылил его, а кружку поставил на стол. Сын схватил ее — обжегся. Песталоцци мазал ему ожог и объяснял, что так делать нехорошо.

Не подействовало. Тогда Песталоцци поставил на стол горячие яйца. Сын снова обжегся. Ему снова спокойно объяснили, что так делать не надо. Больше Яков ничего ниоткуда не хватал.

Вслед за своим великим учителем Песталоцци сделал вывод: опыт — это не то, что можно передать. Это то, что можно только получить самому.

Важнейший вывод для всей его педагогической системы.

Что такое хорошее воспитание? Руссо считал, что это — научение проявлять те лучшие качества, которыми человек наделен от природы.

Кто такой воспитатель? Тот, кто помогает ребенку эти качества проявить.

В пяти частях своей книги Руссо прослеживает жизнь своего героя от раннего детства до создания семьи, настаивая на том, что естественность, соответствие своей природе должны оставаться главными качествами человека на протяжении всей жизни.

Вот, например, как описывает Руссо отношения подросшего Эмиля со своей возлюбленной Софией.

«София должна быть женщиной, так же как Эмиль — мужчиной, то есть она должна обладать всеми качествами, присущими человеческой природе и ее полу, дабы выполнять свое назначение в области физической и моральной. <…> Любовь имеет весьма различные последствия для обоих полов, и разве могут они отдаваться ей с одинаковой смелостью? <…> Мы уже доказали, что мужчина и женщина не могут обладать ни одинаковым характером, ни одинаковым темпераментом, отсюда вытекает, что воспитание их не должно быть одинаковым»[24].

Жан Жак Руссо писал абсолютно четко, внятно и понятно. Давал предельно простые ответы на самые сложные вопросы. Философ, в юности работавший лакеем, хорошо понимал, как разговаривать с людьми так, чтобы вызвать симпатию и добиться понимания.

Этой манере и такому стилю изложения пытался научиться и Песталоцци. С манерой, в общем, получилось: когда читаешь его статьи того времени и, конечно, более поздние романы, создается ощущение, что у автора есть абсолютно точные ответы на самые заковыристые вопросы бытия.

Что касается стиля… Тут все не так просто. Ясности Руссо нашему писателю достичь не удалось.

Когда Руссо написал «Эмиля», Песталоцци не было еще шестнадцати лет — возраст, когда любой, а тем более социально активный молодой человек ищет себе кумира. И уж если находит — эта любовь остается навсегда.

Мы все привыкли к тому, что Жан Жак Руссо — великий французский писатель и философ. Это так. Но он родился в Женеве, в Швейцарии. Мать будущего гения была дочерью женевского пастора, отец зарабатывал на хлеб самой, наверное, швейцарской профессией на свете — был часовщиком. Мать Руссо умерла при родах, и мальчик воспитывался в протестантском приюте в Женеве.

Надо ли много говорить о том, насколько для Песталоцци было важно, что его кумир швейцарец? Да еще несчастный человек, — росший без матери, воспитывавшийся в приюте?

Разумеется, судьба самой повести, как и ее автора, не могла не вызывать у Песталоцци восторга.

«Эмиль» был приговорен к сожжению. Приговорен буквально. Судом. Сначала в Париже, а потом в Женеве палач привел приговор в исполнение: публично сжег книгу.

«Эмиль» был казнен вовсе не за педагогические воззрения автора, а за главу «Исповедь савойского викария», в которой Руссо невероятно резко критиковал официальный церковный мир. Вот этот мир ему и отомстил.

Автор же был приговорен к аресту, которого, впрочем, сумел избежать благодаря своей невероятной славе.

Друзья предупредили писателя об аресте, и он начал собираться к побегу. Собирался недопустимо долго и, выйдя из дома, столкнулся с судебными приставами и солдатами, которые шли его арестовывать. Но те лишь улыбнулись и подняли шляпы в знак приветствия. Арестовать такую знаменитость они попросту не смогли.

Слава Руссо была столь велика, что позволила великому швейцарскому французу не только избежать ареста, но и добраться сначала до Парижа, а потом и до княжества Невшатель у восточных границ Франции, где Руссо и нашел убежище.

Представляете, скольких полицейских он встретил по пути? И все имели приказ о его аресте. Но уважение к знаменитости оказалось сильнее.

Должен заметить, что, как и большинство великих людей, Песталоцци вовсе не был чужд тщеславию. Пример Руссо вдохновлял и в этом.

В юности мы выбираем кумиров. И вырастаем, стараясь быть похожими на них. «Не сотвори себе кумира!» — призыв, который юность чаще всего не слышит. Ей необходим маяк в столь бурном океане жизни.

«Скажи мне, кто твой кумир, и я скажу тебе, кем ты вырастишь» — так, наверное, точнее.

Песталоцци узнал о Руссо до прихода в «Гельветическое общество» Бодмера. Но именно здесь он впервые по-настоящему вчитался в «Эмиля» и с восторгом убедился, что его взгляды на воспитание поддерживает один из самых знаменитых и великих людей того времени.

К тому же судьба и личность кумира были близки, понятны и притягательны. Молодому человеку хотелось брать пример с Руссо во всем.

Руссо умер, когда Песталоцци было 33 года. Кумир жил совсем неподалеку от нашего героя, по современным меркам — просто рядом. Однако лично они не встречались никогда. Хотя к Руссо (как позже к Льву Толстому) постоянно приходили паломники — философ был настолько знаменит, что люди приезжали просто на него поглядеть. Понимаете, да? Приезжали не к эстрадной звезде, не к политику — к писателю, который умел так сочинять, что его произведения оказывали на людей решающее воздействие.

Песталоцци не приехал. Почему? Кто может точно сказать?

Думаю, потому, что Руссо был для него слишком значим, если угодно — божествен. О встрече с ним было приятно мечтать, но осуществить мечту не хватало смелости.

А может, причина невстречи была проще: не нашлось времени. Всю свою жизнь наш герой не знал, что такое отдых, — чем бы он ни занимался, всегда отдавался этому делу целиком. И всю жизнь, с юности, ему казалось, что он делает недостаточно.

Читать «Эмиля» в «Гельветическом обществе „У скорняков“»? Да, это важно.

Вести постоянные дискуссии, споры — разговоры о будущем Гельвеции, о свободе, о рабстве, о крестьянстве? Безусловно, это необходимо.

Но всего этого нашему герою недостаточно: хочется, чтобы о его идеях узнали как можно больше людей.

И он начинает сотрудничать с разными журналами — пишет статьи, в которых призывает к созданию новой, разумеется, прекрасной жизни.

Одна из них, например, называлась «Желательно, чтобы…». Желательно, чтобы публично не распевались легкомысленные куплеты; чтобы не продавались эротические картинки; чтобы каждый честный человек потрудился воспитать хотя бы одного такого же честного…

Вот такая статья молодого мечтателя…

Казалось бы, жизнь заполнена до предела. Но — нет. Хочется чего-то большего, настоящего, воистину революционного.

Песталоцци всерьез мечтает отдать свою жизнь за бедных людей.

Да кто ж из пылких юношей не жаждал в юные годы отдать свою жизнь на алтарь чего-нибудь значительного и важного? Вспоминается, скажем, как накануне восстания 1825 года декабрист и поэт Александр Одоевский периодически прерывал речи своих товарищей криком: «Умрем! Ах, как славно мы умрем!» Или тургеневского Базарова, который не считал ничем особенным умереть ради науки. Да мало ли их таких было и будет — молодых и пылких?

Ну, если жизнь отдать пока не удается, — значит, надо приблизиться к жизни простого человека, чтобы лучше его понять. Но как же, как это сделать?

Члены общества находят неожиданный ответ на этот вопрос: решают впасть в аскезу, чтобы стать ближе к беднякам, за которых впоследствии они собирались погибнуть.

Что сие означает конкретно?

Одеваться в самую бедную одежду и ходить в ней по улице, раздражая знатных людей. Внешне выглядеть такими же, как крестьяне, как бы слиться с ними, и при этом абсолютно отличаться от ненавистных городских богатеев.

Члены общества считали, что революционер должен выглядеть бедным. Ведь если ты борешься за хорошую жизнь для других, — ты сам должен жить плохо. Иначе — нечестно. Такова логика.

Но это еще полбеды. В конце концов, молодые люди во все времена как только не одевались — вспомним хотя бы членов движения хиппи в 60-е годы прошлого века…

Однако для того чтобы жить плохо, по-крестьянски, просто бедно одеваться — недостаточно. Надо физически изводить себя, тогда и душа будет лучше понимать обездоленных.

И члены общества начинают спать на досках, есть очень плохую пищу.

Песталоцци серьезно вжился в образ нищего. Его глаза были постоянно воспалены — хорошо выспаться на досках не удавалось. Он запретил себе покупать еду в лавках — ел, что придется, даже научился варить суп из травы.

По ночам, лежа на дощатом полу, он смотрел на свою заправленную постель и мечтал хотя бы часик-другой подремать на ней. И ведь никто не увидит, не узнает… Но он продолжал ворочаться на досках, видимо, мечтая о чем-то возвышенном.

В результате этой странной аскезы его здоровье, и так, как мы помним, не очень крепкое — начало давать серьезные сбои.

В то время у Песталоцци был лучший друг, которого звали Каспар Блунчи, но друзья называли его Менальк. Это был спокойный, рассудительный, надежный человек, с которым наш герой советовался по любому поводу, всегда принимая любые его советы.

Более того, наш герой признавался, что, когда не знал, как поступить, а друга рядом не было, — он мысленно задавал ему вопрос и всегда получал необходимый и точный ответ. Думаю, не будет большим преувеличением утверждать, что Менальк, Каспар Блунчи, был своего рода alter ego{4} Песталоцци.

Идея аскетичной жизни как единственно достойной для революционера принадлежала именно Менальку. Поэтому наш герой так сразу, не раздумывая, принял ее.

Менальк впал в аскезу, я бы сказал, наиболее рьяно. Молодой человек почти ничего не ел, практически не спал, круглый год ходил в одной и той же одежде. В результате случилось то, что должно было произойти: романтическая аскеза привела Блунчи к серьезной болезни.

На фоне общего ослабления организма возникла тяжелая болезнь легких, и Менальку пришлось-таки переместиться с дощатого пола на кровать: болезнь взяла его в жесткие тиски.

Врачи сочли болезнь неизлечимой, предупредив, что она может длиться долго и с каждым днем больной будет ощущать все более тяжелые мучения.

Песталоцци проводил дни и ночи у постели умирающего друга вместе с возлюбленной Меналька Анной Шульт{5}.

Встреча с Анной определит всю последующую жизнь нашего героя. Но об этом — чуть позже.

Юный Песталоцци всегда искренно мечтал умереть за правое дело. Смерть в мечтах манила своей благородной красотой. Смерть в реальности оказалась ужасной и очень физиологичной.

Все свои деньги Песталоцци тратил на покупку Менальку лекарств, но в какой-то момент снадобья перестали помогать. Менальк страдал. Наш герой впервые лицом к лицу столкнулся с подлинными человеческими страданиями. Они оказались совершенно не романтичными и гораздо более ужасными, чем можно было себе вообразить.

У Меналька шла горлом кровь. Песталоцци и Анна с ужасом смотрели на своего друга, совершенно не понимая, чем ему можно помочь.

И вот однажды Песталоцци ненадолго отошел от постели умирающего друга, направился в лавку и купил себе мяса и хлеба, которые показались ему вкусными, словно какое-то необыкновенное яство.

Каспар Блунчи умер на руках своей девушки Анны и лучшего друга Иоганна Генриха Песталоцци.

Друзья похоронили молодого революционера и поклялись на его могиле продолжать дело борьбы за лучшую долю крестьян, за всеобщую свободу, в общем — за все хорошее против всего плохого.

У Господа, как известно, своя логика. Почему так получилось, что болезненный и тщедушный Песталоцци выдержал революционно-аскетичный образ жизни, а всегда цветущий и бодрый Менальк — нет?

Иногда мне искренно кажется, что вообще-то смерть не имеет никакого отношения ни к образу жизни, ни даже к болезням. Физически крепкие, тренированные люди умирают, а вечно пьющий и много курящий Черчилль живет до глубокой старости.

Может быть, смерть происходит по велению Бога, а не из-за состояния организма? А уж почему Он так решает, — не нам судить.

Так или иначе, воспоминания о мучительном умирании друга не давали нашему герою покоя.

После того похода в лавку за хлебом и мясом он еще некоторое время соблюдал аскезу в память о Менальке. Но теперь каждую минуту Песталоцци казалось, что жизнь уходит от него. И тогда он решительно перелег на кровать, стал нормально питаться, раз и навсегда отказавшись от аскезы.

Некоторое время это решение казалось предательством памяти друга. Чтобы заглушить в себе это чувство, следовало заняться чем-то серьезным и важным, найти некое реальное продолжение дела Меналька.

Во все времена у всех людей, которые жаждут улучшить жизнь своей страны, есть один вечный враг: коррупция. Она столь же ужасна, сколь и непобедима. Поэтому всякий, кто хочет блага для своей страны, может всегда объявить себя врагом с коррупцией.

Борьба, надо заметить, была абсолютно конкретна.

Они нашли и обнародовали факты вымогательства и издевательства над крестьянами крупного чиновника по фамилии Гребель и подали на него в суд. Суд оказался честным, признал правоту Песталоцци и осудил коррупционера.

Были и другие победы Песталоцци. Но, дорогой читатель, вам вряд ли интересны имена этих давно канувших в Лету чиновников-коррупционеров, с которыми боролся наш герой.

Тем более, признаюсь, описание этих «битв» выглядит весьма однообразно: выявлял нарушения, собирал документы — подавал в суд…

Для понимания нашего героя важнее следующее. Пылкий, романтично-непрактичный юноша не только специально бедствовал, дабы проявить свою близость к бедному классу и через физическую аскезу прийти к пониманию души бедняка; не только изучал Руссо и мечтал быть похожим на своего кумира; не только произносил гневные речи, обсуждал «вопросы политического воспитания» и рассуждал «о духе общественности в нашем городе» — он действовал! Смело, жестко, безбоязненно и, что особенно важно — конкретно.

Как и положено всякому приличному революционеру, Песталоцци даже был арестован. Правда, не за свою антикоррупционную деятельность.

С ним приключилась вот какая история.

В «Гельветическом обществе» был студент по фамилии Мюллер. Так вот, сей Мюллер однажды написал прокламацию под названием «Крестьянский договор», вызвавшую огромной интерес людей и очень жесткую реакцию властей.

В это время все говорили о том, что в Женеве зреют революционные события — ах эта атмосфера предреволюционных дней, это ожидание бури! — и что в случае необходимости для подавления бунта туда должны быть направлены крестьяне из других мест, в том числе из Цюриха.

Мюллер протестовал против этого. В его прокламации некий «обобщенный крестьянин» говорил: «И теперь мы должны идти туда и подавить их силой? Это было бы гнусностью, позором перед Богом и честью. После этого нельзя было бы верить никакой власти! Что бы сказал мой старый добрый дед, если бы он еще жил? И если это так, пусть меня лучше разорвут на части, чем я сделаю хоть один шаг по направлению к Женеве. Клянусь Богом: я не пойду и этим все сказано»[25].

По сути, это был призыв к неповиновению. Понятно, что власть стерпеть этого не могла.

Первым делом было запрещено «Гельветическое общество». Власть спокойно относилась к любым разговорам, даже самым революционным. Но выдержать прямой призыв к неповиновению? Это уже чересчур.

Мюллер был приговорен к аресту, но его никак не могли найти.

Друзья уговаривали своего товарища явиться в полицию и сдаться. Им казалось, это будет очень в духе их воззрений: и благородно, и честно. К тому же они надеялись, что арест Мюллера может спасти их общество.

Однако Мюллер решил иначе и попросту сбежал.

Вот тогда-то и арестовали Песталоцци. Он был обвинен в помощи Мюллеру и при написании прокламации, и в подготовке к побегу.

Арест ни в чем не повинного человека вызвал непонимание и гнев. За него тут же вступились Бодмер и еще несколько известных людей. Они доказывали, что все обвинения против Песталоцци надуманы — он не имел никакого отношения ни к написанию прокламации (правда), ни к ее распространению (сомнительно), ни к побегу Мюллера (правда).

Поскольку никаких доказательств вины нашего героя отыскать не удалось, а все товарищи по «Гельветическому обществу», как один, твердили о его невиновности, Песталоцци отпустили через три дня.

Следующий раз он будет арестован — тоже на очень короткий срок, — повздорив с самим Наполеоном, но это случится много позже.

Как было принято, состоялся суд, на котором в качестве обвинения выступала… прокламация «Крестьянский договор». Она была признана виновной и приговорена к казни путем сожжения. Причем «Гельветическое общество» обязали оплатить расходы на покупку дров для осуществления показательной казни.

Во время казни, а попросту говоря — сожжения нескольких листов бумаги, — Песталоцци с друзьями стояли на балконе близстоящего дома и наблюдали. Но не просто смотрели, а всячески приковывали к себе внимание: хохотали, кричали, шутили.

Им делали замечания. Даже грозили новым арестом. Ничто не действовало, и Песталоцци с друзьями чувствовали себя героями. Им нужно было продемонстрировать всем, а в первую очередь себе, что они — свободные люди.

Итак, «Гельветического общества „У скорняков“» больше не существовало.

Иоганн Яков Бодмер, как мы сказали, вскоре уедет в деревню и целиком посвятит себя литературному труду.

Все это, разумеется, расстраивало нашего героя. Надо было куда-то жить дальше, а куда — Песталоцци не понимал.

Однако он не очень сильно расстраивался.

Иоганн Генрих Песталоцци влюбился. Основательно и навсегда. Как и большинство романтических юношей любой эпохи.

Романтическая революционная борьба ушла в прошлое вместе с «Гельветическом обществом».

Иоганн Генрих Песталоцци утвердился в правильности своих взглядов и отныне он будет стараться воплощать их в конкретных делах, которые будут получаться у него, скажем мягко, с переменным успехом.

Но теперь уже он никогда не будет один.

Повторяю еще раз, — наш герой влюбился.

Часть четвертая. Анна

Не забыли еще, что у постели умирающего друга наш герой встречает прекрасную девушку по имени Анна Шульт?

Конечно, он был знаком с ней и раньше, они виделись на заседаниях «Гельветического общества». Но не обращал на нее внимания или старательно делал вид, что не обращает, потому что Анна, как вы уже знаете, дорогой читатель, была возлюбленной Меналька. А для нашего героя это означало абсолютное табу.

Но Менальк заболевает, причем смертельно. Анна и Иоганн Генрих проводят у его постели дни и ночи. Вдвоем.

Итак, перед нами трагический любовный треугольник, я бы сказал, достойный пера Шекспира. Сразу и не поверишь, что это не придуманная, а подлинная история.

Прекрасная дама. Ее возлюбленный, доживающий на земле последние дни. Юноша, которому все труднее делать вид, будто ему безразлична черноглазая красавица с высоким лбом, прямым носом и вечно сжатыми узкими губами.

Была ли Анна на самом деле красива? Кто может сказать это объективно, тем более через две сотни лет? Песталоцци считал ее самой прекрасной, а это — главное.

Казалось, Смерть пригласила Любовь в гости, как случается только в красивых романах. И вот теперь они живут рядом, и каждая по-своему мучает людей.

Влюбиться в возлюбленную умирающего друга… Что может быть мучительнее для человека тонкого и рефлексирующего, каким, без сомнения, был наш герой?

Но любовь, как известно, такая история, которая прорывается через любые заслоны. Ее даже смерть не останавливает…

Анна Шульт родилась 9 августа 1738 года, то есть была на восемь лет старше Песталоцци. В те да и в нынешние времена такая разница считалась неудачной для брака.

Отец Анны, Ганс Якоб Шульт, был известным в Цюрихе купцом, владел пекарней и кондитерской. Однако доход получал не только от этого, но и от продажи наркотиков и спайсов — курительных смесей растений, обладающих психотропным и наркотическим действием.

Ганс Якоб Шульт слыл в городе благочестивым господином, регулярно ходил в церковь, к тому же — занимал высокий пост в гильдии купцов Цюриха. О его сомнительном бизнесе, видимо, догадывались многие, но благочестивый глава семейства оставался вне подозрений.

Мать Анны, тоже — Анна, в девичестве Хольцхальб, вела домашнее хозяйство и помогала мужу в бизнесе, когда он отлучался по делам гильдии. Анна Шульт-Хольцхальб родила мужу шестерых детей, четверо из которых умерли в младенчестве.

Анна росла в атмосфере спокойствия и достатка. Жизнь текла размеренно и тихо. Ее воспитывали с любовью и весьма свободно, что позволило подросшей Анне существовать довольно вольно, не отчитываясь перед родителями за каждый выход из дома.

Девушка рано научилась читать и с упоением проглатывала те же книги, которыми зачитывался Песталоцци. Книги были ее главным развлечением в детстве. Когда же она немного подросла, начала помогать родителям в пекарне и кондитерской, но эта деятельность ее не сильно увлекала.

Книги призывали ее жить интересно, с пользой для себя и других. Одни произведения походили на наставников, которые учили уму-разуму. Но были и иные, в которых красивые люди вели напряженную и очень наполненную жизнь.

Мир книг был манящий, но пугающий, придуманный, какой-то чужой. Прекрасный для того, чтобы в него окунуться. И совершенно невозможный для того, чтобы в нем жить.

А жить напряженной жизнью хотелось.

Как Анна узнала о «Гельветическом обществе», неизвестно. Можно, разумеется, придумать историю о том, как какой-нибудь молодой человек заглянул в кондитерскую, увидел Анну и пригласил ее в революцию.

Может, так и было, а может нет — об этом история умалчивает. Но так или иначе, Анна попала в совершенно иной, неведомый ей мир, в котором люди с горящими глазами говорили о том, о чем Анна даже думать стеснялась.

Встречи в «Гельветическом обществе» произвели на Анну ошеломляющее впечатление. Девушка из купеческой семьи, выходящая за порог своего дома разве лишь для того, чтобы погулять по улицам и помечтать, вдруг оказалась в обществе, где страстно и эмоционально рассуждали о народе, о свободе, о будущем страны.

Кто такой «народ» и почему он так важен? Что такое «свобода» и почему она столь необходима? Почему будущее — это то, за что надо бороться, ведь оно всяко и так настанет?

Наверное, Анна задавала себе эти вопросы, впервые понимая, что мир шире, противоречивее и, главное, интереснее, чем ей до сих пор казалось.

Вместе со всеми она вслух читала «Эмиля» Руссо и удивлялась тому, что воспитывать можно не просто так (как было в ее доме и в тысячах других семей), но следуя некоей системе. И что система эта настолько понятна и проста, что ее вполне можно использовать в воспитании будущего собственного ребенка, дабы образовать из него честного человека и настоящего гражданина.

О том, что из детей можно воспитывать граждан, Анна Шульт впервые узнала в «Гельветическом обществе». И там же впервые всерьез задумалась о том, что у нее тоже будут дети.

Эти мысли пришли к ней в голову, когда она влюбилась в Иоганна Каспара Блунчи — всеобщего любимца, по прозвищу Менальк.

До того как попасть в «Гельветическое общество», Анна жила довольно замкнуто, и, судя по всему, Менальк был первой любовью 27-летней женщины.

Роман едва начался, Анна еще не успела как следует привыкнуть к тому, что у нее теперь есть кавалер, как истощенный аскезой Менальк заболел. Очень быстро выяснилось, что болезнь неизлечима.

Первая любовь, которая должна быть красива, ярка и романтична, отныне будет ассоциироваться у Анны с кормлением суженого с ложечки и с другими, вовсе не романтическими и весьма, увы, физиологическими подробностями жизни человека, мучительно расстающегося с жизнью.

Но, главное, из-за чего она страдала и с чем, казалось, было невозможно смириться: чувство невозвратности потери. Первая любовь, едва вспыхнув и не успев как следует разгореться, — угасла.

У постели умирающего любимого она впервые разглядела Иоганна Генриха Песталоцци.

Здесь опять можно включить фантазию романиста, и давай строчить про то, что Песталоцци ей сразу не понравился — так будет интереснее. Или, наоборот, понравился — так будет оригинальнее. Однако доподлинно сие неизвестно.

Молодой человек и девушка — у постели умирающего друга. Оба искренне любят его. Оба страдают от его мучений. Оба заняты одним: облегчить страдания умирающему.

Но любовь, как известно, сильнее смерти. И молодые люди вглядываются друг в друга, чуть пристальнее, чем подобает ситуации. И случайные прикосновения вызывают дрожь…

Как, когда возникает любовь?

Кто разберет? Кто ответить на этот вечный вопрос? Да и существует ли ответ?

Как писал Булат Окуджава в прошлом веке: «Но, знаешь, хоть Бога к себе призови, / Разве можно понять что-нибудь в любви?»

Они вместе хоронят Каспара. Вместе сидят в кабачке, оплакивая так несправедливо рано ушедшего товарища.

Впервые влюбившись, Песталоцци понимает: у него нет никаких шансов. Анна богата — он беден. Анна красива — Песталоцци всегда считал себя уродом. Наконец, Анна старше на восемь лет. Когда тебе — 19, а твоей избраннице 27, эта временнáя дистанция представляется трагически непреодолимой.

Все логично. Все правильно. Кроме одного: Песталоцци понимает, что постоянно хочет видеть Анну, быть рядом, разговаривать.

Наш герой — человек темпераментный, чтобы не сказать несдержанный. Легко представить, как разрывалась его душа от ощущения абсолютной невыполнимости этих терзающих душу желаний.

И тогда он находит выход. Встречаться? Невозможно. Мало того что этому мешает куча комплексов, но как он может назначить свидание той, которая только что потеряла любимого?

Но ведь есть возможность писать! Не верящий в свою мужскую привлекательность, да и вообще всю жизнь не особо верящий в себя Песталоцци из всех своих талантов благосклоннее всего относился именно к эпистолярному. Даже некоторые свои в свою пору очень знаменитые статьи и книги он пишет в виде писем. Так ему легче общаться с миром.

Поначалу он пишет Анне не потому, что жаждет ее добиться. В это он искренно не верит. Пишет потому, что больше не может жить без этого общения, пусть даже эпистолярного.

В период между 1767 и 1769 годом молодые люди обменялись… Внимание! Прочитайте эти числа внимательно! Итак, они обменялись 468 письмами, что составляет в общей сложности 650 страниц. По объему это не просто большой — огромный литературный роман.

Обратите внимание: такую переписку затеяли не люди, находящиеся далеко друг от друга, но, по сути, соседи. Все, что писал Иоганн Генрих, и все, что отвечала Анна, — можно было легко сказать лично, встретившись в каком-нибудь кабачке.

Легко? Как бы не так… Песталоцци всегда доверял бумаге больше, чем самому себе.

Понятно, что на протяжении этих лет они периодически где-то сталкивались, встречались в общих компаниях, даже разговаривали.

Но при встречах о любви молчали. О ней — только в письмах.

Эпистолярный роман — удивительная, забытая форма любви.

Ты постоянно думаешь о своей возлюбленной, представляешь ее только прекрасной, твоим фантазиям ничто не мешает, ничто не нарушает их прекрасного течения. Постепенно эти фантазии, мечты завладевают тобой.

Любой человек, даже самый лучший, самый прекрасный при личной встрече может вызвать раздражение — что-то не так сказал, не так посмотрел, не так почесался, в конце концов… Или просто у тебя было плохое настроение, и твой возлюбленный попал, что называется, под горячую руку.

Но когда только письма… Только фантазии… Только мечты…

Молодой мужчина, который два года живет только с образом возлюбленной, а не с живой женщиной, при этом сохраняя ей верность.

Поразительно, что это не придуманная, а совершенно реальная история, которая к тому же произошла с человеком невероятно деятельным и активным.

Не неделя переписки, не месяц, а почти два года…

Представляете, какой концентрации достигли за это время чувства? Как жаждали вырваться на волю и воплотиться?

Что же в переписке?

Первые три письма Песталоцци строги — он вспоминает об общем друге, Менальке, скорбит о его уходе, возмущается несправедливостью. Пишет, что продолжает мысленно общаться с Менальком, задавать вопросы и получать ответы.

Но быстро срывается. Любовь — дама непокорная, ее ничем не сдержать.

Как всегда бывает в любви: чем реже встречает наш герой даму своего сердца, тем больше думает о ней и тем прекраснее она ему представляется.

«Мадемуазель!..

Я решился Вам удивляться, с Вами беседовать, Вам писать, и думать о Вас, переживать Ваши чувства, Вам говорить о них»[26].

Заметьте, не о своих чувствах собирается писать, но о чувствах возлюбленной.

Здесь наш герой проявляет невероятную для девятнадцатилетнего неопытного мужчины мудрость: ведь, как известно, женщины больше всего любят, когда им рассказывают о них самих.

Что делать Анне?

Не отвечать на письма, — значит абсолютно нарушить этикет. Невозможно! Но как отвечать? Она должна хранить верность своему Менальку!

Однако что это означает: хранить верность умершему? Остаться навсегда одной и никогда не применить по отношению к собственному ребенку ту прекрасную систему Руссо, о которой она узнала на заседаниях «Гельветического общества»? Тоже ведь невозможно.

Дорогой читатель! Мы с вами живем в то время, когда все только и делают, что пишут друг другу письма и сообщения в социальных сетях. А тут у нас заканчивается XVIII век со своими представлениями о приличиях. Писать мужчине ответ — это, доложу вам, дело ответственное. То есть за него надо отвечать.

Поначалу Анна изо всех сил пыталась писать сдержанно, хотя, конечно, волнение прорывается. Первые письма, разумеется, о Менальке:

«Как неожиданно! Как поразительно чуждым кажется мне все это, но я хочу об этом молчать. Я только хочу, чтобы та глубокая рана, которая произошла, благодаря потере нашего и в могиле дорогого Меналька, и то беспокойство, которое у Вас сейчас, Вы не воспринимали слишком тяжело. Оплакивайте нашего дорогого друга, он заслуживает нашей памяти. Никакая печаль не может быть слишком глубокой… До свидания»[27].

Древний греческий поэт и философ Хилон придумал пословицу: «О мертвых либо хорошо, либо ничего, кроме правды». С тех пор много всякой воды утекло, и пословицу переиначили нам известно каким образом.

Умерший Менальк, забота о котором объединила их, теперь стоял между ними, казалось бы, непреодолимым препятствием.

Может быть, кто-то другой начал бы если и не ругать умершего друга, то объяснять своей возлюбленной, что, мол, умершему надо всегда предпочитать живого. И вообще — верность ушедшему человеку не может же быть вечной! Сколько мы видели фильмов или читали книг с такой коллизией: женщина теряет возлюбленного, тут же появляется шустрый малый и, воспользовавшись ее растерянностью и горем, пытается овладеть ее сердцем.

Не таков наш герой. Для него Менальк навсегда останется высшим примером истинного человека. Никогда, ни в одном письме он не напишет о нем дурного слова.

«На что надеяться? Нет, я не смею надеяться! Вы видели Меналька (обратите внимание, какая мягкая интеллигентная формировка: „видели Меналька“. Можно только представить, что грезилось в воображении несчастного влюбленного, когда он бесконечно представлял себе встречи Анны и Меналька. — А. М.) и тот человек, которого Вы полюбите, должен быть похож на него. А я? Кто я? Какое расстояние! Я уже чувствую дыхание смерти от ужаснейших для меня слов, что я не похож на Меналька, и что поэтому я не достоин Вас… Я бегу на свидание с друзьями, но вот уходит моя веселость, я запираюсь в самой маленькой, самой темной комнатке, я кидаюсь на постель и не нахожу сна, не нахожу спокойствия. Я сам не узнаю себя. Я целые дни думаю только о Вас, вспоминаю о каждом слове, которое Вы мне сказали, о каждом месте, где я Вас видел. Я потерял все силы, все спокойствие и завишу сейчас целиком от Вас»[28].

Вот такая позиция: я не достоин Вас, потому что я не достоин Меналька.

Есть ли здесь элемент, скажем так, кокетства, когда влюбленный пишет о себе гадости в надежде на то, что возлюбленная начнет активно возражать? Думаю, да. Это естественно.

Но это вовсе не означает, что Песталоцци говорит неправду. Он всегда относился к себе скорее негативно.

Но каков напор! Какова страсть! Какова абсолютная уверенность в том, что — да, я плохой, но жить без Вас невозможно. Спасите меня! Ибо никто, кроме Вас, спасти меня не может.

Песталоцци не случайно стал одним из самых известных и читаемых писателей Европы. Безусловно, он писал об искренних чувствах, но при этом еще писал так здорово, что устоять было невозможно…

Думаю, что письма Песталоцци своей возлюбленной именно с литературной точки зрения едва ли не лучшее, что написал наш герой.

Вспомним великого Пастернака: «Когда строку диктует чувство, / Оно на сцену шлет раба. / И тут кончается искусство, / И дышит почва и судьба».

Как ни парадоксально, эти слова лучше всего характеризуют письма нашего героя. В его более поздних — важных, значительных и проч. и проч. — произведениях подчас так не хватало именно искренности и страсти.

Напомню, переписка длится почти два года. Живущие неподалеку друг от друга влюбленные встречаются крайне редко, однако становятся все ближе, все необходимее друг другу.

В письмах Песталоцци официальное «мадемуазель» сменяется на «мой дорогой, мой любимый друг».

Юность — время забывчивости: новые впечатления легко стирают старые привязанности.

А тут еще — такой напор, перед которым вряд ли бы устояла любая женщина: «Целые дни я брожу без работы, без занятий, без дум, вздыхаю, ищу развлечения и не нахожу его; я беру Ваше письмо, прочитываю его, читаю его снова, мечтаю, надеюсь и снова теряю надежды»[29].

Влюбленным становится ясно, что дело движется к развязке. Они настолько привыкли друг к другу, что уже не могут представить себе жизнь порознь. А жизнь вместе — могут. И очень даже легко.

Очевидно, что семья Шульт будет против: для того ли они воспитывали, обучали и наряжали свою девочку, чтобы отдать ее безродному бедняку без образования, с совершенно неясными перспективами?

Анну все это не очень волнует. Кажется, она уже сделала свой выбор. Два года страстных писем должны были завершиться свадьбой. Девушку меньше всего волновало, как отнесутся к этому родители. Может быть, не признаваясь до конца даже самой себе, она уже сделала выбор.

Гораздо больше трогал ее душу и сердце вопрос: решится ли Иоганн Генрих сделать предложение, и если — да, то как он это сделает?

Менальк в ее посланиях больше не присутствует. Она ждет от своего эпистолярного возлюбленного решительного шага.

И Песталоцци делает его.

Смею думать, что его — разумеется, эпистолярное — предложение — самое невероятное, из тех, которые когда-либо делал мужчина в надежде соединить свою жизнь с возлюбленной.

Напомню диспозицию.

Небогатый, считающий себя некрасивым и не очень умным, молодой человек делает письменное предложение девушке из богатой семьи, которая, разумеется, представляется ему средоточием всех мыслимых и немыслимых достоинств.

Поставьте себя на место этого юноши, дорогой читатель. Что бы написали вы? Начали бы себя расхваливать, сочинять нечто о перспективах будущей прекрасной жизни? Подозреваю, что я лично поступил бы именно так.

Но не таков наш герой. Его письмо — предложение — перечисление всех его недостатков, а также — рассказ о той трудной жизни, которая предстоит Анне, если она согласится на брак.

Делая предложение Анне, он — страстно влюбленный, не мыслящий своей жизни без избранницы — пишет так, словно отговаривает свою девушку от брака. В начале — резко и нелицеприятно о самом себе:

«О моей внешней неприглядности я не хочу даже говорить: всякий знает, какой я „красавец“, какой „ловкий“ человек»[30].

Как вам, дорогой читатель, такое начало любовного послания?

Дальше — больше. Не ждите привычных: «Ради тебя я готов на все!»; «Будь моей!»; «Без тебя мне нет жизни!» и проч. и проч. О нет!

Конкретное описание тех сложностей, чтобы не сказать жестче, которые будут ожидать ту, которая решится связать с ним свою жизнь.

«Я должен сознаться, что мои обязанности к жене будут всегда подчинены обязанностям к моему отечеству, и хотя я буду нежнейшим супругом, я все же останусь равнодушным к слезам жены, если увижу, что она хочет удержать меня от исполнения гражданских обязанностей… Я забуду свою жизнь, слезы моей жены, моих детей только бы быть полезным моей родине… Какие будут результаты моих опытов и способен ли я довести до конца мои начинания, сказать трудно. Я обязан предупредить мою возлюбленную о тех опасностях, которые ожидают меня… Я имею те недостатки, о которых я Вам сказал, и, наверное, еще больше… Я хочу взаимности и Вашей любви только в том случае, если Вы со всей ясностью поверите в то, что Вы будете счастливы в моих руках… Мои сыновья должны будут, получая самое тщательное умственное воспитание, трудиться в поле…»[31]

И, наконец, финал.

Дорогой читатель, вы, подозреваю, ждете фразы: «Выходите за меня замуж»?

О нет! Вы забыли, с кем имеете дело.

«Если вы признаете за лучшее отказать, то и откажите: надеюсь, что во мне найдется достаточно силы, чтобы отнестись к этому как следует разумному человеку и христианину»[32].

Это письмо, в котором наш герой делает предложение своей возлюбленной соединить жизни, многое говорит нам о характере нашего героя.

Человек невероятно эмоциональный, страстный. В его любви нет ни капельки расчета, а именно в этом будут обвинять его и родственники Анны, и вовсе чужие люди. Песталоцци влюбился в женщину, у которой видел одно, главное, достоинство: он не представлял своей жизнь без нее. Все многочисленные обстоятельства, мешающие любви, не имели для него никакого значения.

При этом человек — абсолютно честный. Убей бог, здесь уже я не читаю никакого кокетства: юноша честно рассказывает женщине все, что ее ждет, если она свяжет свою жизнь с ним. Речь идет не о флирте, а о жизни навсегда. И он считает своим долгом рассказать возлюбленной, что впереди ее ожидают нелегкие годы.

Отчасти, подозреваю, для того чтобы, в случае чего, иметь возможность вздохнуть: «Я предупреждал», как бы обезопасить себя на будущее. И все же, как мне кажется, главное: честно сказать своей невесте о всех тех трудностях, которые ее ожидают.

Сказать безо всяких «зато»: мол, жизнь — да, будет нелегкой, но зато я всегда буду любить вас… зато буду прекрасным отцом нашим детям и проч. и проч. Ничего подобного! Без завитушек.

Жизнь будет нелегкой. Точка.

Песталоцци, думаю, и сам не подозревал, насколько в этом он окажется прав.

А что же Анна?

Она была потрясена откровенностью Песталоцци, не увидела в послании ни кокетства, ни желания обезопасить себя в будущем. И тотчас написала ответ, который начала с перечисления собственных недостатков. Включилась в диалог по законам, который задал будущий муж.

Но более всего женское сердце Анны поразило, что Песталоцци пишет… о их будущих сыновьях.

Во-первых, было понятно, если мужчина говорит о детях, — значит, намерения его серьезны.

Во-вторых, воспитанница «Гельветического общества», она понимала, как важно для Песталоцци, чтобы жена сходилась с ним в вопросах воспитания.

Она не стала ни переубеждать своего жениха, ни даже просто обсуждать его характеристики самого себя. Из всего довольно длинного письма она выбрала только один пассаж про воспитание будущих детей, на который и ответила: «Мои дети должны работать в поле!» Какое возвышенное решение! Вы могли бы с полным правом одновременно сказать: «Жена, которую я себе ищу, должна это тоже делать. Хотите ли вы быть ее учителем?»[33]

Вот так Анна выразила свое согласие выйти замуж за Песталоцци.

Понимаете, что происходит? Люди договариваются о будущей жизни и ни слова не говорят ни о деньгах, ни о том, где они будут жить, короче, ни буквы о материальной стороне грядущей жизни.

Не это волнует. Главное, понять общность взглядов в воспитании будущих детей.

30 сентября 1769 года 31-летняя Анна Шульт и 23-летний Иоганн Генрих Песталоцци пошли под венец. Они прожили вместе до самой смерти Анны 11 декабря 1815 года.

Посчитали, сколько получается? Да, 46 лет. И каких! Безумных, не то что насыщенных — перенасыщенных лет!

Все, что происходило с ним — происходило и с ней. Никакой иной жизни, кроме жизни мужа, а потом сына у Анны Песталоцци-Шульт не существовало.

Понятно, что родители Анны брака не одобрили, в качестве приданого они — напомню, одна из самых обеспеченных семей в Цюрихе — дали ей… клавесин.

Приданое, прямо скажем, издевательское: яркая демонстрация того, как Ганс Якоб Шульт и Анна Шульт-Хольцхальб относятся к своему зятю.

Справедливости ради заметим, что впоследствии Ганс Якоб, уступая просьбам любимой дочери, станет иногда выдавать Песталоцци деньги, о чем, впрочем, всегда будет сожалеть.

Отношения Песталоцци с тестем и тещей оставались холодными с редкими периодами потепления. Трудно представить себе более разных людей, чем взрывной Песталоцци, вечно одержимый своими идеями, и чопорное семейство Шульт.

Ганс Якоб никогда не пытался привлечь зятя к своему бизнесу — ни законному, ни тем более незаконному. Этот умный человек сразу увидел то, в чем наш герой убедился отнюдь не вдруг: если что и не могло получиться у Песталоцци никогда — так это именно бизнес.

Ганс Якоб Шульт и Анна Шульт-Хольцхальб ни жизнью вышедший замуж дочери, ни их сына, ни тем более самого Песталоцци не интересовались никогда. Даже в гости друг к другу ходили крайне редко.

Но, глядя на все эти семейные неурядицы с двухсотлетних вершин времени, я бы поостерегся ругать за это почтенную чету.

Это для нас Песталоцци — гений, изобретатель новой системы воспитания, один из самых знаменитых педагогов мира за всю его историю.

Для пожилых людей, которые привыкли жить по вполне определенным, веками установленным правилам, их зять — полусумасшедший, очевидный неудачник, без образования и перспектив.

Когда у нашего героя срывался очередной проект, родители Анны всерьез предлагали ей отдать мужа в сумасшедший дом, чтобы начать новую жизнь с приличным человеком. Как известно, сумасшествие является одним из немногих поводов для развенчания.

Они жалели свою дочь. Иногда помогали материально. Но ни понять, ни тем более принять выбор дочери так и не смогли. И, наверное, были бы весьма удивлены, узнав, что их имена останутся в истории только благодаря тому, что их дочь вышла замуж за сумасшедшего мальчишку, который не понимал, чем ему в жизни заниматься.

Как всякий любящий сын, Иоганн Генрих искал в супруге маму. В Анне он ее отыскал. Не случайно он влюбился в женщину, которая была значительно старше его.

Более рассудительная, чем муж, более спокойная, если угодно — более деловая, Анна всегда была для него серьезной поддержкой. Все хозяйство, не только их собственного дома, но и всех его учебных заведений, лежало на ней.

В своем письме-предложении Песталоцци не обманул: впереди их ждала очень трудная, иногда казалось — безнадежно тяжелая жизнь. Анна никогда его не упрекала. Никогда не жаловалась, проживая страдания и радости мужа по-матерински — как свои. Используя современный жаргон, можно сказать, что в отношении мужа она испытывала абсолютную полноценную эмпатию.

Но почему, почему же так случилось? Почему Анна приняла «безумного» Песталоцци в свою жизнь и никогда об этом не пожалела? Почему считала свою жизнь с ним счастливой, несмотря на все трудности?

Есть люди, которые хотят видеть рядом с собой такого же, как они. Иногда они даже говорят с победительными интонациями: «Мы с моим мужем (женой) совершенно одинаковые».

А есть те, кто ищет другого. Непохожего. Именно такого спутника жизни искала Анна.

Да, она ни в чем не нуждалась ни в детстве, ни в юности. Да, перед ней расстилалась абсолютно понятная, ясная, прямая дорога к сытой, богатой жизни.

Но Господь, как известно, дарит людям не только разум, но и душу. Что-то не давало покоя ее душе… Не случайно ведь она, купеческая дочка, пошла в «Гельветическое общество», чтобы бороться за лучшую жизнь для бедных, о существовании которых она, по сути, только в этом обществе и узнала.

Там она встретила свою первую любовь — Меналька. Душа, закованная в строгие родительские правила, безоглядно бросилась навстречу свету, чтобы очень быстро оказаться во тьме. Ее первая любовь закончилась трагически. Душа еще больше стала жаждать света, легкие, прекрасные отблески которого она успела лишь слегка ощутить.

И вдруг — Песталоцци. Романтичный. Искренний. Безумный. Другой. Она, конечно, была оглушена той, неведомой ей доселе страстью, которую он на нее обрушил.

Конечно, она не могла не оценить то, что он был с ней рядом все время, пока умирал Менальк. Не бросил в одиночестве, помогал, как мог.

Любовь и Смерть не метафорически, но буквально столкнулись. И, конечно, любовь оказалась сильнее смерти, по сути, не оставляя девушке выбора.

Анна не могла не видеть, что Иоганн Генрих влюблен в нее абсолютно, именно той любовью, о которой она только читала в книжках и которую не успела испытать с Менальком.

Она увидела в Песталоцци то, что во все времена мечтают увидеть девушки в юношах: безусловную, красивую и безумную — обязательно безумную! — любовь.

И еще. Она очень хорошо понимала: романтично-непрактичный Песталоцци без нее попросту пропадает. Она чувствовала, что нужна ему. А что может быть в жизни более необходимым, чем человек, которому необходим ты?

Мы очень любим слово «любовь». Думаю, это одно из самых обожаемых нами слов. Разговор о любви может сделать нас более счастливыми или несчастными, но это всегда — о чем-то настоящем, подлинном, составляющим суть жизни.

Однако согласимся, вряд ли найдутся даже два человека, для которых это слово означает одно и то же. В это, казалось бы, абсолютно понятное слово каждый из них вкладывает свой, особый смысл. Не правда ли, дорогой читатель?

Для Анны Шульт любовь была понятием абсолютно конкретным. Конечно, не лишенным некоторой романтики, но предполагающим действия ради семьи — мужа, а потом сына. Поэтому вся ее жизнь была отдана мужу, а затем сыну не как некая жертва, а как что-то естественное, нормальное. По-другому она просто не умела и не хотела жить.

Помните, Руссо писал о назначении женщины и физическом, и моральном? Анна очень хорошо усвоила эти слова. Она видела свое предназначение в том, чтобы быть помощницей своему мужу. Современным читательницам такое решение может нравиться или нет, но для Анны не существовало иного понимания супружеской жизни.

Этому, кстати говоря, она училась у матери, которая тоже всю жизнь жила жизнью мужа.

Первые проблески чувств к будущему супругу она стеснительно ощутила еще у постели умирающего Меналька. А дальше у нее было почти два года, чтобы подумать.

Рассудительная дочь швейцарских купцов, Анна сделала свой выбор совершенно осознанно. За 46 лет случалось, понятно, всякое, но Анна не могла и не хотела представлять себе какую-то иную жизнь с иным мужчиной.

«Вообще, у Песталоцци, как мне кажется, ключевое слово — „любовь“, оно идет красной нитью через все высказывания, через все его убеждения. Начинается любовь от матери к ребенку, от ребенка к семье, окружающему миру, природе, людям, обществу — по нарастающей. Мы зачастую об этом просто забываем»[34]. Очень важные, принципиально важные слова педагога Дины Горячевой.

Детство и юность Песталоцци, как мы видели, нельзя назвать безоблачными, всякого хватало: и ранняя смерть отца, и бедность, и издевательства одноклассников.

Однако судьба предоставила ему возможность получать уроки любви. Самые близкие люди — мама, служанка, дед, а потом жена — любили его искренно и безусловно.

Он знал, что такое любовь. Ему было чем делиться со своими воспитанниками.

Впрочем, до первых воспитанников, до признания даже самому себе в том, что образование новых людей и есть его подлинное призвание, — еще было довольно далеко.

Бесконечные, хотя и правильные разговоры о революции и прекрасном будущем больше нашего героя не увлекали. Он хочет, как говорили впоследствии русские классики, «дело делать».

Но выбор совершает странный и, казалось бы, совершенно не логичный. Еще только предчувствуя женитьбу, еще находясь с Анной в переписке, Иоганн Генрих Песталоцци решает посвятить себя… сельскому хозяйству.

Только не спрашивайте меня, почему. Честно говоря, я сам этого точно не знаю.

Ну, что же… Тем интереснее! Попробуем разобраться.

Часть пятая. Сельская бесхозяйственность

После разгрома «Гельветического общества» Песталоцци осознал, что слово «свобода», оказывается, имеет не только возвышенно-романтическую коннотацию.

Свободный — это еще и никому не нужный, ничего не делающий и, соответственно, не имеющий денег.

Наш герой, как и любой писатель и философ — человек рефлексирующий, и ему вполне даже свойственно уныние (чтобы убедиться в этом, достаточно прочитать его дневники или воспоминания). И все же каким-то удивительным образом Песталоцци чувствовал меру и рефлексии, и унынию. Если угодно, — знал их край. Рано или поздно он непременно начинал действовать, что, собственно говоря, и позволяло ему на протяжении всей жизни преодолевать, казалось бы, непреодолимые препятствия.

Перед каким выбором оказался в 1767 году Иоганн Генрих Песталоцци?

Он стоял на развилке, где было всего две дороги.

Одна из них — продолжить обучение.

Складывается ощущение, что этот, абсолютно, казалось бы, логичный вариант Песталоцци не рассматривает вовсе. Душа, разбуженная революционными разговорами, борьбой с коррупционерами, любовью, наконец, — требовала действия, жаждала дела. Такого, чтобы людям пользу приносить, а самому себе — доход. Причем немедленно! Какая тут учеба?!

И Иоганн Генрих Песталоцци такую сферу деятельности находит. Принимает, скажем мягко, очень странное решение.

Пацан, извините за мой французский, учившийся на философа и богослова, мечтавший превратить всех жителей Швейцарии в прекрасных древнегреческих героев, вдруг решает заняться…Чем бы вы думали?

Сельским хозяйством!

Если мы с вами видим всю нелепость этого предприятия, всю неприспособленность городского жителя к сельским работам, и конкретно Песталоцци — к любому бизнесу, почему всего этого не замечает наш герой?

На сей вопрос существует один универсальный ответ: обстоятельства складываются уж больно определенно. Обстоятельства, словно сговорившись, дружно подталкивали нашего героя в первый (и последний) раз устроить себе обычную человеческую жизнь, попробовать существовать так, как принято, как получается у других. Обычной жизнью преуспевающего — никаким иным Песталоцци быть не хотел — сельского фермера.

Что же это за обстоятельства?

Начнем с того, что Песталоцци никогда не хотел жить в городе — он ненавидел сам городской ритм, столь удаленный от прекрасного и естественного ритма природы. Презирал горожан, особенно городскую знать, чувствовал себя среди них чужим.

То ли дело — деревня, простые люди. Позже, вспоминая о том времени, Песталоцци констатирует: «Я с удвоенной энергией набросился на старый свой план — нести улучшенные и упрощенные средства обучения народа в каждую семью. Я надеялся, что на этом спокойном и счастливом домашнем поприще смогу потихоньку улучшить положение простого народа, способствуя упрощению его обучения и строя его материальное благополучие на более глубокой основе»[35].

Подозреваю, что наш герой немного лукавит, объясняя свое решение только возвышенными целями. Впрочем, это и объяснимо, и простительно: каждый из нас в своих воспоминаниях, тем более написанных, а не рассказанных устно, — хочет, чтобы его прошлые поступки выглядели благороднее, чем на самом деле. Более того, каждый из нас знает по себе, рисуя прошлое, мы не лукавим. О нет! Мы совершенно искренно верим в то, что все случалось именно так, как нам вспоминается.

Разумеется, Песталоцци решил заняться сельским хозяйством, чтобы быть ближе к народу, помогать ему. Это так. Но это не было единственной целью. Стремление к постоянному доходу здесь тоже, без сомнения, сыграло свою роль.

Песталоцци пошел обучаться сельскому хозяйству, живя надеждой о женитьбе на Анне. Хотелось стать солидным, серьезным и материально обеспеченным. И ради жены, и ради будущего ребенка. И в немалой степени для того, чтобы родители Анны убедились, что отдали дочь в надежные руки.

Безусловно, большую роль в этом весьма странном решении сыграли слова, сказанные ему перед смертью Каспаром Блунчи. По сути, это было предсмертное напутствие, а Песталоцци, напомню, не просто верил, но абсолютно доверял своему Менальку.

Уходя в иной мир, Блунчи напутствовал друга: «Песталоцци, я умираю, а ты, когда останешься один, не берись за такое дело, которое при твоем добродушии и твоей доверчивости могло бы стать опасным для тебя. Найди себе спокойное, тихое поприще; если рядом с тобой не будет надежного и преданного человека, который поможет тебе своим спокойным, хладнокровным знанием людей и дел, никоим образом не пускайся ни в какие обширные предприятия, потому что неудача могла бы оказаться опасной для тебя»[36].

Какой воистину трагический поворот! Естественно, сам того не ведая, Менальк намекал своему другу на свою возлюбленную. Стесняясь своих фантазий, самому себе не всегда признаваясь в них, Песталоцци жаждал видеть в Анне «надежного и преданного человека, который поможет спокойным, хладнокровным знанием людей и дел». Менальк, разумеется, сам не понимал, какие струны задевает в душе друга.

К тому же Песталоцци искренно казалось, что если он хорошо обучится сельскохозяйственному делу, оно и станет тем «спокойным, тихим поприщем», о котором говорит друг. И они с Анной смогут заниматься этим делом ко всеобщей радости.

Тут ведь какая история, дорогой читатель: если мы туманно представляем ту деятельность, которой хотим себя посвятить, однако все обстоятельства двигают нас к ней, то мы ведь легко убедим себя в том, что мы отыскали именно то дело, которое нам просто жизненно необходимо.

Знакомая ситуация, не так ли?

Понятно, что в сельском хозяйстве наш герой не понимал ровным счетом ничего. Но надо же такому случиться, что Господь (судьба, случай, — называйте, как хотите) познакомил Песталоцци с человеком, который, казалось, сможет его научить всем аграрным премудростям.

Звали его Иоганн Рудольф Чиффели — в ту пору известный и очень авторитетный человек. В вопросах организации хозяйства на селе, наверное, самый авторитетный.

Он был старше нашего героя на 30 лет и в годы их знакомства уже создал «Бернское экономическое общество», члены которого изучали и распространяли революционные взгляды на ведение сельского хозяйства. Чиффели был категорическим противником рабского труда. Он считал, что прибыль приносит не жестокое угнетение людей, а новые орудия производства, более продуктивная организация. Он общался со многими знаменитыми людьми своего времени — Линнеем, Вольтером, Мирабо…

Чиффели имел две собственные процветающие фермы, что доказывало — он не только теоретик и в какой-то мере философ, но и успешный сельскохозяйственный практик.

С Чиффели наш герой познакомился все в том же «Гельветическом обществе». Это означало, что учитель был не только знатоком сельского хозяйства, но и близким по убеждениям человеком.

Вот вам, пожалуйста, множество обстоятельств, которые располагали к тому, чтобы научиться заниматься неясным, но манящим сельским хозяйством, построить собственную усадьбу, создать свое, разумеется, процветающее дело и зажить прекрасной жизнью вместе с Анной, не забывая при этом помогать крестьянам, дабы существование имело не только практический, но и возвышенный смысл.

Красиво?

Да — красиво…

Но не до конца ясно. Вопросы остаются.

Городской житель, приезжающий в село как путешественник, знающий о том, как живут крестьяне, в основном от поездок к деду, совершенно не представляющий, как и что можно делать на земле, чтобы она приносила доход.

Не очень хорошо организованный, мечтательный юноша, который до конца жизни с гордостью — с гордостью! — называет себя «маменькиным сынком». Парень, который выбирал между профессией богослова и юриста, и уже тогда — робко, но постоянно — мечтал только об одном: учить детей. Человек, часами просиживающий за книгами и, несмотря на свою безграмотность, обожающий писать.

И — сельское хозяйство? Жизнь на земле? Удобрения, навоз, посевы? Крапп{6} — растение, которое было необходимо для покраски тканей и которое, не совсем понятно почему, наш герой решил выращивать.

Как-то не очень ловко соединяется, не так ли?

И тут я должен вот что сказать.

Мы абсолютно убеждены, что великие люди живут по каким-то своим особенным законам жизни гениев. Мы, простые жители Земли, живем так, а они, великие, совершенно иначе.

Помните, Пушкин писал о Байроне, что он даже «мал и мерзок — не так, как вы — иначе»?

С Пушкиным затруднительно спорить.

И все равно великие люди — человеки. Их жизнь — не существование инопланетян, но пример для нас — иногда положительный, иногда не очень. Мы ведь изучаем их судьбы не только потому, что это просто интересно, но и для того, чтобы понять что-то новое о самих себе, не правда ли?

А как принимаем решения мы? Разве всегда осознанно? Всегда после длительных раздумий?

Да нет, конечно!

В психофилософии — одном из течений психологии, созданию которого я отдал много лет, — есть такой важный термин «волюнтатерапия», от латинского voluntas — желание.

Желание — вот то, что столь часто движет нами. Иногда мы даже не успеваем его как следует осознать, а оно уже тянет нас в какую-то новую жизнь. Подчас мы придумываем это желание под напором обстоятельств — не важно! Оно все равно начинает вести нас по жизни.

Потом мы сами будем придумывать красивые, умные и непременно достойные обоснования того, почему мы поступили именно так, а не иначе.

Потом на нас непременно найдутся исследователи… Да-да, ведь каждого человека кто-нибудь да исследует: близкие, знакомые, друзья. И они тоже начнут приходить ко всяким разным «мудрым» выводам относительно нашего поступка.

А нам просто захотелось. Просто замечталось — возжелалось, и мы приняли решение.

Волюнтатерапия работает всегда. И, когда человек убедил себя в том, что он чего-то хочет, что исполнение его желания непременно принесет пользу, — он бросается в любую авантюру, уверенный в победе.

В жизни Песталоцци такое случится ни раз. Собственно все, что он будет делать в жизни — чаще всего замотивировано не какими-то внешними обстоятельствами, а в первую очередь невероятным желанием сделать то или иное.

Ровно так произошло и в 1767 году после смерти Блунчи, разгрома «Гельветического общества», в начале эпистолярного романа с Анной, Песталоцци просит Чиффели показать, как работают его фермы, и научить организовывать сельскохозяйственное дело.

Будущий великий педагог решил стать фермером.

Песталоцци увидел, как его учитель превратил бесполезные клочки земли в процветающие фермы. Познакомился не с унылыми, а с вполне себе радостными крестьянами, каждый из которых умело и, казалось, даже с удовольствием делал свое дело. Все работало четко, как хорошо отлаженный механизм.

Это, разумеется, вдохновило нашего героя, и с 7 сентября 1767 года он начал учиться у Чиффели «на фермера». Учеба продолжалась почти год — до июня 1768 года.

Меньше чем за год наш герой хотел постичь занятие, на освоение которого люди подчас тратят десятки лет…

В своих поздних воспоминаниях Песталоцци сетовал на то, что Чиффели давал ему много теории и совсем мало практических знаний.

Чиффели был человеком, которому нравилось учить, нравилось делиться тем, в чем он хорошо разбирался. Но у него было то, чем никогда не обладал Песталоцци — талант практика. Характерная деталь: когда у Чиффели умерли родители, он взял на себя заботу о четверых младших братьях и сестрах и, что называется, вывел их в люди.

У Песталоцци имелись совсем иные таланты. Однако желание поразить Анну тем, как он построит крепкое хозяйство; стремление создать тихое поприще, жажда жить спокойной обеспеченной жизнью, возникшая на фоне фантазий о создании семьи, — оказались настолько сильны, что от них невозможно было отказаться.

Как и всё, что он делал, Песталоцци учился истово: записывал все теоретические выкладки, регулярно, по несколько раз в день, обходил ферму учителя, беседовал с крестьянами, которые так и не смогли понять, что делает здесь этот взлохмаченный, невысокий человек, донимающий их неясными вопросами.

А что мудрый Чиффели? Замечал ли он бесплодность попыток своего ученика? Он об этом вообще не думал. Учитель был захвачен страстным желанием своего ученика стать фермером и, как мог, помогал ему осуществить мечту. Тем более сам Чиффели считал, что фермерство — очень правильное занятие для мужчины, особенно для того, кто хочет улучшить жизнь крестьян.

Песталоцци казалось, что все довольно просто. Надо завести хозяйство, где он организует все так же, как у Чиффели. Его крапп принесет доход — это ведь очень нужное растение. Если у Чиффели получилось, — почему у него не выйдет?

Между тем заканчивается переписка с Анной. Иоганн Генрих и Анна идут в церковь. Песталоцци становится семейным человеком.

Довольно быстро Анна забеременела. Наступает пора думать о собственном жилье, понятно, — не в городе. Это должна быть усадьба, вокруг которой и расцветет его ферма.

Мечты прекрасны. Денег нет.

Преодолев все, что нужно в таком случае преодолеть, Песталоцци обращается к тестю с просьбой дать денег на покупку земли и дальнейшее строительство на ней дома.

Ганс Якоб, разумеется, колеблется, советуется с женой.

Аргументы денег не давать — очевидны. А аргументы помочь зятю — существуют ли они?

Честно говоря, нет. Все, что мы понимаем про Песталоцци, разумел, естественно, и опытный Ганс Якоб Шульт.

Да, его зять учится у знаменитого Чиффели, который лично — со всеми его революционными взглядами — Шульту весьма несимпатичен, но он не может не признать, что этот «сельскохозяйственный революционер» — успешный фермер.

Да, Шульт видит, что Песталоцци всерьез взялся за дело, относится к нему не только страстно, но и серьезно.

Но зять по-прежнему тестю не нравится. Его вечно взлохмаченные волосы и то, что он одевается чисто, но не аккуратно… Эти мятые штаны с подтяжками… Раздражает.

Семья Шульт колеблется.

И тут в переговоры вступает Анна — любимая, хотя и, по мнению отца, вздорная дочь.

Беременная дочь уговаривает отца и мать дать денег на землю и постройку усадьбы ради будущего сына. Тогда, как вы понимаете, не было никакого УЗИ, но почему-то Иоганн Генрих с женой всегда были убеждены, что у них родится именно сын, и не ошиблись.

Любимая дочь просит за внука… Серьезный аргумент. И семья Шульт все-таки решает помочь вздорному зятю.

Однако Ганс Якоб не был бы купцом, если бы дал столько, сколько надо Песталоцци. Да, он поможет. Его совесть будет чиста перед будущим внуком. Но возможности его ограничены.

Так, думаю, рассуждал Шульт, который, понятно, имел возможность решить все проблемы своего зятя.

Материальная ситуация стала намного легче. Но денег все равно не хватает.

Наш герой влезает в долги, берет кредиты. Он убежден, что его сельскохозяйственная практика непременно принесет материальные плоды.

И в 1770 году он покупает землю недалеко от деревни Бирр. Там он начинает строительство усадьбы, которую называет Нейгоф{7}, что в переводе значит «Новый дом».

Жизнь представлялась прекрасной: «Я пользовался кредитом, у меня были деньги, я был любим… Одно время казалось, будто все объединилось для того, чтобы безотносительно к действительной цели мареновой (другое название краппа. — А. М.) плантации вообще возвести меня на самую высокую вершину моих надежд — и сельскохозяйственных, и человеколюбивых»[37].

Вот как прекрасно все виделось поначалу!

Через три месяца после покупки земли и начала строительства у Иоганна Генриха и Анны Песталоцци родился их единственный сын — Яков.

Что значило это событие для нашего героя, можно судить по записи в его дневнике: «Боже! Милость Твоя ко мне — свыше меры. Ты сохранил жизнь и здоровье моей дорогой жены рождением ребенка. Ты сделал меня отцом человека, который должен жить вечно. Ниспошли мне Духа Твоего, дай мне новую силу, создай во мне новое сердце, новую крепость!.. Мне страшно!.. Неужели когда-нибудь вследствие моего нерадения, неподготовленный к выполнению своего человеческого назначения, мой сын выступит обвинителем перед вечным Судьею против того, кто обязан был вести его верным путем к совершенствованию? О, тогда бы мне лучше не видеть Твоего лица, лучше бы умереть, не видавши Тебя… Неужели какой-нибудь порок осквернит твою душу, мое милое дитя? Милосердный Боже! Сохрани меня от этого страшного несчастья!»[38]

Вот пример подлинной страсти человека, переживающего главное событие своей жизни — рождение ребенка.

Обратите внимание, 24-летнего отца больше всего пугает то, что он не сумеет воспитать, образовать достойного человека. Он относится к рождению сына, как к важнейшему делу своей жизни.

Пока он готов признаться себе лишь в том, что готов сделать все, чтобы достойно воспитать одного человека — своего сына.

Пока — только одного…

Яков родился болезненным ребенком и требовал повышенного внимания.

Песталоцци просыпался ранним утром (эту привычку он сохранил на всю жизнь) и, как мог, помогал жене с сыном.

Потом несколько километров бежал на стройку, стараясь контролировать возведение Нейгофа. Имея в виду абсолютно непрактичный ум нашего героя, понятно, что ему приходилось нелегко.

Потом было необходимо проследить за тем, что творится в его фермерском хозяйстве.

А там, увы, все получалось совсем не так, как учил Чиффели, и не так, как грезилось в мечтах…

Сельскохозяйственная практика оказалась куда труднее теории. К тому же, как назло, начало 1770-х годов в Швейцарии выдалось неурожайным.

«Я же, со своей стороны, при полнейшем в этом деле своем невежестве, был не способен практически подготовиться к земледелию»[39], — признавался наш герой.

Выгода от ведения хозяйства была минимальной. Песталоцци брал одни кредиты, чтобы выплатить другие. Как и долгие годы потом, его семья едва сводила концы с концами.

Песталоцци боролся. Придумывал даже какие-то новые орудия для обработки земли, но рабочие не умели ими пользоваться. Менял систему ведения хозяйства, но от этого дело двигалось только хуже. Забросил крапповые плантации — перешел к другим культурам, не помогло.

Мчался к Чиффели за советом. Тот указывал на ошибки. Песталоцци пытался их исправить.

Но, видимо, к любому делу надо иметь талант и страсть. Приходится признать, что таланта к фермерству у нашего героя вовсе не оказалось. И страсть, в связи с этим, начала угасать…

Шульт, конечно, знал о неудачах зятя. Все получалось так, как он предполагал: зять оказался никчемным фермером.

Ганс Якоб захотел вернуть данные Песталоцци деньги. Но для этого был необходим какой-то существенный повод.

И тогда Шульт посылает проверяющих выяснить, как идет строительство дома. Лично он, разумеется, до такой проверки унизиться не мог.

Проверяющие приехали пасмурным осенним вечером — туман, легкий дождь, грязь — не радостная картина. Может показаться, что стройка стоит, ничего не делается. Хотя, в принципе, строительство шло, и уже даже намечался общий вид усадьбы.

Однако известно, мир — в глазах смотрящего. Как часто мы видим не то, что есть, а то, что хотим углядеть. Люди Якоба увидели то, что им хотелось, и сделали вывод: все строится медленно и не так, как положено. К тому же они безо всяких на то оснований решили, что Песталоцци растрачивает деньги тестя не на строительство, а неизвестно на что.

Трудно найти более честного и щепетильного в денежных вопросах человека, чем Песталоцци. Но Шульту не нужна была правда, ему необходимо было убедиться самому, а главное, чтобы убедились все другие, в том, что его зять — человек бессмысленный и бесчестный, что он неправильно тратит его средства.

Поэтому деньги необходимо вернуть, дабы не разворовывались.

Ни уговоры Анны, ни ссылки на то, что пострадает маленький Яков, не помогли: Шульт потребовал незамедлительного возврата средств.

Ганс Якоб на этом не остановился. Ему захотелось воспользоваться ситуацией и вынудить дочь уйти от непутевого зятя. И он придумал, как это можно сделать.

Именно в эти дни Ганс Якоб и его супруга начали настойчиво говорить о сумасшествии Песталоцци и уговаривать дочь сдать мужа в сумасшедший дом. В этом деле они предлагали всяческую помощь. Имея в виду огромное влияние Шульта, очевидно, что, если бы Анна согласилась, Песталоцци заперли бы в сумасшедшем доме и его жизнь на этом бы закончилась.

Но родители плохо знали свою дочь. На венчании Анна дала обет Богу быть с мужем и в горе, и в радости и не собиралась его нарушать.

Настойчивые уговоры семьи Шульт привели только к тому, что отношения родителей с дочерью еще больше испортились.

Чуть позже Песталоцци признается в одном из писем:

«Мысль о том, что возможно поставить какое-либо дело, в котором сам являешься новичком и должен лишь приобретать знания, лучше, чем оно поставлено во всей местности — совершенно ошибочна и невыполнима»[40].

Но наш герой не сразу расстанется со своей мечтой о сельском хозяйстве. Он все еще пытается выращивать и продавать разные культуры, чтобы заработать хоть какие-то деньги.

Дом удалось не только достроить, но и спасти от долгов. По признанию самого Песталоцци: он был построен «необдуманно, несоответственно и нецелесообразно»[41].

Может быть…

Однако Нейгоф останется у семьи Песталоцци навсегда. Собственно говоря, эта усадьба — единственный, но весьма серьезный результат его, признаемся, весьма нелепого сельскохозяйственного эксперимента.

Здесь будет жить Яков. Здесь Песталоцци откроет свое первое учебное заведение для сирот. Здесь он напишет свой самый знаменитый роман, издание которого изменит всю его жизнь. Наконец, именно сюда — уже не к сыну, а к внуку — приедет наш герой, когда закроется его последний, как сейчас бы сказали — «проект», чтобы написать свою «Лебединую песню». Последние часы земной жизни Иоганн Генрих Песталоцци также проведет здесь.

Ах, как часто, дорогой читатель, движимые своими стремлениями, мы бросаемся на поиски чего-то, как нам кажется, желанного (хотя, на самом деле, смутного и неясного), но вдруг отыскиваем нечто иное — на самом деле, истинное и важное…

Ищем одно — находим иное. Сколько раз так случалось, не так ли?

Пытаясь заняться фермерством — делом, с точки зрения общества, полезным и даже престижным, правда, ему самому не очень интересным, Песталоцци обрел, а скорее признался себе самому в том, что наконец-то обрел свое призвание.

Сделал главное открытие собственной жизни: понял, чему именно эту самую жизнь необходимо посвятить.

Поскольку наш герой принадлежал к тому сорту людей, которые твердо убеждены: если событие не описано, то оно вроде как и не происходило вовсе, — то он любил писать дневники.

Несмотря на невероятную занятость, Песталоцци успевал записывать свои впечатления и выводы, даже в те дни, когда безуспешно пытался стать фермером.

Есть ли в его дневниках что-то о сельском хозяйстве?

Безусловно. Но немного. И как-то лениво, словно Песталоцци выполняет необходимую задачу.

Интонация написанного в корне меняется, когда наш герой рассказывает о сыне. Надо признать, что гораздо больше в дневниках Песталоцци-отца, нежели Песталоцци-фермера.

Примечательно, что Иоганн Генрих описывает свое общение с сыном вовсе не в жанре ностальгически-трогательных историй. Вовсе нет!

Он размышляет как педагог, который хочет поделиться своими наблюдениями и открытиями. Записывает в дневнике то, что впоследствии может пригодиться другим родителям в их воспитательном опыте. Пишет, наконец, как первооткрыватель, стоящий на пороге открытия новой системы.

«Я показал ему (сыну. — А. М.) воду, легко сбегающую вниз с горы. Я прошел с горы вниз, он пошел за мной и сказал воде: „Подожди меня, вода, я сейчас приду опять“… Мы следовали за водой, и я повторял ему несколько раз: „Вода сбегает с горы вниз“.

Я назвал ему животных, как, например: собака и кошка — звери, и, наоборот, дядя, тетя, Клаус — люди.

После этого я спросил: „Что это такое — бык, корова, теленок, мышь, наш Клаус, юнгфрау Ротт, слон, пастор?“ Он на это отвечал в большинстве случаев правильно, и если он отвечал неправильно, то этот ответ сопровождался во всех случаях смехом, показывающим, что у него было сознательное намерение сказать неправильно»[42].

Это ведь не просто описание прогулки папы с ребенком. Это то, что впоследствии ляжет в основу его «элементарного воспитания»: не стоит учить ребенка каким-то абстрактным, непонятным ему истинам, покажите ему окружающий мир, объясните природу и людей — и это станет лучшим уроком.

Природа, окружающий мир — вот лучшие учителя. Надо только научить ребенка всматриваться и в природу, и в мир, и в окружающих людей.

Такие серьезные педагогические выводы делает папа, просто прогуливаясь со своим ребенком.

Пример с водой появляется в этой записи не случайно. Именно вода — то, что интересует Песталоцци, пожалуй, более всего в окружающем мире. Вода — живая, — вывод для ребенка очевидный, не случайно он прощается с ней. Вода — это чудо природы. Мало того что она живет в движении, в отличие, скажем, от неподвижных кустов и деревьев. Так она еще и обретает разную форму: снег, дождь, туман, лед — это ведь все вода. Ну разве не чудо? Обрати на него внимание, и тебе не придется долго рассказывать сыну о чудесах природы…

Разве не очевидно, что эти выводы куда интереснее и важнее для Песталоцци, чем любая наука Чиффели?

«…ты должен с твоим [педагогическим] искусством неслышно идти рядом в тот момент, когда птица увлекательно чирикает и червяк ползет по листу, — прекрати свои словесные упражнения: птица, червяк учат лучше, учат большему. Молчи»[43].

Как вам такие заметки начинающего фермера?

Песталоцци воспитывал своего сына так, как его самого воспитывал дед: объяснял все, что было непонятно; много разговаривал; никогда и ничего не заставлял делать, считая, что ребенок должен заниматься тем, к чему у него есть тяга.

В результате, когда мальчику было 13 (!) лет, он поступил в институт Пфеффеля в Кольмаре. Великий педагог воспитал своего сына вундеркиндом. Неизвестно, чего бы смог добиться в жизни Яков Песталоцци, но он рано умер, успев, однако, жениться и оставить после себя сына Готлиба, к которому в конце жизни Песталоцци и уедет умирать.

Но это будет позже. Много-много позже.

А пока Песталоцци обучает маленького сына, записывает результаты наблюдений, постепенно обретая веру в то, что нет на свете занятия лучше, интереснее и достойнее, чем помочь образоваться другому человеку.

Именно в общении с собственным ребенком осознать, что твое призвание — педагогика, — возможен ли более нормальный и естественный путь для будущего гения педагогики?

О господин по имени Призвание! Вы — одно из величайших чудес на земле! И то, что мы, люди, иногда стараемся заглушить Ваш, Призвание, зов, вовсе не умаляет Вашей силы. Вы очень хорошо знаете: лишь тот, кто подружился с Вами, может рассчитывать на счастливую жизнь.

Счастлив и мудр тот, кто, преодолев первоначальный хаос пути; переболев юношеской романтической тягой к борьбе со всем плохим во имя всего хорошего; расставшись с безумной, в сущности, но такой притягательной идеей стать таким же, как все, — нашел-таки в себе силы выйти на дорогу Призвания. И дальше шагать по ней, ни с кем специально не борясь, но всё преодолевая.

Кто он таков, этот всевластный господин по имени Призвание?

Призвание — это то, ради чего нас призвали на эту землю. (Призвание и призыв — однокоренные слова, кто не в курсе.)

Призвание — это не поиск благ или престижа, но неутолимая жажда любимого дела. Та же любовь, если угодно, но не к человеку, а к делу.

Вообще, если вдуматься, они очень близки — господин Призвание и госпожа Любовь. И если человеку посчастливилось отыскать и то и другое, его жизнь станет осознанной и счастливой, какие бы препятствия ни создавал Господь (судьба) на пути человека.

Волюнтатерапия работает и здесь: нет такой силы, которая способна убить призвание, которое равно желанию. И если человек почувствовал, ради чего он в этот мир призван, но этого зова не услышал, — он обречен на вечное прозябание и неутолимую тоску.

Это все равно, что потерять любовь…

Но если почувствовал… С пути его уже не сбить никогда и ничем.

Песталоцци строил Нейгоф, чтобы заниматься там сельским хозяйством. Он придумал себе такое желание, и какое-то время оно даже вело его.

Но оказалось: усадьба нужна вовсе не для этого, а для проявления подлинного желания педагогического гения. Обретения того призвания, которое с этого момента будет вести его по жизни и приведет в сонм самых знаменитых людей мира.

И о нем напишут книгу в серии «Жизнь замечательных людей». Даже две, с разницей в каких-то 90 лет…

И все это в первую очередь потому, что человек услышал зов господина Призвание, не испугался его и на всю жизнь отдал себя ему в плен.

Само слово «призвание» в нынешнем его значении, как главная жизненная задача человека, появилось лишь в конце жизни Песталоцци, поэтому не стоит искать его в произведениях швейцарского гения. Он формулирует его иначе, замечательно и точно — «удовлетворение требований земного существования»[44].

Это не просто красивая фраза, хотя, безусловно, очень красивая, но вполне конкретное понимание сущности человеческого бытия. У жизни есть определенные требования к человеку. И первое из них: понимание и реализация того, ради чего человек на землю призван.

Это требование, понимаете, да? Не просьба.

А требование должно быть непременно удовлетворено.

Песталоцци честно пытался стать таким, как все — обычным фермером, ходить по воскресеньям в церковь, растить детей и чудесно себя чувствовать.

Не получилось. Победило призвание, тут же определив высокие цели будущего.

«Бедный и в унижении живущий народ бесконечно трудно воспитывать просто и природосообразно»[45].

Цель была определена и сформулирована: воспитание бедного народа.

Для достижения ее понадобилось ни много ни мало — вся жизнь.

Однако господин Призвание вывел нашего героя на верную дорогу. И, уверяю вас, он с нее уже не сойдет.

Часть шестая. Нейгоф

В 60-е годы XVIII века по дорогам Швейцарии брели сотни бездомных, нищих детей, не имеющих ни крова над головой, ни средств к существованию.

У некоторых из них не было ни отца, ни матери. Однако нередко случалось так, что родители выгоняли детей из дома, не представляя, что с ними делать. Увы, у тех, кого не выгоняли, жизнь бывала немногим лучше.

Песталоцци все это видел. Стремление помочь нуждающимся рвало душу. Призвание настойчиво подсказывало, что надо делать.

В сознании нашего героя постепенно укрепляется мысль о необходимости создания сиротского приюта…

Стоп. Тут нам придется ненадолго прервать наше повествование для еще одного, причем абсолютно нелирического отступления.

Для того чтобы понять уникальность и подлинную революционность того, о чем писал и что старался воплотить в жизнь Иоганн Генрих Песталоцци, нам неплохо бы ответить на вопрос: а как, собственно говоря, в конце XVIII века общество относилось к детям?

Повторим еще и еще раз, время — тот фон, без которого человек выглядит весьма и весьма блекло.

Нам, жителям века XXI, представляется абсолютно естественным, что мы с рождения любим свое чадо, покупаем ему игрушки, заботимся о нем и так далее. Сегодня всерьез стоит вопрос об излишней заботе о детях, когда ребенку и метафорически и буквально не дают шага ступить самостоятельно. Есть иная крайность: иные родители боятся, чтобы ребенок не вырос избалованным, то есть всерьез опасаются его «перелюбить».

И нам представляется, что так к детям относились всегда.

Отнюдь. На самом деле, отношение общества к ребенку претерпевало огромные изменения, пожалуй, не меньшие, нежели отношение общества к женщинам. (Не позабыли еще, что женщины Швейцарии получили право голосовать лишь в 1971 году?)

Иоганн Генрих Песталоцци создал универсальную систему воспитания; создал ряд учебных заведений, продемонстрировав, каких практических результатов можно добиться, обучая детей по этой системе; кардинально изменил отношение матери к своему предназначению; заставил общество принципиально иначе относиться к профессии учителя.

Все это можно сформулировать несколькими словами: Иоганн Генрих Песталоцци совершил переворот в отношении общества к детям.

Согласитесь, это невозможно понять, не разобравшись в том, а что именно он перевернул.

Нелирическое отступление № 3

Начнем с начала. А именно с того момента, когда человек только рождается на свет.

Вот что пишет исследователь о том, как во времена жизни нашего героя (впрочем, и до и после) относились к младенцам: «…На основании тех же самых критериев, которые исключали из человеческого рода дикарей, из него последовательно исключались и человеческие детеныши. Ведь подобно дикарям, младенцы не умели рассуждать, говорить, вертикально стоять и ходить. <…> Человек, наделенный логическим мышлением, исходя из очевидных фактов, должен был заключить, что его потомство рождается в состоянии, лишь приближающемся к уровню человека. Ребенок, по мнению Томаса Хукера, жил жизнью животного»[46].

Помните, что писал Песталоцци, когда родился его сын? Не позабыли эти нервно-восторженные вскрики, этот невероятно страстный разговор с Богом об ответственности за только что появившуюся жизнь?

Такое отношение, надеюсь, близкое и понятное нам, — в конце XVIII века вполне можно считать уникальным.

В те годы люди относились к малышу, как к существу, больше похожему на животное, которому еще только предстоит стать человеком. Сегодня мы с ужасом читаем, что в XVIII веке у некой, условно говоря, госпожи Х из четырех родившихся детей — двое умерли. Разумеется, всякая смерть ужасна. Но госпожа Х была убеждена: те двое, что выжили и выросли — люди. А умерли некие существа, которым еще только предстояло воплотиться в людей. Не воплотились. Жалко, разумеется, все равно. Но меньше и по-другому.

Младенец — не человек. С такого отношения начиналось общение родителей и детей. И входило в привычку на многие годы.

Только в середине XIX века перестали использовать алкоголь и слабые наркотики для того, чтобы ребенок быстрее засыпал и не мешал своими криками родителям. Это явление распространилось до такой степени, что на улицы выходили демонстранты с требованиями: «Прекратить давать младенцам алкоголь!»; «Запретить продавать в аптеках детское снотворное, в состав которого входили легкие наркотики!»

Производство игрушек для детей было налажено лишь в XIX веке, а так — играли, чем придется. Первый завод по производству елочных игрушек открылся только во второй половине XIX века — в 1867 году.

Согласитесь, эти факты тоже, в немалой степени, характеризуют пренебрежительное отношение общества к ребенку.

Великий педагог Мария Монтессори пишет о приходе ребенка в этот мир, используя евангельскую цитату о явлении Иисуса Христа: «Он пришел к своим, и свои Его не приняли» (Ин. 1:11)[47].

Если сравнение может быть великим, то сравнение Монтессори именно таково. Ребенок приходит в этот мир, приходит к своим, а свои его не принимают. Сравнение — на века!

Не принимать тоже можно по-разному. Можно, как в наше время, начинать его изо всех сил воспитывать, игнорируя его Божественное (Природное) начало. А можно, как в веке XVIII, начинать его угнетать, заставляя бесконечно работать. Относиться к нему хуже, чем как к рабу — как к собственности.

В те годы дети начинали работать — внимание! — с пяти-шести лет, трудились по 14–18 часов, выполняя те обязанности, которые были им по силам. Речь идет не о помощи по дому, но о работе в полях, на фабриках и заводах.

Лишь к концу жизни Песталоцци был издан закон об охране детского труда. Это был очень прогрессивный закон! К работе не допускали детей младше девяти (!!!) лет, и рабочий день ограничивался… восемью часами?.. как бы не так! Девятилетние дети имели право законно работать 12–14 часов!

Одна маленькая, но деталь, характеризующая отношение к детям: на фабричные окна цехов, где дети стояли у станка, вешали шторы, чтобы ребенок не отвлекался на вид из окна. По 12–14 часов ребенок работал в душном, плохо освещенном помещении…

Как известно, первым привлек внимание к несправедливости детского труда знаменитый реформатор Роберт Оуэн. Знаете, когда это случилось? Лишь в начале XIX века!

Та же Монтессори заметила: «…не совсем правильно называть отца и мать творцами ребенка. Лучше бы сказать так: строителем человека является ребенок. Ребенок — отец человека»[48].

Не правда ли, потрясающая и навсегда актуальная мысль?

Монтессори уважала детей, видела в них людей, которые многому могли научить взрослых. В этом, как и во многих других смыслах она продолжала то, что делал Песталоцци.

Но если бы вы процитировали эти слова Монтессори в любой швейцарской семье того времени, вас подняли бы на смех. Ребенок — не человек. Сначала — совсем не человек, с возрастом — не совсем человек. Чему он может научить? Как он может повлиять на взрослых?

Его самого надо учить и воспитывать. И единственный помощник в этом — страх.

«Педагогическое действие страха очень сомнительно, — замечает наш великий соотечественник, последователь Песталоцци Константин Ушинский. — Если и можно им пользоваться, то очень осторожно, всегда имея в виду, что смелость есть жизненная энергия души»[49]. Песталоцци специально следил за тем, чтобы в его школах не поселился страх. Швейцарский гений был убежден, что страх выхолащивает личность. Если ребенок живет под действием страха, понять его природу невозможно.

Однако именно на страхе строилась и жизнь многих швейцарских семей, и всех швейцарских школ.

О том, как работала, условно говоря, система образования в те годы, — мы уже говорили, не станем повторяться.

Лишь напомним об этом ужасе, обратившись к словам нашего героя: «Друг! Скажи мне, может ли удар меча, падающего на шею преступника и лишающего его жизни, произвести на его тело большее действие, чем то, которое производит на душу ребенка переход от продолжительного, прекрасного руководства природы к жалкому ходу дела в школе?»[50]

Заметим, что в этой самой обстановке, при таком отношении к детям, наш герой жаждал строить не просто школу, но школу — народную, для обучения простых людей. Он исходил из того, что «бедность или богатство не могут и не должны оказывать существенного влияния на образование человека»[51].

По сути, Песталоцци говорил о праве на образование, которым должен обладать любой человек вне зависимости от достатка.

Через 15 лет Великая французская революция провозгласит всеобщее право на образование. Однако этот призыв будет принят отнюдь не всеми даже через десятилетия после победы над французской монархией.

Знаете ли вы, например, что в далекой России противником образования народа, врагом создания народных школ выступал не кто иной, как знаменитый собиратель фольклора Владимир Иванович Даль. Довольно жестко он утверждал, что грамотность только испортит простого человека.

С ним спорил Константин Ушинский, из слов которого, кстати, отчетливо проглядывает и позиция самого Даля: «Правдивые факты, приводимые г. Далем, свидетельствующие о том, как быстро и в каком множестве портятся наши бедные грамотеи, показывают не то, как вредна грамота для русского человека, но то, до какой страшной степени заражена та среда, в которую вводит их грамота, и как беззащитен и безоружен остается в ней простой и, может быть, прекрасный человек»[52].

Владимир Иванович Даль — образованнейший, умнейший, хорошо знавший народ человек, был против создания народных школ…

Даже трудно себе представить, с каким сопротивлением сталкивался Песталоцци, настаивая и в своих романах, и в статьях, и, главное, в практической работе на необходимости создания школ для народа.

Это была не просто смелая, но по-настоящему революционная идея.

По своим взглядам на воспитание, на детей Песталоцци, безусловно, был человеком будущего. Его воззрения вовсе не коррелируют с тем, как относились к образованию в его годы, но абсолютно соответствуют взглядам великих педагогов будущего.

Не случайно в «Нелирическом отступлении» я обильно цитирую тех, кто будет работать после Песталоцци. Ну, разве не поразительно, насколько точно отражают его взгляды слова тех, кто будет образовывать детей через много десятилетий после него?

Сам Песталоцци очень точно заметил: «Я умер для своего времени. Мир, современность больше не мой мир»[53].

В обстановке абсолютного пренебрежения к детям, когда никто не видит в них людей; когда вся система образования держится на страхе; когда матери не понимают, что воспитание детей — это их главное, высокое предназначение; а чиновникам совершенно не ясно, зачем и как учить детей бедняков, — вдруг, словно с другой планеты, является человек, чьи педагогические взгляды опережают современников на десятки лет…

Я хотел бы закончить наше «Нелирическое отступление» словами еще одного гения педагогики, который сильно испытывал влияние нашего героя. Это Януш Корчак. Свою великую книгу «Как любить ребенка» он начинает такими словами: «С ранних лет мы растем в сознании, что большое — важнее, чем малое»[54].

Иногда мне кажется, что Песталоцци словно бы перевернул бинокль: дети для него стали больше взрослых. Они — главное. Они — смысл и суть.

Но это вовсе не значит, что с этого момента у него все стало получаться.

Мир, который искренно считал, что дети не совсем люди, — вовсе не жаждал помогать безумцу, думающему иначе.

Мир с привычными представлениями. И один человек — непохожий, другой, единственный.

Вечное противопоставление.

Итак. 1774 год. Нейгоф. Усадьба Песталоцци.

Его фермерство хиреет. Ясно, что надежды на процветание с помощью сельскохозяйственной деятельности не оправдались. Нужна другая идея.

И она все отчетливее зреет не столько в голове, сколько в душе нашего героя: создать в Нейгофе, в собственном доме, приют для детей-сирот…

…Вообще, если бы надо было подбирать эпиграф к судьбе Иоганна Генриха Песталоцци, нам снова помог бы Борис Пастернак.

Помните:

Другие по живому следу

Пройдут твой путь за пядью пядь,

Но пораженья от победы

Ты сам не должен отличать.

И должен ни единой долькой

Не отступаться от лица,

Но быть живым, живым и только,

Живым и только. До конца.

Конечно, можно было бы утверждать, что Песталоцци как раз не умел отличать поражения от победы. Или, например, еще красивее: наш герой превращал любое поражение в победы.

И это все было бы правдой, да не совсем.

Иоганн Генрих Песталоцци попросту не жил в такой системе координат, где существуют поражения и победы.

Тут ведь вот что важно понять: разгромы и проигрыши возможны только там, где есть соревнование, чаще всего, — с системой; или с обществом, или с самим собой, наконец.

Песталоцци жил, ни с кем не соревнуясь и ни с чем не воюя. Просто жил так, как ему казалось правильным.

Если угодно, я бы сравнил его с локомотивом, который однажды выехал из пункта А и отправился в пункт В. Где А — это детство, дом, дед, а В — это счастье, или как минимум нормальная жизнь возможно большего количества бедных детей.

Паровоз или электричка ведь ни с кем не воюют. Просто едут себе вперед и всё. Возникают какие-то препятствия — преодолевают. Когда быстрее, когда медленнее.

Но никогда не поворачивая назад.

Итак, новая и на этот раз действительно близкая ему идея: создать в своей усадьбе приют для бедных детей.

Тут же возникает вопрос: откуда взять средства? И так ведь не все долги еще выплачены…

Идея Песталоцци заключалась в том, чтобы дети одновременно учились и работали. Другими словами, — чтобы они сами зарабатывали на свою жизнь и существование приюта. Он даже рассчитал, как ему казалось точно, что денег должно хватить с лихвой.

Отлично!

Однако есть одно «но»: дети начнут зарабатывать деньги, условно говоря, завтра, а превращать свой дом в приют, принимать первых воспитанников необходимо сегодня.

Как быть?

О «Гельветическое общество „У скорняков“»! Какое счастье, что ты случилось в жизни Песталоцци! Кажется, ты и было создано едва ли не только для того, чтобы знакомить нашего героя с разными необходимыми ему людьми! Благодаря тебе Песталоцци познакомился со своей женой; с Чиффели, который пытался научить его фермерству, и пусть уроки впрок не пошли, но усадьба на всю жизнь осталась; и здесь же наш герой знакомится с Исааком Изелином, которому предстоит сыграть в его жизни весьма существенную роль.

Исаак Изелин — очень примечательная личность и весьма знаменитый в ту пору человек.

Известный философ и одновременно секретарь Большого совета в Базеле (нынче бы сказали, что он занимал крупную политическую и чиновничью должность). Кроме того, известный филантроп, создавший организацию с весьма говорящим названием «Общество поощрения, добра и благотворительности». Да еще и отец девятерых детей — один этот факт уже мог расположить к нему Песталоцци.

Казалось бы, человек приятный во всех отношениях. Однако, с точки зрения нашего героя, Изелин имел один существенный недостаток. Дело в том, что все его философские изыскания строились на постоянной полемике с Жан Жаком Руссо. Изелин спорил с ним публично, довольно жестко, подчас даже высмеивая кумира Песталоцци.

Возможно ли просить помощи у врага своего кумира? Не будет ли это предательством по отношению к тому, кого наш герой всегда почитал абсолютным и безусловным авторитетом?

Известно высказывание Уинстона Черчилля: мол, если речь идет о благе моей страны, я готов заключить договор хоть с самим дьяволом. Думаю, Песталоцци двигала подобная логика, и он все-таки просил у Изелина помощи не для себя лично, но для создания приюта. А для такого благого дела ни к кому не стыдно обратиться.

Долго и подробно наш герой рассказывал, как говорится, «старому другу по партии» про свою идею. Уж что-что, а убедительным, когда надо, наш герой быть умел.

Идея создания приюта для бедных, в котором дети сами будут зарабатывать деньги на свое содержание, Изелину очень понравилась. Он рассказал о ней в своем журнале «Die Ephemerides» (по-русски: «Эфемериды» — таблицы положения небесных тел, которые помогают делать астрологам их прогнозы). И там же объявил беспроцентный заем.

Авторитет Изелина был огромен — и как политика, и как философа, и даже немножко как революционера. Другими словами, его уважали люди самых разных убеждений.

В результате удалось собрать достаточно денег, чтобы наш герой в 1774 году открыл в собственной усадьбе Нейгоф «Учреждение для бедных».

Когда-то дедушка Андреас приводил его в дома крестьянской бедноты, и это оказало на мировоззрение Песталоцци решающее значение. Теперь он сам привел детей этих крестьян, большинство из которых осталось без родителей, в свой собственный дом.

«Я взял детей в свой дом, чтобы вырвать их из униженного положения, вернуть их человечеству и его высокому положению»[55].

Красиво, правда? Песталоцци рассуждал о воспитании только так — по-другому не умел. Он умел быть возвышенным романтиком, не просто всерьез верящим в свои романтические идеалы, но и живший согласно им.

А теперь посмотрим на эту ситуацию попросту, без романтики.

В дом, где живет четырехлетний, к тому же — не очень здоровый ребенок, папа приводит 30 с лишним оборванцев.

Поскольку эти дети чувствовали любовь Песталоцци, — многие из них впервые в жизни почувствовали такое отношение к себе взрослого человека, — они полюбили и его сына. Дети играли с мальчишкой. Мальчишка играл с детьми. Иногда, видя, как они устали за работой, Яков приносил им кусок хлеба, и никогда никто не одергивал его: мол, не отвлекай работающих. Парень рос с ощущением своей нужности и значимости: одно из главных занятий его детства было — помогать другим, тем, кому повезло меньше, чем ему.

Песталоцци был хорошим отцом.

А мужем?

Он никогда не спрашивал у своей жены разрешения делать что-либо. Всегда просто ставил ее перед фактом.

«Моя жена жестоко страдала от этих обстоятельств, но при всем том ни во мне, ни в ней не ослабевало намерение посвятить свое время, свои силы и остаток нашего состояния упрощению обучения народа и его образования в семье»[56] — так вспоминал об этих днях наш герой.

Тут бы точку поставить — мол, вот какая хорошая жена. Автор должен восторгаться своим героем.

Не получается…

Когда дело касается работы, деятельности, педагогических открытий Иоганна Генриха Песталоцци, — тогда да, безусловно, восторгаться можно легко и по делу.

А вот когда речь идет о супруге…

Придется признать, что наш герой, увы, был не очень благодарным мужем. Его пылкая страсть разбилась не о быт, а о его призвание, его любимейшую работу. Ей отдавал он весь пламень души, все остальное воспринимая лишь с одной точки зрения: помогает это делу или нет.

Даже сказав добрые слова о своей жене, он тотчас едва ли не укоряет ее за то, что она безропотно помогала ему, а не помогала исправить ошибки: «Я, к несчастью, встретил еще соблазнительную, но по существу бесполезную помощь в новом деле, в которое меня вовлекли мои мечты»[57].

«Бесполезная помощь» — это о жене, о прекрасной Анне Шульт!

А как же реагировала на все происходящая она — дочь богатого купца, который в любой момент был готов принять ее обратно в свой дом вместе с внуком?

Разговоры о сумасшествии возникли с новой силой, когда Песталоцци открыл двери своей усадьбы опасным, с точки зрения общества, сиротам. Повторю: впустил беспризорников в дом, где был маленький ребенок! Вполне безумный поступок! Имея в виду связи Шульта, никаких иных доказательств ненормальности Песталоцци и не требовалось.

Анне ничего не стоило навсегда запереть мужа в больницу для умалишенных и начать новую жизнь.

Что же сделала она?

Поскольку среди читательниц подобных книг всегда немало прекрасных дам, то я обращусь непосредственно к женщинам.

Представьте, вот вы выходите замуж за человека, который хочет стать фермером. Ваш муж строит усадьбу и начинает заниматься сельским хозяйством. У него ничего не получается. Причем до такой степени не получается, что усадьба — дом! — едва не идет с молотка. Кое-как новое жилище удается спасти.

Казалось бы, Господь так прекрасно все устроил: любимый муж, ребенок, дом… Что еще надо, чтобы встретить зрелость и старость?

Но ваш любимый муж приводит в ваш собственный дом 37 оборванных детей, большинство из которых беспризорники, и говорит: мол, отныне это не наш дом, а «Учреждение для бедных». И что вы теперь не просто — мать и жена, а работник учреждения, имеющий вполне конкретные и не очень простые обязанности. А ваш любимый, единственный ребенок будет теперь воспитываться в таком, скажем мягко, не совсем простом окружении.

Если честно, какова была бы ваша реакция — прекрасная дама, которая сейчас держит в руках мою книгу? Закричать: «Ты — сумасшедший!»? Выгнать детей? Забрать сына и уйти к своим родителям?

Скажу честно: такая реакция мне бы лично показалась абсолютно нормальной и естественной.

Вместо этого Анна встает рядом с мужем, начинает ему помогать, совершенно не противясь тому, что ее дом превращается в учреждение.

Мало того. Она дает Песталоцци деньги — частично из собственных запасов, частично — выпрашивает у родителей, доказывая им, что, на этот раз, ее муж будет делать то, что умеет, и у него все получится.

Родители дают, все еще надеясь, что, когда все рухнет, — а в этом они нисколько не сомневаются, Анна, наконец, одумается и уйдет от мужа. Ну, право слово, сколько времени может нормальный человек выдерживать странные эксперименты своего супруга?

Верила ли Анна в успех мероприятия? Вопрос, на который мы не можем дать однозначного ответа. Многие современники и поздние исследователи убеждены: поверить в успешность этого «проекта» было невозможно, и Анна, мол, даже пыталась отговаривать своего мужа.

Всё может быть.

Однако на самом деле это не имеет ровно никакого значения.

Для меня Анна Шульт — пример абсолютной, если угодно, — безоглядной преданности мужу. Иногда мне всерьез кажется, что материнского в ее отношении к Иоганну Генриху было больше, чем просто женского.

Как известно, в сказках любовные истории заканчиваются свадьбой. В жизни реальной любовь Анны Шульт проявилась именно после венчания, она никогда не нарушала обещания, данного перед алтарем. Всю свою жизнь она отдала Иоганну Генриху Песталоцци. Без нее он бы никогда не стал тем, кем стал.

И это факт безусловный.

Кому-то из современных прекрасных дам такая любовь вполне может не нравиться и даже раздражать.

Понимаю.

Но я рассказываю о том, что было. Анна Песталоцци-Шульт не назвала своего мужа сумасшедшим. Она открыла двери собственного дома для тридцати семи беспризорников. Она стала помогать своему мужу в «Учреждении для бедных» только по одной причине: муж считал, что надо делать именно так.

Мягкая со своим мужем и ребенком, с воспитанниками Анна была довольно жестким педагогом, что, в немалой степени, помогало поддерживать дисциплину в «Учреждении».

Когда же речь шла об обучении, Анна умела сохранять невероятную выдержку.

Скажем, спрясть из шерсти нить — дело не такое простое, как может показаться незнающему человеку. Тут необходимы выдержка и терпение. А девочки — маленькие, к тому же абсолютно непривычные к кропотливому труду. Трудно не сорваться. Анне удавалось. Объясняла долго, следила внимательно. И девочки в «Учреждении» овладевали навыками, которые безусловно пригодились им в будущей жизни.

Анна отвечала за ведение домашнего хозяйства, например, готовила обеды на всю эту ораву, а также, как умела, помогала Песталоцци разбираться с финансами «Учреждения для бедных», хотя тут Песталоцци проявлял излишнюю, я бы сказал, самостоятельность.

Что касается финансов — тут более или менее понятно. Она ведь с детства помогала отцу и в хлебопекарне, и в кондитерской, что позволило ей отчасти понять, как устроен бизнес. Может быть, если бы Песталоцци больше прислушивался к ней в решении денежных вопросов, судьба «Учреждения» сложилась иначе.

Кроме того, когда деньги, полученные с помощью Исаака Изелина, начали заканчиваться, она попрошайничала у родителей, таким образом некоторое время поддерживая «Учреждение».

Но вот как она — дочь богатого купца, воспитанная с гувернантками, сама никогда не стоящая дома у плиты, — могла накормить ораву детей, да еще и учила их, скажем, прясть?

Как мы помним, супруги Песталоцци познакомились в «Гельветическом обществе», где собирались люди, пекущиеся о правах бедных. Некоторые просто говорили красивые слова. Многие жили, как бедняки: спали на полу, питались травой, отказывали себе во всем необходимом.

Несмотря на то, что историю про аскезу придумал ее любимый Менальк, Анна сама никогда аскетичный образ жизни не вела. Девушка рассудительная, она целенаправленно готовила себя к бедной жизни, овладевая навыками, которые впоследствии могли ей пригодиться.

Забавно: у Песталоцци не получилось стать фермером, зато у Анны получилось стать женой фермера. Она овладела всеми необходимыми для этого навыками.

Почему ее прельщала такая жизнь, а не спокойное, сытое существование в родительском доме, думаю, так и останется загадкой. Хотя, если посмотреть на историю с другой стороны, — в какие только странные дали не уводили мужья влюбленных в них жен.

Есть такая профессия: быть женой своему мужу.

Если угодно — такое призвание.

В Нейгоф пришли 37 человек — 20 девочек и 17 мальчиков в возрасте от семи до четырнадцати лет.

Песталоцци, как водится, их вымыл, накормил и начал… изучать.

Этому ребенку интересен один предмет, этому — другой. Этот схватывает быстро, этот — медленно. Этот стеснительный, другой хочет постоянно находиться на виду.

Надо не уничтожать эти качества, а развивать их. Тот, кто всегда хочет быть на виду, будет командовать. Тот, кто схватывает быстро, — поможет тем, у кого возникают затруднения.

Не бороться с природой, а идти у нее на поводу. И в Нейгофе, и в других учебных заведениях, которые открывал Песталоцци, этот принцип давал серьезные результаты. Когда детям предоставляли возможность раскрыться, а не давили на них, — они раскрывались.

Песталоцци был убежден: у любого человека есть талант, важно обнаружить его и реализовать.

Как?

Заметить. Разглядеть. Не игнорировать. Развивать. И в учебе, и в работе.

Песталоцци уверен: «Во всех случаях, когда принципы школьного дела и его организация не исходят просто, прямо и непосредственно из существа человеческой природы, а насильственно, искусственно выводятся из случайных состояний и положений людей, результаты всегда иные, чем они должны быть. Они никогда не соответствуют стремлениям человеческой природы, а средства, при помощи которых достигаются эти мнимые результаты, никогда не являются педагогическими, ведущими к облагораживанию человека, они всегда лишь портят и губят его»[58].

Соответствовать стремлениям человеческой природы — принцип, который великий педагог впервые использовал в Нейгофе и которому старался следовать всю жизнь.

Не бороться с природой, но использовать то, что она дала каждому человеку. Коль скоро люди созданы разными, нелепо обучать их одинаково. Надо использовать эту разность, а не игнорировать ее.

Песталоцци относился к своему «Учреждению» как к предприятию, а не просто — к школе. Как мы уже заметили, предполагалось, что дети будут не только учиться, но и работать, а значит — зарабатывать.

В это время Песталоцци пишет большую работу «Письма г-на Песталоцци к г-ну Н. Э. Ч. о воспитании бедной сельской молодежи», в которой наш герой не просто словами, но серьезными таблицами с математическими выкладками доказывает: дети могут сами себя обеспечивать.

Н. Э. Ч. — это некий господин Н. Э. Чарнер, который в известном нам журнале Исаака Ивелина «Эфемериды» опубликовал статью «Грезы», о том, что богатые люди должны «раскошелиться» и создать учреждения для бедных.

Нет! — протестовал Песталоцци. — Дети сами себя прокормят, более того, — на деньги, которые они заработают, можно будет содержать «Учреждение».

«Установим предполагаемый доход за первый год не выше обычного дохода от использования детей для прядения в домашнем обиходе, то есть, как указано выше, с двадцати пяти детей по 25 ½ ливров в неделю — 1326 ливров в год»[59].

Слова серьезного финансиста, не так ли?

Песталоцци думает о том, как соединить предпринимательство и обучение. И, конечно, пишет об этом, и, разумеется, красиво: «Предприниматель должен быть отцом своего дома, развитие у детей трудолюбия, ума и добродетели, соответствующих их положению, должно доставлять ему отеческую радость»[60].

Так ловко и прекрасно соединяются в его голове педагогика и предпринимательство.

На бумаге все получается здорово. Вообще, на бумаге у Песталоцци все всегда очень хорошо.

Пройдет более двух веков, и еще один великий педагог, Антон Семенович Макаренко, в своей Коммуне имени Ф. Э. Дзержинского сможет воплотить идеи Песталоцци. И хотя в своих письмах он постоянно жалуется на то, что его принципы не признает Наркомпрос или на отсутствие денег[61], — ему все-таки удастся наладить производство фотоаппаратов ФЭД, которые будет знать вся страна.

Макаренко доказал жизненность и, если угодно, правильность системы Песталоцци, которую великий русский педагог очень хорошо знал. Он собрал беспризорников, обучал их не только наукам, но и ремеслу, и, в конце концов, сумел наладить производство. Его практика основывалась на безупречно правильной теории.

Ум Макаренко — не только ум педагога, но и предпринимателя. К тому же революционное время весьма ему помогало. По сути, Макаренко создал детскую колонию, которая, в отличие от учреждений Песталоцци, жестко охранялась.

У Антона Семеновича получилось воплотить идею нашего героя: соединить обучение с производством. Значит, эта идея имела право на жизнь.

Исходя из каких принципов Песталоцци подбирал программу обучения?

Обучал всему, что, на его взгляд, может помочь неимущим прожить их жизнь. Момент важный, и, подозреваю, что для нас не очень симпатичный: Песталоцци не предполагал, что дети, которые у него учатся, изменят свое социальное положение. Он готовил бедняков к бедной жизни.

«Конечной целью при воспитании бедных должно быть, наряду с общим воспитанием человека, приспособление их к своему положению. Бедняк должен быть воспитан для бедной жизни (курсив мой. — А. М.), — писал Песталоцци в те годы. И продолжал: — Послушание, податливая скромность, гибкая приспособляемость, навыки в спокойном и умелом исчислении доходов от различных заработков бедняка — вот важнейшие знания, которые должны быть даны ребенку»[62].

Революционные идеи забыты начисто — да и были ли они?

«Послушание, податливая скромность, гибкая приспособляемость…» — как-то не очень красиво звучит, не так ли? А где призывы к борьбе, к справедливости? Остались в «Гельветическом обществе».

Наш герой, когда необходимо, очень старался быть практиком. Если речь шла о конкретных детях, в душе Песталоцци часто побеждал реалист. Он готовит своих учеников не для революции, но для жизни. Обучает разным ремеслам, которые могут помочь заработать в будущем. Дает первоначальные навыки в чтении, письме, арифметике, природоведении (естествознании), — эту науку Песталоцци вообще считал одной из главных, считая, что человек, который понимает природу, непременно разберется и в себе самом, и в окружающем его мире.

Вспоминая уроки Чиффели, Песталоцци преподавал детям азы сельского хозяйства. Для того чтобы обучать в ткацких и прядильных мастерских, нанял трех ткачей и трех прях.

Параллельно детям давали общеобразовательные знания. Времени на то и другое катастрофически не хватало. Ученики пряли и одновременно следили за буквами, которые учитель писал на доске.

В Нейгофе Песталоцци впервые попробовал на практике использовать принципы семейного воспитания для большой группы учеников.

Безусловно, этому способствовало то, что «Учреждение для бедных» открылось в его собственной усадьбе, где привычные стены, а рядом — жена и сын.

По сути, он взял бедных детей в свою семью, как бы «усыновил» их.

Однако, где бы впоследствии ни создавал Песталоцци свои школы, как бы их ни называл — интернаты, учреждения, университеты — в них всегда работал не принцип «воспитатель — воспитуемые», не привычная система координат «учитель — ученики», но человеческие отношения «отец — дети».

В те времена, когда и понятия-то такого не было — «семейная педагогика», великий Песталоцци на практике разрабатывал ее принципы.

Мне кажется, главный принцип семейной педагогики можно сформулировать так: увидел плачущего ребенка — сначала утешь, а уж потом выясняй, что случилось.

Именно так всегда действовал Песталоцци. И воспитанники говорили с ним даже о том, о чем стеснялись вести беседы со своими родителями (у кого они были, конечно). Потому что родителям часто до своих детей не было дела, а у Песталоцци всегда находились слова утешения и поддержки.

Подчеркнем еще раз, поскольку это важно: семейная педагогика возникла в доме, где ее преподаватель жил вместе с женой и сыном. Было абсолютно нормально, что жена и муж вместе занимаются проблемами тридцати семи воспитанников.

Господь (судьба) распорядился так, что семейная педагогика выросла не из абстрактных рассуждений, а в семье ее создателя.

Основной принцип семейной педагогики по Песталоцци: любой человек, вне зависимости от возраста, требует уважительного отношения к себе.

Ах, как точно и печально сказал Януш Корчак: «Уважение и восхищение вызывает большое, то, что занимает много места. Маленький же повседневен, неинтересен. Маленькие люди — маленькие и потребности, радости и печали…»[63]

Именно к такому, в лучшем случае, — незаметному положению привыкли ученики «Учреждения для бедных». За всю жизнь они никогда не видели доброго к себе отношения. Они привыкли к тому, что быть ребенком — дело совсем не радостное. Незаметному маленькому человеку, на которого давит большая жизнь, не может быть легко.

Главное, что давал Песталоцци этим детям, — сочувствие. Сначала утешал, а уж потом выяснял причину слез. Он изучал своих питомцев, стараясь каждому подобрать то занятие, которое тому по душе. Постоянно разговаривал с ними. Брошенные судьбой в бурный океан жизни, дети вдруг начинали понимать, что они — люди, что ими могут интересоваться, что они — сами! — могут что-то создавать, что-то делать.

Это был совершенно новый опыт для этих ребят. Никто и никогда к ним так не относился.

Опыт доброго и серьезного отношения к самим себе — наверное, главное, что давал Песталоцци своим ученикам: отец — своим детям.

Это, собственно говоря, и есть семейное воспитание.

Однажды Песталоцци увидел, как двое мальчишек затеяли драку в коридоре, а еще пять «зрителей» стояли вокруг и азартно наблюдали за происходящим.

Как поступают в таком случае большинство педагогов? Останавливают драку и приступают к процедуре наказания.

Что сделал Песталоцци?

Около часа, забросив другие дела, он терпеливо, стараясь не ругаться, выяснял, почему возникла драка; объяснял, почему бить человека по лицу — последнее дело, и почему совсем уж не хорошо смотреть, как дерутся другие люди, даже не пытаясь их разнять.

Нам неизвестно, как мальчишки отреагировали на этот воспитательный процесс. Хочется верить, что урок не прошел для них даром.

Но обращаю ваше внимание: тому, что Песталоцци называл «воспитанием сердца», он уделял не меньше внимания, чем получению навыков и знаний.

Не случайно во всех своих учебных учреждениях — в том числе, разумеется, и в Нейгофе — Песталоцци сам подбирал книги, по которым будут учиться читать его воспитанники и которые должны увлечь тех, кто читать уже научился. Экономя практически на всем, он старался не жалеть денег на книги.

«Как на колючках не растут фиги, а на чертополохе не родится виноград, так не принесет плодов любви одностороннее умственное образование, оторванное от воспитания сердца»[64] — такова его позиция.

В Нейгофе (да и потом) Песталоцци не занимался просто обучением наукам или ремеслам, хотя уделял им большое внимание, готовя воспитанников к бедной жизни.

Воспитание сердца, воспитание человеческих качеств всегда было для него принципиально важно.

Но вот — еще одна цитата из записок нашего героя. Не опровергает ли она то, что мы только что сказали?

«Мир полон бараньих голов, — гневно замечает наш герой, — несомненно благодаря той глупости, с которой оторвали детей в их детские годы от работы и привели их к книгам»[65].

Это что значит: надо работать и не читать?

Нет, разумеется.

Просто ничто не может заменить человеку его собственный опыт. Дети — да, должны работать. Но не как рабы за зашторенными окнами фабрики, а радостно и с интересом. Тогда работа превращается в познавание мира и самого себя.

Сначала то, что ты понял сам. Потом — то, о чем ты прочел в книгах. Такая вот последовательность.

Важно и то и другое, но последовательность именно такая.

Значительно позже Мария Монтессори сформулирует очень важный вывод: «Ребенок не утомляется во время работы, он растет, и работа повышает его энергию. <…> Сотворение роста — это жизнь ребенка. Она означает „работать или умереть“»[66].

Песталоцци, разумеется, использовал это удивительное свойство детей. (Как позже и А. С. Макаренко.) И нам бы, кстати, тоже неплохо вспоминать этот вывод, когда мы начинаем, с плохо скрытой педагогической радостью, говорить о том, что наши дети-де невероятно ленивы.

Однако этот замечательный и важный вывод, скорее, о педагогическом воздействии труда, но не о его производительности.

Почему в те годы детский труд жестоко эксплуатировался? Потому что только в этом случае он становился производительным.

Песталоцци не мог позволить себе эксплуатировать детей. Он ведь создал свое «Учреждение для бедных» не для того, чтобы зарабатывать, но для того, чтобы помогать детям.

Песталоцци, конечно, был педагогом, а не предпринимателем. А, как известно, «в одну телегу впрячь не можно / Коня и трепетную лань».

Может быть, то самое «воспитание сердца» занимало слишком много времени. Вполне вероятно, что Песталоцци просто ошибся в своих расчетах и таблицах — умение рассчитывать всегда было не самой сильной его стороной. Кроме того, скажем честно: в те годы добиться финансового успеха, жестоко не эксплуатируя труд детей, было попросту невозможно.

Макаренко удалось воплотить идеи Песталоцци и соединить учебу с производством.

У нашего героя это не получилось.

Денег стало катастрофически не хватать. Песталоцци сокращает некоторых педагогов. Старается удешевить «рацион питания».

В 1775 году он пишет произведение под удивительным названием «Просьба к друзьям человечества о поддержке заведения, имеющего целью дать воспитание и работу бедным крестьянским детям».

В этом названии — искренняя уверенность Песталоцци в том, что те, кто любит детей и помогает им — не просто хорошие люди — меценаты, но — друзья человечества.

«Уже давно очевидна возможность даже для самых маленьких детей при небольшой работе — при благоприятных условиях — заработать деньги на свое содержание»[67], — настаивает наш герой.

Нашлись те, кто хотел называться «друзьями человечества». Их было немного, но они отыскались. Кое-какие средства удалось собрать.

Сегодня каждый школьник в курсе, что деньги хороши только тогда, когда они работают. Заставлять финансы трудиться Песталоцци не умел никогда. Он добывал крейцеры — они тратились. Он добывал новые. Средства заканчивались.

Однако Песталоцци не хотел сдаваться. Он начал продавать все, что можно продать, и закладывать все, что можно было заложить.

Учить бедных детей было настолько важным делом для него, что он даже решился заложить свой собственный дом.

«Чудак из чудаков из страны чудаков»… В школьные годы это была дразнилка, в более зрелые — диагноз. Снова пошли разговоры о сумасшествии нашего героя, снова родители начали настоятельно советовать Анне отдать мужа в лечебницу для душевнобольных, продать усадьбу Нейгоф для покрытия долгов, а ей самой, вместе с Яковом, переехать в родительский дом.

Снова судьба Песталоцци оказывается в руках жены. И снова становится ясно, что это — очень надежные руки. Анна отказывает родственникам, не желая даже слушать разговоры о сумасшествии мужа.

В какой-то момент денег оставалось настолько мало, что казалось, обитателей Нейгофа ждет голодная смерть.

Пройдет 30 лет, и, анализируя то время, Песталоцци честно признается: «Я хотел воспитать в детях бедноты знания сельского хозяйства, промышленности и домашнего хозяйства, но сам ничего не понимал во всех этих вещах. Учреждение требовало организованности, которая сама по себе обеспечивала бы достижение поставленных целей. Но именно этого во мне не было и быть не могло»[68].

Анализируя впоследствии причины неудачи, Песталоцци считал главной свой, как сейчас бы сказали, непрофессионализм, а еще — свою молодость: «Я был молод и не представлял себе ни того, что требовалось для осуществления моей мечты, ни тщательности, с какой нужно было начинать дело, ни сил, необходимых для его выполнения»[69].

Иоганн Генрих Песталоцци был человеком эмоциональным и азартным. Азартное желание, а не зрелые размышления, всегда двигало им. Он был выдающимся «начинателем», а вот с продолжением всегда возникали проблемы…

Все, что он начинал строить, рано или поздно разваливалось.

Тогда, наверное, дорогой читатель, у вас возникает вопрос: почему же я пишу о нем книгу, да еще все время называю великим? Только потому, что он был выдающийся теоретик?

Да, это важно. Теория Иоганна Генриха Песталоцци — важнейшая наука в воспитании детей, она — одно из главных открытий педагогической науки за все время ее существования.

Эта теория — революционна. Она абсолютно не соответствовала педагогическим догматам тех лет. Может быть, отчасти, поэтому она не устаревает, но, наоборот, становится все более необходимой и нужной нам сегодня.

И все-таки — он был практик. Свои теоретические взгляды он всегда проверял практической деятельностью. Пока «Учреждение» Песталоцци существовало, оно оказывало конкретную помощь конкретным обездоленным детям.

В Нейгофе он изменил жизнь тридцати семи бедным детям. Согласитесь, не такой уж плохой результат, если вдуматься…

Он давал детям знания в ремесле и науках, что само по себе было важно. Помня уроки деда, он умел объяснить им, что процесс обучения, познания нового — процесс не только нужный, но и интересный.

Он владел умением научить другого учиться — важнейшее умение в жизни, которое, конечно же, пригодилось его воспитанникам.

Изучая и понимая природу человека, сколько бы лет ему ни было, Песталоцци умел возвращать человека к самому себе, истинному, природному. И учил этому других.

Известен случай, когда чуть менее чем за год до закрытия учреждения в Нейгофе Песталоцци едва ли не силой вырвал из рук родителей девушку, которую хотели отправить в приют для душевнобольных. Он привез ее в Нейгоф. Она была окружена заботой и любовью чуть больше остальных, хотя работала и училась наравне со всеми. Через год вместе со всеми ей пришлось покинуть Нейгоф. Незадолго до этого родители и врачи констатировали полное ее выздоровление.

Это всего лишь одно из доказательств того, как работала теория Песталоцци на практике.

Да, проблема Песталоцци в том, что он, всегда оставаясь гениальным педагогом, так и не научился быть хорошим предпринимателем.

Но проблема мира в том, что он долго не мог оценить до конца его гений и помочь нашему герою реализовать все его феноменальные умения.

Лютой зимой 1779 года Песталоцци был вынужден закрыть свое «Учреждение для бедных».

Все тот же Исаак Изелин призвал друзей Песталоцци собрать деньги, чтобы выкупить дом у кредиторов, и сам дал некоторую сумму.

Усадьба вновь была спасена. Правда, семья Песталоцци еще много лет выплачивала за нее оставшийся долг.

Что означают эти простые слова «закрыть „Учреждение“»?

По сути, выгнать детей из дома и отправить их либо вовсе не ясно куда, либо в их семьи, куда большинство из них возвращаться после Нейгофа не хотели.

Песталоцци вывел всех детей в поле…

Что говорил он им, стоя на пронизывающем ветру? Отец, навсегда прощающийся со своими детьми и не имеющий права даже на вежливое: «Заходите, если что»? Ведь стоило произнести эти слова, и назавтра все дети бы вернулись.

Страдал ли Песталоцци после закрытия «Учреждения»? Безусловно.

Отчаялся ли после того, как неудачей закончился его первый педагогический опыт? Конечно, моменты отчаяния были.

Но изверился ли он в правильности выбранного пути? О нет!

И это самое поразительное. Ничто и никогда не могло его заставить разувериться в своем педагогическом призвании.

«Мой план не осуществился, — записывает он в своем дневнике. — Но в огромных усилиях опыта почерпнул я и огромную истину. Убеждение в правильности моего плана никогда не было так сильно, как после полнейшей неудачи его осуществления (курсив мой. — А. М.). Теперь более, чем прежде рвалось мое сердце к намеченной цели»[70].

Это кажется невероятным: у человека рухнуло дело, он вынужден выставить «своих детей» на улицу, но при этом убежденность его в правильности дела только возрастает.

Он стоит на пронизывающем ветру, испытывая одновременно огромное чувство вины перед детьми, чье обучение он не смог довести до конца, и абсолютную уверенность в том, что идет единственно правильным путем.

Песталоцци верит… да нет, — знает: его призвание учить детей, и он от него не отвернется.

У нашего героя хватает смелости признаться самому себе: да, — он проиграл, как предприниматель. Но не как педагог.

Ему 33 года. Рядом с ним — любимая жена и возлюбленный сын.

Впереди — абсолютная неясность и пустота.

Все, что у него есть: уверенность в своем призвании (это если говорить возвышенно) и спасенная усадьба (если конкретно).

С призванием придется обождать.

А усадьбу использовать, — но уже не как место для нового учреждения, а как писательский кабинет.

На 20 долгих лет Иоганн Генрих Песталоцци станет «нейгофским отшельником», посвятит себя литературе (конечно же, о воспитании), добьется безумной славы, став одним из самых известных писателей Европы, чтобы, в конце концов, в уже очень зрелом возрасте, вернуться к профессии педагога и, преодолев невероятные трудности, все-таки добиться в ней и успеха, и признания.

Впрочем, как диктуют нам законы жанра биографии — обо всем по порядку.

Часть седьмая. Писатель

С 1780-го по 1798-й — годы, когда наш герой «заточил» себя в Нейгофе, чтобы стать писателем.

Эти 18 лет в жизни нашего героя, с тридцати четырех до пятидесяти двух, — время, когда подавляющее большинство тех, кто войдет в историю и создаст то, за что их потом будут помнить и почитать.

Для нашего героя эти годы — время, когда он не может заниматься тем, о чем мечтает.

Величайший педагог мира, само имя которого стало в педагогике нарицательным, почти 20 (!) лет не имеет возможности преподавать. Он начнет активную педагогическую деятельность, перевалив первые свои 50 лет.

Парадоксальная судьба, странная? Безусловно. Пример, доказывающий, что, если человек жаждет чего-то добиться, он не обращает внимания на возраст? Конечно.

Однако вы, дорогой читатель, вправе задать вопрос: если наш герой не был выдающимся писателем (придется признать, что его художественные произведения сегодня вряд ли будут перечитывать), стоит ли уделять его писательской деятельности много внимания? Может быть, имеет смысл написать пару слов для полноты картины и перейти, как говорится, к основному блюду?

Вопрос справедлив и требует ответа.

Ну, во-первых, писательство играло в жизни нашего героя большую роль. Играло в жизни, — значит, должно играть и в биографии, не так ли?

Но даже не это главное.

Если мы хотим понять и педагогические идеи Иоганна Генриха, и его личность, нам придется довольно подробно разобрать один из главных его романов «Лингард и Гертруда». И потому, что его содержание характеризует личность автора: любой значимый роман — зеркало создателя, не так ли? И потому, что в нем сформулированы все те главные педагогические идеи, которые прославили Песталоцци и на воплощении которых в жизнь в пожилом возрасте у него хватило сил и энергии.

Да и вообще, как описать жизнь человека, который просто сидит за столом и сочиняет? Никак иначе, как только окунувшись в его книги…

Итак, «Учреждение для бедных» закрыто. Дом в Нейгофе опустел.

Песталоцци по привычке вскакивает ранним утром, но… Никаких дел нет. Его окружает тишина, не нарушаемая детскими голосами.

Разве что приходит Яков, и Песталоцци продолжает его обучение, прекрасно понимая, что еще год-другой, и мальчика нужно будет отправлять учиться.

Это требует денег.

Ребенок — как напоминание о бедности.

Тут еще разболелась Анна, тяжело переживающая закрытие «Учреждения».

С уверенностью предполагаю, что другая женщина на ее месте могла бы даже обрадоваться: «Учреждение» закрыто и можно спокойно жить своей семьей. В конце концов, ее мужу всего 33 года, он много чего умеет. Должен же он придумать, как зарабатывать? Вот и заживем славно в своем доме.

Однако Анна сильно переживает неудачу мужа. Понимая ее характер, думаю, что она винит себя. Уставший от забот и волнений, организм дал сбой. Анне необходимы лекарства и деньги.

Лекарства требуют денег.

Жена — как напоминание о бедности.

Пустой дом, каждая половица которого напоминает Песталоцци о неудаче. Тишина, особенно сильно бьющая в уши после привычных детских голосов.

С одной стороны, понимание необходимости заниматься чем-то, что может принести деньги. С другой — абсолютное отсутствие сил и желаний.

Пустота…

В это время в жизни нашего героя появляется книгопродавец по имени Фюссли, о котором Песталоцци впоследствии вспоминал: «Этот дорогой мне и, увы, слишком рано скончавшийся друг принимал глубокое и сердечное участие в моей судьбе»[71].

Фюссли настаивает на том, что Песталоцци обязан писать. Причем не лишь бы что, а какой-нибудь сентиментальный или дидактический роман с непременной моралью в конце.

Ничем иным реально заработать невозможно. А роман, если хорошо продать — Фюссли обещает все для этого предпринять, — может принести прибыль.

Ни сил, ни желания сочинять длинный роман… Песталоцци устал. Он разочарован и в жизни, и в себе самом. Главное, у него нет азарта, чтобы засесть за тяжелый, многостраничный труд. Идеи иногда еще мелькают в голове, но азарта нет. А без страсти наш герой не умеет делать ничего.

Изо дня в день Фюссли подталкивает Песталоцци к писательству. Один из главных его аргументов такой:

— Большинство ваших друзей убеждены, что вы кончите жизнь в больнице для душевнобольных. Единственный способ доказать им их неправоту — написать книгу, которая будет иметь успех.

Господь, конечно, любит нашего героя. Он — в который уж раз! — посылает ему человека, который не теряет веру в «чудака из чудаков из страны чудаков» даже в тот момент, когда от него отворачиваются все.

Песталоцци готов поверить своему товарищу, но как же быть, если на написание романа просто нет сил?

И тогда наш герой решает написать книгу афоризмов, ведь мыслей о воспитании человека и о его предназначении у него всегда в избытке.

Роману придется подождать до лучших времен.

Фюссли не доволен. Он не верит в успех такой книги. Но, видя состояние своего друга, понимает, что спорить с ним бесполезно.

Так Песталоцци начинает писать свою первую книгу.

Тот, кто учился на богослова, а потом решил стать юристом; тот, кто учился сельскому хозяйству, а потом предпринял неудачную попытку создать народную школу — решает посвятить себя писательскому труду и зарабатывать этим на жизнь.

С первых строк Песталоцци берет, что называется, быка за самые рога.

«Что представляет собой человек? — с этой фразы начинается книга. Неплохо, да? Продолжение не менее значительно. — Какова его сущность, независимо от того, сидит ли он на троне или находится под соломенной кровлей? Почему нам не говорят это мудрецы? Почему великие умы не обращают внимания на то, что представляет собой человеческий род?»[72]

Удивительно, не так ли?

Вот сидит за столом человек — уставший, отчаявшийся, потерявший, как ему самому искренно кажется, ни много ни мало — дело жизни. У которого нет денег, больна жена, а ребенка скоро надо будет отправлять учиться, но не ясно, на какие средства.

И вот этот самый человек начинает свою первую книгу не с нытья, не с плача о неудаче, но с постановки самых главных вопросов человеческого бытия.

Таков Песталоцци. Он всегда сам себя ощущал вовсе даже не чудаком, а гражданином мира, Вселенной.

Как, может быть, ни покажется парадоксальным, это ощущение себя, если угодно — жителем Вселенной всегда спасало нашего героя в самые тяжелые моменты жизни. Он учит воспитывать детей не для чего-либо, а для того чтобы они улучшили качество человечества. Иной подход ему не интересен.

Об этом — его первая книга «Вечерние часы отшельника».

Его книга афоризмов — быть может, одна из самых возвышенных книг о воспитании, которые когда-либо писало человечество.

Судите сами.

«Стремясь удовлетворить свои потребности, человек находит путь к этой истине в глубинах своей природы. На этом пути младенец у груди матери, насытившись, познает, чем является для него мать, которая будит в нем любовь и благодарность».

«Человек, отец своих детей! Не направляй их ум на очень отдаленные предметы, пока не окреп еще на изучении близкого, и избегай принуждения и напряжения».

«Отчий дом, ты школа нравов и государства!»[73]

Работа идет стремительно. Переносить на бумагу свои мысли, как бы беседуя с невидимым собеседником, оказалось занятием и интересным, и спасительным.

Благодаря стараниям Фюссли первая книга Песталоцци «Вечерние часы отшельника» вышла из печати в 1780 году.

И не имела никакого читательского успеха. Вообще. Попросту говоря: она с треском провалилась в продаже.

Во все века читателей интересует не некий возвышенный взгляд, а конкретный совет. А еще — хорошо бы, чтобы этот совет был включен в рамки какого-нибудь сюжета, желательно дидактического или сентиментального, и чтоб — люди были живые, и мораль в конце.

Фюссли был прав.

«Вечерние часы отшельника» имели, пожалуй, лишь один положительный результат: наш герой понял, что писать книги — интересное занятие. А коли так — у него, наконец-то, появился азарт.

Иоганн Генрих Песталоцци приковывает себя к столу и начинает сочинять. Пишет истово, страстно — как все, что он делает в жизни, — не поднимаясь по многу часов.

Откуда этот человек берет силы? Как ему удается — повторю еще раз — любую неудачу превращать в трамплин, чтобы еще быстрее лететь в будущее? Почему он не сдается никогда, даже в таких ситуациях, когда другой бы уже скурвился и спился?

Можно, конечно, считать, что наш герой — эдакий паровоз, сносящий любые препятствия на своем пути и мчащийся к цели. Такой образ. Мне нравится моя метафора.

Только она ничего не объясняет. Как же так? Не раз, не два, но — постоянно: упирается в препятствие, кажущееся непреодолимым, отталкивается от него и — летит в будущее!

Характер? Божий Промысел? Чудо? Все это вместе плюс что-то неясное?

Нет ответа. Так бывает с гениями — не все, что с ними происходит, возможно разгадать.

Остается только пример для нас. Если, конечно, получится его взять.

В это время слухи о сумасшествии Песталоцци стали распространяться с особой силой и страстью. Они имели, я бы сказал — массовый характер.

Этому, в немалой степени, способствовал тот факт, что наш герой… сжигал написанные им произведения. Не раз, не два — шесть!

Песталоцци сжег шесть своих повестей только по той причине, что они ему не нравились. Ему казалось стыдным их печатать, и он их уничтожал!

Представляете картину? Человек, находящийся на грани нищеты, целыми днями пишет и сжигает написанное, хотя Фюссли утверждает, что на любой книге можно попытаться хоть что-то заработать.

Но Песталоцци нужна не любая книга, а та, которой он будет вправе гордиться. Никакие другие ему не интересны…

Наш герой не делает тайны из того, что он сжигает свои рукописи. Ему это представляется вполне естественным: зачем сохранять книгу, если она кажется тебе неудачной?

Снова вспоминается Борис Пастернак: «Не надо заводить архива, / Над рукописями трястись».

Песталоцци так и делает, будто каким-то мистическим образом знает строки, которые будут написаны через века.

Слухи о сумасшедшем человеке, который сначала собрал в своем доме беспризорников, а потом пишет и тотчас сжигает свои произведения, распространяются далеко за пределы Нейгофа.

Иначе как «сумасшедшим» Песталоцци уже не называют. Все жалеют Анну, не понимая, почему она никак не уйдет от своего безумца.

Как нередко случалось в жизни нашего героя: впереди только пустота и бездна.

И вот тогда…

Песталоцци вспоминает: «Последним рассказом был „Лингард и Гертруда“. Их история, сам не знаю как, вылилась из-под моего пера и сама собой развернулась, между тем, как у меня в голове не было ни малейшего плана, даже мысли о нем не было. Через несколько недель книга была готова, а, собственно, я и не знал, как это у меня получилось. Я чувствовал значение книги, но как человек, во сне ощущающий цену счастья, которое ему как раз снится»[74].

Я давно заметил: память — это не шкаф, открывая полки которого мы достаем нужное воспоминание, а скорее кинофильм, который мы снимаем сами, с годами делая его то более, то менее красивым.

Как мы уже говорили, чаще всего наши воспоминания не совсем соответствуют тому, что было на самом деле. Это происходит не специально, просто таково свойство памяти.

Конечно, первая часть романа появилась довольно неожиданно. (Всего Песталоцци написал четыре части этого романа.) Включился главный помощник Песталоцци во всех делах — страсть, и он сочинял так, будто кто-то водил его пером.

Долгое время нашему герою мешало писать то, что он хотел заниматься не литературой, а педагогикой. Трудно свыкаться с мыслью, что теперь литература — главное дело твоей жизни.

Именно во время работы над первым и главным романом пришло понимание того, как объединить две эти истории: с одной стороны, страстное желание посвятить себя воспитанию, с другой — необходимость зарабатывать на жизнь литературным трудом.

Господин Призвание, уж если взял за руку, — не отпустит. И все житейские передряги, а подчас и трагедии в конечном счете оказываются бессильными перед доброй силой Призвания.

Песталоцци писал произведение, в котором хотел сформулировать все то, что понял в Нейгофе, и даже реализовать — правда, на бумаге — то, что в жизни реализовать не удалось. Книга спасала от ощущения педагогического краха.

Нет, не просто писатель сочинял роман, — но педагог! Со своим абсолютно своеобразным, заглядывающим в будущее, пониманием педагогики.

Кажется совсем неверным поверить автору и считать, что этот главный его роман написан с ходу, необдуманно, без плана. Это не так.

Когда мы побольше узнаем о «Лингарде и Гертруде», мы убедимся: книга написана по вполне определенным лекалам. Это не некий выплеск эмоций. Это очень четко спланированное произведение литературы.

Скажем даже больше: предчувствуя роман, а потом придумывая его, наш герой даже, некоторым образом, специально готовился.

Именно в это время Песталоцци стали часто замечать в трактире. Он особенно не пил, не ел — наблюдал, как разговаривают между собой простые люди, приходящие сюда передохнуть. Вдохновлялся людьми — их разговорами, их лицами, их переживаниями. Писал не записки одинокого отшельника — скорее, записки наблюдателя.

Закончив и перечитав свой роман, Песталоцци, разумеется, понял, что он плох. Написан неправильно, к тому же — с ошибками. (Песталоцци всегда стеснялся своей безграмотности.)

Сама история и идеи романа Песталоцци были симпатичны. Но внутри жила паника, что «Лингарда и Гертруду» постигнет участь «Вечерних часов отшельника», и роман окажется никому не интересен просто потому, что написан плохо.

Песталоцци — слава богу! — это произведение сжигать не стал. Он поступил неожиданно: наскреб денег (часть дал Фюссли) и отнес первые главы своего произведения некоему профессиональному писателю (имя его история не сохранила), чтобы тот за плату все отредактировал, поправил ошибки, короче говоря: сделал все, как положено.

Как в душе Песталоцци уживались: абсолютная убежденность в правоте собственных педагогических выводов с какой-то детской неуверенностью в себе, — еще одна из загадок нашего героя.

Писатель переписал, как положено. Песталоцци пришел от переделки в ужас.

Готовый роман — вполне себе сентиментальный, дидактический и с моралью на конце — лежал перед ним на столе.

Денег не было.

Песталоцци то казалось, что его роман — удачен, то он приходил в ужас от написанного.

Выход оставался один: рискнуть и напечатать.

Разные исследователи жизни и приключений нашего героя описывают то, как роман вышел в свет совершенно по-разному. Поскольку я, как вы догадываетесь, в те годы не жил, мне остается предложить вам два варианта. Оба, надо сказать, красивые.

Вариант первый. Фюссли знакомит Песталоцци со своим братом — художником. Брат-художник потрясен писательским даром нашего героя и практически заставляет брата-издателя издать роман. Успех. Всеевропейская слава.

Вариант второй. Песталоцци показывает роман своему благодетелю Исааку Изелину. Тому «Лингард и Гертруда» нравится настолько, что он относит роман собственному издателю, который очень ценил Изелина, и тот не только издает роман, но и сразу выплачивает Песталоцци гонорар. Успех. Всеевропейская слава.

Первая история — про дружбу и братство. Вторая — про дружбу и покровительство.

Обе, на мой взгляд, весьма красивы. И так ли уж нам важно, каким именно образом книга попала к читателям?

Нам важно зафиксировать, что в 1781 году роман 35-летнего Иоганна Генриха Песталоцци «Лингард и Гертруда: Книга для народа» вышел из печати и практически сразу принес своему автору огромную славу и, соответственно, решил финансовые проблемы.

Знаете, что мы сделаем, дорогой читатель?

В наших силах перевернуть историю, начав с конца. С вашего позволения, сначала я расскажу вам о том невероятном успехе, который имела книга и который сразу вознес нашего героя в ранг одного из самых значительных писателей Европы. А уж потом — расскажу о самой книге.

Мне кажется, что при таком «развороте» вам, дорогой читатель, будет интереснее читать о самой книге, пытаясь вместе со мной разобраться: что же именно так привлекло в ней читателей того времени?

«Книга вышла в свет и возбудила горячий интерес в моем Отечестве и во всей Германии»[75], — констатировал автор.

Не будет преувеличением сказать, что книга «Лингард и Гертруда» имелась в каждом доме, ее читали в каждой семье. Говоря современным языком: Песталоцци сразу стал модным писателем.

Обложка и одна из иллюстраций издания романа «Лингарт и Гертруда» 1844 года. Художник Г. Бендель

Разговоры о сумасшествии исчезли, как не бывало.

Где бы ни появлялся автор романа, незнакомые люди благодарили его за книгу, а потом, со знанием дела, начинали спорить о принципах воспитания Гертруды и вообще о воспитании детей.

Песталоцци удалось сделать невероятное: привлечь к теме воспитания огромное количество народа. Оказалось, люди готовы обсуждать эту проблему! Произошло то, что вполне можно назвать — революцией в умах.

К роману отнеслись и как к интересной книжке, и как к пособию по воспитанию. Она повернула множество людей к их собственным детям, заставила заметить своего собственного ребенка и задуматься о том, что его, оказывается, можно воспитывать, а не только раздавать подзатыльники и тумаки.

Сразу по выходе книги Бернское экономическое общество выразило Песталоцци благодарность и присудило большую золотую медаль с надписью «Лучшему гражданину».

Это была почетная и высокая награда. Медаль, действительно, оказалась золотой. Вскоре Песталоцци, всегда ощущающий нехватку денег, продаст ее за хорошие деньги.

Кульминацией признания Песталоцци-писателя был тот факт, что в 1792 году Законодательное собрание революционной Франции удостоило его звания «Почетный гражданин Французской республики» в числе восемнадцати иностранцев, послуживших делу свободы. В числе новых почетных граждан значились: первый президент США Джордж Вашингтон, национальный герой Польши Тадеуш Костюшко, великий поэт и философ Фридрих Шиллер…

Неплохая компания, не так ли?

Так что же это была за книга? Почему она оказалась столь необходима огромному количеству народа? В чем причина несомненного и безусловного успеха?

Эту книгу иногда называют «педагогический трактат». Ошибка. Вряд ли бы Европа зачитывалась научным трудом по педагогике.

Помните «Эмиля» Руссо? С одной стороны, роман о жизни, любви и разных других страданиях-радостях человека, а с другой — да, педагогический трактат. Песталоцци знал, с кого брать пример.

Наш герой внял советам своего друга-издателя, который требовал написать сентиментальный роман с моралью. Собственно говоря, это Песталоцци и сделал.

О чем же роман?

В некоей деревне под названием Бопаль живет простой каменщик по имени Лингард со своей женой — простой женщиной с королевским именем Гертруда. У них семеро детей, которых Гертруда воспитывает правильно, как надо. Ее советы по воспитанию и составляют педагогическую основу книги.

Вы представляете, что творится? Мало того, герои серьезного — не плутовского, а дидактического романа — самые что ни на есть простые люди. Так они еще не просто действуют, а рассуждают. И не просто рассуждают, а учат «город и мир» воспитанию детей.

В простой семье воспитывается не один Эмиль, как у Руссо, но целых семеро детей! То есть речь идет о семейном воспитании, — том самом, которое так волновало Песталоцци.

Все это решительно отличало книгу Песталоцци от романа Руссо, поэтому она и стала интересна в самых разных слоях общества. Песталоцци рассказал читателям о них же самих. А это, как нам известно, именно то, что всегда вызывает читательский интерес.

«…моя книга представляла удачное изображение того идеала и тех основных положений и взглядов, которыми я руководствовался еще гораздо раньше в моей неудачной воспитательной попытке у себя в деревне»[76], — замечает сам автор.

Нелирическое отступление № 4

Ну как тут быть, дорогой читатель? Нам не понять успеха книги, да и просто не разобраться в романе Песталоцци, если мы хотя бы немного не представим литературный фон, хотя бы немного не узнаем о том, что творилось тогда в немецкой литературе.

Ну что поделать? Человек создает время — время создает человека. Так повелось.

В литературе того времени, не без воздействия того же Руссо, сметались старые идеалы, сюжеты и герои. Возникали новые.

Эпоху немецкой литературы 1767–1785 годов справедливо называют «Буря и натиск» — по названию драмы Фридриха Максимилиана Клингера. Еще Клингер прославился романом «История золотого петуха», имевшего подзаголовок «Добавление к истории церкви» — эдакий антицерковный памфлет. Судя по всему, рубака парень был этот Клингер: служил сначала Австрии, потом — России и похоронен в Петербурге.

Именно в 1781 году Фридрих Шиллер пишет своих знаменитых «Разбойников» — о благородных людях, грабящих богатых для помощи бедным. Кто герои пьесы? Смотрим список действующих лиц: граф, старший сын графа, младший сын графа, побочный сын мещанина…

Позже он напишет еще один свой шедевр «Коварство и любовь» о любви дворянина и мещанки.

Большой успех имеют философские труды Иоганна Георга Гамана: «Крестовые походы филолога» и «Метакритика пуризма разума». Названия книг свидетельствуют о том, что они не могли составить конкуренцию книге нашего героя, ибо явно были написаны, как сейчас бы сказали, для «весьма продвинутого» читателя.

Готфрид Август Бюргер сочиняет весьма романтичную балладу «Ленора», в которой несчастная девушка встречает своего погибшего жениха, чтобы выйти замуж за мертвеца.

Карл Филипп Мориц в 1895 году (год выхода третьей книги романа нашего героя) пишет первый том произведения «Антон Райзер». По сути, это автобиографический роман, который признан первым психологическим романом на немецком языке. (Роман «Лингард и Гертруда» опять «не посчитали», видимо, был недостаточно психологичен.)

Самое знаменитое произведение того времени, без сомнения: «Страдания молодого Вертера» — как раз в 1787 году (год выхода последнего тома «Лингарда и Гертруды») вышло второе издание знаменитого романа Иоганна Вольфганга Гёте.

Но период «бури и натиска» быстро проходит, наступает новое время. Расправляет свои плечи могучий Иммануил Кант, который в то время, когда наш герой выпускает свой роман, работает над величайшим своим произведением «Критика чистого разума».

Что получается?

С одной стороны, Песталоцци работает в русле разрушения старых традиций и раскрытия новых тем; с другой — никто из крупных писателей того времени не предлагал читателю то, что предлагал он.

Песталоцци писал о простых, обычных людях, которых гении того времени практически не замечали. Они были не фоном (как, например, в «Разбойниках» Шиллера), но главными героями произведений.

Песталоцци сделал, казалось бы, очевидное, но в то время — невероятное: показал своему читателю его самого. Как всегда бывает в таких случаях, читатель сначала заинтересовался, потом — обрадовался.

Таинственная дама, выходящая замуж за мертвеца… Жутковато, странно… Но как сейчас бы сказали: не жизненно.

Простая женщина, дающая советы по воспитанию… Абсолютно невероятно, но действует возвышающе на тех, кто про эту женщину читает.

Читая Песталоцци, люди понимали, что жизнь таких же, как они, бедняков может стать сюжетом романа!

Это было невероятно!

Но что же там случилось с простым каменщиком Лингардом и его женой Гертрудой? Каков сюжет романа?

Рассказываю вкратце для любопытных читателей.

Лингард — человек добрый и честный, но мягкосердечный и слабохарактерный. Он попадает в опалу к плохому человеку по имени Гуммель — владельцу кабачка.

Гуммель — совсем отрицательный персонаж, из чего, безусловно, следует, что он не любит простых людей. Поскольку слабохарактерный Лингард пристрастился к спиртному, а денег у него, как водится, нет, злой и коварный Гуммель поит его в долг под большие проценты. А когда протрезвевший Лингард решительно заявляет, что больше в это заведение ни ногой, Гуммель грозит взыскать с него долг. Лингарду не остается ничего другого, как напиться с горя. Заколдованный круг.

Кто его должен разорвать? Правильно, Гертруда. С чьей помощью? С помощью богатого, но хорошего человека, потому что в романе все богатые люди не могут быть плохими, ибо, говоря о богатом сословии, необходимо показывать примеры не только отрицательные, но и положительные.

Гертруда, поцеловав всех своих детей, отправляется, как на подвиг, в господский дом, где живет молодой и положительный Арнер, окружной начальник.

Арнер искренно потрясен тем, какие вокруг бушуют нравы, дарит Гертруде деньги, а Лингарда устраивает на работу каменщиком на стройке церкви. Потом он вызывает Гуммеля, призывает его одуматься, в противном случае грозит отнять у него кабачок.

Гуммель в бешенстве. И поскольку он очень плохой человек, решает убить Арнера, чтобы разом решить все проблемы.

Гуммель, как и положено бандиту, идет ночью в лес и подстерегает Арнера, чтобы совершить свое мерзкое дело.

И вдруг откуда ни возьмись появляется охотник в шапке из козьего меха. В руках он держит фонарь. Что за охотник? Почему он охотится с фонарем по ночам? Похоже, эти вопросы не волнуют ни автора, ни читателя.

Суеверного Гуммеля охватывает дикий ужас — он почему-то решает, что за ним охотится черт!

Гуммель немедленно бежит в деревню, причем не в кабак, а к священнику и кается ему во всех грехах, обещая, что теперь станет прекрасным и будет любить всех людей.

Добрый Арнер рад этому событию. Добро торжествует.

Вот такая история.

Для начала обратим внимание на несколько обстоятельств.

Песталоцци — фантазер. Он был в состоянии придумать такую, вполне себе залихватскую историю, сюжет, который должен был обрамлять главное — образ и педагогические раздумья Гертруды.

И если мы задумаемся, почему Песталоцци всегда находил общий язык с детьми, неплохо бы иметь в виду, что у него получалось фантазировать, он умел придумывать всякие истории, а это — то умение, которое дети ценят особенно.

Песталоцци писал о том, о чем другие не сочиняли в его время: о настоящих и подлинных страстях, которые испытывают простые люди. Он как бы направлял на них увеличительное стекло, и они — те, кого никто не замечал — вдруг оказывались интересными личностями.

Во время работы над книгой Песталоцци напишет: «…индивидуум во всех своих частностях является единичным и неповторимым. Ум одного человека столь же отличен от ума другого человека, как лоб одного отличается от другого»[77].

Так рождается метод природосоответствия: люди разные, и, значит, подход к ним тоже должен быть разным.

Но это не менее значимо и для Песталоцци-писателя: он описывает людей, каждый из которых интересен по-своему. Читателю предоставляется возможность не только следить за сюжетом, не только принимать или оспаривать педагогические идеи, но и узнавать разные характеры. А это для читателя всех времен — занятие очень увлекательное.

Однако не будем забывать, что наш герой писал дидактический роман. Это нам, читателям XXI века, хочется, чтобы герой произведения был неоднозначен, желательно, чтобы происходящие события влияли на него, меняли его. Многие из нас знают фразу Константина Сергеевича Станиславского: «Когда ты будешь играть доброго, — ищи, где он злой, а в злом ищи, где он добрый». Вот такой неоднозначности мы жаждем.

Но, напомню, мы с вами в XVIII веке! Тут все не так. Тут уж если герой (или героиня) — хороший человек, то пусть таким и остается. Ты уж, автор, меня, читателя не подводи: хорошие пусть только хорошеют, и я буду верить всему, что они говорят. А плохие пусть пребудут гадами до финала, а в финале раскаются, потому что в дидактическом романе добро непременно должно победить.

Революционную суть воспитания, о которой мы сейчас еще поговорим, Песталоцци поместил в традиционную, понятную его современнику форму, что, конечно, немало способствовало читательскому успеху книги.

Позже Песталоцци признавался: «Я сам тогда не понимал всего значения главных положений моей книги»[78].

Мне кажется, герой наш простительно немного кокетничает, но это не важно. Куда важнее: понять, что это за положения.

Немного наивный, но понятный сюжет, о котором мы рассказали, — это, если угодно, приманка. Не ради этого написано и в конечном счете не ради этого читали.

Главное, конечно, Гертруда, которая сначала просто воспитывает своих детей, а потом уговаривает односельчан построить школу, где, разумеется, детей учат по методу Песталоцци.

Логика Песталоцци такова: помочь народу улучшить свою жизнь можно только повысив уровень образования. Но, к сожалению, в данный момент у государства нет ни сил, ни средств, ни, честно говоря, желания создавать большое количество народных школ. Как же быть?

Передать дело образования матерям. Для этого необходимо, во-первых, объяснить им, сколь важна роль матери в деле воспитания, а во-вторых, снабдить неким, скажем так, пособием, руководством, которое поможет им правильно воспитывать детей.

Извольте получить роман в четырех частях «Лингард и Гертруда».

Иоганн Генрих Песталоцци — первый педагог, сделавший вывод о том, что роль матери в воспитании ребенка — решающая.

Сегодня этот вывод нам представляется абсолютно естественным. Какое ж это открытие? Однако заметим, что бы ни открывало человечество, следующие поколения начинают относиться к этому, как к чему-то совершенно понятному и ясному. Но ведь когда-то было открытием, скажем, и то, что дважды два — четыре; и то, что Земля вращается вокруг Солнца; и то, что, помимо сознания, в человеке есть еще и подсознание.

Мать — не забитое существо, которое только и делает, что занимается хозяйством, но главный учитель своего ребенка — это именно открытие. И сделал его Песталоцци.

Как Песталоцци пришла в голову мысль писать роман, главным героем которого станет именно мать? Всегда ведь интересно понять, как именно совершается открытие?

Наверное, повлиял пример матери, и вообще тот факт, что нашего героя воспитывали две женщины.

А что же пример его собственной жены, Анны? Удивительно, но семья Песталоцци существовала вовсе не по тем законам, по которым жили герои его романа.

Анна была хорошей и заботливой матерью, но Яков — до отправления в Кальмар — рос под присмотром отца. Песталоцци, по сути своей, был педагогом и не мог никому позволить воспитывать своего собственного сына. Анна даже здесь, как и вообще в жизни нашего героя, была на вторых ролях.

В Гертруде читаются какие-то качества Анны: например, деловитость, решительность, но ее роль матери, конечно, списана с Сусанны Песталоцци — мамы нашего героя.

Песталоцци, во многом остававшийся ребенком до смерти, как бы бросился к своей маме за помощью… И Сусанна помогла.

Так или иначе, Песталоцци поднял мать на высоту, сравнимую разве с матерями из древнегреческих трагедий. Не сюжетно, разумеется, а по сути, мать — как герой произведения, как двигатель сюжета.

На женщин Европы, которые привыкли всегда ощущать себя, в лучшем случае, вторыми — это, конечно, произвело впечатление. Как, впрочем, и на их мужей…

«Небесный Промысел, пекущийся о детях, начинает воспитывать их с той минуты, как они открывают глаза»[79], — заметил Иоганн Генрих Песталоцци.

Кто видит ребенка, когда он открывает глаза? Кто постоянно находится с ним многие первые годы? Кто долгие годы олицетворяет для ребенка мир? Ответ только один: мама.

Может быть, то главное, что утверждал наш герой в своем романе: воспитание ребенка — это дело!

И не просто дело, а то, которое влияет на все человечество, — может улучшить его, а может — ухудшить. Вот ведь как.

И главный человек в этом деле, не отец, — хотя мужчина издревле считался во всем главным, — но мать! Именно маму ребенок больше всего наблюдает и в детстве, и в юности. И именно от нее он должен получать главные житейские уроки.

Не случайно Гертруда спасает своего мужа от злого трактирщика. Она — главная. Она формирует семью. Ей приходит в голову идея создать школу. Она — главный герой романа, главный его двигатель.

Женщина. Жена. Мать.

Надо обязательно заметить, что это открытие Песталоцци, о котором впервые так мощно было заявлено в его романе, решающим образом повлияло на развитие мировой педагогики, и русской, разумеется, тоже.

Прочитайте слова основателя русской научной педагогики Константина Ушинского, который, кстати, признавал, какое огромное влияние на него оказал «швейцарский гений». Разве в них не читается абсолютное влияние Песталоцци?

«Я желал бы, чтобы русская женщина, испытав глубокое наслаждение самой учить и развивать своего ребенка, не уступала этого наслаждения никому без крайней необходимости. Что женщине врождено стремление учить и развивать свое дитя и вместе с тем даны необходимые для этого способности, в этом не может быть сомнения (курсив мой. — А. М.)»[80].

Пройдет 100 с лишним лет, и последователь Песталоцци Антон Семенович Макаренко напишет: «Наши матери — граждане социалистической страны: их жизнь должна быть такой же полноценной и такой же радостной, как и жизнь отцов и детей»[81].

По сути, Макаренко говорит то же, что Песталоцци. Только если реалист Макаренко понимал, что для такого коренного изменения роли матери необходима революция, Песталоцци был убежден, что это должно произойти само по себе, что достаточно обратиться к матерям с призывом активнее воспитывать своих детей, и они услышат.

Вот же у вас есть пример Гертруды… У нее же получилось? Значит, получится и у вас. Она смогла создать в доме, где живут семеро детей, практически образчик семейного воспитания? Почему бы не попробовать вам? Она уговорила односельчан построить школу? Отчего бы и вам не попробовать?

Дидактический роман — всегда пример для подражания. Песталоцци, вслед за своим любимым Руссо, но совершенно по-другому, сделал его примером для воспитания.

В годы затворничества Песталоцци активно разрабатывал свой метод природосоответствия. Много писал о нем в письмах, заметках.

Разумеется, что именно этот метод использовала и Гертруда, таким образом, пропагандируя его среди читателей.

Педагог и исследователь Светлана Пятницкая абсолютно верно заметила: «Самое существенное в методе состоит в том, что он пробуждает в ребенке сокровеннейшие задатки, какие только у него имеются»[82].

Золотые, платиновые слова!

Но как, как это добиться?

Видеть ребенка, замечать, идти от него, а не от своих представлений о том, что необходимо.

«Никогда не готовьте для нее [своей ученицы] слишком большой материал! С любовью вникайте в тот предмет, на котором Вы хотите сосредоточить ее внимание в течение данного урока, представляйте его себе непосредственно перед глазами и применяйте при его описании всю живость выражения, на которую Вы способны»[83], — писал Песталоцци.

Определять, получилось или нет понять новую информацию, — должен не преподаватель, а ребенок. А именно — его интерес. Если ребенку неинтересно то, что вы ему рассказываете, — он не сможет это усвоить. Значит, надо рассказывать иначе, чтобы заинтересовать ученика.

Так учила Гертруда. Такой пример обучения она — простая и понятная читателю женщина — подавала всем, кто хочет всерьез образовать свое дитя.

В эти годы, отложив в сторону рукопись своей самой знаменитой книги, Песталоцци пишет письма учителю Петерсену, в которых советует, как надо учить ребенка по имени Феликс: «Вы пишете, что внимание Феликса ослабевает через полчаса; значит, следует делать перерывы. Когда он утомляется, давайте ему, по Вашему усмотрению, несколько минут отдыха в награду за хорошо использованное время на уроке или перемените характер работы»[84].

Понимаете, какая история? Надо всегда идти от потребностей ребенка. Если он утомился — не обвинять его в лени, а дать отдохнуть. Если ему неинтересно — постараться что-то изменить в преподавании, чтобы стало увлекательнее, иначе обучение бессмысленно.

Все это принципы, по которым простая женщина Гертруда учит детей.

Еще раз обращусь к Светлане Пятницкой. Она делает очень точный вывод:

«Проще говоря, схема обучения по Песталоцци выглядит так: наблюдение — размышление — вывод. Развитый ребенок не тот, кто знает всё обо всем, а тот, кто умеет анализировать и использовать свои знания в жизни.

Метод Песталоцци называют природосоответствующим, потому что он делает человека соответствующим его природе»[85].

Вот ведь что получается… Природа человека, его Божественное начало — чудесно. Если не отдаляться от него, — человек вырастет прекрасным. А чем больше вырастет прекрасных людей, — тем прекраснее будет общество.

Такова логика Гертруды. Такова логика Лингарда, который после поражения злого и нехорошего Гуммеля начал помогать Гертруде воспитывать детей. Муж стал поддерживать жену, которая занялась общественно нужным делом… Удивительный поворот для того времени… да, честно признаемся, и для наших дней.

Наш герой сочинил роман, в котором оказалось все, чтобы он стал, как нынче говорят, «бестселлером».

В нем был вполне себе понятный, дидактический сюжет, занятный для читателя; жили интересные люди, живые персонажи; история любви Гертруды и Лингарда победила корысть и злобу Гуммеля.

В этом романе Песталоцци поднял простую женщину на высоту, на которую ее до этого не поднимали. Он показал женщину, которая может быть и матерью, и воспитателем, и — что уж совсем невероятно! — общественным деятелем.

Песталоцци объяснил матерям, что воспитание детей — это не рутина, а высокое предназначение, улучшающее нацию.

Ну, и, конечно, главное: он подробно изложил в романе принципиально новые принципы образования, которые были опробованы в Нейгофе и получили практическую реализацию в тех учебных заведениях, которые Песталоцци удастся создать позже.

Те самые принципы, которые позволяют нам называть его величайшим педагогом.

Помимо написания романа, который его прославил, чем еще занимался наш герой в течение этих восемнадцати лет?

Если говорить одним словом: ждал.

Песталоцци прекрасно понимал, что его дело — педагогика. И сколько бы он ни писал книг и статей, — мечтал только о том, чтобы учить детей.

Но поскольку сидеть без дела и просто мечтать Песталоцци не умел и к тому же им всегда двигала жизненная необходимость зарабатывать деньги, — он работал писателем и публицистом. Например, в 1782 году начал издавать газету «Швейцарский листок», в которой являлся не только владельцем, главным редактором и главным автором, но и исполнял практически все другие обязанности от корректора до конторщика.

О чем писал «Швейцарский листок»?

О справедливости, о свободе, о равенстве… Но в основном, конечно, о воспитании, потому что, по большому счету, это единственная тема, которая по-настоящему волновала Песталоцци.

Несмотря на популярность нашего героя, его абстрактные размышления по-прежнему не вызывали особого интереса, и через год Песталоцци свою газету закрыл.

Когда местное ученое общество объявило конкурс статей на удивительную тему «Законодательство и детоубийство», Песталоцци принял в нем участие, потому что использовал любую возможность, чтобы заработать деньги.

В сущности, в эти годы наш герой вел жизнь известного, популярного писателя. Например, написал повесть «Христоф и Эльза» и статью с интригующим названием «Наблюдения над ходом природы в развитии человечества».

Он имел возможность высказывать свои взгляды и пользовался ею, особенно за хороший гонорар.

В 1783 году он отправил тринадцатилетнего сына учиться в Кальмар. Последняя возможность заниматься практической педагогикой исчезла, и все свое время он посвящал писательскому труду.

Еще во времена «Учреждения для бедных», в 1776 году, Песталоцци вступил в только что основанное тайное общество (орден) иллюминатов.

Общество возглавлял известный в те годы писатель и философ Адам Вайсхаупт. Сам Вайсхаупт вступил чуть позже в масонскую ложу. С масонами история всегда сложная, однако нет никаких свидетельств того, что наш герой последовал его примеру.

Орден иллюминатов напоминал «Гельветическое общество», напоминал молодость, время надежды, время любви. Иллюминаты собирались, чтобы поговорить. О чем? О возможности преобразования окружающего мира, разумеется. О чем же еще?

На первое место ставили просвещение. Как и вся интеллигенция во все времена, швейцарские интеллигенты конца XVIII века были убеждены, что стоит дать народу просвещение, тут-то и грянет революция, которая всем принесет только хорошее.

Общение с иллюминатами немного разнообразило довольно однообразную жизнь нашего героя. Тем более говорить о переменах, о революции Песталоцци всегда очень любил.

Банально — а значит, справедливо говоря: революция витала в воздухе.

Песталоцци ее очень ждал. Наш герой был убежден, что революция не только принесет желанную справедливость в его родную страну, но и привнесет что-то очень хорошее в его собственную жизнь.

По поводу первой части вывода — все случилось вовсе не так, как мечталось. Оно и понятно: революция если помогает осуществлению чьих-то «мечт», то делает это настолько зло и жестоко, что очень быстро забывается: это вовсе не жестокость, а воплощение «мечт».

Но вот что касается второй части вывода — Песталоцци оказался совершенно прав. Революция резко изменила его жизнь, превратив в реальность то, о чем он мечтал столь сильно, что даже уже боялся признаваться самому себе.

Писатель Иоганн Генрих Песталоцци смог стать наконец тем, кем хотел стать всегда — педагогом.

Но не сразу. И не вдруг.

Отправимся за подробностями.

Часть восьмая. Станц{8}

Что такое революция, если вдуматься? Это когда некие люди — они называются «вожди» — раздают счастье всем желающим. Нежелающих расстреливают, дабы не путались под ногами и не мешали строительству счастливой жизни.

Революции проходят, в общем, очень похоже — хаос, жесткость, чудесное будущее и кровавое настоящее. А вот возникают они по-разному. В Швейцарии революционные преобразования случились после того, как страну заняли французские войска.

С чего вдруг Франция напала на тихую Швейцарию? Потому что в ту пору она была вовсе даже не тихой. Немецкоязычные кантоны попытались подавить французскую революцию, и французы, чтобы показать, кто в лесу медведь — вошли в Швейцарию.

Задачи завоевать страну не стояло. Как потом не раз бывало в разные исторические эпохи: более сильное государство хотело установить в другой стране порядки, которые ему, сильному государству, казались верными.

Так, 12 апреля 1798 года была провозглашена Гельветическая (Швейцарская) республика и принята первая Конституция, которая являлась точной копией Конституции Франции 1795 года и провозглашала все самое хорошее: равенство кантонов, свободу совести, печати, торговли и так далее…

Случилась швейцарская буржуазная революция.

Буря грянула, как и было обещано. Жизнь из нормальной превратилась в революционную, что, с одной стороны, вело к хаосу и неразберихе, а с другой — открывало массу самых неожиданных возможностей в разных областях жизни.

Песталоцци находился в совершенном восторге от происходящих перемен. Почетный гражданин Франции, он был убежден, что от французов его согражданам придет только хорошее, радостное и справедливое. Он, разумеется, знал лозунги Великой французской революции, верил в них абсолютно и мечтал, чтобы им поверил каждый швейцарец и начал — желательно немедленно — жить ради процветания свободы, равенства и братства.

«Отечество! — обращался Песталоцци, замечу, к Франции. — Пусть в течение многих веков ни внутренняя глупость, ни внешняя неправда не похитят права человечества Твоих сыновей, за которые Ты заплатило бесчисленными смертями. И пусть скоро придет тот час, когда сыны Гельвеции объединятся с Тобой, как объединился я с Тобой…»[86]

Понятно, что ни убеждения нашего героя, ни его характер не позволяли ему стоять в стороне от революционных дел. Песталоцци бросился в революцию сначала по привычной ему журналистской тропе. С сентября по декабрь 1798 года наш герой редактирует главную правительственную газету «Гельветический народный листок».

Революция — это всегда жестокость и жертвы, погибающие люди, оставшиеся сиротами дети. И тем не менее наш герой приветствует ее, ибо считает, что революция — единственный способ наставить человечество на путь истинный, встряхнуть его.

Прямо так об этом и писал: «Всю революцию с самых истоков я рассматривал как простое следствие запущенности человеческой природы (курсив мой. — А. М.) и считал эту порчу человеческой природы неизбежной необходимостью, чтобы одичавших людей вновь навести на мысль о существеннейших их делах»[87].

В те годы Песталоцци, вдохновленный полученным званием почетного гражданина, был убежден, что только рядом с Францией, вместе с Францией Швейцария сможет стать по-настоящему свободной европейской страной.

«Гельветический народный листок» — издание, во многом, информационное, которое доносило до народа все, что делало правительство. (А революционное правительство, как водится, много чего делало.) Также, разумеется, «Листок» печатал статьи Песталоцци, в которых тот объяснял, может быть, жестокую, но необходимую суть революции. Работа журналиста — это было, что называется, «повторением пройденного», делом для нашего героя не очень интересным. Поэтому газета и закрылась менее чем через полгода.

Совсем о другом мечтал наш герой, совсем о другом…

Иоганну Генриху Песталоцци нравился революционный дух, революционные преобразования. Единственное, что раздражало, так это то, что правительство мало уделяет внимания вопросам образования и воспитания детей вообще, а детей-сирот в особенности.

В это время он знакомится с человеком, занимающим должность с удивительным, воистину революционным названием — министр науки, искусства, строительства и дорог.

Уж коли на дворе революция, то каждому по силам заниматься любым количеством самых разных дел. Поскольку наш герой ходил к этому чиновнику с проблемами школ, можно сделать вывод, что сей министр занимался еще и школами.

Звали господина министра Филипп Альберт Штапфер, и ему будет суждено сыграть в жизни нашего героя большую роль. Песталоцци даже сравнивал его с Исааком Изелином, что, как вы, надеюсь, понимаете, в его устах — серьезный комплимент.

Песталоцци бесконечно обивает пороги министерского кабинета и, как всегда предельно темпераментно, доказывает господину Штапферу, что именно в революционные дни — дни перемен — вопросы образования нового поколения становятся особенно важны. К тому же сироты, которых становится все больше, нуждаются в помощи. Да и те, у кого есть родители, бывает, живут хуже сирот. Кому, как не революционному правительству помогать детям, помогать прекрасному будущему человечества?

Штапфер, разумеется, читал роман Песталоцци. Ему нравятся его педагогические воззрения. К тому же сам господин министр был богословом и писателем, и ему, разумеется, льстила дружба с таким знаменитым коллегой. Он готов помочь своему товарищу, но не очень понимает, чем именно. Кроме того, катастрофически не хватает двадцати четырех часов в сутки — революционные перемены требуют кучу времени.

Чтобы вам было понятно, что министр не лукавил, для справки сообщу следующее. Гельветическая республика просуществует до 1803 года. За эти пять лет она переживет пять государственных переворотов, шесть правительств и шесть конституций.

До вопросов ли образования тут?

Песталоцци настаивает: «Когда производятся революции и устанавливаются конституции, тогда проливают потоки крови и тратят миллионы на то, чтобы внешне укрепить эти конституции. Но при этом не затрачивают ни одного крейцера и не тратят ни одного часа на то, чтобы внутренне воспитать народ, довести его до состояния внутреннего соответствия с внешней формой государства»[88].

С ним соглашаются. Ничего не меняется. Складывается ощущение, что только один человек в стране понимает, сколь важны проблемы образования и — особенно! — помощи детям бедняков и сиротам. Имя этого человека — Иоганн Генрих Песталоцци.

Всем остальным не до образования, не до детей, не до школ.

Наш герой, разумеется, не сдается, потому что не сдается вообще никогда.

В очередной раз Песталоцци идет к Штапферу и, не застав его, обозленный, пишет послание:

«Гражданин министр!

Убежденный, что родина нуждается в существенном улучшении образования и школ для самых низших слоев народа, и уверенный в том, что трех или четырехмесячные исследования в этой области дадут существенные результаты, я, ввиду отсутствия министра Штапфера, обращаюсь к гражданину министру Мейеру, чтобы через него предложить стране мои услуги и просить его сделать те шаги, которые могут оказаться необходимыми для моих патриотических целей.

С республиканским приветом Песталоцци.

21 мая 1798 г.»[89].

Нашему герою, заметим, 52 года. Но он по-прежнему не устает верить своей мечте. Правда, просит разрешить ему даже не преподавать, но всего лишь — исследовать положение народных школ. Пытается зайти с этой, исследовательской, стороны, надеясь, что подействует.

Не действует.

Не сдается. Продолжает обивать министерские пороги.

Он — безумец? Сумасшедший?

Ни в коей мере. Мудрец и пророк. Песталоцци прекрасно понимает: когда в государстве случается перелом, оно обязательно, рано или поздно, начинает обращать пристальное внимание на детей. Не в силах преодолеть печали и беды настоящего, государство непременно, в конце концов, устремляет взгляды своих сограждан в будущее. А там как раз — дети.

Отвлекусь буквально на пару минут, дабы привести очень характерный, в этом смысле, пример, который я отыскал не у кого-нибудь, а у Константина Ушинского.

Великий русский педагог был потрясен тем, как решали вопросы образования первые переселенцы в США. Сначала они, разумеется, решали разные другие важные вопросы, воевали, принимали Конституцию… Жизнь выстраивалась непростая, глянули в будущее — там дети. Пришло время обратить внимание на решение проблем образования. Как решаются всегда проблемы в США? Правильно: с помощью денег.

Ушинский, в некотором даже потрясении, пишет о том, какие деньги начали вкладывать в американское образование, когда стала понятна его роль: «В Нью-Йоркском штате, например, издержки по администрации составляли в 1852 году 34 576 долларов, по юстиции — 107 956 долл., <…> …а по образованию 1 700 820 долл. В Массачусетсе на народное образование употребляется 865 859 долл., а на все остальное управление 166 821 долл. Жалованье президента Массачусетсского штата (2500 долларов) менее, чем жалованье учителя „высшей школы“»[90].

Занятно, правда, что Ушинский все эти цифры нашел и счел необходимым поделиться ими со своими читателями в слабой надежде, что российское правительство его времени возьмет пример с американских переселенцев?

Еще раз заметим: любое новое государство непременно обращает внимание на детей. Вспомним, как это происходило у нас в стране после Октябрьской революции.

В Швейцарии, понятно, не было столько денег, как в США. Но зато имелся в запасе гений. Надо было просто дождаться того момента, когда этого гения услышат.

Этот момент не мог не наступить.

Разумеется, не всем в Швейцарии нравилось новое республиканское правительство.

И почти никому не нравилось то, что другое государство — Франция — распоряжается на чужой земле, как на собственной. Поэтому периодически вспыхивали восстания, которые жестоко подавлялись с помощью французских войск.

Один из таких бунтов произошел в кантоне Нидвальден. Это небольшой кантон (сейчас в нем проживает чуть больше 40 тысяч человек), который пересекают горные гряды. И вот свободолюбивые горцы решили устроить восстание против всего нового, а главное, против французов.

Песталоцци внимательно следит за происходящим, всячески поддерживая французов и выступая против участников волнений.

Через три месяца бунт подавлен.

Как во время любой революции, больше всего страдает мирное население. Конечно, родителям в такой ситуации вовсе не до образования своих детей. Они и раньше-то не очень обращали на него внимания, а тут и вовсе позабыли. К тому же в Нидвальдене оказывается множество беспризорных, осиротевших детей.

Песталоцци идет к Штапферу, чтобы уговорить его организовать в Станце государственный приют помощи детям бедняков и сиротам.

— Кому, как не государству, этим заниматься! — настаивает наш герой. — Это ведь наши дети, и мы просто обязаны им помочь!

На этот раз ему повезло, наш герой попадает к начальству во время относительного политического затишья. Министр науки, искусства, строительства и дорог внимательно выслушивает его.

Аргументы Песталоцци кажутся убедительными. Кроме того, действует его известность. Во все времена почему-то известным людям доверяют больше, чем неведомым, какие бы предложения эти известные люди ни делали.

Доверие Штапфера оказывается столь велико, что правительство расщедривается и предоставляет Песталоцци здание монастыря урсулинок в Станце. Это был царский… Нет, лучше сказать, — республиканский подарок. Но очень щедрый. Заметим, что из 360 существовавших в то время в Швейцарии деревенских школ лишь чуть более трети — 130 — имели свои помещения. Остальные проводили уроки, где придется. В том числе и дома у учителей.

Удивительное дело. Когда человек верит в Бога, другими словами, — когда доверяет Ему, в конечном итоге выясняется: жизнь такого человека проистекает абсолютно логично. Если ты веришь: что Бог ни делает — все к лучшему, почему-то так оно всегда и получается.

Уверен, что Иоганн Генрих Песталоцци — внук пастора, воспитанный набожной матерью, постоянно соразмеряющий свою жизнь с Божьей волей, — прекрасно это осознавал.

И что же оказалось? Что и Нейгоф, и 20 лет литературного труда, когда наш герой долго и тщательно разрабатывал свою систему, — все это было необходимо для того, чтобы он, невероятно соскучившийся по любимому делу, мог прийти к детям со своей системой, со своими взглядами.

5 декабря 1798 года решением правительства в Станце был учрежден приют. С этого дня и практически до конца своих дней Песталоцци будет иметь возможность заниматься тем, без чего не может: учить и образовывать детей.

Да, возникнет еще масса трудностей, разочарований и, казалось бы, краха. Но отныне у него будет одно дело — реализовывать свое призвание, для чего Господь подарит ему весьма и весьма долгую жизнь.

Итак, впервые в своей жизни Песталоцци получил учебное заведение, которое, что называется, было поставлено на довольствие. Ему не надо думать о том, где взять деньги. Когда их будет не хватать, он всегда может пойти к Штапферу. Услышат его или нет — вопрос другой. Однако, как принято говорить сегодня, — логистика ясна.

Вдохновленный и счастливый, Песталоцци помчался в Станц.

Его встретило абсолютно разоренное здание бывшего монастыря. Кроме стен в нем не было ничего. Надо было искать и покупать все: столы, стулья, кровати, одежду для будущих воспитанников…

«Строение, когда я прибыл туда, отчасти не было еще закончено, отчасти совершенно не приспособлено для устройства сиротского дома на значительное количество детей»[91], — свидетельствует сам Песталоцци.

С самых первых дней, даже часов пребывания в Станце Песталоцци приходилось быть не только директором и учителем, но уборщицей, ремонтником, казначеем…

Рядом не было никого.

Почему? — вправе спросить вы, дорогой читатель. Неужто многоуважаемый Штапфер не мог выделить денег хотя бы для нескольких учителей?

Мог. И, более того, — предлагал. И деньги, и конкретных людей.

Песталоцци категорически отказывался.

Но — почему, почему?

Тут ведь вот какое дело… Песталоцци не просто строил школу. Как и героиня его романа, Гертруда, он хотел построить дом. В казенное учреждение — да, можно приглашать кого угодно. А в собственный дом?

Свое одиночество в Станце сам Песталоцци объяснял как всегда прямо и четко: «Чем ученее и образованнее были те люди, с которыми можно было объединиться, тем меньше понимали они меня и тем неспособнее оказывались они даже теоретически усвоить основные положения, на которые я опирался»[92].

И главную задачу тоже формулировал предельно ясно: «Прежде всего я хотел и должен был приобрести доверие и привязанность детей. Если бы мне это удалось, то я с уверенностью ожидал бы, что остальное сложится само собой»[93].

Надо сказать, что, в результате, так и получилось.

Наш герой прекрасно понимал, что один плохой учитель может подорвать доверие ко всему делу. Даже и не учитель — просто взрослый человек, живущий в доме, сделает что-то не так, и дети уже не станут никому верить.

Дом — это не метафора того, что делал Песталоцци, но — суть. Мы ведь все относимся к своему дому почти как к живому существу, с трепетом, волнением, нежностью. Работа, офис — это другое, но дом — наше место силы, наш тыл.

Для несчастных и обиженных судьбой детей наш герой готовил не казенное учреждение, а место жизни. И ему были не нужны равнодушные взрослые люди.

Кого ему действительно не хватало — верной Анны. Жена была вынуждена остаться дома из-за болезни. Она считала себя обузой и не хотела в такой сложный момент обременять мужа.

Как в юности, они снова писали друг другу письма.

Надо признать, что на этот раз Анна не очень верила в успех «предприятия». Ей казалось, что муж слишком стар для такого дела, да и совсем не практичен. Тем более, как водится, на расстоянии все казалось еще более трагичным, нежели было на самом деле.

Жена готовила мужа к поражению. Успокаивала его заранее.

Нашего героя такой подход раздражал.

«Я не могу выносить твоего недоверия! — писал он Анне. — И потому пиши мне письма, полные надежды. Ты ждала тридцать лет, и подождать еще три месяца уже не особенно трудно»[94].

Песталоцци уверен: жена 30 лет ждала его педагогического успеха. Осталось совсем немного. И она не просто обязана верить в то, что делает муж, но и непременно транслировать ему эту веру.

Наш герой был абсолютно убежден: жена должна делать только то, что необходимо мужу. И всегда, в любой ситуации, даже порой вопреки собственному мнению поддерживать его.

У Иоганна Генриха Песталоцци не имелось иного взгляда на семейную жизнь. И, судя по тому, что он прожил с женой столько лет — Анну это вполне устраивало.

Понимал ли Песталоцци обреченность своего дела? Осознавал ли, что построить посреди бушующей революции дом любви и радости, о котором он мечтал, вряд ли возможно?

Не знаю. Иногда мне кажется, что жизнь приучила Песталоцци воспринимать неудачи как нечто естественное и нормальное. Он не просто был готов к провалу, но даже словно ждал его. Поэтому, когда случался провал, он не являлся неожиданным. Главное было до краха успеть сделать как можно больше.

Парадокс жизни Песталоцци заключался, в частности, в том, что предчувствие неуспеха не отнимало силы, а, наоборот, придавало их. Он словно знал: у него имеется короткий промежуток времени, за который необходимо сделать максимум.

А там — как Господь решит…

Что волновало нашего героя более всего в тот самый первый месяц?

Налаживание быта.

За учебный процесс он не волновался.

Во-первых, был хорошо подготовлен. Жаждал реализовать на деле все то, о чем писал в первом своем романе и многочисленных статьях.

Кроме того, Песталоцци абсолютно верил в то, что в каждом человеке заложены правильные природные задатки, и достаточно поместить детей — как он сам пишет — в «простую, но чистую домашнюю обстановку и домашние условия»[95] и создать хорошую, добрую атмосферу, как силы природы сами откроют в человеке желание и возможность получать знания.

Несмотря на кажущуюся романтичность такого подхода, он срабатывал всегда.

А теперь представим себе…

Зима. Мороз. Холодные каменные стены монастыря. Нет ни одного надежного сотрудника. Нет времени — дети должны приехать вот-вот. Нет мебели. В первые дни Песталоцци не остается ночевать в монастыре потому, что ему просто не на чем было спать.

И вот из всего этого в минимальные сроки надо создать «чистую домашнюю обстановку и домашние условия».

Это невозможно.

Но не сделать этого еще более невозможно.

Песталоцци почти не спит. Каким-то чудом добывает мебель, одежду, все необходимое… На несколько дней нанимает людей просто, чтобы они помогли убрать запущенный замок.

Решается пригласить на работу одного человека: экономку. Кто-то все-таки должен готовить, стирать, выполнять другую хозяйственную работу.

Чуть больше чем через месяц после приезда Песталоцци — 14 января 1799 года — в Станц прибыли первые дети.

Они приехали в дом. Их встречал Иоганн Генрих с экономкой.

Детей было около пятидесяти человек. По указанию Штапфера их собрали и привезли в монастырь.

«Многие поступили с закоренелой чесоткой, многие с проломленными головами, — писал Песталоцци, — шли в лохмотьях, полных насекомыми, худые, как скелеты, желтые и с оскаленными зубами, и в то же время со страхом в глазах; у некоторых лбы были в морщинах — признак недоверия и заботы, некоторые были наглы с привычками к попрошайничеству, льстивости и всякого лукавства; другие были подавлены бедствием, терпеливы, но недоверчивы, замкнуты и робки»[96].

Обратите внимание: Песталоцци не жалуется, не ахает-охает… Ничего подобного! Первое, что он начинает делать — пытается понять прибывших детей. Изучает их.

Сначала Песталоцци всех вымыл и накормил. Чем вызвал интерес.

Дальше начались будни.

Деньги на обучение давало государство. Поэтому задачи заработать не стояло, и Песталоцци мог отказаться от механического соединения обучения с трудом.

Он по-прежнему готовит людей для бедной жизни, давая им такие навыки и такие знания, которые помогут прожить нелегкую жизнь. В этом смысле революция не подействовала на нашего героя: он не верил в то, что бедняки смогут изменить свое положение. Значит, надо помочь им прожить ту жизнь, какая у них есть.

Как строилась жизнь в Станце?

Ложились рано — в девять часов. Песталоцци часто засиживался допоздна — писал. Расписание его жизни во всех созданных им учреждениях было одно и то же: он позже всех ложился и раньше всех вставал. С 6 и до 8 утра шли учебные занятия, затем до четырех дня — работа, с часовым перерывом на обед. После этого до восьми вечера — снова учеба.

Какого-то специального времени на отдых не предполагалось. Позже, в других своих школах Песталоцци выделял часы для активных занятий на воздухе. В Станце для этого времени не было.

Принцип его обучения всегда был таков: любые занятия — будь то обучение ремеслам или наукам — должны проходить интересно, весело, чтобы ученики радовались тому, что получают новые знания. В этом случае отдыхом для них будет просто перемена занятий.

По сравнению с другими школами его времени программа в Станце была расширена. Здесь преподавали уроки чтения и письма, гимнастику, пение и, разумеется, любимое нашим героем природоведение.

Самое большое количество учеников, которое было в Станце, — восемьдесят человек. Как мог один человек справиться с такой ордой? Как один учитель был в состоянии дать им знания?

Песталоцци объясняет: «Дети обучали детей. <…> Так как у меня не было сотрудников-учителей, я сажал более способного ребенка между двумя менее способными, он обнимал их, говорил им то, что знал, а они учились повторять за ним то, чего не знали. Они сидели рядом, искренно любя друг друга. Радость и участие одушевляли их, а обоюдно пробудившиеся в них внутренние силы вели их вперед в такой степени, в какой это только могло сделать взаимное обучение»[97].

Песталоцци в приюте в Станце. Гравюра И. С. Хеги. 1798 г.

Песталоцци среди детей-сирот в Станце. Рисунок Э. Климша. Иллюстрация в журнале «Die Gartenlaube». 1896 г.

Из детской среды сами по себе выделяются, скажем, те, кто хочет помогать учителю, и те, кому интересно помогать экономке готовить обед. Так работает принцип природосоответствия. Природа одного ребенка возбуждает его интерес к одному предмету, другого — к другому. Потом они делятся знаниями.

Это, конечно, не атмосфера школы, но атмосфера семьи, где дети хотят быть похожими на отца. Что делает отец? Делится своими знаниями. Значит, и мы будем стараться делать то же самое. Тоже ведь удивительное изобретение Песталоцци: когда знающий ученик делится знаниями с незнающим.

Однако сколько раз мы видели в фильмах и читали в книгах про школу всякие истории, где отличник пытается учить двоечника, и это только лишь порождает конфликты. Но у Песталоцци взаимопомощь и взаимообучение не порождали проблем, а, наоборот, создавали атмосферу дома, где старший брат помогает младшему.

Почему так?

Во-первых, принципиально важен пример учителя. Песталоцци учил радостно и никогда не обвинял учеников в лености, тупости и во всем том, в чем, в принципе, учителя любят обвинять своих учеников. Учил свободно, не демонстрируя своей власти. Дети брали пример с того, кого уважали и любили.

Во-вторых, ученики в Станце просто не знали, что знания могут быть поводом для хвастовства, им было ясно иное: если ты будешь делиться тем, что знаешь — тебя будут уважать. Исходили из этой логики.

Вот слова Песталоцци, которые, будь моя воля, я бы повесил в каждой школе мира, чтобы учителя не забывали: «Ребенок хочет всего, что он охотно делает. Он хочет всего, что делает ему честь. Он хочет всего, что вызывает в нем большие ожидания. Он хочет всего, что вызывает в нем силы, что заставляет его сказать: „Я могу это сделать“»[98].

Значит, задача учителя не заставить, а возбудить интерес ученика. Он легко возбуждается, если учителю самому интересно то, о чем он рассказывает.

Элементарное воспитание по Песталоцци, напомню, — это не когда педагог заставляет учить абзацы, цифры и прочее. А когда рассказывает о том, как устроен мир и отношения между людьми, — то есть обо всем том, что его самого интересует и с чем ученики сталкиваются каждый день в реальной жизни.

На своих лекциях и личных консультациях я всегда советую родителям идти к детям не с ответами, а с вопросами. Не надо, скажем, требовать: «Иди делай уроки!», куда лучше спросить: «Ты понимаешь, что будет, если ты не сделаешь уроки?» Не надо кричать: «Надень шапку!», куда лучше поинтересоваться: «Ты понимаешь, что случится, если ты шапку не наденешь?»

Почему это важно? Потому что родительские приказы отключают ум ребенка. А вопросы, наоборот, включают, учат маленького человека совершать собственный выбор и, соответственно, отвечать за него.

Только начав изучать биографию и наследие Песталоцци, я выяснил, что он делал ровно то же самое.

Например, когда его обнимали дети, называя при этом отцом, он вдруг спрашивал: «А можно ли лицемерить перед отцом?», «Правильно ли целовать меня, а за моей спиной делать то, что меня огорчит?»

Или, когда речь заходила о бедствиях страны, а кто-то продолжал веселиться, Песталоцци спрашивал: «Разве не добр Бог, подаривший нам сострадание?»

Так, вместе с образованием, происходило воспитание. Ненароком. Ненавязчиво. Без насилия.

В Станце еще и потому не отводилось время на отдых, что Песталоцци боялся предоставлять этих сорванцов самим себе. Он так выстроил жизнь в доме, что все дети время были чем-нибудь заняты.

Великий педагог прекрасно понимал: для ребенка выпасть из общего коллектива — беда. Когда все живут «так», вдруг начать жить «сяк» — невозможно и страшно. И, скажем, если все занимаются делом, ты не сможешь валяться на кровати.

Вот это, конечно, удивительно сочетается: с одной стороны, воспитание коллектива, а с другой — повышенный интерес к индивидуальности каждого ученика.

Картина вырисовывается весьма идиллическая. На самом деле, Песталоцци, разумеется, и сердился, и злился. И даже применял телесные наказания. Он мог дать ребенку подзатыльник, тот улетал в другой конец коридора, Песталоцци бежал к нему, падал на колени и начинал просить прощения. Такое тоже бывало.

Главный страх, даже ужас наказания для маленького человека состоит ведь не в его строгости, а в его несправедливости. Ребенок прекрасно понимает: отец имеет право его наказывать. Более того, сам факт наказания для ребенка есть свидетельство того, что им занимаются, о нем думают, и даже, если угодно, о нем заботятся. Маленького человека оскорбляет, когда его наказывают ни за что или непонятно за что. Именно в этом случае в нем растет ощущение несправедливости мира.

Песталоцци всегда объяснял причину наказания. И никогда не стеснялся просить прощения. Человек невероятно эмоциональный, он мог, сорвавшись, дать пощечину, а уже через минуту целовать ребенку руки.

«Ни одно из моих наказаний не вызывало упрямства, — вспоминал наш герой, — ах, они радовались, когда я, спустя некоторое время, протягивал им руку и снова целовал их»[99].

Тут ведь вот какое дело… Дети, пожалуй, могут простить все, кроме фальши, а вот этого у их отца-педагога не было вовсе. Чтобы он ни делал — делал искренне.

Поэтому, когда однажды Песталоцци спросил детей: «Дети, как вы считаете: могу ли я избавить вас от всего плохого, что есть в вас, без пощечин и наказаний?» — все дружно попросили сохранить наказания.

Поскольку в самом факте наказания не было ничего оскорбительного, оно превращалось в игру. Игру, которая явно приносила пользу.

Дети были трудные, многие — сломленные. У большинства из них не было опыта доброго отношения к себе. Они не ждали от мира ласки и справедливости. И, понятно, сразу поверить в них не могли.

«Дети не очень-то легко верили в мою любовь»[100], — позже признается Песталоцци.

К тому же у некоторых детей были родители, и те не всегда принимали методы Песталоцци. Даже сам вид взлохмаченного, вечно бегущего, эмоционального педагога не вызывал доверия. Эти люди легко могли бы простить учителю пьянство — к этому привыкли, но то, что их дети хохочут на уроках, — вызывало подозрение. То, что они с восторгом (а не со скукой) рассказывают о занятиях — не только подозрение, но еще и ревность.

А когда они стали говорить матерям, что в приюте им живется лучше, чем дома, и просили не забирать их на ночь домой, — это вызывало нешуточный гнев.

Некоторых из приюта забирали, и они, плача, уходили.

Смиряя гордыню (что давалось ему очень тяжело), Песталоцци объяснялся, даже просил у родителей прощения неизвестно за что. Ему было важно, чтобы дети не уходили. Он был уверен: раскрывая их природу, не только поможет им получить знания, но и ощутить свою жизненную силу, столь необходимую в той нелегкой жизни, которая им предстоит.

Не обращая внимания на родительские вздохи, на недоверие детей, он снова и снова пытался завоевать их любовь и доверие… чем? А тем, что у него было — любовью. Любовью, которая превращала его из воспитателя в отца. Отца восьмидесяти детей.

Сначала обними плачущего, а уж после выясняй, от чего он рыдает…

Конечно, всему можно — и нужно — учиться у нашего героя. Но вот эта нежность, любовь… Откуда берется? Как остается в сердце человека, несмотря и вопреки?

Прочитайте, пожалуйста, эти, наверное, самые знаменитые и самые часто цитируемые слова Иоганна Генриха Песталоцци. Если вы сможете прочесть их без комка в горле, без слез — поздравляю, у вас прекрасные нервы.

«Моя рука лежала в их руке, мои глаза смотрели в их глаза. Мои слезы текли вместе с их слезами, и моя улыбка следовала за их улыбкой. Они были вне мира, вне Станса, они были со мной, и я был с ними. У меня ничего не было: ни дома, ни друзей, ни прислуги, были только они. Когда они были здоровы, я находился среди них; были они больны, я был около них. Я спал вместе с ними. Вечером я последний шел в постель, и утром я первым вставал»[101].

В холодном и пустом замке монастыря Песталоцци удалось-таки создать мир любви и добра, — совершенно отличный от того жестокого мира бесконечных перемен, к которому привыкли дети революции.

Понятно, что на воспитанников решающим образом влияли законы того мира, который создал их учитель. Стыдно ничего не делать, когда все вокруг постоянно чем-то заняты. Стыдно быть злым, если все вокруг добрые. Да попросту говоря: стыдно быть плохим, если все вокруг стараются быть хорошими.

Подводя итоги своей жизни в Станце, Песталоцци напишет: «Моя главная цель была в первую очередь направлена на то, чтобы воспользовавшись пробудившимся в детях впервые чувством, вызванным их совместной жизнью, и начавшимся развитием их сил, сделать детей братьями, сплотить весь дом, словно одну большую семью. <…> Я довольно счастливо достиг этой цели…»[102]

Красиво, здорово сказано, но, если говорить совсем честно: я не до конца понимаю, как у Песталоцци все это получилось? Как его хватало на всё и на всех? Как он отдыхал, наконец, откуда брал силы — этот очень взрослый и не совсем здоровый человек?

А как Пушкин писал стихи, а Чайковский — музыку? Как Станиславский ставил спектакли, а Толстой сочинял романы? Можно попытаться понять, разобрать систему, определить законы… Но все равно: где есть гений — там непременно существует и тайна. Непостижимость. Невероятность существующего, которая, собственно, и отличает гения от прочих.

Поэт делает стихи, композитор — музыку, режиссер — спектакли, прозаик — романы.

Что делает воспитатель?

Воспитатель делает людей.

Они — результат его деятельности.

Случилось так, что по соседству со Станцем французы сожгли село Альтдорф, его жителей подозревали в помощи восставшим.

Песталоцци собрал своих воспитанников:

— Альтдорф сгорел. Может быть, в эту минуту по пожарищу бродят около сотни детей без крова, без пищи, без одежды… Хотите ли вы им помочь? Но для этого каждому из вас придется больше работать, получать меньше еды и поделиться своей одеждой с новичками.

Ни один ребенок не возражал. Все спокойно и с достоинством вошли в положение других детей и были готовы потесниться.

Все 80 человек. Как один.

Вам нужны комментарии?

Иоганн Генрих Песталоцци мог создавать свой мир, но оградить его от мира внешнего был не в состоянии.

Столь любимые нашим героем французы летом 1799 года проиграли какое-то очередное сражение австрийцам и заняли Станц. Монастырь им понадобился для госпиталя. Солдаты просто вошли в здание и потребовали всем убираться. Они слушать не хотели никаких возражений, — за ними была сила.

Нашему герою было предписано в считаные дни освободить монастырь для госпиталя.

Есть свидетельство, что, увидев первого французского солдата, вошедшего в монастырь, Песталоцци начал его… выталкивать из помещения. Почему вооруженный воин его не убил — загадка.

Так, буквально в один миг, отец снова остался со своими детьми в чистом поле.

Несколько дней потратил Песталоцци на то, чтобы для максимального количества детей найти дом. Сначала обращался к своим знакомым, к родителям тех детей, которые ходили в приют, потом — к совершенно незнакомым людям.

Кого-то удалось пристроить.

Большинство же он отправил, как говорится, куда глаза глядят.

Можно ли передать словами то, что испытывал он в этот момент?

Ему 53 года. По тем временам — старик.

И его дело опять рухнуло. Все его теоретические выкладки получили абсолютное практическое подтверждение. Он понял, что нашел единственно правильный путь в воспитании.

И что? Человек с ружьем разрушил будущее. Разрушил жизнь.

Как мне, биографу, описать степень отчаяния моего любимого героя? Где я могу отыскать слова?

И я нашел их! Как ни странно (а может, и не странно вовсе), у другого гениального педагога Януша Корчака.

В Варшавском гетто Януш Корчак вел дневник, и, когда приходилось особенно трудно, он придумывал молитвы от лица то ребенка, то старика, то даже от лица горя…

Слова одной из этих молитв, на мой взгляд, очень точно передают состояние Песталоцци, изгнанного из Станца: «Ты всемогущ, а правда беспомощная сражается с бескрайним океаном лжи. Справедливость закрыла глаза. Все в человеке двуличном ложь, все, кроме клыков и когтей. Вот и рычу я на Тебя, как пес хищный, готовый к прыжку, готовый вцепиться, кровавым глазом нацеливаюсь — в пустоту впиваюсь. Поэтому верую, что Ты сотворил и направляешь, чтобы я мог Тебе богохульствовать»[103].

Если бы отчаянию можно было бы написать гимн, то это — он.

Отчаиваться? Да. Страдать? Безусловно. Живой ведь человек.

Но падать? Сходить со своего пути? Опускать руки? Предавать мечту?

Не дождетесь!

В 1799 году Песталоцци уезжает из Станца к своему другу и первым делом пишет книгу «Письма к другу о пребывании в Станце».

Как мы уже говорили, Песталоцци принадлежал к тем удивительным людям, которые не отличают победы от поражений. Разумеется, в «Письмах» есть и строки отчаяния — живой же человек все-таки, но в основном Песталоцци описывает свой опыт — немного в Нейгофе, больше — в Станце.

Рассказывает будущим поколениям о своих обретениях (в основном) и ошибках (немного). Он убежден: этот опыт пригодится. Его педагогические открытия необходимы для улучшения человечества.

Когда-то писательская работа спасла его от нищеты и в корне изменила отношение к нему общества.

Дар писателя, желание писать всегда помогали ему не просто выживать, но жить. Как любой пишущий человек, оставаясь наедине с листом бумаги, он ощущал свою силу и не ощущал одиночества. Все свои проблемы во взаимоотношениях с судьбой он решал с помощью пера и бумаги. Будущее становилось ясным. Фантазии казались реализованными.

Тоненький лист бумаги — плот, на котором можно спастись в любые житейские бури и непременно выплыть в будущее.

Читая «Письма», ты с трудом понимаешь, что их писал человек, которого абсолютно несправедливо лишили любимого дела и средств к существованию. Перед вами — если угодно — пособие по созданию народной школы. Ни тебе ностальгии, вполне объяснимой в данном случае. Жалоб нет совсем. Слез и печали — совсем чуть-чуть.

Значительно позже Песталоцци напишет, что Станц «предоставил мне простор для накопления решающего опыта»[104]. Именно это ощущение пронизывает «Письма».

Понимаете, да? Для кого-то, наверное, то, что случилось с нашим героем в Станце, было бы трагедией, доказательством несправедливости мира.

Для нашего героя — опыт.

Господь не ошибается. Все, что Он нм делает — необходимо.

Мне вообще кажется: когда у человека есть цель и он движим призванием, — все, что происходит в его жизни, воспринимается, как ступеньки, ведущие к цели.

Всегда — вверх, даже когда окружающим кажется, что ты не просто пошел, но рухнул вниз.

Веру в Бога, в себя, в свое призвание сломить невозможно.

Жизнь нашего героя тому — абсолютный пример.

Станц не разрушил желания Иоганна Генриха Песталоцци стать педагогом, но лишь укрепил его.

Песталоцци покидает Станц накануне своего 55-летия…

Часть девятая. Бургдорф: попытка учительства

Вот состояние нашего героя зимой 1799 года, описанное им самим: «Как потерпевший кораблекрушение уже видит землю и дышит уже верой в жизнь, но вдруг противным ветром снова откидывается далеко в безбрежное море, восклицая в страшном отчаянии — „зачем я не умер!“ и все — так не опускается на дно, открывает усталые глаза, снова оглядывается, и снова ищет берег, а увидев, напрягает до окоченелости свои члены, — так же было и со мной»[105].

Что же видит «тонущий» пожилой человек, вглядываясь в даль?

Как уже нередко случалось: абсолютную бесперспективность собственной жизни.

Да, он известный писатель. Книги его хорошо распродаются в немецкоязычных странах, переводятся на английский и французский. Его узнают в кабачках и обсуждают с ним вопрос, который до появления истории Лингарда и Гертруды мало кого волновал: действительно ли детей надо воспитывать? «А что, просто бить — недостаточно? Нас же только били? И ничего — выросли и живем нормально. Как все». И еще все время спрашивают про самостоятельность женщины… К выводу о том, что женщина может быть самостоятельной, а у матери, оказывается, существует высокое предназначение — улучшать нацию, — посетителям трактиров привыкнуть, пожалуй, еще сложнее, чем к собственной роли воспитателей потомства.

Он не бедствует. Анна успокаивает его: мол, жизнь хорошо сложилась, теперь можно спокойно встретить старость, которая уже, собственно говоря, пришла.

Только вон там, вдали, кажется, где-то совсем далеко, за грудой проблем, невозможностей и неясностей, возвышается господин Призвание и манит к себе. Этот призыв невозможно не заметить, не откликнуться на него нельзя.

Вместо того чтобы спокойно отдыхать в своей усадьбе, писать новые романы и вкушать славу, наш герой делает то, чего от него не ожидает никто.

Он идет к Штапферу и просит, скорее, требует направить его на любую преподавательскую работу.

Штапфер отнекивается:

— У нас нет возможности дать тебе приют, школу… Ни финансовой, никакой иной — нет! Нет ни зданий, ничего нет!

Как позже выяснится — все есть. Но Штапфер боится: и непредсказуемости, и странностей своего друга; и того, что никто не поймет: почему после закрытия одного учебного заведения человеку, да еще без образования, сразу дают другое.

Песталоцци повторяет, что готов взяться за любую преподавательскую работу.

— За любую, — подчеркивает он. — Абсолютно неважно, в каком именно качестве, но мне необходимо войти в класс, где меня ждут дети.

То ли Штапфер понимал, что от его друга просто так не отделаться; то ли действительно считал, что педагог такого уровня должен трудиться; то ли еще какая-то недоступная нам причина двигала этим человеком, однако министр науки, искусства, строительства и дорог внял просьбе своего товарища.

Писатель и журналист Иоганн Генрих Песталоцци направляется в город Бургдорф, на должность — внимание! — помощника учителя.

Ни директором, ни даже педагогом, а — на самую низкую в педагогической иерархии работу: помощником учителя. Ниже, наверное, находится только уборщица школы.

Понимаете, да?

Всеевропейски известный писатель, создавший и к тому времени уже обнародовавший в знаменитом романе свою принципиально новую систему воспитания; известный человек, которого узнают посетители кабаков, — едет в маленький городок, чтобы трудиться помощником учителя!

И не потому, что его заставляют или ссылают. О нет! Он сам хочет этого настолько сильно, что добивается этой «должности» у министра!

«Я прибыл в Бургдорф, глубоко потрясенный тем, что судьба вынудила меня покинуть Станц»[106].

В таком настроении едет. Не в боевом, прямо скажем.

Однако едет, потому что господин Призвание манит.

И еще потому, что надеется, — не вечно же быть помощником, из этой затеи может еще получиться что-то неожиданное и интересное. (Как, впрочем, потом и вышло.)

И все-таки, думаю, главное, им движет абсолютное понимание того, что лишь работа, дети — это тот берег, за который он, тонущий, только и может зацепиться.

Позже, размышляя об этом тяжелом периоде своей жизни, наш герой придет к совершенно неожиданному выводу: «В старости мне приходится даже радоваться, что мне дают возможность начать службу с самых низших должностей. Все мои действия и все мои стремления направлены на поиски столбовой дороги, преимуществом которой является то, что она имеет прямое направление…»[107]

Все та же логика: что Бог ни делает, все к лучшему. Самая низшая должность? Это прекрасно! Главное не это, а отыскать в жизни свою столбовую дорогу. И если случилось это счастье — так и шпаришь по ней, и ничто тебя остановить не в силах.

Бургдорф — симпатичный маленький городок неподалеку от Берна. Известен он, пожалуй, только одним: здесь был изобретен знаменитый сыр «Эмменталь», названный так в честь реки Эмме, на которой стоит Бургдорф.

Сегодня здесь проживает не более 16 тысяч человек. Знаменитый замок как стоял во времена Песталоцци, так возвышается на холме и сегодня. Как текла здесь когда-то тихая неспешная жизнь, так и сегодня проистекает.

В таких маленьких городах — будь это в Швейцарии, России или в любой другой стране — ничего не меняется веками.

Наш герой получает место помощника учителя в школе, которую возглавляет малограмотный сапожник Самуил Дизли.

Тут стоит непременно заметить, что сама жизнь, деятельность и, конечно, работы Песталоцци заставили сначала Швейцарию, потом — немецкоязычный мир, а потом и всю Европу (о встрече нашего героя с Наполеоном и Александром I поговорим позже) относиться к образованию и воспитанию детей как к делу государственному, то есть чрезвычайно важному. Уже в одном этом — огромная заслуга Иоганна Генриха Песталоцци.

Но в то время обучение в школах, как мы уже говорили, являлось делом довольно формальным: поскорее бы закончил ребенок эту учебу и — на работу, деньги зарабатывать! Поэтому то, что малограмотный сапожник руководит школой, никого не удивляло.

Песталоцци умел общаться с детьми так, что они сразу начинали его любить. Любовь вспыхивала мгновенно. Учащиеся бегали за учителем, задавая бесконечные вопросы, на которые получали спокойные и точные ответы.

Дети с удовольствием посещали уроки Песталоцци. На его уроках можно было смеяться и радоваться. Учение оказалось делом не только нужным, но и увлекательным!

Когда же дети приходили к Дизли, их словно подменяли — они становились угрюмы и пассивны. Они ждали, когда можно будет уйти к любимому Песталоцци.

Какому руководителю такое придется по душе?

У Самуила Дизли была своя, с позволения сказать, «педагогическая доктрина». Он был убежден: детей надо учить или сапожному делу, или каким-то иным ремеслам, с помощью которых впоследствии можно зарабатывать деньги. А чтение, счет, тем более природоведение — совершенно бессмысленные науки, вовсе не нужные детям бедняков. Про познание самого себя и окружающего мира Дизли вообще никогда не думал: это были неясные, а потому — бессмысленные слова.

Песталоцци сапожника раздражал. Как раздражает любой профессионал начальника-профана.

Однако просто выгнать его Дизли не мог: у Песталоцци была бумага от министерства. И тогда сапожник начал делать именно то, что всегда делают в подобных случаях неумелые люди, — начал своего помощника изводить.

Придирался к его внешнему виду — был убежден, что помощник учителя обязан выглядеть солидно, а не ходить в помятых штанах с подтяжками. Считал, что наш герой предоставляет ученикам слишком много свободы, что на его занятиях не устанавливается должная дисциплина, дети слишком распущены. И вообще бесконечно учил Песталоцци преподавать, делал ему замечания, считал, что наш герой дает слишком много лишних, ненужных для будущей жизни знаний.

Особенно упирал на то, что дети не особо уважают помощника учителя, потому что уважать, в представлении Дизли, значило бояться, а дети явно не испытывали в отношении Песталоцци никакого страха.

Да и грамотность нового помощника вызывает вопросы… Дизли начал распускать слухи среди родителей, что новый педагог не умеет как следует ни читать, ни писать.

То, что сам Самуил был человеком малограмотным, — привычно и никого особо не волнует. Самуил Дизли — директор школы и учитель, а Песталоцци — всего лишь какой-то помощник. То, что позволено начальнику — директору, категорически запрещено его подчиненному. К тому же Дизли — свой, привычный, а этот — пришлый невесть откуда…

Одновременно забавная и трагическая ситуация: никому не ведомый, малограмотный, необразованный сапожник хочет отнять у великого педагога право на преподавание.

Но, увы, история человечества предоставляет нам немало примеров того, как малограмотные и никчемные люди изводили, а то и побеждали образованных, а часто — и великих.

Работать в таких условиях становится невозможно. Песталоцци начинает раздражаться, и это состояние, увы, иногда переносится им на детей.

Песталоцци едет к Штапферу и просит перевести его в другую школу.

Заметим: он не требует, чтобы Дизли уволили, а его самого поставили на место директора. Никогда в своей жизни наш герой не боролся против конкретных людей или за конкретное место под солнцем. Песталоцци просит, чтобы его перевели, пусть даже на ту же должность, но в другую школу.

Позиция, конечно, «красиво-благородная», но я лично вовсе не убежден, что правильная. Подозреваю, если бы наш герой поставил цель победить Дизли, то, вполне вероятно, смог бы ее достичь. Уверен: Песталоцци удалось бы убедить любящего его Штапфера уволить Дизли. Тем более революционное время, как известно, все спишет. И тогда дети получили бы хорошую школу и чудесного директора. В конце концов, если сапожник не будет учить детей — это ведь по большому счету справедливо, не так ли?

Мне кажется, в таком подходе существует определенная логика. Но это не логика Иоганна Генриха Песталоцци.

Он всю жизнь боролся только за одно-единственное — за свое право войти в класс, где ждут его ученики.

Есть люди, которые делают карьеру — дай им Бог здоровья.

Гении, как правило, делают не карьеру, а жизнь. Иоганн Генрих Песталоцци, без сомнения, был гением.

Его перевели, все тем же помощником, в другую школу, которой руководила некая мадам Штэнли.

О ней нам известно довольно мало, однако мы точно знаем: мадам Штэнли не особо интересовалась делами школы, а потому не боялась конкуренции. Главным для нее было, чтобы в школе все сияло чистотой, чтобы дети регулярно посещали занятия и не ленились.

К Песталоцци на занятия дети ходили охотно. В мире дистиллированной чистоты странный учитель в вечно мятых штанах, всклокоченный, постоянно машущий руками, казался каким-то странным пришельцем. Но Штэнли, отдадим ей должное, закрывала на это глаза. Главное: дети ходят в классы, занятия идут и, что важно, никто не жалуется.

Работать у мадам Штэнли Песталоцци нравилось. Жизнь омрачало одно: страх увольнения.

«Я чувствовал себя счастливым, — свидетельствует наш герой, — но поначалу я был как бы напуган. Я все время боялся, что меня выгонят из моей комнаты в школе (курсив мой. — А. М.). Это, вероятно, делало меня еще более неловким, чем вообще. И когда я вспоминаю о том огне и той жизни, с какими я на первых порах моей работы в Станце строил себе какой-то чудесный храм, а затем — ту робость, с которой я, соответственно требованиям моего ремесла, вползал в школьное ярмо, — я почти не понимаю, как мог один и тот же человек делать одно и другое»[108].

Невероятно, не так ли?

54 года; автор теории воспитания, напечатанной в романе, который вышел большим тиражом; любимец детей; наконец, — личный друг министра, — и боялся, что ему запретят преподавать.

Уже столько раз рушилось то, что он создал, что страх потери поселился в душе, казалось, навечно и мешал свободно дышать.

Представим себе, каково это: будучи мастером, дрожать, что тебя могут в любой момент выгнать; сдерживать себя на уроках, чтобы не позволить лишнего.

Педагог, который был убежден: только свобода от страха может помочь любому ребенку получать знания, сам вынужден постоянно оценивать себя, живя в страхе потерять эту, предельно не престижную работу, которая дает главное — возможность учить детей.

Несмотря на все объективные, а более — субъективные проблемы, Песталоцци удалось добиться в школе мадам Штэнли серьезных результатов, которые вскоре оценят, что кардинальным образом изменит его жизнь.

Что же он такого делал? Работал по своей системе. Заинтересовывал, не отступая от своего метода природосоответствия. Не боялся играть с учениками, но в такие игры, которые помогали развивать и сердце, и разум.

За несколько лет до начала работы в Бургдорфе Песталоцци в одном из своих писем дал совет, который очень хорошо помогает понять принцип работы нашего героя с маленькими детьми.

«Разрежьте Вашему мальчику бумагу на куски неравной величины и с неравными углами, но таким образом, чтобы с помощью наметанного глаза можно было все эти куски собрать и соединить в одно целое, — и Вы заставите его больше поработать головой и лучше разовьете рассудок, чем применяя большинство обычных многословных упражнений, при помощи которых наш книжный век хочет добиться от молодежи, я бы сказал противоестественно, скороспелых плодов, что… всегда кончается неудачей»[109].

Замечу, никаких лего и пазлов нет в магазинах. Это все Песталоцци придумывал сам.

Игра. Естественность. И тогда — понятность.

Любая цифра — неясная абстракция, пока перед ребенком не положить реальные предметы, скажем, три груши или три яблока. Тогда для него становится ясно, что такое цифра «три» и почему она больше, чем цифра «два».

Книга — это прекрасно. Она дает множество правильной информации для души. Но в первую очередь надо объяснять не то, что маленький человек прочел, но то, что он видит в реальности. Объяснять окружающий мир, окружающие отношения, окружающих людей.

Это ведь уроки деда: смотри на мир внимательно и старайся понять, что ты там видишь. Тоже ведь своего рода игра. Но какая полезная и важная!

«Человек научается считать в тысячу раз правильнее, если он сначала поймет реальные различия чисел на предметах, чем когда различию чисел его учат путем заучивания наизусть таблицы умножения до того, как он сам увидит и поймет реальное различие этих отношений на предметах»[110], — настаивает Песталоцци.

Изучение любой науки не следует отделять от природы и от жизни. Если любой вывод зрим, ощутим, если угодно — осязаем, а значит, понятен ребенку, — учиться становится интересно.

Познание мира — естественное, природное качество человека, считал Песталоцци. И потому, если ребенку на уроке становится скучно, то это происходит не потому, что он ленив, а потому, что учитель не смог рассказать так, чтобы было интересно.

«Мой первый принцип заключается в том, что мы лишь в той мере можем хорошо воспитать ребенка, в какой знаем, что он чувствует, к чему способен, чего он хочет!»[111] — восклицает наш герой.

Это подход революционный в то, да, увы, и в наше время: сначала наблюдай, изучай, а потом — учи.

Мадам Штэнли, как и сапожник Дизли, как и сотни учителей в Швейцарии, как и миллионы учителей по всему миру сегодня, — в центр обучающего процесса ставила себя, педагога. Педагог, главный не только потому, что может делать замечания и оценивать, но и потому, что дает те знания и так, какие и как считает нужным.

Когда мой сын учился в школе, он спросил учительницу: «Зачем учить таблицу умножения, если у каждого есть телефон, а в нем — калькулятор?» «А вдруг ты окажешься на необитаемом острове?» — вопросом на вопрос ответила педагог. «А если обойдется? — резонно возразил сын. — Среди моих знакомых нет ни одного, кто бы угодил на необитаемый остров».

Вот логика школы: учить надо потому, что учить необходимо. И учить надо так, как велит учитель. Это не обсуждается. Точка. Эта логика, увы, проверена веками.

Песталоцци предлагал и, что важно, использовал в бургдорфских школах совсем иной принцип: в центре обучающего процесса стоит ученик. Учитель узнает, изучает ребенка, чтобы двигаться в обучении от его потребностей, более акцентируя на том, что интересно ученику, а не на том, что представляется важным учителю.

Нельзя учить всех всему. Это антипсихологично. Нужно обучать ребенка тому, к чему у него есть склонности. Только так можно поддержать естественную, природную тягу ученика к познанию.

Песталоцци исходил из того, что если ребенок заскучал — это сигнал педагогу: ты что-то делаешь не так, ты не понял, на что способен и что хочет твой ученик. Изучай его полнее! Будь к нему внимательнее! И тогда он сам подскажет тебе, учитель, что надо делать, чтобы обучение происходило заинтересованно.

В центре процесса ученик, а не педагог.

Такой подход давал поразительные результаты, причем довольно быстро.

Ученики ходили на занятия с удовольствием, что по тем (да и по нашим) временам — невероятно. К тому же было очевидно, что они получают знания не только легче, но и полнее.

Молва о писателе, который необычно учит детей, на чьи уроки дети ходят с удовольствием, что не мешает им показывать отменные знания, — покатилась по стране и докатилась до Иоганна Фридриха Гебарта.

Гебарт — фигура примечательная, в те годы очень и очень известная. Знаменитый философ. И не менее знаменитый педагог.

Практик, преподающий в университете, которого даже иногда приглашали в богатые семьи помочь воспитанию детей.

Теоретик, придумавший свою, надо сказать, весьма четкую педагогическую систему, за что в различных словарях он абсолютно справедливо именуется как «один из основателей научной педагогики».

Его взгляды сильно отличались от взглядов нашего героя. В основе системы Гебарта лежит деление методов управления детьми на основные и вспомогательные. К основным относятся: угроза, надзор, приказание, запреты, наказания, телесные наказания. К вспомогательным: авторитет, любовь.

Само словосочетание «методы управления детьми» для нашего героя невозможно: он никогда не ставил своей задачей детьми управлять. Кроме того, считал, что главное — это как раз любовь, а то, что его именитый коллега считает основным — меры вынужденные, к которым прибегать можно лишь в крайнем случае, желательно превращая наказание в игру.

Напомню расстановку сил: Иоганн Фридрих Гебарт — известнейший авторитет в области педагоги. Иоганн Генрих Песталоцци — помощник учителя в небольшой школе.

Гебарт, видимо, был человек любопытный, ему захотелось поглядеть, как известный писатель реализует на деле свою систему, и он отправился в Бургдорф, чтобы посетить уроки Песталоцци.

Разумеется, Гебарту понравилось не всё. Он был неприятно поражен той свободой, которая царила на уроках. Он категорически не мог принять того, что ученики разговаривают с Песталоцци как с равным, могут даже перебивать учителя и спорить с ним. Угроз, приказаний, телесных наказаний, другими словами, всего того, что он считал главным — знаменитость на уроках в Бургдорфе не увидел вовсе.

Как отнесся Песталоцци к приезду столь известного человека, прекрасно понимая, что от его вердикта во многом зависит его судьба? С понятным волнением. Не разделяя взглядов своего именитого коллеги, Песталоцци уважал Гебарта уже хотя бы за то, что тот всерьез занимается теорией педагогики. Да, у педагога-философа — совершенно иные позиции. Но сам факт того, что он думает о воспитании детей, понимает всю серьезность проблемы образования и практически работает со студентами университета, — уже заслуживает уважения.

Кроме того… Еще раз вспомним о странном парадоксе нашего героя: будучи невероятно неуверенным в себе человеком, Иоганн Генрих Песталоцци был совершенно убежден в правильности своей системы образования и воспитания. Она казалась ему абсолютно и единственно естественной и правильной. У него имелись основания надеяться на то, что, увидев ее в действии, такой профессионал, как Гебарт, не сможет ее не оценить.

Так, собственно говоря, и случилось.

Отдадим должное философу-педагогу: в работе Песталоцци он увидел принципиально новый подход, который приносит серьезные результаты. Дети преображаются на занятиях, и им, без сомнения, нравится сам процесс получения знаний. К тому же Гебарт устроил ученикам Песталоцци небольшой экзамен и убедился, что их знания весьма высоки, значительно выше, чем у их ровесников в других учебных заведениях.

Для Гебарта являлось совершенно очевидным, что «помощник учителя» — не та должность, которой достоин педагогический талант Песталоцци. И, вернувшись из Бургдорфа, он первым делом пошел в министерство к Штапферу. Педагог-философ счел совершенно необходимым, чтобы в Бургдорф выехала министерская комиссия и решила дальнейшую судьбу Песталоцци.

О такой комиссии просила и мадам Штэнли, которая не очень понимала: радоваться ей или расстраиваться тому, что происходит в ее школе. Во всяком случае, брать на себя ответственность за происходящее ей совсем не хотелось: пусть начальники сами решат — хорош ее помощник или нет.

Комиссия… Пугающее слово. Наш опыт, дорогой читатель, убеждает в том, что комиссия выезжает не столько разбираться, сколько снимать кого-то или что-нибудь закрывать.

Между тем в русской интерпретации слово «комиссия» означает просто «группа сведущих лиц». Происходит оно вовсе не от слова «снимать», а от латинского commissio — соединение.

Никакой, как видите, отрицательной коннотации.

Итак, «группа сведущих лиц», которых направил Штапфер, явилась в Бургдорф для того, чтобы проверить работу простого помощника учителя в школе.

Первое, что они увидели, — радостных, улыбающихся детей, которые явно охотно и даже весело направлялись на урок к Песталоцци. Затем посетили сами уроки и убедились: дети легко воспринимают материал, и на уроках их радость никуда не девается.

После этого, разумеется, проверили знания учеников и констатировали: дети знают больше, чем их одногодки, обучающиеся в других школах.

Свои выводы комиссия сделала, написав Песталоцци письмо: «Насколько мы можем судить, вы исполнили все, что обещали, когда говорили о применении вашего метода… Удивительный успех ваших учеников, достигнутый при самых разнообразных способностях каждого из них, ясно убеждает, что из всякого ребенка может быть что-нибудь сделано, если учитель сумеет понять особенности его умственных способностей и психологически верно примется за их развитие»[112].

В отчете, который комиссия представила в министерство, выражались восторги не только умению самого Песталоцци, но и его системе. Удивительным образом высокая комиссия поняла ее суть: «Учитель не является ученикам чем-то высшим, как это обыкновенно бывает, — он минуту за минутой переживает с детьми, и со стороны кажется, что не он их учит, а сам с ними учится (курсив мой. — А. М.). Система так целесообразна и дает такие результаты, что введение ее было бы желательно для всей Швейцарии»[113].

Это была более чем серьезная и веская похвала. И — говоря языком газетных штампов — она открывала огромные перспективы.

Революционное время — не только кровавое, но и бюрократическое: время комиссий, резолюций, бумажек и прочее. Если бы философ-педагог отрицательно отозвался о работе Песталоцци или если бы что-то не понравилось комиссии, — так и трудился бы гений помощником учителя долгие годы.

Удивительно, что судьба великого педагога зависела от людей, которых мы сегодня и знать не знаем.

Но все получилось хорошо. Мадам Штэнли похвалили за то, что она дала возможность Песталоцци на практике осуществить свою теорию. А наш герой пошел на повышение: ему разрешили работать в качестве самостоятельного учителя во второй мужской школе Бургдорфа.

Гений педагогики добился разрешения самостоятельно преподавать в 54 года — том возрасте, в котором сегодня готовятся к пенсии.

А как же Нейгоф и Станц? Все забыто?

Нет.

Новая революционная бюрократия требует: если человек работает помощником учителя — пусть он даже уже руководил двумя учебными заведениями — он все равно обязан получить официальное разрешение на самостоятельное преподавание. Эти формальности должны быть соблюдены. Для начала.

Однако Филипп Альберт Штапфер отлично помнит и успехи своего товарища в Станце, и то, что учебное заведение пришлось закрыть не из-за неумения Песталоцци, а в силу трагической случайности.

Ознакомившись с предельно положительным отчетом комиссии, а также, переговорив с Гебартом, и убедившись, что известный человек относится к деятельности Песталоцци, в целом, положительно, Штапфер вдруг — именно, что называется, на этом самом месте — вспомнил, что в Бургдорфе имеется пустующий замок. Почему бы не передать его Песталоцци для создания учреждения, подобного приюту в Станце?

Только не спрашивайте меня: отчего бы не сделать этого сразу? Зачем надо было заставлять Песталоцци работать помощником учителя у несведущих людей? Для чего проверять деятельность Песталоцци, хотя Штапфер прекрасно был осведомлен о способностях и умении педагога Песталоцци?

Все объясняется предельно банально: министр не хотел брать ответственность на себя.

Да, вины Песталоцци не было в том, что учреждение в Станце закрылось, но ведь закрылось… И после этого открывать другое? Почему? Просто потому, что Песталоцци — знаменитый писатель? К тому же наш герой — человек непредсказуемый, неясный. Мало ли что взбредет ему в голову. А тут — пожалуйста — мнение известного специалиста плюс заключение высокой комиссии.

Самое время вспомнить о пустующем замке…

Замок передается Песталоцци, и ему предлагается открыть там Бургдорфский педагогический институт.

Позже Песталоцци напишет: «Долго, слишком долго пришлось мне ждать сочувствия эпохи и ближайшего окружения, в котором я жил. Со всей непосредственностью еще никогда не обманутой детской души я верил, что это может произойти, что это обязательно произойдет, я встречу доверие к своим целям, найду помощь»[114].

Замечу, что помощь пришла не только от государственного чиновника Штапфера, но и оттуда — откуда не ждали.

Песталоцци предполагал, — и Штапфер настраивал его на это, — что Бургдорфский педагогический институт должен быть учреждением более серьезным и, если угодно, более масштабным, чем Станц. А значит, в одиночку не справится. Нужен помощник. Как минимум один человек, которому наш герой будет доверять.

Где же его взять?

Как нередко случалось, Господь и тут помог.

Во время педагогической работы в Бургдорфе Песталоцци знакомится с тем, кто станет одним из его ближайших друзей и последователей. Звали этого человека — Герман Крюзи.

Крюзи — сын мелкого торговца, и судьба, казалось бы, предопределила ему продолжать дело отца. Что Крюзи поначалу и сделал. Но заскучал. До восемнадцати лет перепробовал массу разных профессий и выяснил: больше всего на свете ему нравится учить детей. Чем и занялся, не имея, заметим, никакого серьезного образования. Честно говоря, и не обладая особенным пониманием того, как это надо делать.

Сработала волюнтатерапия — Крюзи очень захотел помогать сиротам. А желание, как известно, не остановить, и сын торговца со страстью принялся за дело. Он собрал в Бургдорфе 26 сирот и начал их учить, как мог, тому, что умел сам.

Крюзи был убежден, если любишь детей, — дальше все пойдет само собой. Не шло. Дети переставали приходить на занятия или даже сбегали с уроков.

Молодого педагога больше всего угнетало то, что он видел, как дети скучают на его занятиях. И никак не мог понять: как же учить так, чтобы ученикам было интересно.

Они скучали. Он не ругал, но жалел их. Однако, как изменить ситуацию, не понимал.

Крюзи узнал про странного помощника учителя, который делает на своих уроках что-то невероятное, умеет преподавать как-то по-особенному.

Пришел. Познакомился. Попросился на урок. Песталоцци разрешил. Надо заметить, что гений педагогики всегда пускал на свои уроки всех желающих.

То, что увидел Крюзи, его потрясло. Ему казалось, что манящий, но неведомый ему мир педагогики открывает перед ним все свои тайны. Больше всего поражало, что Песталоцци, казалось бы, все делает просто, а эффект получается невероятный!

Крюзи бесконечно задавал вопросы, старался разобраться в том, что делает удивительный помощник учителя. Но не как досужий наблюдатель спрашивал, но как человек, который хочет заниматься тем делом, в котором разбирается.

Однажды группа мальчишек выскочила в коридор, по которому шел Крюзи, едва не сбив его с ног. Крюзи расхохотался, потрепал ребят по волосам и посторонился, чтобы не мешать им бежать по своим делам.

Зоркий глаз Песталоцци это отметил.

Молодой, не очень умелый, но азартный и явно любящий детей педагог понравился Песталоцци.

Вот тут-то как раз Штапфер вспоминает про замок и принимает решение о создании в Бургдорфе нового учебного заведения.

Понятно, что Крюзи вовсе не идеален, ясно, что они совсем мало знакомы для того, чтобы впрягаться вместе в такое сложное и важное дело, однако короткие наблюдения дают повод для оптимизма, но это — не более чем короткие наблюдения.

Однако очевидно и то, что лучшего помощника Песталоцци сейчас не найти. Он предлагает Крюзи привести в новое учреждение своих учеников и работать в нем вместе.

Герман Крюзи соглашается с восторгом.

Так ранней осенью 1800 года в Бургдорфе открылся Педагогический институт.

В институте использовался принцип, столь знакомый нам сегодня: часть учащихся платила деньги, остальные были, как сказали бы сейчас, «на бюджете».

Песталоцци вместе с Крюзи старались набрать как можно больше сирот. В этом, как, впрочем, и во всем другом, они были единомышленниками.

Кажется, еще совсем недавно наш герой тяжело вздыхал: «Таковы были мои мечтания: я должен был покинуть Станц в такой момент, когда считал их осуществление столь близким…»[115]

И вот, будьте любезны: новая возможность воплощать мечты. Очередное учебное заведение, да еще и более крупное, чем в Станце, и с более серьезным бюджетом.

А прошел-то после Станца всего какой-то год с небольшим.

Год, который вместил в себя столько, на что у иного ушли бы десятилетия.

За небольшой промежуток времени наш герой потерял все; потом проанализировал свое поражение; поработал в трех школах сначала помощником учителя, а потом учителем; и, наконец, создал именно такое учебное заведение, о котором мечтал.

Песталоцци всегда жил чрезвычайно быстро, но при этом никуда не спешил. Просто работал. Делал то, что считал нужным. И успевал невероятно много.

Впереди у Иоганна Генриха Песталоцци — столь любимая им педагогическая работа, развитие системы, встреча с Наполеоном, приведшая к непредсказуемым последствиям.

Впереди — прижизненная слава и популярность уже и как педагога, а не только писателя. Популярность столь огромная, что она сможет защитить его дело даже от недоброжелательства французского императора. Уроки Руссо и здесь пригодились: слава нередко спасает.

С 1800 года и до самой смерти в 1827 году — то есть более четверти века — Песталоцци остается знаменитым педагогом, который имеет возможность не только создавать теорию, но и реализовывать ее на практике.

Впрочем, обо всем по порядку, как говорится.

Часть десятая. Бургдорф: педагогический институт

Хорошо писать про человека, который сам оставляет свидетельства собственного душевного состояния. Не надо ничего лишнего додумывать и представлять. Достаточно открыть книгу своего героя и прочесть, скажем, о том, в каком состоянии души он открывал Бургдорфский педагогический институт.

«У меня были друзья, я любил, у меня была Родина, я обладал правами, но мне не хотелось жить (курсив мой. — А. М.). Я чувствовал: ни один человек, у которого сердце бьется для дружбы, любви и Родины, для природы человека и ее достоинства, не должен хотеть жить в тех условиях, когда он сам, его друзья и родные, его сограждане подвергаются угрозе лишения всех средств человечности и обречения на чисто животное существование»[116].

Эти слова продиктованы, разумеется, той непростой ситуацией, в которой находилась родина нашего героя в результате периодически возникающих революций и бунтов. Однако, очевидно, они шире, а поэтому и еще пессимистичнее.

Мир плох и не приспособлен для счастливой жизни, да и, в принципе, для жизни приспособлен не очень.

Вывод, к которому и до, и после Песталоцци нередко приходили думающие люди иногда в связи с какими-то конкретными событиями в собственной жизни, а бывало, и просто в результате собственных раздумий.

Так что такой взгляд вовсе не уникален. Вопрос: к каким действиям он ведет?

К тому ли, что у человека опускаются руки, он спивается или, в лучшем случае, наполняет мир пессимистичными мрачными произведениями, случается, что и очень талантливыми?

Или же к тому он хочет бороться с таким положением и менять его?

У Иоганна Генриха Песталоцци пессимистические мысли возникают то и дело. Причем нередко в те моменты его жизни, когда, казалось бы, он должен радоваться и мир воспевать.

Но они не ведут к тому, что у него опускаются руки. Главнейшее качество нашего героя: настойчивость в достижении осознанной им цели.

Да, окружающий мир таков, что подчас совсем не хочется жить. Это так. Что можно противопоставить этому? А что, в принципе, можно сделать для решения любой социальной проблемы? Есть ли вообще сила, способная эти проблемы решать?

Разумеется есть. Это — человек. Только он в состоянии переделать тот мир, который сам же и создал.

Однако где же взять этого прекрасного человека, который захочет не разрушать, а строить прекрасное?

Ответ очевиден: воспитать, образовать. Иного способа не существует.

Песталоцци не просто преподает. В своих учреждениях он мечтает создать человека, который захочет сделать будущее прекрасным. В какой-то мере, конечно, это подход идеалистический, но иного у нашего героя нет. Только с такими мыслями он может строить Бургдорфский педагогический институт.

«Мрачная картина! — пишет Песталоцци в 1800 году, том самом, когда открылся Бургдорфский институт. — Но никогда, с тех пор как в состоянии был видеть, я не видел ее иной. В этом лежит причина живущего во мне стремления не довольствоваться полумерами, а радикально излечить недуги школьного дела, которые лишают сил большинство народов Европы»[117].

Только так. Иначе не умеет.

Каков основной принцип работы нового учебного заведения?

Ответ, разумеется, находим у Песталоцци: «Мы должны были — и мы хотели этого — строить свой дом на основе жизнерадостности, детской привязанности, открытого доверия. Мы хотели, чтобы ребенок бежал в объятия к учителю, как он бросается в объятия матери…»[118]

Понимаете, как дело? В Бургдорфе продолжается семейное воспитание. Институт крупнее, чем в Станце, учеников больше. Тут уже и вдвоем не справиться. Вместе с Германом Крюзе Песталоцци очень тщательно и с большим, надо сказать, трудом собирает учителей, которые поймут и останутся верны принципу: учебное заведение — это дом, учителя должны относиться к ученикам, как к своим детям.

Среди этих педагогов были и те — например Густав Тоблер или Иоганн Бус, — которые всю свою жизнь посвятят преподаванию по системе Песталоцци и пропаганде его идей.

Однако поиск педагогов, которые бы восприняли идеи Песталоцци, — труд чрезвычайно тяжелый, да к тому же еще и неблагодарный. Наш герой понимает, вместо того чтобы искать, — нужно воспитывать.

И он объявляет о наборе в специальный семинарий, в котором будут учить учителей.

«Так как моя попытка упростить начало школьного обучения и обучать легче и вернее детей чтению, письму и счету достигла такой зрелости, когда различные друзья человечества желают широкого распространения моего метода, — я решил открыть специальный семинарий для учителей»[119].

Заметили, да? Метод необходим друзьям человечества… Это не общие и тем более не высокомерные слова, но абсолютно искреннее убеждение человека в том, что его метод образования новых людей улучшает человечество, а значит, друзья человечества, то есть те, кто желает человечеству лучшей жизни, не могут его не приветствовать.

С этой поры в Бургдорфе, а потом в своем институте в Ивердоне{9} Песталоцци занимается обучением не только детей, но и учителей. Эти люди потом идут в школы Швейцарии, Пруссии, других стран Европы, чтобы преподавать по методу Песталоцци.

Российский император Александр I, увидев, как обучает Песталоцци, пригласил одного из лучших его учеников Йоханнеса Рамзауэра преподавать в России. Рамзауэр, правда, никуда не поехал, — мы еще об этом расскажем, разумеется. Но сам факт того, что российский император обратил внимание на учителя, воспитанного Песталоцци, красноречив, не так ли?

В Бургдорфе наш герой, разумеется, следовал своему главному принципу: обучение — дело радостное. Учеником должен двигать не страх, но желание познания.

Для Песталоцци являлось принципиально важным поставить свое дело так, чтобы дети понимали: процесс получения знания — процесс жизнерадостный, потому что он — естественный, продиктованный природой. Это природа придумала так, чтобы рост человека сопровождался получением новой информации, которая его формирует. Поэтому, если ученик станет воспринимать все новое с радостью, он и будет формироваться, как человек радостный.

Но как этого добиться?

Не забывая о принципе природосоответствия.

Что это значит?

Понять каждого — каждого, это важно — ребенка и делать упор на развитие тех качеств и тех знаний, к которым у ребенка лежит душа.

Как мы уже сказали, впервые в педагогической деятельности Песталоцци в Бургдорфе по его системе учились дети обеспеченных родителей, которые оплачивали обучение.

Но были и «бюджетники», обучающиеся бесплатно и бесплатно живущие в пансионе, за проживание в котором платили родители обеспеченных детей.

Песталоцци никогда не акцентирует внимания на том, что это был, на самом деле, весьма серьезный эксперимент: дети разных сословий живут и обучаются совместно. Не обращает на эту проблему нашего внимания, мне кажется, в немалой степени потому, что… такой проблемы в Бургдорфе не существовало.

Поначалу, разумеется, социальное деление ощущалось явно и в школе, и особенно в пансионе, где детей меньше контролировали и где они больше были предоставлены сами себе. Богатые и бедные привычно образовывали два лагеря. Возникали споры, подчас весьма яростные. Однако очень быстро эта проблема словно испарялась.

Почему?

Потому что никто из педагогов на это деление не обращал внимания. Ко всем относились одинаково, обязанности у всех были одними и теми же, учителя не делали никакой разницы между богатыми и бедными. Более того, их никогда специально не объединяли, не произносили «пламенных речей» про равенство и дружбу. Но то, что в Бургдорфском институте есть богатые и бедные, просто не имелось в виду.

Песталоцци очень хорошо помнил, что во времена его детства социальное неравенство «подогревалось» взрослыми — родителями и в особенности учителями. Не так даже важно, как именно относились они к этой проблеме, но постоянно обращали на нее внимание.

И потому в Бургдорфе наш герой и его коллеги старались этого не делать.

Удивительным, хотя, на самом деле, естественным образом дети начинали забывать, кто из них богат, а кто беден. Или, сказать точнее, переставали обращать на это внимание. Вскоре они, будто бы сами по себе, начинали делиться не по принципу «богатый — бедный», а используя естественный для ребенка, нормальный подход: «друг — не друг», «хороший — плохой», «интересный — не интересный».

В 1802 году в Бургдорф приехала очередная комиссия, состоящая из двух членов очередного швейцарского правительства, которая пришла к выводу, что система Песталоцци «годится для всех, к какому бы классу общества учащийся ни принадлежал, и является незаменимым, как первое основание для общечеловеческого развития»[120].

Представляете? Казалось бы, абсолютно романтические, оторванные от жизни размышления нашего героя о необходимости улучшать человечество воплотились в жизнь настолько мощно и ярко, что были замечены высокой комиссией!

«Друг! — пишет Песталоцци во времена работы в Бургдорфе. — Все, что я собой представляю, все, что я хочу, и все, что я должен сделать, исходит от меня самого (курсив мой. — А. М.). Почему же мое познание не должно исходить так же от меня самого?»[121]

Песталоцци учит детей познавать себя. Возможно, это одна из главных, если вовсе не главная, задача обучения в Бургдорфе. В то время такую задачу не просто никто не ставил — о ней вообще мало кто задумывался. Да и сегодня, скажем честно, редко в какой школе самопознанию уделяют должное внимание.

В Бургдорфе каждое утро перед занятиями проводились беседы о предстоящем дне, работе, обязанностях. Учеников не просто настраивали на то, какие задачи они должны решить, но и объясняли, почему решение этих задач так важно для конкретного маленького человека.

Были, конечно, общие беседы, но и непременно — индивидуальные разговоры.

Сегодня ты больше внимания должен уделить, скажем, речи или математике. Посмотри, на каком уровне ты остановился вчера, что тебе надо сделать, чтобы поднять этот уровень, узнать больше…

Вечером подводились итоги дня. Спокойно и доброжелательно. Что получилось, а что, может быть, не вышло и почему. Главное: разговор о том, что хорошо бы сделать завтра, чтобы неполучившееся воплотилось.

Такой вот ежедневный «разбор полетов».

По сути, Песталоцци — конечно, не подозревая о существовании этого термина — приучал детей жить «осознанно».

Сегодня психологи всего мира кричат про «осознанность». Любимое слово! Дорогой читатель, не стану тратить ваше и свое время, но, поверьте, можно привести массу цитат по поводу того, что сегодня никак иначе, чем осознанно жить просто нельзя. Ограничусь одной.

Эти слова принадлежат выдающемуся американскому психологу Джеймсу Бьюдженталю: «Я являюсь живым только в процессе моего бытия. <…> Я по-настоящему существую лишь в моменты осознания, переживания, выбора и действия»[122].

Так вот что я вам скажу. Почти два века тому назад, когда еще и науки-то такой не существовало — психологии{10}, педагог и философ Иоганн Генрих Песталоцци действует именно так, как советуют современные психологи. Он помогает детям осознать то, чем они занимаются. Другими словами, не предоставляет им возможности существовать инертно. Он настаивает на необходимости постоянно совершать выбор: правильный — не правильный ответ; правильное — не правильное поведение; дружба с тем или иным учеником и т. д.

Учит детей — не слушать наставления, а стараться, пусть и с доброй помощью учителя, стараться совершать осознанный выбор.

Песталоцци всегда был противником начальной школы. Он считал, что первые и главные уроки должна давать ребенку мать. Однако он был практиком и понимал, что в реальности дети получают первые знания именно в начальной школе, поэтому ее необходимо коренным образом менять.

В Бургдорфе начинают изучать предметы, которые в школах в те годы не преподавали: геометрию, географию, любимое Песталоцци естествознание.

Вводя в программу обучения новый предмет, Песталоцци обязательно пишет пособие, как правильно его преподавать, чтобы и в его учебном заведении и за его пределами учителя не испытывали проблем, обучая детей тому, чему до них никто не обучал.

Главное, что проповедует Песталоцци в освоении любой наукой: обучение непременно должно быть наглядным. Начальные знания надо брать не из книг, а из того, что непосредственно окружает ребенка. При этом надо уметь переходить от обсуждения простых вопросов к более сложным.

Как это работает?

Вот вам подлинный пример одного из уроков Песталоцци.

Педагог, показывая на дыру, спрашивает мальчика:

— Что ты там видишь?

— Дыру на обоях.

— И всё?

Мальчик мнется, вглядываясь в дыру, потом говорит:

— За дырой я вижу каменную стену.

— За какой дырой? Опиши ее…

Видя, что ученик слишком напряжен, Песталоцци хвалит его за усердие, улыбается и просит всех повторить:

— Я вижу дыру на обоях. Я вижу длинную дыру на обоях. Я вижу длинную неровную дыру на обоях. За дырой я вижу каменную стену. За длинной, узкой, неровной дырой я вижу каменную стену. Теперь я мигу нафантазировать, что я могу увидеть за каменной стеной. Итак, я думаю, что за каменной стеной можно увидеть…

Таким образом, с одной стороны, Песталоцци учит маленьких детей говорить длинные, большие фразы. Наглядно показывает: у любого, самого простого, предмета может быть несколько разных определений. То есть занимается тем, на что сегодня и не особо тратят время — обучает речи.

С другой — внимательности: вглядываться в обыденное, замечая в нем детали.

С третьей — умению видеть мир объемнее, нежели он представляется при поверхностном взгляде.

Наконец, возбуждает у детей фантазию.

И все это при помощи ни чего-то абстрактного и неясного, но — обычной дыры в обоях.

Собственно говоря, так и работает принцип «элементарной педагогики».

Вы понимаете, почему детям учиться у него было интересно?

В годы своей работы в Бургдорфе наш герой заметит: «Однажды я сказал, что мой метод представляет из себя игру. Это мое выражение было неправильно истолковано. Я хотел только сказать этим, что мой метод психологически подготавливает ребенка к умственному напряжению»[123].

Это принципиально важный вывод Песталоцци: умственное напряжение, которое непременно должно возникнуть у ребенка, когда он занят решением любого рода задач — не падает с неба, как манна, оно — результат предварительной, индивидуальной серьезной работы педагога.

Но слово «игра» все равно очень важное. Чем больше игрового начала на уроке, тем лучше, а не хуже, усваивает ученик материал.

Например, на уроках природоведения (естествознания) дети изображали его любимую воду в разных состояниях. «Вот я — снег», а «я — вода в ведре», а «я — дождь».

Эта игра вызывала бурю смеха и радости. Но надо ли много рассуждать о том, сколь она полезна?

В самом начале бургдорфского периода в жизни Иоганна Генриха Песталоцци случается трагедия.

Заболевает его сын Яков. Довольно быстро становится ясно, что болен он серьезно, скорее всего — смертельно.

«Дитя мое! — писал Песталоцци в одном из писем. — Ты для меня — все. От тебя зависит или сделать меня счастливым, или разбить мою жизнь навсегда»[124].

Такое вот совершенно искреннее отношение к собственному ребенку.

И тем не менее наш герой не находит времени, чтобы навестить больного ребенка, поддержать свою жену.

Анна сообщает ему о том, что их сын уходит, что смерть может наступить в любой момент…

Он не может оставить только что начавшуюся работу ни на день.

24 августа 1801 года Яков умирает. Ему был 31 год, он успел жениться и оставить после себя сына Готлиба, внука Песталоцци.

Если верить некоторым источникам, Песталоцци не приехал на похороны сына. Верить в это совсем не хочется. Но если все-таки быть до конца честным и понимать абсолютную одержимость нашего героя своим делом — становится ясно, что такое вполне могло произойти.

Не приехать проститься с умирающим сыном. И, возможно, даже не приехать на его похороны…

Конечно, Песталоцци маялся и страдал. Рыдая по ночам, днем он не мог показать своего горя ни ученикам, ни учителям. Но на собственную семью опять не хватило времени.

А что, дорогой читатель, хочется, чтобы герой книги «ЖЗЛ» был идеален и прекрасен во всех отношениях? И мне очень хочется.

Но вот — нет.

Пытаюсь принять поступок Песталоцци — не получается у меня.

Пытаюсь понять — не выходит.

Поэтому не могу по этому поводу рассуждать — просто констатирую факт.

А что же Анна? Как она приняла поступок своего мужа?

Как все, что он делал — смиренно. Никогда его этим не упрекнула.

Что испытывала эта удивительная женщина после похорон, войдя в опустевшую комнату своего сына или обнимая внука — можно только фантазировать.

Если есть желание. И нервы.

Несмотря на невероятную, каждодневную занятость в Бургдорфе Иоганн Генрих Песталоцци очень много писал. Его слава писателя и слава педагога отныне идут вместе, рука об руку.

Для того чтобы лучше понять, как именно преподавал Песталоцци в своем институте, нам придется полистать его книгу, написанную в это время, с невероятно длинным названием: «Как Гертруда учит своих детей. Попытка дать матерям наставление, как самим обучать своих детей. Письма Генриха Песталоцци».

Это важнейшее в жизни нашего героя произведение вышло в бургдорфский период жизни — в 1801 году — и стало вторым после «Лингарда и Гертруды», как сейчас бы сказали — бестселлером автора.

Песталоцци писал его во время болезни и смерти сына.

Книга получилась поразительной.

С одной стороны, это весьма подробное описание его системы. Да — Песталоцци обращается к матери, не к учителю. Однако мы знаем: наш герой не признавал никакого образования, кроме семейного. Все те требования, которые в книге обращены к матери — в Бургдорфе обращались к педагогам. Все те советы, которые Гертруда адресует матери — это те требования, которые Песталоцци выдвигал учителям.

Но у книги этой есть еще и вторая сторона. «Как Гертруда учит своих детей…» — это невероятная, пронзительная исповедь! Песталоцци бывает безжалостен к себе до такой степени, что иногда, дабы быть предельно искренним, пишет о самом себе в третьем лице, как о герое произведения.

А иногда — впрямую, от первого лица. Предельно исповедально.

Вот — самое начало книги: «В отношении большинства своих взглядов я до гробовой доски буду пребывать в некоторого рода мраке, но должен сказать, что если этот мрак в своей основе имеет многосторонние и достаточно живые наблюдения, то для меня это святой мрак»[125].

Произведение, разумеется, читали и учителя, и более старшие ученики, и их родители… Песталоцци, конечно, должен был это предвидеть.

Понятно, надо быть очень искренним человеком, чтобы писать о себе то, что тебя вовсе не украшает.

Но, с другой стороны, необходимо обладать невероятной уверенностью в самом себе и в своем деле, чтобы писать о себе столь безжалостно.

Я не знаю другой книги, в которой бы перемежались предельная исповедальность и абсолютно точные, конкретные, педагогические рекомендации. Они перемешаны, как ингредиенты в салате: не успеваешь прийти в себя от невероятной искренности слов, как тут же натыкаешься на конкретные, важные советы, которые даются предельно спокойно и точно.

Как это выглядит?

Песталоцци безжалостен к себе: «…я не предвидел, потому что, мечтая о желанном, витал в облаках, а самолюбие не раскрыло мне глаза на этих людей. (Песталоцци пишет о тех, кто мешал ему в его работе. — А. М.) Я ошибался не только в каждом хитреце, ошибался и в каждом глупце, и был хорошего мнения о любом, кто стоял передо мной и говорил доброе слово»[126].

Еще раз. Педагог пишет книгу практических советов, высказывает те требования, которые будет выдвигать к педагогам в Бургдорфе. Казалось бы, чтобы тебе поверили, ты должен нахваливать себя, а тут — эдакое самобичевание.

Песталоцци — человек предельно открытый. Не думаю, что он так много критикует себя в «Гертруде», чтобы люди поняли, что он абсолютно искренен, а значит, поверили ему и тогда, когда он говорит про воспитание. Хотя, по факту, так и случилось. Но этот прием, убежден, автором не закладывался.

Потому что не было никакого приема. Своей исповедальностью Песталоцци не ставит никаких задач. Просто выплескивает на бумагу все, что считает необходимым. На протяжении всей жизни бумага остается главным его другом, которому он не умеет и не хочет врать.

А после исповеди тут же, рядом, важнейший педагогический вывод: «Наряду с подлинным созерцанием природы, считаю для человека язык важнейшим средством познания»[127].

Это то, что делалось в Бургдорфе. Детей специально учили видеть, если угодно, разглядывать природу, чтобы хотя бы попробовать ее понять. Именно поэтому Песталоцци считал природоведение важнейшим предметом и ввел уроки естествознания.

Но этого мало! Дальше обо всем об этом ребенок должен суметь рассказать. Язык — как средство познания и изучения мира. Понимаете?

В наших школах мы издревле изучаем не столько язык, сколько — грамматику языка. Да, это важно. Но сначала, считал Песталоцци, нужно понять философию языка, его суть.

Как это сделать? Совместить изучение языка и изучение природы.

Задача школы: сделать так, чтобы ребенок умственно развивался.

Как этого добиться?

У Песталоцци есть совершенно четкий ответ. Буквально — по пунктам:

«1. Все больше расширять круг их [детей] наблюдений.

2. Прочно и систематически закреплять осознанные ими наблюдения.

3. Предоставлять детям обширные познания в области языка для выражения всего того, с чем их познакомили и еще частично познакомит природа и обучение»[128].

Это все — не только советы матерям, это требования ко всем педагогам, в частности — к его коллегам в Бургдорфе.

В своей книге Песталоцци дает конкретные советы, например, о том, как учить детей звуку, словам, собственно — речи.

Принципиально важно, что, давая абсолютно практические советы, Песталоцци не забывает о сути образования, о его главном смысле.

«Друг! Человек добр и желает добра; но при этом и себе хочет блага, когда творит добро; а если он зол, то ему наверняка загородили дорогу, идя по которой он хотел быть добрым (курсив мой. — А. М.). О, это ужасная вещь — это загораживание пути, а оно так распространено, и потому человек так редко бывает добр! Но тем не менее я всегда и повсеместно верю в человеческое сердце и с этой уверенностью иду по своему непроторенному пути, словно он вымощенная римская дорога»[129].

Как вам такая книга, в которой есть исповедь автора, конкретные советы по обучению и важнейшие философские выводы? И все это, как сказали бы сегодня: в одном флаконе!

В основе педагогики Песталоцци лежит безусловный вывод о том, что человек рождается добрым, безгрешным. И если обращаться к тому хорошему, что заложено в нем Господом (Природой), именно оно и будет развиваться.

А что такое «загораживание пути»?

Вспомним, эти слова написаны человеком, который всю жизнь воспитывал беспризорников, людей, обозленных на жизнь. Если вынудить человека забыть о своей доброте, — пожалуйста, он забудет. Он не будет использовать добро, живущее в его душе, потому что решит, будто оно ни ему самому, ни другим людям не нужно.

Человек зол не потому, что он таков от природы, а потому, что доброта его не востребована. Значит, нужно так воспитывать ребенка, так жить с ним, чтобы не загораживать все то хорошее, что есть в нем, чтобы он понял: востребована именно его доброта.

Может быть, это главное, что должен был внушить своим педагогам Песталоцци. Это то, что понимал Герман Крюзи — воспитатель беспризорников, то, чем молодой педагог сразу заслужил доверие Песталоцци.

Человек прекрасен! Так дайте же ему возможность проявиться, не загораживайте эти позывы!

Эти слова могли бы остаться не более чем красивыми призывами, если бы мы не убеждались много раз: вся педагогическая работа с сиротами, с бедными, с беспризорниками строилась у Песталоцци на безусловной любви. Любви без условий.

Песталоцци учил матерей (а значит и педагогов): ребенку нравится быть хорошим и не нравится быть плохим. Ваша задача создать такие условия, чтобы он имел возможность радостно проявлять эти свои лучшие качества.

Именно такое отношение к ребенку позволяет Песталоцци воскликнуть: «Учитель, будь уверен в хороших сторонах свободы!»[130]

Правда, это цитата уже из другого произведения нашего героя — «Книги матерей…», написанной совместно с Германом Крюзи в это же время. Она вышла в 1803 году и развивала идеи, которые были заложены в «Гертруде».

Напомню еще раз. Песталоцци был первым, кто поставил перед матерью такую, можно даже сказать, вселенскую задачу: ты должна не просто родить, а потом кормить. Но воспитывать. Раскрывать в своем чаде все то хорошее, что заложено в нем Богом (Природой).

«По отношению к ребенку мать хочет сделать то, что она может, и может сделать то, что она хочет. Ее желание всегда неизменно. Сила ее чрезвычайно велика»[131].

Вы понимаете, дорогой читатель, о чем говорит Песталоцци? Рождение ребенка — не отнимает, а дает женщине силы! Это и сегодня-то не все понимают, а по тем временам вывод был просто невероятный!

Мать — это сильная личность, которая должна и может помочь вырасти другой сильной личности — своему ребенку.

Книга Песталоцци — не просто исповедь. И не только сборник практических советов, как воспитывать маленьких детей.

«Как Гертруда учит своих детей…» и чуть позже «Книга матерей…» — работы, переворачивающие представления того времени о самой сути семьи.

На первое — главное место в семье Песталоцци ставит ребенка, потому что он — будущее, и его мать, которая должна помочь этому будущему состояться.

«Как Гертруда учит своих детей…» — написана в столь любимом нашим героем эпистолярном жанре. Автор пишет письма своему другу, реальному человеку — переплетчику из Берна, Генриху Гесснеру. То есть как бы ведет беседу со вполне конкретным человеком.

От этого у читателя создается ощущение, будто Песталоцци сидит едва ли не напротив за столом и просто беседует с ним. То о себе расскажет, то совет даст, то вспомнит что-то…

Эпистолярный жанр — это ведь вообще очень личностная история. Не случайно Песталоцци так любил писать письма.

Любое письмо — это личное обращение. Читатель довольно быстро забывает, что это обращение вовсе не к нему. Куда важнее ощущение, что беседуют именно с тобой — доверительно и умно.

Хочет того Песталоцци или нет, но его исповедальность, конечно, вызывает доверие. Поэтому и советы воспринимаются совсем иначе: не как указания, которые спускаются сверху, а просто как часть доверительной, искренней беседы.

Не случайно, издав «Гертруду», Песталоцци второй раз в жизни ощутил огромный читательский интерес. И по сути, и по форме книга была ожидаемая.

Менторская интонация, столь любимая педагогами всех стран во все времена, сменилась доверительной интонацией личной беседы.

Читатели побежали в книжные лавки.

Как честный биограф я должен сказать еще буквально пару слов о произведении, которое уже упоминал, поскольку среди многочисленных произведений нашего героя оно тоже весьма заметно. Да и к тому же написано все в тот же бургдорфский период.

Полное название этого произведения тоже весьма длинное «Книга матерей, или Руководство для матерей, как им научить своих детей наблюдать и говорить».

Как я уже заметил: Песталоцци писал ее в соавторстве с Германом Крюзи. Отчасти потому, что просто не успевал сам — институт в Бургдорфе отнимал все силы. Отчасти потому, что понимал: для Крюзи это будет серьезной школой. Песталоцци был педагогом не по профессии, а по призванию, и если мог кого-то чему-то учить, — непременно этим пользовался.

Поначалу это должна была быть серия картинок с подписями. Но потом Песталоцци понял, что и мам, и их детей больше интересуют настоящие предметы, нежели картинки.

Поэтому в книге очень много страниц посвящено тому, что дети видят в реальности, в частности их телу: мать рассказывает ребенку об особенностях его тела. Это ведь тоже — способ познания самого себя.

В «Книге матерей…» Песталоцци восклицает: «Мать! Познай свое высокое назначение! Познай себя как посредницу между природой и ребенком!»[132]

Я хочу спросить читательниц-мам: «Вы ощущаете себя так? Вы осознаете себя посредником между дитем и природой, посредником, который отвечает за то, чтобы все то лучшее, что Богом (Природой) заложено, проявилось в ребенке?»

Не простой вопрос, правда? И это сегодня, в XXI веке. Представляете, какое впечатление производили эти слова на читательниц более двух веков назад?

Песталоцци обратил внимание на женщину, что само по себе было невероятно в те времена. И эта женщина, заметим, не героиня любовного романа. Не своими любовными похождениями интересовала она автора. О нет!

Песталоцци утверждал: у нее есть высочайшее на земле предназначение! В сущности, в ее руках — будущее человечества: ведь от того, каким она воспитает ребенка, грядущее и зависит.

Женщина всегда понимала: высокое — это, например, в храме, а в доме — ничего возвышенного, в доме — быт. И вдруг ей говорят: высокое, возвышенное — это то, что имеет к ней непосредственное отношение!

Высокое, оказывается, может быть ежедневным и относиться к самому привычному, что есть у женщины: к ее собственному ребенку, который, как выясняется, не просто житель, но созидатель будущего!

Вы не найдете в книгах Песталоцци ни описания его одежды, ни того, скажем, что было в его ежедневном меню… Подробности быта приходится буквально вылавливать или искать в книгах о нем.

Нашего героя быт не интересовал вовсе. И когда он призывал женщину к возвышенным размышлениям о своем ребенке и о воспитании вообще, — он транслировал свой собственный подход к существованию.

Не быт, но бытие определяет сознание человека, который берется воспитывать, создавать другого.

«Человеку необходимо не только знать истину, но он должен еще быть в состоянии делать то, что является правильным, и желать (курсив Песталоцци. — А. М.) делать это»[133].

Это строки из «Памятной записки друзьям о сущности и цели метода», которая была написана в Бургдорфе в эти же годы.

Вот чего требовал Песталоцци и от матерей, и, конечно же, от педагогов: серьезный, возвышенный взгляд на то, что они делают.

Рутина уничтожает педагогику. Если педагог не осознает своего высокого предназначения, он не может быть воспитателем. Если он не может быть воспитателем — он не сможет работать в Бургдорфе.

Тут, понимаете, какое дело: мы сегодня горазды разделять учение и воспитание, забыв завет Песталоцци: учение само по себе — тоже воспитание.

Вспомните пример с дырой в обоях. Песталоцци учит детей правильно разговаривать, формулировать свои мысли, но одновременно воспитывает в них глубокий взгляд на мир.

Много занятий происходили в Бургдорфе прямо на природе (особенно в летние месяцы). Дети узнавали процессы, происходящие в живом мире. Что это, обучение или воспитание?

Великий Пифагор считал именно геометрию властительницей наук. В Бургдорфе, как мы уже говорили, Песталоцци впервые вводит геометрию в курс начальной школы. Зачем?

Потому что наш герой понимал: с помощью этой науки можно помочь ребенку осознать, что есть гармония в мире, а что — дисгармония. Изучая геометрию, дети учатся или воспитываются?

Обучение — это не повторение истин, которые дает учитель.

Обучение должно быть таким, чтобы оно воспитывало. Человек обучается не для того, чтобы повторить то, что сказал учитель. У обучения есть гораздо более серьезная задача: помочь маленькому человеку разобраться в самом себе и в окружающем мире, дабы выстроить правильные, гармоничные отношения и к себе, и к миру.

Напомню, Песталоцци считал, что обычный червячок или струящаяся вода может обучить лучше, чем любой педагог.

Это остается основным принципом обучения в Бургдорфском институте.

В Бургдорфе жизнь — более отлаженная, четкая, если угодно — богатая, чем в Нейгофе и Станце.

Деньги дает государство, родители обеспеченных детей, да и читательский успех книг Песталоцци тоже приносят доход, который идет на развитие института. На себя Песталоцци всегда тратит мало: не бытовой человек.

Однако существование Песталоцци здесь такое же, как везде. Он — не начальник, не руководитель. Он — отец, который все делает вместе с детьми. Стоит на молитве, играет, обедает. Живет в Бургдорфе безвылазно, оставляя себе время — как правило, по ночам — для написания книг и статей.

Герой наш знаменит, его приглашают к высокопоставленным особам, с ним жаждут завести знакомства. Крайне редко он выезжает из института. Должен сам следить за всем и во всем участвовать.

Между тем успех «Гертруды», а также то, что теперь называется «сарафанным радио», делали свое дело: Бургдорфский институт становится все более известным. В учениках нет отбоя.

Однако Песталоцци считал, что у него не хватает средств на обучение именно бедных детей. Он просит Штапфера увеличить финансирование для того, чтобы иметь возможность обучать больше детей из бедных семей и сирот.

Что делает Штапфер?

Правильно, посылает комиссию.

Мы уже договорились с вами, дорогой читатель, что комиссия — это вовсе не агрессивная компания людей. Она приезжает не для того, чтобы уничтожить, а дабы разобраться.

Очередная комиссия, приехавшая в Бургдорфский педагогический институт, приходит к сугубо положительным выводам.

«Прежде всего, мы заметили, что ученики Песталоцци удивительно скоро выучиваются читать, писать и считать. До какой ступени доведены они здесь в полгода, до такой обыкновенному сельскому учителю не довести их в три года.

Тайна успеха заключается в том, что тут стараются только помочь природе, и она является настоящей учительницей. При этом способе учитель как бы скрывается за ученьем, а это тоже немаловажное преимущество»[134].

Штапфер удовлетворен. Правительство преобразует институт в национальное учреждение. Это значит, что на финансирование Бургдорфского института выделяется определенная сумма, и теперь учителя будут получать фиксированную зарплату — невероятное достижение для учебных заведений того времени, в подавляющем большинстве которых зарплата педагога зависела исключительно от тех денег, которые давали родители.

Кроме того, выделяются деньги на издание учебников, которые писал Песталоцци. В 1803 году выходят «Азбука чувственного восприятия» и «Уроки наблюдения за числовыми отношениями». На эти же деньги издается «Книга матерей…» Песталоцци и Крюзи.

Бургдорфский педагогический институт процветает. В него приезжают гости со всей Европы.

Большинство восторгается тем, что делает Песталоцци. Но не все. Бывают, разумеется, и критики.

Однажды в гости приехал некий знатный француз, который все внимательно осмотрел, посидел на уроках и в разговоре с Песталоцци сделал такой вывод из увиденного:

— Вы хотите механизировать воспитание.

Песталоцци с улыбкой согласился:

— Если под механизированием вы имеете в виду создание системы, то да. Я считаю, что система должна быть во всем, а тем более в таком важнейшем деле, как воспитание. Школа создает человека, раскрывая его природную сущность, разве можно это делать бессистемно?

Встреча с этим французом никак не отразилась на жизни учреждения. Мало ли кто приезжал сюда и спорил с Песталоцци?

Чего нельзя сказать о встрече с другим французом, которая оказалась для учреждения роковой. Имя этого всем известного гражданина — Наполеон Бонапарт.

Встреча произошла чуть раньше описываемых нами событий, а именно в 1802 году. Но последствия ее окончательно сказались лишь в 1804-м.

В ту пору будущий император был еще первым французским консулом. Ему надоела постоянная неразбериха во власти в Гельветической республике, и он решил проблему наиболее понятным для себя способом: ввел в Швейцарию войска. Но, желая хорошо выглядеть (непонятно, правда, в чьих глазах — в своих, видимо), Наполеон потребовал прислать к нему выбранных народом уполномоченных, чтобы с ними обсудить будущее их страны.

Впрочем, нельзя исключить и того, что император искренно хотел получить какие-то советы. Хотя я лично не очень верю ни в искренность Наполеона, ни в его желание получать советы от кого бы то ни было.

Делегацию формировал все тот же неувядающий министр Штапфер. И хотя Песталоцци выбрали аж два кантона, уверен, министр весьма способствовал тому, чтобы наш герой встретился с самым могущественным политиком того времени.

Песталоцци отправился в Париж.

Почему он все-таки покинул Бургдорф и отправился в путешествие?

Может быть, потому что это было предложение, от которого невозможно отказаться: все-таки в то время Песталоцци — был государственный человек, работал в государственном учреждении. Возможно, наш герой всерьез считал, что объяснит будущему императору, что необходимо делать в Швейцарии и во всей Европе для процветания жизни. Нельзя исключить и того, что за год, прошедший после смерти сына, Бургдорфский институт серьезно укрепился, и Песталоцци уже не боялся его оставить.

Так или иначе, наш герой отправился в Париж вместе с другими известными людьми своей страны, дабы объяснить Наполеону, что тому надо делать в Гельветической республике.

Незадолго до отъезда Песталоцци опубликовал брошюру под названием «Взгляды на предметы, которые главным образом должно иметь законодательство Гельвеции».

В брошюре Песталоцци настаивал на том, что всегда считал самым главным: без развития народного образования, без создания качественных школ никакое развитие государства невозможно.

Наш любитель эпистолярного жанра, разумеется, написал Наполеону большое письмо, в котором и изложил те же самые идеи.

Прочитав послание, Наполеон раздраженно заметил:

— Я букварями не занимаюсь.

На встрече говорил о том же, чем вызвал серьезный гнев будущего императора.

У Песталоцци была своя логика, у Наполеона — своя.

Песталоцци искренно считал, что воспитание детей необходимо для процветания государства. И именно в этом пытался убедить Наполеона.

Наполеон рассуждал иначе. Воспитывает детей? Граждан? Целый метод для этого придумал? Зачем? Ясно — зачем: чтобы с помощью влюбленных в него детей решать свои проблемы. А какие проблемы могут быть у умного человека? Только политические. Уж не метит ли этот сухощавый старик в правители?

— Песталоцци — это все равно, что иезуит, — бросил Наполеон.

Что это значит?

Песталоцци — это все равно, что член ордена. И он занят воспитанием своих единомышленников, чтобы потом с их помощью взять власть. В лучшем случае в Гельвеции. А может быть, метит дальше?

Такова была логика человека, который в 1804 году стал императором Франции. Наполеон увидел в Песталоцци того, кого видел во всех умных людях — политического конкурента.

Нельзя не заметить, что противостояние именно взглядов, если угодно — философий Наполеона и Песталоцци было настолько очевидно, что его заметили многие.

Например, критик и философ Юрий Айхенвальд в своем «Очерке педагогических воззрений И. Г. Фихте» заметил: «Фихте Наполеону противопоставил Песталоцци и уверял, что Песталоцци сильнее всех завоевателей на свете»[135].

Так что будущий император, возможно, был по-своему прав.

Он почувствовал неясную силу Песталоцци, и это вызвало у него раздражение.

Как только Песталоцци пересек границу Швейцарии на обратном пути, он был немедленно арестован. Просто так. Ни за что. Швейцарское правительство просто хотело угодить Наполеону. На всякий случай.

Но тут оно явно переборщило.

Наполеону доложили об этом безобразии, и он тотчас потребовал освобождения Песталоцци. Первый консул признавал главенство либо силы, либо закона. Беззакония на пустом месте не любил.

Песталоцци отпустили. Раздражение по его поводу у без пяти минут императора Франции осталось.

Пройдет немало лет. Ивердонский институт, основанный Песталоцци, будет находится в самом расцвете, когда в гости к нашему герою приедет победитель Наполеона — император российский Александр I. Александр очень заинтересуется тем, что делает Песталоцци — об этом мы расскажем в свой черед.

Какой вывод тут можно сделать? Кто интересуется образованием, тот в конечном счете и побеждает. Не так разве?

После того как наш герой разгневал великого императора, началось удивительное.

С одной стороны, Штапфер всячески помогает Песталоцци, превращает его школу в национальное учреждение.

С другой — установление нормальных отношений с Наполеоном для швейцарского правительства, конечно, куда важнее существования учебного учреждения, пусть даже самого замечательного.

С одной стороны, авторитет и популярность Бургдорфа растет, учеников прибавляется. Слухи о педагогическом чуде, которое творит Песталоцци, выходят далеко за пределы Швейцарии.

С другой — правительство Швейцарии не может оставить поступок Песталоцци безнаказанным. Он разозлил самого Наполеона! В правительстве есть люди, которые подобострастно мечтают продемонстрировать теперь уже французскому императору свою лояльность.

История не сохранила для нас имен этих людей.

Но она сохранила факт.

Швейцарское правительство не забыло Песталоцци, что он вместо того чтобы наладить с Наполеоном дружбу — вызвал его раздражение. Почти два года оно думало, собиралось с силами, и…

В один не прекрасный день 1804 года швейцарское правительство просто уничтожило договор аренды Бургдорфского замка. Раз — и всё.

И нет никакого Бургдорфского педагогического института. Песталоцци с детьми снова оказался на улице.

Знал ли всю эту историю Наполеон или нет — неизвестно. Думаю, что вряд ли: первому консулу очень не понравился человек, который, прикрываясь вопросами явно сомнительного образования, на самом деле лезет в политики.

Наполеон не интересовался людьми, которые ему не нравились, предпочитая их забывать.

Вспоминается Станц?

Напрасно…

Совсем иная ситуация.

Да, его очередное учебное заведение закрыто. Да, он с учениками снова, можно сказать — в чистом поле.

Однако Песталоцци — уже знаменитый педагог. И по-прежнему любимый писатель. Его взгляды, описанные в книгах, широко известны. Они не только вызывают интерес. Есть множество свидетельств, что они приносят пользу.

Разные кантоны предлагают Иоганну Генриху Песталоцци приехать к ним, чтобы открыть свое учебное заведение. Они почитают за честь именно в своем кантоне видеть учебное заведение под руководством такого знаменитого человека.

У Штапфера, не умеющего (или не захотевшего) защитить своего друга, тоже вдруг появляются самые разные варианты продолжения работы Песталоцци. На этот раз он сам приглашает друга и с улыбкой предлагает несколько городов, где есть прекрасные здания, в которых можно открыть учебное заведение.

Песталоцци расстроен, разочарован. Но не страдает. Будущее уже не представляется неясным.

У него — впервые в жизни! — существует выбор. Ему 58 лет, он похоронил любимого сына. Но зато он твердо знает, что и как надо делать.

После некоторых раздумий Иоганн Генрих Песталоцци выбирает Ивердон — очередной небольшой городок на берегу озера, известный, правда, не своим сыром, а своими термальными банями. Что, согласитесь, особой роли не играет.

Выбирает, чтобы создать одно из самых известных учебных учреждений не только в то время, но и во всей истории человечества.

Его не очень тревожит факт, что снова — в который уж раз! — придется все начинать сначала. Он верен своей системе. Верен себе.

Он начинает новый этап своей жизни.

Часть одиннадцатая. Ивердон

Казалось бы, извилистая, но по большому счету абсолютно прямая дорога биографии нашего героя привела нас, дорогой читатель, к созданию Ивердонского института — главному делу жизни Иоганна Генриха Песталоцци.

Нашему герою почти 60. Много прожито и страданий, и радостей, и бед. Немало событий, которые, казалось бы, должны его изменить.

Но — нет. Он не меняется ни внешне, ни внутренне. Все так же бегает в чистых, но не аккуратно надетых штанах. Все так же полон идей и не знает отдыха. Конечно, седины в волосах прибавилось. Однако трудно найти в воспоминаниях о нем описание седого почтенного старца. Песталоцци таким не был никогда.

Есть люди, которые в старости страдают от болезней, но нашего героя хвори сопровождают всю жизнь, и потому они не являлись вестниками прожитых лет. Есть те, кто в старости хочет остепениться, но у Песталоцци явно никогда не было такого желания. Немало найдется и тех, кто в зрелые годы предпочитает жить воспоминаниями — Песталоцци живет только будущим.

Через 20 лет в знаменитой книге «Лебединая песня» Песталоцци будет как бы подводить итоги своей жизни. Почему «как бы»? Потому что, с одной стороны, он понимает: он скоро умрет и необходимо высказать главное из того, что понял за жизнь; но с другой — живет мечтами о будущем Ивердонского института.

Согласимся, для многих из нас прошлое — это некое озеро, плавая в воспоминаниях, мы получаем удовольствие. Для нашего героя прошлое — то, от чего можно оттолкнуться для полета в будущее.

Опыт, как известно, «сын ошибок трудных». Ошибок было сделано немало, но, обратите внимание, наш герой с какой-то даже залихватской радостью их повторяет. Наступает на одни и те же грабли — потирает шишку на лбу и шагает себе дальше.

И, главное, ведь побеждает — создает, в итоге, самое знаменитое учебное учреждение в Европе. 20 лет оно работает, принося славу создателю, радость и пользу ученикам.

А потом закрывается.

Почему?

Потому что Песталоцци снова окажется плохим хозяйственником. Все те же вечные грабли…

Да что ж это такое! Великий педагог — и совершенно не умеет усваивать уроки собственной жизни!

Или не хочет?

Нелирическое отступление № 5

Как ни покажется парадоксальным, к пониманию сути нашего героя нам поможет приблизиться одно понятие, которое в начале прошлого века безуспешно пытались внедрить и психологи, и социологи.

Звучит оно вполне лирически, даже нежно — «мильеза». Знаете ли вы, дорогой читатель, что это такое?

Я тоже не знал, пока не прочитал об этом у немецкого историка, психолога и социолога Франца Карла Мюллера-Лиера.

Сей господин не верил ни в какие объективные законы развития общества, был убежден, что оно движется лишь благодаря воле конкретных людей. Для того чтобы разобраться в том, как развивается личность, способная двигать процессами в обществе, он и ввел понятие «мильеза».

«Мильезой мы называем повреждение человека средой (Milieu), окружающим миром»[136].

Понимаете? В начале ХХ века была предпринята попытка внедрить термин, с помощью которого можно было бы определить тот вред, который наносит общественная среда человеку.

Удивительное дело! В ушедшем веке какие только эксперименты не проводились над людьми, а термин, характеризующий то, как окружающий мир отрицательно влияет на человека, — не прижился. Не захотелось человечеству сосредоточиваться на этом вопросе и использовать специальное слово, описывающее негативное влияние среды на личность.

А жаль… Думаю, если бы «мильезу» стали разрабатывать, говорить об этом влиянии было бы проще.

Какая связь между Песталоцци и красивым, но не прижившимся термином?

Мне кажется принципиально важным понять, что к нашему герою мильеза отношения не имеет вообще. Что, с одной стороны, поразительно, а с другой, как говорится, «многое объясняет».

Вот посмотрите, что получается: жизнь Песталоцци приходится на предреволюционные и революционные годы — годы страшные, нестабильные, когда жизнь только и делает, что меняется. Разумеется, все происходящее не может на него не влиять: он страдает, переживает, мучается; старается всем помочь, особенно детям, всем, чем только может.

Но среда почему-то не повреждает его. Мильезы нет. Он словно вовсе не хочет усваивать уроки социальной жизни, хочет идти вперед — несмотря, вопреки, упорно…

Как такое может быть? Благодаря чему человек, находясь внутри агрессивной среды, не позволяет ей не то что изменить себя, но даже просто — нанести себе повреждения? Как он умудряется любое поражение воспринимать не как пропасть и даже не как урок, но — как трамплин?

На мой взгляд, ответ на него один. У нашего героя была цель. Она же — смысл. Иоганн Генрих Песталоцци жил ради того, чтобы помогать детям. Самоуверенности в нем не было. Наоборот, — он весь создан из сомнений, как мозаика из камушков. Однако знал твердо: лучше, чем он, никто детей не выучит, не образует их.

Эта цель требовала от человека быть определенным, то есть иметь не только внятные взгляды, но и, если угодно, вполне твердое состояние сердца и души.

Песталоцци исходил из того, что его педагогическая система — универсальна. То есть по ней образовывать ребенка может любой человек. Как и положено всякой системе — она объективна.

Другое дело — создатель системы, ее автор. Он должен показывать, скажем попросту, не научно: правильное отношение к детям. Таким образом, он обязан думать о том, как сохранить лучшее в себе, вопреки воздействию среды. Чтобы не случилось никакой мильезы.

«С раннего утра до самой ночи, все время мои дети должны были видеть на моем лице и догадываться по моим губам, что всем сердцем я с ними, что их счастье — мое счастье, а их радость — моя радость»[137], — записывает наш герой в дневнике.

Такое нельзя сыграть. Дети не приемлют фальши. Таким человеком надо быть, коли уж господин Призвание привел тебя на педагогическое поприще. Если эта цель — этот смысл — суть необходимость жизни, то никакая мильеза не страшна: среда оказывается против тебя бессильной.

И никакие уроки тебе не важны. Ты не выстраиваешь свой путь логически, учитывая огрехи прошлого.

Просто идешь напролом. Как поезд.

Великий психолог ХХ века Виктор Франкл очень жестко и справедливо заметил: «Стремление к смыслу — это не бесплодное мечтание, не самообман, а, скорее, „самопрограммирование“»[138].

Вот ведь как оно получается: имея смысл и стремясь к нему, ты сознательно или подсознательно программируешь самого себя так, чтобы этот смысл не потерять. И тогда не случится никакой мильезы и самая агрессивная среда окажется бессильной.

Цель — она же смысл — определяет внутреннее состояние человека и, соответственно, его поведение.

На мой взгляд, это очень важный, если не важнейший вывод, который может сделать человек, размышляя о жизни Иоганна Генриха Песталоцци.

И пример. Если, конечно, хватит желания и сил ему следовать.

Итак, Песталоцци делает выбор и переезжает из одного небольшого швейцарского городка в другой.

Ивердон… Население около 15 тысяч. Невшательское озеро — одно из многих прекрасных швейцарских озер. Термальные бани. Ничего особенного. Разве что красивый замок, в котором когда-то проживали савойские герцоги. Его-то и отдают Иоганну Генриху Песталоцци под институт.

Огромный, находящийся в хорошем состоянии замок, а также искренняя доброжелательность городского начальства и определили выбор нашего героя.

Песталоцци — напомню еще раз — под 60 лет. По тем временам — глубокий старик. К тому же не вполне здоровый. Вообще, кажется невероятным, что болеющий с детства Иоганн Генрих дожил до глубокой старости. Страдающий недугом его сын едва успел перевалить свое тридцатилетие. Жена умрет, не дожив до восьмидесяти. Песталоцци переживет всех: он успеет отпраздновать восьмидесятилетие. Что сказать? Провидение Господне бывает весьма причудливо.

Однако Промысел Божий — таинствен, Господь о своих планах не докладывает. Песталоцци ненавидит слова «следующий год», — каждый год для него как последний.

Он столько в своей жизни болел, что смерти уже не боится, его страшит то, что вместе с ним погибнет система.

Наш герой твердо убежден: его метод не просто лучший для образования и воспитания людей. Бери шире — система поможет осчастливить человечество! А эта задача куда как важна и серьезна.

Как же ее решить? Ответ очевиден: еще более активно воспитывать учителей, которые усвоят его систему и начнут по ней преподавать.

Едва открыв институт, Песталоцци обращается в правительство своего кантона с требованием — замечу, не с просьбой, а именно с требованием — направить юношей (не менее десяти человек!) в Ивердон и оплатить их обучение в течение двух лет, чтобы они могли усвоить систему. Ему кажется принципиально важным, что учителя и ученики станут учиться вместе, в одном доме. Так они будут познавать его систему не только теоретически, но и на практике.

Начальники поступили ровно так, как поступают во все времена начальники. На словах они радостно поддержали идею, на деле — не помогли ничем.

Тогда Песталоцци сам, на собственные средства, собрал будущих учителей и приступил к их обучению своему методу.

В период расцвета Ивердонского института там помимо двухсот учеников и приглашенных будущих учителей неизменно находились десять-пятнадцать педагогов, которые наблюдали за методом, чтобы потом использовать его в своей практике.

Благодаря — как говорят официальным языком — «комплексу мер» педагогическая система Песталоцци все активнее начала внедряться в повседневное школьное образование, в первую очередь в Швейцарии, а потом и в других странах Европы.

Дабы не быть голословным, расскажу, для примера, лишь об одном человеке, которого воспитал Песталоцци и который всю свою жизнь посвятил практическому воплощению идей своего учителя.

Звали его Йоханнес Рамзауэр. Ребенком он попал в Бургдорфский институт. Его талант учителя проявился настолько быстро и явственно, что, когда Йоханнесу исполнилось всего 11 лет, Песталоцци доверил ему обучение других детей чтению и письму.

Вместе с нашим героем Йоханнес переехал в Ивердон. В 16 лет — он младший учитель, в 20 — старший, и еще успевает выполнять обязанности личного секретаря Песталоцци.

Как мы говорили, именно Рамзауэра Песталоцци рекомендовал Александру I для работы в России. Сначала он не поехал, но позже в России все же преподавал.

Для молодого человека естественно желание самостоятельной жизни, Рамзауэр ушел из Ивердона. Работал в Штутгарте принцем-воспитателем — такая была в те времена должность! — у королевы Вюртемберга Катарины фон Вюртемберг, которая на самом деле — великая княгиня российская Екатерина Павловна Романова.

Затем поехал в институт, который основал Фридрих Кристиан Копп. Его тоже можно назвать учеником нашего героя. Правда, Копп лишь однажды побывал в Ивердоне, но с тех пор в течение нескольких десятилетий учил детей исключительно по методу Песталоцци.

Потом Рамзауэр преподавал в разных странах и городах, везде опираясь только на метод своего учителя. Он даже написал несколько работ, которые были призваны помочь учителям и родителям овладеть практическими приемами в воспитании детей. Статьи эти наполовину (если не больше) состоят из цитат из работ Песталоцци.

Одна судьба одного педагога. Благодаря работе Ивердонского института таких были десятки, если не сотни.

В Бургдорфе и более того — в Ивердоне наш герой перестал восприниматься, как некий изгой, странный, полусумасшедший человек. Он превратился в серьезного авторитета в области педагогики. Его ученики и просто люди, приезжающие посмотреть, как он работает, распространяли его метод, а главное — его отношение к детям, к образованию человека.

Как выглядел в те годы Песталоцци — признанный педагог и именитый писатель?

Один из учеников так описывал своего учителя: «Представьте себе человека, очень некрасивого, с взъерошенными волосами, с лицом, изрытым оспой и покрытым веснушками, всегда без галстука, в панталонах, плохо застегнутых и сползающих на чулки, которые, в свою очередь, спускались на толстые башмаки, с подпрыгивающей нервной походкой, с глазами, которые то расширялись, как бы бросая молнии, то закрывались, чтобы предаться внутреннему созерцанию, с чертами лица, выражающими то глубокую печаль, то полное неги блаженство, с речью медленною или стремительною, нежною и мелодичною или гремящую как гром; вот каким был тот, кого мы называли своим „отцом Песталоцци“»[139].

Эксцентричный, странный, ни на кого не похожий. Отдельный человек, которого ученики называют не иначе как «отец».

Когда у человека ничего не получается, мы говорим: «Он — сумасшедший» с долей презрения. Когда результат налицо, интонация меняется: мы говорим: «Он — сумасшедший» весьма уважительно, имея в виду, что гений имеет право на странности.

Взрослые начали уважать странности гения. Известны случаи, когда посетители Ивердона ходили за Песталоцци, записывая за ним буквально каждое слово.

Понятно, что дети такого «сумасшедшего» обожали. Им казалось, что учитель всегда с ними играет. Он был, по сути, такой же, как они. Или, сказать точнее, такой же, какими они хотели быть. Всегда готовый к озорству, странностям, нелепостям, но при этом — мудрый и справедливый.

Каким только странностям не придавался наш герой! Например, новогоднюю речь 1817 года он произносит… над гробом, приготовленным для себя. После этой речи Песталоцци прожил еще целых десять лет…

«Уже седой, я был все еще ребенком»[140], — признавался он.

И это абсолютно справедливо.

Как же была устроена жизнь в Ивердонском институте?

Подъем и зимой и летом в половине шестого утра. В шесть часов — молитва, уроки Закона Божьего. И только после этого умывание и завтрак. Умывание было организовано на улице в любую погоду. Это тоже — часть системы: день должен был начинаться со встречи с Богом и с Природой.

С семи до двенадцати — уроки. Пять часов. Детям до одиннадцати лет полагалось ежедневно делать физические упражнения, чтобы выплеснуть свою энергию. Дети постарше тоже занимались физкультурой, но не ежедневно: обучение отнимало у них больше времени.

В двенадцать часов — обед. Ели не торопясь, как положено. На обед отводилось аж полтора часа.

От половины второго до половины четвертого — снова уроки.

Следующий час — до половины пятого — воспитанники проводили на плацу у озера, в разных играх. Это были просто «развлекательные истории». Говоря современным языком, дети «балдели».

Песталоцци считал: игры на природе, общение с природой воспитывают сами по себе. Но при этом каждый педагог был обязан отвечать на любой вопрос ученика. Здесь нельзя «отмахиваться» от детей, потому что именно они — самые главные люди в Ивердоне.

Следующие полчаса — полдник, за которым снова следовали занятия до восьми вечера.

В восемь — вечерняя молитва и ужин.

В девять — сон.

Все это время учителя — рядом со своими учениками. У Песталоцци — единственного — была отдельная комната. Всего одна, которую он делил с женой. Остальные педагоги жили вместе с учениками.

Поздние исследователи любили пенять Песталоцци за то, что он лишал учителей личной жизни и даже личного пространства. Но это был принцип коммуны, в которой учителя и ученики оставались неразлучными, как сейчас бы сказали, 24/7. То есть всегда.

Ровно так же жили и сам Песталоцци, и его жена — помощница во всех его делах. Его принцип: жизнь учителя — это его ученики. Больше никакой жизни не положено: такая профессия или, если угодно — служение.

Итак, суммируем: десять часов на занятия и восемь — на сон.

Правда, заметим, никаких домашних заданий. Песталоцци, как позже и великий русский педагог Константин Ушинский, был категорическим противником занятий детей вне класса без контроля учителя.

Десять часов — это много, не так ли?

Вопрос в том, как проходят эти часы.

В Ивердоне Песталоцци, разумеется, не забывал своего главного принципа: если ребенку на уроке скучно, виноват учитель. Такие учителя в Ивердоне не задерживались. Если ребенку не интересно, то обучение теряет всякий смысл: скучающий ученик не в состоянии получить никакой информации.

Получается, что десять часов учебы — это время, когда дети занимаются самым интересным делом на свете: познанием мира и самих себя.

Нельзя сказать, что на уроках Песталоцци никто ничего не зубрил. Зубрили и еще как! Песталоцци считал, что таким образом тренирует у детей память.

Но это не считалось главным. Главное, начиная с самого раннего возраста, развивать ум, сообразительность.

Вот, например, какие вопросы задавались на уроках в Ивердонском институте.

Кто имеет что-нибудь, чего нет у других?

Кто хочет? Чего хочет?

Вы знаете ответы? Я — нет.

Ответы такие:

Человек имеет разум. Лев — силу.

Голодный хочет есть. Пленник хочет свободы.

Разве не интересно на уроке размышлять об этом?

И вот — опять же! — соединение обучения и воспитания.

Это ведь не просто вопросы на сообразительность. Получив ответ, ребенок невольно рисует картину мира. Открывает мир. Открывает себя.

Можно ли определить нечто самое основное в подходе Песталоцци к своим ученикам в Ивердоне?

Ответ прост: Песталоцци любил детей.

Красивые и, увы, мало что значащие слова.

В своей практической работе я провел, наверное, сотни разговоров с родителями, которые приходили ко мне за помощью: потерян контакт с детьми, как помочь его наладить? Они рассказывали мне ужасные, подчас трагические истории взаимного непонимания, однако все как один утверждали: «Мы любим своих детей».

Так что же означают эти привычные слова?

На мой взгляд, любить ребенка — значит уметь ставить себя на его место. И когда ругаешь его за двойки. И когда отнимаешь гаджет. И когда кормишь не вкусной, зато полезной едой…

А для этого надо видеть в ребенке человека. Самостоятельную личность.

«Мать, твой ребенок — человек!»[141] — в каком-то даже отчаянии кричит Песталоцци на страницах своей «Книги матерей…».

Это, если угодно, главный принцип работы Ивердонского института: ребенок — это личность, это человек.

Сначала утешь, а потом уже разбирайся, почему плачет. Человек нуждается в первую очередь в сострадании.

Поэтому так важно строить учебный процесс не на приказах: учитель дал задание — ученик выполнил — учитель оценил, но на разговорах, беседах. Если ты видишь в человеке человека, то общение с ним — процесс естественный, вне зависимости от его возраста.

Песталоцци требовал от учителей: урок не должен превращаться в лекцию! Ученики должны захотеть задавать вопросы, спорить между собой и, разумеется, с учителем. В споре, может, и не рождается истина, но совершенно точно развивается ум.

Как добиться такой прекрасной картины?

Как можно меньше читать лекций и как можно больше задавать ученикам вопросов. Провоцировать их на спор и на разговор.

Один из любимейших вопросов самого Песталоцци все про ту же воду: «Что есть вода?»

Тут же следует ответ: «Жидкость!»

Но ведь она и лед, и пар, и снег, и дождь… Как же быть?

Вода — явление природы.

А что такое природа? И вне нас и внутри. Поговорим об этом. О том, например, как вы ощущаете в самом себе своих папу и маму. Как природа ребенка создается природой предыдущих поколений?

Этот метод образования, как мы уже говорили, сам Песталоцци называл элементарным. Не потому, что он прост, а потому, что в его основе лежит познание самых простых, элементарных способов познания человека и природы.

Человек только тогда становится истинной личностью, когда умеет познавать самого себя, — вывод принципиальнейший для системы Песталоцци и для него самого.

Мы уже упоминали о примечательной статье нашего героя «Метод». Основные мысли этой работы, имеющей подзаголовок «Памятная записка Песталоцци», легли в основу обучения в Ивердонском институте.

Песталоцци исходил из того, что любое обучение начинается с изучения человеком самого себя. Помочь в этом он призывал в первую очередь матерей, которые начинают учить любого человека раньше других. Этого требовал и от педагогов своего института.

(Хотя бы в скобках, но не могу не заметить, что такой подход напрочь забыт современной педагогической и наукой, и практикой. А между тем без уроков самопознания уроки познания всего остального даются с большим трудом.)

Познание человеком себя имело для нашего героя не возвышенно-философский, а вполне конкретный смысл.

В «Методе» он писал:

«Познание самого себя является… центральным пунктом, из которого должно исходить все обучение.

Познание самого себя, однако, по существу является двойственным:

1. Это познание своей физической природы. <…>

2. Это познание своей внутренней самостоятельности, сознание своей воли самому добиваться собственного благополучия, сознание своего долга оставаться верным собственным взглядам»[142].

Ребенок — главный герой и, если угодно, главная цель педагогического процесса, — не уставал повторять Песталоцци своим педагогам в Ивердоне.

Как работала вне Ивердона педагогическая система в те годы? Да, признаемся, и в наши тоже?

Ответ находим у нашего героя:

«Ребенка не приучают к тому, чтобы он умел собраться и сосредоточить свое внимание на самом себе и ближайшем окружении. Детей не подводят к пониманию, что чувство уважения к заложенным в них самих силе и любви, внутреннее удовлетворение самим собой, тем, что они умеют и что они делают, является само по себе наградой»[143].

Вот этого всего не должно быть в Ивердоне. Не только педагог обязан понимать, что заложено в конкретном ученике, и потом развивать это, но и сам маленький человек должен уметь разбираться в самом себе.

В день своего рождения — Песталоцци исполнилось 72 года — он выступил перед сотрудниками института с речью, в которой заметил: «Даже в самые прагматичные времена духовная сила придает жизни глубокий смысл, позволяет человеку осознать свое предназначение и, в конечном итоге, становится мотивом активной деятельности»[144].

Что такое — духовная сила? Откуда она берется? Почему в Ивердонском институте она воспитывалась, а в современных школах — нет?

Духовная сила — это осознание ребенком самого себя как личности, если угодно — как части мира. Песталоцци исходил из того, что если человек не интересен самому себе, то и окружающий мир будет ему скучен.

В Ивердоне Песталоцци был более требователен к педагогам, нежели к ученикам. Детям прощалось многое, к учителям отношение было гораздо строже.

Для Песталоцци педагог — это профессионал, главная задача которого: продемонстрировать ребенку пример заинтересованности в других людях.

В семье отец — это в первую очередь пример. Вот такого отцовского отношения Песталоцци требовал и от учителей.

Сам он писал об этом предельно четко: «Веру должна порождать вера, а не знание… Мышление должно быть порождено мышлением, а не знанием… Любовь должна порождаться любовью, а не знанием…»[145]

Работа была очень напряженной. Известны случаи, когда педагоги срывались на учеников. Сам человек чрезвычайно эмоциональный и взрывной, Песталоцци прощал такие срывы, если они не носили системного характера.

Но, увидев педагога, который во время урока читал по книжке, — немедленно с ним расставался.

Вообще профессия учителя в то время, во многом, была уделом людей, которые хотели, не особо напрягаясь, получать постоянный доход. Вспомним сапожника Самуила Гизли, который руководил нашим героем в Бургдорфской школе. Казалось бы, они должны были ринуться и в Ивердон. Однако к тому времени авторитет Песталоцци был таков, серьезность его отношения к делу стала столь широко известна, что в институт шли работать только те люди, которые хотели узнать новую систему и учить детей именно по ней.

Но даже самые замечательные педагоги не все выдерживали строгих требований Песталоцци, да и просто чрезвычайно насыщенного ритма школьной жизни. Регулярно вспыхивали споры, возникали конфликты. После некоторых «горячих» бесед учителя уходили, игнорируя постоянную и не маленькую зарплату.

Характерно, что по поводу самой системы споров почти не возникало. Когда ученики чувствовали, что интересны педагогу, в ответ они демонстрировали такую заинтересованность в учебе, что казалось нелепым и просто невозможным учить как-то по-другому.

Педагоги вменяли своему руководителю, например, что он уделяет мало внимания обучению или что он заформализовал сам метод. Другими словами, страстно защищали систему от ее создателя. Сама система демонстрировала такую свою эффективность, что против ее применения никто возражать не смел.

В своих записках, дневниках и статьях Песталоцци почти не пишет об этих конфликтах, из чего можно сделать вывод: он особенно по их поводу не переживал.

Наш герой обладал удивительным свойством, характерным для всех фанатично преданных своему делу людей, способных истово переживать только по поводу того, что касается их работы. Остальное — им просто неинтересно.

Наш герой обладал удивительным свойством, которое характерно для всех, кто относится к своему делу с фанатизмом: такие люди истово переживают только по поводу того, что касается их работы. Остальное — им просто неинтересно.

Личные обиды не рождаются у того, кто идет к своей цели. Он их попросту не замечает.

Одной из причин конфликтов с педагогами являлось их недовольство своим руководителем в связи с тем, что он слишком много внимания, а значит, и времени уделяет важным персонам, посещающим Ивердон. Мол, он превращает учебное заведение в своего рода модную выставку, глянуть на которую съезжаются сильные мира сего. Некоторые коллеги едва ли не требовали от Песталоцци ограничить круг гостей Ивердонского института.

Но для нашего героя приезд важных гостей — тех, кого сегодня мы называли бы VIР-персонами — являлся делом, причем принципиально важным. Он даже выделил в замке специальное красиво украшенное помещение для таких встреч. Тщательно и основательно готовился к ним. Иногда, увы, даже пренебрегал своими уроками, дабы встретиться с каким-нибудь знатным лицом и лично показать ему жизнь Ивердонского института.

Внимание к самому себе и к своему делу Иоганн Генрих Песталоцци выстрадал всей своей жизнью.

«…где он, этот человек, призванный вынести свое суждение о нас? — вопрошал в те годы Песталоцци. — Где они все, в чьем испытывающем взоре мы так нуждаемся, потому что хотим с успехом привлечь свой век к участию в наших усилиях, направленных на важнейшие, священнейшие интересы, к их поддержке?»[146]

Понятно, что когда человек столько лет гоним и даже презираем, — похвалы никогда не будут для него излишними. Тем более когда Песталоцци называет свое дело «важнейшим и священнейшим», он не лукавит и не кокетничает. Он, на самом деле, относится к делу образования человека именно так. Искренно хочет поделиться своим умением и услышать в ответ слова одобрения.

И что скрывать? Когда в Ивердон приходят лучшие люди своего времени, Песталоцци воспринимает это как награду. На которую, как мне кажется, имеет абсолютное право.

Однако, кроме такого вполне объяснимого тщеславия, приезды знаменитостей играли весьма существенную практическую роль в популяризации педагогической системы Песталоцци.

Даже краткий список VIP-персон — посетителей Ивердонского института впечатляет.

Король прусский Фридрих Вильгельм III, король голландский Людовик I, знаменитые философы Роберт Оуэн и Иоганн Готлиб Фихте, баронесса Анна Луиза Жермена де Сталь-Гольштейн, вошедшая в историю как писательница мадам де Сталь, немецкий философ и теоретик педагогики Иоганн Фридрих Гербарт, русские педагоги Федор Буслаев, Александр Ободовский, Матвей Тимаев…

Поверьте, список можно продолжать долго. Представляете, какой славой должно было пользоваться учебное заведение, если его считали необходимым посетить и руководители государств, и самые известные люди того времени?

В Ивердонском институте побывал знаменитый политик Шарль Морис Талейран. Он сразу понял, что система Песталоцци работает, но в сути этого метода разобраться никак не мог. Ему пытались объяснять, в том числе и сам Песталоцци. Талейран не понимал. Наконец кто-то из педагогов заметил, что, в сущности, все строится на том, что Песталоцци просто очень любит детей.

— Это понятно, — ответил министр трех правительств Талейран. — Любовь… Лирика… А система-то в чем?

В 1814 году Ивердон посетил российский император Александр I. Думаю, читатель меня поймет, если об этой встрече я расскажу чуть подробнее.

Чтобы осознать, кем был и как ощущал себя в это время император российский, я воспользуюсь цитатой из замечательной книги Александра Архангельского об Александре I:

«По одну сторону от полупрозрачного Александра простиралась освобожденная им — и подсвеченная огнями — Европа; Европа устремляла на русского царя взор, исполненный любви и благодарности… <…> По другую же сторону от монарха располагалась муза Клио, писавшая его деяния. Над головою царя светилось всевидящее Око; под ногами орел метал молнии на убегающее чудовище, которое прежде терзало Европу, а ныне было низвергнуто»[147].

Написано не только красиво, но и, по сути, верно.

Вот такой — не просто помазанник Божий, но почти полубог, — наслышав про успехи Ивердонского института, изъявил желание лично повстречаться с Иоганном Генрихом Песталоцци.

Знакомство с императором должно было состояться в Базеле. Не так давно правительство Москвы подарило швейцарскому городу мемориальную доску в память о встрече этих двух великих людей.

По пути к императору Песталоцци встретил нищего. Надо сказать, что Песталоцци всегда подавал бедным людям, а тут оказалось, что денег нет. Тогда наш герой оторвал серебряную пряжку от своего башмака, отдал ее опешившему бродяге и поспешил к победителю Наполеона.

И вот — представьте. Император во всем своем величии ждет встречи с человеком, про которого твердят, что он — великий педагог, который изобрел уникальную педагогическую систему. Распахивается дверь.

На пороге — весьма пожилой человек с оспинами и веснушками на лице. Его редеющие седые волосы весьма растрепаны. Один башмак старика украшает огромная серебряная пряжка, другой ничем не украшен.

Песталоцци врывается в комнату, хватает императора за пуговицу мундира и, продолжая крутить пуговицу, без каких-либо предисловий начинает убеждать русского царя отменить крепостное право, которое унижает человека, и немедленно начать давать русским крестьянам хотя бы начальное образование.

Что делает наш император? Отшатывается? Зовет охрану? Как бы не так… Придя в себя, он обнимает Песталоцци и прижимает к себе опешившего старика.

Надо заметить, что воспитателем Александра I был знаменитый швейцарский просветитель и философ Фредерик Сезар Лагарп, и наш император всегда относился к швейцарцам с определенным почтением. Тем более если речь шла не просто о швейцарце, но о философе и педагоге.

Деятельность Ивердонского института произвела на победителя Наполеона невероятное впечатление. Он назвал Песталоцци великим педагогом и наградил его орденом Святого Владимира IV степени.

Кроме того, Александр выделил пять тысяч рублей на издание сочинений Песталоцци.

Мало этого, российский император, как мы уже говорили, пригласил ученика Песталоцци, того самого Йоханнеса Рамзауэра, учителем к князьям Александру и Петру Ольденбургским.

Ну как тут не вспомнить встречу нашего героя с Наполеоном, который Песталоцци оценить не сумел?

И весьма высокая награда, и само внимание российского императора были для Песталоцци чрезвычайно важны и дороги.

Он направил Александру благодарственное письмо:

«Государь!

Вы осветили вечер моей жизни. Вы увенчали честью мои труды. Приношу Вам благоговейно за то благодарность…»[148]

Но Песталоцци не был бы тем, кем он был, если бы благодарил лишь за доброе отношение к самому себе. О нет! Не это главное. Важнейшим для Песталоцци являлся не факт оценки его личности, а факт оценки его системы.

«Но Вы сделали более, бесконечно более, — продолжает он рассыпаться в благодарностях, — произвели уверение Ваше, что находите мой способ учения могущим служить к распространению прочных знаний и к образованию хороших учителей. Тем самым Вы утвердили влияние трудов моих на благо человечества…(курсив мой. — А. М.)»[149]

Наш герой, как говорится, верен теме, — даже российскому императору он, пусть исподволь, объясняет: прочные знания и хорошие учителя — это именно то, что служит на благо человечества.

Мало этого. Чтобы подчеркнуть важность российской награды, наш герой пишет на обложке одной из своих книг, выпущенных в Ивердоне, следующие слова: «К невинности, достоинству и благородству эпохи моего отрочества современное слово Генриха Песталоцци, кавалера ордена св. Владимира и члена многих обществ».

Через два столетия невероятно радует, согласитесь, что российский император оценил деятельность нашего героя, а тому такое уважение было приятно и лестно.

В бургдорфский период у Песталоцци умирает сын. В Ивердонский — его жена Анна.

Это случилось 11 декабря 1815 года.

Удивительное дело! И сам Песталоцци, и исследователи его жизни очень мало пишут об Анне Песталоцци-Шульт. О их невероятном любовном треугольнике, один из участников которого ушел навсегда, — да; о их эпистолярном романе — безусловно… А вот последующие почти полвека словно бы не замечаются.

История семьи Анны и Иоганна Генриха — это история абсолютно бескорыстной, самоотверженной любви женщины к своему супругу. Можно не понимать и даже критиковать Песталоцци за его, как кажется, несколько холодное отношение и к жене, и к сыну. Наш герой не то что был плохим семьянином, просто в его жизни главную роль играла не семья, а работа.

Анна никогда не предъявляла ему претензий, всегда любила, была рядом в любых обстоятельствах. Ни с кем другим эта красивая женщина жить не хотела.

Они были вместе почти полвека… Ее забота, ее любовь, тот тыл, который она создавала для своего мужа, безо всякого сомнения, помогли Песталоцци стать тем, кем он стал.

Вам нужны еще какие-то доказательства любви?

Нужны?

Пожалуйста.

В 1813 году, за два года до смерти, Анна отдала все свое немалое наследство институту. Во многом благодаря этому Ивердонский институт не прекратил своего существования раньше.

После смерти жены Песталоцци прожил еще долгих 12 лет. Все его время было посвящено только работе: сначала в Ивердонском институте, потом дома, в Нейгофе, где он писал свой итоговый труд «Лебединая песня».

Мы можем только лирически предполагать, что он страдал и скучал по ушедшей супруге. Сам он почти нигде об этом не пишет…

Его голову и душу занимала работа, занимала система. Похоже, что ни на что другое там места не оставалось.

Между тем Ивердонский институт процветал. Сюда стремились отдать своих сыновей не только богатые семьи из Швейцарии, но и из Франции, Пруссии, Англии, Италии и даже России. Согласитесь, что 200 человек — это коллектив более чем серьезный.

Но нашего героя такое положение дел, как ни странно, не столько радовало, сколько печалило. Сирот и бедняков в институте становилось все меньше, а ведь именно их обучение он считает едва ли не главным делом своей жизни.

И вот он — абсолютно успешный и знаменитый — в который уж раз начинает обивать начальственные пороги. В министерство не идет, понимая, что оно и так достаточно финансирует институт. Сначала обращается к городским властям Ивердона, потом к правительствам различных кантонов с одним и тем же настойчивым предложением: создать новое «Учреждение для бедных».

Его позиция остается неизменной: без народных школ создать полноценную систему образования невозможно. Как нельзя и построить счастливое будущее человечества.

Знаменитого педагога везде охотно принимали. С радостью беседовали. Кормили обедами.

И ничем конкретно не помогали.

Тогда, в 1818 году, 72-летний знаменитый педагог на средства, полученные от издания собрания своих сочинений, открывает «Учреждение для бедных» в местечке Клинди близ Ивердона.

Там он попытался продолжить опыты, начатые в Нейгофе. Снова попробовал соединить труд с обучением, чтобы дети сами финансировали свою школу.

Ему казалось, что, если он учтет предыдущий опыт, у него все получится. Увы… Осознание и тем более исправление собственных ошибок — это не про нашего героя.

Результат Клинди оказался «нейгофским»: просуществовав год, школа прекратила свое существование.

Он снова обратился к властям за помощью.

И снова его кормили обедами, говорили высокие слова, улыбались.

И ничем не помогали.

Власти гордились Ивердонским институтом, участвовали в приемах именитых гостей. Им этого было вполне достаточно. Никакое учреждение для бедных их не интересовало.

Народные школы?.. Обуза, проблема. Зачем, когда и так все хорошо?

Чем больше денег, тем больше желающих урвать их себе, не так ли?

Песталоцци был великим педагогом, но очень плохим предпринимателем. Он очень долго не замечал, как один из его сотрудников и друзей обманывает его.

Имя этого человека известно, но — да простит меня читатель — я не хочу его называть: стоит ли вспоминать имя предателя? Назовем его господин Ш.

Господин Ш. ставил своей целью не только заработать как можно больше, но и прославиться. И если в достижении первой цели я, понятно, помешать ему никак не могу, то в достижении второй — могу: просто не сообщу его имени потомкам.

Не думаю, что нам так важно понять, каким именно образом господин Ш. подвел Ивердонский институт к разорению. Важно, что он это сделал, а наш герой такому повороту событий практически не сопротивлялся.

Почему?

И потому, что до последнего верил своему сотруднику-другу. И потому, как мы уже говорили, что Песталоцци всегда пасовал, когда надо было бороться с конкретными людьми. Не хотел тратить время на борьбу, — слишком уж много находилось дел помимо этого.

Это была жесткая позиция, четко выраженная в этих, например, строках: «…если ты, вместо того чтобы творить добро, станешь бороться против зла, то ты ничего не сделаешь на пользу добру, а только разобьешь себе голову о стену. К вящей пользе зла. <…> Чем сильнее твое окружение сопротивляется существу твоих конечных целей, тем более ты должен придерживаться только творения добра, а мимо зла проходить так, как если бы его не было»[150].

Сколько книг написано про необходимость мести! В том числе и великих, — вспомним, например, «Графа Монтекристо». Сколько фильмов, в том числе замечательных, предлагают нам сопереживать герою, который одержим местью тем, кто его когда-то обидел.

Песталоцци исходил из другого: он строил, а не разрушал. Писал книги, создавал учебные заведения… Вступать в борьбу за них не считал нужным, не мог, не умел. Не хотел.

Кроме того, не стоит забывать: в год закрытия института нашему герою исполнилось 79 лет. Замечу, это были годы жизни весьма и весьма активной и весьма и весьма нелегкой, — полной предательств и потерь. И, что немаловажно: полной самых разнообразных болезней.

Песталоцци устал. У него не был сил не только на борьбу, но даже на то, чтобы понять, с кем именно и за что именно необходимо бороться.

К тому же, закрывая в феврале 1825 года Ивердонский институт в связи с отсутствием средств, Песталоцци считал, что это закрытие временное.

Мой любимый вопрос: почему?

Потому что был убежден: столь известное учреждение, созданное столь знаменитым человеком, навсегда погибнуть не может. Возродится непременно…

Шутки, которые играют с нами слава и популярность, никогда не бывают добрыми, — они всегда злые. Песталоцци был убежден: его слава, в конце концов, победит любые препоны. Его кумиру, Руссо, слава спасла жизнь, значит, ему спасет институт.

Поехал Песталоцци в Нейгоф, к своему любимому внуку, в свою усадьбу, где когда-то вместе с Анной создал свое первое учебное заведение, где началось великое дело строительства народных школ.

Но на этот раз он ехал туда не строить, а писать.

Жизнь заканчивалась. Он хорошо это понимал.

«Мне теперь восемьдесят лет, а в этом возрасте любой совершает ошибку, если не считается с близкой смертью»[151], — совершенно справедливо заметил наш герой.

Иоганн Генрих Песталоцци не мог позволить жизни окончиться просто так, без подведения итогов.

Он ведь привык любые итоги изливать на бумаге. А тут все-таки итоги жизни, как никак…

Мечтая о возрождении своего института, Иоганн Генрих Песталоцци ехал в Нейгоф писать «Лебединую песню».

Ехал умирать.

Часть двенадцатая. «Лебединая песня». Смерть и попытка бессмертия

Итак, Песталоцци едет в свою усадьбу к любимому внуку Готлибу.

Яков — сын Песталоцци — умер, когда Готлибу исполнилось три года. Хотелось бы написать, что дед заменил внуку отца, но это было бы, мягко говоря, преувеличением: душа, сердце, время, раздумья, короче говоря, весь Песталоцци принадлежал только своему делу.

Правда, во время коротких встреч с Готлибом Песталоцци пытался стать для мальчика тем, кем был для него самого дед Андреас. Но то ли встречи были не такими частыми, то ли Готлиб, действительно, не имел способностей ни к каким наукам, однако Песталоцци решил: внук к наукам не способен, отдавать его учиться — значит, бороться с природой ребенка.

Ивердонский институт открылся, когда Готлибу исполнилось семь лет. То есть время, когда внук должен был пойти в школу, приходится как раз на время расцвета Ивердона. Согласитесь: любой дед — руководитель знаменитого учебного заведения — непременно взял бы собственного внука себе под крыло.

Песталоцци не был любым. Поняв, что внук не склонен к наукам, а значит, обучение станет для него мукой, дед, разумеется, способствовал тому, чтобы Готлиб получил общие знания, но затем отправил его учиться кожевенному делу.

Помните, как назывался кружок, в котором будущий великий педагог немножко занимался революцией? «Гельветическое общество „У скорняков“». Не в память ли о юности Песталоцци выбрал внуку именно это ремесло? Или, действительно, увидел у него таланты скорняка (можно ли их разглядеть у мальчишки?). Но, так или иначе, круг замкнулся.

Когда Песталоцци приехал в Нейгоф, его внук был вполне сформировавшимся 27-летним молодым человеком.

У Готлиба родился сын — правнук Песталоцци, которому дали имя Карл.

Карл вырос, поначалу выбрал военную карьеру, но затем сменил ружье на перо — стал ученым, профессором Цюрихского политехникума.

Бог не дал Карлу детей. И на нем род Песталоцци закончился.

На фамильном гербе Песталоцци изображен лев, то ли лежащий, то ли прыгающий между двумя ключами. Я ни разу не специалист по геральдике и понимаю, что художник вкладывал некую символику.

Но чем больше изучал я жизнь своего героя, тем больше мне начинало казаться, что один ключ — это тот, что «открывает» его работу, его педагогическую деятельность. К этому ключу стремится лев, на этот ключ смотрит.

Второй ключ — всё, что касается личной жизни: жена, сын, внук. То есть всё то, что не имеет отношения к работе. К этому ключу лев повернулся своим хвостом…

Может, геральдически это неверная расшифровка. Но, на мой взгляд, она очень точно отражает жизненные приоритеты нашего героя.

Итак, 79-летний старец приезжает в Нейгоф, чтобы подвести итоги своей жизни.

Когда-то я придумал пословицу: если ты не подводишь итогов, — итоги подводят тебя. Это не про нашего героя. Подведение итогов — как раз излюбленное его занятие.

Песталоцци не просто переживает — страдает из-за закрытия Ивердонского института. Но Бог милостив, Его Промысел всегда добр. Он дает нашему герою важное дело: написать итоговую книгу.

Однако до конца жизни, до последнего своего вздоха Песталоцци надеется, что Ивердон возродится. Вспоминая прошлое, все равно мечтает о будущем. По-другому он не умеет.

Нейгоф. Его собственный дом. Здесь все напоминает о молодости, о первой попытке создать школу, об Анне и Якове. Все ушли, покинули его…

Иоганн Генрих Песталоцци редко бывал настолько аккуратен. Рисунок. XIX в.

Старая школа в Бирре. Рисунок. XIX в.

Не надо быть особо сентиментальным человеком, чтобы загрустить, вернувшись в свою юность. Особенно если тебе почти восемьдесят и ты постоянно ощущаешь дыхание приближающейся смерти.

Но Иоганн Генрих Песталоцци приехал в Нейгоф не грустить, а подводить итоги.

Согласимся, надо иметь определенную смелость и огромную веру, которая делает человека бесстрашным перед лицом смерти, чтобы назвать свою книгу «Лебединая песня».

Вообще-то лебеди, как известно, не поют. Но существует народное поверье: перед смертью у лебедя вдруг появляется голос, и он поет невероятно красивую песню.

Человек, назвавший свое произведение «Лебединой песней», понимает, что оно — последнее. Им движет желание договорить, досказать, дообъяснить. Успеть поведать о самом главном. Самому подвести итоги своей жизни так, как он считает нужным и правильным.

Когда герой твоего повествования подводит итоги своей жизни — это просто подарок для биографа. Ты ведь тоже должен подытожить — а тут, пожалуйста, — целая книга!

Потому так важна для нас «Лебединая песня».

Не ищите в ней ни страха смерти, ни какого-то элегически-красивого прощания с жизнью. У нашего героя не тот характер, не то восприятие жизни.

Песталоцци, как всегда, занимается делом.

Основа книги — очередной рассказ о системе.

Читая «Лебединую песню», создается ощущение, будто Песталоцци хочет рассказать буквально обо всем, что он понял про обучение детей, с максимальной полнотой раскрыть свои методы природосоответствия и элементарного образования. Все, все, все рассказать. До последней точки.

Он понимает, что «на потом» ничего оставлять нельзя, нет у него никакого «потом». Как боец, принимающий свой последний бой, бросает все гранаты, понимая, что погибнет, так Песталоцци кидает в читателя все слова, понимая, что договорить, дообъяснить не удастся.

«Или сейчас, или никогда» — вот основной принцип этой педагогической книги.

«Не знаю, нужно ли еще добавлять, что человек в моем возрасте часто и охотно прибегает к повторениям, — пишет Песталоцци в предисловии к „Лебединой песне“, — что даже чувствуя близость смерти, даже на смертном одре он не устает повторяться и до последнего вздоха не может досыта наговориться о предметах, все еще особенно близких его сердцу»[152].

Конечно, взаимоотношение человека со смертью — вопрос сложный, философский, сакральный. Не у всех хватает смелости в эти взаимоотношения вступить. Да и Господь не всем дает возможность приготовиться, подвести итоги.

Как мы уже сказали: Песталоцци относился к смерти со спокойствием истинно верующего человека. Он будто договорился, что она не придет раньше, чем он закончит свою «Лебединую песню». И, надо сказать, смерть его послушалась.

«Лебединая песня» — последняя попытка педагога и философа, всегда ощущающего себя частицей человечества, объяснить этому самому человечеству все то, что объяснить не удалось. Или кажется, что не удалось.

Поэтому в этой книге, как, впрочем, и в предыдущих — невероятным образом переплетаются философские искания нашего героя, абсолютно практические советы по воспитанию детей и автобиографические мотивы.

Хочется досказать обо всех сферах своей жизни.

«Глаз хочет смотреть, ухо — слышать, нога — ходить, а рука — хватать. Но также и сердце хочет верить и любить. Ум хочет мыслить. В любом задатке человеческой природы заложено естественное стремление выйти из состояния безжизненности и неумелости и стать развитой силой (курсив мой. — А. М.)»[153].

Не будем забывать, что Песталоцци, — как и любой крупный педагог, — был весьма своеобразным философом. В процитированных словах — основа его философии. Человек создан Богом (Природой) для побед и свершений. Задатки сил, необходимых для этих побед, изначально заложены в нем. Задача воспитания состоит в том, чтобы эти задатки определить и развить, а не уничтожить, навязывая какие-то собственные приоритеты.

Повторюсь, чтобы лучше запомнить, — главное педагогическое открытие Песталоцци в том, что учитель (а это и педагог в школе, и мать-отец или бабушка-дедушка) не должен идти к ребенку с собственным пониманием мира. Его задача: пытаться понять, каким видит этот мир ребенок. При этом необходимо помнить, что ребенок всегда видит мир по-своему. В любом возрасте у него есть этот собственный взгляд.

Учитель — не тот, кто диктует, что необходимо делать. Он — познаватель мира маленького человека, раскрыватель его возможностей, помощник в том, чтобы эти возможности реализовать.

Когда я говорю о том, что практические советы и философские выводы в «Лебединой песне» переплетены — это вовсе не означает, что вот тут кусочек про философию, а тут — про воспитание.

О нет! Песталоцци демонстрирует философский подход к самому процессу обучения. И это очень важно.

Философия и педагогика перемешаны, если можно так сказать, в одном блюде. И в деятельности нашего героя, и в его книге они по отдельности не подаются.

Обучение, образование ребенка есть процесс ни в коей мере не механический. В нем в первую очередь необходимо понять суть, а уже потом переходить к приемам.

Вот, например, Песталоцци рассуждает о важной педагогической задаче: как научить маленького человека говорить?

Задача матери, а именно она, напомню, по мнению Песталоцци, первый и главный учитель своего ребенка — сначала дать почувствовать своему чаду прелесть и уникальность мира. Зачем? Чтобы ребенку самому захотелось назвать словами все то прекрасное, что он видит.

Элементарный принцип образования — это когда учителем выступает природа. Звуки — не бессмысленный шум, буквы — не абстрактные крючочки. Ни в коей мере! Все это — инструменты для описания красоты мира, для понимания волшебства природы.

Сначала ребенок воспринимает все это на чувственном уровне, ведь он тоже — часть природы. Затем у него возникает естественное — природное — желание об этом рассказать другим и себе самому. Отсюда появляется естественное желание говорить. И читать. Ведь не все интересное можно увидеть непосредственно — о чем-то далеком прекрасном можно только прочесть.

И желание говорить, и желание читать — естественны. Они должны возникать не по воле педагога, а из природного стремления ребенка.

Многократно повторяется в «Лебединой песне» важнейшая для Песталоцци мысль: главная задача и родителей, и школы — не вбивать в голову детей какие-то истины и правила, а научить их наблюдать природу.

Как научить? Да просто! Обращать внимание маленького человека на то, что в природе происходит.

И, разумеется, любимый Песталоцци пример с водой: пойми, прочувствуй жизнь воды, и ты начнешь осознавать жизнь природы. Не учебник по природоведению, а сама вода поможет тебе понять волшебные законы жизни природы, а значит, и тебя самого.

Я останавливаюсь на «Лебединой песне» не только потому, что это — последнее произведение нашего героя, итоговое. С ее помощью так просто и логично подвести итог и нашего повествования.

Важно, что сама по себе эта книга — удивительна. Да, как и практически все произведения нашего автора, она написана довольно тяжело и многословно. Да, как предупреждал Песталоцци, в ней немало повторов.

Но то и дело возникают мысли и выводы, когда ты откладываешь книгу, чтобы задуматься, а то и поспорить с автором.

В «Лебединой песне» Иоганн Генрих Песталоцци выступает не как лектор или, не приведи господи, как проповедник. Но — как абсолютно живой, близкий человек, собеседник.

Всего один пример, чтобы не быть голословным.

Вот наш герой замечает: «Ребенок любит и верит (курсив мой. — А. М.) прежде, чем начинает мыслить и действовать»[154].

Первое желание — спорить.

Я вовсе не убежден, что это так. Глядя на лицо младенца, меня всегда не покидает ощущение, что он размышляет о чем-то очень важном. А уж что касается действий… На мой взгляд, ребенок от рождения начинает действовать. Например, тянуться к материнской груди. Или закрывать глаза, чтобы спать и набираться сил. А уж как только обучается ползать — работает постоянно и настойчиво.

Вообще, обратите внимание, младенец умеет существовать таким образом, что вся жизнь взрослых людей начинает крутиться вокруг него. Крошечный человек прекрасно организует жизнь взрослых своей семьи.

Но это — мой взгляд, мои мысли, которые, к слову сказать, появились именно после прочтения слов автора. И кто сказал, что мои мысли верны?

Однако если верить Песталоцци, то выясняется, что на родителях именно в первый год жизни ребенка лежит невероятная ответственность! Ведь ребенок будет любить то и верить в то, что помогут ему полюбить и во что ему помогут поверить именно родители. Поэтому надо быть внимательнее с демонстрацией ребенку своей любви и веры.

Но это еще не все, о чем заставляет задуматься Песталоцци всего одной фразой.

А может быть, младенец размышляет не только над тем, что видит вокруг, но и над тем, что пережил? Не забываем ли мы, что даже у только что родившегося человека есть опыт?

В прошлом веке в Англии жил уникальный человек Дональд Вудс Винникотт, который, с одной стороны, был самым известным доктором-акушером Лондона, а с другой — столь же знаменитым психологом, который дважды избирался президентом Британского психологического общества.

Так вот он писал: «Еще в утробе ваш младенец уже является человеческим существом, а к моменту рождения он обладает большим опытом, как позитивным, так и негативным»[155].

У младенца есть опыт! Почему бы малышу этот опыт не обдумывать? Но если он не знает слов, то чем он обдумывает? Как сформулировать мысль, если ты до поры не знаешь, как и что называется? Или у младенцев свое умение мыслить? Или все-таки прав Песталоцци: только верят и любят?

И за всеми этими вопросами и размышлениями, родившимися только от одной фразы, встает самый главный вывод: младенец — это вовсе не бессмысленное существо, которому только предстоит стать человеком, как думало подавляющее большинство во времена Песталоцци.

О нет! Младенец — это человек. И задача родителей: с момента рождения относиться к нему именно так, если угодно — выработать привычку подобного отношения к ребенку, как к личности, которая останется навсегда.

Удивительная книга эта «Лебединая песня»!

И наконец моменты автобиографии, без которых подвести итоги жизни нашего героя невозможно. В своей книге Песталоцци пишет и про детство, и про приход в литературу, и про создание своих учебных заведений.

Только все это хроника не побед, а поражений.

«Но я очень далек от мысли, что действительно справился с этой задачей. Нет, все еще я не дал ответа на вопрос: „Песталоцци, если все было так, как ты сказал, почему ты не достиг в своих стремлениях больше, чем было на самом деле?“»[156].

Совершенно не имеет значения, к какому именно периоду жизни нашего героя относится этот вывод. Это его всегдашнее ощущение: сделано меньше, чем хотелось, чем планировалось.

Складывается ощущение, что автор «Лебединой песни» абсолютно убежден в двух вещах: в абсолютной нужности и значимости своего метода и, одновременно, в такой же совершенной невозможности для самого себя создать дельное учебное заведение, где бы учить по этому методу.

Мы уже знаем, что швейцарский гений ошибался. Его метод работал. Он воспитал множество учеников. Огромное количество детей благодарило его за время, проведенное в его учебных заведениях.

Песталоцци ведь тоже все это понимал. Не мог не понимать.

Кокетничал? Не похоже. Просто ему искренно казалось — всего, что он сделал, недостаточно. А все, что не получилось, не случилось только и единственно по его вине.

«Положительно во всех науках мне одинаково недоставало даже самых первоначальных знаний и навыков, необходимых для хорошего руководства…»[157]

Поверьте, я могу привести еще множество цитат, в которых наш герой жестко и честно ругает себя. Это просто поразительно, что после такого количества поражений, закрытий, неоткрытий, отказов и прочее и прочее, человек вовсе не обозлился. И никогда не искал виноватых. Никогда, ни на кого не сваливал вину за неудачи.

Нет, дорогой читатель, никак не кокетство. Никак. Позиция. Если кто-то хочет сказать обо мне доброе слово, — пожалуйста, будет приятно. Но для меня, для Песталоцци важно проанализировать неудачи. Это и полезнее, и нужнее, и правильнее.

В «Лебединой песне» очень много написано о любви к системе и к образованию вообще, к детям, к отчизне, к народу… И ни слова о своем сыне, о любви к своей жене.

Ко всему этому лев стоит, повернувшись хвостом…

Почему?

Может быть, Песталоцци не считал возможным делиться в книге собственными, абсолютно личными переживаниями. Может быть, не хотел отвлекаться на размышления о своей любви, — главное в книге все же не мемуары, а разговор о принципах системы. В конце концов, отношения между мужчиной и женщиной — всегда тайна, и кто знает: может быть, так сильно любил, что не было сил вспоминать… Как разобраться с чужой любовью?

И все-таки кое-что об Анне написано. Эти слова представляются мне очень важными для понимания взаимоотношений Иоганна Генриха и Анны.

Рассказывая о своих неудачах и совершенно искренно виня в них самого себя, Песталоцци пишет: «Мне только жаль жену, которая, жертвуя для меня всем, потеряла все, что могло бы осчастливить ее благородное сердце, все, что она надеялась совершить и чем надеялась насладиться, выйдя замуж за меня. Но благодарение Богу то, чего я лишал ее своими ошибками, Бог вернул ей известным способом через друзей (курсив мой. — А. М.): до самой смерти они старались возместить ей многое из того, что она из-за меня потеряла, утешить ее во многом, что по моей вине ее огорчало»[158].

Складывается впечатление, что Песталоцци перекладывает на плечи друзей все то, что не смог сам дать жене. Неприятно…

Но кто их разберет, великих? Да и вообще влюбленных. Может быть, он страдал от этого своего неумения? Может быть, он не писал о их отношениях потому, что они — боль и вина?

О жене написано мало, но всегда — с уважением. И никогда с упреком.

Песталоцци выбрал ту жену, с которой прожил почти полвека. Анна выбрала того мужа, которому отдала всю свою жизнь. А дальше начинается то самое личное, которое, наверное, не стоит обсуждать и тем более осуждать.

Заканчивается «Лебединая песня» такими словами: «По крайней мере не отвергайте целиком мои жизненные стремления как дело, с которым покончено и которое не требует поэтому дальнейшего испытания. С этим делом действительно еще не покончено, оно несомненно требует серьезного испытания, и совсем не ради меня и не ради моей просьбы»[159].

Понимаете, какое дело: последние слова последней книги великого педагога — это крик. Но не об уходящей жизни. Не о страхе приближающейся смерти. Не о себе самом, любимом, наконец!

О нет!

Крик: пожалуйста, умоляю, сохраните мою систему! Испытывайте ее как хотите! Экспериментируйте над ней как угодно! Но только не забывайте! Помните!

«Лебединая песня» была опубликована незадолго до смерти Песталоцци, в 1826 году. Он успел увидеть ее напечатанной. Успел услышать первые отзывы, в основном положительные.

Написание «Лебединой песни» занимало почти все время нашего героя. По привычке он вставал рано и после завтрака садился за стол, за которым проводил целые дни, отвлекаясь лишь на короткий обед.

Из чего еще состояла его жизнь в последние годы?

А из чего вообще состоит жизнь пожилого человека?

Иногда общался с домашними, иногда — с гостями. Его — знаменитость! — регулярно звали на встречи, особенно в школы.

Чаще отказывался, иногда ходил. Произносил речи, давал советы.

На одной из встреч ученики торжественно приветствовали его, а самый маленький мальчик подал венок. Чтобы надеть его на голову почетного гостя, мальчику не хватало роста.

Песталоцци по-взрослому пожал руку смутившемуся ребенку, а потом надел венок на голову ему.

Поймав удивленные взгляды собравшихся, улыбнулся:

— Не мне. Невинности надо отдать венок.

Всерьез задумывался о том, как возродить Ивердонский институт, даже писал какие-то письма.

Хотел написать отдельные работы об опыте Бургдорфа и Ивердона. Ему казалось, что для понимания его системы это очень важно.

Для нашего героя жизнь равна работе. Или даже так: жизнь поддерживает работу, работа — жизнь.

После того как отдал «Лебединую песню» в печать, Песталоцци начал на глазах угасать: уходила энергия — его вечная спутница, уходил его напор.

Словно, завершив последнее дело, теперь дожидался финала.

Иногда домашние видели его молчаливо сидящим и устало глядящим в одну точку.

Так и хочется написать здесь что-нибудь красивое: «О чем думал в последние минуты жизни этот некрасивый старик? Что его волновало?»

Но загадки тут нет. Мы прекрасно знаем и о чем он думал, и что его волновало.

Нет, не его собственная жизнь. А его система. Ее существование после смерти создателя. Вот — главная боль и «Лебединой песни», и вообще последних лет его жизни.

15 февраля 1827 года Песталоцци стало совсем плохо, но он не сдавался: потребовал, чтобы его отвезли к доктору в город Бругг.

Требование, разумеется, было выполнено, но уже на следующий день, 16 февраля, Песталоцци потерял сознание, а 17 февраля скончался.

Последние слова Песталоцци были удивительны: «Я прощаю врагам, да живут они в мире, а я переселяюсь к вечному миру. Я желал бы еще пожить хотя месяц, чтобы окончить мои последние труды; но все-таки благодарю Провидение за то, что оно отзывает меня от земной жизни. А вы, мои близкие, живите в спокойствии, ищите счастья в тихом домашнем кругу»[160].

Человек, всю свою жизнь посвятивший работе, призывал искать счастье в «тихом домашнем кругу»?

Может быть, после смерти человек выдает свои истинные желания? Кто знает…

Еще одна загадка жизни нашего героя, которую не разгадать…

Через два дня, 19 февраля, тело Песталоцци отпели в церкви, гроб перенесли в деревушку Бирр и опустили в могилу, которая была вырыта около маленькой сельской школы.

Незадолго до смерти Иоганн Генрих Песталоцци написал:

«Дорогой мой народ, сказал я себе, я помогу тебе. У меня нет искусства, я не вооружен наукой, в этом свете я ничто, совсем ничто, но я хорошо знаю тебя и отдаю тебе все, что успел приобрести в течение моей трудовой жизни. Я отдаю тебе всего себя (курсив мой. — А. М.).

Читай, что я предлагаю, без предрассудка, и, если кто-нибудь даст тебе лучшее, брось меня; пусть в твоих глазах я превращусь в тоже „ничто“, каким я прожил всю свою жизнь. Но если тебе не скажет никто того, что говорю, никто не скажет так доступно и пригодно, как говорю я, то подари мою память, мою жизнь, мою угасшую для тебе деятельность слезою — одною только слезою»[161].

Жизнь Иоганна Генриха Песталоцци закончилась.

Впереди было только бессмертие.

Но если быть честным до конца — попытка бессмертия.

На надгробном памятнике Песталоцци написаны такие слова:

«Избавитель бедных. Народный проповедник.

Отец сирот. Основатель народной школы.

Воспитатель человечества. Человек. Гражданин.

Всё для других. Для себя ничего».

Убей бог, более емко и, одновременно, более полно про Песталоцци не скажешь.

Именем Песталоцци названа звезда. В честь него изготовлялись памятные медали. Само имя Песталоцци превратилось в символ педагогики.

Василий Жуковский воспитывал будущего императора Александра II по методу Песталоцци, наследию которого посвятил несколько статей.

Его имя и система не забыты. Сегодня во многих странах мира есть школы, которые работают по методу Песталоцци.

И все-таки люди и даже педагоги недопустимо мало знают и о самом Песталоцци, и о его трудах, и о сути его методики.

Помните, в начале нашего разговора я предположил, что человечество стало бы лучше, если бы метод Иоганна Генриха Песталоцци использовался шире?

Тогда, дорогой читатель, вы, скорее всего, решили, что я преувеличиваю.

А сейчас, узнав личность и взгляды Песталоцци, поверили?

Методика Песталоцци не приемлет учительского диктата. Она призвана воспитать детей свободных, знающих себя, понимающих себя и свое призвание.

Однако со свободными детьми трудно иметь дело. Педагогам привычнее диктовать, чем исследовать ребенка. А без такого исследования, без понимания сути каждого ученика система не работает.

Поэтому, честно говоря, я не могу закончить свой рассказ радостно-оптимистичными словами про то, что, мол, убежден: система Песталоцци завоюет весь мир.

Не завоюет. В первую очередь потому — повторюсь — что любить и исследовать детей труднее, чем диктовать им какие-нибудь правила, а потом проверять, как они усвоили диктант.

Но! Ура! Есть же мамы-папы, бабушки-дедушки. И, в отличие от наших неповоротливых школ, они очень даже смогут воспользоваться «подсказками» Песталоцци.

Методика швейцарского гения проста и действенна. Выводы его понятны.

Что мешает использовать их в практике именно семейного воспитания каждому читателю этой книги?

Тем более не стоит забывать, что Песталоцци считал семейное образование самым продуктивным и даже в больших своих учебных заведениях старался следовать именно семейному принципу.

И последнее.

Метод Песталоцци использовался кантональной школой в Аарау, которую посещал Альберт Эйнштейн. Как известно, один из величайших ученых в истории человечества учился в школе очень плохо и относился к образованию с иронией. Однако об учебе в кантональной школе отзывался иначе, считая, что именно там он окончательно понял, насколько лучше то образование, которое основано на свободе действий и личной ответственности, а не полагается только на внешний авторитет.

«Главное в мастерстве учителя, — считал Эйнштейн, — пробуждать радость познания и творчества»[162].

Таких учителей нашел он в школе в Аарау, которая работала по системе Песталоцци.

Гений педагогики помог родиться величайшему ученому ХХ века.

Больше мне добавить нечего.

До свидания! Спасибо за внимание!

Основные даты жизни и деятельности И. Г. Песталоцци

1746, 12 января — в Цюрихе в семье врача Иоганна Баптиста Песталоцци и его супруги Сусанны (урожденной Хотце) родился второй ребенок Иоганн Генрих.

1751 — приход в семью Песталоцци Варвары Шмид. Смерть отца, Иоганна Баптиста Песталоцци. Поступление в начальную немецкую школу.

1753 — начало обучения Иоганна Генриха в средней латинской школе.

1762 — публикация романа Жана Жака Руссо «Эмиль, или О воспитании». Суд над романом и его казнь.

1763 — поступление в высшую школу Коллегиум Каролинум в Цюрихе.

1764 — вступает в «Гельветическое общество „У скорняков“».

1765, декабрь — покидает Коллегиум Каролинум по собственной инициативе, не явившись на экзамен.

1766 — первые публикации в журналах «Напоминатель» и «Агис».

1767 — разгром «Гельветического общества». Трехдневный арест. Решение заниматься сельским хозяйством. Обучение у агронома Иоганна Рудольфа Чиффели.

1769, 30 сентября — венчание с Анной Шульт.

1770 — покупка земли и начало строительства дома в Нейгофе; рождение сына Якова.

1774 — создание «Учреждения для бедных» в Нейгофе.

1776 — вступление в тайное общество иллюминатов.

1779 — закрытие «Учреждения для бедных» в Нейгофе.

1780 — начало периода «нейгофского отшельничества»: пишет книги и работает журналистом (по 1798 год). Выход в свет первой книги «Вечерние часы отшельника».

1781 — выход первой части романа «Лингард и Гертруда».

1782 — издание газеты «Швейцарский листок».

1783 — выход второй части романа «Лингард и Гертруда».

1785 — выход третьей части «Лингарда и Гертруды».

1787 — выход четвертой, заключительной, части романа «Лингард и Гертруда».

1792 — Законодательным собранием Франции удостоен звания «Почетный гражданин Франции».

1798, 12 апреля — принятие первой Конституции Гельветической (Швейцарской) республики. Швейцарская буржуазная революция.

Сентябрь — декабрь — редактирует главную правительственную газету Швейцарии «Гельветический народный листок».

5 декабря — в Станце учрежден государственный приют.

1799, июль — покидает Станц.

Осень — пишет «Письма к другу о пребывании в Станце».

Работает помощником учителя в школах Бургдорфа (по 1800 год).

1800 — получает право на самостоятельное обучение. Работа учителем в мужской школе Бургдорфа.

Сентябрь — открытие Бургдорфского педагогического института.

Публикация статьи «Метод. Памятная записка Песталоцци».

1801, 24 августа — смерть единственного сына Песталоцци — Якова.

Выход программной книги «Как Гертруда учит своих детей. Попытка дать матерям наставление, как самим обучать своих детей. Письма Генриха Песталоцци».

1802 — встреча в Париже с будущим императором Франции Наполеоном Бонапартом.

1803 — выход труда «Книга матерей, или Руководство для матерей, как им научить своих детей наблюдать и говорить».

1804 — закрытие Бургдорфского педагогического института.

1805 — открытие Ивердонского института.

1814 — встреча с российским императором Александром I. Награждение российским орденом Святого Владимира 4-й степени.

1815, 11 декабря — смерть Анны Песталоцци-Шульт.

1818 — открытие «Учреждения для бедных» в Клинди, близ Ивердона, просуществовавшее один год.

1825, февраль — закрытие Ивердонского университета.

Март — возвращается в Нейгоф к внуку Готлибу.

1826 — публикация «Лебединой песни».

1827, 17 февраля — умер в больнице города Бругга.

19 февраля — отпевание и похороны в деревне Бирр, во дворе маленькой сельской школы.

Литература

Библия.

Абрамов Я. В. И. Г. Песталоцци: Его жизнь и педагогическая деятельность: Биографический очерк // Жизнь замечательных людей: Биографическая библиотека Ф. Павленкова / Сост., общ. ред. Н. Ф. Болдырева. Челябинск: Урал, 1997 (Биографическая серия: 1890–1915).

Архангельский А. Н. Александр I. М.: Вагриус, 2000.

Бонч-Бруевич (Величкина) В. Друг детей: Рассказ о замечательном швейцарском учителе Генрихе Песталоцци. М.: Издание Комитета памяти В. М. Бонч-Бруевич (Величкиной), 1919.

Бьюдженталь Д. Наука быть живым. М.: Корвет, 2017.

Веригин Н. А. Иоганн Генрих Песталоцци. Краткий биографический очерк. М.: Книжное дело, 1898.

Вессель Н. И. Г. Песталоцци // Руководство к преподаванию общеобразовательных предметов, входящих в курс: домашнего обучения, народных, городских и реальных училищ, мужских и женских гимназий и прогимназий, женских институтов, духовных училищ и семинарий и всех других общеобразовательных заведений: В 2 т. / Изд. под ред. и с предисл. Н. Х. Весселя и при содействии: о. прот. Д. П. Соколова, Е. К. Альбрехта. СПб.: Типография В. С. Балашева, 1873–1874. Т. 1.

Винникотт Д. В. Ребенок, семья и внешний мир. М.: Институт общегуманитарных исследований, 2015.

Калверт К. Дети в доме: Материальная культура раннего детства: 1600–1900. М.: Новое литературное обозрение, 2009 (Культура повседневности).

Кларин В. И. Г. Песталоцци — подвижник педагогики (к 250-летию со дня рождения // Педагогика. 1996. № 1.

Коменский Я. А. Избранные педагогические сочинения: В 2 т. / Под ред. А. И. Пискунова. М.: Педагогика, 1982 (Педагогическая библиотека).

Корчак Я. Как любить ребенка. Екатеринбург: У-Фактория; М.: Астрель; Владимир: ВКТ, 2011.

Корчак Я. Оставьте меня детям… Педагогические записи. М.: АСТ, 2017 (Личный архив).

Макаренко А. С. Книга для родителей. М.: ИТРК, 2014.

Максимов А. Обойдемся без педагогики: Книга для родителей, которые хотят воспитывать детей самостоятельно. М.: АСТ, 2019 (Как воспитывать ребенка).

Максимов А. Песталоцци XXI: Книга для умных родителей. СПб.: Питер, 2015.

Медынский Е. Принцип природосообразности воспитания в истории педагогики // Советская педагогика. 1956. № 6.

Михайлов Н. [Богомолов К. М.] Очерки жизни и деятельности Иоганна Генриха Песталоцци (1746–1827) / Сост. по Морфу, Зейфарту и др. М.: Народный журнал «Грамотей», 1874.

Монтессори М. Дети — другие. Уникальная методика раннего развития / Вступ. ст., коммент. К. Е. Сумнительного. М.: АСТ; Карапуз, 2016 (Педагогика детства).

Мюллер-Лиер Ф. К. Социология страданий / Под ред. и со вступ. ст. П. Берман. М.: КомКнига, 2007 (Из наследия мировой социологии).

Наторп П. Песталоцци, его жизнь и его идеи / Пер. с нем. М. А. Энгельгарт. СПб.: Изд-во газеты «Школа и жизнь», 1912.

Песталоцци И. Г. Гармоничное развитие человека: Традиции европейского образования / Сост. В. М. Кларин. М.: ИД Шалвы Амонашвили, 2018 (Антология гуманной педагогики).

Песталоцци И. Г. Избранные педагогические сочинения: В 2 т. / Под ред. В. А. Ротенберг, В. М. Кларина. М.: Педагогика, 1981 (Педагогическая библиотека). Т. 2. С. 117.

Песталоцци И. Г. Книга для матерей / Сост., вступ. ст., прим. А. В. Калиниченко. М.: Карапуз, 2009 (Педагогика детства).

Пинкевич А. П. Песталоцци. М.: Журнально-газетное объединение, 1933 (ЖЗЛ: Вып. V–VI).

Руссо Ж.-Ж. Избранные сочинения: В 3 т. / Сост. и авт. вступ. ст. И. Е. Верцман. М.: Гослитиздат, 1961. Т. 1.

Тимофеев К. А. Песталоцци, знаменитый швейцарский педагог: Биографический очерк, составленный и переведенный из немецких источников. СПб.: Издание книгопродавца Д. Ф. Федорова, 1877.

Ушинский К. Д. Воспитать ребенка: Как? Самая эффективная книга по воспитанию от патриарха отечественной педагогики / Сост. Е. Филиппова. М.: АСТ, 2014.

Ушинский К. Д. Моя система воспитания: О нравственности. М.: АСТ, 2018 (Бестселлеры воспитания).

Ушинский К. Д. Собрание сочинений: В 11 т. / Гл. ред. А. М. Еголин; авт. вступ. ст. В. Струминский. М.; Л.: Изд-во Академии педагогических наук, 1948–1952. Т. 3.

Франкл В. Логотерапия и экзистенциальный анализ. Статьи и лекции. М.: Альпина нон фикшн, 2016.

Франкль В. Страдания от бессмысленности жизни: Актуальная психотерапия. Новосибирск: Сибирское университетское издание, 2013 (Пути философии).

Эйнштейн А. Мир, каким я его вижу. М.: АСТ; BN Publishing, 2013.

Интернет-публикации

Бим-Бад Б. М., Гавров С. Н. Модернизация института семьи: социологический, экономический и антрополого-педагогический анализ // http://www.syntone-spb.ru/

Горячева Д. А. Педагогическая теория Песталоцци и современность: Эссе // https://goryacheva-berezka4.edumsko.ru

Пятницкая С. Иоганн Песталоцци: «Развитый ребенок — тот, кто умеет анализировать и использовать свои знания в жизни» // https://letidor.ru/

Соловейчик С. Песталоцци. Очерк // https://sator.ucoz.ru/

Харьковская Г. А. Природосообразность как теоретическая основа воспитания: Исторический аспект // https://www.dissercat.com/content/prirodosoobraznost-kak-teoreticheskaya-osnova-vospitaniya-istoricheskii-aspekt

Над книгой работали

16+

Редактор Е. С. Писарева

Художественный редактор Н. С. Штефан

Технический редактор М. П. Качурина

Корректор Т. И. Маляренко

Издательство АО «Молодая гвардия»

http://gvardiya.ru

Электронная версия книги подготовлена компанией Webkniga.ru, 2023

Примечания редакции

1

Не могу не отметить, что книга И. П. Золотусского о Гоголе в серии «ЖЗЛ» в свое время оказала на меня огромное воздействие.

2

Интересно, что позже Песталоцци придет к выводу, что первый шаг к постижению ребенком природы — это понимание им разных свойств именно воды.

3

Если эта мысль покажется кому-то излишне категоричной, вспомните судьбу великого психолога Виктора Франкла (1904–1997), который в нацистском концлагере усилием воли смог вести психологические исследования, которые потом описал в книге «Психолог в концлагере». Человек даже в условиях фашистского застенка смог остаться свободным.

4

Второе, лучшее «я» человека («другой я», лат.).

5

В ряде публикаций — Шультесс или Шультес (нем. Schulthess).

6

Марена красильная (Rubia tinctorum).

7

Современное название — Нойхоф (нем. Neuhof).

8

Современное название Штанс (нем. Stans).

9

Современное название Ивердон-ле-Бен (фр. Yverdon-les-Bains).

10

Психология — греческое слово, дословно переводится как «наука о душе». О душе говорили во все века. Однако рождением психологии в современном смысле принято считать 1879 год, когда в Германии, а именно — в Лейпциге Вильгельм Вунд открыл первую в мире экспериментальную психологическую лабораторию.

Примечания

1

Песталоцци И. Г. Избранные педагогические сочинения: В 2 т. / Под ред. В. А. Ротенберг, В. М. Кларина. М.: Педагогика, 1981 (Педагогическая библиотека). Т. 2. С. 117.

2

Ушинский К. Д. Собрание сочинений: В 11 т. / Гл. ред. А. М. Еголин; авт. вступ. ст. В. Струминский. М.; Л.: Изд-во Академии педагогических наук, 1948–1952. Т. 3. С. 95.

3

Подробнее см.: Харьковская Г. А. Природосообразность как теоретическая основа воспитания: Исторический аспект // https://www.dissercat.com/content/prirodosoobraznost-kak-teoreticheskaya-osnova-vospitaniya-istoricheskii-aspekt

4

Песталоцци И. Г. Гармоничное развитие человека: Традиции европейского образования / Сост., В. М. Кларин. М.: ИД Шалвы Амонашвили, 2018 (Антология гуманной педагогики). С. 113.

5

Песталоцци И. Г. Книга для матерей / Сост., вступ. ст., прим. А. В. Калиниченко. М.: Карапуз, 2009 (Педагогика детства). С. 123.

6

Песталоцци И. Г. Избранные педагогические сочинения. Т. 2. С. 339.

7

Песталоцци И. Г. Избранные педагогические сочинения. Т. 2. С. 336.

8

Песталоцци И. Г. Избранные педагогические сочинения. Т. 2. С. 342.

9

Цит. по: Абрамов Я. В. И. Г. Песталоцци: Его жизнь и педагогическая деятельность: Биографический очерк // Жизнь замечательных людей: Биографическая библиотека Ф. Павленкова / Сост., общ. ред. Н. Ф. Болдырева. Челябинск: Урал, 1997 (Биографическая серия: 1890–1915). С. 18.

10

Абрамов Я. В. И. Г. Песталоцци: Его жизнь и педагогическая деятельность: Биографический очерк // Жизнь замечательных людей: Биографическая библиотека Ф. Павленкова / Сост., общ. ред. Н. Ф. Болдырева. Челябинск: Урал, 1997 (Биографическая серия: 1890–1915). С. 81.

11

Песталоцци И. Г. Избранные педагогические сочинения. Т. 1. С. 281–282.

12

Песталоцци И. Г. Избранные педагогические сочинения. Т. 1. С. 95.

13

Ушинский К. Д. Воспитать ребенка: Как? Самая эффективная книга по воспитанию от патриарха отечественной педагогики / Сост. Е. Филиппова. М.: АСТ, 2014. С. 305.

14

Цит. по: Абрамов Я. В. И. Г. Песталоцци: Его жизнь и педагогическая деятельность: Биографический очерк // Жизнь замечательных людей: Биографическая библиотека Ф. Павленкова / Сост., общ. ред. Н. Ф. Болдырева. Челябинск: Урал, 1997 (Биографическая серия: 1890–1915). С. 22.

15

Песталоцци И. Г. Книга для матерей. С. 21.

16

Песталоцци И. Г. Избранные педагогические сочинения. Т. 2. С. 345.

17

Песталоцци И. Г. Избранные педагогические сочинения. Т. 2. С. 194.

18

Цит. по: Абрамов Я. В. И. Г. Песталоцци: Его жизнь и педагогическая деятельность: Биографический очерк // Жизнь замечательных людей: Биографическая библиотека Ф. Павленкова / Сост., общ. ред. Н. Ф. Болдырева. Челябинск: Урал, 1997 (Биографическая серия: 1890–1915). С. 24–25.

19

Песталоцци И. Г. Избранные педагогические сочинения. Т. 2. С. 346.

20

Цит. по: Абрамов Я. В. И. Г. Песталоцци: Его жизнь и педагогическая деятельность: Биографический очерк // Жизнь замечательных людей: Биографическая библиотека Ф. Павленкова / Сост., общ. ред. Н. Ф. Болдырева. Челябинск: Урал, 1997 (Биографическая серия: 1890–1915). С. 25.

21

Цит. по: Пинкевич А. П. Песталоцци. М.: Журнально-газетное объединение, 1933 (ЖЗЛ: Вып. V–VI). С. 22.

22

Песталоцци И. Г. Избранные педагогические сочинения. Т. 2. С. 347.

23

Цит. по: Пинкевич А. П. Песталоцци. М.: Журнально-газетное объединение, 1933 (ЖЗЛ: Вып. V–VI). С. 20.

24

Руссо Ж.-Ж. Избранные сочинения: В 3 т. / Сост. и авт. вступ. ст. И. Е. Верцман. М.: Гослитиздат, 1961. Т. 1. С. 546–547, 553.

25

Цит. по: Пинкевич А. П. Песталоцци. М.: Журнально-газетное объединение, 1933 (ЖЗЛ: Вып. V–VI). С. 23.

26

Цит. по: Пинкевич А. П. Песталоцци. М.: Журнально-газетное объединение, 1933 (ЖЗЛ: Вып. V–VI). С. 27.

27

Цит. по: Пинкевич А. П. Песталоцци. М.: Журнально-газетное объединение, 1933 (ЖЗЛ: Вып. V–VI). С. 28.

28

Цит. по: Пинкевич А. П. Песталоцци. М.: Журнально-газетное объединение, 1933 (ЖЗЛ: Вып. V–VI). С. 27–28.

29

Цит. по: Пинкевич А. П. Песталоцци. М.: Журнально-газетное объединение, 1933 (ЖЗЛ: Вып. V–VI). С. 27.

30

Цит. по: Абрамов Я. В. И. Г. Песталоцци: Его жизнь и педагогическая деятельность: Биографический очерк // Жизнь замечательных людей: Биографическая библиотека Ф. Павленкова / Сост., общ. ред. Н. Ф. Болдырева. Челябинск: Урал, 1997 (Биографическая серия: 1890–1915). С. 31.

31

Цит. по: Пинкевич А. П. Песталоцци. М.: Журнально-газетное объединение, 1933 (ЖЗЛ: Вып. V–VI). С. 29–30.

32

Цит. по: Абрамов Я. В. И. Г. Песталоцци: Его жизнь и педагогическая деятельность: Биографический очерк // Жизнь замечательных людей: Биографическая библиотека Ф. Павленкова / Сост., общ. ред. Н. Ф. Болдырева. Челябинск: Урал, 1997 (Биографическая серия: 1890–1915). С. 32.

33

Цит. по: Пинкевич А. П. Песталоцци. М.: Журнально-газетное объединение, 1933 (ЖЗЛ: Вып. V–VI). С. 31.

34

Горячева Д. А. Педагогическая теория Песталоцци и современность: Эссе // https://goryacheva-berezka4.edumsko.ru/articles/post/528783

35

Песталоцци И. Г. Избранные педагогические сочинения. Т. 2. С. 348.

36

Песталоцци И. Г. Избранные педагогические сочинения. Т. 2. С. 348.

37

Песталоцци И. Г. Избранные педагогические сочинения. Т. 2. С. 349.

38

Цит. по: Абрамов Я. В. И. Г. Песталоцци: Его жизнь и педагогическая деятельность: Биографический очерк // Жизнь замечательных людей: Биографическая библиотека Ф. Павленкова / Сост., общ. ред. Н. Ф. Болдырева. Челябинск: Урал, 1997 (Биографическая серия: 1890–1915). С. 34.

39

Песталоцци И. Г. Избранные педагогические сочинения. Т. 2. С. 348.

40

Песталоцци И. Г. Избранные педагогические сочинения. Т. 1. С. 272.

41

Песталоцци И. Г. Избранные педагогические сочинения. Т. 2. С. 350.

42

Цит. по: Пинкевич А. П. Песталоцци. М.: Журнально-газетное объединение, 1933 (ЖЗЛ: Вып. V–VI). С. 37–38.

43

Цит. по: Пинкевич А. П. Песталоцци. М.: Журнально-газетное объединение, 1933 (ЖЗЛ: Вып. V–VI). С. 39.

44

Песталоцци И. Г. Избранные педагогические сочинения. Т. 2. С. 113.

45

Песталоцци И. Г. Избранные педагогические сочинения. Т. 2. С. 353.

46

Калверт К. Дети в доме: Материальная культура раннего детства: 1600–1900. М.: Новое литературное обозрение, 2009 (Культура повседневности). С. 41–42.

47

Монтессори М. Дети — другие. Уникальная методика раннего развития / Вступ. ст., коммент. К. Е. Сумнительного. М.: АСТ; Карапуз, 2016 (Педагогика детства). С. 37.

48

Монтессори М. Дети — другие. Уникальная методика раннего развития / Вступ. ст., коммент. К. Е. Сумнительного. М.: АСТ; Карапуз, 2016 (Педагогика детства). С. 52.

49

Ушинский К. Д. Воспитать ребенка… С. 121.

50

Цит. по: Пинкевич А. П. Песталоцци. М.: Журнально-газетное объединение, 1933 (ЖЗЛ: Вып. V–VI). С. 90–91.

51

Песталоцци И. Г. Избранные педагогические сочинения. Т. 2. С. 115.

52

Ушинский К. Д. Моя система воспитания: О нравственности. М.: АСТ, 2018 (Бестселлеры воспитания). С. 166–167.

53

Песталоцци И. Г. Гармоничное развитие человека. С. 34.

54

Корчак Я. Как любить ребенка. Екатеринбург: У-Фактория; М.: Астрель; Владимир: ВКТ, 2011. С. 6.

55

Песталоцци И. Г. Избранные педагогические сочинения. Т. 2. С. 95.

56

Песталоцци И. Г. Избранные педагогические сочинения. Т. 2. С. 352.

57

Песталоцци И. Г. Избранные педагогические сочинения. Т. 2. С. 352.

58

Песталоцци И. Г. Избранные педагогические сочинения. Т. 2. С. 166.

59

Песталоцци И. Г. Избранные педагогические сочинения. Т. 1. С. 257.

60

Песталоцци И. Г. Избранные педагогические сочинения. Т. 1. С. 266.

61

Подробнее см.: Из семейной переписки А. С. Макаренко // Макаренко А. С. Книга для родителей. М.: ИТРК, 2014. С. 261, 267 и др.

62

Песталоцци И. Г. Избранные педагогические сочинения. Т. 1. С. 250–251.

63

Корчак Я. Как любить ребенка. С. 6.

64

Песталоцци И. Г. Избранные педагогические сочинения. Т. 2. С. 81.

65

Цит. по: Пинкевич А. П. Песталоцци. М.: Журнально-газетное объединение, 1933 (ЖЗЛ: Вып. V–VI). С. 44.

66

Монтессори М. Указ. соч. С. 285.

67

Цит. по: Пинкевич А. П. Песталоцци. М.: Журнально-газетное объединение, 1933 (ЖЗЛ: Вып. V–VI). С. 43.

68

Цит. по: Пинкевич А. П. Песталоцци. М.: Журнально-газетное объединение, 1933 (ЖЗЛ: Вып. V–VI). С. 42.

69

Песталоцци И. Г. Избранные педагогические сочинения. Т. 1. С. 68.

70

Цит. по: Абрамов Я. В. И. Г. Песталоцци: Его жизнь и педагогическая деятельность: Биографический очерк // Жизнь замечательных людей: Биографическая библиотека Ф. Павленкова / Сост., общ. ред. Н. Ф. Болдырева. Челябинск: Урал, 1997 (Биографическая серия: 1890–1915). С. 39.

71

Песталоцци И. Г. Избранные педагогические сочинения. Т. 2. С. 357.

72

Песталоцци И. Г. Гармоничное развитие человека. С. 79.

73

Песталоцци И. Г. Гармоничное развитие человека. С. 80, 81, 87.

74

Песталоцци И. Г. Избранные педагогические сочинения. Т. 2. С. 357.

75

Песталоцци И. Г. Избранные педагогические сочинения. Т. 2. С. 359.

76

Цит. по: Абрамов Я. В. И. Г. Песталоцци: Его жизнь и педагогическая деятельность: Биографический очерк // Жизнь замечательных людей: Биографическая библиотека Ф. Павленкова / Сост., общ. ред. Н. Ф. Болдырева. Челябинск: Урал, 1997 (Биографическая серия: 1890–1915). С. 43.

77

Песталоцци И. Г. Избранные педагогические сочинения. Т. 2. С. 12.

78

Песталоцци И. Г. Избранные педагогические сочинения. Т. 2. С. 359.

79

Песталоцци И. Г. Книга для матерей. С. 180.

80

Ушинский К. Д. Воспитать ребенка… С. 301.

81

Макаренко А. С. Указ. соч. С. 225.

82

Пятницкая С. Иоганн Песталоцци: «Развитый ребенок — тот, кто умеет анализировать и использовать свои знания в жизни» // https://letidor.ru/

83

Песталоцци И. Г. Избранные педагогические сочинения. Т. 2. С. 16.

84

Песталоцци И. Г. Избранные педагогические сочинения. Т. 2. С. 17.

85

Пятницкая С. Указ. соч.

86

Цит. по: Пинкевич А. П. Песталоцци. М.: Журнально-газетное объединение, 1933 (ЖЗЛ: Вып. V–VI). С. 66.

87

Песталоцци И. Г. Избранные педагогические сочинения. Т. 2. С. 49.

88

Песталоцци И. Г. Гармоничное развитие человека. С. 169.

89

Цит. по: Пинкевич А. П. Песталоцци. М.: Журнально-газетное объединение, 1933 (ЖЗЛ: Вып. V–VI). С. 73.

90

Ушинский К. Д. Моя система воспитания. С. 95.

91

Песталоцци И. Г. Избранные педагогические сочинения. Т. 2. С. 50.

92

Песталоцци И. Г. Избранные педагогические сочинения. Т. 2. С. 52.

93

Песталоцци И. Г. Избранные педагогические сочинения. Т. 2. С. 53.

94

Цит. по: Абрамов Я. В. И. Г. Песталоцци: Его жизнь и педагогическая деятельность: Биографический очерк // Жизнь замечательных людей: Биографическая библиотека Ф. Павленкова / Сост., общ. ред. Н. Ф. Болдырева. Челябинск: Урал, 1997 (Биографическая серия: 1890–1915). С. 52.

95

Песталоцци И. Г. Избранные педагогические сочинения. Т. 2. С. 52.

96

Цит. по: Пинкевич А. П. Песталоцци. М.: Журнально-газетное объединение, 1933 (ЖЗЛ: Вып. V–VI). С. 75.

97

Песталоцци И. Г. Избранные педагогические сочинения. Т. 1. С. 74.

98

Песталоцци И. Г. Избранные педагогические сочинения. Т. 2. С. 53.

99

Песталоцци И. Г. Избранные педагогические сочинения. Т. 2. С. 62.

100

Песталоцци И. Г. Избранные педагогические сочинения. Т. 2. С. 55.

101

Песталоцци И. Г. Избранные педагогические сочинения. Т. 2. С. 54.

102

Песталоцци И. Г. Гармоничное развитие человека. С. 51.

103

Корчак Я. Оставьте меня детям… Педагогические записи. М.: АСТ, 2017 (Личный архив). С. 307.

104

Песталоцци И. Г. Избранные педагогические сочинения. Т. 2. С. 108.

105

Цит. по: Пинкевич А. П. Песталоцци. М.: Журнально-газетное объединение, 1933 (ЖЗЛ: Вып. V–VI). С. 80.

106

Песталоцци И. Г. Избранные педагогические сочинения. Т. 2. С. 368.

107

Песталоцци И. Г. Избранные педагогические сочинения. Т. 1. С. 79.

108

Цит. по: Пинкевич А. П. Песталоцци. М.: Журнально-газетное объединение, 1933 (ЖЗЛ: Вып. V–VI). С. 84.

109

Песталоцци И. Г. Избранные педагогические сочинения. Т. 2. С. 13.

110

Песталоцци И. Г. Избранные педагогические сочинения. Т. 2. С. 14.

111

Песталоцци И. Г. Избранные педагогические сочинения. Т. 1. С. 25.

112

Цит. по: Абрамов Я. В. И. Г. Песталоцци: Его жизнь и педагогическая деятельность: Биографический очерк // Жизнь замечательных людей: Биографическая библиотека Ф. Павленкова / Сост., общ. ред. Н. Ф. Болдырева. Челябинск: Урал, 1997 (Биографическая серия: 1890–1915). С. 60.

113

Цит. по: Абрамов Я. В. И. Г. Песталоцци: Его жизнь и педагогическая деятельность: Биографический очерк // Жизнь замечательных людей: Биографическая библиотека Ф. Павленкова / Сост., общ. ред. Н. Ф. Болдырева. Челябинск: Урал, 1997 (Биографическая серия: 1890–1915). С. 61–62.

114

Песталоцци И. Г. Избранные педагогические сочинения. Т. 2. С. 105–106.

115

Песталоцци И. Г. Гармоничное развитие человека. С. 54.

116

Песталоцци И. Г. Избранные педагогические сочинения. Т. 2. С. 99–100.

117

Песталоцци И. Г. Гармоничное развитие человека. С. 115.

118

Песталоцци И. Г. Избранные педагогические сочинения. Т. 2. С. 86.

119

Цит. по: Пинкевич А. П. Песталоцци. М.: Журнально-газетное объединение, 1933 (ЖЗЛ: Вып. V–VI). С. 94.

120

Цит. по: Абрамов Я. В. И. Г. Песталоцци: Его жизнь и педагогическая деятельность: Биографический очерк // Жизнь замечательных людей: Биографическая библиотека Ф. Павленкова / Сост., общ. ред. Н. Ф. Болдырева. Челябинск: Урал, 1997 (Биографическая серия: 1890–1915). С. 64.

121

Песталоцци И. Г. Избранные педагогические сочинения. Т. 1. С. 124.

122

Бьюдженталь Д. Наука быть живым. М.: Корвет, 2017. С. 76.

123

Песталоцци И. Г. Избранные педагогические сочинения. Т. 1. С. 246.

124

Песталоцци И. Г. Избранные педагогические сочинения. Т. 1. С. 65.

125

Песталоцци И. Г. Избранные педагогические сочинения. Т. 1. С. 72.

126

Песталоцци И. Г. Избранные педагогические сочинения. Т. 1. С. 89.

127

Песталоцци И. Г. Избранные педагогические сочинения. Т. 1. С. 86.

128

Песталоцци И. Г. Избранные педагогические сочинения. Т. 1. С. 121–122.

129

Песталоцци И. Г. Книга для матерей. С. 232.

130

Песталоцци И. Г. Избранные педагогические сочинения. Т. 1. С. 237.

131

Песталоцци И. Г. Книга для матерей. С. 83.

132

Песталоцци И. Г. Гармоничное развитие человека. С. 151.

133

Цит. по: Пинкевич А. П. Песталоцци. М.: Журнально-газетное объединение, 1933 (ЖЗЛ: Вып. V–VI). С. 111.

134

Цит. по: Абрамов Я. В. И. Г. Песталоцци: Его жизнь и педагогическая деятельность: Биографический очерк // Жизнь замечательных людей: Биографическая библиотека Ф. Павленкова / Сост., общ. ред. Н. Ф. Болдырева. Челябинск: Урал, 1997 (Биографическая серия: 1890–1915). С. 61–62.

135

Цит. по: Бим-Бад Б. М., Гавров С. Н. Модернизация института семьи: социологический, экономический и антрополого-педагогический анализ // http://www.syntone-spb.ru/

136

Мюллер-Лиер Ф. К. Социология страданий / Под ред. и со вступ. ст. П. Берман. М.: КомКнига, 2007 (Из наследия мировой социологии). С. 51.

137

Песталоцци И. Г. Избранные педагогические сочинения. Т. 2. С. 53.

138

Франкль В. Страдания от бессмысленности жизни: Актуальная психотерапия. Новосибирск: Сибирское университетское издание, 2013 (Пути философии). С. 9.

139

Цит. по: Пинкевич А. П. Песталоцци. М.: Журнально-газетное объединение, 1933 (ЖЗЛ: Вып. V–VI). С. 99–100.

140

Песталоцци И. Г. Избранные педагогические сочинения. Т. 1. С. 71.

141

Песталоцци И. Г. Книга для матерей. С. 87.

142

Песталоцци И. Г. Избранные педагогические сочинения. Т. 1. С. 59–60.

143

Цит. по: Пинкевич А. П. Песталоцци. М.: Журнально-газетное объединение, 1933 (ЖЗЛ: Вып. V–VI). С. 106.

144

Песталоцци И. Г. Гармоничное развитие человека. С. 173.

145

Песталоцци И. Г. Гармоничное развитие человека. С. 36.

146

Песталоцци И. Г. Гармоничное развитие человека. С. 39.

147

Архангельский А. Н. Александр I. М.: Вагриус, 2000. С. 235.

148

Песталоцци И. Г. Избранные педагогические сочинения. Т. 2. С. 133.

149

Песталоцци И. Г. Избранные педагогические сочинения. Т. 2. С. 133.

150

Песталоцци И. Г. Избранные педагогические сочинения. Т. 2. С. 139.

151

Песталоцци И. Г. Избранные педагогические сочинения. Т. 2. С. 208.

152

Песталоцци И. Г. Избранные педагогические сочинения. Т. 2. С. 209.

153

Песталоцци И. Г. Избранные педагогические сочинения. Т. 2. С. 213.

154

Песталоцци И. Г. Избранные педагогические сочинения. Т. 2. С. 233.

155

Винникотт Д. В. Ребенок, семья и внешний мир. М.: Институт общегуманитарных исследований, 2015. С. 15.

156

Песталоцци И. Г. Избранные педагогические сочинения. Т. 2. С. 367.

157

Песталоцци И. Г. Избранные педагогические сочинения. Т. 2. С. 371.

158

Песталоцци И. Г. Избранные педагогические сочинения. Т. 2. С. 156.

159

Песталоцци И. Г. Избранные педагогические сочинения. Т. 2. С. 399.

160

Цит. по: Абрамов Я. В. И. Г. Песталоцци: Его жизнь и педагогическая деятельность: Биографический очерк // Жизнь замечательных людей: Биографическая библиотека Ф. Павленкова / Сост., общ. ред. Н. Ф. Болдырева. Челябинск: Урал, 1997 (Биографическая серия: 1890–1915). С. 77.

161

Цит. по: Абрамов Я. В. И. Г. Песталоцци: Его жизнь и педагогическая деятельность: Биографический очерк // Жизнь замечательных людей: Биографическая библиотека Ф. Павленкова / Сост., общ. ред. Н. Ф. Болдырева. Челябинск: Урал, 1997 (Биографическая серия: 1890–1915). С. 13.

162

Эйнштейн А. Мир, каким я его вижу. М.: АСТ; BN Publishing, 2013. С. 56.

Content

Андрей Максимов
Песталоцци. Воспитатель человечества

Предисловие

Часть первая. Дом

Часть вторая. Чужие школы

Часть третья. Борьба и Руссо

Часть четвертая. Анна

Часть пятая. Сельская бесхозяйственность

Часть шестая. Нейгоф

Часть седьмая. Писатель

Часть восьмая. Станц

Часть девятая. Бургдорф: попытка учительства

Часть десятая. Бургдорф: педагогический институт

Часть одиннадцатая. Ивердон

Часть двенадцатая. «Лебединая песня». Смерть и попытка бессмертия

Основные даты жизни и деятельности И. Г. Песталоцци

Литература

Над книгой работали

Примечания редакции

Примечания