Энн Гарвин

Ты сказала, что это сработает

Ann Garvin

I THOUGHT YOU SAID THIS WOULD WORK

Copyright © 2021 by Ann Garvin

This edition is made possible under a license arrangement originating with Amazon Publishing, www.apub.com, in collaboration with Synopsis Literary Agency

© Бугрова Ю., перевод на русский язык, 2023

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

Всем моим друзьям, которые моя семья, и наоборот

Счастье – это станция на пути между слишком мало и слишком много.

Финская пословица

Глава 1

Если Кэти позвонила Холли

Что я принялась делать, узнав по телефону, что у моей лучшей подруги Кэти рак? Дыхательные упражнения, как советует приложение для снятия стресса, когда тело не справляется с реакцией «сражайся или беги». Влажный воздух поступал в легкие, а я спрашивала себя: «Ты в безопасности? Хочешь что-нибудь раздолбать или задать стрекача? Может, капельку румчаты в кофе?»

На выдохе я, стараясь контролировать гипервентиляцию, дала себе ответы, которые звучали максимально по-взрослому. Да, я в безопасности. Нет, бить мы ничего не будем и физкультурой заниматься тоже, еще чего. И, Саманта, никакого алкоголя на завтрак, хотя бы на этот раз. Поэтому я всего лишь швырнула тарелку, которая угодила в шторы, а затем совершила мягкую посадку в корзину с грязным бельем – получилась какая-то пародия на битье посуды.

Потом я собрала волю в кулак и позвонила по номеру, который не набирала со времен первого сражения Кэти с раком. Правда, перед этим накатывала, пожалуй, пару бокалов вина и недолго вспоминала студенческую жизнь. Но как только соединение устанавливалось, я нажимала отбой, потому что знала, какой голос будет у Холли. Сдержанный, отчужденный, неприветливый.

Сегодня мне предстояло выяснить, в курсе ли Холли. Известно ли ей о том, что наша общая лучшая подруга, с которой в колледже мы делили одну комнату, снова смертельно больна? Я прижалась головой к холодному стальному боку холодильника. Я пережила смерть мужа Джеффа и родителей и растила дочь одна – потерять еще и лучшую подругу выше моих сил. У Холли сработала голосовая почта: «Вы позвонили Холли Данфи». Я быстро нажала отбой – в голове со свистом пронеслось «ух!».

Сначала я не понимала, что побуждает меня звонить Холли. Той, которая когда-то так много значила в моей жизни, но уже многие годы не желала меня знать.

Я пошлепала в спальню, сняла пижамные штаны и натянула джинсы, из которых не вылезала всю неделю, помогая Мэдди собираться в дорогу.

В зеркале над комодом отразилась моя физиономия – волосы стояли дыбом, точно я спала вниз головой в трубе. С помощью геля и воды я вернула прическу в норму, а потом стерла остатки туши под глазами. Неловко признаться, но Холли я звонила отчасти потому, чтобы узнать, чей номер в телефоне Кэти забит как экстренный контакт – Холли или мой. Кому из лучших подруг в случае чего она будет звонить первой?

Будь ты действительно убита известием о раке у подруги, скажете вы, тебе было бы не до таких гадких мыслишек. Июнь в Висконсине выдался теплый, но я натянула шерстяной кардиган, потому что меня знобило.

Экстренным контактом Кэти, первым номером, полагалось быть мне. Мы с ней в шутку называли друг друга спутницами жизни, но это не было шуткой. После двадцати с лишним лет дружбы мы действительно стали спутницами жизни. Сунув ноги в теннисные туфли, я попрыгала на одной ноге, а затем на другой, чтобы натянуть их на пятки.

Роли ключевой персоны в жизни дочери мне было недостаточно – это подразумевалось само собой, по крайней мере, пока Мэдди жила дома. Кто знает, как все обернется, когда дочь освободится от моей опеки и станет самостоятельной. Можно только догадываться, какое чувство пустоты накатит на меня после ее отъезда. И пока этого не случилось, мне требовалось знать, что другой человек, которого я так же сильно люблю, моя Кэти, в случае чего будет первой звонить мне. Я сказала себе, что для вдовы, стоящей на пороге кардинальных перемен, ощущать себя гелиевым шариком со свободно висящей ниточкой – вполне нор- мально.

Но это, конечно, было не все. Далеко не вся история Саманты, Кэти и Холли. Даже близко не вся.

Схватив ключи, я выскочила за дверь и завела видавший виды «Субару». Один раз мы с Кэти уже сразили рак. Как истинная уроженка Висконсина я подняла всех на ноги, собирала запеканки и возвращала пустую посуду с благодарственными бирюзовыми наклейками онкогинекологии. Я создавала графики лечения, делала посты в «Фейсбуке»[1] и вела страничку Кэти в «Инстаграме»[2]. Иногда Кэти говорила, что я спасла ей жизнь, но это не так. Она была моей самой близкой подругой, и роль начальника штаба спасала меня от переживаний о том, как я буду жить без нее. Каково мне будет в этой холодной и пустынной тундре. Я была счастлива рулить деталями жизни, пока она старалась держаться на плаву.

На знакомом повороте к больнице Святой Марии покрышки взвизгнули, и я мысленно дала себе обещание проверить давление, о чем, безусловно, вскоре забуду.

Когда незадолго до рождения Мэдди мой муж Джефф скончался из-за аневризмы сосуда головного мозга, Кэти переехала ко мне. В полночь и в четыре часа утра она брала на руки осиротевшую малышку Мэдди и несла мне на кормление. Кэти готовила мне брокколи и выводила на прогулки, чтобы мои мышцы не размягчились до консистенции сыра, который я поглощала в огромных количествах с заказной пиццей. У нее были пароли от всех моих гаджетов, она оплачивала ипотеку, следила за отоплением и нанимала подростков на уборку снега.

Когда Кэти заболела, у меня появилась возможность отплатить ей за любовь и заботу. Будь моя воля, я бы поменялась с ней местами. Каждый раз, когда ее мутило, я жалела, что не сама блевала в тазик вместо того, чтобы прижимать к ее затылку влажную тряпку. Это о чем-то говорит, потому что меня всегда выворачивает по полной программе, это знают все. Я реву, зарекаюсь, что больше ни-ни, блевотина попадает мне в нос и на волосы. И потом я много дней говорю только об этом. Можно подумать, блевать – это новость.

Ради Кэти я бы не только все организовала и облевала, я бы сделала гораздо больше. Будь моя воля, я бы вытерпела за нее химиотерапию. Только с раком так не работает. Он не пускает на поле запасных игроков. Именно поэтому мы все содрогаемся, когда звучит это слово. Оно подразумевает утрату контроля для всех, кого это касается.

Я покосилась в зеркало заднего вида и стиком три-в-одном провела по губам, щекам и векам, чтобы не выглядеть столь же погано, как ощущала себя внутри. Возможно, звоня Холли, я руководствовалась не чувством ложного соперничества, гордыней или страхом, а иной причиной.

Если Кэти позвонила Холли первой, значит, возможно, ей не требовался Эксперт по Полномасштабному и Радикальному Исцелению – ЭПРИ, как я в шутку называла себя, чтобы облегчить бремя. Я гордилась нашей с Кэти дружбой и тем, что могу идти по жизни с человеком, к созданию которого моя утроба – и чужие причиндалы – не имеют отношения. Это доказывало, что я могу быть другом и меня нельзя бросить просто так, на пустом месте. Что мое присутствие в жизни значимо.

По ходу дела я завернула в «Уолгринз», кое-что купила и быстро добралась до больницы. В вестибюле привычно воняло моющими средствами – здешние уборщики уважали цитрусовые запахи. Этот напоминал «Апельсиновый краш» – так пахло на роллердроме, где я каталась подростком, – но сегодня меня от него мутило.

По пути в онкологию я снова попыталась набрать Холли. И кого же я первым делом увидела, когда с прижатым к уху айфоном зашла в палату 425? Холли, сидящую на стуле у кровати. Меня сковала усталость, захотелось вильнуть в сторону и затаиться. Всем своим видом Холли как будто говорила: Я здесь. Ты не нужна. А затем я увидела улыбку Кэти – в ней были и радость видеть меня, и смирение, и чувство неловкости из-за того, о чем она собиралась нас попросить.

Кэти позвонила Холли первой. С этим приходилось считаться. И тому могла быть только одна реальная причина. Если моя дорогая подруга, которая была мне больше чем сестра, первой позвонила Холли, значит, Кэти не требовались запеканки, посты в «Фейсбуке» и та, которая будет на время болезни осуществлять мониторинг ее жизни.

Если она позвонила Холли, значит, ей требовался человек, способный взглядом пригвоздить быстро делящуюся клетку, скрутить в бараний рог заносчивого доктора и заткнуть рот представителю страховой компании. Ей требовалась безапелляционная, беспардонная и циничная сука.

И Холли подходила идеально.

Глава 2

Посмеялись – прослезились

При виде Холли, которая выглядела как прежде и даже лучше, холенее, но столь же отчужденно, я испытала шок. Я вспоминала ее по дороге сюда. Как-то мы с ней, направляясь на семинар, подпевали Hootie & the Blowfish. В машине я всегда пела только с Холли и тогда отчаянно горланила: «Хочу любить тебя, сказал медведь, сказал медведь!», на что она отреагировала с утрированным возмущением:

– Что за фигня? Какой медведь? Откуда он взялся? Как «ты мне поверь» превратилось у тебя в «сказал медведь»?

Я принялась спорить, и мы заржали так, что Холли пришлось остановить машину. Она трижды била по рулю, я держалась за живот и хватала ртом воздух. Так, как с Холли, я никогда ни с кем не угорала. Она стебала так, что я не чувствовала себя при этом дурой.

На мгновение у меня возникло идиотское предположение, что Холли оставила в прошлом наши разногласия. Возможно, мы будем смеяться снова. Но сейчас, оказавшись с ней в одной комнате, я видела, что Холли крайне дискомфортно. На щеках у нее проступили пятна, заметные даже сквозь макияж. На друзей Холли реагировала иначе, и я это знала. Стыд, чувство вины и мое излюбленное стремление избегать конфликтов тотчас сработали и заглушили воспоминания о давно ушедшей дружбе.

Медсестра, наклонив голову, измеряла давление Кэти, и Холли поднесла палец к губам, мол, давай потише. Можно подумать, я не знаю, как надо вести себя во время процедур. Можно подумать, это не я была рядом с Кэти, когда ей сотни раз измеряли давление. В другой ситуации я бы отправилась на поиски тихого уголка и ненадолго прикорнула, но сейчас я боролась с желанием врезать Холли.

В каком-то смысле стремление бороться и забыться характеризовали в целом мою жизнь и сложные взаимоотношения в ней. Если кто-то – отец или муж – действовал мне на нервы, я испытывала стресс, а затем впадала в спячку, именно в такой последовательности. Так у меня проявлялось расстройство сна.

Моя гиперсомния впервые заявила о себе в старшей школе на занятиях экономикой – предметом, на котором мой въедливый папаша собаку съел. Он заставлял меня заниматься после ужина до глубокой ночи, злобно приговаривая:

– У тебя вата вместо мозгов!

Если я допускала ошибку и пыталась объяснить, что мне непонятно, он тыкал меня в лоб со словами:

– Перестань болтать!

Увидев, что у меня слипаются глаза, мама приходила на помощь и отправляла меня спать. Возможно, мой организм установил причинно-следственную связь: выход из безвыходного положения – это сон. Она гладила меня по тому месту на лбу, где я по-прежнему чувствовала палец отца:

– Везет тебе, Сэм. Если бы я могла притвориться мертвой перед твоим папулей, я бы весь день валялась на боку, как опоссум, не снимая пижаму.

Мама выключала свет и говорила:

– Спокойствие стоит того, чтобы отступить.

Даже когда в колледже я периодически впадала в спячку и врач выписывал мне гору лекарств, мама, звоня из другого города, приговаривала:

– Отключиться всегда полезно. Любая кручина со сном уйдет в пучину.

Позднее я поняла, что так она боролась с заученным бессилием и депрессией, сопутствующими жизни с фриком, помешанным на контроле. Мама обреченно вздыхала и говорила:

– Сэм, ляг поспи, и все пройдет. Было бы из-за чего копья ломать.

Она была права и в то же время ошибалась.

Я раз за разом говорила ей, что у меня серьезное расстройство сна и проблемы с учебой. Мама со вздохом отвечала:

– Кто это может знать?

И в этом была ошеломляющая правда. Годы самоотрицания, и в итоге тебя действительно нет. Полная неизвестность.

Холли, моя соседка по комнате и лучшая подруга, взяла дело в свои руки. Она заводила будильники, чтобы я не пропускала занятия, отслеживала стрессовые факторы и объяснялась с друзьями, когда мне требовалось ненадолго прикорнуть.

Острая потребность уснуть накрывала меня по сей день, точно туман, и от одного вида Холли после стольких лет я вдруг ощутила усталость.

– У вас отличное давление, 120/70, – сказала медсестра.

– Вот как? – подала голос Холли. – Может, для надежности измерите еще раз?

Медсестра, не обращая внимания на просьбу, обратилась к Кэти:

– Вам что-нибудь нужно?

Кэти покачала головой и потянулась мне навстречу.

Я сунула телефон в карман.

– Прошу прощения, девочки, что задержалась. По пути заскочила в магазин.

В руках у меня была охапка пакетов из вторсырья с логотипами «Гудвилл», «ИКЕА» и «Трейдер Джо», и, пытаясь добраться до другой стороны кровати – противоположной той, где сидела Холли, – я больно ударилась локтем о белоснежную стенку. Я опоздала и переживала все те смешанные чувства, которые испытывала всегда, когда мы трое оказывались вместе, а последний раз это было восемнадцать лет назад, тем вечером, когда родилась Мэдди.

Я взяла Кэти за миниатюрную ручку. Она сжала меня холодными пальцами. Мне захотелось пошутить в духе моей восемнадцатилетней дочери и сказать: «Как оно, ничего?»

А получилось:

– Какала ничего?

Я попыталась объяснить:

– Мэдди так говорит, имея в виду, что происходит и какие новости. Типа 911.

– 411? – переспросила Холли.

– Что?

– Сэм, я тебя обожаю, – сказала Кэти тоном, в котором слышалось: Ты такая лапочка, просто до идио- тизма.

– 411 – информационный сервис, а 911 – служба спасения, – пояснила Холли.

– Ну ладно. Тогда какие новости на 411, что происходит?

Я поставила на пол пакеты и попыталась задвинуть их под кровать. У меня что ни заход, все не в тему. Когда подруга выходит из ремиссии, к ней надо не с эфирными маслами и молодежными приколами, а с заряженным телефоном и светлыми мозгами, как у Холли.

– У меня нестабильные показатели крови, и поэтому меня положили на обследование, – сказала Кэти.

– Ясно.

Я наклонилась и поцеловала ее в щеку. У нее на пальце был пульсоксиметр, а к тыльной стороне кисти прикреплена инфузионная система. Кэти ненавидела, когда ее ставили в это место. Жаль, что меня раньше тут не было, а то бы я поспорила. Под катетером был прикреплен браслет, на котором значилась ее фамилия – Кэти Мартин. И дата рождения – та же, что у меня.

– И все это ради нескольких анализов? – спросила я.

У Холли заиграл телефон, и она ответила:

– Ральф. Отлично. Что выяснилось?

Она встала – крутой адвокат Холли – и направилась к двери.

– Большое спасибо, что приехала, Сэм, – сказала Кэти.

– А как иначе? Я серьезно, Кэти. Разумеется, я всегда приезжаю.

– Я знаю.

Она поднесла к щеке мою руку и прижалась к ее костяшкам.

– Что за дела у Холли?

– Там какая-то неувязка с моей страховкой, она разбирается. Если придется заново проходить через все это, мне потребуется покрытие.

– Только лапшу мне на уши не вешайте, – слышался из коридора голос Холли. – Просто скажите, что необходимо сделать.

– Тогда правильно, что ты обратилась к ней. Если нужно кого-то построить, звоните Холли. А нужна помощь в больнице – я всегда на подхвате.

И, чтобы не звучало совсем жалостно, я добавила:

– Мы отличная команда.

Холли вернулась в палату со словами:

– Наличность.

Это могло означать как наличие чего-то, так и форму платежа. В этом была вся Холли: если вместо полного предложения можно было обойтись емким словцом, она не упускала такой возможности. Чем меньше слов, тем больше ты сто`ишь. Когда мы жили вместе, я эту ее манеру обожала. У нас был собственный язык – многозначный и понятный только нам. Например, «финиш!» означало готовность свалить с вечеринки или из бара и одновременно, что нам нравится чей-то наряд.

– Эти брюки – просто финиш! – говорила она, и я чувствовала себя на пике моды.

«Золотце» означало, что парень, сидевший перед нами на занятиях или стоявший в баре, очень недурен собой, но в то же время годилось для ласкового обращения друг к другу.

– Привет, золотце, – говорила я, и мы клевали друг друга в щеки.

Словарь создавала Холли, а мы уточняли и расширяли его, но эта игра была понятна только нам троим.

Кэти подвинулась немного и похлопала по кровати, приглашая меня присесть. Потом она сделала знак Холли подойти ближе, и я пригляделась к ней внимательнее. Щеки у Кэти разрумянились, точно она только что вернулась с весенней прогулки. На виске виднелся след от ветрянки, красивые волосы ниспадали на плечи. В тот раз нам удалось спасти ее каштановые локоны при помощи охлаждающей шапочки, которую пациенты носят во время химиотерапии. Благодаря ей волосы остаются на голове, а не на расческе. По всем внешним показателям Кэти выглядела лучше меня при полном макияже.

– Вот что, девочки, нам нужно поговорить. Скоро сюда приедут Брэдли и Бебе, – сказала Кэти.

– Твои родители? Из Аризоны?

Если они приезжали, значит, Кэти, похоже, действительно была больна. Бебе настолько боялась путешествовать, что они ехали максимум два часа в день, и все это время она, сидя на заднем сиденье, курила одну за другой «Пэлл Мэлл» без фильтра. Брэдли боялся, что в этом сигаретном чаду любая их поездка, даже в ближайший магазин, может стоить им жизни. Поэтому они переехали в местечко, где все было в двух шагах, и почти никогда оттуда не уезжали.

К Кэти они летали всего один раз. Тогда Бебе закурила в туалете и вступила в схватку с бортпроводником – видео с этой сценой попало на ютуб и стало почти вирусным. Брэдли с трудом удалось уговорить ее сесть на место при помощи красной лакрицы и коктейля из «Лоразепама» и бета-блокаторов. Когда они добрались до места, уровень сахара в крови у Бебе зашкаливал. Она была непривычно расслабленной, и Кэти, увидев ее в таком состоянии, заплакала.

– Значит, это не просто обследование?

– Легче на поворотах, Сэмми, – сказала Холли.

Это имя я ненавидела, но только в ее исполнении. Когда другие ласково или в шутку звали меня так, это не напрягало. Холли знала, что для моего отца это имя было уничижительным, а отнюдь не ласковым. Из-за ее авторитарного тона и парализующего чувства фрустрации остроумная реплика застряла у меня в горле. Позже я, безусловно, ее озвучу – глядя в зеркало заднего вида своей машины.

– Я пытаюсь наверстать упущенное. Я здесь всего ничего, а оказывается, родители Кэти уже в пути.

– А нечего наверстывать. Пока мы ничего не знаем, – произнесла Холли, по-королевски напирая на «мы», которое, как было известно Кэти, меня заденет.

– Родители едут не просто так. Мне нужно, чтобы вы двое кое-что для меня сделали, – сказала Кэти. – Вчера вечером звонила Мисти.

– Мисти? Новая жена Тома?

Говоря это, я практически слышала, как Холли прикусывает себе язык. А много еще Мисти ты знаешь, Сэмми?

Но вместо этого Холли сказала:

– Что еще ей нужно? По-моему, у нее уже все есть. Или Том еще кому-то присунул своего дружка?

– Если я скажу, что очень на это надеюсь, это будет плохо, да? – робко спросила Кэти. – А лучше пусть Мисти бросит Тома ради личного тренера или массажиста.

– У надежды дамские причиндалы, – сказала Холли. – Мы с Роузи хотим сделать к следующему гей-прайду такие футболки. Или дамские причиндалы звучит тупо?

– По-моему, дамские причиндалы говорят сами за себя, – рассудила Кэти.

Я перевела взгляд с Кэти на Холли. Если шутка предназначалась и для меня, значит, можно засмеяться?

Кэти хихикнула. С Роузи, подругой Холли, она была знакома. Холли вернулась в город год назад, но я лично с Роузи еще не встречалась. После окончания колледжа прошло десять лет, когда Кэти однажды сказала мне по телефону:

– У Холли подружка. Она – лесбиянка.

Я почувствовала острую боль. Бороздки и ямочки сухой персиковой косточки, которая, как казалось, живет у меня в животе, заполнило кислое чувство утраты Холли. Меня томили вопросы, и, чтобы ответить на них, мы с Кэти говорили по телефону, встречались за кофе и выбирались в бары. Когда Холли поняла? В колледже? Она хотела сказать мне, но не сказала? Поэтому она так разозлилась из-за Майка?

– Тебя не смущает, что она лесбиянка? – спросила Кэти.

Она даже не сказала мне!

Но все-таки что, Сэмми? спрашивала я саму себя. Она любила тебя не так сильно, как ты думала? Как только вы разъехались, ты перестала быть для нее важной? Твоя значимость, о которой у тебя и без того было невысокое представление, по факту оказалась еще ниже?

Я знала, что Кэти, Роузи и Холли периодически ужинали или пили пиво в здании Мемориального союза с видом на озеро. Я догадывалась, что те несколько раз, когда Кэти не сразу отвечала на мои эсэмэс, она была с Холли. Выходило так, что двадцати с лишним лет, которые Холли провела на Манхеттене, будто не существовало, и все, кроме меня, между собой дружили. Я с папашей-брюзгой, бесхребетной мамой и обманщиком-мужем вызывала у людей неловкость. У меня была одна подруга и дочь, которая того гляди выпорхнет из гнезда. И все это в каком-то смысле было моих рук дело.

Когда Кэти сказала: «У надежды есть промежность», я решила, что пора вклиниться в разговор.

– Я неравнодушна к промежностям, – сказала Холли.

– Говоря промеж нас, – сказала я.

Мне хотелось сказать что-то забавное, напомнить Холли о том, что когда-то мы смеялись над одним и тем же, но шутка не получилась, и тогда я решила ее подсластить и брякнула:

– У надежды есть яичники.

И только прозвучало это слово – «яичники», – все сразу вспомнили, по какому хреновому поводу мы собрались в больничной палате.

– Классный слоган для фандрайзинговой кампании, – мягко сказала Кэти.

Посмеялись – прослезились. Так мы всегда говорили, когда что-то, казавшееся смешным, мгновенно становилось несмешным. Точно мы снова были студентками и перенеслись в тот вечер, который начинали лучшими подругами, а под конец остались каждая сама по себе. Откатиться назад мы уже не могли, а как друг без друга двигаться вперед – не знали. Вечер, начавшийся пьянкой-гулянкой, окончился тем, о чем никто из нас не знал как говорить.

– Так вот, девочки, – сказала Кэти. – Том сдал Арахиса в собачий приют, у них там, в Лос-Анджелесе. Мисти считает, что это одно из тех мест, где усыпляют собак, которых нет возможности пристроить. Кому нужна страдающая диабетом пиренейская горная собака, особенно таких размеров? – Она посмотрела на настенные часы. – Сейчас девять утра, и я начну обзванивать все приюты, пока не найду его. Если необходимо, я любую сумму заплачу, чтобы его там подержали. И потом поеду за ним. Ненавижу Тома.

Вовсе она не ненавидела Тома, это было по ней видно. Она необъяснимым образом любила его, и Том почему-то винил Кэти в своей интрижке – в том, что она не могла родить, переживала из-за бесплодия и болела раком. А еще в том, что он был вынужден искать счастья на стороне – по мнению Тома, это было оправданно. При мысли об этом меня всякий раз охватывала лютая ярость, подобная торнадо, я была готова рвать и метать.

– Ты не можешь ехать за собакой, – сказала Холли, кладя руку на руку Кэти.

Она не понимала отношений людей с их питомцами. В 2013 году мы с Кэти ездили в Колорадо-Спрингс после наводнения и спасли белого пушистого щенка. Это и был Арахис. Увидев его, облепленного грязью, с просвечивающей кожей, мы обе дрогнули. Его била дрожь, он жался к ботинку и тут увидел Кэти. Он посмотрел на нее глазами умудренного старика, и в это мгновение родилась их любовь.

Арахис рос, и их с Кэти обоюдная привязанность становилась все крепче, а Том изыскивал способы эксплуатировать эту любовь. В спасательной экспедиции он не участвовал, хотя к тому времени они с Кэти были женаты уже шесть лет. А два года спустя, когда шел развод, Том, у которого были деньги и время, устроил из-за Арахиса настоящую битву, так что Кэти унесла ноги от них обоих. Когда в прошлом году Том и Мисти перебрались на другое побережье, мне казалось, что Кэти никогда не оправится от печали.

– Нет, я могу за ним ехать, – сказала Кэти.

Она сжала челюсти, ее бледное лицо выражало ре- шимость.

– Я достаточно хорошо себя чувствую. Не для того я спасала его после наводнения, каждый гребаный день колола ему инсулин и науськивала мочиться в ботинки Тома, чтобы вот так все кончилось. – Она судорожно вздохнула. – Я бы все равно поехала. Иначе быть не могло. Просто в последнее время я устаю.

Тут я заметила, что Кэти сжимает в руке бумажный платок, испачканный чем-то вроде туши. При мысли о том, что Кэти, отправляясь в больницу, навела марафет и приоделась для встречи с раком, у меня сжалось сердце.

– Холли права, – сказала я, – тебе нельзя сейчас никуда ехать. Но…

– Ты хоть представляешь, что сейчас творится в его огромной башке? – сказала Кэти.

– Кто-нибудь его возьмет, – сказала Холли.

Кэти охнула. Предположение о том, что Арахис может окончить свои дни с кем-то другим, для нее было кощунством. Неловко сознаваться, но я почти возликовала, когда безупречная Холли совершила такую грандиозную оплошность.

Кэти резво спустила ноги с кровати, потянув за собой систему.

– Скажите родителям, что мне пришлось уехать. Придумайте что-нибудь. А я поехала.

Я опустила руки ей на плечи, пока игла совсем не слетела.

– Нет уж, лежи. Я за ним поеду. Найду и самолетом доставлю сюда.

Мне вдруг захотелось всосать слова обратно в рот, точно свисающие спагетти. Кого я обманываю? Подушки взбивать и с медсестрами раскланиваться – это по мне, а мчаться на другой конец страны, вступать в единоборство с бывшим мужем подруги и освобождать большого пиренея – боже упаси. Собаки этой породы ростом с гору. А у меня расстройство сна, и, судя по тому, как я пасую перед Холли, я – трусиха. Что я скажу Тому, если наткнусь на него в Лос-Анджелесе? Я живо представила себе, как пытаюсь отобрать у Тома поводок, а он держит меня на расстоянии вытянутой руки, его мясистая лапища нацелена мне в лоб, а руки у меня болтаются в воздухе.

– Самолетом ему нельзя. Для салона он слишком большой, а в клетке в багажном отделении он окочурится – кто будет его успокаивать и следить за уровнем сахара? Я должна его привезти. Для этого мы в свое время купили старый кемпер «Фольксваген». У Арахиса падает сахар при одном взгляде на малогабаритную машину, так что о перелете речи быть не может. Помнишь, я взяла на тест-драйв «Мини Купер», и стоило мне заехать на подъездную дорожку, как Арахис вырубился? Увидел машину через окно, рухнул тут же и не шевелился до тех пор, пока я не вернула машину в автосалон.

– Том потратил несколько тысяч, чтобы оставить пса себе. Почему он сейчас от него избавляется? – спросила Холли.

– У Мисти аллергия.

– И как вы побеседовали? – Холли заговорила капризным голоском, передразнивая Мисти. – Мы тут, сражаясь с тобой, ужас как на адвоката потратились, теперь у меня и твой пес, и твой муж, но вот какая жалость, у меня из-за него глаза чешутся.

Когда Кэти обижали, она смотрела как ожившая Белль из «Красавицы и Чудовища», только очень и очень уставшая от опадающих под стеклянным колпаком лепестков розы. Мы с Холли знали, что это были слезы той, которая редко плакала. В колледже мы ходили на стендап и заставляли Кэти смеяться, энергично толкая ее в бок, лишь бы не видеть странной улыбки, предваряющей всхлип. Мы всегда защищали Кэти – не потому, что она была слабой, а потому, что была слишком сильной. Если она плакала, значит, случилось что-то ужасное.

Меня охватил азарт. Я торговалась на аукционе, а моими конкурентами были Холли и смерть. Поэтому я подняла руку и сказала:

– Я привезу его. Без проблем.

– Ты привезешь пса? Не смеши! – заявила Холли. – Тебе на это год потребуется. Будешь заваливаться спать в каждом «Макдоналдсе», на каждой стоянке и возле национальных памятников. В мире нет такого количества кофеина, чтобы ты бодрствовала, была в состоянии вести машину и следить за псом.

Я открыла рот, готовясь возразить, но мне было так обидно от того, насколько хорошо она меня знала, хотя мы уже не были подругами. И потом, я избегаю конфликтов, но я не врунья. Она действительно была права.

Выдав последний аргумент, Холли повернулась к Кэти.

– Если Мисти так жаль, то, может, она антигистаминные таблетки попьет?

– Она говорит, они притупляют сексуальное влечение.

– Что за чушь. Нет, в самом деле, что ли? Сейчас погуглю.

Холли достала телефон и, наклонив голову, так что пряди градуированного боба упали ей на лицо, принялась свирепо стучать по экрану ногтями с идеальным маникюром.

– Да я справлюсь, правда, – настаивала я.

Я должна была сделать что-то такое, чтобы все присутствующие поняли: ради подруги я готова рвануть на край света. А тот, кто в моих друзьях не значится, пусть пеняет на себя.

– А Мэдди может с тобой поехать? – с надеждой спросила Кэти.

– Нет. Она уезжает на практику в Колорадо.

Кэти дотронулась до моей руки, зная, в какое уныние повергает меня слово «уезжает».

– У Мэдди престижная практика в Боулдере, – пояснила она для Холли. – Она будет жить у моей двоюродной сестры и по вечерам присматривать за детьми.

– Так что все идеально складывается. Мне нужно чем-то заниматься летом. А вы, девочки, будете держать меня в курсе, пока я отправлюсь на поиски приключений, – сказала я, а у самой в голове крутилось: дома я с ума сойду, буду время от времени заходить в пустующую комнату дочери и все лето ждать приемных часов в больнице у лучшей подруги.

К моему позору и к чести всех прочих, на этом поле у меня конкурентов не было. Когда ты вдова, и гнездо пустует, дома ты никому не нужна. Я подавила зевок. Стресс подступал, круша нейронные связи, и они тухли, как свечи после рождественской мессы. Мне всегда представлялась такая картинка. Стресс провоцировал сонливость, и ее зов был непреодолим. Но у меня было не так, как в видео на ютубе, когда страдающие нарколепсией снопами валятся на землю. Я чувствовала приближение сна.

Если я собираюсь их убедить, что смогу пересечь страну из конца в конец, то прикорнуть на краешке кровати было никак нельзя. Я бросила взгляд на телефон и сказала:

– Я отскочу, надо ответить. Это Мэдди.

Я выбралась из палаты, попутно ударившись о кровать и металлический косяк, и в коридоре почувствовала себя немного лучше. Мимо, толкая большую серебристую тележку, проследовал мужчина, на голове у которого была тонкая сетка для волос. В тележке громыхали грязные тарелки. В противоположном направлении мчалась женщина в белом халате. Я проследила за ней взглядом. О том, чтобы улечься, речи не было. Я вполне могла минут десять поспать сидя. Пусть мозг получит что хочет, а потом вернется в строй.

Ведя рукой по прохладной стене, я дошла до соседней палаты и нырнула туда. Большую ее часть занимала кровать, на которой лежал полосатый больничный матрас. Я опустилась в небольшое мягкое кресло и почувствовала, как проваливаюсь в объятия сна. В этот самый момент пугающе близко прозвучал мужской голос, который сказал:

– Даже не думай об этом!

Глава 3

Нам не быть вместе

Я что-то ощущала плечом. Потряхивание. Незнакомый голос произнес:

– Мадам, с вами все в порядке?

Где-то над головой послышалось пронзительное «бип-бип!», и я открыла глаза. Попыталась сфокусироваться. Ага, дело привычное, если, конечно, можно привыкнуть к тому, что при пробуждении на тебя пялится незнакомец. Я вжалась в кресло и произнесла ну очень сонным голосом:

– Со мной полный порядок. Я отдыхаю.

А потом зачем-то добавила:

– Я не пациентка.

Трескучий женский голос раздался словно сквозь радиопомехи:

– Я могу вам помочь?

Мужской голос слишком громко, точно я была туга на ухо, повторил:

– Мы можем вам помочь?

Я помотала головой и сосредоточилась на фигуре, сидевшей передо мной на корточках. Сну, навеянному гиперсомнией, присуща такая фиговина: когда я – ненавижу употреблять этот глагол – очухиваюсь, первые впечатления – самые верные. Я вижу все непредвзято и бесцензурно. Стыдливая, патологическая любезность и боязнь конфликтов, которые подталкивают меня к тотальной редактуре, просыпаются на пару минут позже.

Скажем, я прикорнула у подруги в туалете, оклеенном обоями с переливающимися ананасиками. До сна я воспринимаю их нейтрально, а после понимаю, что они просто ужасны. И рубашка, которую я себе присмотрела, на самом деле – полный отстой. А из сидящего на корточках брюнета, подумала я, с полными губами, безупречным цветом лица и длинными пушистыми ресницами получилась бы классная деваха.

А получился офигенно красивый мужик.

Я прикоснулась к волосам, тем самым транслируя: Вы привлекательны. Надеюсь, сегодня я выгляжу не как обычно, и выпрямилась в кресле.

– Я в порядке, – громко произнесла я. – Помощь мне не нужна.

Голос из динамика произнес «Ок…» и вырубился, точно у динамика случился приступ икоты.

Мужчина поднялся. Он был выше и старше, чем поначалу казалось. Он нацепил на нос очки.

– Я в туалете по телефону разговаривал, – с застенчивым видом сказал он.

– В туалете?

– Это приватное пространство.

– Вот поэтому я тут спала.

Он кивнул и сказал:

– По-моему, мы – отличная пара.

– В каком смысле? Пара чего?

– Может, психов? Интровертов? Я ругаюсь по телефону в свободных туалетах, вы спите в пустующих палатах.

– Если честно, палата мне не нужна. Я могу спать где угодно. Я засыпаю, когда у меня стресс.

Солнечный луч прорезал углом изножье кровати, и, по мере того как рассеивались остатки сна, больничный шум становился слышнее.

– А вы везде ругаетесь по телефону?

– Надо подумать.

Он замолчал, сунул телефон в карман халата и сказал:

– В последнее время, пожалуй, да.

– И с кем вы ругаетесь?

– С женой.

Интерес, искрящийся в груди пузырьками шампанского, лопнул и стек куда-то в живот. С женщинами вроде меня, которые редко бывают на людях и однажды уже вляпались в любовь, это всегда так. Я вызываю стойкий интерес у тех, кто лет на тридцать пять постарше, страдает косоглазием и весит полтора центнера. По крайней мере, под это описание попадает почтальон, который неровно дышит ко мне, хотя знает, что я слишком часто делаю заказы на «Амазон». Мужчины с чувственными, красиво очерченными губами, у которых на голове копна волос, а на щеках появляются выразительные линии, когда с высоты своего роста они ласково улыбаются тебе, одергивающей свитер над мягким животиком, – такие мужчины разобраны все до одного.

– А из-за чего вы ругаетесь? – спросила я.

– А ты из-за чего впадаешь в спячку? – спро- сил он.

Самый большой прикол этой случайной встречи состоял в том, что я обратила на него внимание в том смысле. Должно быть, созерцание его бесспорно эффектной физиономии пробудило от долгой спячки какую-то долю моего мозга и выдало команду:

– Эй, зацени кадра!

Мозг встрепенулся и заценил, точно последние двадцать лет и не думал спать. Я почувствовала, что расплываюсь в улыбке, но быстро вспомнила, зачем я в больнице, и одернула себя.

– У подруги, возможно, вернулся рак, а рулить на этот раз будет другая ее лучшая подруга.

– Ты хочешь рулить раком?

– Нет. Просто моя подруга первой позвонила другой моей подруге. Та, другая, – неистова и идеальна во всем, а я, – я кашлянула и ткнула в себя пальцем, – не такая эффективная, как хотелось бы. Я понимаю, что это не соревнование, но, будь так, другая подруга его вы- играла бы.

Я ждала, что он скажет нечто такое, что выставит меня жалким ничтожеством, типа:

– Да нет, я уверен, что это не так.

Но вместо этого он сказал:

– Моя жена говорит, что я не звоню ей, когда говорю, что позвоню. А я не помню, чтобы обещал такое. Вот такая ерунда.

– Но вы же не из-за этого ругаетесь.

– Похоже, что из-за этого. То есть она постоянно это говорит.

У меня затекла шея, поэтому я встала и посмотрела ему прямо в глаза. Он был по меньшей мере сантиметров на десять выше меня.

– На самом деле она хочет знать, любишь ли ты ее.

После отключки голова закружилась, меня качнуло, но он удержал меня за плечо.

– Ну-ка, – сказал он, – может, снова сядешь?

Я повалилась вперед, уткнулась головой ему в плечо и уловила запах чистой рубашки.

– Извини. После сна я несу черт знает что и не держу равновесие. Это все из-за дурацкого расстройства сна.

– Может, ты права. Насчет моей жены. Мы расстались. Мы разводимся.

У него был такой вид, точно он хочет еще что-то сказать, но что? Последнее заявление было очень личным, учитывая наше двухминутное знакомство. Пузырьковый интерес возник снова, и, будь моя воля, я бы охотно понаблюдала за тем, как он будет развиваться.

У него зазвонил телефон, и он сказал:

– Мне надо ответить. Ты в порядке?

Я кивнула, и он выскочил из палаты. И мне тоже было пора возвращаться.

Благодаря Брюнету, так я назвала его про себя, не прошло и двадцати минут, как я вернулась в палату Кэти. Я вела себя как заботливая подруга, которой пришлось отвлечься на выполнение родительских обязанностей в режиме онлайн, и с раздосадованным видом указала на телефон: ох уж эти детки. Кэти и Холли о чем-то разговаривали, склонив головы, и на мою пантомиму не обратили внимания. Тогда я включила звук.

– Мэдди хочет в следующем году учиться за гра- ницей.

Это не было враньем. Она действительно хотела в январе поехать в Ирландию. Слова легко слетели с языка, потому что переживания о том, что я скоро останусь одна, сохраняли актуальность.

– Как поспала? – спросила Холли.

Прием был знакомый. Следующим ходом я либо выставлю себя врушкой и патологической засоней, и тогда Холли получит преимущество. Или, при определенной ловкости, я могу доказать, что в моем случае сон делу не помеха.

– Хорошо. Спасибо. Вы же меня знаете. Прикорнула, всхрапнула, и снова как огурчик. Как думаете, стоит на втором курсе отпустить Мэдди учиться за границей? До него уже всего ничего.

Кэти, добрая душа, пустилась в рассуждения о педагогических плюсах опыта заграничной жизни в молодости. Она приняла мои слова за чистую монету, хотя на самом деле это был вброс, преследующий цель помешать кооптации Холли и ее последующему тотальному контролю. Но Холли раскусила мой замысел:

– До Калифорнии две тысячи миль, Саманта. Счет пойдет на недели и месяцы. Ты будешь то и дело останавливаться и спать. Поеду я. Дальние поездки мне не в новинку. Туда я полечу, назад поеду на машине и управлюсь за несколько дней.

– А Роузи поедет с тобой? – спросила Кэти.

Инициатива стремительно уплывала у меня из рук. Мир превозносит ценность сна, но с отоспавшихся взимается налог – они выключены из переговоров, в ходе которых принимаются решения. Ощущение было такое, точно я – в эпицентре заговора. Высоким дрожащим голосом, в котором звучал страх быть вытесненной из дружественной миссии, я сказала:

– Слушайте, девочки, я справлюсь.

Я должна была доказать, что чего-то сто`ю.

– Нет, Роузи не сможет поехать. У нее уже срок подходит, – сказала Холли с таким видом, точно я не открывала рта.

Я чувствовала себя вращающимся ветроуказателем возле автосалона. Кэти метнула в меня взгляд и снова опустила глаза.

– Она беременна?

Даже в состоянии шока от этой новости и от того, сколько я пропустила, я понимала, что не стоит спрашивать, как так, почему, от кого или что-то подобное, хоть самую малость звучащее лично, субъективно или тупо.

Когда-то мы трое знали друг про друга все, но это было давным-давно. Я знала, что при стрессе у Кэти начинался микоз, а Холли, когда поспешно ела, начинала икать. Я знала, что у Холли, когда она пыталась врать, дергался левый глаз, и Кэти всегда замечала это первой. В колледже, когда в буквальном смысле живешь друг у друга на головах, это всегда так. У нас был дружеский треугольник, а после выпуска геометрия наших отношений была нарушена. Мы стали Кэти и Холли. Кэти и Саманта. Но Холли и Саманты больше не было.

Со временем я перестала спрашивать о жизни Холли, и она о моей, думаю, тоже. Разумеется, мы с Кэти высказывали предположения о том, из-за чего на самом деле рухнула наша дружба. Да, произошло большое недоразумение. Взрыв. Но мы обсудили это. Разобрались. Я знала, что по крайней мере один раз Кэти задала этот вопрос Холли, но та в ответ рявкнула: «Спроси у Саманты», и Кэти не стала на- стаивать.

После колледжа слона в комнате можно было не замечать, тем более что мы больше не жили под одной крышей, в одном городе и даже в одном штате. Холли сразу отправилась в юридическую школу в Техасе, а оттуда – в крупную контору в Нью-Йорке. Жизнь разводит даже хороших друзей, а в нашем случае дружба висела на волоске. Добавьте сюда отсутствие жизненного опыта – мы не знали, как нам повезло, и пустили нашу дружбу на ветер, точно она была пустяком, а не линией жизни.

– Значит, ребенок.

Я пододвинула себе стул.

Кэти взяла Холли за руку и сказала:

– Я совсем упустила из виду! Как быстро летит время.

– Только Роузи об этом не говори. Она уже измучилась от ожидания.

Я всю жизнь планировала иметь двоих детей – от природы трудолюбивых, крепких и с каштановыми волосами. Я понимала, как мне повезло с Мэдди, но хотела, чтобы у дочери была сестра. Я всегда мечтала о брате или сестре, особенно для того, чтобы вместе давать отпор папаше, когда он выходил на тропу войны, или, на худой конец, чтобы посочувствовать друг другу. Живя с Кэти и Холли, я наконец узнала, что такое иметь рядом людей, которые всегда держат твою сторону. Это было лучше, чем иметь сестер, потому что рядом не было контролирующего отца и пассивной мамы – только мы трое.

Холли посмотрела на меня и, видимо, истолковала мой увлажнившийся взгляд как проявление умиления, потому что ее лицо смягчилось. Но на самом деле мне хотелось схватить ее за загорелую руку и ущипнуть. К новостям о том, что кто-то ждет ребенка, мне не привыкать – ими делятся и знакомые, и посторонние. Более того, мы с Кэти переживали чужие репродуктивные новости на пару – мы обе мечтали о ребенке. Забеременев, я ощутила себя предательницей, и Кэти стала крестной матерью Мэдди.

Я искала руку Кэти, а сама думала: «Бог ты мой, у Холли есть все, что пожелает». Доходная работа, спутница жизни, полная семья, друзья и возможность выражать мне свое негодование.

– Мы стараемся свести стресс к минимуму. Поскольку у Роузи поздняя беременность, она в группе риска. Но я могу поехать одна и быстро обернусь.

– А как ты будешь колоть инсулин Арахису?

Я знала, что это удар ниже пояса, но не собиралась сидеть сложа руки и ждать, пока меня исключат из спасательной операции.

– Как-нибудь разберусь.

– Неужели?

С этими словами я взяла Кэти за руку, в которую была воткнута игла, – на фиксирующем ее лейкопластыре проступило кровавое пятнышко, кровь была и в венозном катетере.

– Думаешь, я не видела, как ты все время отводила глаза?

Я поднесла руку Кэти к лицу Холли и помахала.

Холли закрыла глаза и отвернулась, точно из инфузионной системы на нее пахнуло зловонием.

– Не надо.

Кэти хихикнула.

– Забыла, что мы вместе были в колледже, когда ты проснулась после удаления аппендицита? – сказала я, не уточняя, что сама вызывала «Скорую» и настояла на том, чтобы сопровождать ее в больницу. Как я наврала водителю, что мы сестры, и как Холли сжимала мою руку, точно говорила: «Так и есть».

– Увидев в себе капельницу, ты стала белая как мел и закатила глаза.

Кэти снова сдавленно хихикнула, но я видела, что ей, как и мне, ничуть не смешно.

Я держала ее руку на весу, ощущая нежную бархатистость запястья в том месте, где гадалка, учившаяся с нами на последнем курсе, считала полоски на ребре ладони. Видишь эти три линии? – говорила молодая ведунья. – Это означает, что из твоего чрева появятся трое детей. На Блюз-фестивале мы заплатили по пять долларов за три предсказания, которые оказались наглым враньем. Мне пообещали долгий счастливый брак, Кэти – троих детей, а нам троим – дружбу до гробовой доски.

Холли оттолкнула руку Кэти и принялась разглядывать крапчатую потолочную плитку.

– Она тебя сделала, – сказала Кэти.

Когда Холли признавала свое поражение, всем становилось веселее.

– А накормить его инсулином никак нельзя? Может, есть какие-нибудь лекарства? Моя бабушка пьет таблетки, – сказала Холли.

– Арахису нужны уколы. Таблетки на него не действуют, – сказала Кэти.

У Холли запищал телефон, и она подняла палец вверх. Этим долбаным жестом она расставляла акценты, удерживала внимание в суде, порицала. Этот длиннющий палец был миниатюрной моделью самой Холли. Все в ней было длинное и высокомерное. Она и в колледже была такая: длинная, правильная, хотя более забавная. Когда Холли поднималась с места, казалось, это измерительная рулетка разворачивается, чтобы поразить своей точностью.

– Ральф. Да. Дальше, – сказала в трубку Холли и одним шагом вышла за дверь.

Кэти посмотрела в сторону коридора и прошептала:

– Тебе придется взять Холли с собой.

– О господи, – отшатнулась я. – Нет. Как ты себе это представляешь? Она меня на дух не выносит, а я от стресса впаду в сонливость, и это разозлит ее еще больше. Да и она сама никогда со мной не поедет.

– Другого варианта нет, Сэм. Здесь она будет собачиться со всеми подряд, хотя в медицине ничего не понимает, и зеленеть при виде каждого скарификатора. Ты ее не видела. Стоит кому-нибудь из персонала зайти в палату, как она накидывается со словами: «Почему вы кормите ее желе? Желе – это не еда». Или: «Хватит ее будить – зачем то и дело снимать показатели? У вас тут прибор есть». И указывает на капельницу, которая, можно подумать, давление измеряет. Она двадцать лет ничем не болела, и все ее познания в медицине ограничиваются «Анатомией страсти». Всем входящим в палату она задает один и тот же вопрос: «Вы – старший ординатор?»

– Тогда почему ты позвонила ей первой?

Я нахмурилась, а сама старалась сдерживать ликование.

– Я не звонила ей первой. Мы пили кофе, когда пришли результаты анализов, и я попросила ее поехать со мной. Со мной Холли другая. Ее все бесят, и, возможно, мы никогда не узнаем, в чем там дело с тобой, но в критических ситуациях она не теряет головы. Речь не о медицине, конечно. Чтобы поставить мне капельницу, потребовалось два скарификатора – так у нее началась рвота, и потом из туалета доносились такие звуки, что я подумала, придется вызывать охрану.

Меня пробило на хи-хи и охватила неподдельная радость, возникшая непонятно откуда.

– Я думала, ты позвонила ей, потому что умираешь и тебе нужно составить завещание, или оформить на нее доверенность, или еще что-нибудь. Я подумала, если ты позвонила ей первой, значит, тебе нужна Ужасающая Холли.

Кэти зарылась головой в подушку, но я слышала, что она смеется.

– Не дай бог, она услышит, как ты ее называешь. Она пырнет тебя пальцем.

– Тогда у нее будет синяк.

Я потрогала себя за плечо, припоминая все те годы, когда Холли не давала мне уснуть. Она постоянно тыкала меня этим пальцем, когда я начинала кемарить, и это казалось странной заботой. Точно она предотвращала беду, которая могла со мной произойти.

– А ей ты сказала то же самое? – спросила я. – Когда я зашла, вы с ней шептались. Ты сказала Холли, что меня надо спровадить и что она должна ехать со мной, потому что я нудная и надоедливая?

– Нет, Сэм. Я бы никогда так не сказала. Мы говорили о моих родителях. Это еще одна причина, почему ей нужно отсюда убраться. Ты знаешь маму. Она по-прежнему считает, что если Холли встретит хорошего мужчину, то сможет жить «традиционной» жизнью. Узнав о беременности – сама понимаешь, Холли придется сказать ей об этом, – она впадет в раж. У папы от всех дорожных волнений начнется нервная сыпь. Я вообще не представляю, как он уговорит маму воздержаться от курения, иначе ее сюда не пустят.

Кэти так говорила о своих родителях, точно они были нашими, и я уже почти приникла к ее кровати и свернулась рядом. Кэти закинула руку за голову, и пульсоксиметр замигал красным, измеряя концентрацию кислорода в крови моей дорогой подруги.

И тут до меня дошло, о чем просит Кэти. Ее не интересовали мои графики, выполненные в Excel, и Холли в качестве раздраженного омбудсмена ей тоже не требовалась. Она хотела, чтобы две ее рассорившиеся вдрызг лучшие подруги убрались с глаз долой, неделю провели вместе, а самое главное – привезли ее пса. Того, который грел ее всем телом, когда ее бил озноб после химиотерапии. Того, который заранее знал, что ее вот-вот будет тошнить. Того, который, первым унюхав рак, зарывался носом ей в подол и не желал шевелиться. Когда Кэти стала уставать, она забеспокоилась и записалась к врачу. Арахис умел определять рак прежде, чем об этой собачьей способности стали говорить. У Кэти заболели яичники, и Арахис, тыкавшийся ей в подол, знал, что с ней что-то неладно.

Я попыталась представить себе эту поездочку. Холли, вся из себя костлявая и холеная, везет пса размером с пони, который нон-стоп пускает слюни и при виде «Мини Купера» ловит инсулиновый шок. А в компанию к нему есть я, впадающая в спячку, избегающая конфликтов и любых разговоров, которые могли бы пролить свет на то, что произошло между нами много лет назад.

Когда Кэти убирала руку со лба, я заметила небольшую вмятинку в том месте, где лежал ее палец. На пульсоксиметре осталась прядь волос, зацепившихся за шарнир.

– Милая моя, у тебя дегидратация. Как тебя угораздило потерять столько воды?

Я приложила руку ей ко лбу, как делала мама, когда у меня был жар.

– Не знаю. Я постоянно пью и писаю.

– Со мной Холли ни за что не поедет.

– Поедет, если ты попросишь, – сказала Кэти.

– Поедет, если ты попросишь.

– Нет, Сэм, не поедет. Она решит, что я проявляю силу духа, или благородство, или еще что-нибудь. Она решит, что я пытаюсь вести себя так, будто она мне тут не нужна. Ты должна попросить ее поехать с тобой. Другого варианта нет. И потом, что бы ты ни говорила, но одной тебе не справиться. У тебя год на это уйдет. Возможно, у меня нет столько времени.

– Не шути так. Это совсем не смешно.

Пара лампочек в моем мозгу потухли, подумалось про кровать, а потом я вспомнила, как мне будет одиноко, если я заберусь в нее.

Кэти откинула больничный халат и показала мне бедра.

– Красные точки опять появились.

Я не удержалась и дотронулась до одной. Точка побледнела, как, должно быть, и моя физиономия, быстро стала совсем белой, а потом снова ярко-красной. До того как Кэти пришла на обследование, еще в первую битву с раком, она заметила у себя на бедрах и голенях маленькие красные точки наподобие веснушек. Врач сказал, что это петехии. Все специалисты хором утверждали, что они безопасны. Это просто случайное совпадение, вероятно, из-за стресса. Но незадолго до того, как врачи признали, что у Кэти ремиссия, красные пятнышки исчезли, и тогда Кэти поняла, что с ней все будет хорошо. Я коснулась пальцем нескольких точек в надежде на то, что, когда я уберу руку, они пропадут.

– Но ведь врачи говорили, – попыталась напомнить ей я.

– Мы обе знаем, что говорили врачи. Я знаю, что это такое.

Я пристально посмотрела на подругу, чувствуя, как отчаянно бьется сердце. Больничный шум вдруг стал слышнее. Кто-то объявил код, потом телереклама антигистаминного препарата зазвучала на полную громкость и сразу стала тише.

– Мне нужен Арахис, Сэм. Мне нужно знать, что с ним все в порядке. Мне нужно, чтобы его башка лежала у меня на животе. С больничной администрацией я договорилась. Если ему выправить документы собаки-помощника, он сможет находиться тут сколько угодно. Если он будет со мной, я смогу еще раз одолеть болезнь.

Кэти сказала это, а я услышала вот что: Рак уйдет, когда я снова обниму Арахиса.

– Возможно, к нашему возвращению тебя уже вы- пишут.

Вот так-то. Я сказала «к нашему», а значит, мой мозг уже решил, что спасение Арахиса – это мероприятие для двоих.

Только я это сказала, как тотчас пожалела. Впервые после окончания колледжа нам с Холли предстояло провести столько времени вместе – без Кэти. За эти годы не было неловких ужинов и странных праздников, на которых мы присутствовали и где Кэти была связующим звеном. По просьбе Кэти Холли приехала на рождение Мэдди, но я ее тогда не запомнила. Кэти подумала, что если Холли увидит меня в момент такой эпичной уязвимости, она оттает. Но этого не случилось. Очевидно, Холли завезла продукты до того, как Мэдди появилась на свет. Занавес. Меня в этот момент штырило от окситоцина, поэтому мое восприятие было искажено. Потом, когда я представила, как Холли отворачивается от нас с Мэдди в самый наш главный момент, я заплакала: я и не предполагала, что у меня были слезы по Холли, которые ждали момента, чтобы пролиться.

Если я не доставлю Арахиса, чтобы у Кэти снизился стресс и анализы пришли в норму, нас ни в какой комбинации больше не будет. Без Кэти мы не будет, а останутся просто Сэм и Холли, которым не бывать вместе. И тут я представила себя деревом с неглубокими корнями, которое может рухнуть под порывом шквалистого ветра.

– Возможно, вы с Холли сможете поговорить о том, что случилось с вашей дружбой. – Кэти погладила меня по тыльной стороне ладони. – Возможно, вам нужна эта поездка.

Прежде чем я успела вспылить – Нужна? Да не нужна мне Холли! – как она влетела в палату, хлопнув дверью, и сказала:

– Ральф разобрался с твоей страховкой. Завтра он привезет бумаги на подпись, и мы успеем отправить их факсом в срок.

– Что бы я без тебя делала, Холли?

И тогда я смирилась с тем, чего ждала от меня Кэти – отправиться в путь, не лаяться с Холли и привезти собаку, – и моя ярость и сопротивление сошли на нет.

– Не переживай. Я никуда не еду.

– Кстати об этом, – сказала я. – Пожалуй, ты права. Я миллион раз остановлюсь, пока преодолею такое расстояние. Может, поедем вместе?

Холли перевела взгляд с Кэти на меня.

– Вы что тут выдумываете?

– Ничего. Кэти сказала, что мне на психостимуляторах будет сложновато сидеть за рулем и отслеживать состояние Арахиса. Если мы поедем вместе, я буду заниматься мониторингом, а машину мы сможем вести по очереди. Ты сама говорила, что управишься быстрее. А Кэти гораздо быстрее получит Арахиса.

Холли, прищурившись, посмотрела на меня, а затем перевела взгляд на Кэти.

– У тебя есть новости? Пока я отсутствовала, приходил врач и что-то сообщил?

– Нет.

Кэти закрыла глаза – могло показаться, что она просто моргнула. Ее подрагивающие веки сигнализировали об усталости и смирении.

– Думаю, одной мне не обойтись, – сказала я.

– И хочешь меня в компанию? – спросила Холли.

У нее был разъяренный взгляд директора школы, поймавшего ученика за порчей ученических шкафчиков.

Я замялась. Напрашивался единственный ответ – да. Но мог быть и другой: А когда я не хотела твоей компании? Почему ты спрашиваешь об этом? Я знала, что с Холли раздумья смерти подобны, и потому сказала:

– Без тебя мне не справиться.

– Это верно.

В этот момент система запищала, словно напоминая всем, находящимся в пределах слышимости, что в палате лежит больная, которой нужна ее собака.

Глава 4

Это вряд ли

Холли метнулась к двери и распахнула ее настежь.

– Эй, медсестра! Вы медсестра? Тут аппарат отключился. Пусть кто-нибудь его проверит.

Она вышла в коридор, и оттуда донесся ее авторитетный голос:

– Медсестра!

– Видишь? – сказала Кэти. – Это как иметь собаку, которая лает при каждом шорохе.

– А помнишь вечер в колледже, когда тот парень клеился к тебе в баре? Она подошла к нему и сказала: «Подобные действия квалифицируются как насильственные и противозаконные. Я вызвала полицию. Меня попросили задержаться для дачи показаний». Он тотчас слинял, а она, смеясь, накатила две стопки, после чего со слезами на глазах стала говорить о том, как любит юриспруденцию, нас и текилу. Потом ее вырвало в бумажный стаканчик, и мы повезли ее домой.

Я улыбнулась, хотя между прошлой Холли и нынешней была существенная разница.

– Она действует так жестко, – сказала Кэти.

– Она вообще жесткая. Она по отношению ко мне жесткая.

Как тысячи раз прежде, я мысленно вернулась к тому вечеру, когда мы праздновали окончание колледжа. Мы с Холли лежали на полу, пьяные в хлам, а комната вращалась у нас перед глазами. В таком состоянии лезть на верх двухъярусной кровати категорически не рекомендуется. Мы лежали в двух шагах от туалета, на случай если Холли, самой тошнотворной выпивохе кампуса, захочется прижаться к фарфоровому другу.

Я уползла на кухню, чтобы принести ей мокрое полотенце, а в этот момент Майк, бойфренд Кэти, трескал там просроченные кукурузные чипсы. Когда я с полотенцем и стаканом воды вернулась в комнату, Холли уже сидела со свирепым выражением на ли- це, прикрыв плечи уродливым коричнево-желтым пледом.

– Ты чего?

Я рухнула на колени, стараясь не расплескать воду.

– Я все слышала, Сэм. Я слышала, как ты сказала, что я гадкая.

Она была бледная, потная, взбешенная.

– Ты о чем?

У меня участилось сердцебиение. Из-за сладковатого вина и разъяренного вида Холли голова шла кругом. Мне хотелось одного – закрыть глаза.

– Только что. Я была в туалете и слышала вас двоих. – Она рыгнула и передразнила голос Майка. – Она тебя хочет. А ты ему врезала и сказала: «Гадость. Не смей говорить гадости».

Последнее она произнесла с усмешкой.

Я была совершенно сбита с толку – отпила воды и выпучила глаза, чтобы не закрывались.

– Ну да, он так сказал, а потом сделал пальцы буквой V и сунул туда язык. Ну я ему и врезала. Ты же знаешь, какой он пошляк. За что только Кэти его любит.

– Ты должна была вступиться за меня.

Я опустила голову на подушку, которую мы делили на двоих, и натянула одеяло, стараясь, по примеру мамы, смотреть на вещи проще.

– Ты бываешь немного гадкой, когда блюешь в раковину.

– Сэм! – Ее голос повысился на октаву.

Помню, что после этого я сразу провалилась в сон. На следующее утро она уехала, не попрощавшись. Позже, узнав, что она лесбиянка, я подумала, что, возможно, слова Майка задели ее за живое, и она решила исчезнуть из города. Выражаясь современным языком, как она могла так жестоко забанить меня?

– Какое-то время она и ко мне была жесткой. – Кэти сменила позу и чуть выше натянула просты- ню. – Помнишь, она уехала в Европу и не появилась у меня на свадьбе? Но в конце концов, думаю, мой развод и рак побудили ее вернуться.

– А у меня умер муж!

Это прозвучало так, словно у нас состязание побитых жизнью, и победительница получает в награду взрывоопасную дружбу с Холли. Мне навсегда запомнились похороны – я была беременна и абсолютно подавлена, но даже тогда, в состоянии смятения, кого я надеялась увидеть на кладбище? Холли. Она не только не появилась, но даже не позвонила и не написала. В каком-то смысле это было обиднее всего. Что я такого сделала, чтобы вызвать подобное отторжение?

– Может, дело в том, что Джефф умер давно? Она с головой ушла в карьеру. Это просто совпадение, что она оказалась в городе, когда родилась Мэдди. Я пыталась, Сэм.

– Я знаю.

Начальственный голос Холли, разносившийся в коридоре, возвестил о ее возвращении в палату.

– Вот тут. Эта штука пищит, – сказала она.

Я бросила взгляд на Кэти, и она покачала головой.

С Холли всегда знаешь, что она близко. Заходя в комнату, она, как требует тайм-менеджмент, всегда разговаривает и если обращается к вам, то лучше быть начеку, иначе все прохлопаешь.

Я шумно вздохнула, и Кэти, лежавшая рядом, дотронулась до моей руки.

– У нее что, давление подскочило?

Мы с Кэти ждали появления того, с кем говорила Холли.

– Сюда все подряд заходят, жмут на разные кнопки. Вот вы можете проверить, что к чему? Толком.

– О господи, – сказала я, когда Холли появилась в палате в сопровождении Брюнета.

Он остановился у изножья кровати.

– Привет.

При виде меня он явно обрадовался. Да и кто не обрадовался бы дружелюбному лицу, столкнувшись с Холли в режиме перекрестного допроса?

– Привет, – сказала я и указала на Кэти. – Это моя подруга.

С запозданием осознав оплошность, я ткнула пальцем в сторону Холли и добавила:

– И это моя подруга. Они обе мои подруги. Я навещаю эту. А та тоже здесь.

Кэти и Холли уставились на меня. И Брюнет тоже уставился. Едва ли по лестным для меня причинам.

– Да, – сказала Холли. – Я тоже здесь.

Брюнет нажал кнопку на системе, и она отключилась.

– Вы бы хоть взглянули на нее, – сказала Холли. – А вдруг у нее сердечный приступ или еще что-нибудь?

– У вас по ощущениям сердечный приступ? – обратился Брюнет к Кэти.

– Нет. С сердцем у меня все в порядке, спасибо. Хотя за яичники не поручусь. Система что-нибудь сообщает о моих яичниках?

– Пока УЗИ яичников не было.

Тут до меня дошло, что Брюнет отнюдь не болван. Он раскусил ситуацию с Холли и охотно присоединился к веселью, как девчонка к игре со скакалкой на детской площадке.

– А почему УЗИ не было? Чего вы ждете?

Холли наседала, и мне стало чуточку неловко.

– У нас всего один стационарный аппарат. А яичников в очереди на него – полный коридор.

– А сколько он стоит? Мы можем приобрести собственный?

Как мне ни хотелось продолжения этой дискуссии, пришлось положить ей конец. Все-таки нам с Холли предстояло ехать через всю страну, а потому пополнять длинный перечень обоюдных недоразумений явно не стоило.

– Холли, в системе опустела капельница. Поэтому она пищит.

– Ну так принесите другую, – скомандовала она.

– Принесите другую, – сказала я Брюнету.

Он улыбнулся и протянул руку Холли.

– Я врач-ординатор при докторе Чопра, но в круг моих обязанностей это не входит, поэтому вынужден сказать, что не буду заниматься…

– Кэти Мартин.

Я многие годы наблюдаю за тем, как мужчины знакомятся с Кэти и влюбляются в нее. Она была такой безобидной мужеловкой, и Брюнет тоже не обладал иммунитетом к этой ее сущности. Думаю, для мужчин определенного типа она пахла сахарным печеньем и домашним хлебом. Онлайн-знакомства такой реакции не вызывали. Она была просто одной из привлекательных женщин в море других, но при личном контакте мужчины валились к ее ногам снопами. И козлина Том не был исключением.

– Вы – старший ординатор? – вмешалась Холли.

– Я – врач-ординатор, специализирующийся на заболеваниях яичников, но старшим ординатором не являюсь. Впрочем, найти того, кто сможет поменять капельницу, вполне в моей компетенции, и я это сделаю прямо сейчас.

– Дрю Льюис, – сказал он, пожимая руку Холли, после чего повернулся ко мне. – Это та самая ситуация, из-за которой тебе потребовалось вздремнуть?

– Да.

Ну вот, сдал меня с потрохами.

– И она – та самая, которая идеальна во всем?

Выражение удивления и радости на физиономии Холли с лихвой окупило все странности общения с доктором Дрю Льюисом по прозвищу Брюнет. Ощущение было такое, что он открыл дверь собачьей будки, и я смогла выйти на воздух и размять лапы. Но затем он спросил, указывая на Кэти:

– И она – твоя лучшая подруга?

Возможно, обстановку Брюнет просекал неплохо, но законы женской дружбы явно не были его коньком.

– Они обе мои лучшие подруги, – с запинкой произнесла я. – Мы втроем лучшие подруги и дружим почти тридцать лет.

– Слушайте, доктор Девичьи Грезы, – сказала Холли, – вы собирались раздобыть новую капельницу. Это что, не к спеху? Контейнер пуст. И стоимость чудо-аппарата попрошу выяснить. Потому что я подумываю приобрести такой для Кэти. А после выписки мы подарим его больнице.

К чести Брюнета, его ничуть не задели манеры и силовые игры Холли – напротив, он улыбнулся мне и слегка подмигнул. Это было не вульгарное подмигивание капитана круизного лайнера, предназначенное красотке с пляжной палубы, а легкий трепет длинных ресниц, напоминающий прикосновение к шляпе, а не встретимся позже в моей каюте.

Обычно мужчины меня не замечают. Должно быть, для них я пахну безразличием и старым школьным ботинком. Я попыталась подмигнуть в ответ, а вместо этого моргнула.

Какой смешной и дурацкий способ взаимодействия, подумала я, но почему-то двинулась вслед за Брюнетом на выход. В коридоре я оглянулась, но его нигде не было. Я посмотрела по сторонам, а затем услышала смех.

Доктор Льюис стоял у большой конторки, отделявшей служебные помещения от лечебной части, и разговаривал с молодой женщиной в белом халате. Он указывал себе за спину в сторону палаты Кэти, а женщина кивала, но оставалась на месте.

Я оперлась руками на прохладный ламинат конторки и наблюдала за происходящим. Женщина смотрела на Дрю, опустив ресницы и широко улыбаясь, кивала, проводя рукой по длинным светлым волосам и пропуская их сквозь пальцы. Наблюдать за двумя привлекательными особями в дикой природе было в духе «Нэшнл Географик». Прихорашивание, трепет ресниц – все способы привлечения интереса, за исключением принятых у жуков-навозников, были доступны наблюдению в коридоре больницы Святой Марии. Приглядевшись поближе, я обратила внимание на другое несоответствие: доктор Льюис, похоже, не соображал, что перед ним танцуют брачные танцы.

– Спасибо, – сказал он и отвернулся, не увидев очередной взмах волос, на сей раз более решительный, чем прежние.

Тут он заметил меня – а я это увидела, поскольку смотрела во все глаза – и растаял в улыбке. Это было наглядным подтверждением факта, забытого со смертью мужа: меня воспринимают, и мне рады. Такая приветливость говорит о том, что двое не представляют обоюдной угрозы, не состоят в долговых отношениях и не действуют друг другу на нервы каким-то иным образом.

– Привет, – сказал он. – Присматриваешь местечко для второго сонного захода?

– В скором времени – возможно. Если страсти не улягутся, мне придется завалиться на ночь тут.

– Напористая у тебя подруга, – сказал он.

– Да, она такая. У меня к тебе вопрос. Точнее, просьба, хотя я не уверена, что ты ее выполнишь. Может, это противозаконно. Но я в отчаянии.

– Противозаконно и ты в отчаянии? Продолжай, я заинтригован.

Эта фраза придала мне смелости.

– Мы с моей напористой подругой должны привезти из Калифорнии собаку моей больной подруги от ее дерьмового бывшего мужа. Нам придется ехать на машине, и это займет время. Знаю, что Кэти – не твоя пациентка, но, может, будешь заглядывать к ней время от времени и сообщать мне, как она?

У него было такое выражение лица, что я только сейчас поняла, о чем прошу почти незнакомого человека.

– Она не замужем, – сказала я, а он в то же самое время сказал:

– Конечно.

Я засмеялась.

– А вот этого говорить не следовало.

– По-дурацки вышло, – сказала я.

– Это ты окажешь мне услугу.

– В смысле?

– Мой руководитель говорит, что мне следует поработать над коммуникативными навыками. Очевидно, я тороплю события. Мне нужно будет согласовать с ней наш разговор. Делиться медицинской информацией я не смогу, а по-дружески навещать – вполне.

Особа в белом халате возникла за спиной у Дрю и сказала:

– Извините. Когда договоришь с мамой, подойди ко мне – нужно кое-что подписать.

Она стояла, уверенная в своей красоте и успехе у всех самцов поголовно.

Выражение любопытства на моей физиономии сменилось раздражением.

– Слушайте…

– Подойду через минуту, – сказал Дрю.

Особа удалилась, на этот раз не встряхивая волосами.

– Вау. Это на сколько лет я выгляжу? – Я дотронулась до своего лица.

– На мою маму ты точно не тянешь. Дай-ка телефон.

Он жестом попросил меня ввести пароль, а затем шустро вбил свою контактную информацию. Мой телефон был у него в руках, и в этом было что-то невероятно интимное – я даже не могла припомнить, когда последний раз меня касался кто-то, помимо дочери. Я представила, как Брюнет прикасается ко мне, и тотчас возникло желание закрыть глаза и вздремнуть, может быть, у него на плече или на каталке в коридоре. При мысли о близости с мужчиной, вообще любым, мои нейроны начали отрубаться один за другим. Если бы мужчина смотрел на меня так, как блондинка смотрела на Дрю, клянусь, я бы ощутила себя достаточно привлекательной для нового романа. Кэти имела в виду именно это, говоря, что, если так случится, я буду чувствовать себя иначе. Но одной привлекательностью вопрос не исчерпывался, проблема была глубже, и мы все это знали.

Я сосредоточенно смотрела на руки Брюнета с коротко остриженными ногтями. Он ударил по значку вызова, и тотчас послышался звуковой сигнал.

– Готово, – сказал он. – Теперь мы будем на связи.

– О постоянной связи речи не идет. Просто держи меня в курсе, как у нее дела. Как настроение и все такое.

– Ясно. Заметано.

– А я буду напоминать тебе чистить зубы и есть зелень.

– А я буду отправлять тебе мои рисунки.

– А будешь называть меня мамой, сообщу твой номер в Американскую ассоциацию пенсионеров и скажу, что тебе нужна страховка на случай длительного ухода.

По его лицу скользнула улыбка, а я открыла телефон, чтобы обозначить его как Брюнет.

– У меня дел по горло, но перед уходом я буду заглядывать к твоей подруге, чтобы согласовать с ней информацию для передачи.

Он заглянул в мой телефон и спросил:

– А кто такой Брю? Вообще-то я Дрю.

Я вздрогнула и сказала:

– Это я чего-то задумалась.

И нажала на значок «удалить».

– А я Саманта Ариас. Кэти будет посылать сплошные «сердечки» и «цветочки», чтобы мы не беспокоились. А я хочу знать, как она на самом деле себя чувствует, причем не только с медицинской точки зрения.

– Усек, – сказал он. – Тогда пока.

Он пошел было, потом затормозил и, посмотрев через плечо, сказал:

– А если мне захочется все время быть с тобой на связи?

И пошел, не дожидаясь ответа.

А я с неподдельным удовольствием вбила в контакты Брю-Дрю и сунула телефон в задний карман.

Пока я в коридоре брала у Дрю контакты и пялилась на его руки, в палате что-то произошло. Холли яростно пыталась опустить изголовье кровати, а Кэти выглядела как никогда бледной.

– Что стряслось?

– Бебе увезли в больницу в Аризоне. Они не при- едут.

Она ударила по пульту дистанционного управления – изножье стало подниматься, ноги Кэти взметнулись вверх, а затем согнулись в коленях.

– Так, – сказала Холли. – И на какую кнопку жать?

Я подбежала к кровати и указала на изображение человечка рядом с перевернутым треугольником.

– Сюда.

– Понятно, – раздраженно сказала Холли, а Кэти бросила на меня взгляд, в котором читалось: Прошу тебя, увези ее отсюда.

– Надеюсь, с Бебе ничего серьезного? – спро- сила я.

– У нее что-то с кислородом. Ее хотят оставить на пару дней и понаблюдать.

Холли нажала другую кнопку, и кровать зависла в воздухе, как вертолет.

– Вот черт, – сказала она, – это не кровать, а сплошная засада. Я пытаюсь опустить ноги.

Кэти сделала глоток из бумажного стаканчика – она казалась настолько усталой, что не могла сказать ни слова.

Единственным способом отвлечь Холли от борьбы с кроватью было перенаправить ее энергию в другое русло.

– Что ж, девочки, решено. Мы отправляемся в дорогу.

– Я отправляюсь, – сказала Холли, наконец заставив кровать двигаться в нужном направлении.

– Мы отправляемся, Холли. И будем по очереди вести машину. Когда я устану, я буду спать. На мне будут уколы и гигиена Арахиса. На тебе – планирование и навигация. Меньше чем за неделю мы управимся.

Холли пристально посмотрела на меня, точно ища подвох, и сказала:

– Может, мне стоит остаться, раз Брэдли и Бебе не смогут приехать?

Кэти бросила в мою сторону обеспокоенный взгляд.

– Я так думаю, Хол. У Кэти много подруг, которые будут ее навещать, приносить еду, беседовать с врачами и осваивать медицинский жаргон. А отправиться на другой конец страны, чтобы привезти ее собаку, можем только мы с тобой.

Холли бросила пульт и сказала:

– Мне нужно посоветоваться с Роузи.

Кэти видимо расслабилась, а я сказала:

– А мне – отменить доставку почты.

Как будто звонок на почту и любимому человеку – это одно и то же.

– Мэдди уезжает завтра? – спросила Кэти.

Я задвинула беспокойство в дальний угол и подумала о том, что еще необходимо сделать, прежде чем я свалю на неделю. Нужно предупредить в клинике, что на работе меня не будет. Они уже до смерти надоели мне разговорами о том, что у меня не использован отпуск, и сейчас самое время.

В книжном клубе мое отсутствие останется незамеченным. Мы обсуждали «Холодильник по фэн-шуй во благо пищеварения», а я это, разумеется, не читала. После отъезда Мэдди количество моих дел уменьшится. Для меня ее старшая школа была спринтерским забегом к выпуску. На смену волейбольному сезону пришел легкоатлетический, а за ним последовала подготовка к выпускному вечеру, церемония награждения и подача документов на поступление. Теперь все было позади, и выяснилось, что я жила жизнью Мэдди, а не собственной. Я знала, что с родителями, особенно с одиночками, такое случается. Также мне было известно, что этого делать не следует – иначе опустевшее гнездо может навсегда остаться пустым.

– И что этот доктор? Как ты с ним познакомилась? – спросила Кэти, когда Холли, судя по всему, с головой ушла в телефон.

– Столкнулась в коридоре.

– Похоже, он на тебя запал.

Я исключила такую возможность и в то же время ей обрадовалась.

– Это вечная проблема. Женатые принцы натыкаются на меня спящую и влюбляются.

– Они бы влюбились, если бы ты им позволила.

Я откинула голову и захохотала.

– Ты посмотри на меня. Разве я похожа на женщину, о которой можно мечтать? Я уже вышла в тираж.

– Ты и про меня так думаешь? Что я слишком стара для любви?

Я резко выпрямилась, точно меня током ударило.

– Что ты, Кэти. Я не в этом смысле. Ты прелестна. Все в тебе вызывает желание. Это я на себя махнула рукой.

Кэти хотели все и всегда. В ней была хрупкость, но вместе с тем умение дать отпор. Для мужчин это было невероятно притягательное сочетание. И все для нее складывалось удачно, пока не появился Том. Мы не разглядели, что он с дефектом. Холли, разумеется, сказала бы, что всегда недолюбливала Тома, но я должна признать, что обожала его.

Мы познакомились, когда Мэдди было три. Я принадлежала к разряду мамочек, функционирующих исключительно ради ребенка, и принимала участие во всех детско-родительских мероприятиях, не оставляя времени для себя. Пожимая мне руку, Том посмотрел на меня выразительно. От его красиво очерченных губ и улыбки с ямочкой на щеке возникало ощущение, что все это твое.

– Знаменитая Саманта, – сказал он с искренним восхищением в голосе.

Он накрыл мою руку своей, притянул к себе и клюнул в щеку. От него пахло сандаловым деревом, этот запах у меня ассоциировался с креативностью и трудолюбием. Он заглянул мне в глаза и сказал:

– Кэти значит для меня все.

И я ему поверила.

Потом были цветы, любовные записки, приглашения на пикники под луной. Его теплота подкупала. Мягкий, но неромантичный Джефф, который к тому же был абсолютно безответственным, не шел ни в какое сравнение с Томом, поэтому, сознаюсь, я агитировала Кэти за него. Лучше Тома никого не было. Можно было подумать, что он пересмотрел все мелодрамы и взял на вооружение все киношные приемы. Когда мы учились в колледже, никто не использовал психологические термины для характеристики людей, но во время развода мы обе уже знали, кто такой нарцисс. У Кэти не было шансов.

В безжалостном свете больничной палаты, где полагалось думать о лечении, мы говорили о мужчинах. Все снова было, как в колледже, только без едких замечаний Холли насчет абсурдности взаимо- отношений.

– У меня была любовь всей жизни. Если случится еще одна, это сведет на нет идею родственных душ. Моей родственной душой был Джефф.

Произнеся это, я покосилась на Холли. Интересно, купилась ли она на это вранье? Было ли ей дело до нашего разговора, говорила ли ей Кэти про меня, хотелось ли ей вывести меня на чистую воду?

Кэти сгладила момент.

– Ты могла бы поужинать с кем-нибудь, пусть даже этот человек не будет твоей, – Кэти сделала паузу, примиряясь с моей ложной характеристикой отношений с Джеффом, – родственной душой.

Я пожала плечами.

– Ты же знаешь меня. Я категорически против того, чтобы приплетать душу к будущим отношениям.

Холли подняла глаза от телефона и сказала:

– Ну все, порядок.

– Ты это о чем?

– Я забронировала нам билеты до Лос-Анджелеса на четверг. Так что процесс пошел.

– Что? Ты и мне забронировала? Это же послезавтра, – сказала я.

– Я воспользовалась милями. У меня их тысячи. И ты сказала, что надо ехать. Тогда чего тянуть?

Я посмотрела на Кэти – у нее на лице было такое же выражение, какое, думаю, было у меня: будто мы стоим на остановке и должны запрыгнуть в автобус, а иначе он проедет мимо. Так продолжалось многие годы: мы бежим за Холли, стараясь догнать, понять, что творится у нее в голове, как она держит темп и зачем.

Я помотала головой и стиснула руку Кэти:

– Ну ладно. Мне лучше пойти собираться.

У меня загудел телефон – я достала его из кармана и с удивлением обнаружила сообщение от Брю-Дрю.

БДРЮ: Привет, мам. Чё как?

Я: Напоминаю: 1–800-ААП[3] страхование.

БДРЮ: Ха-ха-ха. Счастливого пути.

Я: Это вряд ли.

Глава 5

У меня все наладится. У нас все наладится

Прежде чем я успела высвободить сумку из проводов под ногами, Холли сорвалась с места и выскочила за дверь.

– Люблю тебя! – крикнула ей вслед Кэти.

– И я тебя, – отозвалась она, преодолев, судя по звуку, уже полкоридора.

Холли двигалась с поразительной скоростью. Будь она персонажем комикса, ее перемещение символизировали бы поднятые вихрем листья с надписью «Крупным планом» шрифтом Comic Sans. Шагнув во взрослую жизнь, что, как я понимаю, случилось на следующий день после выпуска, она отточила незамысловатую манеру удаляться до совершенства.

Когда много лет назад Холли покинула нас, не попрощавшись, мы с Кэти могли говорить только об этом. Мы упаковали вещи в картонные коробки, оттащили к мусорным контейнерам молочные ящики, в которые складывали книги, и во всех деталях обсудили предшествующий вечер.

– Она сильно разозлилась после слов Майка? – спросила Кэти.

– Ты же знаешь Холли: она может вспылить за секунду, а потом все. Мы обе были пьяные. Ее полоскало. Я сказала ей, чтобы не блевала в раковину.

– Ты всегда ей это говоришь.

– Я знала, что она уезжает рано, но ведь не до того, как мы проснемся.

Записки на зеркале в ванной не было. И на микроволновке тоже. В холодильнике нашлась полупустая банка майонеза, а в мусорной корзине в ее комнате – тюбик туши.

– Она же позвонит, да? – снова и снова говорили мы, сгружая вещи в машину, отмывая ванну и пылесося ковер.

На волне обеспокоенности я развела уборку, какой в нашей квартире отродясь не было. Кэти застукала меня за тем, как я, рыдая, ватными палочками оттирала плинтуса в гостиной. Она сползла по стене.

– Эта палочка совсем стерлась. Может, возьмешь другую?

Глаза у меня были красные, голова из-за слез раскалывалась, к этим радостям добавились обезвоживание и бессонница. Колледж закончился, чем не повод для скорби. Как же я буду дальше… неужели мне придется обходиться без Холли? Это не укладывалось в голове.

В 1994 году, когда мы выпустились, мобильных телефонов не было. И «Твиттера» с «Инстаграмом», позволяющих разыскать знакомых, тоже. Не существовало приложения «Найди своих друзей», с помощью которого можно восстановить утраченные контакты. В девяностые, когда человек хотел исчезнуть, это не составляло труда.

– Может, позвонить ее тетке? – сказала я, вытирая нос.

– И как ты себе это представляешь? Она ведь, кажется, в Италии живет.

Когда у Холли погибли родители, ее контактным лицом на экстренный случай стала тетя. Мы встречались с ней однажды во время родительского уик-энда, но не знали ее. Точнее, знали не настолько хорошо, чтобы звонить за границу и сетовать на то, что Холли уехала, не попрощавшись.

– Она тебе позвонит, – сказала Кэти. – Обязательно. Она позвонит твоей маме.

– Да, конечно, – сказала я, но это было равносильно тому, чтобы сидеть на шатком камне, надеясь не свалиться в море. Холли была непредсказуема.

– Она любит тебя.

И это правда, подумала я.

За два десятка лет, прошедших после окончания колледжа, многое изменилось в социально-культурном плане. В девяностые мы называли родителей друзей «мистер» и «миссис», по имени никогда к ним не обращались, они не были нашими друзьями. Я даже представить не могла, как это – звонить родителям подруги? Это казалось дикостью. Как только ребенок отправлялся в колледж, телефонное общение заканчивалось. Это было дорого, звонить надо было из дома, со стационарного телефона. Поэтому писали письма. А теперь мы с Мэдди болтаем и перебрасываемся сообщениями весь день.

Другая существенная разница между тогда и сейчас – это количество вещей, которые накапливаются в общагах. Когда на арену вышел «Пинтерест», он организовал доску «Студенческая комната», позволив родителям двадцать первого века создавать для своих чад плюшевый рай с плоскими экранами и прочими радостями. Я, выезжая из квартиры, все свое имущество, включая велосипед, без посторонней помощи затолкала в компактный рыжий «Шевроле». Подержанный матрас вышвырнула, журнальный столик сложила и отправилась проходить интернатуру по реабилитационной медицине в том же месте, где прошла клиническую практику. Холли исчезла, как призрак в ночи, потому что загрузила свою машину утром перед выпуском и взяла курс на юридическую школу.

Теперь, когда я сидела рядом с Кэти в больнице, все было так же и вместе с тем иначе. Точно мы перепрыгнули пространственно-временную пропасть. Только что мы были втроем, а потом – бац! – Холли и след простыл.

Как только Холли испарилась, напряжение и нервозность исчезли вместе с ней. В окне виднелась асфальтовая кровля и кусок синего неба. Небольшое помещение было выкрашено в унылый, казенный бежевый цвет. На стене висела большая белая доска, на которой синим маркером было написано: «Сегодня вторник. Ваша медсестра – Черил».

Будучи реабилитологом, в клиниках я чувствовала себя как дома. Я привыкла поднимать больных с постели на реабилитацию, маневрировать в тесном пространстве, готовить к выписке. Ухаживая за Кэти, я взглянула на это место глазами пациента и почувствовала знакомый страх.

Я сменила позу и сказала:

– Что ж, если надо ехать с Холли, значит, поеду.

Кэти нервно рассмеялась.

– Тебя это напрягает?

Я потерла ее ноги под больничной простыней.

– Нет, моя дорогая. Если подумать, все прошло не настолько плохо.

У Кэти поникли плечи.

– Тогда ладно. Прости, что навязала ее тебе.

– Слушай, даже если тебе понадобится папа римский, зови. Со мной советоваться не надо.

– Папа римский – это перебор, хотя идея занятная. Я подумаю.

– Кэти, давай начистоту. Она тебе что-нибудь говорила?

Кэти отлично знала, о чем идет речь.

– Она всегда говорит одно и то же. Что ненавидит прощаться, а выезжать надо было рано, потому что до Техаса путь неблизкий. Как-то она сказала, что не умеет писать письма и поддерживать отношения на расстоянии. Я ей поверила.

– Но это не объясняет, почему с тобой она дружит, а на меня смотрит волком.

– Вероятно, что-то произошло, чего ты не помнишь. Это единственное, что мне приходит в голову.

Я внимательно посмотрела на Кэти. Непохоже было, что она что-то недоговаривает. Мы уже тысячи раз проходили это. Я не помнила. Алкоголь и годы. Помню, я заботилась о ней. Все это было так несправедливо.

– Думаешь, это потому, что ты не пригласила ее на свадьбу? – спросила Кэти.

– К тому времени мы уже несколько лет не общались. – Мне вспомнился короткий список гостей, составленный по причинам экономии. – Я думала пригласить ее, а вдруг бы она не приехала? Тогда, идя к алтарю, я бы ломала голову над тем, почему так. Для одного дня слишком много переживаний. Я бы уснула в свадебном торте во время застолья.

Затем я задала вопрос, который задавала уже тысячу раз.

– Ты ведь сказала ей, что свадьба была скромной?

– Ну конечно.

Мы тихо сидели, погрузившись в наши воспоминания и предположения, под аккомпанемент сигналов и писков, составляющих звуковой фон любой больницы.

– Она не изменилась, – сказала я. – Стала худее.

– И злее, – сказала Кэти, и мы засмеялись.

– Знаю, ты видишься с ней, но я ощущала себя очень странно.

– Роузи тебе понравилась бы. Она хорошо влияет на Холли. Она хочет семью в полном смысле слова, пусть не кровно родственную. Сестра Роузи вместе с Холли посещает занятия для будущих родителей.

– И как Холли на это реагирует?

– В основном хорошо, но только потому, что это семья Роузи. Холли хочет возвести крепость для двоих за высокой стеной.

– Она не всегда такая была. Возможно, это издержки адвокатской работы. Ощущаешь себя уязвимой перед неподконтрольными тебе стихиями.

Кэти зевнула и сказала:

– Я ненадолго закрою глаза.

– Я пойду! Я тебя утомила.

– Пожалуйста, побудь еще, если можешь. Просто полежи со мной несколько минут. Не хочу оставаться одна.

Я знала, что надо сделать, и легла на узкую больничную кровать рядом с ней, но повыше. Потом со знанием дела нажала на кнопки – механизм загудел, и мы разместились таким образом, что мне стало удобно на боку, а Кэти легла на спину. Она вздохнула.

Моя рука оказалась между нами – потом она затечет, но я знала, как ее высвободить и встряхнуть, не побеспокоив Кэти. Когда она уснула, дыхание изменилось, и рот открылся – пошла другая фаза сна. Из коридора доносился шум голосов.

Я знала, как надо сделать, потому что до того как цельная, добрая, предсказуемая Кэти заболела, мы трое жили в колледже, и там я узнала, что такое преданность и дружба. И как устроиться рядом так, чтобы не помешать и не получить в ответ – как было в доме моих родителей и у нас с Джеффом, если на то пошло.

Я с интересом разглядывала звукоизоляционные потолочные панели, систему пожаротушения и точечные светильники. Дыхание мое выровнялось. Я часто слушала подкаст, посвященный психотерапевтическим штукам. Думаю, тем самым я соглашалась, что помощь мне не помешает, но признавать это в открытую не хотела. Один из гостей пространно рассуждал о том, чего следует ожидать от отношений первого порядка – супруга, партнера, друга:

«По меньшей мере должно присутствовать подобие уважения и предсказуемости. Вы должны быть уверены в том, что к вам будут относиться хорошо, что каждый день рядом с вами будет человек, чью личность и настроения по большей части вы знаете, и вы никогда не должны соглашаться на то, чтобы ходить на цыпочках». Такой была для меня Холли, а потом – Кэти.

С отцом и Джеффом все обстояло иначе. Я посмотрела на инфузионную систему – зеленый огонек ровно мигал – и сжала кулак, чтобы кровь прилила к пальцам. Однажды социальный работник, которая специализировалась на помощи людям, переживающим семейную утрату, сказала, что я выбрала Джеффа, потому что он был непредсказуемым, как мой отец. Разумеется, это было сказано после того, как я призналась, что хожу на терапию, потому что недостаточно переживаю из-за смерти Джеффа. Что все мои мысли занимает беременность, а еще я испытываю ужасное облегчение, причину которого понять не могу.

И у отца, и у Джеффа были перепады настроений, которые проявлялись абсолютно бессистемно. Один день Джефф смеялся, убирал волосы у меня с лица и брал рукой за подбородок, а на другой день рявкал: «Господи, ты можешь хоть пять минут помолчать!» Отец, ругаясь при мне, поминал «Священника Иуду», не подозревая, что Judas Priest – это рок-группа, но мои детские уши тем самым щадил.

До того как мы поженились, я считала перепады настроений у Джеффа проявлением тонкости натуры. Тогда он еще не просек, что может на мне срываться. А может, знал, но выжидал. После свадьбы его раздражение стало искать выход – потекло струйкой, затем ручейком, наконец, хлынуло потоком, потому что его никто не сдерживал. На смену шиканью пришло командное «Тихо!», которое превратилось в «Заткнись!», когда я смеялась с Кэти по телефону в другой комнате.

Кэти пошевелилась во сне, точно говоря: Я помню. Продолжай.

Я превратилась в ивовый прут, улавливающий настроение, дрожащий при малейшем изменении, дергающийся от всего нестабильного. Любая эмоция, даже радость, сигнализировала о том, что может последовать разлад. Позже я поняла, что, в отличие от отца, у Джеффа настроение зависело от выигрышей и проигрышей за карточным столом, о чем я не догадывалась. Он оставил нас почти нищими, и на похоронах я думала только об одном: У меня все наладится. У нас все наладится. Я думала только о финансовых утратах, а не об утрате Джеффа.

И когда месяцы спустя после его смерти на почте или заправке мне говорили: Соболезную твоей утрате, я думала: Да, плакали денежки. А потом спохватывалась: Нет, она же про Джеффа. Джефф умер. Я испытывала очень сложный букет переживаний. Джефф был харизматичным, чувствительным, подлым и знал, что я никуда не денусь, потому что без своеволия, развитого с детства, из оков брака с ребенком не вырваться.

Я снова чуть поменяла позу и посмотрела на спящую Кэти. Ее веки подрагивали, и я вспомнила, как она спросила меня, услышав в телефоне окрик Джеффа, когда я была беременной:

– Он всегда такой, а ты мне не говорила?

И я сказала:

– Нет.

Но, возможно, он всегда был таким. Просто это было неочевидно, и мое подсознание воспринимало это как известное, присущее Джеффу, тогда как сознание сосредотачивалось на его губах и чувстве юмора.

Когда я проверила наши сбережения, чтобы оплатить похороны, и выяснила, что денежки тю-тю, когда коллекторы пожаловали в связи с сумасшедшей задолженностью по кредитной карте и я узнала о пристрастии Джеффа к азартным играм, я испытала потрясение, изумление и чувство мгновенного освобождения. Вопрос о том, почему я скоропалительно вышла на работу, ни у кого не возникал. У меня не было другого выхода. Мы были в долгах. Но для меня это означало отсутствие чувства вины. Это избавляло моего ребенка от жизни в несчастной семье типа той, в которой росла я, и последствия жизни в которой расхлебывала по сей день. Мы были свободны! Мы заплатили цену. Жестокую, да, но тем не менее.

Когда окружающие поражались моей способности держаться, я говорила:

– Нам его ужасно не хватает.

И отчасти это было правдой. Я же не чудовище. Иногда я добавляла:

– Хорошо быть загруженной по самую макушку – надо восстанавливать проигранное.

Это был намек на азартные склонности Джеффа, объясняющий, как я до сих пор не рехнулась. В основном люди верили.

Мало-помалу я вытягивала руку из-под плеча Кэти. Если надавить на матрас, появится вмятина, и рука высвободится. Я соскользнула с кровати и размяла пальцы, затем потянулась. Осторожно подняла и опустила на место ограждение, убедилась, что кнопка вызова находится в пределах досягаемости Кэти.

Я уже давно пришла к выводу, что бездумно пускаю людей в свою жизнь. Я ошиблась с Джеффом. Ошиблась с Холли. Моей семьей были Мэдди и Кэти, и увеличивать ее я смысла не видела.

В этом отношении мы с Холли не особенно отличались друг от друга. Холли жизнь обозлила, меня сделала трусихой. Мы были сильными сестрами по отдельности.

Глава 6

На этот случай у меня есть приложение

Полеты – рай для засонь всех мастей: гиперсомников, нарколептиков и тех, кто, по выражению медицинской общественности, страдает чрезмерной дневной сонливостью. Прибавление приставки гипер- к сонливости мне представляется крайне ироничным, но в тот момент я была слишком усталой, чтобы углубляться в дебри медицинской терминологии.

На борту лайнера компании «Дельта Эр Лайнс» ходить некуда и заняться особо нечем. Остается одно – дремать без зазрения совести. Правда, есть wi-fi, но чтобы я променяла крепкий сон на доступ к беспроводной сети? Нет уж, фигушки.

Обычно в середине дня я долго не сплю, но прошлой ночью толком отдохнуть мне не удалось. Я собирала Мэдди в Колорадо, отвечала на вопросы по поводу практики и присмотра за детьми, думала о госпитализации Кэти и гуглила про опустевшее гнездо. Поисковик подкинул обойму идей, начиная с того, что делать с найденным гнездом дрозда (оставить там, где было) и заканчивая страницей на сайте клиники Мейо, диагностирующей синдром. Страница советовала принять тот факт, что ребенок вырос, оставаться на связи, заручиться поддержкой и сохранять позитивный настрой. Вполне здравый подход, если речь идет о том, что ваш газонокосильщик перебрался в Аризону. Чего нельзя сказать про синдром, возникающий при утрате вашего эквивалента на клеточном уровне, той, которую вы год кормили грудью и по праву можете назвать собственной, – родной дочери. Даже если окончание фразы будет звучать так: «Я действую на нервы родной дочери».

Мэдди настояла на том, чтобы ехать в Колорадо на машине, и набрала с собой вещей на месяц жизни в горах. Я дала ей сумку-холодильник, куда положила диетическую пепси и пакетики с морковкой, хикамой, сахарным горошком, крекерами, брецелями, сыром и жевательными конфетами в форме рыбок. У нее был вид моряка, отправляющегося в неизведанные воды за затонувшими сокровищами и симпатичными парнями. Прощаясь, я до изнеможения обнимала ее, целовала в макушку, а потом еще долго стояла на дорожке, когда ее машина скрылась за углом и пропала из вида. Потом я залезла в кровать и рыдала, как старшеклассница, которую не пригласили на выпускной вечер.

Даже когда самолет, выпустив шасси, ударился о взлетно-посадочную полосу, моя голова по-прежнему покоилась на бортовой обшивке. Кто-то чистил апельсин, и его запах напомнил мне о том, что скоро я буду стоять на земле Калифорнии. Женщина, сидевшая на среднем сиденье слева от меня, сказала:

– Она проспала весь полет.

Люди с предубеждением относятся к спящим, точно те обладают досадными потребностями, отсутствующими у более мотивированных граждан. Я почти открыла глаза и сказала:

– Сон – единственное, в чем мы себе отказываем, хотя обожаем спать.

Не будь у меня кишка тонка, я бы добавила:

– Разница между моим организмом и вашим заключается в том, что мой хорошо отдохнул, а вы свой лишили сна.

А будь на моем месте Холли, она бы сказала:

– Заткнитесь.

Я посмотрела сквозь ресницы на сидевшую рядом женщину – она вытаскивала из-под сиденья сумку размером с второклассника. Весь полет она отчаянно рылась в ней, точно в походном рюкзаке. Каждый раз, когда я просыпалась, чтобы сменить позу, я наблюдала за тем, как она наносит себе очередной крем на лицо, шею или руки. Она опрыскивала себя мицеллярной водой, пила из хитроумной бутылочки, снабженной системой фильтрации, и глотала витамины размером с таблетки «Алка-Зельтцер», причем один раз запивала их белым вином. Теперь ее внимание было обращено на меня.

У нее были крупные выразительные губы, возможно, даже свои, и бедра обхватом с мои голени, а они у меня, к слову, пропорциональные и в пределах нормы для моего роста и веса. Эта женщина выглядела супер-пупер по-американски, настоящей калифорнийской кинозвездой, но в экономклассе аэробуса смотрелась странновато. И да, ресницы у нее на сто процентов были накладными.

– Может, она больна? – сказала женщина, не обращаясь ни к кому в особенности.

Она задела мой локоть и брызнула чем-то, пахнущим как антисептик для рук.

– Может, она работала в ночную смену? – послышался другой голос.

Дай бог тебе здоровья, добрая душа, подумалось мне.

– Может быть, – сказала Краса Калифорнии.

Общаться с попутчиками на тему гиперсомнии не входило в мои планы. Мне хотелось вести себя тихо, незаметно, не оправдываться и по возможности держаться с Холли на равных.

Когда выяснилось, что она забронировала себе билет в первый класс, а меня определила в эконом, мы условились встретиться у выхода. Думаете, меня задело такое проявление пренебрежения? Я обрадовалась, что не придется сидеть рядом с ней. С ее стороны это было свинством, но я знала, что это она только разогревалась. Сейчас, когда мы приземлились, начнется основное действие. Телефон в кармане пиджака завибрировал – ясное дело, Холли уже соскучилась меня ждать.

Я широко открыла глаза и сразу стала видимой.

– Ого, – сказала моя соседка, – вы, должно быть, устали. Вы проспали всю дорогу.

– У меня такой дар – спать, – отозвалась я.

– Я никогда не сплю, – сказала она, и я ей поверила.

В ней не было ни грамма жира, одни сухожилия. Казалось, ее внутренний мотор весь день крутился на огромной скорости, и потому ее кожа напоминала глазурованную рельефную керамику. Глаза у нее были круглые – то ли от природной настороженности, то ли от стараний пластического хирурга.

Теперь, когда я проснулась, пришла пора принять таблетки. Я покопалась в темно-синем рюкзачке со сломанной боковой молнией – Мэдди ходила с ним в средней школе. В нем имелась уйма кармашков со снеками, проездными документами, личными и письменными принадлежностями. В старой косметичке лежали таблетки, швейный набор, ручка, липкий ролик и салфетки в количестве, достаточном для ликвидации утечки ядерного топлива.

Я обыскала все, но «колеса» как в воду канули. Чтобы не проваливаться в сон в течение дня, у меня была специальная таблетка пролонгированного действия дозировкой 37,5 мг. Ее фирменную бутылочку янтарного цвета я всегда ношу с собой, а на экстренный случай еще имелась небольшая заначка. Пока я перерывала рюкзак, косметичку и сумочку, вываливая их содержимое себе на колени, пассажиры один за другим двигались по центральному проходу к выходу. В процессе поисков обнаружились бе- руши, шпильки, одна серьга-конго и даже магнитик, но таблеток не было. Я очень надеялась, что не забыла их взять. Прежде чем ударяться в панику, сообщать об этом Холли и признавать свою оплошность, надо будет в зоне выдачи багажа поискать пилюльки еще раз.

Но у меня было томительное чувство, что я их не найду. Я знала это, потому что мысленно видела их там, где оставила, – на полочке в ванной. Я отсчитала себе запас на две недели, аккуратно переложила каждую красненькую продолговатую таблетку в пластиковую коробочку, предназначенную для рюкзака, а бутылочка побольше отправлялась в багаж. Тут позвонила Кэти, и я помчалась за телефоном. Я нацарапала адрес Тома в Калифорнии и номер его мобильного. Кэти обзвонила пять приютов, и в одном из них оказался большой пиреней. Принять за него оплату они отказались – бог знает почему. Мы поговорили про ее самочувствие, затем я застегнула молнию на чемодане и отправилась в аэропорт.

А пилюльки, которые поддерживали во мне бодрость духа, остались лежать на полочке в ванной на другом конце континента. Я потерла глаза.

– Все еще спать хочется? – поинтересовалась соседка. – Вот поэтому я не дремлю. Не могу проснуться даже после короткого сна.

Меня так и подмывало сказать:

– Хватит болтать! Тот факт, что вы сидите рядом, не означает, что мне хочется слушать ваши соображения по поводу сна.

Вместо этого я приподняла брови, надеясь тем самым дать понять, что мне неинтересно.

– Перед полетом я всегда пью кофе со льдом и тогда на протяжении четырех часов сохраняю работоспособность.

Краса Калифорнии сообщила это, стоя вполоборота и доставая из отсека для ручной клади сумку размером с мамонта. Мускулатура у нее оказалась внушительная.

Я жестом показала мужчине, стоявшему по другую сторону прохода, чтобы он проходил. Мужчина нетерпеливо махнул рукой и сказал:

– Идите вместе с подругой.

Я торопливо похватала свои вещи, ожидая, что Краса направится к выходу, но она затормозила.

– Может, у вас нехватка витаминов? Злоупотребляете углеводами? От них бывает вялость. И от молока. И от пшеницы. Еще я убеждена в том, что человеческий организм не усваивает бобовые. Возможно, вы налегаете на бобовые.

Как-то в начале этого года я увидела в «Инстаграме» свитшот с надписью: «Твоя диета, Дебби, мне по барабану». Вот бы мне ее сейчас! Тогда я могла бы обозначить свою позицию молча и вместе с тем доходчиво.

– Возможно, – сказала я. – Откажусь от бобовых и, глядишь, перестану дрыхнуть в самолетах. И вместо этого начну учить испанский.

– А у меня на этот случай есть приложение.

Она провела по экрану телефона розовым ногтем. Я посмотрела поверх ее плеча, гадая, из-за чего образовался затор у двери. На выходе из «рукава» меня ожидала встреча с Холли, и эта Краса Калифорнии представлялась мне чем-то вроде группы на разогреве перед ее выступлением. У меня вдруг выступила испарина.

– Любой язык можно освоить за три недели.

– Угу.

Мне требовалось немного тишины, чтобы пораскинуть мозгами. Можно было позвонить в клинику и попросить новый рецепт. Его могли бы отправить в ближайшую аптечную сеть – «Волгринс» или «Си-Ви-Эс», но это контролируемый препарат, а я свои запасы недавно пополнила. Кроме того, мой врач вышел на пенсию, а новый ясно дал понять, что пока я не пройду обследование, «колес» мне не видать. Учитывая их высокую востребованность на уличных рынках, новый доктор проявлял бдительность – в отличие от старого, который был пофигистом и плевал на антинаркотическое законодательство. Короче, я не проходила обследование десять лет. Старый врач всегда продлевал мне рецепт, когда требовалось.

Может, соседка отправит их почтой? Только вот куда? По плану мы все время будем в пути, спать в кемпере и сменять друг друга за рулем. Я облажалась, но проблемы бы не было, будь я одна. Беда в том, что со мной была нетолерантная Холли, которая не спит, не принимает таблетки и не нуждается ни в каких видах допинга.

В кармане завибрировал телефон, и на экране высветились два сообщения. Одно было от Холли. Почему так долго? Другое – от Брю-Дрю. Ты добралась?

В приступе раздражения я ответила Холли, что уже иду. Откуда мне знать, почему пассажиры так долго выходят? Если ей так хотелось, чтобы мы действовали синхронно и не теряли время, могла бы раскошелиться на первый класс и для меня.

Мое раздражение сменилось предвкушением, когда я отправляла эсэмэс Брю-Дрю. Он представлялся мне надежным мужчиной, который влюбится в мою лучшую подругу. И тогда я смогу написать мемуары под названием «Суррогатная личная жизнь Саманты Ариас». Будь рядом Кэти, мы бы посмеялись с ней этой шутке, но сейчас мне было не до смеха. На душе было грустно.

Я надела рюкзак на оба плеча, как инструктировала Мэдди. Оказывается, носить его на одной лямке стремно.

Я: Я тут. Приземлились. В Калифорнии. Достают всякие мелочи.

БДРЮ: Как спалось?

Я: Я для тебя открытая книга.

БДРЮ: Пока нет.

Пока?

БДРЮ: Кэти в хорошем настроении. Рапортовать нечего.

Я: Забор крови делали?

БДРЮ: Да.

Я: СПС

БДРЮ: НП

От Мэдди я знаю, что НП означает «Нет проблем», поэтому не стала спрашивать в ответ «Что?» или «Неопытный персонал? Неприятная процедура?». Вот польза от общения с подростком, благодаря которому я в курсе. И этого мне тоже будет не хватать, когда моя дочь навсегда уедет из дома. Меня пронзило тоскливое чувство одиночества. Сейчас нас разделяли тысячи километров, и я уже чувствовала ее отсутствие.

Обнимая Мэдди перед отъездом, я вдохнула ее запах.

– Мам, ты что, нюхаешь меня? – спросила она, но не отстранилась.

– Ну да.

– Я же не навсегда уезжаю.

Она стиснула меня и отпустила, зная, как мне будет тяжело, но желая вырваться на свободу.

– Я так рада за тебя, – сказала я, опуская окончание фразы: «Но, господи, как же я буду без тебя?»

– Я оставила свой шампунь на случай, если тебе захочется понюхать меня еще раз.

Я попыталась сказать что-нибудь смешное, воодушевляющее, родительское, но вместо этого жестом правой руки изобразила «Я люблю тебя».

Кто будет отчитывать меня за то, что отправилась за покупками в шлепанцах и любимом свитере с неидентифицируемым пятном на рукаве и затяжками от кривых зубов соседского пса по кличке Радар? Кто скажет, какую музыку слушать, чтобы, шутя с подростками на кассе, я не цитировала исполнителей девяностых? Кто будет меня любить безоговорочно? Никто. То есть ноль в итоге. А если с Кэти что-то случится, тогда вообще минус один.

Но сама эта миссия была правильным делом, думала я, выходя из самолета в сопровождении моей новой ходячей и говорящей калифорнийской куклы.

Я отправила сообщение Кэти.

Я: Мы здесь, все ок. Связи почти нет. Все по плану. Люблю тебя.

Кэти: О’кей, поговорим, когда вернешься. У тебя и так дел полно. За меня не беспокойся. Люблю тебя за это.

Краса Калифорнии наблюдала за моей перепиской, но это никак не повлияло на ее желание сделать мою жизнь лучше. Она разобралась с моей проблемой со сном, диагностировала ее связь с рационом и нацелилась сделать испанский моим вторым языком. Я не прислушивалась к тому, что она говорила мне через плечо. Но когда она развернулась на каблуках и пошла к выходу из самолета и далее по «рукаву» спиной вперед, игнорировать ее дальше не было никакой возможности.

– Изучая язык, я пользуюсь двумя разными приложениями.

Уловив отсутствие энтузиазма с моей стороны, она ненадолго замолчала, оценивающе посмотрела на меня и сказала:

– Вы здесь в гостях, да? Дайте угадаю. Вы из Небраски. Нет, из Айовы.

– Из Висконсина, – сказала я, и она кивнула, точно со мной все наконец-то прояснилось.

– Да. Ну конечно.

Если прежде я ощущала себя помятой, то теперь почувствовала к тому же серой и остро нуждающейся в живительном пилинге. Не собираюсь ругать себя за то, что мне бывает плохо, – просто, рано овдовев и став матерью-одиночкой, с годами я по большей части растеряла блеск.

Краса затормозила, и я наткнулась на ее вытянутую ногу и едва не ударилась об ее ключицу. Она ухватила меня за плечо наманикюренными пальцами, похожими на паучьи лапки.

– Вам нужно сделать блокаду и банки. Еще у меня есть шаман, с ним тоже нужно повидаться.

С таким же успехом она могла бы посоветовать мне найти миллион долларов, питаться бараньими потрохами и подрасти на метр. Блокаду мне никогда не делали, банки делают нас сами, а шаман? Нет, это был полный бред.

Я оторопело смотрела на нее, и тут она запустила руку в сумку по самое плечо и достала карточку. Судя по всему, это была шаманская визитка. Мы с Красой Калифорнии стояли, как два валуна, посреди «рукава», а поток пассажиров обтекал нас с обеих сторон. Краса стояла монолитом, и следовало признать, что ей было глубоко плевать на раздражение, которое мы вызывали у окружающих. Я бросила взгляд на визитку.

– Марвин Шамански? Марвин? Шаман Шамански?

– Не судите о духовном целителе по имени, даже если его зовут Марвин. Он потрясающий.

Сказав это, она двинулась дальше, и мы влились в поток пассажиров.

На подходе к аэровокзалу я моргнула от яркого света и увидела Холли. Она была высокая, худая, такая же, как всегда, опрятная и подтянутая, а я чувствовала себя растрепанной и потрепанной. Она заметила меня, и я, надо сказать, при виде нее испытала некоторое удовлетворение. Только я собралась это озвучить, как Краса меня опередила:

– Ваша подруга? Я так рада, что у вас появился человек, на которого можно опереться после стольких жизненных утрат.

На физиономии Холли отразилось сложное выражение. Ей как будто хотелось, чтобы я это оспорила, но если бы я это оспорила, то обидела бы ее. И еще это беспардонное замечание насчет жизненных утрат. Я не сказала этой женщине и двух слов. О чем это она?

– Непременно обратитесь к Марвину, – сказала Краса. – Его сейчас нет в городе, но дело того стоит. Он может пообщаться с вашим мужем или, по крайней мере, сказать о том, какой дух сидит у вас на плечах. Это из-за него вы так устаете.

И с этими словами Краса Калифорнии растворилась в людском потоке быстрее, чем я успела осознать, что произошло.

– Она решила, что мы пара, – сказала Холли с противной ухмылкой.

А у меня отнялся язык, после того как совершенно посторонний человек упомянул про моего мужа.

– Еще успеешь ее догнать и разубедить. Скажешь, что мы не пара.

В голосе Холли слышалась насмешка.

Я действительно подумывала о том, чтобы броситься вдогонку, но лишь затем, чтобы спросить, откуда ей известно о моей утрате. Имела ли она в виду Джеффа и может ли шаман в самом деле связаться с ним?

Глава 7

Никогда не меняйся

– Похоже, ты дала волю языку.

– Я молчала как рыба. Я спала всю дорогу.

– Судя по всему, не всю. И этого времени тебе хватило, чтобы поведать историю своей жизни.

Говоря это, Холли насмешливо приподняла бровь.

– Да нет же. Я даже не знаю ее имени.

Кто-то задел меня чемоданом по лодыжке, и ногу свело от боли.

– Саммер, – сказала Холли, на чьей шее был небрежно и стильно повязан шелковый шарф.

– Что?

– Это была Саммер Сильва из «Она в прямом эфире». Ты что, не в курсе?

– Саммер Сильва?

Я подтормаживала. Я отвыкла находиться рядом с Холли. При ней функционировать вполсилы было невозможно. Она требовала стопроцентной, если не сказать тысячапроцентной включенности.

– Когда-то я смотрела это шоу. А ты уверена? Она сидела рядом со мной в экономе, – наконец выда- вила я.

– Она больше не участвует в шоу. У нее начались странности, она стала говорить про карты таро, объявила себя викканкой[4], потом лишилась сбережений, вложившись в финансовую пирамиду. Господи, Сэмми, нельзя так выпадать из жизни.

– Я не выпадаю из жизни, Холли. Я живу жизнью Мэдди. Это единственное шоу, которое я смотрю. Скоро ты на собственном опыте в этом убедишься.

Холли резко выдернула ручку чемодана и повернулась.

– Люди склонны изливать душу знаменитостям. Те улыбаются с экранов телевизоров, и люди считают их своими друзьями.

– Я не считаю Саммер Сильву своей подругой.

В моем голосе слышалась досада, и я подумала:«Нет, я же не идиотка».

– А по факту получается, что Саммер Сильве известно о твоем муже больше, чем мне. Так, я в туалет. А ты возьми себе чашку кофе. Тебе не помешает.

Это прозвучало грубо, но насчет потребности в кофеине она не ошибалась, хотя все остальное было вздором. С рюкзаком и чемоданом, который не помнила как забрала, я встала в очередь. Сейчас возьму огромную чашку кофе, и это будет легальная, хотя и неадекватная замена пропущенной дозе лекарства. Возможно, я даже вспомню разговор с вышедшей в тираж знаменитостью о моем покойном муже.

Я пошевелила челюстью, напряженной из-за стиснутых зубов, и с тревогой подумала, что моя эмаль не переживет движения по пересеченной местности.

С Холли не всегда было так трудно. Мы познакомились на неделе первокурсников и на пару играли в буриме, используя собственные имена. «Я Сэм, и я соленая. Я Холли, и я холеная». Все, что Холли говорила, было смешно и порой немного язвительно, но не похоже на буллинг. Это были просто меткие замечания о студентах и окружающем мире.

– Вот тот чувак, – говорила она, указывая на атлетически сложенного парня, чья шея напоминала окорок, – надеется, что его школьные футбольные успехи трансформируются в академические. Всякий раз, когда он произнесет «пас назад», мы будем выпивать рюмку текилы и через пятнадцать минут напьемся в стельку. Что, с учетом завтрашних состязаний, пойдет нам на пользу – отоспимся и будем готовы рифмовать.

Она насмешливо и без пиетета озвучивала все то, о чем я думала и что меня огорчало. Она ставила людей на место, и благодаря этому я перестала ставить себя ниже других.

Мы были неразлучны, только учились порознь; мы встречались за ужином, занимались в библиотеке, делились одеждой. Когда на втором курсе у Холли погибли родители, катаясь на снегоходах, ее язык стал острым, как бритва, а теоретическое пьянство превратилось в реальное. Весь весенний семестр я прятала от нее «Егермейстер» и отвозила домой, а она тем временем ругалась на всех подряд и плакала. Я объясняла ситуацию профессорам, иногда выполняла за нее домашние задания, кормила, когда она слишком отощала. Единственный период в своей жизни она выглядела такой же растрепанной, какой я себя чувствовала. Именно тогда она стала меняться. Язык стал острее, нередко она говорила:

– И какая от этого польза? В чем смысл?

На что я отвечала:

– Смысл в тебе. Смысл во мне. Смысл в нас.

Порой это помогало.

Встреча с Кэти на собрании проживающих вне кампуса, где люди подбирали себе соседей, была чистым везением. Она перевелась из другого колледжа и помогла нам обеим. Она стала для нас глотком свежего воздуха. Мне требовалась помощь. Мои оценки падали, я не высыпалась и допоздна засиживалась в библиотеке, лишь бы не идти домой. Появилась Кэти и своей жизнерадостностью сдула пыльный налет, которым покрылась душа прежде неунывающей Холли. Она помогла ей справиться с горем.

Я никогда не беспокоилась о том, что Кэти займет мое место в жизни Холли. Она была не такая – ей хотелось занимать в дружбе собственное место, а не чужое. Она переехала в тот момент, когда нам требовался кто-то третий, чтобы разделить арендную плату, и взяла на себя обязанности, с которыми мы справлялись из рук вон плохо. Она готовила, убирала, меняла лампочки, покупала туалетную бумагу, своевременно оплачивала счета и своей добротой заставляла нас смеяться.

Другим аспектом нашей с Холли дружбы было то, что мы постоянно развлекали друг друга своими выходками. Мы были заядлыми фанатками друг друга, а когда в нашей компании появилась Кэти, она стала нашей публикой. Мы из кожи вон лезли, чтобы развлечь ее, и от этого еще больше сближались. Вот на чем держался наш треугольник.

Стоя за кофе, я оглядывалась по сторонам. Очередь двигалась медленно, покупатели были с закидонами. Большой, без кофеина, соевый латте 120 градусов со сливками. Этого возжелал мужчина в шлепанцах, весь багаж которого умещался в бумажном продуктовом пакете. Пространство, ограниченное белыми стенами и окнами международного аэропорта, кишмя кишело людьми всех цветов и размеров. Тысяча блондинок. Удвойте это число в загорелых конечностях. В Висконсине я считалась вполне себе кареглазой симпатяшкой. Время от времени кто-нибудь замечал, что я похожа на сестру-шатенку Дженнифер Энистон, до того как ей сделали нос. Джефф обычно говорил:

– Дженнифер до тебя как до Китая пешком!

Я бы даже ему поверила, не будь это сказано после ночи извинений за вспышку гнева, слез и примирительного секса.

Томясь в очереди, я проверила телефон. Оказывается, от Брю-Дрю пришло сообщение. Сначала я заволновалась, что он с плохими новостями о Кэти, но убедившись, что это не так, обрадовалась.

БДРЮ: Привет. Поедешь назад, привези калифорнийского солнышка. Здесь пасмурно.

Я: Договорились. Ботокс тоже привезу. Думаю, он тут в барботёрах[5].

БДРЮ: В Калифорнии это фонтанчики для питья, эх ты.

Я: Принято. Постараюсь не запутаться.

БДРЮ: Нет. Никогда не меняйся.

Это была фраза из школьных фотоальбомов, и меня охватила сладкая романтическая ностальгия. Мне захотелось послать ему смайлик и тем самым осторожно намекнуть, что его эсэмэс доставляют мне удовольствие, но в то же время не сконфузить нас обоих. Я остановилась на голове единорога, решив, что в такой ситуации это лучшая бессмыслица, но мои трясущиеся от возбуждения пальцы соскользнули, и в результате отправилась «улитка».

БДРЮ: Я люблю хороших брюхоногих.

Я: Кто ж их не любит.

Я сделала глубокий вдох, успокаиваясь. Помимо необоснованных романтических фантазий с моей стороны, переписываться со взрослым человеком было просто забавно. Во-первых, он ставил знаки препинания. Мэдди почти не использовала слова, и наше письменное общение носило утилитарно-гигиенический характер. Ты забыла ланч. Ты где? Тампоны нужны? Переписка с Дрю напоминала словесную игру, которая была мне по силам. Темп общения был не настолько быстрым, как при личной встрече. Секунды, выигрываемые при наборе эсэмэс, давали возможность моим сиропообразным мозгам быстрее обрабатывать информацию. Мне нравится все волнующее, если к нему прилагается прочный ремень безопасности.

Наконец я сделала заказ, и мужчина за стойкой даже моргнул – настолько все было немудрено. Пришлось повторить дважды.

– Большой кофе, пожалуйста. Любой.

За моей спиной возникла Холли и сказала:

– Ну ты чудо, прямо белый носорог. Кто же заказывает просто кофе? Странно, что тебя не попросили позировать для фото.

– Говори уж сразу, Холли, что я отстала от жизни. Тогда мне не придется неделю терпеть твои подколы.

Она обняла меня за плечи и поцеловала в голову.

– Да, милая, давай дадим жару.

За эти полсекунды я успела приосаниться, но, увидев, как она подмигнула баристе, снова обмякла. Она отыгрывала ошибку Саммер Сильвы, прикидываясь, что мы любовницы, и при этом подло ухмылялась. Я стряхнула ее руку, и она сказала:

– В чем дело, дорогая?

На первом курсе в колледже к Холли обратилась гладковолосая красавица, бывшая членом сестринского сообщества. Она предложила Холли стать соискательницей. Это была серьезная структура с множеством привилегий, но Холли, стоявшая с пивом, сказала:

– Нет. Не интересуюсь.

И, повернувшись ко мне, пояснила:

– У меня такая стратегия: отвергни, прежде чем тебя отвергли.

Я многие годы не вспоминала эту фразу.

Сегодня я оттолкнула ее. Я не хотела, чтобы она догадалась, как было чудесно на миг ощутить, что она добра ко мне, пусть даже это было наигранно.

Наконец мы оказались на улице под таким солнцем, как будто все вокруг было намазано маслом. Красное было краснее, зеленое – разнообразнее и сочнее, а желтое – такого цвета, каким Бог задумал спасти мир от всех напастей. Я подняла голову к синему небу, и мне стало хорошо от того, что в руке у меня был обжигающе горячий стакан с кофе.

– Ну что, приступим, – сказала я вслух.

– Думаю, нужно арендовать мини-вэн и ехать за псом.

– Его зовут Арахис. И в мини-вэн этот, как ты выражаешься, пес не полезет. Он поедет только в кемпере.

– Это мы посмотрим.

– У него начнется паника, упадет сахар, и его станет тошнить.

Холли помолчала, очевидно, вообразив себе эту картину.

– Хорошо. Тогда возьмем кемпер. Вызовешь такси?

По выражению моего лица было ясно, что я понятия не имею, как это делать.

– Ладно, Сэмми. Намек понят.

Она потыкала в телефон, после чего сообщила:

– Высматриваем зеленую «Хонду Аккорд», за рулем которой Тедди. Заметишь движущийся зеленый боб – это за нами.

Страх, обосновавшийся в моем желудке, затвердел, как цемент, когда я представила себе день (неделю?) ее обжигающего презрения.

– Надо же, какая встреча!

Перед нами, ликуя, словно при встрече с давно потерянными друзьями, возникла Саммер Сильва. При виде нее я страшно обрадовалась и, не подумав, брякнула:

– Мы такси ждем. Вас подвезти?

Краем глаза я заметила, как Холли резко повернула голову и посмотрела на меня убийственным взглядом.

– Нет, девочки, это я вас подвезу. Так я внесу свой вклад.

Она указала на черный лимузин, водитель которого придерживал открытую заднюю дверь. Я начала отказываться, но Холли коснулась телефона и сказала:

– Отличная идея, такси я отменила. Едем, милая.

И снова гадко подмигнула. Теперь настала моя очередь сверлить ее взглядом. Что происходит?

Саммер захлопала в ладоши, сказала «Чудненько!», точно ничего лучшего представить не могла, и мы устроились на заднем сиденье.

– Сообщите водителю адрес.

В считаные минуты нас поглотил плотный поток машин, двигавшихся бампер к бамперу.

– И что, Саммер, каково это было – сидеть рядом с Сэм в самолете? Она вас совсем заговорила?

– Ее аура говорила со мной.

Саммер застегнула ремень и прислонилась к двери, после чего, посмотрев на меня наметанным взглядом, сказала:

– Аура о многом говорит, когда мы спим. – И она взмахнула руками. – Столько любви, печали, смятения и сопереживания. В математике сильна, а порядок в документах такой, что умереть не встать. Это талант.

Могу лишь представить, что отражалось у меня на физиономии. Аура? Что за бред? Но Саммер была сражена наповал моей системой складирования документов, и на этот раз, к моей радости, Холли не смотрела на меня испепеляющим взглядом.

У нее на губах играла полуулыбка. По виду дружелюбная, но на самом деле означающая «Не неси пурги».

– И что же вам говорит моя аура?

– О, милая. Ты сама знаешь, что она говорит. Для хорошего родителя стена – не дверь.

Холли бросила на меня уничтожающий взгляд, но прежде чем успела высказать свое негодование, Саммер поинтересовалась:

– Ну что, какие планы?

– Похоже, вы с Самантой всласть наговорились в самолете, – сказала Холли.

Саммер положила теплую костлявую руку на мою и сказала:

– Это точно. Она все время говорит во сне.

– Я не говорю во сне.

Если Холли считает, что я посвящаю в нашу и ее личную историю совершенно незнакомых людей, тогда оставшаяся часть поездки станет сущей пыткой.

– Я проспала весь полет. Саммер, скажи ей, что я проспала весь полет. – Я посмотрела на Холли. – Она сказала мне, что я должна исключить бобовые из своего рациона.

Холли посмотрела в окно, и Саммер похлопала меня по руке.

– Вам двоим есть над чем поработать, если вы хотите перевести эти отношения на новый уровень.

На это мне возразить было нечего.

– Куда мы едем и что делаем? – спросила Саммер.

– Мы должны взять кемпер у бывшего мужа нашей подруги, чтобы забрать из приюта пса и отвезти его обратно к подруге, которая больна. Бывший у нее мудила. Его новая женушка нас ненавидит. Ключей, разрешений и полномочий на все это у нас нет, – сказала я.

Саммер кивнула и сказала:

– Что-то в этом роде я себе и представляла.

Холли усмехнулась, но Саммер было не пронять.

– Будем звонить Тому? – спросила я.

– Нет, – сказала Холли. – Устроим сюрприз. А то еще приготовится. Кэти сказала, что «Фольксваген» в документах о разводе не фигурировал. Арахис и кемпер шли в одной связке, но я думаю, нам удастся доказать, что машина по-прежнему принадлежит им обоим.

– А если никого нет дома? – спросила я.

– Заберем кемпер. Не исключено, что Том скажет нам спасибо.

– Госссподиии! Обожаю криминал, – сказала Саммер, точно речь шла о венской сдобе на фуршете. Ее непосредственность и энтузиазм были заразительны. Я ощущала себя ребенком, смотрящим все это по телевизору.

– Дамы, мы приехали.

Лимузин въехал в тупик с внешне скромными домами, возле которых росли пальмы или массивные юкки. Прошлой ночью я смотрела в интернете предложения о продаже недвижимости, чтобы понять, куда мы направляемся. Фасад дома Тома и Мисти украшала белая лепнина, еще имелось большое слуховое окно. Строение было небольшое, старомодное, но в Калвер-Сити такие дома стоили не меньше полутора миллионов. Я слышала, как Холли разговаривала с водителем, но мое внимание было приковано к старому «Фольксвагену», который стоял сбоку от дома за черными железными воротами.

Я не знала, что делать. Мне хотелось проверить, заперты ли ворота, а если нет, то действительно ли ключи лежат под ковриком с водительской стороны, где Том всегда их держал. Я раздумывала над тем, что Холли скажет Тому, и в этот момент мимо меня пронеслась Саммер со своей чудовищной сумкой.

– Вы с Холли скройтесь с глаз.

Она прошла прямо по дорожке и постучала в дверь. Я рванула к воротам, и через несколько секунд рядом присела Холли. Дежавю из другого времени: Холли, моя подруга, прижимаясь ко мне, наблюдает за парочкой, целующейся под балконом нашей квартиры. Воспоминание рассеялось, когда ее колено коснулось моей ноги, и она тут же отдернула его.

– Ну что ж, посмотрим. – Холли пожала плечами. – Если мне не придется общаться с этим сукиным сыном, тем лучше. Я могу не удержаться и врезать ему, и тогда будет полный облом.

– Ничего не получится.

– Лимузин не встречал ее в аэропорту. Она украла чужой лимузин. Она сообщила это водителю, когда я рассчитывалась.

– Не может быть. Ты сказала, что она знамени- тость.

Холли махнула, и я увидела задние габариты лимузина, покидающего тупик, и руку водителя с поднятым вверх средним пальцем – он держал его, пока машина не скрылась из вида.

– А после этого мы избавимся от Саммер. Хотя, надо признать, у нее есть полезные навыки.

Все происходило слишком быстро. Я жила другой жизнью, но выражение лица у Холли было как в студенчестве, когда мы воровали все подряд из любимого бара – рюмки, туалетную бумагу, соус табаско, рождественские украшения. Гадко ухмыляясь, она засовывала вещички в карманы брюк, а я подгоняла для отступления машину, свой паршивый «Шевроле» с отсутствующей крышкой у бензобака. Мы были Бонни и Бонни, потому что, когда мы были вместе, Клайд не требовался. Сегодня это была Бонни и нервная, сонная и слегка дезориентированная сестра Бонни.

С нашего наблюдательного пункта возле стены дома я видела только Саммер, которая говорила что-то невнятное, помогая себе активной жестикуляцией.

– С кем она разговаривает?

– Вроде бы с Мисти.

До меня долетали бессвязные обрывки разговора. Саммер запустила руку в сумку и что-то вытащила. Послышался смех, интонация поменялась. Потом шушуканье, похоже, они делали селфи.

Саммер повернулась, и я услышала, как она сказала:

– Большое спасибо, Мисти. Ты – та верховная жрица, о которой мне говорит твой дух.

Раздался лязг, и большие металлические ворота распахнулись под действием невидимой механической силы. Саммер помахала Мисти и жестом пригласила нас следовать за собой, что я и сделала, точно загипнотизированная.

– Живо, девочки, живо, пока она не передумала. Сейчас погуглит «Она в прямом эфире» и выяснит, что я больше не в шоу.

Мы рванули в открытые ворота, Саммер бросила ключи Холли, которая по-спортивному ловко поймала их одной рукой – у меня так сроду бы не получилось. Холли скользнула за руль, вставила ключ в зажигание, и двигатель завелся. Саммер села на пол между сиденьями, скрестив ноги, а я, запыхавшись от волнения, захлопнула пассажирскую дверцу.

– Мой кофе! Он остался в лимузине.

Вот все и вскрылось. Что меня действительно беспокоило, так это моя собственная способность сохранять бдительность, а не то, что можно было квалифицировать как угон автомобиля.

– Забудь, – сказала Саммер. – Вперед, отряд!

Глава 8

Усталая, сумасшедшая или знаменитая

Машина вылетела из тупика и врезалась в бордюр, бардачок открылся, и дважды прозвучал сигнал. Кемпер издавал такие звуки, словно проржавел насквозь, его громыхание разносилось по тихому району. У меня в кармане завибрировал телефон.

– Бога ради, не сигналь! – сказала я.

– А я не сигналю! Оно само!

Холли рассмеялась утробным студенческим смехом, и мне вспомнились наши ночи в квартире, когда мы втроем с Кэти танцевали, напевая в пивные бутылки. Девичья дружба похожа на прекрасный букет диковинных цветов, питающийся влагой духовного единения. Когда дружбе конец – это снежная буря в оранжерее.

Холли посмотрела в зеркало заднего вида и сказала:

– Думаешь, Мисти пожалеет?

– Нет, – сказала Саммер. – Ее история не закончена. Думаю, она еще нас удивит. Вот увидите.

Мы с Холли обменялись взглядами.

– Почему она отдала нам кемпер? Ей известно, что мы здесь, чтобы помочь Кэти? – спросила Холли.

– Да. Как выяснилось, Мисти ничего не имеет против Кэти. Но ей не хочется вспоминать о ней всякий раз, когда она смотрит в окно.

Я собиралась спросить у Саммер, что Мисти сказала о Томе, но Холли меня перебила.

– Большое спасибо за все, Саммер. Где тебя высадить?

– Да я никуда не направляюсь.

– Мы возвращаемся в Висконсин.

– А я никогда там не была. Вот здорово.

Солнечный луч проник в кабину, высветил исполненное ожидания лицо Саммер, и мне бросились в глаза несовершенства его ухоженных контуров. Возле макушки светлые волосы заканчивались, обнажая сантиметр седины, которую я прежде не замечала. На подбородке виднелась линия макияжа, на тыльной стороне ладони сквозь тонкую, как бумага, кожу просвечивала темная вена. Я затаила дыхание. Мне хотелось, чтобы она осталась с нами.

Холли заговорила адвокатским тоном, который я хорошо знала и ненавидела, когда она применяла его по отношению ко мне.

– Саммер, мы признательны тебе за помощь. Но это будет большое путешествие. Кроме шуток. Нам нужно ехать.

Это был тот самый конфликтный разговор, которого я избегала всеми способами. Я опаздывала на родительские собрания и рано уходила, лишь бы не присутствовать при тамошних дрязгах. В ресторанах, когда официант интересовался, понравилось ли блюдо, я поднимала большой палец вверх, а потом выплевывала еду в салфетку.

Саммер порылась в сумке а-ля Мэри Поппинс и извлекла папку с файлами.

– Мисти дала мне документы на машину и страховку. Еще у меня есть ее письменное разрешение, в котором говорится, что она одолжила машину мне, Саммер Сильва, с условием вернуть ее после завершения путешествия. – И она столь же быстро сунула документы обратно в сумку. – Так что мы с вами повязаны.

Холли протестующе поперхнулась, потеряв дар речи, чем доставила мне немалое удовольствие.

Саммер вытащила из-за моего сиденья прочный пластиковый ящик и определила на него свой тщедушный зад.

– Эта курит травку? – спросила она, обращаясь ко мне. – Могу поделиться.

Я подавила смешок.

– Или конопляное масло на стрессовые точки.

Она достала коричневую бутылку с резиновой крышкой-пипеткой и сказала:

– У меня есть с собой конопляное масло медицинского назначения. Протяни-ка запястье.

– Не протяну. – Холли прикусила уголок нижней губы. – Что тебе за интерес ехать с нами? Нам предстоит преодолеть не одну тысячу миль до Среднего Запада. Мы будем спать в этом дерьмовом кемпере. Ты – Саммер Сильва. Тебе что, нечем заняться?

Саммер откинула голову назад, выдавила на язык каплю якобы конопляного масла и сказала:

– Нечем. – И перешла на сугубо лос-анджелесский жаргон. – У меня есть несколько проектов в работе, но финансирование заморозили из-за разговоров о забастовке сценаристов. Мой агент говорит, есть реалити-шоу, где нужен ведущий, и ситком, чей режиссер меня хочет, но зеленый свет ему пока не дали. Так что, – она сложила руки, точно в молитве, и склонила голову на кончики пальцев, – я к вашим услугам.

– Без обид, Саммер, но в твоих услугах мы не нуждаемся.

Саммер, к своей чести, огрызнулась:

– Ты сама не знаешь, что тебе нужно, без обид.

– Один – один, – сказала я.

Я не удержалась. У меня было такое ощущение, что Саммер бросает мне спасательный круг.

– Сэмми, ты не помогаешь, – сказала Холли.

– Слушайте, вы двое, – сказала Саммер, – считайте меня безвредной безбилетницей, а не нарушительницей. Я работаю над мемуарами, и поездка поможет мне проветрить мозги. К тому же этой, – она указала на меня, – нужно встретиться с шаманом, а без меня она к нему не попадет. За ним тоже должок числится.

Я хотела возразить, но Холли меня опередила.

– Тоже? – Холли затормозила, и кемпер остановился у обочины. Она посмотрела на меня. – Это ты ее подбила, чтобы не торчать со мной в машине несколько дней?

– Нет! Говорю тебе, я проспала весь полет.

– Сэм – сбитый летчик. Не впутывай ее в это.

– Эй!

А вот это было обидно. Да, меня не увлекала перспектива остаться наедине с Холли, но я держалась очень неплохо. Я не слишком устала и была готова путешествовать в машине, полученной при сомнительных обстоятельствах. Мы направлялись за Арахисом. Я была в теме.

– Девочки, – сказала Саммер, – я могу быть рыбой-бычком для ваших слепых рачков.

– Ты это о чем?

Холли достала телефон. На кончике носа у нее сидели очки, которые она надевала только для чтения. Судя по всему, она выясняла, как проехать к приюту.

– Рыба-бычок помогает слепым рачкам, предупреждая их об опасности, пока те роют норку, чтобы вместе в ней спать.

Саммер была прикольной и определенно разбиралась в людях. На ум пришли ее слова обо мне. «Сбитый летчик». Вместо негодования я почувствовала внезапную теплоту к этой худощавой женщине, у которой все было не так гладко, как казалось поначалу.

– Поехали, – сказала я. – Уже почти пять. Надо добраться до приюта, прежде чем он закроется.

У меня завибрировал телефон – пришло сообщение.

БДРЮ: Как у вас там? Прием.

Мне вспомнилась старая песня в стиле кантри-вестерн, которая играла во всех музыкальных автоматах, когда мы учились в колледже. Та, в которой задается вопрос. Любовь? Дружба? Поставьте галочку в окошке «да» или «нет». Разумеется, нет, Саманта!

Я: Украли кемпер, обзавелись безбилетником или нас похитили. Пока неясно.

БДРЮ: Сообщить в полицию?

Я: Боже, НЕТ.

БДРЮ: Значит, все под контролем?

Я: Полностью. Как Кэти?

На экране появились бегающие точки, и я принялась ждать. Я надеялась получить длинный и обстоятельный рассказ о том, как поживает подруга, пока нас нет рядом.

Точки появились снова, а затем слова.

БДРЮ: У нее все хорошо.

Я подумала о том, чтобы выжать из него более подробную информацию, но чувствовала, что сейчас не время. Мне хотелось добраться до приюта, понять, что к чему, и, если честно, усталость капля за каплей, точно густой мед, уже заполняла полости моего головного мозга.

Я: Можешь выписать мне рецепт на бодрящие пилюльки?

БДРЮ: Нет.

Я: Брось. Что за пилюльки между друзьями?

БДРЮ: Нет. Я удаляю этот запрос.

У нее все хорошо, сказал Дрю. У Кэти все хорошо. Информации маловато, но пока достаточно. Надо было расспросить подробнее, но я сомневалась, что смогу совладать с большим стрессом. Если информация негативная, я разволнуюсь, и к моменту встречи с Арахисом меня и пушкой будет не разбудить.

Я решила написать Кэти. Я знала, что она ждет от меня известий.

Я: Привет, дорогая. Мы на пути за Арахисом. У нас все хорошо.

КЭТИ: Привет! Я беспокоилась, но потом вспомнила про разницу во времени.

Я: Как ты?

КЭТИ: Чувствую себя хорошо. Дрю заходит.

Я: Я попросила его. Окей?

КЭТИ: Конечно.:)

КЭТИ: Если честно, он любит поговорить.

Будь я собакой, я бы навострила уши взволнованно – Он говорит о тебе – или настороженно – Думаю, я ему нравлюсь.

Я: О чем?

Точки побежали, и я почувствовала, как у меня пересохло во рту.

КЭТИ: Да так. Я немного устала. С Холли порядок?

Я понимала, о чем она спрашивает. Как у меня дела с Холли.

Я: С ней все отлично. Мчится, как на пожар. Спи. Чмоки-чмоки.

КЭТИ: Чмоки.

Я снова настроилась на происходящее вокруг, и, как оказалось, вовремя, потому что Саммер вырывала у Холли телефон со словами:

– Штурманом буду я.

Я бы никогда не осмелилась вырывать телефон из рук Холли и теперь ожидала взрыва. Когда его не последовало, мне на память пришли слова университетского профессора, сказанные на семинаре по групповой динамике:

– Группа может быть большой или маленькой, но присоединение даже одного человека навсегда меняет взаимодействия в ней, и существовавшие ранее основные правила отныне становятся недействительными.

Как вместе с Кэти в нашей жизни появилось новое измерение, так и присутствие Саммер вызвало определенные сдвиги.

Кэти была призрачным лидером этой экспедиции. У нас троих была своя историческая динамика. Кэти была связующим звеном, я – щенком, а Холли – двигателем. Сейчас Кэти физически отсутствовала, но ее болезнь нависала над нашими головами, а потому Кэти стала двигателем, и это побуждало Холли, Саммер и меня бороться за положение. Кто будет рулить? Усталая, сумасшедшая или знаменитость? Это были «Голодные игры» в кемпере с низкими ставками.

Саммер взглянула на адрес приюта.

– Я точно знаю, где это. О’кей, Хол, уже недалеко.

Я посмотрела на Холли. Она всегда говорила нам с Кэти:

– В моем имени два слога. Если у вас нет времени или сил произносить оба, значит, вам пора на тренинг по преодолению стрессовых ситуаций.

И вот она рулит ржавой консервной банкой по улицам Лос-Анджелеса и позволяет вышедшей в тираж знаменитости, с которой мы только что познакомились, отбирать у нее телефон и называть Хол. Никогда прежде жизнь не была настолько интригующей.

– Здесь налево. Дальше есть фреш-бар и настоящий хиппи-рынок. Иногда сама Гвинет продает там свою Гууп[6]-лабуду. Все приходят поглазеть на Гвинет, – ехидно сказала Саммер. – На идеальную Гвин Гвин. – Она выдохнула и покосилась на телефон. – Так, девочки, вы дуйте за Арахисом, а я пока тут проветрю и попробую навести порядок.

В кемпере воняло псиной, комки белой шерсти перекатывались на каждой дорожной выбоине, а в грязном углу валялось старое флисовое одеяло, которое когда-то принадлежало Кэти. Потрескавшиеся сиденья карамельного цвета были приметой другой эпохи, и на всех поверхностях лежал тонкий слой пыли. Возможно, в семидесятые кемпер выглядел круто, но сейчас его лучшие дни были давно позади.

Я вспомнила, как Кэти и Том купили его для Арахиса. Они искали недорогой вариант для перевозки нервного пса и на «Крейгслист»[7] нашли человека, который был готов отдать машину даром, лишь бы увезли. Тому кемпер категорически не понравился, но Кэти настояла. Экипаж требовался вместительный, чтобы Арахис добровольно, не впадая в панику, залез в него, и в то же время не настолько громоздкий, чтобы Кэти не смогла припарковаться параллельно. Предполагалось, что Арахиса будут возить на ближние расстояния – к ветеринару и в собачий парк, но без Кэти по бездорожью он никогда не ездил. На секунду меня охватила жалость к Кэти – к распавшемуся браку, горькому разводу, потере любимой собаки у нее снова добавился рак. Все это произошло в последние несколько лет. Точно уловив мои чувства, Саммер дотронулась до моего колена и сжала его.

– Здесь поверни! – завопила она, и мы остановились перед одноэтажным строением, украшенным огромным панно с изображением кошек и собак. – Идем за Арахисом, команда!

– Ну что, пойдем за псом, – сказала Холли с выражением книжного червя, которого отрывают от электронной читалки и загоняют в группу поддержки.

– Арахис, мы идем! – воскликнула я с энтузиазмом, не дотягивающим до Саммер, но на несколько порядков выше, чем у Холли. Я заметила, что Холли редко называла Арахиса по имени, но было ли это намеренно или просто ХОЛизмом, я не знала.

Саммер провела рукой по приборной панели и скривилась.

– Эта колесница не достойна столь благородной миссии.

Холли проигнорировала ее, потому что мы уже проталкивались в тяжелые стеклянные двери приюта для животных. Невысокая женщина в футболке с надписью «Моя собака умнее тебя» подняла голову и спро- сила:

– Ищете пушистого друга?

Все еще на взводе от общения с Саммер, я вос- кликнула:

– Да!

Холли хмуро покосилась на меня. Женщине за стойкой она сказала:

– Мы ищем большого пиренея, больного диабетом, которого привезли сюда несколько дней назад.

– Арахис. Его зовут Арахис.

Я пристроилась рядом с Холли у стены. Полосатый кот, свернувшийся калачиком на флисовой лежанке, не мигая смотрел на меня.

Женщина опешила, ее слишком выщипанные брови поползли вверх, но не спасовала перед нашим на- пором:

– Я знаю, кого вы имеете в виду. Славный пес. Сегодня его отправили в «Пристанище Лучших Друзей». – Она запустила руку в ворот ярко-синей футболки и как ни в чем не бывало подтянула бретельку лифчика. – Из-за размера и заболевания найти ему дом вряд ли удастся.

– Что вы имеете в виду под словом «отправили»? – спросила я так резко, что кот встал, выгнул спину и пошел от меня куда подальше.

– Наш приют не умерщвляет животных. Когда к нам приезжают из «Пристанища Лучших Друзей», мы передаем им неперспективных собак, и отныне они живут там. – Женщина поправила на носу черные пластиковые очки. – Дело не в Арахисе, просто найти дом для больших собак с диабетом очень трудно. К тому же он не щенок. Всем подавай щенков.

– Ясно. А какой адрес? Мы съездим за ним, – сказала Холли.

Я была благодарна Холли за решительность. Я не могла представить, как буду писать Брю-Дрю или Кэти о том, что Арахиса у нас нет.

– Минуточку. – Женщина принялась щелкать мышкой, глядя в экран. – Вот, нашла. 500, Энджел-Каньон-Драйв, Канаб, Юта.

– Юта? – вырвалось у меня. – К пяти мы туда точно не успеем.

Холли бросила в мою сторону еще один неласковый взгляд.

Женщина замялась.

– Гм. Нет. Это далеко. Но место удивительное. Я ездила туда в начале этого года и работала волонтером в «Кроличьем Домике». Это изменило мою жизнь. Я влюбилась в Мистера Пиддлса и Кэтмандо. – Она указала на брюзгливого полосатого котяру на стойке. – Поедете за собакой, будьте начеку. Редко кому удается уехать оттуда без своры лучших друзей.

На моем телефоне высветилось сообщение от Брю-Дрю: Арахис на базе?

Я скривилась и закрыла телефон.

– Далеко до Юты? – спросила я женщину.

– Мимо Вегаса, за Аризоной. Кажется, я добралась часов за шесть. Поэтому была там всего один раз.

Холли вдруг оживилась и посмотрела на администраторшу.

– Шесть часов? Вы отправили старую больную собаку шесть часов болтаться по пустыне?

Женщина нахмурилась и сказала:

– Погодите, эту собаку бросили, а мы о ней позаботились.

– Точнее, избавились от нее.

– Нет. Она, точнее, он сейчас в лучшем месте. Ему там понравится. Там много других собак и есть где побегать.

Холли треснула ладонью по стойке и сказала:

– Мы приехали за собакой, а ее здесь нет.

Котяра на стойке поднял хвост, точно воздел средний палец, и повернулся к Холли задом.

– Полегче, тигр.

Прежде мне доводилось видеть Холли в бешенстве, но это было что-то новенькое. Я виновато улыбнулась женщине и сказала:

– Ладно, Холли. Придется переходить к плану Б.

– А может, подберем ей другую собаку? Ты же знаешь Кэти – она полюбит любую.

У женщины за стойкой отвисла челюсть.

Я потянула Холли к дверям и сказала:

– Ты что, прикалываешься? Предложить собачнику взять другую собаку – это все равно что предложить матери забрать из детского сада другого ребенка.

– Не драматизируй. Это не одно и то же.

– Только не для собачников. И потом, чем тебе не угодил Арахис?

– Дело не только в нем. Вообще в людях с домашними животными. Мы тратим на питомцев уйму времени и денег: спасаем, делаем дорогостоящие операции, покупаем лекарства. А в чем смысл?

Женщина за стойкой крикнула:

– Не мы их спасаем, а они нас!

Не успели мы выйти из стеклянных дверей, как за нами защелкнулся засов. С Холли заводить друзей или врагов получалось очень быстро. Я оглянулась через плечо на женщину, виновато приподняв брови, и тут послышался голос Холли:

– А где кемпер?

Глава 9

Миротворица

Синий «Форд Фиеста» притулился у обочины возле приюта в том месте, где полагалось стоять нашему ржавому корыту. Уродливого чудовища, занимавшего два парковочных места, и след простыл. Мысли крутились, как белка в колесе: Что делать? Куда бежать? Кому звонить? Холли будет в бешенстве. Я плюхнулась на металлическую скамейку возле приюта. Хотя Холли первой высказалась за то, чтобы залезть в лимузин с Саммер, в самолете рядом с ней сидела я. В конечном счете Холли во всем обвинит меня.

– Я оставила телефон в кемпере. У нее мой телефон!

Холли расхаживала взад и вперед, вертя головой по сторонам.

О господи. Разлуки с телефоном Холли не переживет. Если чуток вздремну, возможно, я смогу осмыслить этот факт. Я закрыла глаза.

– Не смей спать при мне.

Голос Холли звучал так громко и так близко, что я вздрогнула оттого, насколько она была в отчаянии. С притворным спокойствием я сказала:

– Холли, иногда другим тоже что-то нужно, не только тебе. Мне нужна минутка.

– То, чем мы занимаемся, – это бред. Как будто вся эта миссия превратилась в эпизод из «Игры престолов».

– Как драматично.

– У нее наш кемпер, наш багаж, мой телефон и твоя сумочка. Похоже, ситуация большого драматического накала. Звони 911.

– И что я им скажу? «Здравствуйте, офицер, мы думаем, что телезвезда угнала наш кемпер»? – Я встряхнулась и сделала три глубоких вдоха – порой гипервентиляция способствует ясности мысли. – Я тебе позвоню.

Холли не стала меня высмеивать, поэтому я почувствовала маленький триумф. Я набрала номер и стала ждать. Когда включилась голосовая почта, я, не раздумывая, сказала:

– Саммер, пожалуйста, возвращайся с кемпером, вопросы потом.

– Вопросы потом, – с отвращением сказала Холли. – У меня есть к ней несколько вопросов.

Она прошлась взад-вперед – мимо промчался полуприцеп, подняв облако пыли, которое поплыло к нам по тротуару. Холли сказала:

– В мой телефон ей не попасть. Он защищен паролем.

Я переключилась на письменное общение, зная, что эсэмэс отображаются на заблокированном экране.

Я: Саммер. Пожалуйста, вернись.

Или позвони мне. 608–554–4242

Я собиралась написать Только не бросай меня тут с Холли, но вовремя одернула себя, вспомнив, что пишу на ее телефон, и, если Саммер вернется, Холли прочитает эту компрометирующую мольбу о помощи.

Я: Если тебе понадобился транспорт, могла бы просто попросить. Нам нужны наши вещи. Пожалуйста.

Перспектива провала на начальных этапах приключения расстроила меня до слез. Я смахнула их.

– Подождем тут, и она обязательно вернется. Так ведь? Она бы не бросила нас, – сказала я, не уверенная в правильности своего предположения.

– Тебе лучше знать. Она твоя подруга.

– Как скажешь, Холли.

Она помчалась в одну сторону и заглянула за угол, потом проделала то же самое в другом направлении. Это было все равно что наблюдать за холеной кошкой, мечущейся в клетке. Не дай бог оказаться у этой кошки на пути. И в одной с ней машине. Осознав ситуацию со всей ясностью, я отказывалась в это верить. Стала подступать усталость, я знала, что не смогу функционировать, если допущу эмоциональный перегруз.

Я включила поисковик.

– Холли, в восьми минутах ходьбы отсюда есть мотель. Давай снимем комнату, напишем Саммер, где мы находимся, и перегруппируемся. Она вернется. Она не похожа на человека, угоняющего у женщин ржавые кемперы. И еще, хотя тебе это не понравится, но мне надо вздремнуть.

Я встала и пошла, не оставив Холли другого варианта, кроме как последовать за мной, и она подчинилась, хотя мысленно сделала очередную зарубку в претензионном перечне.

– А побороться с привычкой спать никак?

Я хотела спустить это замечание на тормозах, проявить миролюбие, но не смогла. У меня был телефон, электронный кошелек, и при необходимости я могла сама осуществить эту миссию. Холли с ее загонами мне на фиг не сдалась. Я шла и кричала, точно давала урок младшеклассникам.

– У твоей тети, мне помнится, рассеянный склероз? Так предложи ей побороться с ним. Скажи: «Эй, тетя Кэти, если бы ты сделала над собой усилие, ты бы поборола склероз. Все физиологические проблемы из-за умственной слабости. Уж я-то знаю. У меня нет никаких слабостей. Я владею своим телом и буду жить вечно, потому что я так хочу. Я – Холли Данфи, королева физиологии».

Меня трясло от негодования.

Холли, к ее чести, сказала:

– Ладно. Будь по-твоему.

Точно ребенок, которого отчитали.

И знаете что? Для старушки Сэмми это была большая победа.

Мы находились на углу Вашингтонского бульвара и Сепульведы, прямо напротив «Старбакса», и в этот момент я поняла, что Бог есть.

– Я куплю «Нитро Брю» со льдом, а затем сниму номер. И выпью кофе, после того как отключусь на десять минут. – Я распахнула дверь, и поток холодного воздуха ударил мне в лицо. – Когда я проснусь, хочу, чтобы ты усвоила, что это происходит и со мной тоже. Что мы с тобой на одной стороне.

В прохладной полутьме «Старбакса» из потолочных динамиков доносилась музыка инди-группы. Я оперлась руками о стойку, потому что ноги подкашивались. Я дрожала. Женщина с тонким серебряным кольцом в носу спросила:

– Что-то хотите?

– Да.

Но мои мысли были заняты тем, что я только что сказала Холли. Я узнала этот свой голос и прямолинейный категоричный тон. Это был мой родительский голос. Я включала его, когда Мэдди, будучи еще соплячкой, поздно возвращалась домой или однажды после школьного вечера захотела остаться в отеле со своим парнем и кучей друзей. Мне так надоедает, когда меня шпыняют, что в итоге я взрываюсь. Мэдди так и говорит:

– Мам, ну давай, взорвись!

Но я позволяла себе это только с Мэдди, и больше ни с кем. Я сама от себя не ожидала, что могу взорваться перед Холли.

– Вам кофе?

У женщины были красивые миндалевидные глаза и светлые косы, обрамлявшие лицо.

– «Нитро Колд Брю», – кивнула я. – Со льдом.

Я стала расплачиваться за кофе и вдруг спохватилась: а где же моя усталость? А ее не было.

Вот так рождается движущая сила религиозных культов. Вас вырывают из привычных обстоятельств, сбивают вам режим сна и бодрствования, добавляют до кучи доминантных личностей с мощной идеологической базой, а дальше вас несет по наклонной, вы воруете кемперы и орете на людей, которых боитесь как огня. Я взяла кофе и сказала себе: Саманта, ты идешь нехожеными тропами. Будь начеку, тогда как обычно я говорила себе: Просто заткнись.

Не говоря ни слова, мы с Холли зарегистрировались в мотеле, взяли номер с двумя двуспальными кроватями, и я тотчас повалилась на свою. Я отправила адрес Саммер, надеясь, что она вернется. Простыни были прохладными, и я мельком отметила про себя, что в номере было сыровато, за окном росли две разлапистые пальмы и слышался непрерывный поток машин. Когда я проваливалась в сон, до меня донеслись слова Холли:

– Готова поспорить, что ты – хорошая мать.

– Так и есть, – сказала я и отключилась.

Я проснулась от голоса Холли – той его версии, которую я не слышала не один десяток лет.

– Ладно, милая. Все в порядке. Я уверена, это пустяки. Приляг. Ты достаточно воды пьешь?

Я сразу поняла, что она разговаривает с Роузи. Этот голос я слышала много лет назад, когда мы были подругами, и мне нездоровилось или хотелось вздремнуть. Это взбодрило молекулу хорошего настроения в моем мозгу, и я вздохнула.

Холли помолчала, а потом сказала еще мягче:

– Скоро я приеду. Позвони сестре. Пусть приедет. Я тебя люблю.

Я подумала, знает ли Роузи, как ей повезло с Холли. Иметь такую подругу – это все равно что иметь рядом с собой супергероя. Я могла только догадываться о том, какой она была в супружестве. Когда умер Джефф, я надеялась, что она приедет на похороны, а когда она не появилась, я свернулась калачиком возле малышки Мэдди и излила на дочь всю любовь, скопившуюся во мне в ожидании Холли. Капля за каплей она проникала в уши Мэдди с моими словами: «Я всегда буду любить тебя. Я никогда не оставлю тебя, пока ты будешь нуждаться во мне. Ты можешь делать что угодно. Ты – мир». Это мое уверение в вечной любви звучало для нее словно колы- бельная.

Холли, продолжавшая разговор, сказала:

– Что ты имеешь в виду, говоря, что мне хорошо быть подальше? Нет, это не так.

В ее голосе не слышалось едкого раздражения, которое прорывалось в разговоре со мной. Она слушала и отвечала не как авторитарная Холли, а как мягкая Холли, которую я знала много лет назад. Это она говорила мне перед экзаменом:

– Сэм, ты сечешь в математике. Ты уже сдавала ее раньше. И снова сдашь.

– Мне не нужно больше людей. Мне хватает тех немногих, которые у меня есть. – Она сделала паузу. – Я люблю нашу деревушку и вернусь, как только смогу.

Снова повисла тишина, а потом она сказала:

– Знаю. Я бы не встретила тебя. Знаю, милая. А теперь не беспокойся обо мне и ложись спать. Всегда.

Я открыла глаза и увидела, что прямые плечи Холли поникли. Она стояла лицом к широкому окну, выходившему на дорогу, в той же позе, как когда я заснула. Я оперлась на локоть.

– Холли, все хорошо? Роузи в порядке?

Холли вздрогнула и кашлянула.

– Да. Отлично. Я воспользовалась твоим телефоном. Ты бы хоть пароль на него поставила. Тут какой-то Брю-Дрю тебе сообщения строчит.

Раздосадованная, я спустила ноги с кровати. Судя по часам у изголовья, я проспала час. Я потянулась к спасительному стакану кофе и сделала глоток.

– Оказывается, у тебя есть мужчина.

– Его нет.

– А Брю-Дрю спрашивает: «Ты как, хвост торчком? Или бочком?»

– Это шутка. Он шутит.

Я улыбалась так, как будто речь шла о чем-то большем. Стоило телефону звякнуть, и мне становилось радостно. Я хотела объяснить, что Брю-Дрю – это врач, с которым мы разговаривали в палате у Кэти, чтобы Холли была в курсе его миссии. Хотелось ли мне сказать это и в то же время надеяться, что между нами что-то еще? И если я не проясню все прямо сейчас, не окрысится ли она на меня потом?

– Что теперь? – спросила Холли.

– Она вернется. Я уверена.

Холли подошла и бросила телефон на кровать рядом со мной.

– Хочется на это надеяться.

Мы не привыкли разговаривать. Что может быть проще болтовни? Но это катализатор дружбы, а если движение идет в обратном направлении, как у нас с Холли, значит, этот процесс требовалось запустить. Нам была нужна подсказка, а не перчатка.

Я открыла телефон и погуглила «Пристанище Лучших Друзей».

– Посмотрим, куда ехать.

Страница загрузилась, и я прочитала:

– «Пристанище» существует тридцать лет. Это крупнейший в стране приют, в котором не умерщвляют животных.

– Не умерщвляют?

– «Не умерщвляют» означает, что о животных там заботятся или подыскивают им дома.

– И насколько он большой?

– Ух ты! Здесь сказано, что территория составляет полторы тысячи гектаров, а еще семь тысяч они арендуют у штата и федерации.

– Солидно.

Холли, похоже, была впечатлена и вместе с тем озадачена.

– Там проживают собаки, кошки, кролики, птицы, свиньи, лошади и другие животные. Тысяча шестьсот разных животных.

– И все бегают по территории? А нам предстоит самим его разыскивать?

Я представила, как Арахис галопирует бок о бок со статным мустангом или бегает взапуски с другими большими собаками, так что ушки развеваются на сухой жаре. Я так живо себе это представила, что прямо самой захотелось того же.

Я сказала:

– Я надеюсь.

А Холли одновременно со мной сказала:

– Похоже на бред.

Мы обе усмехнулись, не удивленные нашей разной реакцией.

– Однако выглядит организованно. Вот карта. Взгляни.

Холли надела очки.

– У меня тоже есть для чтения. Как-то вдруг перестала видеть вблизи.

Она проигнорировала наше сходство и посмотрела на карту.

– Люди любят животных.

Я не помнила, что Холли не любит животных, и хотела понять. Раньше я бы спросила ее прямо, но сейчас даже для меня любой вопрос звучал как встречный упрек. Может, если бы я притворилась, что мы подруги, заговорила бы, как раньше, когда она была расположена ко мне. Я разжала челюсти, пытаясь найти тему для разговора, что-то, помимо гектаров и цифр, объяснить про Арахиса и Кэти, но в то же время ничего не объясняя всезнайке Холли.

Я почти додумала эту мысль, когда прямо за окном возник кемпер и остановился.

– Саммер вернулась! – закричала я.

Ощущение сродни триллеру, концовка которого оставляла чувство неудовлетворенности и вместе с тем счастья, что напряжение наконец-то отпустило. «Уф», – сказал мой мозг.

– Сукина дочь, ты была права.

Мы выскочили за дверь как раз в тот момент, когда Саммер стукнулась о тротуар.

– Девчонки, сейчас я вам такое покажу!

Волосы она собрала в хвост, а на лице у нее было восторженное выражение школьницы, ликующей по поводу художественного проекта.

– Саммер, какого черта ты свалила с нашим барахлом и бросила нас? – сказала Холли.

Саммер опешила, точно ей ни на секунду не приходило в голову, что она сделала что-то не так.

– Я вас не бросала. Я здесь. А это прямо подтверждает, что я вас не бросала. Сэм прислала мне адрес. – Она раздосадованно посмотрела на нас обеих. – А где Арахис?

– Его отправили в Юту, – сказала я, испытывая облегчение оттого, что Саммер вернулась, готовая простить и сгладить трения.

– В Юту? Хм. Неожиданно, но что поделать.

Холли дернула дверь кемпера и, не глядя, схватила мою сумку и свой телефон. Она сунула сумку мне, и я обняла свое незатейливое имущество. Я, конечно, верила, что Саммер вернется, но скучала без маленьких жизненных радостей. Я достала гигиеническую помаду и помазала губы.

Я уже кое-что усвоила насчет путешествия с Холли. У нас было одно на двоих задание, одна миссия и звездная гостья, и тем не менее она не собиралась умерять свой ХОЛизм. С другой стороны, в нашей триаде Холли всегда была Плохим копом, а я пусть не тянула на Хорошего копа, но могла бы быть миротворицей и пожаротушительницей. А могла бы безмятежно наблюдать за тем, как Саммер разжигает раздражение Холли, и, возможно, получать от этого удовольствие.

– Спасибо за сообщения, Сэм. Я очень легко нашла вас, девочки, – сказала мне Саммер. – Но главное правило, когда ты потерялся, – это оставаться на месте.

И она, улыбаясь, погрозила пальцем.

– Мы не терялись, идиотка, – сказала Холли.

– Фу, Хол. Не обзываться. – Она принялась загибать пальцы. – Мусор не бросать. Старое не поминать. Частица «не» определяет все высказывание. Это из «101 трудного диалога. Что и как говорить». Впрочем, последнее может быть из «Дара страха. Как распознать опасность и правильно на нее реагировать». Думаю, тебе, Холли, полезно прочитать обе. Межличностная помощь тебе не помешает.

Холли фыркнула. Мне нравилось, что я могла не участвовать в беседе, но Саммер, пожалуй, зашла слишком далеко.

– Ничего не выйдет, Саммер, – сказала Холли, потирая глаза. – Всему есть предел.

Саммер направилась к кемперу, и я последовала за ней. Сейчас я была готова следовать за ней куда угодно. Когда она открыла дверь, я ахнула.

– Давай страховку и документы на машину. Мы тебя подбросим, – сказала Холли. – Куда скажешь.

– Холли, ты сюда посмотри, – сказала я, не в силах оторвать глаз от внутреннего вида кемпера.

Холли издала памятный мне многострадальный вздох и выглянула из-за двери.

Наш автодом, прежде смотревшийся замызганным уродцем из семидесятых, неожиданно стал образчиком гламура и глянца. В «Пинтересте» и «Инстаграме» мне встречались лайфхаки о том, как придать шик небольшим помещениям – комнатам в общежитии, крошечным домикам и трейлерам, но в реальной жизни я ничего подобного не видела.

Саммер лучилась улыбкой в сто ватт и изображала «джазовые руки» – подняв вверх ладони и растопырив пальцы, но это было излишне. Я зашла в кемпер: там пахло краской и чем-то свежим, и все было белое – стены, потолок и пол.

– От краев держитесь подальше – краска быстросохнущая, но блеск можно смазать, – сказала позади меня Саммер.

На окнах висели настоящие рулонные шторы, обивку, казалось, заказали в дизайнерской студии, специализирующейся на отделке небольших помещений. Заметив мой изучающий взгляд, Саммер сказала:

– Тут крепление. Надо потянуть, и получится кровать. Подними матрас, внутри лежит белье. Даже декоративные подушки закреплены на липучке и не разлетятся во время движения.

Потолок был задрапирован белой прозрачной тканью, что придавало всему пространству вид арабского шатра. Небольшой шкафчик казался обшитым чем-то вроде шпунта, но при ближайшем рассмотрении это оказались обои.

– Я выбрала белый, потому что Арахис – пиренеец, а они обычно белые, верно? Когда он начнет линять, мы даже не заметим.

– Потрясающе, – сказала я.

– Мы за это платить не будем, – сказала Холли, готовая затеять тяжбу.

– Как тебе удалось провернуть все так быстро? Как это вообще возможно? – сказала я.

Саммер разочарованно покачала головой.

– Эх вы, девочки. Судя по всему, толком пользоваться интернетом вы не умеете, ну да ладно. А погуглить меня, пока я отсутствовала, не догадались?

– Ты украла мой телефон, Саммер.

– О, Холли, я не крала твой телефон. Я одолжила ваш кемпер. Но это вам хороший урок. Не оставляйте без присмотра сумочки и телефоны. Мало ли что. – Она цокнула языком. – Женщины со Среднего Запада такие доверчивые.

Следовало признать, что она была права: нам следовало бы навести о ней справки.

– У меня на ютубе есть шоу под названием «Палаточные хитрости». Его цель в том, чтобы создавать роскошные места для отдыха в дикой природе. Снимаем на заднем дворе моего приятеля в паре кварталов отсюда. Шоу временно приостановлено – пока мы не найдем нового спонсора или не поладим с ИКЕА. Они разозлились, когда мы на странице «Купить» написали их диван «Экторп» через «с». Сказали, что мы безответственные. Прикиньте? – Она закатила большие глаза. – Здесь никто не знает шведского, кому какое дело? – Саммер зашла вместе со мной в кемпер. – Очевидно, ИКЕА есть дело, и если мы хотим, чтобы они безвозмездно предоставляли свое имущество, мы должны писать правильно.

У Холли был такой сосредоточенный вид, точно она собиралась фотографировать колибри, хотя очков на ней не было.

– В любом случае мой приятель и его жена – самые шустрые ремо-гики в этом бизнесе.

– Ремо-гики? – сказала я.

– Мастера по ремонту. Типа гик-команды, но не по компьютерам. Они могут за пару часов преобразовать пространство и подготовить его для съемок. Честно говоря, Сэм, ты меня разочаровала. Неужели ты не заглянула на мою страницу на IMDb?

– Думаю, я просто доверяю тебе, Саммер, – с ухмылкой сказала я.

Сквозь узкое отверстие в передней части кемпера, в котором можно было бы разместиться сидя, я заметила, как блестит старомодная панель управления. На фоне прочих обновлений она смотрелась просто очаровательно. Потрескавшиеся сиденья были обиты темно-серой тканью, поверх которой лежала ярко-белая овчина. Приборная доска представляла собой адаптированную версию меха на сиденьях и должна была бы выглядеть китчевой, но таковой не казалась.

Я дотронулась до мягкого меха, и Саммер сказала:

– Это экомех, не беспокойся. Мы едем в приют для животных. Будь это кожа, как бы это вы- глядело?

Она рассмеялась, прикрыв рот рукой, и миссия обрела новый блеск.

– Я могла бы много чего придумать с этой колымагой, но вам, девочки, не терпится отправиться в путь. Чувствуете запах? Это аромадиффузор в прикуривателе. Сейчас стоит лаванда, но для тебя, Сэм, есть мята. С ней ты не уснешь.

Как бы там ни было, мне нравилось преобразование, которое Саммер сделала с кемпером, но я ждала следующего шага Холли.

Она меня удивила:

– Ладно, убедили. По коням. – Она хлопнула в ладоши, как очень строгая воспитательница детского сада. – Поскольку кемпер мы не разгружали, он готов, и мы готовы. В путь.

– А как же наш номер? – спросила я.

– А что с ним? Он оплачен. В любом случае деньги нам не вернут.

Я не хотела говорить о том, что голодна, но тут спасительница Саммер снова пришла мне на вы- ручку.

– Я затарилась.

Она открыла крошечный винтажный холодильник. В нем я увидела малину, готовые салаты и, вполне предсказуемо, суши.

Холли уставилась на нее, а затем, словно капитулируя, медленно покачала головой.

– Ладно, Саммер. Не знаю, что ты задумала и почему в это ввязываешься, но можешь остаться. Только больше никаких исчезновений. Никаких, – Холли обвела жестом кемпер, – фокусов.

Я наклонилась к Саммер и, надеясь обрести союзника и посмеяться над Холли, прошептала:

– Да, больше никаких фокусов.

Холли сделала два шага к боковой двери и захлопнула ее. Окно в раме задребезжало, свет в трейлере погас.

– Сэмми, ты отдохнула и накачалась кофе. Садись за руль первой. Если ехать всю ночь, к утру будем в Юте.

– Хочешь перекусить? – спросила Саммер.

Я внимательно посмотрела на нее. С ней обращались, как с непослушной семилеткой, а она сохраняла полную невозмутимость.

– Я съела энергетический батончик. Я в порядке.

Холли принялась рыться в сумочке в поисках зарядки для телефона. Я села за руль, а Саммер заняла место штурмана. Усталость отступила, я чувствовала себя бодрее, чем ожидала. Я запустила двигатель, посмотрела на навигатор в телефоне и присоединилась к потоку машин.

– И что за дела у вас с Холли? Почему она все время на взводе?

– Я слышу тебя, Саммер, – донесся сзади голос Холли. – Могла бы дождаться, пока я засну, и тогда обсуждать меня.

Я подавила злорадную усмешку. Вот тебе, Холли, огребай по полной программе!

Глава 10

Лучше всего на свете

Следуя указаниям навигатора, я выехала на шоссе I-10/Санта-Моника. Прежде мне не доводилось сидеть за рулем кемпера, и если автомобильные сигналы что-нибудь значили, то часть дороги попадала в мои слепые зоны. В какой-то момент я проглядела бензовоз, и один возмущенный водитель свернул на обочину, чтобы объехать нас, в преувеличенном, осмелюсь сказать, голливудском припадке раздражения. Гравий вылетал из-под колес его «Мини Купера» подобно шипящим тараканам, и на тот случай если мы не уловили его матюки, он выставил в окно средний палец.

Сидящая сзади Холли сказала:

– Полегче, Сэм. Живыми, ясно? Довези нас туда живыми.

– Я думала, калифорнийские водители более расслабленные.

– Они не возят с собой дробовики, так что, считай, расслабленные, – сказала Саммер.

– В Висконсине вас тихо обматерят, а потом пришлют запеканку в качестве извинения, – сказала я.

– Была у меня история с запеканкой. Пальчики оближешь. С сыром и подливой. Дело было на вечеринке в Оклахоме в честь выхода «Смерча» в далеком 1996 году. Все должны были одеться так, точно пережили торнадо, и принести блюдо в качестве пропуска. Я про такое раньше не слышала и принесла пустую посудину, – рассмеялась Саммер.

– Ты снималась в «Смерче»? – спросила я.

Я восхищалась тем, какой легкой и вместе с тем трудной жизнью она жила. Нестабильной, неопределенной, исполненной борьбы. Я не могла представить себе, как можно прожить день, не зная, что будет дальше, цепляясь за любую работу, сражаясь за возможность выставить себя напоказ. Как реабилитолог я тружусь тихо и незаметно. Люди, которые нуждаются во мне, сосредоточены на своих проблемах, а не на моих.

– Вы, двое, можно потише? Мне нужно быть в форме, когда Спящая красавица завалится спать.

Саммер хихикнула и скроила недовольную мину, указывая большим пальцем назад, где Холли возилась с телефоном. Я мельком увидела в зеркале заднего вида ее сосредоточенное лицо и пальцы, скользящие по экрану.

Мы двигались в нужном направлении, и я довольно уверенно чувствовала себя за рулем. После череды сложных поворотов я поняла, что кемперу при смене курса требуется больше времени. Руль слегка прокручивался, и по тормозам приходилось давать дважды, чтобы наверняка остановиться. Солнце ушло за горизонт, и вскоре наступила темнота. Саммер уснула, как ребенок – мгновенно и с открытым ртом. А в Висконсине Кэти лежала под тонким одеялом на жесткой больничной койке, ожидая вестей от нас, от врачей, от родителей. Она спала на боку, положив руку себе на талию, ее чудесные волосы спутались. Во время прошлых сеансов химиотерапии я часто растирала ей спину и, как сейчас, помню ее хрупкие плечи и ощущаю руками ребра. Как только у меня появится возможность уединиться, я позвоню ей и расскажу, что происходит, узнаю о результатах анализов и спрошу о самочувствии. Но прежде хочу найти Арахиса.

Редкий день проходил у меня без разговора с Кэти. Мы не были любительницами писать сообщения – вопреки современным веяниям, нам нравилось болтать по телефону. Мы рассказывали друг другу все, но после ремиссии я старалась свести ее стресс к минимуму. Я не жаловалась на работу, не принимала участия в работе школьных комитетов, от которых одна нервотрепка, не говорила о том, как порой мне бывает одиноко. Из-за рака я стала гораздо более осторожной и в каком-то смысле скучала по нашим менее осторожным разговорам. По тем, которые эмоционально помогали нам обеим. Я приоткрыла окно, и поток прохладного сухого воздуха ударил мне в лоб.

Миля пролетала за милей, и я решила, что вождение в ночное время, возможно, – способ выжить в этой поездке. Трафик был в пределах нормы, дорожная разметка – прямая и ровная. Мы двигались по I-15/Север хорошими темпами. Теперь я с нетерпением ждала сообщения от Брю-Дрю. Когда раздался сигнал, я взяла телефон, пытаясь совладать с волнением.

БДРЮ: Кэти отдыхает. Бебе выписали с кислородом. Ответа не нужно.

Я думала о Кэти, и Дрю меня успокоил. Я не перестаю удивляться тому, что мысль – это импульс энергии, и как таковая она способна устанавливать контакт между людьми на дальних расстояниях. Состоялся ли этот контакт у нас с Дрю?

Я вздохнула. Пока хаос последних дней, кажется, взят под контроль.

Мужчины типа Дрю. Что у них за жизнь? Красивый, умный, с пышной шевелюрой. Щедрый вроде бы. Я задавалась вопросом, западет ли он на Кэти, как многие до него. А что, неплохая идея… романтический интерес, что-то свежее среди раковой гнили. Я моргнула. Казалось, сквозь трещину в моем сердце просочилось какое-то чувство. Неужели ревность? Я погналась за ним, похлопала по плечу, попыталась разглядеть. Оно по-ребячески сказало: Что упало, то пропало.

Время от времени, разговаривая с родителями друзей Мэдди, я сетовала на одиночество. В ответ неизменно слышалось: «В одиночестве нет ничего плохого» или подобная полуутешительная хрень. Меня удивляло и откровенно раздражало, что эти заверения исходили от людей, которые не были одинокими. Они как будто говорили: «Я не одинока, поэтому для меня это не нормально, а для тебя в самый раз». Порой эта фраза сопровождалась степенным наклоном головы и снисходительным похлопыванием по руке. Точно мое одиночество сродни запущенным прыщам, которые никак не проходят.

Честно говоря, я старалась не заморачиваться насчет своей тихой одинокой жизни. У меня была работа, которая, как и большинство медицинских специальностей, требовала полной самоотдачи. Остальное время было посвящено Мэдди, ее занятиям и всему тому, что требовалось от семьи, в частности, вождению, сбору средств и кормлению команд. Организаторы редко принимали в расчет семьи с одним родителем, поэтому мне приходилось выполнять все то, что требовалось от детей из полных семей. А тихими вечерами я смотрела по телевизору старые романтические комедии с Мег Райан и Джулией Робертс. И вот что я вам скажу: никому не хочется в одиночку смотреть романтическую комедию. Никому не придет в голову сказать: «Слава богу, никто так на меня не смотрит. Слава богу, никто не мчится по аэропорту с криком «Я люблю тебя» прямо перед прохождением досмотра». Всякий раз, когда я думала о том, чтобы как-то решить проблему с одиночеством и начать встречаться с кем-нибудь, старая боязнь конфликтов приковывала меня к месту.

Я подумала о том, с какой легкостью Дрю дал мне свой номер. Может, у него ко мне интерес? Или я настолько явно неромантичный вариант, что с одного взгляда на мою заспанную и унылую физиономию он понял, что может дать мне свой номер, ничего не опасаясь? К примеру, если бы его без пяти минут бывшая жена увидела меня, она бы подумала: «Что за старая кошелка?» А будь у него любовный интерес, она, вероятно, сказала бы: «Разумеется, дай ей свой номер. И пригласи ночевать. Мне по барабану».

Несколько крупных дождевых капель упали на лобовое стекло. Я отправилась в путешествие для души, в нем были время и жизнь вне контекста, позволяющие двигаться неизведанными дорогами, как реальными, так и метафорическими. Давненько довольно молодой холостяк не проявлял ко мне интереса. Неудивительно, что я не ориентировалась в социальных сигналах.

Окружающие думали, что, овдовев, я воздерживаюсь от отношений, потому что любила Джеффа, но только мы с Кэти знали, что причина моего одиночества крылась в другом. Одиночество спасало меня от конфликтов. Что, если, вступив в отношения, я не буду знать, как из них выйти? Изображать вдову с разбитым сердцем было мне на руку, и я хорошо справлялась с этой ролью. Байка про эпическую утраченную любовь препятствовала матримониальным поползновениям. Я жалела лишь об одном: что Джефф не успел подарить Мэдди брата или сестренку. Я была единственным ребенком в семье с тираном-папашей. Когда я умру, Мэдди останется одна, без родных, и от этой мысли у меня перехватывало горло.

Я включила радио, убавила громкость и услышала мелодию старой кантри-баллады. Мне подумалось о Холли и Роузи – они явно обожали друг друга. В разговоре с Роузи у Холли был мягкий голос: «Скоро я буду дома», в нем звучала доброта. Должно быть, потребовалось немало мужества, чтобы признать: вы не похожи на большинство; вы из тех людей, чья любовь вызывает острую ненависть.

В четвертом классе я спросила маму, что, если приду домой с бойфрендом, типа мистера Бронсона. На самом деле я имела в виду не типа мистера Бронсона, а самого мистера Бронсона. Он был нашим учителем, родом с Ямайки, и по какой-то причине, в отличие от большинства учителей, не смотрел мимо меня. Естественно, я любила его.

Мама задумалась над моим вопросом и сказала:

– Боюсь, с мистером Бронсоном твоя жизнь станет тяжелее. Люди не всегда снисходительны к… – Она замялась. Мне было всего восемь, но я поняла, что она подыскивает слова. – Различиям.

Я помню, что она помолчала, а потом добавила:

– Америка до сих пор не разобралась с тем, что такое раса.

На следующий день я пошла в школу, зная, что у нас с мистером Бронсоном нет будущего. Меня это печалило. Если бы мы поженились, он мог бы вечно помогать мне с дробями. Приближался конец года, и я знала, что вряд ли уже увижу мистера Бронсона. Мне хотелось что-то на память о нем, поэтому во время самостоятельного чтения я попросила разрешения прикоснуться к его волосам.

– Саманта, эта просьба нередко злит чернокожих.

Я удивилась. Я просто не могла понять, отчего так.

– А почему? Можете потрогать мои волосы, если хотите.

– Нет, спасибо, – сказал он. У него были темно-карие глаза и склера желтоватого оттенка. – Это сложно. Только будучи близко знакомыми, можно попросить коснуться чего-либо. Хорошо, что ты сначала спросила, Сэм. – Он задумался на мгновение и подставил мне макушку. Я распрямила ладошку и погладила его по плотным, темным и жестким волосам. Они были именно такие, как мне представлялось, – упругие и сухие. Я хорошо разглядела кожу на его темном лбу и едва удержалась от просьбы прикоснуться и к ней.

Года через три я узнала от мамы, что мистер Бронсон отправился на пробежку и скоропостижно скончался на обочине дороги. У него была аномалия сердца, а мне послышалось анемона сердца, и впоследствии я всегда представляла себе в центре его груди поникший ворсистый стебелек с сомкнутыми лепестками.

Когда я заплакала, мама сказала будничным, но отнюдь не сердитым голосом, который навсегда остался со мной:

– Люди умирают, Сэм. В этом ты можешь быть уверена.

У мамы была манера разговаривать со мной как с ребенком, и в то же время как со взрослой. Порой ее слова звучали резко, но они западали в память.

– Мы, люди, странные существа, – говорила она. – Мы знаем, что смертны, но когда это происходит, удивляемся. Что действительно удивляет в смерти, так это наша уверенность в том, что с нами и со всеми, кого мы знаем, она не случится без предупреждения. И мы живем, занимаясь глупостями, сплетничаем, тогда как должны были бы дни напролет сажать цветы.

Если я просила разъяснений по любому из пунктов, она отмахивалась от меня, говоря:

– Забудь. Я сегодня раздражена.

Теперь мы были в пути, и хотя я все сделала правильно, мои взвешенные ответы мало что давали мне. Я сажала цветы. Я не сплетничала. Я вышла замуж после первого положительного теста на беременность. Я держалась взятого курса. Сидела тихо и помалкивала. Все больше капель падало на лобовое стекло.

Но только не Холли. Она вела себя как хотела. Если ее клетки говорили: «Ты любишь женщин», она шла в этом направлении. Если ей хотелось ребенка, она добивалась этого. В колледже ее бесстрашие меня воодушевляло. Но теперь я выключила радио и дала волю своему негодованию. Несправедливо. Разве можно вознаграждать безрассудство?

Саммер пошевелилась и, не поднимая головы, сказала:

– Хватит думать. Ты мне спать не даешь.

Я решила, что она разговаривает во сне, и промолчала. Я упивалась своим раздражением.

– Фу. Если ты настаиваешь, – Саммер села и потерла глаза костяшками пальцев, – давай обсудим это.

– Что именно?

– Штука, которая крутится у тебя в голове, создает такое возмущение ауры, что я не могу спать.

– Это не штука, Саммер.

– Ладно, Холли.

Саммер и одного дня не пробыла с нами, но знала, что называть меня Холли было явным пренебрежением. Я посмотрела на нее в темноте и, переехав сплошную линию, оказалась на гравийной обочине. Из-за шума и вибрации Холли завозилась, и я осторожно вывела кемпер обратно на полосу.

– Ты уловила мою негативную энергию?

– Да кто угодно уловил бы. Она хлещет из тебя фонтаном.

– Это не так.

– Тогда ладно.

Саммер вытащила из прикуривателя резервуар с эфирным маслом, порылась в сумке и заменила лаванду на мяту. В кабине сразу запахло леденцами. Я подумала про Рождество, сладости после ужина и про мой садик.

– Так ты узнала о моем муже? От моей шумной ауры? – с любопытством и недоверием поинтересовалась я.

– Иногда я все считываю правильно, но с тобой и Холли определенно ошиблась. Вы, девочки, антипартнеры.

У меня возникло неожиданное желание защитить нашу с Холли дружбу – должно быть, сработал защитный механизм, оставшийся с давних времен. Но момент был упущен.

– Зачем ты здесь?

Полуприцеп приближался к нам по полосе обгона и держался настолько вплотную, что казалось, снесет наше зеркало заднего вида. Как только он проехал мимо, я посмотрела на Саммер, которая надела на лицо тканевую маску. Она прижимала ее края к острым контурам подбородка и гладкому, без морщин, лбу.

– Потрясающие штучки. Я заказываю их онлайн из Китая. Они с плацентой.

В свое время мы с Холли постебались бы на эту тему. Я представила, что сказала бы Холли, будь мы по-прежнему дружны. Она сказала, что ее маска с плацентой! Такую жуть можно услышать только в Калифорнии. Я приберегу это для Кэти. Или напишу об этом Дрю, с ним мы можем посмеяться. От этой мысли я почувствовала себя необычайно счастливой и не жаждущей перемен.

– С настоящей плацентой? Типа детской?

– Фу, гадость! Нет, с соевой.

– По-моему, это тоже не вариант.

Саммер сменила позу, оттянув ремень безопасности, и теперь оперлась спиной о пассажирскую дверь.

– Расскажи мне о себе, Саманта. Почему ты такая кислая?

– Кислая?

Она покосилась на меня в темноте. Я не осмеливалась смотреть в ее сторону. Я не хотела, чтобы меня читали. Я не хотела, чтобы меня просвещали. Мне нравилось жить на прочной поверхности, где я могла видеть, слышать и осязать. Наличие альтернативных планов существования, где ауры могут общаться, а духи – болтать, добавило бы хаоса в мое мировоззрение, с которым мне было бы не справиться. Может, следует предупредить Мэдди, чтобы, выпивая в баре, остерегалась хищников, способных читать ауру и манипулировать сознанием? Эти опасения я запихнула в шкаф до лучших времен. С ними я разберусь потом, много позже.

– Расскажи о своей дочери.

Я повернула голову в ее сторону.

– Почему ты спросила меня о ней?

Она пожала плечами. За этой дурацкой маской я не видела выражения лица Саммер, но ощущала себя беззащитной перед ней.

– Дай-ка и мне маску, – сказала я, желая закрыть лицо и почувствовать себя менее уязвимой перед этой женщиной, которая, казалось, была настроена на меня.

– Вот это другое дело, – рассмеялась она.

Должно быть, содержимое ее цветастой сумки располагалось в алфавитном порядке, потому что она сунула руку и тотчас достала тонкое саше, которое разорвала за считаные секунды. Наманикюренными ноготками она расцепила влажные складки, после чего ловким движением шлепнула маску мне на лицо. Холодная влажная ткань липла к щекам и стала прикрытием в разговоре, остановить который я, судя по всему, была не в силах.

– Эффект тебе понравится, помяни мое слово.

Я сунула палец в прорезь для левого глаза, проверяя, не мешает ли она обзору, а Саммер спросила:

– Чего тебе хочется, Сэм?

– Прямо сейчас я в порядке. Через часок, возможно, проголодаюсь.

– Нет. Я имею в виду по жизни. Для себя?

– А, это просто. Я хочу, чтобы Мэдди была жива-здорова и счастлива. И чтобы у нашей подруги Кэти не было рака.

– А для себя чего ты хочешь? Для Сэм?

– Это для меня и есть. – Почему меня вдруг охватила грусть? Я чувствовала, как она вползает в грудь и движется вверх. – Я хочу добра людям, которых люблю. Тогда я стану счастливой, они останутся в моей жизни.

У меня не было ответа, думать мне не хотелось.

– Ничего страшного, если ты не готова к этому разговору. У многих людей стоит блок.

– У меня не стоит блок. Я простой человек. Мне хорошо, когда мои близкие счастливы. Что в этом плохого?

– Думаю, мы можем поработать с этим блоком. Ситуация не является необратимой.

Я покачала головой и прижала влажную маску ко лбу, где она начала сползать.

– Саммер, я из Висконсина.

Мне хотелось включить радио и ощутить ветерок свежеувлажненной кожей. Мне хотелось ехать и думать только об указаниях навигатора, который получал сигналы со спутников, от «Гугла» и загадочного интернета. На большее меня не хватало.

Потом я почувствовала зевоту.

Я попыталась подавить ее, но Саммер сказала:

– Пусти-ка меня за руль. Доедем до Вегаса, а там ты или Холли меня смените.

– Я в порядке. Я неплохо сегодня выспалась.

– Возможно, но думаю, тебе еще нужно. Заботиться о мире в одностороннем порядке – это выматывает.

Я была раздражена и могла бы возразить. Я могла бы проявить жесткость, настоять на том, чтобы вести самой, но в этом случае Саммер наверняка продолжила бы попытки меня анализировать. Мне не нравилось выступать в роли объекта изучения, пока я сама в себе не разобралась. Из-за дискомфорта у меня начинался зуд. Я сняла с лица маску, сунула ее в пустой стаканчик из-под кофе и втерла остатки геля в кожу.

Мы находились недалеко от Бейкера, штат Калифорния, так что подмена водителя прошла легко. Холли заворчала, но окончательно не проснулась. Как только Саммер оказалась за рулем и вручила мне для полного комфорта надувную подушку-подголовник, мы снова тронулись в путь.

– Саммер, у тебя ведь есть права, да?

– Само собой.

– И без окольных путей и всяких штучек. Без технических остановок у друзей, чтобы разжиться аккумуляторами или вроде того. Мне не улыбается проснуться в Долине Смерти и утолять жажду шампунем.

Саммер не ответила, и я сказала:

– Саммер, я серьезно.

– Обещаю ни в коем случае не отклоняться от маршрута. За исключением перерыва по нужде на остановке для отдыха.

Удовлетворенная, я оперлась о подушку и закрыла глаза, но не заснула. Порой мое расстройство упрямо сопротивляется времени отхода ко сну. Именно в этом, я полагаю, и проявляется его природа.

Вопрос Саммер был похож на горошину в перине, мешающую уснуть. Чего тебе хочется?

Мне вспомнилось время, когда Мэдди была малышкой, ей еще не исполнилось и года. Я была совершенно не готова заботиться о живом существе в одиночку. Я знала, что от недосыпания буду сама не своя, но не знала, что дни напролет буду пахнуть испорченным грудным молоком и пытаться вылечить дрожжевую инфекцию, которая беспрестанно курсировала между ртом Мэдди и моими сосками.

Я держала Мэдди на плече и тащила к бордюру громоздкий пластиковый мусорный контейнер, когда соседка миссис Лэнгдон предложила денек понянчиться с ней. Она взяла Мэдди на руки, а я в этот момент стояла перед буйно разросшимися одуванчиками в палисаднике перед домом. Я даже не думала выдергивать сорняки. Я тупо надеялась на то, что они зацветут. Миссис Лэнгдон спросила:

– Чем займешься в выходной?

Я стояла на солнце, безвольно опустив руки, и думала, что сказать.

Миссис Лэнгдон выжидающе смотрела на меня, ее губы кривились в улыбке. Мой мозг метался в поисках ответа, к горлу подступала кислота. Чем таким действительно хорошим заняться с учетом того, что в моем распоряжении всего несколько часов? Принять душ, сходить за продуктами, вздремнуть? Убрать овощи в холодильник? Заснуть с книжкой на груди, изображая чтение? Что действительно достойно дня свободы, с учетом того, что через несколько часов я вернусь в ГУЛАГ по уходу за ребенком? Не лучше ли понурить голову и идти дальше?

Мои руки, полегчавшие без Мэдди, поднялись почти сами по себе. Я взяла дочь у миссис Лэнгдон и не без злобы сказала:

– Откуда мне знать, чего я хочу? Я даже больше не существую.

И, повернувшись, я побрела по подъездной дорожке. До меня донеслось ее обеспокоенное «Ох!», и я представила, как этот звук вырывается из нее, подобно колечку сигаретного дыма.

Вероятно, она что-то сказала Кэти, потому что моя дорогая подруга настояла на том, чтобы я сходила к врачу. Там я услышала, как говорю:

– Радость? Нет, я не чувствую радости.

Потом были таблетки персикового цвета, которые сразу же помогли. Нередко мне думалось, что слишком хорошо. Я определенно стала испытывать больше радости от ямочек на локотках Мэдди и ее пухлых ножек, но поскольку онемение уменьшилось, я познала всю глубину печали. Печали одиночества. Печали от того, что я сдалась так быстро. Что волшебная сказка закончилась, когда я так рано вышла замуж и так много потеряла.

У меня были парни в старшей школе и колледже. Благодаря футболисту, у которого были потрясные бедра, я узнала, что такое поцелуи взасос и настоящие оргазмы. Я была нормальной девчонкой с неплохой самооценкой, склонной избегать конфликтов, но училась верить в себя как в женщину. Мне разбивали сердце, и я на пути становления личности причиняла боль своим возлюбленным. Я была отважной шхуной, мчавшейся на всех парусах в океан романтических возможностей, а потом потеряла Холли, вышла замуж за Джеффа и увидела, как мать угасает после смерти отца.

Благодаря этим событиям я поняла, что можно пойти ко дну под грузом потери, и лучше обуздать себя и свои желания, иначе страдания умножатся.

– Сконцентрируйся, – говорил мне отец, пытаясь заставить меня смотреть на все как на борьбу. Но я стала думать, что, пожалуй, не знать, чего ты хочешь от мира, – это более безопасный путь.

Глава 11

Циничный, сомневающийся капкейк

– Почему стоим? – прогрохотал сзади голос Холли, и я резко очнулась.

Подушка-подголовник вцепилась мне в шею, как маленькая обезьянка. Было очень раннее утро, но я в любое время суток, днем или ночью, просыпаюсь с чувством вины, точно проспала самое главное дело в жизни.

Ища ответы, Холли протиснулась между водительским и пассажирским сиденьями. Я поискала телефон, чтобы узнать время, и увидела кучу сообщений от Мэдди и Брю-Дрю. Грудь сдавило от беспокойства. Я начала с Мэдди.

МЭДДИ: Мама, я опустошена

МЭДДИ: Я не могу спать. Работа тяжелая, и дети, за которыми я должна присматривать, меня не любят

МЭДДИ: Знаю, ты спишь. Напиши, когда проснешься

Саммер потянулась, всем своим видом демонстрируя полнейшую безмятежность.

– Я устала и не хотела никого будить. Эти старые сиденья-ковши на удивление удобны.

Я быстро отправила сообщение Мэдди, желая ее успокоить и зная, как она себя чувствует в состоянии стресса.

Я: Я здесь. Прости, я спала.

Мне вспомнилось, как она вся покрылась крапивницей во время аттестационного экзамена в предпоследнем классе, как я учила ее дыхательным упражнениям и мазала кремом с гидрокортизоном, чтобы облегчить зуд.

– Трудности делают тебя интереснее, – сказала я ей, зная, что мне эта фраза не особо помогла. Я не чувствовала себя более интересной.

Я: Забота о детях опустошает. Особенно если дети – не твои собственные. Но у них короткая память, и они очень живучие. Хорошее правило – спать, когда они спят, если можешь. Так я поступала с тобой.

МЭДДИ: Что?

Я закрыла глаза от разочарования в себе самой. Когда наконец до меня дойдет? Это поколение мобильных телефонов. Стоит возникнуть переживанию, они сгружают его через текстовое сообщение в службу личной поддержки, обычно это мать, которая испытывает чувство вины из-за того, что недокормила ребенка грудью или отдала в детский сад, потому что иначе было не выжить. Встревоженная мать отвечает на сообщение SOS, а отправитель, облегчив душу, уже и думать о нем забыл.

Я: Ты опустошена?

МЭДДИ: Мы строим крепость из подушек, сейчас не могу

Я почувствовала облегчение, сердечный ритм начал приходить в норму, но я снова попалась. Урок мне не впрок. С другой стороны, вот вам Саммер. Явно накосячила, и плевать ей, что снова смухлевала. Припарковала кемпер и сидит себе, потягивается как ни в чем не бывало. Точно она не нарушила план ехать без остановки.

Голова Холли исчезла из поля зрения, и я смутно осознала, что боковая дверь кемпера открылась. Через несколько секунд Холли возникла у окна с водительской стороны.

– Я поведу.

Мне нравилось, что Холли не имела на Саммер влияния. Как ни крути, но Саммер не должна была путешествовать с нами. Мы не знали ее, она оказала нам ряд «одолжений», о которых мы не просили, и тем не менее считала себя полноправным участником путешествия. Она держалась так, будто мы дружим сто лет, и она такой же член команды и имеет равное право голоса. Я восхищалась ею и хотела понять, как это ей удается.

– Здесь живет мой друг. Давайте пописаем и выпьем кофе, а потом уж отправимся в путь, – сказала Саммер.

– Мы припарковались возле дома твоего друга? Вот это совпадение, – сказала Холли. Но прозвучало это так: «Чушь собачья».

– Да нет. Навигатор вел нас в пяти кварталах отсюда, и я подумала, что такое точное следование маршруту, как я и обещала Сэм, прежде чем она уснула, должно быть вознаграждено. Нельзя, знаете ли, где угодно припарковаться и заснуть. Мы же не цыгане.

– А мы не собирались останавливаться, или ты забыла? По плану мы должны были ехать без остановок до Юты, – сказала Холли.

– Ну я на это не подписывалась, – сказала Саммер.

Эта сумасшедшая вызывала у меня все большее уважение. Надо же иметь такую уверенность, просто лицензионную убежденность в собственной востребованности. Этим качеством обладала Холли, и внутренне я посмеивалась при мысли о том, как будет развиваться эта беседа, учитывая, насколько были похожи Саммер и Холли. Меня так и подмывало порыться в сумке и записать детали их взаимодействия, чтобы потом пересказать Кэти.

– Мы не в студенческой поездке. И тебе не двадцать, Холли. – Саммер откинула челку с глаз. – У нас был перелет, наверное, есть обезвоживание, любая из нас могла бы уснуть за рулем. Я приняла разумное решение и остановилась в совершенно приемлемом месте.

Холли устремила на меня взгляд Медузы и сказала:

– Сэм?

Я открыла боковую дверь и сползла с сиденья.

– Мне нужно пописать.

Проверяя сообщения от Брю-Дрю, я оступилась и чуть не приложилась лицом к бордюру – настолько меня переполняли смешанные чувства. Каждое сообщение от него могло быть связано с Кэти, но сама переписка с ним будоражила меня.

БДРЮ: Кэти много говорит об Арахисе. Как пес?

Чувство вины придавило меня, точно свалилось прямо с небес. Мне хотелось сказать правду, но вдруг Кэти узнает, что у нас не только нет Арахиса, но мы даже не совсем уверены, где он находится. Эта мысль была невыносима.

Я: Старина Арахис в порядке. Бодр, как обычно.

Прямо как у Марка Твена.

Я: Стой! Я вру. Его у нас нет. Мы в пути. Скажи Кэти, что я свяжусь с ней по FaceTime. Или можешь потянуть время?

БДРЮ: Спокойно, Саманта. У меня все схвачено.

Я: Я абсолютно спокойна.

Это было вранье, потому что лицо у меня просто пылало.

– Хватай сумку, Холли. Друг у меня супер. Здесь и душ принять можно. Тебе, судя по виду, душ не помешает, – сказала Саммер.

Холли вскинула руку, и я увидела, как она смущенно пригладила волосы и пальцами провела под глазами. Ей не нравилось выглядеть неопрятной.

– Ладно, – сказала она. – Вы с Сэм поболтайтесь тут, а я пока приведу себя в порядок. Я недолго.

– Я не собираюсь болтаться, – сказала я, защищаясь. – Воспользуюсь туалетом, и мы можем ехать.

Прежде чем мы постучали, дверь открылась, и перед нами предстал мужчина со счастливой улыбкой и коротко подстриженной бородкой.

– Саммер, Саммер, Саммер, – быстро проговорил он с таким воодушевлением, что мне захотелось подойти к нему вплотную и физически ощутить его лучезарное ликование.

– Марвин! – Саммер поцеловала мужчину в обе щеки, почти не касаясь губами, точно была в Париже. – Хочу познакомить тебя с моими новыми подругами.

Я даже не удивилась тому, что мы оказались в доме Шамана Шаманского.

Может, в Висконсине и водились шаманы, но я была не в курсе. Подозреваю, что они держались инкогнито, чтобы свести насмешки к минимуму. В Висконсине люди много работают, много пьют и вряд ли тратят время на размышления о тотемных животных, делая исключение разве что для талисмана футбольной команды, которого молят о голе во время университетского матча.

– Саманта, – сказал Марвин, – Саммер столько о тебе рассказывала.

– Вот как? – поразилась я.

– Достаточно. Тебе здесь рады в любое время. – Он повернулся. – А это, вероятно, Холли. Я слышал, тебе нужно в душ. Пойдем, провожу тебя в ванную, где ты снова станешь свежей и прекрасной. В ванной лучший сигнал wi-fi, если хочешь пообщаться по FaceTime.

Саммер первой вошла в дом, и Холли, пользуясь возможностью, схватила меня за локоть и прошептала:

– Попробуй вытащить из сумки Саммер документы на машину и страховку. – Я чувствовала на своем ухе ее теплое дыхание. – Если добудем бумаги, то бросим ее здесь. – Холли шла впереди меня. – Я быстро ополоснусь, и тогда мы сможем ехать.

Разжиться папкой было хорошей идеей, пусть даже путем кражи. Саммер осталась бы здесь, в доме своего приятеля. У нас на руках были бы официальные документы – на случай необходимости. Я бы заработала очки у Холли, и это, возможно, уравняло бы нас. Я увидела, как Саммер бросила сумку на пол и по-хозяйски направилась на кухню.

У меня брякнул телефон.

БДРЮ: Ты такой хороший человек.

Эмоции бабочкой затрепетали у меня в груди. Хороший человек не крадет у другого хорошего человека.

Легкий и просторный интерьер был выдержан в строгом скандинавском стиле – светлое дерево, белые стены, кремовый ковер. От шамана такого ожидалось меньше всего. Ни тебе ловцов снов, висящих в дверных проемах, ни ковров, ни шелковых шарфов, покрывавших ритуальные кости или шкуры животных. Марвин повел Холли дальше по коридору, а мне указал на маленькую ванную рядом с гостевой комнатой. В доме царила тишина, которая благотворно действовала на мое взбаламученное энергетическое поле.

– В корзине лежат полотенца. Захотите умыться, не стесняйтесь. Возможно, в нижнем ящике тумбы найдется новая зубная щетка.

Еще одно сообщение от Дрю. За полсекунды, пока я читала его, по мне пробежала дрожь удовольствия и тайного беспокойства.

БДРЮ: Кэти устала. Она ест и кажется веселой. Ее держат под пристальным наблюдением. Она сама тебе расскажет.

Одно короткое предложение, и мои страхи взмыли до небес.

Я: Почему? Есть что-то такое, чего ты не можешь сказать?

В Висконсине было на два часа позже. Я надеялась, что Дрю ответит сразу, и он ответил.

БДРЮ: Не медицинское. Я веду себя учтиво и корректно.

Я размышляла над тем, как ответить. Мой вопрос не должен был вступить в противоречие с его представлениями о корректности. Я сконцентрировалась и написала так:

Я: Думаешь, ей стало хуже?

БДРЮ: Нет.

Ответ пришел сразу. Без промедления. Простой, честный ответ, который уменьшил мое беспокойство. Это была игра, в которой правильно заданный вопрос позволял успокоить нервы, не требуя от Дрю мно- гого.

Я: Есть что-то, чего ты не можешь мне сказать?

БДРЮ: Отличный вопрос. Нет.

Фу, еще одно сообщение.

БДРЮ: Ты поспала?

Осторожное удовольствие.

Я: Да. Мы спали в дороге. Холли ворчит. Наша похитительница путешествует с нами. Мы в доме ее шамана.

Побежали три точки – я ждала его сообщения. Я улыбалась в предвкушении, понимая, как все это безумно звучит.

БДРЮ: Это образно или на самом деле?

Я: На самом деле.

БДРЮ: Когда в следующий раз поедешь за собакой, я с тобой.

Это он серьезно? Будь мы вместе, я бы нервно посмеивалась, пытаясь понять, флиртует ли он или говорит это всем подряд. Как подобает ответить крутой девчонке? И я написала уклончиво:

Я: По рукам. А сейчас мне пора. Буду пить кофе с шаманом.

БДРЮ: Вот ты какая.

Я: Да, я такая.

Несколько секунд я не шевелилась. Меньше беспокойства? Факт. Легкое удивление? Факт. Я умылась, вымыла руки и, чувствуя себя посвежевшей, закончила дела в ванной. Из гостиной доносились голоса Саммер и Марвина. Когда я дошла до двери, Саммер жестом пригласила меня войти и сказала:

– Марвин может устроить небольшое путешествие. Времени немного, пока Холли в душе. Приляг.

Моей интуитивной реакцией было категорическое «нет».

– Я просто хочу чашку кофе. Может быть, тост, если найдется.

Взгляд у Саммер был такой же разочарованный, как у моей учительницы во втором классе, когда она упрекнула меня за то, что я ручкой раскрашиваю контурную карту по строению Земли. Что ты, Саманта, что ты, ручка только для тех, кто уверен в правильности своих ответов. Тогда и сейчас мне претило разочаро- вывать.

Марвин сказал, улыбаясь тепло и ненавязчиво:

– Можешь мне довериться. Нам довериться. Если станет некомфортно, мы сразу прекратим.

Вам знакомо это ощущение, когда встречаешь кого-нибудь и сразу расслабляешься? Это случается нечасто, такая внезапная дружеская связь, когда инстинкт говорит: «Давай. Все отлично. Здесь нет красных флажков». Вот так я ощущала себя в присутствии Марвина. Его теплота была не такой, как у Дрю. В нем не было жара. С ним я была как под толстым одеялом, успокаивающим мою нервную тревогу. Мне не хотелось находиться с ним весь день или отдать ему все деньги. У Марвина было открытое лицо, как у учителя или медбрата, и оно располагало к себе. Ничего общего с обаянием харизматичного лидера секты.

– Можешь сидеть или лежать. Я быстро кое-что сделаю. Затем ты отправишься в дорогу.

Саммер кивнула и сказала:

– Я смотреть не буду, Саманта. Я пойду чиститься.

Она выбежала из комнаты, а я встала коленями на подушку рядом с барабаном, небольшим кружком ткани с парой камушков и чем-то вроде маракасов.

– Я во все это не верю. Я это делаю только… – Я запнулась. – Не знаю, зачем я это делаю. Я только что познакомилась с Саммер. Мы даже не подруги.

– Я знаю, – сказал он таким тоном, каким отец разговаривает с ребенком, уверяющим перед сном, что он совсем не устал. – У наших духовных проводников есть чему поучиться. Почему бы не узнать, что они говорят?

Моей реакцией на это заявление был 98-процентный скептицизм с капелькой «давай устроим это шоу» и щепоткой интереса, посыпанного сверху. Я, если угодно, была циничным, сомневающимся и отчасти любопытным капкейком. Думала ли я, что меня преследуют потусторонние силы? Хотела ли я узнать, что вокруг моей ауры витает какой-то чудаковатый дух-сталкер? Надо мной уже в этом мире довлела Холли с ее непрекращающимся прессингом. Мне совершенно не хотелось знать, давит ли мой муж толстым духовным пальцем мне между лопатками.

У меня был выбор: я могла прилечь на несколько минут и разобраться с этой странной ситуацией или дождаться того момента, когда Холли вылетит из ванной и примет решение за меня. Моя естественная реакция противодействия Холли, проявлявшаяся как в помещении, так и вне его, побудила меня лечь и скрестить руки на груди. Но во всей этой ситуации было нечто удивительное. Мне было любопытно.

Рядом с барабаном Марвина лежала сумка Саммер, поникшая и уязвимая. Из нее торчала папка с документами на кемпер и страховкой. Схвати я ее сейчас, мы с Холли освободились бы от Саммер, ее окольных путей и непредсказуемых маневров. Мы с Холли остались бы в кемпере одни. И Холли раздражал бы каждый мой ох и вздох.

Марвин нахмурился.

– Что сейчас произошло? Твоя аура потемнела.

Я посмотрела через плечо в сторону ванной и сказала:

– Давай ближе к делу.

Он провел по моему телу веером из перьев, положил мне на лоб камушек и тихонько постучал по плечу. Будь я сторонним наблюдателем, я бы закатила глаза при виде всех этих странных манипуляций. Вместо этого я предпочла их закрыть и попытаться расслабиться. Солнечный луч падал мне на ноги через большое панорамное окно, и тепло поднималось по телу. На этот раз я не устала, на самом деле я чувствовала себя бодрой – даже без утреннего кофе. Я открыла глаза и увидела, как Марвин концентрирует движения вокруг моей диафрагмы. Он сметал и тянул что-то невидимое, наматывал это себе на руку и стряхивал в воздух надо мной. Я представила себе не тянучку, а сладкую вату, потому что это выглядело легко, точно пар из кипящего котла. Я попыталась что-то почувствовать. Легкость или какое-то освобождение.

Я знала, что должна очистить свой разум, но я не тот человек, чей разум – спокойное место.

В колледже, до Джеффа, я встречалась с парнем по имени Марк. Он был неразговорчив. Марк-молчун, так мы его звали. Мы познакомились на семинаре по статистике, и он смог объяснить мне анализ хи-квадрата, тогда как профессору и учебнику это оказалось не под силу. Он нарисовал график с заштрихованными полосами и объяснил все простыми словами. Тогда я впервые поняла статистику. Я была так признательна, что встречалась с ним месяц.

Когда Кэти спросила, о чем мы разговариваем, я не смогла ответить. Мы с Марком почти не разговаривали. Говорила я. Я излагала, а он слушал или, по крайней мере, я думала, что он слушал. Мы много целовались, сейчас я понимаю, что это было довольно невинно. У него были восхитительно мягкие губы. Однажды я спросила его, о чем он думает, когда остается один, и он ответил: «Ни о чем». Он вырос в Северной Каролине, у него был южный выговор, и те немногие слова, которые он произносил, звучали почти по-женски мелодично.

Я рассмеялась и сказала:

– Так не бывает. Ты обязательно должен о чем-то думать.

И пояснила:

– Например, когда ты за рулем. Или подстригаешь газон, или занимаешься чем-то в этом роде.

– Ни о чем, – сказал он.

Но увидев, что этот ответ меня не устраивает, он добавил:

– О спорте, наверное. Мне нравится бейсбол.

Тем вечером он подвез меня, и после этого я перестала с ним встречаться. Не то чтобы мне хотелось услышать, что он думает обо мне, хотя это было бы приятно. Я хотела знать, что творится в этой голове, которая может запросто объяснять анализ данных, ложноположительные заключения и нормальные кривые. Мне казалось, что такие мозги, как у него, должны быть заняты доказательством всевозможных вещей. Изучением идей, анализом информации, формулировкой выводов. Когда он сказал «ни о чем», я решила ему поверить.

Нередко, будучи неосмотрительной, я мысленно придумывала людям историю и не соотносила ее с фактами. Я абсолютно точно поступила так с Джеффом. Я составила в голове список всех его хороших качеств, добавила характеристики, которые, как я была уверена, непременно проявятся, а все остальное проигнорировала.

Например, то, что мне представлялось живым интересом к политике, на самом деле было мишенью, куда направлялось негодование под видом переживаний за общее благо.

– Ты только представь, чем сейчас занимается наше правительство. Они спасают огромные корпорации, пока мы работаем не покладая рук.

Джефф был ландшафтным дизайнером и занимался физическим трудом. Он делал паузы, точно предлагая мне подать реплику. Я не знала, что он в долгах и на грани банкротства. Я думала, что он выступает за справедливую оплату труда, равенство и правительство, которое печется о своем народе. Но ему хотелось денег, хотелось легким путем стать богаче других и чтобы было на кого свалить убытки и вину.

Марвин тряхнул надо мной маракасами и, помолчав, сказал тихим голосом:

– Не торопись. Сядь, когда будешь готова. Это был очень сокращенный сеанс. Я слежу за временем.

Я взглянула на часы поверх его плеча и с удивлением поняла, что прошло полчаса. Я встала на колени – папка из сумки Саммер чуть ли не прыгала мне в руки.

Марвин стоял ко мне спиной, и я могла запросто вытащить папку и сунуть себе в сумку. А спроси он, что это я делаю, я бы показала ему документы на кемпер. Мол, все в порядке. Но мой разум прояснился. Мне этого не хотелось. Я хотела, чтобы Саммер поехала с нами и сыграла роль живого щита между мной и Холли. С ней атмосфера в кемпере становилась легче, она создавала сказочный контраст нашей тяжелой энергетике, и я скрестила руки на груди.

Марвин мягко проговорил:

– Мне удалось ликвидировать часть энергетических скоплений. У тебя стоял блок в пищеварительной системе. Я переместил оттуда часть энергии. Знаю, все это звучит довольно безумно, и будь у нас больше времени, я бы объяснил тебе подробней. Вообще-то при желании мы можем поговорить по телефону и провести еще один сеанс таким образом. Мне необязательно находиться с тобой в одном помещении.

– Вот как? – Я была настроена скептически.

– Я могу проводить сеанс откуда угодно. Я считаю, что когда находишься в одном помещении с клиентом, результат бывает лучше, но по телефону тоже можно.

– Звучит сомнительно, нет?

Он снисходительно улыбнулся.

– Понимаю, как это звучит. И знаю, на что похоже. Но я не ожидаю, что все будут открыты для восприятия. – В этот момент он походил на старшеклассника, которому не хватило места за обеденным столом. – Это моя бабуля подметила, что я – другой, умею читать людей. У меня были яркие сны, которые часто сбывались тем или иным образом.

– По-моему, все могут сказать о себе такое.

Не знаю, почему я приставала с вопросами к этому человеку, которого видела впервые в жизни. Это было на меня не похоже. Обычно меня не трогали чужие заморочки, я следовала собственным путем.

Он кивнул.

– Да, есть еще кое-что. Это можно объяснить эффектом плацебо, внушением и другими физиологическими факторами. Но я знаю, что есть измерение, с которым другие люди едва ли связаны.

– Типа?

– Ну я не собирался вдаваться в подробности. Если честно, я не был уверен, что ты готова. Но твой муж – он не тянет тебя вниз. Я не чувствую его. Другой дух сообщил мне, что он перешел. Твой муж близко принимал к сердцу систему ценностей нашей культуры?

– Да. А другие разве нет?

Он продолжал, точно не услышал моих слов.

– Есть еще один голос. С сильным посылом. «Говори». Я неоднократно услышал от него это слово.

Я встала – слишком быстро, потому что у меня закружилась голова – и, пошатываясь, сделала шаг в сторону.

Марвин поддержал меня.

– Все в порядке. Там проходит нерв. Сделай вдох, это поможет сконцентрироваться.

Я последовала его совету – глубоко вдохнула и подождала, пока голова не прояснится.

– Порой я слышу слово или фразу, которые не совсем к месту. Я не слышу голосов или даже слов. Это больше похоже на мысли и чувства, которые приходят ко мне и через меня. Я их озвучиваю, но не всегда правильно понимаю слова.

Я закрыла глаза.

– Нет, все правильно. «Говори», только резче.

Я считала, что папашины разглагольствования выветрились из моей памяти много лет назад, после его смерти. Я потерла лоб, чтобы прояснить мысли.

– Вокруг тебя тяжелая энергия, и это слово находится в ее центре.

– Извини. Я – приземленное существо и далеко не загадываю. Звезд с неба не хватаю и устроена очень просто. – Я отошла на шаг и нервно засмеялась. – Когда родилась моя дочь, врачи предложили мне перерезать пуповину. Я не такая. Человек с медицинским образованием должен хотеть перерезать пуповину. Я не хотела рожать в бассейне. Я хотела как можно больше анаболиков, и мне не улыбалась мысль закапывать плаценту на заднем дворе. Я не земная. Я, наверное, пластиковая. Или, – я оглядела комнату в поисках чего-нибудь лучше пластика, но не такого земного, как земля, – я ватная. Функциональная, отчасти универсальная и совсем не сложная.

– Нет, Саманта. Ты заблуждаешься на свой счет. – Он отпустил мой локоть. – Не пойми меня неправильно: есть, как ты выражаешься, ватные люди. Но это не ты.

Где же Холли? Где шумная Холли, которая никогда не упускала случая встрять в разговор и перетянуть одеяло на себя? Мне требовалась минута, неделя, месяц, чтобы осмыслить тот факт, что я отнюдь не простой одномерный человек, а нечто иное.

– Не обязательно быть человеком определенного типа, чтобы принимать помощь земли, тотемных животных и мироздания. Они в равной мере помогают и органическим фермерам, и инвестиционным банкирам. На самом деле, – он отвел взгляд, – в остальное время я работаю бухгалтером.

Это показалось мне забавным. Я рассмеялась с облегчением, и он тоже, но тему не сменил.

– Именно поэтому ты такая тихая?

– Тихая? Ты такой меня видишь?

– Тотемное животное, которое ты призвала, – олень. Он хочет быть с тобой, если ты позволишь. Он хочет помочь тебе справиться с предстоящей задачей. Помочь тебе направить сострадание, которое ты испытываешь к окружающим, внутрь себя.

Доброта в его голосе почти добила меня. Я чувствовала, как подступают слезы, и тут, само собой, обнаружилась Холли. Не знаю, как долго она наблюдала за нами. Могла бы прервать сеанс, скомандовав «Поехали!». Но чтобы она видела, как я плачу, стоя вплотную к мужчине, держащему в руке веер из куриных перьев – тьфу! Не знаю, что я об этом думала, но окончания этого определенно никогда не услышу. Она непоколебимо верила в то, что только мысли определяют жизнь, которую ты заслуживаешь, но я знала, что разговоры о тотемных животных – это чересчур. Если она не понимала, почему Кэти так привязана к Арахису, где уж ей было понять, что призрачный олень хочет помочь мне постоять за себя? Возможно, я в нем нуждалась, но я не собиралась позволять Холли издеваться над моим, пусть даже фальшивым, тотемным оленем.

И тут на лице Холли появилась знаменитая ухмылка.

– Ну разве Марвин не чудо?

Саммер ворвалась в комнату – волосы светлые, кожа блестит. Вот оно, сладостное спасение.

Я вытерла глаза.

– Хорошо, спасибо, – пробормотала я Марвину, надеясь захлопнуть свою духовную дверь.

Саммер закинула сумку на тонюсенькое плечико, и папка с документами на кемпер исчезла из поля зрения. Шанс освободиться от нее был профукан.

– Слезы – это нормально, – убежденно произнес Марвин. – Порой люди смеются или злятся. Здесь все нормально.

Я кивнула, украдкой взглянув на Холли, которой удавалось одним движением брови выразить скептицизм, нетерпение и властность. Стыдясь того, что я нуждаюсь в ее одобрении и в то же время даю ей еще одну причину меня отвергнуть, я поникла от несправедливости.

Марвин этого не видел. Возможно, человеку, общающемуся с фантомами, нет дела до шумных полтергейстов в человеческом обличье? Он продолжал:

– Чтобы пояснить, скажу так. Если зарыться в песок и отдать негативные мысли земле, можно открыть в себе новое видение.

– В песок? В смысле, по шею?

– Можно лежа на спине. Завернувшись в простыню.

– Ну у нас на это не будет времени, – перебила Холли.

Марвин не повернулся, но заговорил с Холли:

– И очень жаль, потому что ты могла бы освободиться, и тогда твое внутреннее солнце воссияло бы. На кого ты злишься, Холли? Ты хоть знаешь?

На меня, хотела сказать я. Она злится на меня, а я ужасно боюсь узнать, что такого сделала, потому что вдруг я это заслужила и не смогу исправить? И еще я бы добавила: Поэтому я не стану говорить об этом.

Марвин взглянул на меня, словно услышал мои мысли. Он сунул мне в руку визитку и сказал:

– Поговори со своим внутренним оленем. В ближайшие дни тебе понадобится помощь.

Фраза про помощь навела меня на раздумья: И на что это будет похоже? Попросить о помощи и получить ее.

Я повернулась, чтобы вслед за Холли и Саммер идти к машине, но остановилась и сказала Марвину так, чтобы другие не услышали:

– Мой отец. Он отчитывал меня, а потом говорил: «Это твой шанс, Сэмми. Говори все, что хочешь сказать». Если у меня не было слов наготове, он орал: «Говори!» Мама касалась моего плеча, напоминая, что мои слова только усугубят ситуацию.

Будучи профи, способным к эмпатии, Марвин не выказал дежурного участия. Вместо этого он сказал:

– Отстойно думать, что тебе приходится преодолевать заботливое приспособленчество матери, тогда как проблемой был твой отец.

Меня воспитывал отец, который при столкновении с антагонистом вставал на дыбы и атаковал. В отличие от мамы он не улыбался и не молчал. Он теснил, запугивал, громил.

Как-то раз он принял нетипичное для себя решение и заплатил подрядчику за то, чтобы у нас на заднем дворе положили сланцевую плитку. Изо дня в день к нам заваливалась разношерстная компания, которую мы с мамой называли пиратами. Они приходили, когда бригадира не было, – травили байки, курили, клали пару плиток и шли обедать. Они были как мятежные матросы на суше, валяющие дурака.

Через неделю, когда дворик был почти готов, мама пошутила за ужином, что угостит их лаймами, а то еще цингой заболеют.

Позже тем же вечером я услышала, как отец говорит по телефону с владельцем компании.

– Если вы нанимаете волонтеров из «Старших братьев Америки», дело ваше, но работа должна быть сделана идеально.

Он захлопнул дверь своего кабинета, и мне стало жаль человека, с которым он разговаривал по телефону.

Несколько дней спустя я стояла у открытого окна, на котором висела прозрачная занавеска в горошек.

– Неприемлемо. Из рук вон. Как вы намерены это исправить?

Его собеседник пытался объяснить, задать вопрос, оправдаться.

– Вы – жертва, – орал отец, уничтожая все попытки аргументации, подобно газонокосилке, проехавшей по рудбекиям, которые посадила мама. Отец выворачивал слова подрядчика наизнанку – у того побелела челюсть, а на виске забилась жилка. Даже я в свои пятнадцать лет понимала, что он был вне себя от гнева.

Отец покачал головой и сказал:

– Вы просто не понимаете.

Так же он говорил мне, когда я пыталась ему объяснить, что не хочу заниматься бухучетом, изучать программирование или играть в гольф. Что я хочу помогать больным, может быть, стану медсестрой, а заключать сделки на поле для гольфа – это не мое. Он скрежетал зубами, отметал мои возражения и с горьким презрением говорил:

– Ты просто не понимаешь, Саманта. И никогда не поймешь.

Этого было достаточно, чтобы он разошелся на час. Одна фраза, сказанная мной в свою защиту, – и следовала часовая нотация, которая начиналась со слова «идиотка».

Подрядчик совершил серьезную ошибку, когда сказал:

– Мне жаль, что вы недовольны нашей работой.

Отец посмотрел ему прямо в глаза и сказал:

– Жаль? А толку-то мне от этого? Какая мне польза от ваших извинений?

Когда я стояла у окна и смотрела, сзади подошла мама и сказала мне на ухо:

– Не стоит наблюдать за ними. У нас таких сцен предостаточно.

Она погладила меня по спине.

– Почему с ним так трудно, мама?

– Его отец был строг с ним. Он был очень требовательным. Твой папа намного лучше, чем его отец.

Я еще раз взглянула на отца. В этот момент он увидел, что я наблюдаю, как он издевается над этим человеком. Я приросла к месту. Я старалась остаться незамеченной, чтобы его гнев не обратился на меня.

Он не смутился и не устыдился того, что дочь стала свидетельницей выволочки, имевшей место прямо под окном ее спальни – напротив, он хитро ухмыльнулся мне, как будто я была соучастницей этого акта доминирования. Как будто он был моим наставником в искусстве запугивания.

Подрядчик проследил за взглядом отца и увидел меня. Его негодование сменилось жалостью. Человек, на которого кричал отец, пожалел меня.

Позже той ночью я ворочалась с боку на бок, пытаясь уснуть, а потом меня вырвало. Я закрыла окно, в комнате было душно. Мама убрала назад мои волосы и спросила:

– Может, ты что-то съела?

Меня вырвало ужином – жареной курицей и вишневым мороженым. Это были мои любимые блюда, которые мама приготовила в качестве компенсации за трудного отца. За столом он потчевал нас рассказами о своих жестких деловых отношениях.

– Надо дать понять, кто главный. Людям приходится объяснять, чего они сами не видят. – Он посмотрел на меня. – Не все такие умные, как мы. Люди – рабочий скот, потому что ничего другого делать не могут.

Отец моей лучшей подруги был врачом в Индии, но в Висконсине вынужден был работать в техобслуживании на фабрике Оскара Майера. Мне вспомнился ее добрый отец, его смуглая кожа, мягкие руки, на которых как минимум один ноготь всегда был черным, потому что он травмировал его на работе в механическом цеху.

Я последний раз рыгнула в унитаз, наблюдая за тем, как остатки ужина исчезают в его темной глубине, с моей нижней губы стекала желтая желчь.

– Ну, ну. Моя хорошая. Выплюнь все. До конца.

Когда мама подоткнула мне одеяло, я спросила:

– Как ты терпишь его, мама?

Она положила руку мне на лоб, но я не ощутила прохлады и комфорта, ее рука показалась мне липкой и тяжелой. Я пошевелилась, и она убрала ее.

– Я слушаю, а мыслями ухожу далеко. Я думаю о том, каким добрым он может быть. Как сильно я люблю тебя. Я готовлю его любимые блюда. Я считаю дни.

Помнится, я хотела спросить, при чем тут счет.

– Перевернись, дорогая. Я помассирую тебе спину и подую на шею.

Она знала, как я люблю, когда прохладный ветерок обдувает шею. Как мне хочется спать и отгородиться от жесткости, царящей в мире и в нашем доме. Я уткнулась лицом в прохладную подушку и почувствовала, как она подняла мне волосы. Прохладная струя воздуха обдула мне затылок. Я вздохнула.

Я почти провалилась в сон, как бывало всегда, когда меня утешала мама, но тут моя кошечка-мать прошептала:

– Его отец скончался от сердечного приступа в пятьдесят один год.

Моему отцу тогда было пятьдесят. На следующий год он умер.

Это воспоминание мелькнуло в моем мозгу за считаные секунды, и одновременно до меня дошло, что все смотрят на меня.

– Живее, Сэм. Нам надо ехать! – позвала Холли, которая уже сидела в кемпере.

Мне хотелось защитить маму.

– Нет. Мама – она была потрясающая.

Мой разум изо всех сил старался удержать в памяти ее ласковое прикосновение, сохранить ее любовь незапятнанной.

– Подумай вот о чем, – мягко сказал Марвин. – Говорить – значит выказать страсть. Может, тебе стоит проявить страсть к себе.

Проявить страсть к себе – последнее, что могло бы прийти мне в голову в этой поездке.

Глава 12

Речь не о моей подруге

– Что это было? – прошипела мне на ухо Холли. – Ты все это время рассказывала этому типу, как со мной трудно?

Она схватила меня за локоть, но я вырвалась.

– Отвали, – сказала я. Так Кэти говорила Арахису, когда он набрасывался на посетителя.

– Почему он так про меня сказал? Ты сказала ему, что я закрытая?

– Понимаю, это шокирует, что свой первый сеанс у шамана я говорила не о тебе, но это так. Должно быть, он что-то почерпнул из твоего энергетического поля, – сказала я, едва скрывая раздражение. – Ты ведь не из тех, кто держит недовольство при себе.

– Вот уж не думала, что ты веришь в духов, – усмехнулась Холли.

– Почему бы нет? Считаешь, я не могу приехать в Калифорнию и заняться духовными практиками, как все остальные?

– Мне вот что интересно: как ты сможешь проникнуть в суть вещей, если зациклена на том, какой трудный человек— твоя подруга Холли?

– В эфире «Последние известия», Холли. Общаясь с людьми, я не всякий раз говорю о тебе.

– А это тебе «Последние известия», Сэмми. Похоже, что всякий. Сначала Саммер отпускала разные комментарии в аэропорту, затем вы двое, сидя впереди, перешучивались. А теперь этот тип.

Отрицать что-либо не имело смысла. Она уже все для себя решила. Мне хотелось сохранить чувство умиротворения, которое было со мной несколько минут назад, но вся обретенная безмятежность улетучилась.

– Как скажешь, Холли. Тебе виднее.

Я повернулась к кемперу.

– Не смей уходить.

Я подняла руку.

– У меня нет на тебя сил. Давай мы просто не будем разговаривать.

Она что-то пробормотала, и тут Саммер пронеслась мимо нас с воплем:

– Чур, я за стрелка`![8]

Она прыгнула на пассажирское сиденье, а это значило, что настала моя очередь ехать сзади. И слава богу, потому что мне требовалось немного побыть в одиночестве.

– Саммер, – сказала Холли, – мы больше не будем отклоняться от курса из-за твоих несанкционированных пит-стопов. Ты должна остаться здесь, у своего друга.

– Чтобы вы тут поубивали друг друга? Дудки! Мне такой камень на духовной совести не нужен. Залезай, – сказала она и указала на водительское место.

Я расположилась на заднем сиденье, утреннее солнце просачивалось сквозь тонкие жалюзи. Я провела рукой по мягкой овчине. Мне хотелось залезть в телефон, почитать новости, поболтать с дочерью, узнать, как она себя чувствует. Слушать разговор Холли и Саммер не хотелось. Не хотелось думать о том, где мы с Холли ошиблись. Все, чего мне хотелось, – это лечь и подумать над словами Марвина о том, что Джефф ушел, но мой отец выкрикивает инструкции из великого потустороннего мира.

Телефон загудел.

БДРЮ: Как шаман?

С тех пор как мы с Брю-Дрю вступили в переписку, я начала понимать ценность необременительных текстовых разговоров, в которых нет нужды интерпретировать язык тела и при желании можно прерваться на полуслове. Черт, можно напечатать «щас буду», и получится, будто время остановилось. Здесь невозможно накричать, схватить за руку, потребовать внимания. Конечно, можно позвонить, но отвечать вы не обязаны. Прямо на экране есть кнопка «игнорировать». То, что одно поколение считало грубым, для другого стало приемлемым, магическим прикосновением к плоскому экрану.

Я: Потрясающе.

БДРЮ: Во как? Избавилась от всех болячек?

Я: Нет. Холли все еще здесь.

В текстовых сообщениях есть еще один классный момент. Это идеальный формат для человека, который резко парирует, но в устном разговоре так же быстро спохватывается и позже сожалеет о сказанном. Конфиденциальность эсэмэс, исключающая возможность того, что кто-то подслушает, развязывала мне язык.

Не у одной Холли оперативно срабатывали мозги, когда их правильно стимулировали. Разница между нами заключалась не в том, что я не знала, как отвечать. Главное отличие заключалось в том, что Холли позволяла себе говорить все, что взбредет ей в голову, а я держала рот на замке. Благодаря этому в целом я считалась более приятной в общении, чем Холли. Но я чувствовала, что за много лет такой жизни где-то внутри меня скопился резервуар невысказанных возражений, который вот-вот взорвется. Возможно, когда-нибудь в далеком будущем мне сделают операцию на головном мозге. Нейрохирург вскроет образование в лобной доле, и оттуда с громкими воплями посыплются все мои язвительные реплики. Я представила, как шевелюра у хирурга встанет дыбом, что, разумеется, глупо, потому что они носят шапочки.

Переписка с Дрю что-то смягчила внутри меня. Дала эмоциональный выход, которого у меня до сих пор не было.

БДРЮ: Ха-ха. Но серьезно. Что ты узнала?

Ему интересно? Или это вежливость? Поддерживает беседу?

Это еще одна особенность текстового общения. «Плоскую» эмоцию можно интерпретировать как угодно. А после можно забыть, потому что разговор был пустым. Это придавало мне храбрости, которой я никогда не чувствовала, общаясь лицом к лицу. Я решила, что Дрю проявляет искренний интерес, и, снова воспрянув, начала с предыстории.

Я: Я была замужем. Муж умер до рождения дочери, восемнадцать лет назад.

БДРЮ: Мне очень жаль.

Первой типичной реакцией на мою историю было сострадание, за которым следовал спектр сопроводительных комментариев, начиная от «Он в лучшем мире» и заканчивая «Блин, вот это облом». Когда продолжения не последовало, я ответила.

Я: Спасибо.

БДРЮ: Должно быть, тебе пришлось очень тяжело. Как ты справилась?

Ну и ну, канонически правильный ответ. Это значит, следует хорошенько подумать над тем, что говорить дальше. Можно отшутиться, сказав: Пила вино. Или чуть серьезнее: Прошла курс терапии. Или загнуть в стиле поздравительных открыток: Дочь придала смысл моей жизни. Любой из этих ответов мог сгодиться и был отчасти верным, потому что на пути выживания я использовала все три способа.

Я дотронулась до экрана и напечатала: «Я построила стену». Стерла. Он так мил, что следит за состоянием Кэти. Разве он не заслуживает правды? Знала ли я эту правду? Правда была пазлом, который обретал смысл только в том случае, когда все кусочки лежали на столе, и первым таким кусочком был мой отец. Я зависла.

Я: Каким временем располагаешь? Ха-ха.

БДРЮ: У меня его уйма. Только что отдежурил. Зависаю с лучшим другом – кофе. Расскажи мне все.

Кемпер налетел на выбоину, его тряхнуло. Это был его аналог осторожного восторга, который испытала я, чувствуя к себе интерес. Я чуть не уронила телефон.

– Уиии! – завопила Саммер.

Я: Это сложно.

БДРЮ: Выкладывай.

Тогда ладно. Расстояние в интернете и искренность Дрю способствовали откровенности.

Я: Когда Джефф умер, мы остались почти совсем одни. Без семьи, на которую можно было бы опереться. Без финансовой или иной помощи.

БДРЮ: Вот засада.

Его ответ вызвал у меня улыбку, потому что да, ситуация была аховая. И потом, это была такая типично мужская реакция.

Я: Пока дочь росла, я по большей части нас вытаскивала из дерьма. Об этом мало кто знает.

БДРЮ: Знакомая история.

Его понимающее отношение удивило меня. Мне захотелось узнать больше.

Я: По собственному опыту?

БДРЮ: Люди любят судить.

Если у нас с Дрю наклевывалась дружба – нечто большее? – может, мне следовало быть честной? Построить дружбу на правде? Но в чем заключалась эта правда? Должна ли я рассказать ему о том, как Джефф отбил у меня желание доверять кому-либо? Как мои представления о долгой и счастливой жизни были уничтожены настолько, что меня не увлекала перспектива просто встретиться за кофе с новым человеком? Или мне следует сказать ему всю правду? У меня не хватило сил самой выбраться из скверной ситуации. А рассчитывать на то, что смерть снова спасет меня, не приходится.

Я: Правда в том, что я вышла замуж слишком рано. Я часто чувствовала себя в ловушке.

Я отправила сообщение слишком поспешно. Кемпер заскрипел. Я ждала, пульс участился. Он мог ответить по-разному. Мог назвать меня жестокой или прислать «ой!». Мог исчезнуть и вообще прекратить со мной общаться. Вместо этого он написал:

БДРЮ: Люди женятся по самым разным причинам. Я начал задаваться вопросом, все ли из них являются вескими.

Я выдохнула.

Я: Да. Я тоже.

Я бы дала ему секунду на разъяснение. А потом подумала: «Какого хрена?»

Я: А ты?

Мне казалось, этого достаточно. Он мог продолжить или остановиться. Я снова затаила дыхание. Ожидание сообщения может быть столь же волнующим, как просмотр фильма, в котором герою предстоит спасти мир от инопланетян.

БДРЮ: Я женился, потому что моей жене нужно было остаться в стране. Она канадка. Длинная история.

Я начала было печатать: «Ух ты», но он прислал еще одно эсэмэс.

БДРЮ: Телефонный звонок.

Я: Нечестно.

И он отключился.

Я перечитала свои сообщения. Все правда, но это была древняя история. Почему я не могла ее преодолеть? При мысли о новых отношениях я начинала нервничать, чувствовать не приятное волнение, а ловушку, безнадегу, но что-то происходило. Дверь приоткрылась, и новые откровения проникали в нее с тревожной скоростью. Но если я собиралась осуществить это путешествие и при этом не закрыть дверь и по возвращении домой не вдыхать старый спертый воздух однообразия, мне предстояло поработать.

Но сейчас, когда в моих легких был свежий воздух, я вряд ли смогла бы вернуться.

Глава 13

Не обзываться

Внутренности кемпера подлатали, но кости и суставы у него остались старыми. Неровная мостовая или пробоина в асфальте отдавались в нем скрипучей дрожью, точно весь он состоял из ржавых пружин. Если колеса пересекали сплошую полосу у обочины и двигались по краю шоссе, я затаивала дыхание, опасаясь, что мы свалимся в кювет.

Мне представлялись десятки аварий, которые довелось увидеть за многие годы, – грузовики, потерявшие равновесие и опрокинувшиеся на разделительную полосу, фургоны, упавшие на бок, толстые, как тюлени на берегу, неспособные принять вертикальное положение. Холли всегда водила быстрее меня, она все делала так, точно у нее горели сроки.

Я рискнула посмотреть вперед. Саммер сидела, скрестив ноги, положив запястья на колени, в позе для медитации: спина прямая, подбородок приподнят, глаза закрыты. Холли вперила взгляд в лобовое стекло и сказала:

– Угу. Хорошо.

На ней были наушники, она разговаривала по телефону.

– Дорогая, – сказала она голосом Милой Холли. – На этот раз никаких схваток, так? – Она сделала паузу.

Судя по отражению в зеркале заднего вида, она была напугана. У нее было такое выражение лица и такой тон голоса, что я затаила дыхание. Я ловила каждое слово.

– Что сказал врач? – Жаль, я не слышала ответ Роузи. – Мы тут успеваем, милая. Мы скоро будем дома.

Холли коснулась лица, вытерла глаза.

Я чуть не дотронулась до ее плеча, желая ободрить. Она подняла бы меня на смех, отмахнулась, поэтому я оставила утешения при себе. И потом, откуда мне было знать, насколько тяжело все дается Роузи и Холли? Я залетела, очень легко перенесла беременность и роды. Холли обязательно поставила бы это мне на вид, как будто это еще одно благословение, которого я не заслужила. То, что зачатие было случайным, никак не умаляло мою любовь к дочери, и это в очередной раз вызвало бы во мне негодование. Как бы моя дочь ни появилась на свет, я была безмерно этому счастлива.

У меня загудел телефон – Мэдди прислала сообщение, точно знала, что меня обуревают материнские чувства.

МЭДДИ: Мам, с практикой справляюсь. Но дети! Им нужно приготовить ужин. Не знаю, что сделать. Еще я случайно накормила Лидди молочным шоколадом, и у нее все утро был понос. Я ужасная няня

Я подкинула ей несколько идей простых блюд. Утешила в связи с «косяком» и отправила ссылку на список продуктов со скрытой лактозой. Решая проблемы Мэдди, я с головой ушла в роль матери. Но потом она написала:

МЭДДИ: Окей. Позже, мам. Люблю тебя

Она отключилась, и я снова осталась наедине со своими мыслями, сидя в кемпере, двигавшемся бог знает где. От детей никакой отдачи. Нет бы спросить: «Как поездка?» Или «Ты хорошо проводишь время?» Но этих пунктов нет в родительском договоре. Родители раз за разом поддерживают ребенка, и он мог бы в кои-то веки ответить им тем же. Обычно я не замечаю таких вещей, но, слушая, как Холли разговаривает с Роузи, наблюдая за самоуверенной Саммер на пассажирском сиденье этого катящегося ржавого чайника, я почему-то чувствовала себя одинокой. Я поняла, что это чувство сопровождает меня по жизни, и мои плечи поникли.

Мне на ум пришли мамы приятелей Мэдди. Чаще всего они с крайним раздражением отзывались о мужьях.

Среди них была Женевьева Поуст и ее супруг Джим. Когда на ярмарку домашней выпечки в пользу команды по плаванию Джимбо забыл принести семислойные батончики, которые Женевьева по отдельности упаковала и указала цену, она сказала:

– Чего вы хотите? От сверчка мужчину отделяет одна хромосома.

По выражению лица этой женщины было ясно, что она не шутит.

И когда мужа Мелиссы Трентон, маркетолога, сократили в связи с упразднением должности и он в третий раз остался без работы, досада Мелиссы была неподдельной.

– Слушайте, будь у меня возможность его упразднить, я бы, блин, сделала это, не задумываясь, и заменила бы дроном. Дрон, по крайней мере, шевелится, когда жмешь на кнопку. Хочется иметь в хозяйстве хоть что-то исправно функционирующее.

Сколько раз я переживала внутренний конфликт в связи с тем, что я мать-одиночка, столько же раз я испытывала облегчение. Когда ты одна и что-то идет не так, кроме себя, винить некого – обвинения сокращаются вдвое, потому что никто не косится на тебя с неодобрением. Ты сама виновата во всех ошибках.

Я вспомнила слова шамана, подумала, есть ли в них какая-то мудрость, и, начав гуглить, стремительно полетела в электронную «кроличью нору». Час прошел в напряженных изысканиях, а потом я просмотрела историю поисков.

Шаманы настоящие?

Тотемные животные и вы

Животные, спасшие людям жизни

Шесть удивительных фактов о животных и раке

Последствия для здоровья, если собака спит в вашей постели

Девять вещей, которые есть в спальнях счастливых здоровых людей

Лучшие летние секс-игрушки

Почему все ненавидят Гвинет Пэлтроу?

Я закрыла глаза, отдаваясь во власть своего расстройства, а когда проснулась, мы были в Юте.

За пыльными окнами кемпера простиралось открытое пространство. Скалы розовых и оранжевых оттенков пестрели неряшливыми кустами и слоистым камнем. Ландшафт казался громадным именинным тортом, который выпекали на палящем солнце, потом он засох и окаменел. Местами виднелись деревянные лачуги, напоминавшие о вестернах, снимавшихся в этих краях десятилетия назад.

Пока я гуглила, читала и спала, Саммер взяла управление кемпером на себя, а Холли свернулась калачиком на пассажирском сиденье. Я слышала ее тяжелое дыхание – несмотря на тесноту, она крепко спала. Я протиснулась между сиденьями и тихо заговорила с Саммер.

– Близко уже?

Саммер послала мне поверх плеча воздушный поцелуй.

– Доброе утро, Принцесса Засоня.

– Я скорее гном Соня.

– По-моему, его звали Копуша. У меня в сумке есть комбуча. Глотни-ка.

От ее милого приветствия и предложения у меня потеплело на сердце. Я сжала плечо Саммер и сказала:

– Здорово, что ты с нами.

Саммер прижалась щекой к моей руке, лежащей у нее на плече.

– Знаю, что ты мне рада. Чего не скажешь о твоей родственной душе.

– Это она-то моя родственная душа? – рассмея- лась я.

Саммер выразительно округлила глаза.

– Вы двое, может, действуете друг другу на нервы, но отрицать вашу связь невозможно. Вы два сапога пара.

– Вряд ли это выражение имеет тот смысл, который ты подразумеваешь.

– О, я отлично знаю, какой у него смысл.

– Давно Холли спит?

– Видишь, как вы заботитесь друг о друге? Вы две – лучший тип женщин.

Она сглотнула, и кончик ее носа покраснел.

– Саммер?

Она отмахнулась от меня.

– Спит, а сколько – не важно. К моменту воссоединения с Арахисом вы обе будете в лучшем виде. Холли позвонила в «Пристанище». Нас ждут.

– Она такая предусмотрительная. Такая организованная. Это следовало сделать мне.

– У тебя уйма дел – следить за состоянием лучшей подруги, заботиться о дочери, исцеляться от прошлого. Еще есть мужчина, с которым ты переписываешься. – Она поймала мой взгляд в зеркале заднего вида и выразительно пошевелила бровями. – Что это за тема?

– Это ты все с ауры считываешь?

Ее проницательность поражала.

– Нет, дорогуша. Пока ты спала, я порылась в твоем телефоне. Ты бы пароль поставила. Могу показать, как это делается. Придумаем код, который даже ты не забудешь.

– Ну, ты даешь! – Но вообще-то мне было все равно. Какие у меня тайны? – Я помню свои пароли. А телефон не защищен, потому что мне скрывать нечего.

– Все так думают, но когда неприкосновенность частной жизни полетит ко всем чертям и за нами придут фашисты, ты пожалеешь, что на телефоне нет пароля.

Я взглянула через грязное лобовое стекло на высохший, но красочный ландшафт и сказала:

– Не знаю, что на это ответить.

– Поверь моему опыту. Когда на Кочелла-фест всплыло видео со мной и итальянской порнозвездой в главных ролях, я поняла, насколько прикосновенна наша частная жизнь. Тебе надо удалить из «облака» все фотографии.

Слово «облако» она обозначила воздушными кавычками, точно это было нечто нереальное.

– У тебя на телефоне была порнушка?

– Нет, кто-то снимал ее через дырку в гостиничном номере в Вегасе.

– И видео не лежало в облачном хранилище твоего телефона?

– Нет. При чем здесь это? Сэм, тебе нужно кое-что исправить вместе со своим внутренним оленем.

– О чем мы говорим?

– Ох, Сэм.

Она вздохнула, как будто была моим родителем гораздо дольше, чем ей хотелось признавать.

Разговаривать с Саммер было все равно что слушать «Бесконечную песенку» девочек-скаутов. На первый взгляд, в зацикленности был смысл, но в то же время – безумие. Я бы попыталась вникнуть в этот разговор, но прямо у подножия обрыва, похожего на поднятую голову питона, над пустыней возвышалась вывеска «Пристанище Лучших Друзей». Саммер крутанула руль влево, и кемпер ударился о бордюр. Каким-то чудом мы не опрокинулись и не пошли юзом. В днище полетели камни, и Холли проснулась от виляния машины и шума.

Я услышала, как она сонно пробормотала:

– Какого черта?

Пока она спала, я могла расслабиться, но сейчас наступала следующая фаза, когда требовалось держать ухо востро и не впадать в спячку.

Я много чего ожидала увидеть по прибытии в «Пристанище», но реальность намного превзошла мое воображение. Даже рассматривая фотографии, я совсем не так представляла себе приют для животных. В нем не было ничего хиппарского – шалашей и кормушек, разбросанных по полям. Вдоль дорожки, ведущей к центру, стояли аккуратные домики, размещались стоянки для кемпинга и парковки автодомов. За белой изгородью на большом зеленом поле паслись лошади, а сверху, точно зонтиком, все это прикрывало бескрайнее синее небо. Преодолев пару сотен метров, кемпер остановился у подножия утеса, где располагался информационный центр «При- станища».

– Я совсем не так себе это представляла, – сказала Холли с ноткой удивления в голосе.

– Я тоже. Это потрясающе.

– Изумительно, верно? – сказала Саммер.

– Ты здесь уже бывала? – спросила я.

– Нет. До встречи с вами, девочки, я о нем даже не слышала.

Я покачала головой.

– Кругом такой порядок. Все так организовано. Я думала, что будет огромное поле с собаками, и нам придется несколько часов искать Арахиса.

– Честно говоря, я тоже, – пожала плечами Холли.

– Девочки, это бред. Смешать животных, и чтобы они носились повсюду? Да они поубивали бы друг друга. Распространяли инфекцию и размножались.

– Мне казалось, ты ничего не знаешь об этом месте.

Я посмотрела на Саммер.

– Не знаю, – сказала Саммер.

Она поставила кемпер на стоянку, открыла дверь и соскользнула с сиденья.

Холли взглянула на меня и закатила глаза.

Сердце у меня затрепетало. Что это было – случайность, побочный эффект пробуждения, когда ее усики, реагирующие на раздражители, еще не успели настроиться и сфокусироваться на мне? Или это момент сближения, как бывает с людьми, пережившими трудности и нашедшими повод для смеха, или с солдатами из одного взвода, которые прежде ненавидели друг друга, но объединяются, чтобы спасти положение?

– У меня от вас обеих голова идет кругом, – сказала Холли, и мое солдатское сердце разорвалось пополам.

Мне хотелось тут же тормознуть мои чувства, придержать их и сказать: «Нет, не делай этого. В конце тебе будет больно, и ничего больше». Но рядом с Холли я снова ощущала свободу, которую чувствовала в колледже, восхищалась ее неистовостью и сама хотела быть такой же.

– Саммер, я посмотрела твою страницу на IMDb, как ты и советовала. Два года назад у вас был спецвыпуск, посвященный «Пристанищу». Там есть твоя фотография с огромным попугаем на голове, – сказала Холли.

– А, да, – сказала Саммер, захлопывая дверь кемпера. – Я запамятовала. Мы надеялись заменить им порно.

Я перелезла на переднее сиденье и вышла через пассажирскую дверь следом за Холли.

– Саммер, – раздраженно сказала я, – может, будешь с нами честнее? В том смысле, что ты нам обязана, я так считаю.

– Девочки, я – натура творческая. Правда – гибкое понятие.

– Это не так.

– Я привезла вас сюда, так? Я считаю, что это вы мне слегка обязаны. Но можем повременить с расчетами. Лично я иду в свинарник. У меня там старый кавалер, который, если помнится, умеет обращаться с дамой.

Я смотрела, как Саммер уходит. Она еще ночью переоделась: вместо белых джинсов и туфель на платформе теперь на ней была юбка-макси и шлепанцы. Она заплела две косы и со стороны казалась восьмиклассницей, не достигшей пубертата. Это было мило.

– Ты хоть раз видела, как она ест?

– Нет, – сказала Холли, – вероятно, трескает что-нибудь из своего заплечного мешка. Не удивлюсь, если у нее там месячный запас бэнто[9].

– Возможно, – неуверенно сказала я. – Я беспокоюсь за нее.

– Не стоит. Саммер позаботится о Саммер.

Было здорово стоять на мелком гравии, не ощущать покачивания кемпера и рычания двигателя под сиденьями. Каньон выглядел фотогенично, точно мы стояли перед зеленым экраном, на который накладывали изображение идеального пейзажа Юты при идеальной погоде. Я потянулась и сказала:

– Какие планы?

– Это не ограбление, Саманта. Мы заходим внутрь и спрашиваем, где размещаются собаки. Говорим, что приехали за псом, и, вероятно, подписываем бумаги. Затем, если все идет хорошо, забираем его и уезжаем.

– А Саммер?

– Она пусть здесь остается. Документы на машину и страховку я выкрала, когда она думала, что я сплю.

– Ты это сделала?

– Ну кто-то должен был.

– И мы просто уедем и бросим ее?

– Хочешь пропахать вместе с ней без малого четыре тысячи километров? Кто знает, что ей в голову взбредет.

Да. Да, мне этого хотелось. Я не была готова остаться наедине с Холли. А Саммер мне нравилась. Вот и все. В каком-то смысле Холли казалась более чужой. Моя Холли спала в пестрой футболке с кошками. Она часто носила джинсы и шла на занятия без лифчика, не накрашенная, собрав волосы в хвост. Я искала в ее лице приметы моей некогда задорной подруги. Она стала стройнее, угловатее и носила бледно-желтую блузку на пуговицах. Эта строгая особа была мне незнакома. У этой женщины не было чувства юмора.

– Холли, мы не можем вот так бросить ее здесь.

– А я думаю, Саманта, можем. Что она вообще делает в нашей компании? У нее что, нет известных друзей, которым она может досаждать? Она непредсказуема и, возможно, нестабильна. Все эти ароматические масла и мази, которыми она вечно натирается, – это, наверное, галлюциногены.

– Ты рассуждаешь как моя бабушка. Она просто кажется потерянной.

Холли пригладила волосы, что было равносильно снятию серег перед потасовкой в баре в стиле кантри-вестерн.

– Потерянной, как ты, Сэм? С ней ты чувствуешь себя лучше?

– Вау, Холли.

Я отшатнулась. Это получилось непроизвольно.

– Признайся, Сэм. Тебе тошно при мысли оказаться со мной в одном пространстве. Ты предпочла бы компанию этой ходячей катастрофы.

Я стиснула руки, чтобы не тряслись от разочарования. Конечно, она была права. Ей всегда удавалось раскусить меня – и снова подступила печаль.

– Может, Саммер и ходячая катастрофа, но, по крайней мере, она не такая…

Злая? Жесткая? Серьезная? На мгновение я замялась. Следующее слово могло навсегда изменить наши отношения. Если я собираюсь навесить ярлык на Холли, лучше быть осмотрительной, потому что как только слово будет произнесено, она никогда не даст мне о нем забыть.

В тишине я услышала позади себя голос Саммер:

– Не обзываться. Мусор не бросать. Старое не поминать. Не забывайте правила. И, Холли, перестань расставлять ловушки для Саманты, используя меня в качестве приманки. Она не такая сильная, как кажется.

Яркое солнце Юты высветило морщины на серьезном лице Саммер. Морщины, которые возникли, как у всех нас, смертных, из смеси радости, печали и поражения. Меня, точно катапультой, выбросило в детство, на школьную площадку, и я снова ощутила боль от слов девочек, которые говорили, что джинсы у меня коротковаты, а «колесо» получается отстойно.

Она посмотрела на нас обеих.

– Я вернулась за солнечными очками. Здешнее солнце – жесть.

Уходя, она достала из сумки папку с документами на машину и страховкой и подняла ее прямо над головой, держа мускулистой рукой. Это был достойный щелчок по носу юридической пташки, и мне подумалось: «Очко в пользу Саммер».

– Черт. Ну и шельма, – сказала Холли. – Как думаешь, она много слышала?

– Какая разница, Холли? Зато я все слышала.

Глава 14

Отвергни, прежде чем тебя отвергнут

Холли и я, с насупившимися послебатальными лицами, стояли в информационном центре, расположенном в центре Каньона Ангела, возможно, самого милосердного места в мире. Словно в подтверждение нашей мелочной сущности, сотрудник вел через сувенирный магазин белую короткошерстную собаку, у которой не было передней лапы. Посетители останавливались и гладили неопрятное животное, точно оно было знаме- нитостью.

«Лучшие друзья» – хорошо отлаженная машина. Стоило объяснить цель приезда, и нас радушно приняли, проинформировали и доставили до места. Арахис, как выяснилось, находился в ветеринарной клинике на вершине каньона. Нас провели к микроавтобусу, который курсировал по территории и должен был высадить нас у клиники. Мне хотелось только одного – увидеть Арахиса. Позвонить Кэти по FaceTime. Внимательно рассмотреть цвет ее кожи, самой понять, как у нее дела.

Если мы нуждались в напоминаниях о вздорности наших разногласий, тут они были на каждом шагу. Энтузиасты, основавшие «Пристанище» посреди величественных холмов и долин Юты, начинали дело с минимумом человеческих и финансовых ресурсов. Но у них была миссия – спасать жи- вотных.

– Скандально известные бойцовые собаки Майкла Вика прибыли обрести покой и пройти реабилитацию, – сказал гид, и я удивилась, что никогда раньше не слышала об этом месте. Меня, жительницу Висконсина, привыкшую к равнинным лугам и красным амбарам, ошеломляла неоглядность каньона и неба. Я вдохнула сухой воздух и почувствовала, как с каждым поворотом колес мир становится все больше.

Я предвкушала триумф в поисках Арахиса и поклялась, что не позволю Холли, которая, поминутно глядя на часы, выставила режим жесткого хронометража, по крайней мере в ближайший час действовать мне на нервы. Пока микроавтобус, подпрыгивая, взбирался по грунтовой дороге к вершине каньона, я решила попрактиковаться в технике, которой научилась у социального работника, помогавшего мне после смерти Джеффа. Она объяснила, как в школе Мэдди общаться с родителями-доброхотами, которые лезли ко мне с участием.

– Попробуй повторять фразу, которая не будет звучать так, будто ты что-то объясняешь, защищаешься или оправдываешься, – сказала она. – Если тебя достают, просто скажи: «Спасибо».

– Спасибо, и все? – сказала я с сомнением.

– Попробуй – это работает.

У нее были короткие волосы с седой прядью в челке, очки в тонкой оправе и знающий вид. Ее звали Луиза, и она говорила не спеша.

– Есть фразы и слова, которые полезны в разных случаях. Держи.

Она протянула мне блокнот с опасно острым карандашом и сказала:

– Запиши их, а потом мы попрактикуемся. Готова? Как я уже сказала, «Спасибо» – это раз. Также возьми на заметку: «Все мы разные»; «Приму к сведению»; «Хм-м-м, я об этом подумаю», а если услышишь что-то обидное, говори: «Чеши к барсукам» и больше ничего не добавляй.

– Чеши к барсукам?

– Слушай, необоснованно агрессивный или намеренно дурацкий вопрос или комментарий заслуживает столь же дурацкого ответа.

Я все записала в блокноте, царапая карандашом по белой бумаге – мне всегда нравилось это тактильное ощущение.

– Ну что, готова?

Я кивнула.

– Итак, Сэм. Тебе стоит заняться бегом. От него здорово худеешь.

Я села прямо и втянула живот.

– Спасибо, – неуверенно сказала я. Я пыталась остановить себя, но продолжила: – Раньше я бегала, но потом после нескольких километров у меня стало болеть в боку. Я пошла к врачу, и он сказал, чтобы я сделала перерыв. Бег я забросила, и бок…

Луиза погрозила мне пальцем, и я осеклась.

– Ты оправдываешься.

Я кивнула.

– Хорошо, давай еще раз. На этот раз я справлюсь.

Луиза вошла в образ и сказала:

– Ты мало бываешь на людях, так ведь? Я стараюсь куда-то выбираться хотя бы раз в неделю.

Я сверилась с листком:

– Ну все мы разные.

И, чтобы не развивать эту мысль, я прикусила язык.

Луиза улыбнулась.

– Знаешь, без челки тебе было бы лучше.

Я коснулась лба и покраснела.

Луиза слегка покачала головой и указала на блокнот.

– О, спасибо, – проговорила я.

Мне хотелось объяснить, что челку я ношу из-за шрама, полученного в детстве, но это было бы оправданием. Я сжала губы.

– Пока жива, трахайся направо и налево.

– Чеши к барсукам, – выпалила я, и Луиза, подавшись вперед, сделала жест «дай пять».

Затем она сказала:

– Но это факт. И он относится ко всем.

И я, придерживаясь установки, сказала:

– Хм-м-м.

Так я размышляла, пока микроавтобус поднимался по каньону. Отныне, когда Холли будет говорить: «От тебя, Сэм, у меня голова идет кругом». Я скажу: «Ну все мы разные». Когда она скажет: «Поторапливайся, Сэмми». Я отвечу: «Хм-м-м». Когда Холли скажет: «Хреновой ты была подругой». Я скажу: «Как бы там ни было, мне очень-очень жаль. Я скучаю по тебе» или: «Скажи это барсукам».

При любом раскладе у меня не возникнет желания уползти в нору.

Если в детстве вас учили избегать столкновений любой ценой, вам никогда не светит награда за трудный разговор. Если по мере взросления ситуация сохраняется, это сообщение о том, что трофеи настолько ужасны, настолько безбожно чудовищны, что спор того не стоит. Став взрослым, себя можно разубедить, повсюду найти доказательства того, что это неправда, но ваш внутренний ребенок прячется и шепчет: «А вдруг результат окажется страшнее схватки?»

Как-то вечером мама отправила меня спать. Я слышала, как отец накинулся на нее. Ярость прорывалась в тоне его голоса – это был лай, проникнутый ненавистью.

– Заткнись!

Не скажи она тихим голосом: «Да, ты прав», что было бы дальше?

Что, если?

А если бы ты была на моем месте? Ты бы слушала, завалив хлеборезку.

У небольшого стильного здания микроавтобус остановился, и гид выскочил из него. При мысли о том, что мы вот-вот увидим Арахиса и заберем с собой, у меня от предвкушения вспотели ладони. Должна признаться, что мое беспокойство в связи с этой поездкой отчасти объяснялось неверием в ее успех. Что нам помешает Том или мы не сможем разыскать Арахиса и вернуть Кэти. Что утешать ее мы с Холли будем по отдельности. Не исцелившийся дуэт, порванный пополам пластырь.

Внутри ультрасовременной ветеринарной клиники на самой вершине каньона я поняла, что это было за место. Это был надежный дом для животных, оказавшихся в уязвимом положении. Женщина проводила нас в глубь клиники и сказала:

– Ветеринар скоро подойдет. Арахис на карантине, поэтому погладить его пока нельзя. Но вы можете сами убедиться, что с ним все в порядке, за ним хорошо ухаживают.

Она направила нас к боксу, где за окном из оргстекла на стеганых одеялах спал Арахис.

Меня окатило волной облегчения и радости. Глаза наполнились слезами, я прижалась ладонью к прохладному стеклу, как это делают жены в фильмах на тюремном свидании с мужем. Телефона не было, поэтому я не могла сказать Арахису, что мы справились, мы здесь и заберем его домой.

– Это он? – сказала позади меня Холли. – Ты уверена? Выглядит ужасно.

Надо признать, он совсем не походил на того роскошного Арахиса, которого помнила я. Шерсть ему обкорнали, и по всему телу, где просвечивала розовая кожа, у него шли пятна. На носу виднелась крапчатая родинка в форме сердечка – это была примета Арахиса, известная только его горячим поклон- никам.

– Выглядит не ахти, – кивнула я. – Тома впору убить. Какой мудак.

Я вытерла глаза как раз в тот момент, когда в помещение вошел мужчина.

– Мне сказали, что вы – семья Арахиса. Рад познакомиться. Я Грифф, работаю здесь штатным ветеринаром.

Холли первой пожала ему руку и сказала:

– Не совсем его семья. Мы должны доставить его хозяйке.

– О, значит, вы – транспортные услуги?

Я шагнула вперед, досадуя на Холли и ее безапелляционные манеры, предполагавшие, что всем известно, кто какую роль играет в этом мире.

– Саманта. – Я протянула руку. – Хозяйка – наша лучшая подруга, но она слишком больна и не может сама приехать.

Грифф был примерно моего возраста и очень приятным в общении. Он не вызывал сердцебиения, как Дрю, но, будь Саммер здесь, она бы уличила меня в том, что моя аура засветилась ярче. Это выше моих сил. Встречаясь с людьми, которые излучают тепло, я приободряюсь. Я как ромашка: раскрываю лепестки с приходом солнца.

– Почему он в этом помещении? – спросила Холли. – И когда мы сможем его забрать?

Грифф с улыбкой посмотрел на спящего пса и сказал:

– Арахис поступил к нам в плачевном состоянии. Его поместили в отдельный бокс, чтобы минимизировать возбуждение и понять, что у него с кожей. Мы проявляем предельную осторожность и социализируем собак, только после того как выясним, что они не заразны.

Встревоженная, я спросила:

– Он заразный? Что у него с кожей?

– Он поступил с чесоткой, но, думаю, дело не только в этом. Мы еще разбираемся. Животные реагируют на стресс по-разному. Выпадение шерсти – одна из стресс-реакций.

– У него чесотка? Это что-то вроде чумы? – сказала Холли, отступая от окна.

Я посмотрела на Холли.

– Чесотка – не чума. Ее вызывают клещи, которые роют ходы в коже.

У меня всю жизнь были собаки, пока не появилась Мэдди. Я не была уверена, что смогу выжить с ребенком, не говоря уже о собаке. Я всегда думала, что когда Мэдди уедет в колледж, я опять заведу пса.

– Ходы? – Холли передернуло.

– Если вдуматься, то ничего страшного. Верно ведь?

Я посмотрела на ветеринара, как лучшая ученица, надеясь, что дала правильный ответ.

– Именно так. Надо сделать соскоб кожи и обработать это место скабицидом.

– Скабицидом? – повторила Холли, и Грифф улыбнулся.

Хвост Арахиса шевельнулся, и из-под него выкатился гладкий черный шарик. Это была собачка, похожая на живую, дышащую игрушку.

– О, он не один! – воскликнула Холли.

Она так бурно отреагировала, точно это зомби встал на дыбы и бросился к окну.

– Ради бога, Холли, возьми себя в руки.

– В отличие от Саманты я не настолько люблю животных.

Фраза подразумевала пренебрежение. Точно моя любовь к животным была слабостью. У меня не укладывалось в голове: Холли намекала, что не любит животных, находясь в месте, единственной целью которого на этой земле была забота о животных.

– Держу пари, что, пробыв здесь несколько дней, вы станете думать иначе, – великодушно сказал Грифф.

– Сомневаюсь. Мы сегодня уезжаем.

Ясно, что Холли не нуждалась для самоутверждения во фразах Луизы Хей. Меня всегда интересовало, откуда берется эта ее уверенность в себе. Эта манера Мне плевать, что вы думаете; Я здесь, я раздражена, привыкайте.

Ветеринар скользнул взглядом по нам обеим.

– Извините. Произошло недоразумение. Арахис не может сегодня ехать.

– Нет! Как так? Нам нужно ехать, – сказала я.

– Его здоровье по-прежнему внушает опасения.

– Хорошо, я уверена, что у Кэти есть свой ветеринар. Мы доставим пса домой, и он получит всю необходимую помощь на месте, – сказала Холли.

Я быстро кивнула, соглашаясь.

Услышав это, ветеринар превратился в хладнокровного профессионала-зоозащитника.

– Он должен остаться в карантине, и нам необходимо стабилизировать ситуацию с его диабетом. Стресс влияет на уровень сахара в крови, а в последнее время переживаний у него было через край. С нашей стороны будет безответственным отпустить его.

– Он не на карантине. У него там другая собака.

Классический пример. Только Холли знает все.

– Это Лось. Они поступили вместе.

Лось был крохотным песиком с острой мордочкой и выпученными глазками, похожими на блестящие шарики. Ушки у него были непривычно изогнуты, и это придавало ему сходства с летучей мышью.

– Они сдружились в лос-анджелесском приюте и с тех пор неразлучны. У обоих была чесотка, так что перекрестного заражения не было. Мы пробовали их разлучить, но Арахис всякий раз терял сознание. – Грифф пожал плечами. – В этом прелесть работы с животными. Нет необходимости в социальном работнике, чтобы друзья и братья с сестрами оставались вместе. Можно устанавливать собственные правила.

Мне нравилось, когда кто-то другой ставил Холли на место. Когда кто-то другой сообщал плохие новости, даже если меня от этих новостей тошнило. Я проверила время на телефоне, это было бесполезное движение.

– Нам пора.

– И когда его отпустят?

Холли прохаживалась по кругу с таким видом, точно целью всего сказанного было досадить ей лично, а не благо пса Кэти.

– У Арахиса есть несколько проблем.

Холли остановилась и сказала:

– Хорошо, излагайте. Я запишу. Что за проблемы у этой собаки и о каком сроке идет речь?

Она открыла заметки на телефоне.

– Он получает лечение от чесотки, и обычно хорошие результаты появляются через несколько дней.

– А именно? – насторожилась Холли.

– Он пролечился неделю. Так что, пожалуй, дня три, – сказал Гриффин.

– Хорошо, – сказала я, обдумывая эту информацию. – Три дня здесь, два на дорогу. – Получается, мы вернемся через пять дней.

Это казалось вечностью.

– Что еще?

Холли была полицейским, репортером «Чикаго трибюн» и родителем, объявляющим комендантский час, в одном лице.

– Мне нужны детали.

– Ему давали кортикостероиды для уменьшения зуда. Местами он расцарапал себя до крови, и мы лечили его антибиотиками во избежание инфекции.

Грифф посмотрел на меня, и я кивнула.

Я ждала момента, когда смогу погладить Арахиса, а после написать Кэти, зная, что его проблемы станут ее проблемами. Вместо этого я послала сообщение Дрю.

Я: Арахис не совсем транспортабелен.

БДРЮ: Дождусь, чтобы сказать Кэти. Я сейчас у нее. Она спит.

Он делал то, о чем я просила. Почему же тогда я задумалась и огорчилась? Я покачала головой (Кэти это на пользу), зная, как глупо было с моей стороны на что-то надеяться.

– Он поступил с язвами на лапах, – продолжал Грифф. – Обычное явление при запущенном диабете, и мы их обрабатываем, но в то же время даем ему физическую нагрузку.

Только тут я заметила, что две лапы у Арахиса забинтованы. Одну из них Лось активно облизывал. Я указала на это Гриффину:

– Это нормально, что Лось лижет бинт?

Гриффин посмотрел на псов и по-отечески улыбнулся.

– Попробуйте ему помешать. Он у Арахиса как персональный медбрат. Заботится о его чистоте и подбадривает. Это вдохновляет.

Холли сказала:

– Послушайте, доктор, я понимаю, какое участие вы принимаете в этих собаках, но вот эта принадлежит моей лучшей подруге, и у нее рак. Наша задача – доставить его домой, чтобы они воссоединились. Чем раньше, тем лучше, вы понимаете?

Я была поражена, услышав дрожь в голосе Холли, и внимательно посмотрела ей в лицо. У нее на щеках проступил румянец, который появлялся всегда в состоянии сильного волнения. Я придвинулась ближе, но не коснулась ее. Ее взгляд был как у регулировщика, подстегивающего детей на переходе: живей, живей. Но когда-то я знала Холли. Глаза у нее были сухими, но напряжение этого путешествия сказывалось на ней.

Грифф спокойно посмотрел на нас.

– Понимаю. Как только я буду уверен, что он может отправиться в дорогу, а вы будете готовы доставить его подруге, я лично оформлю ему выписку.

Холли кивнула. Я понимала, что она не говорит из страха утратить свой железный самоконтроль.

– Не знаю, что вам известно о диабете, но уровень инсулина зависит от простых вещей, о которых здоровые люди не задумываются. Физическая нагрузка, стресс, питание – и потребность в инсулине может измениться. Вам обеим придется научиться измерять его уровень сахара и восполнять потребность в инсулине. Умеете делать уколы?

Он протянул крошечный шприц – Холли побледнела и отвернулась.

– Я буду заботиться об Арахисе на обратном пути. Мне приходилось делать уколы, – сказала я.

– Хорошо, – сказал он. – Инструктаж у нас длится недолго, но мы хотим убедиться, что вы понимаете, что делаете. Как распознать симптомы у Арахиса, чем его кормить и что делать, если возникнут проблемы.

– Думаю, я со всем этим справлюсь, – кивнула я.

– Теперь о Лосе. У него тоже была чесотка.

– А при чем тут Лось? Он с нами не едет, – сказала Холли.

Грифф посмотрел на меня и сунул руки в карманы брюк цвета хаки.

– Если мы их разлучим, а после будем лечить от тоски, это займет гораздо больше времени.

– От тоски? Вы что, смеетесь?

Холли закатила глаза, точь-в-точь как это делала Мэдди, когда хотела выразить свое отвращение, чтобы даже тупому было понятно. Но в исполнении Холли это был высший пилотаж.

– Мы берем Лося, – сказала я. – Это не обсуждается.

Очередное неожиданное заявление от Саманты Ариас. «Какого хрена, Саманта?» – подумалось мне.

Гриффин внимательно посмотрел на меня и улыб- нулся.

Я хотела уверенно встряхнуть волосами, но кольцо зацепилось, и я попыталась незаметно его высвободить. Рука зависла в воздухе возле уха, как бы говоря: «Дорогуша, ты торопишься».

Глава 15

Есть проблема? Заведи собаку

Холли схватила меня за локоть и сказала:

– Простите, доктор, нам с подругой нужно поговорить.

Грифф был не дурак. Скорее всего, он раскусил нас за секунды и понял, что нужно испариться. Он кратко кивнул мне с легким беспокойством. Я надеялась, что в моей улыбке он увидел извинение, а не хлипкую уверенность в своей способности справиться с Холли.

– Эту шерстяную губку-прилипалу мы с собой не возьмем.

– Возьмем, Холли, еще как возьмем.

В вопросах, имевших долгосрочные последствия исключительно для меня, я могла настоять на своем. Я не видела «серых зон» для разногласий.

– Нет, Сэмми, ты ошибаешься.

Я отступила и посмотрела на Холли. Выглядит все так же идеально, несмотря на жизнь в кемпере. Под глазами тени от усталости, на лбу две морщинки, точно два восклицательных знака, подтверждающих ее доводы.

– А если Лося я беру себе, твое какое дело? И потом, я не понимаю, с чего вдруг ты тут раскомандо-валась?

– А с чего вдруг ты решила взять еще одно животное?

– Если Арахис легче перенесет дорогу с Лосем, значит, он поедет с нами.

– Когда я согласилась оставить Роузи и отправиться на другой конец страны за этой собакой…

– За Арахисом, – перебила я.

Она закрыла глаза и покачала головой.

– Я согласилась, потому что ты нуждалась во мне, а Кэти была нужна ее собака.

Я прикусила язык. Мне не хотелось импульсивно оспаривать это заявление. Именно так мы преподнесли это дело Холли, чтобы вытащить ее из больницы, где она доставала всех, от младшего медперсонала до онкологов. Но это раздражало. «Нуждалась в ней», – внутренне усмехнулась я. Если я нуждалась в ней, то это было, когда умер Джефф, или когда Мэдди болела и не могла ходить в детский сад, или когда я в тот первый раз довела себя до ручки, ухаживая за Кэти.

– Арахис. Пса зовут Арахис.

– Ладно. Как скажешь, Сэм.

– Не как скажу, Холли, – взорвалась я. – Пса зовут Арахис. Он заслуживает того, чтобы его называли по имени.

– Я тебя не понимаю. У Кэти нет детей, поэтому собака у нее вместо ребенка. Но у тебя есть Мэдди. Собаки – не люди. Я должна быть дома с Роузи, и мы обе должны быть рядом с Кэти.

Холли наклонилась ко мне – голова у нее была большая, а тело худое, и получался какой-то авторитарный кейк-поп[10], только без кондитерской посыпки.

– Сейчас мы рядом с Кэти, – не соглашалась я. – Приехав сюда, мы помогаем ей. Тебе не нужно понимать, почему она любит его, хотя нужно быть твердокаменной, чтобы этого не видеть.

Холли дернулась, точно ее ударили.

– Я не твердокаменная. Если кто из нас лежачий камень, так это ты.

– Я?

Камень! Ну надо же! Мне хотелось замолчать, отстраниться, прекратить эту перепалку. На память пришли спасительные фразы Луизы Хей. Но боль и пережитые утраты не дали мне замкнуться, и я сказала:

– Почему ты меня ненавидишь?

Это вышло, как в детстве на школьной площадке, когда подходишь к самому краю и хочешь, чтобы тебя оттащили назад, и в то же время так и подмывает прыгнуть.

Голубые глаза Холли были цвета молнии, когда она открыла рот и воздела свой острый-преострый палец.

– Ты ведешь себя так, точно я самый трудный человек в мире, но я бы никогда не поступила так, как поступила ты. А сейчас ты такая душка по отношению к собаке, которую ты даже не знаешь.

Я в тысячный раз отчаянно ломала себе голову.

– Что? Холли, что я такого сделала? Неужели ты о той ночи и о Майке?

– Ха!

Ее смех был подобен громовому раскату. В ее глазах бушевала буря, и в этом вихре мелькнула прежняя, любимая Холли. По вкусовым ощущениям это напоминало кисло-сладкие конфеты, про которые в рекламе говорится «Кисло, потом сладко».

Мое негодование рассеялось.

– Дело не в этом, да?

Я не видела выражения ее лица, потому что в этот момент нас прервали.

– Холли, – сказала я, и одновременно за ее спиной возникла зоозащитница, которая сказала:

– Прошу прощения. Хм. Дамы. Пожалуйста, тише. Девочки волнуются.

Она указала на трех кошек – полосатую, рыжевато-коричневую и тигрового окраса, – каждая из которых занимала отдельную металлическую клетку. Вид у кошек был настороженный, они подергивали хвостами. Можно подумать, мы находились в коридоре средней школы, где толпа нас подначивала: «Драка! Драка! Драка!» Это была пауза, в которой мы нуждались.

– Девочки? – сказала Холли, увидев кошек. – Ох.

Но выглядела она одиноко, уязвимо. Она дотронулась до грудины, и вот оно снова. Сухие глаза и комок в горле. У Холли закружилась голова, и я поддержала ее, схватив за руку.

– Золотце, – сказала я.

Так я называла ее раньше, и сейчас это вылетело непроизвольно.

– Слушайте, девчули, вы бы шли наружу. Так будет лучше, – сказала зоозащитница.

Холли высвободила руку.

– Чтобы меня снова засосало в твой водоворот – нет уж, спасибо.

Поначалу нетвердо, но затем все более уверенным шагом она двинулась к боковой двери, игнорируя предупреждение «Сработает сигнализация». Она вышла – раздался сигнал тревоги.

– Это аварийный выход, – сказала женщина, и я кивнула.

– Ей никто не указ, – сказала я, чувствуя, что выдохлась.

– Оно и видно, – кивнула женщина. – Вы в по- рядке?

– Ага, – неопределенно сказала я.

Мой водоворот? Я – последняя женщина в Америке, которую можно было назвать водоворотом. Я была трясиной. Серой посредственностью. Во мне не было ничего притягательного. За исключением, пожалуй, тяги к кровати.

Мы с зоозащитницей изумленно наблюдали за тем, как стеклянная дверь вернулась на место, после чего сигнализация стихла. Я вздохнула, а женщина подтащила табурет в помещение, где находились Арахис с Лосем.

– Если хотите, можете просто посидеть с ними. Это успокаивает.

– Большое спасибо. И извините.

Она пожала плечами.

– Вы удивитесь, как много всего здесь происходит. Волонтеры приезжают парами, влюбляются в попугая или свинью, а дальше, представьте себе, нам приходится вызывать охрану.

– У моей подруги никогда не было домашних животных.

Женщина поджала губы и покачала головой. Точно я сказала, что Холли родилась безголовой.

– Пожалуй, я посижу здесь немного, если вы не возражаете.

Электричество недавней перебранки висело в воздухе, кожу покалывало, и я потерла руки. Кто был виноват? Я, Холли, мы обе? На протяжении многих лет я отказывалась признавать факт утраты, придумывая неутешительные объяснения: Мы были молоды. Я неверно ее истолковала. Холли была не той, кем я ее считала. Наши пути разошлись. Это были пластыри, а мне требовался спрей, чтобы заделать трещины в фундаменте. Одно нажатие на баллон – и монтажная пена, расширяясь, заполнила бы все щели.

Я удивилась, увидев, что зоозащитница все еще здесь.

– Я в порядке, – сказала я.

– Хм. Конечно.

Я перевела взгляд на бокс, где с максимальным комфортом расположился Арахис. Вот он во сне перевернулся с живота на спину, открыв брюшко и свесив по бокам лапы. Лось пристроился у него на шее, напоминая скорее плюшевую игрушку, чем млекопитающее. Тщедушный Лось покосился в мою сторону – это был взгляд бдительного смотрителя, который все время начеку.

Стресс от столкновения с Холли затуманивал мое сознание, но это случилось позже обычного. Как правило, меня накрывает в разгар конфликта, а не через несколько минут.

Я прислонилась виском к стеклу и наблюдала за тем, как грудь Арахиса вздымается и опускается, вздымается и опускается. В этом было что-то гипнотическое. Я знала, что с моим расстройством сна бороться бесполезно, и вряд ли в клинике будут возражать, если я прикорну на пару минут.

Но сразу я не уснула, а погрузилась в воспоминания. Мы с Холли были лучшими подругами. И дело было не только в молодости и обстоятельствах. Не будь у наших отношений сильного старта, мы бы не переживали сейчас такого раздрая.

О том, как все было тогда, более четверти века назад, в памяти сохранились обрывки, начиная с квартиры с полыми дверями и тонким ковром, которую мы снимали на пару. Перед моим мысленным взором, словно фотографии, вставали картинки той поры. Вот Холли, Кэти и я пьем кофе из термокружек по дороге на занятия и вместе с Уитни Хьюстон поем «Я всегда буду любить тебя», причем Кэти оглушительно фальшивит. У Холли серьезный вид. А я так смеюсь, что не могу взять ни ноты. Зачетная неделя, весь день ни крошки во рту, ночью натрескались соленого попкорна с маслом и уснули, уткнувшись головой в тетрадки. Какая была свобода… Я вздохнула и почувствовала, как отключаюсь и стекло приятно холодит висок.

Не знаю, как долго я так спала, но проснулась оттого, что занемела рука. Я привыкла засыпать в неудобных позах, а после пробуждения трясти конечностями, вытягивать шею и даже растирать пальцы. Это цена расстройства сна. Меня умиляют люди, которым для хорошего отдыха нужен умный матрас или любимая с детства подушка. Я могу преклонить голову и всхрапнуть где угодно, в любой момент.

– Отлично, вы проснулись.

Это вернулся Грифф, ветеринар.

Если боль в шее – цена расстройства сна, то быть застигнутой спящей в неподобающем месте – нежелательный гарнир. Висок, которым я прислонялась к стеклу, онемел, и я его потерла.

– Простите, – сказала я.

Это было автоматическое извинение, которое я всегда держу наготове на случай, если меня обнаружат.

– Никаких проблем. Я тоже здесь сплю, когда нет оравы животных, производящих много шума.

– Правда?

Он кивнул. Я своим ясным после пробуждения видением представила его мальчиком на людном тротуаре, палочкой убирающим с пути волосатую гусеницу.

– Обычно я иду в кабинет, сажусь в кресло, иногда выключаю свет. Меня восхищают люди, умеющие крепко спать.

– У меня расстройство сна, и когда я нервничаю, оно берет верх. Мне кажется, это своего рода путевка на волю. Благодаря ему я не вступаю в перепалки и не говорю лишнего.

Я потерла глаза и добавила:

– Но только не сегодня. Что странно.

– Расстройство сна. Это интересно.

Я посмотрела на него.

– Интереснее, чем наблюдать за тем, как друзья спорят о ценности животных?

– В каком-то смысле. Да.

– Логично. У меня это расстройство давно. Оно меня достает, но иногда это отличный выход.

Он понял намек и сменил тему.

– Судя по всему, вы в курсе медицинских проблем Арахиса, и никаких сложностей у вас не возникнет. Это хорошо. Диабет бывает коварным.

– А у Лося есть проблемы со здоровьем? – спросила я, просто чтобы продолжить разговор, который не был обременительным.

– Вообще-то нет. Кожа у него заживает.

Ветеринар Грифф не выглядел красавчиком, но в нем было что-то очень привлекательное. Он брил голову, как это делают мужчины, понимающие, что борьба с облысением проиграна, но это придавало ему еще больше мужественности. У него был сильный подбородок, хорошо очерченные скулы и теплые глаза за стеклами очков в металлической оправе. В отличие от Дрю, с его чувственными губами и выразительными чертами лица, Грифф излучал мужественность. Я подозревала, что он спортсмен, хотя сама не знала, почему так решила.

– Мне бы хотелось вклиниться в ваше расписание, – сказал Грифф. – Нам нужно обсудить потребности Арахиса в инсулине. Как повлияет на дозировку увеличение активности. Как это определить с помощью анализа мочи.

Я рассмеялась.

– У меня нет расписания. Мы только что приехали. Я даже толком не знаю, где мы будем ночевать, коль скоро наша с Холли холодная война переросла в полномасштабный вооруженный конфликт.

– Странную вы выбрали себе попутчицу.

– Это длинная история. – Я ущипнула себя за переносицу. – Тут где-нибудь можно выпить кофе?

Он жестом пригласил меня следовать за ним и провел через центр клиники, говоря о том, как важен кофе для работы приюта. Когда он остановился, продолжая говорить, мне показалось, что он слишком долго удерживал зрительный контакт. Слишком долго не в противном смысле. Я обратила на это внимание, потому что прежде мужчины никогда на меня так не реагировали – под никогда я подразумеваю никогда как отрицательное целое число.

Я дни напролет занималась родительскими обязанностями, как они понимаются нынешним поколением: слишком много шоферила, участвовала в сборе средств, ездила на игры, обсуждала программы повышенной сложности и выпускные оценки. Всего этого было слишком. Не стоит пытаться сойти с этой беговой дорожки – помешать найму британского футбольного тренера для восьмиклассников или отговорить ребенка от вступления в очередной клуб. Не стоит пытаться почувствовать запах роз, собраться с силами и заметить взгляд мужчины, иначе в следующее мгновение ребенок останется позади, а вы как родитель станете еще большим аутсайдером, чем прежде.

Кого я обманываю? Я охотно хоронила себя в жизни Мэдди. Занимаясь ребенком, невозможно углубляться в разные вопросы. А если ни во что не влезать, то и вылезать не придется.

Грифф остановился и протянул мне кофейную кружку с надписью: «Есть проблема? Заведи собаку».

– Слушайте, спасибо вам за все. Я так благодарна.

Он кивнул и сказал:

– Пейте. А потом кто-нибудь из сотрудников отвезет вас в центр для посетителей. Можете отправиться на экскурсию. Посмотрите, как тут у нас. Недалеко от входа есть домики. Они не всегда заняты. Если повезет, можете остановиться там. Еще есть Канаб. Там много отелей. Потом мы обсудим, как лучше всего подготовить вас двоих к обратному путешествию.

Я кивнула, снова преисполненная благодарности.

– Значит, три-четыре дня?

– Возможно…

– Ни слова больше, – сказала я, чувствуя новый прилив беспокойства. – Холли нас убьет.

В ожидании волонтерского транспорта, который должен был спустить меня обратно в каньон, я набрала Кэти по видеосвязи. Через несколько секунд она ответила, и ее милое лицо появилось на экране.

– Угадай, кто здесь! – сказала я и повернулась так, чтобы Кэти могла увидеть в маленьком прямоугольнике телефона меня и Арахиса сквозь оргстекло. – Не волнуйся, у него непривычный вид, потому что его подстригли, но он тут! Арахис!

– Привет! – просияла Кэти. – Арахис, привет, мальчик. Привет, мой сладкий!

Я посмотрела через плечо, и Арахис поднял башку размером с глобус, высунул язык и принялся стучать хвостом, признаваясь в любви всей своей жизни. Если Арахис был изможденным, то Кэти выглядела измученной. Вокруг ее глаз залегли лиловые тени, она казалась худее, чем несколько дней назад. Мне не хотелось, чтобы она видела мое озабоченное лицо, в котором читалась боль, поэтому я перевела камеру на Арахиса, чтобы у них с Кэти был прямой зрительный контакт.

– Кто хороший мальчик?

Заметив Лося, она сказала:

– Ты заводишь друзей? Арахис со всеми дружит. У тебя появился друг?

Она ворковала и щебетала, а я снова перевела камеру на себя.

– Это Лось, лучший друг Арахиса. Они просто неразлейвода.

Я объяснила, где мы находимся и как добрались до Юты, зная, что Дрю отчасти ввел ее в курс дела. Досадные детали и осложняющие факторы, типа Саммер, шамана Шаманского и чесотки, я опустила, а подробности про Лося добавила.

– «Пристанище Лучших Друзей». Я слышала об этом месте. Прости, Сэм. Я не думала, что это окажется настолько сложно.

– Вовсе нет, моя дорогая. Погода отличная, доехали без проблем. Арахис тут. Так что еще несколько дней, и мы дома, – сказала я, лукавя.

– А Холли? – Она потерла глаза.

– Ну сама знаешь. Она в порядке. Командует. Как обычно.

Я перевела разговор на другую тему и сказала:

– Дрю сказал, ты дома. Это хорошие новости!

Вместо больничного халата на Кэти был свитшот с надписью: «Извини, что припозднилась, не хотела приходить». Его серый цвет был в тон ее бледности, и мне хотелось подойти с ней к окну. Увидеть, как солнце освещает ее кожу.

– Да. Порядок тебе известен. Завтра я приступаю. Они начнут с профилактической гидратации и те- рапии.

– С профилактической терапии? Из-за анализа крови? – спросила я.

Она снова потерла лицо, и мне захотелось оказаться рядом и взять ее за руку.

– Ты выглядишь усталой.

Я была готова разрыдаться и сказать, что она не должна проходить через это снова. Я представляла себе рак как ярмо у нее на шее, которое я могла бы сбросить и вышвырнуть в канаву. Но я поборола страх и отчаяние и сосредоточилась на этом телефонном разговоре, на Кэти.

– Дрю помогает?

Мне было стыдно, что отчасти я задавала этот вопрос для себя. Что Кэти думает о нем? Что Кэти думает о нем – для меня?

– О, он замечательный! – Она посмотрела на меня в камеру телефона. – Он сообщает, что заказал доставку куриного супа из супермаркета органических продуктов. Он говорит, что находится с вами на связи. Что ты – хорошая подруга.

«Подруга», – подумалось мне. Мэдди называет это френдзоной. Если после долгих лет скитаний по любовной пустыне у вас проснулся романтический интерес, френдзона – не то место, где вы хотели бы ока- заться.

Мне хотелось услышать больше о Дрю. Хотелось с бокалом вина сесть на ее кровать, скрестив ноги, и, как в колледже, поболтать о парнях. Но я звонила не поэтому. Да и что бы я сказала? Мы с Дрю не знали друг друга.

– Значит, у вас с Дрю куриный суп? – сказала я вместо «У вас с Дрю взаимная симпатия?».

Кэти кивнула. Обычно означало, что она ест, но без аппетита – до уверенного «да» не дотягивает.

– Когда вы вернетесь, девчонки, мне будет лучше. Арахис будет лежать у меня на кровати. Ты выщиплешь мне брови. Все будет хорошо.

– Значит, все по новой?

Я не могла заставить себя произнести – химиотерапия, лечение, месяцы походов в больницу, но у меня было ощущение, будто я закатываю рукава, готовясь к боксерскому поединку, в котором уже участвовала раньше и одержала победу. В моем мозгу дважды прозвучал сигнал гонга: Второй раунд.

– Черт возьми, нет, пока неизвестно. – Она просияла и выпрямилась. – Нет. Я просто не могу дождаться вас с Арахисом. Я чувствую себя лучше, зная, что вы уже в пути.

Возможно, кто-то другой испытал бы облегчение, но я не обманывалась. Когда Кэти говорила «Черт возьми, нет», это могло означать что угодно. Итак, я балансировала между облегчением и страхом. Но что сказать? Какими словами выразить «Я боюсь, но я рядом и всегда буду рядом», не признавая окончательно возможность других ужасных вариантов?

Женщина в футболке волонтера подошла ко мне и, улыбаясь, указала на дверь.

– Кэти, мне пора. Сейчас меня отвезут в центр для посетителей, где можно снять номер.

– О’кей. Люблю тебя!

Она помахала, но не отключилась. Я встретилась с ней взглядом и через секунду сказала:

– Чеши к барсукам.

– Сама чеши барсука, – криво усмехнулась она и отключилась. И вовремя, потому что мои глаза наполнились слезами.

Глава 16

Без тебя я не была бы собой

Во время короткой поездки вниз по каньону из ветклиники в центр для посетителей я высматривала Холли. От водителя я узнала, что «Пристанище Лучших Друзей» – это не стадо на свободном выгуле, как мне представлялось. Нет, животных учитывали, о них заботились, а размещались они в кварталах под названием «Собачий городок», «Мир кошек», «Сад попугаев» и других. Все было организовано, и миссия была предельно ясна – мне хотелось переехать сюда и стать частью этой определенности. Поставить раскладушку рядом с Арахисом и Лосем, остаться здесь, и пес с ней, с чесоткой.

Попрощавшись с волонтершей, которая могла бы еще долго рассказывать о «Лучших друзьях», я увидела Саммер, идущую со стороны одного из животных кварталов в нижней части «Пристанища». На талии у нее была повязана футболка, кожа слегка поблескивала от пота. Резиновые подошвы ее белых сандалий покрывала красная пыль. Увидев меня, она помахала.

– Чумовое местечко, – объявила она. – Я только что выгуливала двухсоткилограммовую свинью по кличке Трикси. Ну и работенка, скажу я тебе. Бросаешь еду, а она идет следом. Лишает затею всякого смысла, с другой стороны, кто я такая, чтобы судить о фитнес-мотивации свиньи? Как бы там ни было, Трикси виднее. – Она провела руками по юбке. – Я записала нас на завтра волонтерами в «Кроличий домик» и в «Сад попугаев». «Собачий городок» занят, но если получится кого-нибудь умаслить, мы сможем туда попасть. Я знаю, что на кошек у тебя аллергия, поэтому я даже не узнавала там насчет вакансий.

– Откуда тебе известно, что у меня аллергия на кошек?

Она посмотрела на меня и очертила в воздухе вокруг моего лица круг.

– Ты на себя посмотри.

Я не собиралась выяснять, как она почувствовала, что у меня легкая аллергия на кошек с тех пор, как в детстве у меня умер кот от почечной недостаточности. Впрочем, этого было недостаточно, чтобы дистанцировать меня от кошек. Разбираться в замыслах вселенной прямо сейчас у меня не было сил.

– Где Холли?

– Без понятия. Хватай сумку. Мне также удалось выбить для нас домик. А Холли со своим ядом пусть спит в кемпере. Душ, так и быть, она может принимать у нас, но не более того.

– Саммер, мы не можем так поступить с Холли.

– У нее слишком много негатива. Такая атмосфера мне противопоказана. Это как пассивное курение. Убивает быстрее, чем вейпинг.

– По-моему, это не совсем так.

– Почему вы все-таки подруги? Вы такая странная пара.

– Прежде ты сказала, что мы два сапога пара. Что верно?

– Перестань менять тему и отвечай на вопрос.

– Мне кажется, тема та же самая.

Я привыкла к тому, как быстро Саммер перескакивает с одной мысли на другую, и поэтому сказала:

– Мы всегда были подругами. С колледжа. Мы жили в одной квартире – Кэти, мама Арахиса, и мы с Холли. Холли была прикольной, Кэти – красивой и славной, а я, не знаю, вроде как была их питомцем. Я все время была за рулем. Следила за тем, чтобы ночью все вернулись домой.

Я могла бы изобразить нас какими угодно, но мне хотелось, чтобы у этой незнакомой женщины составилась правильная картина, точно она записывала все сведения в журнал для исторических целей. Я представляла себе Холли в двадцать один, ухмыляющуюся, такую уверенную в себе, а под этой довольной ухмылкой читалось другое, подрагивающее «Слава богу, что ты моя подруга. Без тебя я не была бы собой».

– Холли любила погулять?

– Да. Черт, она была очень веселой. Может быть, она по-прежнему такая, но не со мной.

Мне удалось заглушить печаль, которую я чувствовала после того, как наша дружба рухнула, но эта поездка все оживила. Словно то время в виде плоской сухой губки хранилось в копилке моей памяти. Эти дни единения капля по капле восстанавливали все воспоминания и эмоции. Например, когда мы сошлись после церемонии выпуска и подбрасывали в воздух академические шапочки с криком: «Мы это сделали!» И крепко обнимались, а я плакала на плече у Холли, облаченной в мантию. Или после, когда мы за ужином со слезами на глазах ели втроем клубничный десерт, и я ощущала сладко-соленую смесь радости и печали. В этот момент я была прямо там, заново проигрывая ту боль.

Саммер наблюдала за мной, скручивая косы в пучок и закалывая их на макушке. В ней самым раздражающим и очаровательным образом смешивались подростковая задорность и стариковская мудрость.

– И что произошло между вами?

Что я могла на это ответить? Мне в волосы залетел комар, и я слышала, как он пищит, пытаясь выбраться. Саммер освободила пленника и отправила восвояси.

– Мы… – Я замолчала. – Большой ссоры у нас не было.

Это было правдой. Мы не ссорились. Скорее распались. Думая о Холли, я всякий раз съеживалась при воспоминании о том, какой я тогда была наивной, незрелой и неопытной. Если бы тогда я понимала, что происходит, я бы ухватилась за хвост нашей дружбы, прежде чем она выскользнула у меня из рук. Я бы дернула на себя и все исправила. А теперь единственным способом исправить случившееся было путешествие во времени. Если бы я могла вернуться, я бы отложила интернатуру на месяц. Поехала за Холли, позвонила ее тете. Приехала к ней на стажировку.

Но эти поступки из разряда киношных, а когда тебе двадцать один, ты понятия не имеешь о том, каково это – годы жить без лучшей подруги, и пребываешь в уверенности, что все наладится. Молодость верит, что у нее куча времени, чтобы все исправить.

Честно говоря, будь у меня возможность вернуться во времени, я бы еще много чего исправила. Я думала о Джеффе, о том, что совсем его не знала. О нашем браке, но с этой мечтой все было непросто, потому что касающееся Мэдди я не изменила бы ни на полсекунды. Все эти мысли об изменении я стерла из головы.

– Ну, я вижу, ты знаешь больше, чем говоришь. Когда-нибудь тебе придется поговорить об этом.

Саммер прищурилась, глядя на меня с тем же выражением, как когда читала над моей головой какую-то невидимую историю. На этот раз читать было нечего.

– Я не скрытничаю. Не знаю, Саммер.

– Думаю, знаешь, мой кузнечик. Ты все знаешь.

Я покачала головой.

– Саммер.

– Тебе придется оттолкнуться от бортика и нырнуть в глубину бассейна. В противном случае ты вечно будешь висеть на кончиках пальцев и бояться.

С этими словами Саммер указала на тропинку, которая, вероятно, вела к домикам. Я взяла свой багаж и последовала за ней. Каким-то образом я вдруг почувствовала себя ребенком рядом с Саммер, точно должна была объяснять, почему испачкала руки и поссорилась на игровой площадке. Я семенила рядом с ней. Хотела ей показать, что не боюсь плавать на большой глубине.

– Если бы тогда мне сказали, что после выпуска мы с Холли не будем дружить, я бы подняла этого человека на смех. Расхохоталась и рассказала Холли, и мы бы вместе поржали. Чтобы мы чему-то позволили встать между нами? Да быть такого не могло!

– И все же, – сказала через плечо Саммер.

– Кэти была самой душевной из нас. И блестяще училась. Она помнила все, что читала. Если бы не она, я бы не сдала факультатив по астрономии. Мы с Холли занимались, а Кэти только ходила на лекции и сдавала экзамены на отлично.

– Я никогда не училась в колледже.

– Да ну?

– Нет, мама сразу засунула меня в рекламу. Реклама – денежное дело. Особенно если ее долго крутят. Я – та самая девчонка, которая нюхала кофе в рекламе «Фолджерс».

– Ты снималась в рекламе кофе «Фолджерс»?

– И жевательной резинки «Джуси Фрут», и «Джонсон Вакс», и «Тако Белл». Я так наелась тако, что теперь их на дух не выношу.

Мы прошли еще несколько шагов. Я испытывала облегчение от того, что с моей истории разговор переключился на ее. Я чувствовала, что приближаюсь к чему-то, но дотянуться не могу. Это было как застрявший в зубах попкорн – ковыряешь тут и там, и везде больно.

– Шоу-бизнес, однако. Должно быть, это было круто.

– Да, – без энтузиазма отозвалась она. – Круто.

Я ждала, думая, что она уточнит. Мы шли по полыни, над дорогой клубилось облако красной пыли. Я как раз собиралась заполнить паузу, когда она сказала:

– В шоу-бизнесе не бывает друзей. Только связи. Люди, которые умеют налаживать связи, и те, которые не умеют. Как только связи обрываются, все ваши так называемые друзья улетучиваются.

– А твой соведущий? Мэтт – так его зовут? Он ведь сейчас снимается в экранизациях комиксов? – Она топала по дорожке впереди меня и перекинула сумку с одного плеча на другое. – На вас посмотреть, вы были лучшими друзьями.

Саммер остановилась.

– Я была влюблена в него. – Солнце светило ей в спину, и выражения лица не было видно, да мне и не нужно было. Ее голос ослаб, но не оттого, что стал тише, а как будто следующие слова дались ей с трудом. – С лучшими друзьями тяжело. Кому, как не тебе, это знать.

Уязвимость Саммер, легкость, с которой она обронила эту болезненную часть истории, отозвались во мне восхищением ее открытостью, и вместе с тем мне было больно за нее. Мы стояли в ночи, и я услышала ее вздох.

У домика, в котором нам предстояло переночевать, были цементные стены и черепичная крыша. На каменистой подъездной дорожке стоял кемпер, вид у него был слегка осиротевший.

– Она нашла нас, – краешком рта произнесла Саммер. – Большой облом.

Бам, и юмористка Саммер вернулась.

– Облом?

– Запретить Холли спать с нами у нас не получится. Идея была хорошая, Сэм, но исполнение никудышное.

– Это была не моя идея. Я даже не знала об этих домиках.

– Ну не смеши меня.

Холли сидела, прижав к уху телефон, на единственном стуле, стоявшем перед домиком номер четыре. Рой мотыльков кружил в свете у нее над головой, но она, похоже, этого не замечала. Нас она тоже не видела. Я остановилась, не зная, как быть в контексте моих неловких опасений. Саммер, шедшая на несколько шагов впереди, выбросила руку назад и поволокла меня за собой.

– Я люблю тебя, Роузи, – говорила Холли. – Я скоро буду дома. Да.

Она кивнула, повесила трубку и вытерла глаза.

При звуках нежного голоса Холли, голоса, который я когда-то знала так хорошо, что-то похожее на любовь нахлынуло на меня. Я сопротивлялась Саммер, чтобы отсрочить то, что неизбежно должно было стать очередным трудным моментом с Холли, моментом, который раздавит тепло, которое я ощущала.

Мы взяли из автобуса остальные вещи, и Саммер поднялась на узкое крыльцо и положила руку на плечо Холли.

– Не стоит сидеть на жаре. В центре для посетителей сказали, что дверь не заперта.

Я попыталась установить зрительный контакт, но Холли отвела глаза, и моя усталость снова прошептала: «Зачем париться?»

В домике Холли рухнула на одну из двуспальных кроватей и распласталась на ней, как морская звезда. Саммер начала распаковываться на другой кровати. Я упала в мягкое кресло и прислонилась головой к крашеной бетонной стене.

– Хорошо, – сказала Холли, пялясь в потолок, – потребуем от ветеринара подробный план реабилитации Арахиса. Тогда мы сможем настоять на том, чтобы уехать раньше. Я проверю их устав. Не думаю, что они вправе его удерживать.

Холли нахмурилась, и между глазами у нее пролегла глубокая морщинка. В остальном ее лицо было настолько гладким, что морщинка выделялась очень рельефно.

В секундном порыве я подумала предложить, чтобы мы с Саммер справились без Холли. А она может лететь домой к Роузи. Это уменьшило бы конфликты на всех фронтах – с «Пристанищем» и между Холли и мной, а она вернулась бы домой к Роузи и Кэти.

Я отвергла эту мысли еще до того, как она полностью оформилась. Ясно, что, по убеждению Холли, это я уничтожила нашу дружбу. Что я как подруга в чем-то оказалась не на высоте, не защитила ее от Майка, не загладила свою вину. Она никак не могла поверить, что я руководствовалась чистыми мотивами, потому что на самом деле они были не совсем таковыми. Когда дело касалось конфликта, я всегда так действовала: примиряла, потворствовала и подчинялась. Мы с Холли должны были вместе добраться до финишной черты.

– И, в отличие от вас, девочки, мне нужно поесть. Пойду поищу что-нибудь на ужин, – сказала Холли.

На этих словах я закрыла глаза и провалилась в сон.

Когда я проснулась, спина затекла из-за садистского кресла, стояли сумерки, комната была пуста, и у меня возникло сильнейшее желание увидеть Арахиса. И соответственно, Кэти. На телефоне были сообщения от Мэдди.

МЭДДИ: Мам, не могу понять, любят меня дети или ненавидят

Ты где? Мне нужна помощь с письмом про стипендию

По прошествии времени другое сообщение:

Ты, вероятно, спишь, но Боулдер мне очень нравится. Можно я здесь поступлю в колледж?

И последнее сообщение, в котором говорилось:

Можно я возьму академический отпуск?

Каждое сообщение походило на нотную строчку из безумной песенки, приближающейся к крещендо. Я чувствовала неуверенность Мэдди в отношении детей, ее стремление к правильному будущему и неопределенность в том, какие решения приведут к нему. Я обдумывала ответ, но коротких, осмысленных фраз, которые могли бы ее успокоить или определить ее будущее, не было. А даже попытайся я, она бы либо разозлилась, либо уже перешла к другой насущной проблеме. Все это вызывало у меня обычное родительское беспокойство и вместе с тем радовало. Я была не совсем с глаз долой, из сердца вон.

Кроме того, я не была экспертом в том, как устроить свою жизнь. Что я скажу? Какой урок можно извлечь из жизни Кэти? Вложив во что-то сердце и душу, все равно заболеешь раком?

Прожужжало эсэмэс от БДРЮ: Есть собачьи новости?

Вот он, укол хорошего самочувствия, когда появилось сообщение от Дрю. Я быстро превращалась в тестовый случай для телефонной зависимости и выброса эндорфинов.

Я: Да. Большой пиреней готовится к взлету!

БДРЮ: Отлично! Расчетное время прибытия?

Он спрашивал, потому что хотел видеть меня, или был так увлечен Кэти, что хотел облегчить ее ожидание? Или в силу обеих причин? Или только последней? Скорее всего, последней. Фу.

Я: Он нездоров. Ее бывший не заботился о нем. Я сказала Кэти, что мы будем дома еще через несколько дней.

БДРЮ: Она очень подавлена. Ее выписали, но у нее поднялись лейкоциты. Ее кладут повторно. P. S. Это не конфиденциальная информация. Она написала мне сама.

Меня затрясло от страха. Высокий уровень лейкоцитов – бич всех госпитализированных. Лейкоциты могут свидетельствовать о самом разном – от опасной инфекции или заболевания до стресса. Однако в случае с Кэти вариант может быть наихудшим.

Я: Что-то еще известно?

БДРЮ: Нет. Но и ей, и мне жаль, что тебя здесь нет.

Я: Мне тоже жаль.

Я подождала продолжения. Подумала о том, разумно ли было вовлекать во все это незнакомого человека. Но этого конкретного незнакомца мне хотелось глубже вовлечь. Из-за этого я чувствовала себя виноватой и беспринципной. Мои чувства были пыткой водой.

БДРЮ: Ты умеешь утешать.

Я: Я? Нет, не умею.

БДРЮ: Умеешь. Кэти говорит, ты ее самая верная подруга.

При мысли о том, как эти двое говорят обо мне, меня обдало жаром замешательства. Я сняла крошку с леггинсов.

Я: Она так много для меня значит.

Я пожалела, что не сфотографировала Дрю, как бы дико это ни звучало. Мне хотелось видеть его лицо. Напомнить себе, что поступила правильно, обратившись к нему за помощью. Что я сделала это из-за поездки, а не потому, что считала его привлекательным. Мне хотелось видеть выражение его лица, когда он пишет мне. Какое оно – мягкое? Веселое? Дружелюбное?

БДРЮ: Пришли свое фото с Арахисом, окей?

Я: Кэти?

БДРЮ: Нет, мне.

И это в буквальном смысле было похоже на то, как толпа, наблюдавшая за хоумраном на бейсбольном поле, сошла в моей голове с ума. Казалось, в этой дикости уйма возможностей – но чего? Радости? Потерь? Страха? Любви?

– Боже мой, – сказала я, выходя наружу. – Сэмми, ты – сбитый летчик.

Глава 17

Я сказала «да», но все было иначе

Выйдя из домика на сухой вечерний воздух, я сильно потянулась, чтобы снять напряжение в спине. Чуть дальше, прямо по курсу, виднелся конский загон и изгородь с электрическими проводами. Несколько лошадей паслись на травянистом поле. Из домика слева донесся щелчок открывающейся двери: женщина вывела по нужде холеного палевого питбуля. Она приветливо помахала рукой и исчезла внутри, снова щелкнув дверью. Ни Саммер, ни Холли нигде не наблюдалось. Я сунула в карман мобильник и подошла ближе к изгороди.

Ключей от кемпера у меня не было. Я была голодна и не знала, как добраться до вершины каньона, чтобы увидеть Арахиса и Лося. Теперь в моем сознании два пса стали неразлучной парой. Как Холли и Роузи. Как мы с Кэти. Вместе на веки вечные.

Возможность на веки вечные быть ужасно близкой для Кэти. При мысли о том, что снова предстоит бороться с раком, я почувствовала себя в точности как когда пыталась подтянуться на турнике, сдавая нормативы по физкультуре в средней школе. Руки тряслись, я висела сосиской и была категорически неспортивной.

Потерять Кэти было бы все равно что прикоснуться к электрической изгороди – болезненный удар током, который останется со мной навсегда. Я смотрела на зеленую траву, на горный хребет и безупречно синее темнеющее небо. Под этим огромным небом мое чувство бессилия ширилось, слезы щипали глаза и текли по щекам.

Гнедой конь с высокими и плотно прижатыми к голове ушами перестал жевать и уставился на меня. В его взгляде было столько лошадиного любопытства. Он как бы вопрошал: «А что такое там происходит?»

Я попыталась определить это для коня и для себя. То, что я чувствовала, не было печалью. Я, если можно так выразиться, была эмоционально закупорена – настолько давилась нарубленным салатом неназываемых эмоций, что волокна всего этого застряли у меня в горле.

Величественно и целенаправленно гнедой красавец зашагал ко мне, точно на параде. Копыто вперед, колено вверх, размеренно и величаво он взбивал грязь на своем пути.

Я замерла. Мне всегда хотелось быть человеком, которого любят животные. Как тот пес из Японии, который годами после смерти хозяина околачивался на его железнодорожной станции. Но как в человеческой дружбе я из кожи вон лезла, так и с животными я тоже лезла из кожи вон. Собаки из чисто собачьей жалости терпели мои попытки наладить контакт, а кошки не желали со мной якшаться и однозначно презирали, когда я пыталась их подозвать.

Возникнув передо мной, мощное животное повернуло голову и опустило ее над изгородью. Его большой круглый глаз, точно спутник, повернулся и встретился с моим. Мне припомнились слова о том, что лошадей нельзя гладить по морде. Им нравится, когда их трогают за шею, но этому коню явно хотелось, чтобы я коснулась его носа.

Я медленно дала ему понюхать руку.

– Не хочу вас пугать, – раздался справа от меня мужской голос.

Я убрала руку от мягкой черной морды. Рядом стоял ветеринар Грифф.

– Извините. Я не знаю здешних правил. Он выглядел таким решительным. Мне показалось невежливым не дотронуться до него.

Конь стоял, ожидая.

– Все в порядке. Но не кормите его.

Я осознавала, что лицо у меня было мокрым от слез, и вид, наверное, был тот еще – когда я плачу, нос всегда распухает, глаза краснеют и на подбородке проступают розовые пятна. Я вытерла лицо рукавом рубашки.

– Не знаю, почему я реву.

Почему прилюдно плакать стыдно?

– Это место у всех вышибает слезы, – сказал он, сочувственно наклонив голову. – В лошадях есть что-то такое. Этого зовут Тони. Он здешний фаворит.

– Я никогда не была лошадницей. – Я снова протянула руку Тони, и он ткнулся носом мне в кулак. – Не то что моя соседка Джессика, которая в детстве, по дороге на футбольный матч, без остановки рассказывала о лошадях. Интересно, вспомню ли я что-нибудь? – Я разжала руку, и конь позволил мне обхватить его морду. – Пощупав уши, можно определить, замерзла ли лошадь. А жеребенок способен бегать сразу после рождения.

– Превосходно! А что еще?

По открытому лицу Гриффа было видно, что встреча с любителем лошадей его радовала.

– Больше ничего не помню. Много времени прошло.

– Тогда вот вам такой факт. Лошади умеют распознавать намерения. Тони подошел не для того, чтобы утешить вас. Он подошел, потому что ваша энергия не была хищнической, и ему стало любопытно. Он подошел узнать «Кто это?».

Казалось, Грифф пытался меня утешить.

– Ну, Тони, я Сэм, и я не причиню тебе вреда. – Его мягкая теплая щека легла мне в ладонь. – Мне бы хотелось, чтобы он пришел меня утешить. Или потому что он понял, что я – хороший человек.

– О, это он знает. Лошади очень осторожны.

– Я нечасто плачу. Я переживаю за больную подругу. – Я положила руку на переносицу коня – костный гребень между глазами Тони был отнюдь не мягким. – Здешние пространства ошеломляют. Как могло получиться, что тут располагается «Пристанище», а я впервые об этом слышу? Жаль, что моя подруга не видит этого.

Я пообещала себе, что привезу сюда Кэти, и мое сердце печально замерло.

– Это такое место, о котором либо знают, либо нет. Но стоит его увидеть, и забыть его невозможно. Так случилось со мной.

Грифф был не в ветеринарном костюме, а в джинсах, австралийских ботинках и растянутой темно-синей футболке с надписью «Янки». Его лицо выражало спокойный интерес с оттенком фамильярности. Он говорил так, будто мы уже были друзьями.

– Меня зовут Гриффин. Кстати, это и имя, и фамилия.

– Вы хотите сказать, что всегда были Гриффином?

– Нет, меня зовут Гриффин Гриффин. Родители считали, что это прелестно, а также, возможно, ненавидели меня.

– Доктор Гриффин Гриффин?

Я изо всех сил старалась не рассмеяться.

– Доктор Гриффин Гриффин. Спасибо, что не рассмеялись сразу.

– Можно я посмеюсь потом, в домике, когда вас не будет рядом?

– Безусловно. Подозреваю, что многие именно так и делают. – Он пожал плечами. – Не знаю, о чем думали мои родители. К тому времени, когда надо мной начали потешаться в детстве, я уже лишился родителей. Ответов я так и не получил.

– Мне очень жаль это слышать.

Вот еще один момент в моей жизни, когда на ум приходит только клише, и это звучит неадекватно.

– Да уж, радости мало, но больше над мальчиком-сиротой со странным именем никто не потешался. – Грифф смахнул муху возле подбородка. – Это было так давно.

Мы помолчали, не чувствуя обоюдной неловкости, а потом Грифф сказал:

– Я навещал больную свинку и увидел вас. И решил, может, вы хотите повидать Арахиса или перекусить.

– Хочу. И то и другое. Умираю с голоду.

Я вглядывалась в его лицо и думала, из чего складывается его жизнь. Весь день работает, разговаривает с волонтерами, возможно, ищет людей, готовых пожертвовать деньги и помочь сохранить «Пристанище».

– Могу отвезти вас в Канаб или можем навестить Арахиса и доесть то, что осталось от обеда. У нас повар-веган, и все, что не съедено в столовой, отправляют в клинику. На случай экстренной ситуации, которая затянется на всю ночь, и нам понадобится перекусить.

– Лучше в клинику. Боюсь, у меня не хватит сил на то, чтобы найти еду, съесть ее, а затем навестить Арахиса. Возможно, если я буду проводить с ним больше времени, он быстрее поправится. Ну вроде того, когда, например, обнимают младенцев в больнице.

– Собаки быстро идут на поправку. Он будет в форме.

Грифф достал из заднего кармана «ливайсов» красную бандану и, точно мужественный киношный ковбой, протянул мне, чтобы я могла вытереть слезы. Такой добрый жест от незнакомого человека меня поразил.

В клинике я последовала в комнату для персонала вслед за Гриффом, и он открыл холодильник.

– Похоже, есть холодная лапша с кунжутом и арахисом. – Он передвинул контейнер вправо. Его широкие плечи закрывали мне обзор. – Также имеются фрукты и гаспачо, с одной стороны, и два пива – с другой.

– Вау, я ожидала чего-то гораздо менее аппетитного или здорового. В состоянии сильного стресса я теряю аппетит и постоянно забываю поесть. Для волонтеров, которым некуда идти, это большое подспорье.

Он смотрел озадаченно, но по-доброму.

– Повар потрясающий. Я никогда не питался так хорошо, как после переезда сюда.

– В самом деле?

– Я один живу. Питался в основном замороженной пиццей. Что тут скажешь?

Я улыбнулась и рассеянно подумала про наши с Мэдди ужины. Счастливые мгновения, когда она болтала обо всем на свете. Однажды ее класс смотрел документальный фильм о том, как китайские рабочие помогали строить трансконтинентальную железную дорогу, и она встала и показала несколько эпизодов в лицах. Я вспоминала солнечное лицо Мэдди, ее счастливую болтовню, призывы ко мне: «Мама, мама, мама!», если я была не вполне сосредоточена. Возможно, я жила ради дочери, но вам никогда не убедить меня в том, что это того не стоит. Мое сердце наполнялось и сдувалось в равной мере, в моей груди были мехи, любовь питала мое сердце.

– Подозреваю, что пицца – это и мое будущее, – сказала я скорее ему, чем себе, почувствовав укол одиночества при мысли о своем будущем дома без Мэдди. Возможно, и без Кэти – эта мысль мелькнула, но я быстро выбросила ее из головы. Не буду об этом думать и тем самым побуждать к осуществлению. – У моей дочери непереносимость лактозы, и она не ест ничего, кроме курицы. Но она оканчивает школу и скоро уезжает.

– О, так вы замужем.

Он стрельнул взглядом в сторону моего пустого безымянного пальца и одарил меня еще одним непонятным выражением.

– Я вдова. Еще с тех пор, когда дочь только родилась. Я мать-одиночка.

Грифф кивнул, протянул открытое пиво, и я сделала большой глоток. Прохладная жидкость заструилась по горлу. Я пододвинула складной стул к столу, на котором стояли пустые кофейные кружки с оранжевым логотипом «Лучшие друзья». Я с гордостью объясняла свое одиночество тем, что овдовела. Несмотря на тихую одинокую жизнь, я не была разведена, не была брошенкой. Вины на мне не было.

– Мне жаль. Должно быть, тяжело вам пришлось.

– На данный момент это моя история и моя реальность.

Я подцепила лапшу пластиковой вилкой, которую он дал. Холодная лапша на вкус была божественной. Алкоголь тоже начал действовать – как-то невероятно быстро и подло.

– Я тоже вдовец.

– Вы? У меня мало знакомых, которые овдовели. Это редкость. Мне очень жаль.

– Ну да. Мы в этом мире на необычном положении. Люди не знают, как к нам относиться, верно? Винить нас в том, что мы одиноки, они не могут, нас определенно жалеют, и к тому же в этом присутствует какой-то романтический ореол. Что-то от Хитклифа среди вересковых пустошей, когда он был без ума от любви, прежде чем обезумел от ярости.

– Точно! – Я произнесла это с такой силой, что кусок лапши вылетел у меня изо рта и приземлился на стол между нами. Я быстренько вытерла рот и стол, смутившись.

Гриффин Гриффин рассмеялся. Он порезался во время бритья и, когда говорил, кончиками пальцев касался болячки.

– Если задуматься, то я сирота и вдовец.

– О господи, а ведь верно, – сказала я, получая удовольствие от подколки, несмотря на то, что время тикало, и наше возвращение домой откладывалось. Я пыталась сосредоточиться на моменте, а не на том, что меня беспокоило.

– Если я стану ампутантом, то смогу рассказывать анекдоты про самого себя. Сирота, вдовец и ампутант заваливаются в бар.

– Или годится для фильма в жанре экшен: Сирота, Вдовец, Калека, Шпион.

– Калека? Вы называете меня калекой? – добродушно сказал Грифф.

– Нет, – рассмеялась я, – что вы. Вы не ампутант. Вы что, забыли?

– Ах да. Что ж, есть к чему стремиться.

Я прикрыла рот.

– Извините. Вы только что сказали, что потеряли жену, а я со своими шутками.

– Вы повелись на провокацию. Если двум вдовым нельзя шутить между собой, то с кем тогда можно?

Глаза у него были широко раскрыты и блестели, а на нижней губе виднелось масло.

В чисто материнском порыве я стряхнула с уголка его рта кусочек зеленого лука.

– Спасибо.

Не нарушая зрительный контакт, он облизал губы и большой палец. И тут я поняла, что происходит. Медленно, как ленивец, мой разум выполз из придорожной канавы и вцепился во встречный поток эмоций. Этот мужчина, этот Гриффин Гриффин, флиртовал со мной. И мой мозг ползком перемещался от удивления к изумлению и наконец добрался до пожарной сирены пятого уровня опасности.

В кино два овдовевших человека потянулись бы друг к другу, а поутру принялись бы извиняться. Но я не была пьяна, и ноги, а также все прочее, если уж на то пошло, я не брила слишком много лет, о чем думать сейчас, вероятно, было забавно, но привычка – вторая натура. Я и под наркозом могу оценить состояние моей нательной растительности.

Еще большим препятствием, помимо моей очень низкой привлекательности и самооценки, а также медлительности в интерпретации брачных сигналов, был, как я поняла, Дрю. В кои-то веки я думала о мужчине в романтическом ключе и надеялась, что он думает обо мне.

И было кое-что еще. Мне часто казалось, что если кто-нибудь – кто-нибудь – когда-нибудь снова проявит ко мне интерес, то я так несказанно обрадуюсь его вниманию, что упаду на спину, как послушный лабрадор. Ан нет. Посмотрите на меня! Я приглядываюсь к двум привлекательным мужчинам и предпочитаю одного другому. Выбор, разумеется, липовый, потому что подтверждения тому, что кто-то действительно мной интересуется, у меня нет. Но если я правильно понимала происходящее в комнате, а именно так мне казалось, тогда у меня были варианты. Возбуждение – единственное слово, которым можно описать то, что я чувствовала в тот момент.

Обратно в реальность. Я могла только предположить, как выглядела. В задней части кемпера я натянула на себя черные леггинсы и кроссовки. Слава богу, я удосужилась воспользоваться дезодорантом. Я сделала еще глоток пива, одернула футболку с треугольным вырезом и поправила на шее тонкую золотую цепочку, которую носила не снимая. У Мэдди была такая же, с крошечной золотой подвеской в виде шмеля.

Телефон загудел – пришло сообщение.

– О чем думаете? У вас рассеянный вид.

– В самом деле? – сказала я.

– Никудышная из вас была бы аферистка.

– Не страшно, потому что я не часто влезаю в большие аферы. Бомблю по мелочи.

Я попыталась изобразить «викторию» – какая я крутая, – и он покачал головой. Я вытащила из кармана телефон и прочитала сообщение от Дрю.

БДРЮ: Ю-ху!

Я: Кэти в порядке?

Гриффу я сказала:

– Это мой друг, который присматривает за Кэти, мамой Арахиса. Он пообещал держать нас в курсе, потому что наша Кэти будет твердить, что с ней все в порядке.

– Продолжайте. – Грифф любезно указал мне на телефон.

БДРЮ: Я с ней. Она сейчас спит. Может, позвонишь ей утром?

Я: Что-то изменилось за это время?

Я затаила дыхание, пульс участился.

БДРЮ: Она чувствует себя ужасно из-за того, что отправила вас, девочки, за Арахисом.

Дрю сейчас был с Кэти. Сидел рядом с ее кроватью. Она рассказывала ему о своих переживаниях по поводу нашей дружбы. Я испытывала удовлетворение от того, что попросила его о помощи, но я хотела быть рядом с Кэти. В то же время мне хотелось, чтобы Дрю внимательно вглядывался в мое лицо, потому что я, судя по всему, была жадным ничтожеством.

Я: Дрю. Что еще? Позвонить можно?

– Все в порядке? У вас нерадостный вид, – тихо сказал Грифф.

– Не уверена. По-моему, у подруги дела обстоят не ахти, но для полной картины мне не хватает информации.

Я подождала, пока бегущие точки превратятся в информацию, и почувствовала, как у меня округлились глаза.

– Звоните, если нужно. Я выйду, – сказал Гриффин.

БДРЮ: Только что ушел от нее. У меня встреча с ординатором. Могу писать.

Я резко поднялась, испытывая потребность что-то сделать. Что-то конкретное.

– Могу я увидеть Арахиса? Сфотографировать его. Может, и себя с ним тоже.

– Конечно.

Складной стул заскрипел о пол, Грифф встал. Я последовала за ним в помещение, где находился Арахис.

– Сегодня он последний день в боксе, так что можете даже его погладить.

– Слава богу. Мы сможем вскоре уехать.

Я: Сейчас отправлю наше с Арахисом фото.

БДРЮ: Хорошая идея.

Грифф отпер дверь в помещение, и Арахис с Лосем открыли глаза. Арахис вытянул передние лапы в уморительной пародии на человеческое потягивание. Грифф присел, а Лось встал и стукнулся головой о колено Гриффа.

– Привет, мальчик, – сказал он, почесывая песику уши. – Как твой приятель?

Арахис медленно поднялся и двинулся за порцией любви. Он без труда дотянулся до лица Гриффа своим длинным розовым, похожим на тянучку языком. Грифф вытер рот.

– Арахис всегда метит мне прямо между губ. Его цель понятна.

Я опустилась на колени, и Арахис, казалось, узнал меня. Он навалился на меня всем своим собачьим весом и энтузиазмом и толкнул к двери. Он облизал мне руки и стукнулся головой о плечо. Лапша и пиво перевернулись у меня в желудке, и я пожалела о том, что поела.

– Осторожнее, Арахис. – Грифф встал и за ошейник оттянул пса ровно настолько, чтобы удержать. – Вы вся перемажетесь. Он ужасно слюнявый.

Я хотела встать, но Лось плюхнулся мне на колени. Я взяла его на руки. Арахис из уважения к другу сел и втянул язык. Он был похож на интеллигентного студента-антрополога, изучающего другой культурный вид. Псы прижимались ко мне боками, образовывая теплое одеяло, от которого во мне усиливалось желание доставить их домой, к Кэти.

– Привет, Лось. Хочешь к нам домой? Познакомишься с моей подругой Кэти. – Я дотронулась до его гладкой, как у белька, шерсти. – Держу пари, что слюна, упавшая на шерсть этого парня, собирается в шарики и тотчас скатывается.

Я протянула Гриффу телефон и сказала:

– Сфотографируйте нас, а я отправлю снимок друзьям.

Я подбежала к Арахису, и мы все трое улыбнулись в камеру, при этом моя радость выглядела самой вымученной.

– Погодите!

Я схватила одеяло и набросила на нас, чтобы спрятать самые неприглядные места на теле Арахиса, где была сбрита шерсть и виднелась розовая кожа.

– Похоже на рождественскую сцену в яслях, – сказал Грифф и навел камеру.

Рассмотрев снимок, он сказал:

– Полюбуйтесь, какие вы все миляги!

Я вгляделась в экран. Арахис сиял белозубой улыбкой большой пиренейской собаки. Лось выглядел встревоженным, но довольным.

– Вау, собаки и одеяло мне явно к лицу. Впредь надо надевать почаще.

В этой фотографии было что-то воодушевляющее.

БДРЮ: Вау. Славно. Когда приедете?

Я: Отправляемся с Арахисом завтра или послезавтра. Сейчас говорю с ветеринаром.

«Грифф. Вы должны вытащить нас отсюда. Нам надо ехать». Это была Холли.

Стиснув зубы, я набрала ее номер и написала:

Я: Ты права. Нам нужно ехать.

БДРЮ: Молодчина.

Глава 18

Заткнись. Заткнись. Заткнись

Гриффин увидел решительное выражение моего лица.

– Завтра мы оформим бумаги. Поставим Арахису еще одну капельницу. Обе собаки сегодня плотно поужинали. В последние дни они плохо ели.

Он держал руки в карманах, и вид у него был такой, точно он переключился в профессиональный режим.

– Хорошо. – Я хлопнула руками по бедрам. – Подбросите меня до домика? Мне нужно поговорить с остальными.

Он кивнул и, когда мы вышли на сухой вечерний воздух, сказал:

– Вам понадобится собачий корм. Инсулин и прочее я вам дам. Составлю список и соберу лекарства и припасы.

Мы спускались по каньону, шины подпрыгивали на ухабах.

– Большое спасибо. Знаю, мы были не самой складной группой.

Выезжая на гравийную дорогу, фургон накренился, фары высветили полынь.

– Тут вы ошибаетесь.

Я никогда не знала, как воспринимать комплименты, и моя застенчивость усилилась. Я не знала, как реагировать на внимание Гриффина.

– Жаль, что у нас здесь так мало времени, и в то же время жаль, что мы не можем уехать сегодня вечером.

– Мне тоже, – сказал он, и я украдкой взглянула на него. Приятно, когда ты нравишься за что-то помимо того, что ты ответственный родитель на распродажах выпечки. Интересно, сколько я напридумывала.

Я выскользнула из фургона, и, когда его габариты качнулись и исчезли вдали, темная ночь укрыла меня, как плащ. Я направилась к двери домика – хруст гравия, редкое чириканье и шорохи живности были единственными звуками, нарушавшими тишину. В воздухе пахло сигаретным дымом – когда глаза привыкли к темноте, я различила очертания Саммер, сидевшей за столиком на крыльце.

– Ты куришь? Саммер, у меня нет слов.

– Не суди строго. Думаешь, легко каждый день представать изможденной перед папарацци? Для этого нужно курить.

На это Холли заметила бы, что в «Лучших друзьях» не водятся охотники за знаменитостями, пытающиеся подловить Саммер на том, что она такая же, как мы. Она обнимает щенков! Но я была добрее Холли. Безусловно.

Саммер предложила мне сигарету, но я сказала:

– Нет, спасибо. Холли там? – Я указала на дверь домика.

– Ага.

Саммер что-то написала в телефоне и показала мне.

Холли, тащи сюда свою задницу.

– Ты смелая, Саммер.

Она вскинула подбородок и выпустила дым уголком рта.

– Значит, говоришь, ветеринар? Надежный выбор.

– Я тебя умоляю.

– А что такого? Зачем отказывать себе в удовольствии? Дом далеко. Зависни здесь. Никаких обязательств. Одинока. Бывают варианты и похуже ветеринара. Мой кавалер в свинарнике отпустил бороду. Я его едва узнала. – Она сделала еще одну затяжку. – А ты в курсе, что мини-пиги вырастают в полноценных свиней? И поэтому оказываются здесь. Из крошки вырастает матерый хряк, и люди отказываются от своего любимого, смышленого и вечно голодного питомца. – Ночной ветерок сменил направление, сигаретный дым вернулся, и Саммер разогнала его рукой. – Но мы говорили о тебе и ветеринаре.

– Думаешь, стоит ему отдаться на смотровом столе?

Перед моим мысленным взором возник не Гриффин, а Дрю, и я не стала его прогонять.

– А не холодновато будет? Впрочем, почему бы нет?

– Я пошутила! О господи.

Хорошо, что она не смотрела на меня – я залилась краской стыда.

– Чтобы я шутила по поводу секса? Да никогда. Секс – это магия, поддерживающая свежесть старушечьих причиндалов. Сперма молодого человека, если удается его заполучить, творит чудеса. Это фонтан молодости.

– Придержи лошадей, Саммер. Я не собираюсь тут болтать о сперме и о том, как ее использовать для ухода за кожей.

– Не на коже, девочка. Секс с молодым парнем – это как магический укол стволовых клеток прямо в твой горячий кармашек.

– Мать во мне может думать только о безопасном сексе с использованием презервативов.

Но это было не так. Я подумала о руках Дрю на моем телефоне.

Через два домика от нас загорелся свет над входом, и появился мужчина с большой желтовато-коричневой собакой на поводке. Они обошли вокруг дома и вернулись внутрь, оставив свет включенным.

Саммер сказала:

– Прежде чем забрать животное домой, его можно взять на ночь, в качестве тестовой пробы. По мне, так это типа «Тиндера» для животных, хотя кто я такая, чтобы судить? Ты пробовала знакомиться онлайн?

– Я не встречаюсь.

Я понимала, что это звучит так, точно речь идет не о касании экрана и чашки кофе в компании с мужчиной, а о чем-то более непристойном. Я поняла, что ничего неуместного в вопросе не было, и смягчила ответ:

– Меня не приглашают на свидания. Я редко разговариваю с одинокими мужчинами. Если одинокий мужчина, скажем, доставляет посылку с «Амазон», на меня он смотрит с единственной целью – ему нужна моя подпись. Я имею дело с женатыми мужчинами, родителями и девочками-подростками.

Закончив выступление, я смущенно сказала:

– Хотя я действительно думаю, что нравлюсь Гриффину.

– И слепые, наконец, прозрели. – Саммер воздела руки, как проповедник. – Все изменилось, нет?

Она потушила сигарету и сунула ее в свою вездесущую сумку. Я не возражала. Все менялось.

Холли вышла из домика и сказала:

– Тебе чего, Саммер?

Увидев меня, она, к моему изумлению, двинулась не от нас, а к нам. На ней были чистые джинсы, и усталой или раздраженной она не выглядела. Я с облегчением расслабила плечи. Перемирие?

– Время травы, друзья мои, – объявила Саммер. – И не смотри на меня взглядом шокированной деревенской барышни, Сэм. Сделай затяжку. Откажешься, – она понизила голос до театрального шепота, – останешься наедине с Холли до конца поездки.

– Я все слышала.

И будь я проклята, если Холли не произнесла это с кривой усмешкой.

Когда Саммер протянула мне тонкий, почти невесомый мундштук, я пожала плечами и подчинилась. Это было проще, чем секс с ветеринаром на смотровом столе. Я пыхнула и по-любительски закашлялась. Мне было все равно. Я находилась здесь не для того, чтобы изображать из себя кого-то, и на любительницу перепихона и марихуаны я тянула меньше всего.

– Твоя очередь, Холли, – сказала Саммер, и я увидела, как Холли затянулась.

В колледже мы с Джеффом могли выкурить косячок с мундштуком-защепкой. Это было до введения контроля за каннабисом.

Я подтолкнула Холли металлический стул, и она села, при этом выглядела она более расслабленной, чем за всю поездку. Она сидела на равном расстоянии от нас с Саммер, и в ее присутствии я ощутила новую, обнадеживающую тишину.

Саммер покосилась на меня.

– Как ты развлекаешься, Сэм? Я имею в виду, когда не заботишься о других.

Я скорчила физиономию.

– Я не все время мама. – Это было очень далеко от правды. – Я состояла в Клубе друзей библиотечной книги, который следовало бы назвать «Сплетни и Нетфликс с девочками». Книги мы обсуждали от силы минуту – литература не была нашим коньком.

Я жестом попросила еще одну затяжку.

– Конечно, Сэм! – Саммер передала мундштук.

Я пыхнула.

– В основном группа охотно обсуждала обложки или то, хотелось ли нам подружиться с главным героем. Марджори, самая младшая из всех, слушала книги через динамик и жаловалась на авторов, использующих слишком много ругательств. Она говорила, ее сын Питер, детсадовец, у которого была проблема с аденоидами и круглый год заложен нос, начал выражаться так: «Мама, я хочу еще полбаного риса» и «Где этот полбаный Базз Лайтер?».

Саммер рассмеялась и сделала затяжку.

– Извечный вопрос. Где полбаный, мать его, Базз Лайтер?

– В основном в группе разговор шел о том, какой сериал мы смотрим и какой горячий парень этот Идрис Эльба.

– Да, он еще как жарит! – сказала Саммер.

– Без вопросов. Красавчик, – сказала Холли.

Я позволила себе насладиться секундой согласия Холли, а затем сказала:

– Как-то вечером, после нескольких бокалов вина, разговор зашел о вибраторах.

– С книжными клубами это обычная история, – сказала Саммер.

– Девочки, у меня нет вибратора.

– Даже маленького? – спросила Холли.

– Не-а. Эту часть жизни я закрыла с Джеффом.

Саммер села, теперь посерьезнев.

– У тебя не было оргазма с тех пор, как твой благоверный скончался две тысячи лет назад?

– Ну нет. Иногда бывает случайно, когда я сплю. Мне постоянно снится один и тот же классный сон с Дуэйном «Скалой» Джонсоном.

– Случайно?

Саммер вела допрос, а Холли слушала.

– Самопроизвольно, я бы сказала. Это я сейчас под кайфом, а иначе никогда бы не сказала этого вслух.

– Боже, твой организм отчаянно старается жить, а ты изо дня в день его обламываешь. Но почему?

Я не мешкала с ответом, поэтому и не употребляю марихуану на регулярной основе. Это как сыворотка правды.

– Двадцать лет назад я сказала «Да», но все пошло не так, а потом он умер.

– И? – Холли выдохнула дым в ночь.

– Я не знаю.

– Все ты знаешь, – сказала Саммер, не удосужившись взглянуть на меня. Ее мудрое детское лицо было обращено к звездам.

– Ладно. Я много об этом думала.

Я закрыла глаза и, не подумав, сказала:

– Это была передышка, но, может быть, и наказание. Не знаю, хватит ли меня на то, чтобы начать или закончить новые отношения. У меня нет навыков. Каким боком ни посмотри, я сделала себя несчастной и осторожничаю, чтобы не стать несчастной снова.

– О да, ты выглядишь счастливой, балансируя между желанием всего и бегством, – сказала Холли, но без своей обычной злобы. Она сказала это как прежняя забавная саркастичная Холли. Та, которой я нра- вилась.

– Эй, – сказала я и хлопнула ее по руке. И мы обе уставились друг на друга. Холли и я.

Потом Саммер шлепнула меня, я вскрикнула и увернулась от нее. Залаяла собака, и со стороны домиков послышался крик:

– Идите спать.

Саммер сделала большие глаза, и мы расхохотались этому увещеванию. Любитель собак, который хотел, чтобы другие животные пошли спать и перестали валять дурака.

– Не хочу обламывать кайф, но пора сматывать удочки, – сказала я.

– Согласна, – сказала Холли и прислонилась головой к ближайшей оштукатуренной стене домика. – Давайте составим список того, что нам нужно от Гриффина.

– Уже.

Мы все немного помолчали, а потом Холли сказала, указывая на меня:

– Этой шлюхе пора на работу.

Мы заржали и ржали до тех пор, пока на нас снова не наорали.

На следующее утро я проснулась после беспокойной ночи, проведенной на двуспальной кровати рядом с Саммер. Мои мысли мгновенно сосредоточились на Кэти и на том, как доставить ей Арахиса. Холли лежала под одеялом, а я перевернулась на бок и стала наблюдать за тем, как уже одетая Саммер мажет руки лосьоном.

– Отлично. Ты проснулась. Я записала вас, девочки, в волонтеры. Нам предстоит пройти краткий инструктаж, а потом мы отправимся на посты.

– Нет, – сказала Холли, точно уже давно не спала. – Я на это не подписываюсь.

– Я уже тебя подписала. Это место держится на волонтерах. Если ты сачканешь, у них не хватит рук.

Надо было отдать должное Саммер. Она раскусила аккуратную, ухоженную, сверхответственную Холли и поняла, какая та на самом деле. Холли никогда в жизни не стала бы манкировать обязательствами, даже если взяла их не по собственной воле. Мне уже приходило в голову, что Саммер – орудие высшей силы, посланное нам в наказание.

– Тебя, Холли, я записала к кошкам из-за очевидного сходства натур. К сожалению, Сэм, в «Собачьем городке» и в «Кроличьем домике» мест не было, так что ты с попугаями. Тебе там понравится. Они безумно крутые ребята.

– А ты сама где волонтеришь? – спросила Холли.

– У свинок, само собой.

– Почему «само собой»? – спросила я.

– Они помешаны на питании. И я помешана на питании. К тому же там мой кавалер. Он предоставляет мне свинские привилегии.

– Даже знать не хочу, что такое «свинские привилегии», – сказала я.

– А я бы тебе и не сказала. Ты бы не поняла.

На краткий инструктаж мы отправились с оравой других волонтеров, в числе которых было трио женщин в одинаковых рубашках, супружеская пара – на протяжении всего фильма о безопасности животных они держались за руки, и жаждавший общения мужчина с белым конским хвостом.

– Вы в первый раз? А у меня шестьдесят пятый. Больше всего мне нравятся кролики, но я часто бываю у кошечек.

Я собиралась пошутить насчет кошечек и проституток, но Саммер толкнула меня локтем. Я взглянула на Холли, которая писала сообщения и улыбалась, и мне показалось, что она улыбается людям в комнате, чудаковатой компании, в которую входили и мы. Даже спустя столько лет я знала, о чем думала Холли. Мы считали забавными одни и те же вещи, и хотя Холли не знала, что в данный момент я соединяю нас, я чувствовала себя ближе к ней.

Когда инструктаж закончился, фургон доставил нас к вершине каньона, и мы разделились. Я видела, как Холли зашагала в сторону «Мира кошек», сунув руки в задние карманы – это означало, что она стесняется. У меня сжалось сердце за нее, за обычно смелую Холли, которая лишилась привычной ей роли ответственной за всех. Видеть ее такой со стороны было все равно что заглянуть в родной город после долгого отсутствия. Все тамошние виды вызывали смешанные чувства любопытства и меланхолии, а город, которым была Холли, навевал скорбь и растерянность от утраты.

– Повеселись с котятами, Холли, – сказала я, но не настолько громко, чтобы она меня услышала.

Я направлялась в «Сад попугаев» с супружеской парой – они познакомились на волонтерстве и возвращались сюда каждый год на свою годовщину. Шерил и Джоэл были из Феникса и путешествовали в автодоме со всеми удобствами. Они были, если можно так выразиться, волонтерами-профессионалами.

– Саманта, да? – сказала Шерил. – Учтите: нельзя ставить миски попугаев вместе с мисками какаду. Перекрестное заражение мисок недопустимо. Учтите: никакого перекрестного заражения.

Я кивнула. По мере того как мы приближались к птицам, их крики становились все громче, и я посмотрела на своих спутников, ожидая увидеть на их лицах признаки беспокойства. Джоэл открыл дверь, и откуда-то из глубины помещения послышался оглушительный вопль.

– Если бы кто-то так орал в обычной жизни, мы бы позвонили в 911, – засмеялась я.

Шерил и Джоэл обменялись взглядами, и Шерил, поджав губы, сказала:

– Они просто разговаривают друг с другом.

– Нет, я знаю. Я пошутила.

Кто-то схватил меня за локоть, и я услышала голос Гриффа:

– Шерил, я заберу у вас Саманту.

При виде Гриффа замужняя Шерил тотчас преобразилась.

– Как скажете, док, – просияла она.

Раздался птичий крик:

– Заткнись. Заткнись. Заткнись!

И Джоэл сказал:

– Хорошо, Ромео, хватит.

Когда мы были вне пределов слышимости, я сказала:

– Вы нравитесь Шерил.

– Она – ответственный волонтер, – сказал Грифф, не реагируя на мое замечание. – Я увидел, что вас записали сюда. Думаю, вам нужен опыт «Лучших друзей», в котором больше романтики, чем в «Саду по- пугаев».

Романтика? Как чувствовать? Как справиться? Надо пошутить.

– Но там Ромео, – сказала я.

– Обещаю устроить вам тет-а-тет с Ромео, – сказал он.

– Пожалуйста, скажите Ромео, что моя истинная любовь – это мороженое.

Я попыталась искренне рассмеяться, но смех прозвучал карикатурно громко, пока мой мозг обдумывал мысль: а может быть?

Глава 19

Милая леди

Мы с Гриффом пересекли парковку и двинулись по пыльной земле к уже знакомой ветеринарной клинике.

– Посетители нередко думают, что волонтерство здесь сводится к игре со щенками и котятами, но нам больше всего нужна помощь в уборке клеток и обслуживании. Это место держится на волонтерах. Не знаю, что бы мы без них делали.

«Ясно», – рассудила я. Он очаровывает всех волонтеров, чтобы подсластить пилюлю, поручая им скучную работу. Мимо пронесся гольф-кар, за рулем которого сидела молодая женщина в серой кепке, а рядом с ней ехал спрингер-спаниель. Уши пса развевались, пасть была широко открыта в улыбке. Гольф-кар врезался в проплешину, и женщина вытянула руку, проверяя, что с псом все в порядке.

Когда мы вошли в клинику, оказалось, что я – единственный волонтер при Гриффине. И я снова подумала про него. Почему меня волнует, что он обо мне думает. Что кто-то обо мне думает?

Сотрудник клиники, невысокий мужчина в очках, остановил Гриффина вопросом о расходных материалах. Я наблюдала за их беседой, пытаясь понять, что со мной происходит. Будь Мэдди здесь, я могла бы сконцентрироваться на воспитательном моменте, связанном с животными, или удостовериться в том, что она знает, где пообедать. Но ее не было, а у меня было время подумать о себе.

Другая сотрудница вылетела из клиники и тем самым вывела из задумчивости.

– Привет, Марси, – сказал Гриффин.

Женщина остановилась, выудила из кармана фартука записку и показала ламинированную карточку, которую я не могла прочесть. На женщине были парусиновые туфли с надписью «Веган» на каждой. Грифф прочитал сообщение на карточке:

– Клиника, затем «Собачий городок», – сказал он.

Женщина повернулась ко мне и протянула другую карточку, которая гласила: «Пока животные не могут разговаривать, я тоже не буду».

– О, – сказала я.

Женщина смотрела с вызовом, затем она сделала жест, точно поворачивала у губ невидимый ключ, и уда- лилась.

– Она не разговаривает?

Грифф глубоко вздохнул и сказал:

– Это отличное место для людей с твердыми убеждениями.

Когда мы вошли в клинику, у меня зазвонил телефон, напоминая о том, что мы в реальном мире, пусть даже по ощущениям – на самой его грани.

Я заглянула в сообщения. Мэдди, как по заказу.

МЭДДИ: Что мне делать в выходной?

Это был удар дуплетом: я испытала сразу и беспокойство, и восторг. Я не знала, что ответить дочери. Выходит, я научила ее спрашивать совета, а не слушать собственные желания? Мне хотелось сосредоточиться на том, что происходило непосредственно в эту минуту. Был ли у Гриффа интерес ко мне? Был ли у меня интерес к нему? Проснулась. Я проснулась.

– Я здесь недавно, а окружающий мир уже движется слишком быстро. Требует слишком многого.

– Именно так и происходит. Я думал, что буду здесь только для того, чтобы лечить, а теперь не могу представить, что вернусь к обычной жизни.

МЭДДИ: Ю-ху

Я: Сейчас не могу.

МЭДДИ: Грубо, мама

Я не ответила.

Когда Холли ворвалась в клинику, я складывала белье, стараясь по-буддийски спокойно воспринимать задержку с отъездом. Я только что решила связаться с Кэти по видеосвязи – мне хотелось увидеть ее улыбку, оценить цвет лица, успокоить себя. Я нашла место, куда пристроить телефон, но тут, точно в замедленной съемке, дверь со свистом распахнулась, возникло перепуганное лицо Холли и послышался ее пронзительный крик.

– Помогите!

Сейчас лицо Холли выражало меньше ярости на Сэм, зато больше панической надежды на неотложную помощь. Всегда язвительная и собранная, Холли тряслась, и это было шокирующее зрелище, но вместе с тем я чувствовала облегчение от того, что причиной этого конкретного кризиса была не я.

Дверь за ней захлопнулась, и на этот раз она громче закричала «Эй!», прижимая к груди одеяло. Грифф двигался с невозмутимой уверенностью, а ассистент обнял Холли за плечи и сказал:

– Сюда.

– Помогите, – сказала Холли.

Грифф с привычной осторожностью взял сверток, который Холли держала в руках, и положил на смотровой стол из нержавеющей стали. Со щелчком загорелся теплый верхний свет. Грифф аккуратно развернул мягкую ткань.

Холли стояла, заламывая руки, лицо у нее было белое, как бумажный стаканчик.

– Я не знаю, что произошло. Буквально минуту назад с ним все было в порядке.

– Расскажите подробно, – сказал Грифф.

– Я была в «Мире кошек», как и полагалось. Нужно было вымыть кастрюли. Раньше я играла с Пушистым Орешком в общей комнате. У меня никогда не было кошек. Я не знаю, как их гладить. Есть какой-то специальный способ?

Я посмотрела на сверток и сказала:

– Пушистый Орешек?

– Я прикоснулась к его спине, он перевернулся. Потом из него что-то вывалилось – огромный шевелящийся ком какашек.

– Шевелящийся ком?

– Из какашек, – с нарастающей громкостью сказала она.

Холли схватила меня за руки и с широко раскрытыми испуганными глазами произнесла:

– Это было ужасно. Он издавал это жуткое мяуканье, точно ему прищемили хвост дверью или вроде того. Я схватила первое попавшееся полотенце, завернула его и какашки. Я не смотрела. Я сразу принесла его сюда. Я не смогла найти тамошнего сотрудника. Я не смогла ее найти!

Я погладила Холли по плечам – я не делала этого со времен колледжа, когда она, будучи пьяной и на взводе, блевала в раковину после того, как выпила слишком много красного вина.

– Ты поступила совершенно правильно.

– Он издавал такие звуки.

– Но сейчас он затих. Ты поступила правильно.

– Он умер?

Я обняла ее за плечи, это было так приятно. Я сказала:

– Нет, конечно, он не умер. От какашек не уми- рают.

Я знаю, что сказала бы Мэдди, наблюдая за этой сценой. Она бы сказала:

– Мама, почему ты так добра с Холли, тогда как она так злится на тебя?

Ответ был таким простым. Мне хотелось, чтобы она снова полюбила меня. Я понимала, что это было жалко. Возможно, это было проявлением той странности, которая присуща нам, людям. Мы хотим быть членами клуба, в который нас не принимают. Возможно, в этом проявлялась моя почти отчаянная потребность нравиться, и вот этот человек дико, агрессивно не любил меня. Но когда Холли оказывалась уязвимой и нуждалась в ком-то, мне просто хотелось ее утешить, мне хотелось ее дружбы, потому что, несмотря ни на что, я все еще лю- била ее.

– Пойдем посмотрим на Арахиса.

– На Арахиса?

– На пса Кэти. Из-за которого мы здесь.

Я попыталась отвести ее в помещение, где тихо лежали Арахис и Лось, но она сопротивлялась. Молодая женщина в синей форме сказала:

– Она рожает. Пушистый Орешек стала мамой.

– Ну вот все и разъяснилось, Хол. Она была беременной.

– Он был беременным?

– Это она. Пушистый Орешек – кошка.

Холли уставилась на стол, на Гриффа и на котенка.

– Я тащила ее. Схватила, когда она рожала.

– И малыша ты тоже схватила. Хотя у них все хорошо, верно ведь? – сказала я.

Женщина улыбнулась и кивнула. Холли посмотрела себе на руки и содрогнулась.

– А так мерзко выглядело. И это был ребенок? Дети не мерзкие.

Грифф рассмеялся.

– Если такие вещи вам в новинку, они определенно кажутся мерзкими.

– Я чуть не потеряла сознание, – перебила его Холли.

– Ладно. Тогда присядь.

Я подвела Холли к высокому табурету.

– Ты так хорошо держалась, когда рожала Мэдди.

Я оцепенела от удивления. Я так желала получить от Холли толику чего-то хорошего, но когда это случилось, была поражена.

Кэти была у моей постели и позвонила Холли, чтобы та привезла ей сменную одежду на случай, если придется остаться на ночь. Холли появилась в самый неподходящий момент. Именно тогда, когда Мэдди выскользнула из родовых путей в руки врача, а за ней последовали плодные оболочки.

Но потом она ушла.

– Ты держалась так достойно. Вокруг было так мокро. Все кругом. Точно океан.

– Это лишь один из способов описать это.

Холли покачала головой.

– Столько всего. Влажность, боль, разрывы. Это было выше моих сил. Кэти осталась рядом с тобой. Держала тебя за руку, помнишь? Мне надо было уйти.

Я столько лет думала, что она ушла из-за безразличия. Теперь, понимая, что Холли была подавлена, а не отчуждена, я хотела успокоить ее, сказать, что все в порядке. Это стало бы потрясением для кого угодно.

– Я помню, ты принесла мне «на потом» два бутерброда с ростбифом.

– Я собиралась положить их и уйти, но оцепенела. Я хотела остаться, но была бесполезна. Ты не знаешь, но в коридоре у меня сильно закружилась голова, и мне пришлось лечь на каталку. Меня поднимали с нее. Она требовалась для операции. Меня вырвало в стаканчик с кофе.

– Я понятия не имела.

Это прозвучало скептически, но я действительно ничего не помнила. Во время родов мне ставили обезболивающие, и я не понимала, что происходит вокруг. После у меня не было времени подумать о Холли. Я была поглощена дочерью. И вот мы, Саманта и Холли, разговариваем, как старые подруги.

– Я не в состоянии с этим справиться.

Холли обвела руками клинику. Показала на Гриффа, на кошку, на смотровые столы с большими верхними светильниками.

– С этим. С больницами. Со всем этим.

Тут мне пришло в голову, что это – проекция будущего страха Холли перед родами. Она переживала за Роузи. Боялась, что она примет ребенка за шевелящиеся какашки и свихнется.

Движимая теплыми чувствами к Холли, я сказала:

– У вас с Роузи все получится. Вы все выдержите. Похоже, что вам двоим все по плечу.

Холли вскинула голову, в ее глазах светилась ярость.

– А это ты к чему?

Я отступила назад и наткнулась на холодный смотровой стол.

– Вам все удается.

– Но ты не это имеешь в виду. Ты ведь сомневаешься, что мы способны быть хорошими родителями?

Мы тебя раздражаем. Я.

– О чем ты, Холли? – Я сказала так громко, что сама себя шокировала. – Я – мать-одиночка, и знаю, как тяжело растить ребенка.

Я мельком взглянула на Гриффа, которого, казалось, нимало не волновала ни драма на смотровом столе, ни та, которую две женщины разыгрывали прямо перед ним.

– Но ведь у тебя когда-то был мужчина.

– Это ты о чем?

– О твоей плохо завуалированной гомофобии.

– О чем, о чем?

Я горько рассмеялась над нелепым заявлением женщины, которой следовало бы знать лучше.

– Да, за исключением того, что это не так плохо завуалировано, не так ли?

Я попятилась от Холли, но она уже закусила удила. Тогда я встала в стойку и сказала:

– Это из-за выпускного вечера? Не может быть, чтобы ты все еще злилась на Майка.

– Мы тебе не нравимся, да? Роузи и я. Мы как концепция. Мы как пара.

– Тебе известно, что это неправда.

Я даже не разозлилась на это заявление. Я не защищалась, но чувствовала, что меня понимали неправильно.

– Поэтому ты меня ненавидишь? Из-за того, что у тебя в голове засела надуманная идея о моей гомофобии?

Мне бы следовало разозлиться на этот ярлык, но вместо этого я чувствовала глубокую обиду и печаль. Мне хотелось понять ход ее мыслей, что я сказала или сделала такого явно бесчувственного.

– Ненавижу? Как ты вообще смеешь говорить мне такое?

Меня трясло, и край моего острого понимания начал притупляться от усталости. Я попыталась прояснить голову и сказала:

– Я никогда не понимала, что произошло с нашей дружбой. Я никогда не считала тебя гадкой. Майк был придурком. Неужели нам нужно пройти через это, чтобы снова стать подругами?

Я уже много лет не слышала у себя такого пронзительного голоса. Я понимала, что вступаю на эту территорию. И мне было все равно. Мне хотелось, чтобы это закончилось. Хождение на цыпочках, стыд от чувства ответственности за эту большую ошибку в моей жизни и от отсутствия возможности ее исправить.

Лай сначала был негромким и похожим на разговор. Я слышала его, но мне хотелось высказать больше, прежде чем свет сосредоточенности уступит место тьме. Я легонько шлепнула себя по щекам. Не время для отключки. Надо было оставаться в сознании.

– Мне жаль, что ты не готова к испытанию деторождением, но вымещать на мне свой страх ты не вправе.

За глухим скулежом последовала серия более громких воплей.

– А ты никогда не будешь готова ни о чем говорить, Саманта. Это знают все, кто с тобой знаком.

Собачьи стоны заполняли эфир, и Холли добавила, перекрикивая шум:

– И я даже на минуту не допускаю мысли, что не готова быть родителем.

– Прекрати, Холли. Когда ты стала такой безжа- лостной?

Это прозвучало слабее, чем хотелось бы. Но я чувствовала прилив всепоглощающей сонной усталости. То же самое, наверное, происходит с эпилептиком, который чувствует приближение припадка и не в силах его остановить. Мне бы сейчас стакан холодной воды. Возможно, это помогло бы.

– Ей-богу, Саманта, если ты сейчас притворишься, что засыпаешь…

Сработало.

– Прекрати! Хватит издеваться, Холли.

Мне нужно было присесть. Преклонить голову, очистить мысли. Собачий лай, Холли – это было уже слишком. Я почувствовала руку у себя на плечах, другая придерживала меня за талию, и услышала голос Гриффа:

– Холли, идите и успокойте Арахиса. Саманта, пойдемте со мной.

Я оглянулась через плечо и увидела Арахиса, который стоял на задних лапах и выл. Лось стоял на четырех и издавал серию пронзительных отрывистых тявканий. В этот момент я чувствовала от этих двух собак больше поддержки, чем получала когда-либо за всю жизнь. Было ясно, что Холли понятия не имеет о том, как успокоить хор животных, но на этот раз она сделала то, что ей сказали. Она подошла к вольеру, вытянув руки перед собой, и сказала что-то, чего я не могла рас- слышать.

– Она такая…

Я силилась навесить на нее ярлык так же, как она навесила на меня.

– Она такая злая, – сказала я. Так на детской площадке ребенок говорит воспитательнице, которая пришла ему на выручку.

Грифф провел меня в свой кабинет, поставил передо мной высокий стакан с водой и ушел. Сейчас я бы все отдала за одну свою таблетку. Я бы приняла ее перед тем, как заснуть, а проснувшись через двадцать минут, чувствовала бы себя супергероем. Обычно это называется «кофейным сном», но в моем случае правильнее было бы назвать его быстрым сном. Я выпила воды, опустила голову и крепко уснула.

Когда я проснулась, мои мысли были подобны ребенку, ожидающему, когда я снова включусь. «Гомофоб? Я – гомофоб? Есть ли в «Гугл» тест на этот случай? Само собой, у меня есть предубеждения, о которых я даже не подозреваю, но гомофобия? Нет, – подумалось мне, – я не гомофоб». Но, возможно, именно так думают гомофобы. Должны быть виды гомофобии, проявляющиеся у людей с благими намерениями, которые не понимают своих собственных предубеждений. Это мой случай?

Я сменила позу, закрыла глаза, подождала, пока мысли успокоятся. Я моргнула. Когда она пришла к такому выводу? Когда Холли решила, что я – против того, что так естественно для нее?

Я набрала Кэти, и она взяла трубку после первого сигнала.

– Привет, золотце. – Я произнесла это с восторгом оттого, как одним словом мне удалось воскресить нашу связь.

– Что случилось?

Кэти поискала в моем лице следы расстройства, которые я, как мне казалось, стерла, прежде чем звонить ей.

– Ничего! Еще один день здесь. Ветеринар сказал, что мы можем ехать, и – бум. В дороге.

Она разочарованно покачала головой. Она знала меня как облупленную. Отпираться было бессмысленно.

– Холли сказала, что я гомофоб.

– Ты не гомофоб.

Бум. Без преамбулы. Только реальный разговор, реальная поддержка, в режиме реального времени.

– Я так не думаю. Возможно, когда-то я как-то бестактно выразилась? Да, так и было. Со всеми бывает. – Я думала об этом. – С тобой, пожалуй, не бывает. Она говорит с тобой, значит, тебя она гомофобом не считает.

В колледже сексуальная ориентация Холли не обсуждалась. Она встречалась с парнями, а потом, насколько мне известно, не делала никаких признаний.

– Только что она была в Нью-Йорке одна, и вот уже она вместе с Роузи, – сказала Кэти.

В ее голосе слышалось такое же разочарование, какое чувствовала я.

– Ладно, Кэти, все это совершенно бессмысленно.

Ощущение было такое же, как когда отец кричал на меня, а я чувствовала, что мне никуда от этого не деться, и если пыталась защищаться, его гнев только усиливался.

– Хочешь заставить ее поговорить об этом?

– Заставить? Ты пыталась заставить Холли что-нибудь сделать?

– У тебя будет время в машине. Возможно, вы сможете поговорить. Вы будете нужны друг другу.

Кэти казалась измученной.

Я замерла.

– Что происходит?

– У меня закончилась ремиссия.

В ее голосе слышалась притворная бравада девушки, которой плевать на то, что ее не взяли в группу поддержки. Она все равно будет крутить «колесо».

Я вцепилась в телефон.

– О, Кэти.

Я натянула рукава свитшота на ледяные руки. Я знала, что это случится, петехии, красные отметины у нее на бедрах.

– Как в прошлый раз, да? Они сказали, что все будет как в прошлый раз?

Я уже мысленно планировала. Нужно будет купить ей охлаждающую шапочку для волос. И на этот раз мы не забудем заранее попросить лекарства от тошноты. Леденцы «Дум-дум», только красные и малиновые. Надо будет запастись рисовыми хлебцами от расстройства желудка. Мои мысли метались, тело рвалось к Кэти, чтобы начать процесс ее спасения.

Я услышала женский голос. Кэти сказала:

– Сэм, мне пора. Медсестра здесь. Мне нужно принять душ, а потом сдать анализы.

– Подожди. Мне нужно больше информации.

В моем голосе слышалось страдание. Это не был голос уверенного в себе человека. Это был голос человека, который знал, что на этот раз все будет по-другому, хуже.

– Пока ничего неизвестно. Как только узнаю больше, я тебе позвоню.

– Я еду домой, – сказала я, вставая и отодвигая стул к стене. – Я постараюсь приехать как можно быстрее. Просто возьму Арахиса и поеду.

– Не гони, – сказала она. – Мне нужно идти.

Телефон умолк.

В дверь постучали, и Грифф просунул голову.

– Как вы себя чувствуете?

Взгляд у меня был дикий, я сказала:

– Мне очень жаль, что мы притащили все это в ваше «Пристанище». Можно я упакую все, что нужно Арахису, чтобы завтра рано утром мы могли отправиться в дорогу?

Грифф сказал спокойным голосом:

– Все готово. Сегодня вечером ему дадут последнюю дозу лекарств и поставят капельницу. Я скажу, чтобы их с Лосем выкупали и чтобы к утру они были готовы. Вас трое. Вы сможете ехать всю ночь.

– Что я могу сделать? – Голос у меня дрогнул, но я повторила еще раз. – Что я могу сделать?

Гриффин немного помолчал, а потом осторожно сказал:

– Давайте-ка отвезем вас обратно в домик.

Глава 20

Ты только не злись

Я выпрыгнула из фургона и, спотыкаясь, по мелкому гравию добралась до крыльца домика. Дверь заела, и мне пришлось пнуть ее, поэтому, когда она открылась, я ввалилась внутрь. Саммер мыла в раковине чашку, а Холли складывала белую футболку.

– Я только что говорила с Кэти. – Голос у меня звучал громко и отчаянно. – Холли! – Я произнесла ее имя как точку касания, чтобы взять под контроль свои эмоции. – У нее закончилась ремиссия.

Спокойная реакция Холли, ее быстрое моргание подсказали мне, что она уже знала о Кэти. Отлично. Я поняла, что мне все равно. На самом деле, если она была в курсе, значит, перед нами стоит общая задача выбраться отсюда с минимумом шума и разно- гласий.

Моя сумка лежала на полу – я запихнула в нее свитшот и джинсы, которые носила накануне. Туалетные принадлежности были в ванной. Завтра они мне понадобятся. Что еще можно сложить?

– Белье мы снимем завтра? Я выпишу нас и сразу заплачу. Кто-то должен съездить в Канаб и купить воды и еду в дорогу.

Саммер поставила чашку и сказала:

– Я могу съездить. Привезу кофе. Что-нибудь поесть. А вы, девочки, рассчитайтесь и займитесь собаками.

– Хорошо. Да, Саммер. Спасибо. Было бы здорово. Холли? Что тебе сказала Кэти?

– Ничего существенного. Думаю, она сама очень мало знает.

Я вспомнила, как мне было важно знать, кому Кэти позвонила первой, когда все это началось. Что за мелочность. Какая пустая трата времени. В прошлом, когда случались кризисы – Мэдди сломала руку, Джефф обнулил наши счета, – всегда было чем заняться. Ехать в травмпункт, вернуться к работе. Я могла делать, делать, делать вместо того, чтобы чувствовать. Сегодня мне было нечем себя занять. Кэти была тяжело больна, пропасть между Холли и мной не исчезла, и от больницы, куда нам предстояло доставить Арахиса, нас отделяли тысячи километров.

– Как Роузи? – спросила я, и лицо Холли порозовело.

– Она чувствует себя хорошо.

Я кивнула.

– Мне нужно чем-то заняться.

– Знаю. Прямо сейчас мы ничего не можем сделать. Завтра мы отправимся в путь и будем ехать.

– Гриффин нам поможет. Арахис закончил лечение. Он уже не на карантине. Гриффин знает, что нам необходимо взять в дорогу.

– Хорошая работа, Сэм.

В деловитом лице Холли было меньше жесткости, больше внимательности.

Мое щенячье сердце, жаждущее хозяйского одобрения, екнуло и радостно забилось, умоляя о еще одном поглаживании по головке.

Вечер мы провели спокойно. Даже Саммер была подавлена. Она снова предложила нам травки, но не настойчиво. Мы заказали пиццу. Съели ее в молчании. Холли изучала гугл-карты, надеясь сэкономить минуты в дороге. Мне не хотелось ни с кем разговаривать, кроме моих спутниц. Не было никакого желания связываться с Дрю, писать Мэдди и разбираться с ее переживаниями или общаться с лошадьми. Мне хотелось, чтобы наступило утро.

Когда мы погасили свет, я слышала каждый шорох и вздох, пока мы по очереди спали, просыпались, ходили ночью в туалет. Когда утреннее солнце осветило домик, я перевернулась на бок и увидела, что Холли уже нет. Я посмотрела на часы в телефоне. Нервозность уменьшилась, я стала более собранной. Сегодня был день дела. А делать я умела.

Я встала, собрала туалетные принадлежности, нашла теннисные туфли. Саммер смотрела на меня из-под одеяла. В глаза мне будто песка насыпали, но я чувствовала себя более отдохнувшей, чем ожидала.

– Вам, девушкам со Среднего Запада, не привыкать, да? Холли на рассвете смоталась на пробежку и уже отправилась волонтерствовать в «Мир кошек». Вы уже готовы мчаться на все четыре стороны.

Саммер села в постели, ее правая грудь, идеальная, как у подростка, выставилась на обозрение, и она прикрылась простыней.

– Ты голая? Ты каждую ночь спишь голышом?

– Это личный вопрос.

– А знаешь, Холли считает, что я – гомофоб.

Сегодня утром это уже не представлялось мне настолько важным. Скорее глупым и бессмысленным, чем убийственным.

– Я слышала.

– Она говорила с тобой об этом?

– Боже, нет. О вас двоих и так говорит все «Пристанище».

– Ты серьезно?

– Ага. О тебе с Холли, о тебе с ветеринаром. С вами двумя «Нетфликс» даром не нужен.

– Нет никаких нас с Гриффом. Кому такое в голову пришло про нас с Гриффом?

Мысль о том, что другие наблюдают за развитием этой драмы, поразила и смутила меня. Я старалась жить как можно тише. А здесь, без моего ведома, моя жизнь превратилась для кого-то в развлекательное шоу.

Саммер встала, стянув с кровати простыню, но прикрыть зад не удосужилась.

– Это похоже на большую и шумную мыльную оперу. «Злюка разговаривала с Милашкой?» «Милашка уже поцеловала Гриффа?» «Красотка – это я – останется в «Лучших друзьях» после того, как Злюка свалит?» «Грифф поможет им, когда появится Том?»

Саммер зажала рот рукой и обернулась через плечо.

Я замерла.

– Том? Бывший Кэти? Он едет сюда?

– Ты только не злись.

– Что ты сделала?

– Мне не давали разрешения взять кемпер.

– Как это? Я видела, как Мисти дала тебе папку. Она помахала тебе, когда мы уезжали.

– Верно! Мисти сказала, что я могу воспользоваться кемпером, чтобы забрать Арахиса, но она прислала мне сообщение, что Том пришел в ярость. В конце концов, это ведь его кемпер, а не ее. – Саммер сделала большие глаза. – Я была уверена, что мы его вернем. Но потом вы, девочки, сказали, что нужно ехать в Юту и довести эту авантюру до конца.

Я повернулась к ней.

– Это не авантюра, Саммер. Это никакая не авантюра. И совсем не смешно. Речь идет о жизни! Разуй глаза! – Я схватила ее за узкие плечи, точно она была ребенком, который не мог сосредоточиться. – Что ты наделала?

Саммер выглядела потрясенной.

Я опустила руки, обдумывая последствия. Без кофе мой мозг отказывался работать.

– Ты хочешь сказать, что мы угнали кемпер?

Саммер попыталась смягчить эту новость нервной улыбкой.

– Выходит, что да. Но я написала ей, что мы в «Лучших друзьях», потому что Арахиса увезли из Кали- форнии.

Я гневно ткнула в нее пальцем.

– Вот почему Том в пути. Он обнаружил, что кемпер исчез, и знает, где он находится. Черт бы тебя побрал, Саммер. Это не шутки.

Саммер бросила на меня испуганный взгляд.

– Когда я писала Мисти, я как-то об этом не подумала. – Ее голос стал тоненьким. – Я пыталась помочь. Чтобы Мисти поняла, почему мы не сразу вернули кемпер.

– Он едет с полицией? Том заберет кемпер? Как мы выберемся отсюда?

Саммер нахмурилась.

– Это я как-то упустила из виду. Полиция. – Она отбросила простыню и натянула футболку на голое тело. – Мисти ничего не сказала про полицию.

– Не заставляй меня задавать наводящие вопросы и расскажи все, как было.

Саммер быстро натянула шорты, сунула ноги в шлепанцы, и тут ее взгляд метнулся к окну позади меня.

– Пригнись, Сэм. – Она сильно дернула меня за руку, и мы рухнули на колени. – Он здесь.

Я бросила взгляд в окно. Том выбрался из гольф-кара и помахал водителю, когда тот отъехал. Потом он обошел кемпер со всех сторон. Том выглядел в точности таким, каким я его помнила – загорелым и подтянутым. Судя по всему, жительницам Калифорнии нравилось совершенствовать свои ослепительные улыбки у дантиста из Калвер-Сити.

– Оказывается, Мисти сдала Арахиса, когда Том обучался на курсах оральной акупунктуры во Флориде. Говорит, ей до чертиков надоело, что пес хандрит по бывшей хозяйке, и однажды она поехала в Общество защиты животных и оставила его. Потом ей стало стыдно, и она позвонила Кэти.

– Так это Мисти сдала Арахиса?

– Я же тебе говорила, – сказала Саммер, чего, разумеется, не было.

– Тебя, Саммер, впору задушить. – Разъяренная, я добавила: – Как ты могла умолчать об этом?

– Я часто не знаю, что сказать, и боюсь, что все на меня разозлятся.

Она произнесла это, как маленькая девочка, и моя ярость утихла, но на мою решимость это не повлияло.

Том открыл раздвижную дверь кемпера и, судя по выражению лица, удивился его внутренней трансформации не меньше нас. Я думала, что делать. Выбежать и дать ему отпор? Я знала Тома – если на него наброситься, он будет драться до конца. В этой ситуации перевес был на его стороне. Тут требовалась Холли. Она бы знала, что делать.

– Что еще тебе известно, Саммер?

– Мисти не такая уж плохая. Она сообщила мне, что он едет. Она надеется, что, несмотря на весь этот бардак, для нее найдется местечко в моем новом ток-шоу.

– Что за ток-шоу?

– Ты о чем?

– Что за ток-шоу ты пообещала Мисти?

Саммер посмотрела на меня.

– У меня больше нет ток-шоу, Сэм. И ты это знаешь.

Стон разочарования вырвался у меня в тот самый момент, когда Том закрыл боковую дверь кемпера. Он пропал из виду, но было слышно, как гравий хрустел под его ногами, когда он шел к водительской стороне. Дверь со скрипом открылась, и, когда он залез на сиденье, кемпер просел под его весом.

– Он намерен уехать, даже не поговорив с нами?

– Вот что такое «услуга за услугу», Сэм.

– Саммер, – прошипела я, не желая привлекать внимание Тома и вместе с тем желая, чтобы Саммер поняла, насколько все серьезно. – Он увозит наши единственные колеса. Как мы доберемся домой?

– Я думала, что помогаю! Мисти считала, что Том обрадуется, избавившись от пережитков этого брака. Но она ошибалась. – Она говорила быстро, пытаясь оправдаться. – Том до сих пор очень зол на Кэти – сама знаешь, мужчины-изменщики почему-то злятся на женщин, с которыми разводятся после того, как их уличили.

Я смотрела на Тома, и моя тревога усилилась, когда кемпер съехал с подъездной дорожки.

– Я остановлю его! – сказала Саммер с решимостью феи Динь-Динь, но я схватила ее за руку и дернула обратно. Можно было подумать, что кости у нее были полыми – она срикошетила от двери и рухнула рядом со мной.

– Нам его не одолеть. Тут нужна стратегия. Он поедет за Арахисом.

Я вытащила из поясной сумки телефон и набрала номер ветеринарной клиники. Когда соединение установилось, сработал автоответчик:

– Это ветеринарная клиника «Пристанища Лучших Друзей». Сейчас мы заняты с животными. Пожалуйста, оставьте свое имя, номер телефона и сообщение, и мы вам перезвоним.

Когда прозвучал сигнал, я сказала:

– Грифф, это Сэм. – Я подумала, что сказать, но времени на раздумья не было. – Не отдавайте Арахиса этому человеку.

И нажала отбой.

Саммер сказала:

– Это было четко, Сэм.

И в знак солидарности подняла сжатый кулак, точно мы с ней были членами пикета дальнобойщиков.

Я хлопнула ее по руке и сказала «Саммер!» точно так же, как тысячу раз до этого я говорила «Мэдди».

– Нам нужно туда попасть. Мы должны остановить Тома.

Я нашла номер Холли и написала: «Здесь Том. Кемпер у него. Арахис!» Я нажала «отправить», и тотчас послышалось гудение. Телефон Холли лежал на прикроватной тумбочке.

– Это как? У нее всегда при себе телефон!

– Я написала своему свинарю, – сказала Саммер, глядя в телефон. – Он сказал, что туда можно добраться на гольф-каре. Но, Сэм, он намерен забрать Арахиса. Мы не сможем ему помешать.

– Этому не бывать, – сказала я. – Этому не бывать!

Глава 21

Саммер Сэнди

– Эта колымага может быстрее двигаться?

Мы катили по каньону со скоростью, которая казалась намного медленнее, чем кровь, текущая по моим венам.

Саммер, пытаясь наверстать упущенное, наклонилась вперед, точно чемпион, направляя машинку по извилистой грунтовой дорожке. На противоположных сторонах «Пристанища» было две дороги, которые вели к ветеринарной клинике на вершине Каньона Ангела. «Фольксваген» Тома наверняка ехал по асфальтированной дороге, где риск сорваться в каньон был меньше. Мы двигались по более короткому и сложному маршруту.

И что мы будем делать, когда доберемся до клиники? Дадим отпор Тому? Похитим Арахиса? Выведем из строя кемпер? Добравшись туда, я вызову Холли из «Мира кошек». Если мы собираемся вступить в единоборство с Томом, нам потребуется подкрепление в ее лице.

– Я все исправлю, девочки.

– Просто иди в клинику. И постарайся не усугубить ситуацию. – В ответ она мяукнула, словно ее ударили. – Саммер, я знаю, ты пыталась помочь, но лишиться Арахиса мы не вправе. Я не сержусь.

Мы поставили гольф-кар на стоянку, и Саммер рванула во весь опор. Она бежала к клинике зигзагами, прижимаясь к земле, словно уклоняясь от снайперского огня. Не будь я настолько зла, я бы рассмеялась.

Я оглянулась через плечо на клинику и потрусила к кошачьему дому. Одолев зараз две ступеньки, я распахнула дверь настежь и позвала:

– Холли?

Кошки были повсюду – карабкались по деревьям, столешницам и креслам с испуганными мордами, точно вопрошая: «Тебе чего?»

– Холли Данфи? – Я завернула за угол и наткнулась на волонтершу, обнимавшую толстенного кота – таких мне видеть не доводилось. – Я ищу высокую женщину, Холли.

Женщина спасовала перед моим напором и почесала подбородок апатичному коту.

– С командирскими замашками? Брюзгливая такая?

– Эй, – сказала я, внезапно занимая оборонительную позу. – Она здесь, чтобы помочь. У нее, конечно, есть заскоки… но, – я покачала головой – Не отвлекайся, Сэм. – Да. Где она?

– Может, в столовой? – сказала женщина.

– Она питается строго по часам. Сейчас не завтрак и не обед. Перекусывать не в ее характере.

Последнее предложение я произнесла с пафосом, достойным Нормы Рей, протестующей против произвола владельцев текстильной фабрики. Перекусывать не в ее характере!

– Вам виднее.

Я живо представила, как она описывает эту встречу другим кошатницам: «Девчонки, это была жесть».

Я быстро пробежалась по комнатам, напоминавшим старушечье жилье: мягкие стулья, ситцевые подушки и запах – то ли моча, то ли суп. Холли нигде не было. Я развернулась и выскочила из кошачьего домика. Оставлять Саммер надолго без присмотра было риско- ванно.

Открыв боковую дверь клиники, я услышала голос Тома:

– Я понимаю, что у вас есть порядок, но уверен, что вы войдете в мое положение. Моего пса сдали по ошибке. Я приехал, чтобы его забрать.

С того места у бокового входа, где стояла я, был виден Том, обращавшийся к Гриффу. Мужчины меня не видели: я пряталась за выступом и оборудованием. Том скрестил руки на груди, рукава у него были закатаны, подбородок поднят. Грифф держался уверенно и спокойно, без тени испуга.

– Понимаю, но у нас есть процедура усыновления.

– Я не собираюсь усыновлять этого пса, – прервал его Том без злобы. – Я забираю своего пса. – Он огляделся. – Где женщины, которые приехали на кемпере?

– Он прибыл сюда совершенно больным, – сказал Грифф, игнорируя вопрос.

– Я понял. – Том улыбнулся. – Так бы сразу, братан. – Он открыл бумажник и достал кредитную карту. – Я готов возместить. Сколько?

Таким он был с Кэти: рассудительным, логичным, лишенным эмоций и в итоге сводил все ее заботы к денежному вопросу. Именно так он поступил, когда у Кэти только начались проблемы со здоровьем. Ему хотелось порыбачить в Канаде, а Кэти только что прошла гинекологический осмотр, который дал подозрительный результат. Она попросила его задержаться, ей хотелось удостовериться, что непонятное вздутие живота – пустяк. Он мог бы остаться, держать жену за руку и вместе с ней ждать результатов, но он предложил отправить нас с Кэти на выходные в спа, чтобы мы там дожидались резуль- татов.

– Поезжай куда хочешь, где тебе будет лучше. Возьми с собой Сэм. Черт, возьми Сэм и Мэдди. Она все равно никуда без своего ребенка не ходит.

Это было сказано так, точно я немощная и нуждаюсь в дочерней опеке.

Я все слышала. Я стояла на кухне у Кэти. Мы наполняли пакетики смесью из снеков для распродажи выпечки Мэдди. Меня подмывало вмешаться в их разговор. Сказать Тому, что он – эгоист. Вместо этого я продолжила раскладывать соленую смесь по пакетикам для закусок и указывать цену. Мое стремление избегать конфликтов в очередной раз заявило о себе.

На этот раз я не собиралась оставаться в стороне. Кэти нуждалась в Арахисе, и хотя ситуация была не в нашу пользу, но оказать сопротивление мы, по крайней мере, могли. На этот раз была не я, а мы, и пусть Холли, Саммер и я не тянули на армию, но на шумный кворум – вполне.

Я выпрямилась, сделала шаг в сторону Тома и Гриффа и подумала: «Заткнись и вступай в бой, Сэм».

Прежде чем мужчины увидели меня, послышался неистовый лай. Двое сотрудников широко распахнули двери клиники, и появилась Саммер, держа на сворке четырех огромных пиренейских собак. Она походила на богиню Диану, сдерживающую порыв дружелюбных адских гончих. У псов был типичный для этой породы белозубый оскал, и Саммер рядом с ними казалась миниатюрной, но с царственной осанкой.

Я юркнула за столб, с ужасом понимая, что в этой компании был и Арахис. Он скалился, но выглядел далеко не так роскошно, как его собратья. Шерсть на морде и ушах не отросла, и на теле тут и там виднелись проплешины пятнистой розовой кожи.

Два волонтера взяли поводки у Саммер, облаченной в синюю форму ассистента ветеринара. Я подумала было присоединиться к шествию, попытаться урезонить Тома, но Саммер зыркнула на меня, давая понять, что все под контролем, и я застыла.

Мое сердце разрывалось при виде ничего не подозревающего Арахиса, который так же радостно скалился, как другие псы. Он понятия не имел о том, что вот-вот станет разменной монетой в игре. Мне припомнилось раскрасневшееся лицо Кэти, ее теплый мягкий висок, когда я поцеловала ее на прощание.

В голосе Саммер, когда она заговорила, не слышалось знакомого калифорнийского придыхания. Она говорила как штатный сотрудник «Пристанища».

– Здравствуйте, доктор Гриффин. Вы хотели, чтобы мы привели пиренеев, доставленных из Калифорнии. Я толком не поняла, нужна ли вам конкретная собака, поэтому мы привели всех. Мы чистим вольеры. Сейчас у нас время тренировки.

Грифф не выказал и тени удивления. Собаки тяжело пыхтели и периодически тявкали – хватило минуты, чтобы присутствующие пришли в себя. Саммер улыбнулась сияющей улыбкой, и Том отреагировал так же, как, по-видимому, многие мужчины до него в жизни Саммер. Он дотронулся до своей пышной черной шевелюры и протянул руку.

– Я Том.

– Сэнди, – сказала Саммер, гениально догадавшись сменить имя.

Она передала Гриффу поводок Арахиса. Это было все равно что наблюдать за искусной ветеринарной игрой. Как в регби: момент передачи, противостояние Тома и Саммер-Сэнди. Сбитый с толку, но присутствующий на поле Грифф и простодушный Арахис. Как я могла сомневаться в ней?

Саммер протянула руку Тому, выдержала его взгляд, опустила голову и захлопала ресницами. В руке, сжимавшей поводок, был двойник Арахиса, за минусом коричневой задней лапы и пары сантиметров в холке. Она предлагала Тому другую собаку и рассчитывала, что он не заметит.

Том на мгновение отвел взгляд от Саммер и сказал:

– Вот мой хороший мальчик, вот мой Арахис. – Он взял лже-Арахиса за морду. – Я везде искал тебя, приятель.

Том посмотрел на собаку, а потом снова уставился на Саммер, которая очаровательно улыбнулась.

Волонтерша-молчальница, поклявшаяся не говорить, только что осознала факт ложного опознания. Ее взгляд метался между Гриффом и Саммер, Томом и Арахисом, и, не держи она на сворке двух других огромных извивающихся собак, она бы замахала руками или, схватив маркер, нацарапала бы сообщение на своих теннисных туфлях и испортила всю аферу.

– Это так здорово, что вы хотите взять Арахиса и вылечить его у себя дома. Две женщины, которые изначально интересовались им, не взяли его из-за проблем с кишечником, – сказала Саммер-Сэнди.

Тому нравилось быть героем, его восхваляла красивая женщина, но эта фраза заставила его задуматься.

– Кишечник. Проблемы, – повторил он, судя по всему, живо представляя себе, что это будут за проблемы.

– Лямблиоз, – сказал Гриффин. – Это гельминты. Они из него лезут. Ему второй день дают метронизадол.

Я видела, что ему весело, и это отчасти ослабило мою панику.

– Доктор, – сказала Саммер, глядя в его сторону. – Слизи меньше, как считаете? Но вот стул…

– Обильный.

– Я бы сказала, изобильный, да, доктор?

– Фонтаном, – кивнул Гриффин. – Цвета травянистой зелени.

От этого образа меня скривило, но так хотелось крикнуть: «Фонтаном!»

Саммер кивнула с серьезным видом.

– Стремные гельминты, но мы их застигли врасплох. – Она вскинула руку вверх. – Они не очень досаждают Арахису, когда выходят. Мы дадим вам пластиковую ванну, чтобы вы могли его купать. У нас есть специальный шампунь, который хорошо справляется с вонью.

– С вонью.

Том поморщился, как будто в данном разговоре это была самая большая проблема.

– Обычно люди хотят, чтобы мы завершили курс лечения и отправили им животное… – сказал Гриффин.

– Это возможно? – Внезапно Том дико заинтересовался оптимальным уходом за Арахисом. – Спешка ни к чему.

Лже-Арахис двинулся к Тому, и тот попятился.

– Сам… Сэнди, помоги мне, – сказал Гриффин. – Нужно найти карту Арахиса для Тома. Не забудь резиновые перчатки и впитывающие прокладки.

Это было увлекательное театральное зрелище, и актерский состав был выше всяких похвал.

Том насторожился.

– Прокладки? Для кемпера?

Настоящий Арахис поднял нос и заметил меня, хоронившуюся за картотекой. Он дважды резко гавкнул и потянул в мою сторону поводок. Я приложила палец к губам и помотала головой. Саммер вытащила из-под мышки папку.

– У меня тут есть его записи, – сказала она, сияя.

Я ни на секунду не сомневалась в том, что это была папка с документами на машину, которую она всю прошлую неделю таскала с собой в сумке.

Саммер протянула потрепанную папку и сказала:

– Остальные бумаги можно заполнить в центре для посетителей, а мы тем временем закончим с Арахисом.

– Хм. А знаете, я не тороплюсь. – Том сделал вид, что обдумывает чрезвычайно трудное решение. – Пожалуй, мне стоит последовать вашему совету. – Он изобразил на лице сострадание – сочувственно приподнял брови, озабоченно нахмурился. – Оставить его здесь, а вы потом его отправите.

План был дерзкий. Я следила за происходящим с пристальным вниманием.

Саммер медленно убрала папку под мышку, словно боясь потревожить пугливую белку.

– Если вы считаете, что так будет лучше.

Саммер и Гриффин переглянулись, и Гриффин добавил:

– У нас тут есть большие ванны на случай, если дело примет скверный оборот. Бумаги можно оформить онлайн, и мы его доставим. У нас есть транзитные фургоны, которые достаточно регулярно курсируют в Лос-Анджелес и обратно.

– Вы сами их водите?

– А что, я могу, – нежно и соблазнительно произнесла Саммер.

Гриффин явно наслаждался комизмом этой эскапады, но его этические принципы подвергались испытанию. В то мгновение я обожала каждую черточку проказливой натуры Саммер и знала, что впредь прощу ей все.

– Том, – промурлыкала Саммер, – скоро стемнеет. Думаю, вам следует отправляться в путь.

– Мне нужно вернуть арендованную машину. Я поеду домой на другой.

Если он и задавался вопросом, почему никто не поинтересовался, откуда у него в «Пристанище» две машины, он этого не показал.

– Ерунда, мы об этом позаботимся. Без проблем. Мы делаем все для наших животных и их драгоценных родителей. Можете быть спокойны. – Она похлопала его по руке. – Я вас провожу. Давайте ключи от арендованной машины и документы и поезжайте.

Саммер ухватилась за руку Тома и тараторила, не закрывая рта, пока они шли до двери.

– Нет, вы только на нее посмотрите, – потрясенно сказала я.

Глава 22

Ноленс Воленс

Боковая дверь клиники захлопнулась.

Грифф и волонтерша-молчальница одновременно повернули головы и посмотрели на меня.

– Это что сейчас было?

– Том нарвался на Саммер Сильву. Вот что, – сказала я, внезапно ничуть не сердясь на нее.

– Я так понимаю, что вольеры никто не чистит, – сказал Грифф немой волонтерше.

Та отрицательно помотала головой.

– Отведи-ка собак обратно. А Арахис останется здесь. Настоящий Арахис.

Молчальница с большим неодобрением покачала головой, развернула собак и вышла через передние двери.

– Я боюсь выходить, – сказала я. – Думаете, он не сообразит, что к чему?

Грифф прокрался по блестящему линолеуму и бросил взгляд сквозь дымчатое стекло на Тома и Саммер. Я последовала за ним, дотронувшись до спины настоящего Арахиса и проведя рукой по его длинному пушистому хвосту.

– Арахис не очень-то похож на себя, – сказала я. – А другого пса как зовут?

– Рэмбо.

– Рэмбо действительно очень похож на прежнего Арахиса, до того, как он лишился шерсти.

Опыт последних двух дней научил меня, что сквозь дымчатое стекло легче разглядеть, что происходит снаружи, чем внутри. Это давало нам некоторые преимущества в наблюдении за происходящим.

Том и Саммер болтали – она пускала в ход все приемы, имеющиеся в арсенале кокетливой девушки: проводила пальцами по волосам, касалась губ, стряхивала невидимую пылинку с его плеча.

– Нет, вы только на нее посмотрите, – сказал Грифф.

– Ага.

Мы с Гриффом, точно зачарованные, наблюдали за тем, как Саммер гипнотизирует Тома, поэтому я поняла, что Холли вошла в клинику, только когда Арахис начал скулить, а она произнесла голосом, явно не соответствующим духу секретной опе- рации:

– Что происходит?

Грифф подпрыгнул и по-девчачьи взвизгнул. У Холли на плече сидела маленькая кошечка, окрасом в тон ее волос – цвета корицы. Увидев, за кем мы наблюдаем, Холли спросила:

– Это Том?

Она сделала шаг к двери, но я схватила ее за отворот джинсов и потянула на себя.

– Это наш кемпер! – Холли стала вырываться. – Арахис у него?

– Нет, Хол. Вот Арахис.

Она посмотрела на Арахиса, который сидел рядом с Гриффом в картинной позе, словно приготовившись к фотосессии.

– Он уезжает на нашем кемпере? И Саммер с ним?

– Пригнись.

Я дернула ее за ногу, и она отпрянула.

– Пусти! Сейчас я скажу этому мудиле все, что о нем думаю.

Она так отчаянно вырывалась, что я заскользила по полу, а Грифф ухватил меня за пояс, чтобы удержать.

– Холли, подожди! Остановись!

Это прозвучало так властно, что Грифф отпустил меня. Холли прекратила вырываться и посмотрела на меня. Зрелище, наверное, было еще то. Двое взрослых людей сидят под окном, подглядывая за двумя другими взрослыми, стоящими снаружи, а рядом тяжело пыхтит почти лысая собака.

– Он приехал за Арахисом. Ему сказали, что у Арахиса гельминты, и он повсюду гадит. Саммер и Грифф убедили его, что Арахису нужно поправиться, а после этого Саммер сама отвезет пса. На случай, если Том не согласился бы, Саммер привела ему другую собаку. Сейчас она выдворяет его отсюда.

Судя по всему, Холли меня услышала, но эта информация не охладила ее гнев и не изменила планов.

– Он считает, что может вот так заявиться сюда и перечеркнуть все, что мы сделали. Он думает, что только у него есть права.

Я затаила дыхание. Мы были в двух шагах от успеха, но все указывало на то, что мне не удастся отговорить Холли от конфронтации с Томом. Она взялась за дверную ручку. Еще секунда – и либо Том повернет голову и увидит ее, либо Холли выскочит, подобно Скитальцу Высоких Равнин[11], и нападет на него.

– Холли, – в отчаянии сказала я, – если ты намерена туда идти, пожалуйста, отдай мне котенка.

Я почувствовала, как напряжение покидает ее. Она дотронулась до зверька, и в этот смягчающий момент я добавила:

– Если он уберется отсюда, мы сможем сегодня уехать.

Котенок ткнулся мордочкой в шею Холли, и я поняла, что до Холли наконец-то дошло.

– Арахис не болен. Саммер показала Тому другую собаку.

– Не забывай про главный приз, – сказал Грифф.

Почему-то мне это показалось забавным, и я истерически хихикнула.

– Он не станет забирать его, – сказала она.

– Наверное. Забудь о нем.

Мне хотелось, чтобы Холли поняла, что это был переломный момент, но меня разбирал смех. Я зажала рот рукой, и на глаза навернулись слезы.

Грифф кивнул, и его плечи затряслись от сдерживаемого веселья.

– Все это как-то неправильно, – сказал он.

– Это нормально?

Холли посмотрела на Гриффа, и он покачал головой.

– Мы отказываемся отдавать животных по разным причинам. Тому мы не отказываем, но собаку он не получит. Ни за что. Необязательность в людях я чувствую за километр.

Он смеялся себе в рукав, и звук был такой, словно у воздушного шарика с крохотной дырочкой выходит воздух.

Я выглянула из-за подоконника. Том открыл дверь со стороны водителя, а Саммер наблюдала за ним. Он повернулся лицом к клинике, и Холли рухнула на пол рядом с нами. Она приземлилась мне на ногу и ухватила меня за руку. Я вцепилась ей в бицепс, как всегда делала прежде.

Мы с Гриффом не могли дышать – настолько нас разбирал смех.

Холли улыбнулась, судя по всему, она тоже была готова рассмеяться. Будь моя воля, я бы затаила дыхание. Затем она приглушенно гоготнула – в студенческие дни этот звук всегда предшествовал безудержному хохоту. Когда она давала себе волю, люди в баре прекращали пить и смотрели, предаваясь воспоминаниям о том времени, когда они были счастливы.

Я с трудом сдержала порыв ее обнять, но моя аура окружила ее наподобие красного сердечка-валентинки, наполненного сахарной ватой.

Холли выглянула в окно.

– Он в кабине. Только что закрыл дверь. Стоп-сигналы включены.

Мы с Гриффом собрались с духом и вылезли посмотреть. Саммер стояла у водительской двери, Том что-то сказал ей через окно. Она улыбнулась. Он дважды похлопал по двери, и кемпер тронулся с места.

– О’кей, но как мы выберемся отсюда, если он забрал кемпер?

– Саммер все уладила. Мы доставим его арендованную машину в Канаб, а там возьмем другую.

Саммер украдкой подняла вверх большой палец, но тут у кемпера замигали стоп-сигналы, загорелись белые фонари заднего хода, и машина вернулась на место.

– Дерьмо, – сказала Холли.

– Спрячьте Арахиса! – сказала я.

Грифф принял команду к исполнению. Взял поводок Арахиса и повел его обратно в старый карантинный бокс.

Холли присела на корточки рядом со мной, и мы увидели, как Саммер легко вспрыгнула на подножку. Я легко представила ее юной, до того, как жизнь и время превратили девушку в женщину. Меня захлестнула волна признательности к Саммер, и одновременно мое беспокойство еще больше усилилось.

Саммер соскочила с подножки и побежала к нам. Она ворвалась в клинику с криком:

– Шампунь! Ему нужен домой шампунь!

Холли повернулась ко мне и, будто слово «шампунь» было эстафетной палочкой, тоже закричала:

– Шампунь!

Я повернулась и хотела было крикнуть Гриффу, но он уже возник из-за угла, прижимая к груди тяжелую пластиковую канистру с крышкой-помпой.

Саммер бросила Холли ключи от арендованной машины и документы.

Том открыл дверь кемпера.

– О нет! Он выходит, – сказала я, думая, что он действительно хочет произвести впечатление на Саммер. Изобразить хорошего парня.

Грифф вручил канистру Саммер. Надо думать, она была тяжелая, но Саммер несла ее, как Чудо-жен- щина.

Саммер доковыляла до двери, ударила по ней спиной и вышла на солнце как раз вовремя, чтобы перехватить Тома. Он улыбнулся и погрузил шампунь в багажник.

– Залезай в кемпер, – сказала я.

– Залезай в кемпер, – повторила Холли, и я почувствовала, что улыбаюсь – казалось, нас никогда не разлучало ни время, ни раздоры.

Саммер что-то сказала, и Том протянул ей свой телефон. Я видела это в кино и потому знала, что происходит, еще до того, как Холли это произнесла.

– Она вбивает свой номер в его телефон, – сказала я.

– Вот она, жертва во имя общего дела, – сказал Грифф.

Мы с безмолвным благоговением наблюдали за тем, как наша фея Динь-Динь, ас манипулирования, приподнялась на цыпочки и обняла Тома так, как ни один мужчина не забудет. Она обвила его шею длинными тонкими руками, как старшеклассница девяностых на выпускном вечере, танцующая под тему из «Титаника». Когда она отлепилась, Том кашлянул, одернул рубашку и с видимой неохотой полез в кабину.

– Проваливай, Том, – прошептала Холли.

Саммер указала на каньон. Мы все, затаив дыхание, провожали взглядами задние фары кемпера, пока они не исчезли из виду. Саммер повернулась, вытерла руки о штаны, будто вляпалась в грязь, и пошла в клинику.

Холли начала размеренно хлопать в ладоши, и мы все подхватили следом за ней. Мы с глубокой признательностью аплодировали Саммер Сильве, чей актерский талант был вскормлен фальшивыми экранными поцелуями Голливуда. Без всякого намека на любовное увлечение она скрестила руки на груди и без улыбки поинтересовалась:

– Как думаете, он купился?

Я бросилась к Саммер и обняла ее.

Она похлопала меня по спине, точно говоря: «Брось, милая, никакой опасности в помине не было».

– Ну конечно.

Саммер подняла три пальца вверх и начала обратный отсчет.

– Три, два, один.

Послышалось птичье щебетанье – это на телефон Саммер пришло сообщение. Она резко вытащила его из заднего кармана и прочитала: «С этого все начинается». Она что-то напечатала.

Грифф подошел ко мне и прошептал:

– Что происходит?

– А это мы наблюдаем базовую концепцию реалити-шоу. Кто лучший игрок?

– Птица-обломинго – мое второе имя, – сказала Саммер и подмигнула нам. – Я только что отправила ему смайлик в виде сердечка. Он сейчас из штанов выпрыгнет.

– В самом деле? – спросил Грифф.

Саммер посмотрела на него с такой неприкрытой жалостью, что даже Холли вздохнула.

– Я отгоню арендованную машину в Канаб и возьму нам другую, – сказала Холли.

– Нет, это сделаю я, – возразила Саммер. – Я нас в это втянула, мне и выпутывать. А вы с Сэм оформите бумаги на собак.

Холли светилась – за время нашего путешествия это было впервые. И приколы были те же самые, что у Холли студенческой поры. И пусть даже ее свет не падал прямо на меня, я чувствовала, что отчасти ее радость – это моя заслуга.

Саммер озорно хихикнула, но сразу посерьезнела:

– Как только отъедем подальше, я заблокирую его номер, но смогу за ним следить. Я включила геолокацию на его телефоне.

Мы изумленно взирали на селебрити /оперативника ЦРУ, стоящую перед нами. Пока я выясняла для себя, что «ЛОЛ» означает «смеяться до упаду», а не «много любви», Саммер, вероятно, устанавливала в кустах камеры и снимала реалити-шоу.

– Если мы оформим бумаги на Арахиса, Том не сможет в дальнейшем претендовать на него? – спросила я Гриффа.

– Нет. Если вы все оформите прямо сейчас, он будет ваш.

Мы с Холли переглянулись, как бы говоря: «Погнали!» И рванули вон из клиники.

Мы с Холли добежали до административного офиса. Сухой песок заглушал наши шаги, солнце припекало шею.

– Давай оформим бумаги на Арахиса и Лося, а там видно будет.

Я ненароком упомянула Лося и тотчас съежилась. Холли как пить дать начнет мне выговаривать, а у меня не было никакого желания ее слушать. Я беру Лося себе, так что это не ее дело. Я покосилась на Холли – вид у нее был решительный, но не сердитый, у меня отлегло от сердца.

– Поручись, что Саммер не выкинет какой-нибудь фокус, – сказала Холли.

Я вытерла рукавом футболки пот на верхней губе.

– Вряд ли, – выдохнула я, стараясь не отставать от широко шагающей Холли. – Она знает, что почти нас подставила.

В ответ – ни отповеди, ни обвинений в том, что притащила с собой Саммер. Мы забирали Арахиса и везли его Кэти. Мы действовали заодно, без раздоров. Мое сердце трепетало, как у взволнованной первокурсницы, о боооже!

В административном офисе Холли отодвинула меня и оперлась руками о стойку.

– Нам нужно оформить бумаги на животных, – сказала она с напором измученного жаждой ковбоя, требующего у бармена порцию виски. – И как можно скорее, – добавила она.

– Да, – сказала сотрудница, – Грифф звонил. У меня тут бумаги на Арахиса и Лося.

– И на Юту, – сказала Холли. – Я забираю Юту.

Котенок, помешавший столкновению Холли с Томом, сидел у нее на плече, нитевидный хвостик пушился у нее под подбородком.

Мне хотелось заглянуть в лицо Холли. Такого поворота событий я не ожидала. Вместо этого я обратилась к сотруднице:

– О’кей. И на Юту, видимо, тоже.

Я побарабанила пальцами по стойке, желая придать ускорение нерасторопной сотруднице административной службы.

Холли посмотрела на мои пальцы:

– Что, Сэмми? Что? Только ты можешь принимать скоропалительные решения и брать животное ноленс воленс?[12]

Сотрудница моргнула, и я сказала:

– Пожалуйста, разрешите моей подруге взять Юту ноленс воленс.

Когда Холли чувствовала себя уязвимой, она всегда набрасывалась, и я как бы случайно прикоснулась к ней плечом, чтобы продемонстрировать солидарность.

Женщина вытащила бланк и в графе «Имя питомца» написала «Ноленс Воленс». Я решила было ее поправить, но воздержалась.

Я открыла на телефоне приложение с картами.

– От Канаба, штат Юта, до Мэдисона, штат Висконсин, двадцать четыре часа езды. Втроем будем вести машину всю ночь, завтра к полудню будем дома.

– Втроем? Саммер не едет.

Я отступила, внимательно глядя в лицо Холли. Она была похожа на маленького ребенка, бросающего вызов родителю, точно знала, что от нее ждут протеста, но никакой уверенности в ней не чувство- валось.

– Думаю, она захочет поехать, и я надеюсь, что ты не против.

– Сначала Лось, а теперь Саммер? Ты боишься остаться со мной наедине?

Я не стала защищаться, а взглянула ей в лицо. На меня смотрела прагматичная, но уязвимая Холли.

– Я не боюсь остаться с тобой наедине, Холли. – Я не отвела взгляд. – Втроем лучше. Кроме того, если ускоримся, мы выиграем время.

– О, так мы собираемся ускориться, тогда ладно.

Несмотря на все наши разногласия, в данный момент цель у нас была одна. Добраться домой.

Саммер отсутствовала час, но с задачей справилась. С документами на руках мы встретили ее на парковке клиники. Она запихала как могла наш багаж в машину, которая оказалась небесно-голубой «Тойотой Приус».

– О боже, – сказала я.

Три взрослые тетки, две собаки и кошка будут томиться в этом дружественном к окружающему миру автомобиле всю дорогу до Висконсина. Клоунская машина, если бы у клоунов были собаки. Я не смела жаловаться – Саммер выглядела гордой, пряди светлых волос прилипли к ее влажному лбу, а щеки раскраснелись от напряжения.

У машины Саммер прошептала:

– Похоже, ты нравишься Гриффу.

И игриво толкнула меня бедром.

Я нервно огляделась, ища его глазами, и увидела, что он движется к нам.

– Приятно слышать. Залезай.

Холли размашистым шагом вышла из клиники, и мы все расступились, когда Грифф стал уговаривать Арахиса забраться на заднее сиденье «Приуса».

Я замерла, зная, что в тесном пространстве Арахис может запросто потерять сознание. Грифф уверенно подвел Арахиса к машине, сказал ему что-то неразборчивое, и пес залез на заднее сиденье и расположился, как викторианский путешественник, ожидающий гудка поезда.

– Ни фига себе, – сказала Холли. – Как вам это удалось?

Саммер бросила в багажник пакет с собачьим кормом.

– Когда он прибыл, мы заметили, что у него проблемы с малогабаритным транспортом, а мы тут перевозим животных на гольф-карах. Надо было его адаптировать. Штука, которая на нем надета, – это не шлейка, а жилет «Антистресс», он ему очень помогает.

– Жилет «Антистресс»? – переспросила Холли, прижимая Юту к груди.

Саммер с отменным проворством запихнула в миниатюрный багажник последний предмет, заодно сунув туда пустое ведерко из-под мороженого и бутылку воды.

– Эта штука появилась благодаря исследованиям Темпл Грандин[13] по снижению стресса у животных. Это что-то вроде корректирующего белья, в нем они чувствуют себя в безопасности.

– Она права. Только это не совсем белье, хотя принцип сдавливания тот же самый, – сказал Грифф. – Кроме того, я намазал ему нос мазью с феромонами. Лось с ним. Арахис готов к путешествию.

Наконец-то! Я была более чем готова попрощаться с «Пристанищем», в котором обзавелась новым постояльцем в лице верного и очаровательного Лося.

Ко мне подбежал Грифф, держа в руке что-то похожее на мужской дорожный набор для бритья. Он расстегнул молнию на кейсе со шприцами и инсулином, и я придержала его. Наши руки соприкоснулись, и мы встретились взглядами. Он хотел мне что-то сказать, но я, хотя испытывала к нему интерес, не хотела поощрять его. Я поняла, что могу получать удовольствие от чьей-то компании, даже испытывать влечение, но оставаться в стороне. Если проявляют интерес ко мне, я не обязана и не стану включаться в отношения – я могу выбирать. Прежде всего, выбор не обязательно подразумевает конфликт, но требует понимания того, чего хочу я.

– Что вы будете делать, если Том заполнит бумаги?

– Он не станет этого делать. Арахис ему не нужен. Мы здесь защищаем животных. Мы не отдаем их людям, которые о них не заботятся. Помните, в каком состоянии Арахис попал сюда? Саммер спасла меня от прямого конфликта.

– Хорошо. Я рада. Мне неприятно думать о том, что мы нарушили этические принципы этого прекрасного места или ваши.

– У вас есть его график кормления и еда. Старайтесь его придерживаться. Ни при каких обстоятельствах не давайте ему взбитые сливки из «Старбакса».

Холли, на плече которой по-прежнему сидел котенок, сказала:

– У нас нет кошачьего корма.

Она развернулась на каблуках и помчалась в клинику.

– Можете считать меня ехидной, но когда она так носится, она выглядит точь-в-точь как косиножка, – сказала Саммер.

– Вы пробовали кофеиновые таблетки против сонливости? – спросил меня Грифф. Он вытащил из кармана пластиковый контейнер, с хлопком открыл крышку и извлек овальную капсулу. – Может помочь.

– Вы – ветеринар широкого профиля, да? – спросила я, желая сказать что-то шутливое, что вместе с тем позволило бы переключиться на более серьезный тон.

У Саммер свистнул телефон, и она крикнула:

– Чур, я за стрелка!

И плюхнулась на пассажирское сиденье.

– Не знаю, как отблагодарить вас за все, что вы сделали, – сказала я Гриффу. Я подумала о том, чтобы протянуть ему руку для пожатия, но отказалась от этой идеи.

– Я хотел бы увидеть вас снова, – сказал он. Его карие глаза смотрели тепло и прямо. – Возвращайтесь.

Саммер высунула голову из пассажирской двери.

– Садись, Сэм. Нам нужно ехать.

Гриффин посмотрел мне на переносицу – на две вертикальные линии, возникшие от многолетнего нахмуривания бровей из-за переживаний и попыток понять алгебру и начала анализа. Мозолистым большим пальцем он мягко коснулся моей переносицы. Я закрыла глаза, и он провел пальцами по моему лбу. Это было приятно, но ни волнения, ни волшебства я не почувствовала. Не так, как в те несколько минут, когда я была с Дрю, а там и прикосновений-то не было. Я хотела, чтобы это было. Пусть даже не с Дрю. Мне хотелось порыва, химии переживаний плюс возможности.

Холли выбежала из клиники, одной рукой придерживая на плече Ноленс Воленс, а другой сжимая пакет с кошачьим кормом и миску. Ноги колесом, на плече котенок, на лице – решительное выражение, ну просто умора.

Грифф открыл дверь, и я плюхнулась на переднее сиденье. Я подняла глаза, рука с ключами автоматически нашла замок зажигания. Грифф захлопнул дверь и для надежности проверил ее бедром. Я попыталась найти кнопку управления стеклоподъемником, но смогла потренироваться только в запирании и открывании дверей.

Машину качнуло, когда Холли запихивала кошачий корм в багажник.

Наконец окно опустилось, и я сказала:

– Спасибо, Гриффин. Вы потрясающий. Но я не думаю, что нам обоим стоит так далеко загадывать – при столь коротком знакомстве. Но я не забуду, что вы сделали для меня здесь. Как и то, что вы делаете для животных.

Гриффин не выглядел ни разочарованным, ни обиженным. Напротив, казалось, он понял и оценил мою прямоту. Я, со своей стороны, поняла, что выражать мысли и эмоции в простых предложениях проще, чем построить жизнь, в которой эти предложения никогда не придется произносить.

Холли стукнула в окно передней пассажирской двери.

– Вылезай, Саммер. Это мое место.

Я видела, как Саммер беззвучно проартикулировала: «Я на переднем». Вслух она сказала:

– Нам пора!

Саммер заблокировала дверь, и Холли, против обыкновения не возмущаясь, уселась на заднее сиденье рядом с Арахисом и Лосем.

– С этими двумя я долго не высижу. Тут как горячая мохнатая римская баня для собак.

– Гриффин! Спасибо вам за все.

– Да! – сказала Холли и высунула руку в окно.

Я нажала на газ, и мы тронулись.

– Поверните направо на US-89 N, – сказал навигатор, Саммер увеличила изображение на экране и сказала:

– Судя по всему, по 89-й мы едем час, а затем почти восемьсот километров будет I-70.

Я подсчитала, что мой отрезок пути составлял семь часов. Несмотря на решимость внести свою лепту, я не была уверена, что смогу продержаться столько времени. Руки у меня обмякли, и Саммер сказала:

– Я работаю над графиком вождения. Так долго быть за рулем тебе не придется.

Сзади послышался характерный рвотный позыв от Арахиса – этот звук знаком всем владельцам собак. Повторяющаяся икота, которая обычно заканчивается кучей травы или непереваренной пищи.

– Арахис только что облевал мне туфлю.

– Ты в порядке? Остановить машину?

Саммер ударила по люку, и запах отчасти выветрился.

– Нет. Поезжай, – сказала Холли, но получилось:

– Нет, – глотание, кашель, – поезжай.

– Дай Лосю минутку, я уверена, он все съест, – сказала Саммер.

– Гадость, – сказала я и посмотрела на Холли.

Вид у нее был бледный, но, учитывая обстоятельства, не настолько болезненный.

– Так держать! – сказала Саммер. – Всего две с половиной тысячи километров и двадцать два часа пути!

Глава 23

Учебная тревога

Я долго смотрела на карту в телефоне. Двигаясь по автостраде I-70, вскоре мы покидали Юту и дальше ехали через Колорадо, Небраску, Айову и в Южный Центральный Висконсин. Развязок было мало, зато много однообразного климата и ландшафта – почти ничего радующего глаз.

– Давай позвоним Кэти. – Я протянула телефон. – Саммер, держи так, чтобы мы все были в кадре.

Саммер поставила руку на приборную панель, и я набрала номер Кэти для разговора по видеосвязи.

Холли завозилась на заднем сиденье.

– Арахис, гляди бодрее. Не ты, Лось. Ты и так в порядке.

Соединение установилось, и, к моему удивлению, Дрю сказал:

– Привет, Саманта.

Он произнес это с энтузиазмом, но в то же время смущенно, потому что лежал на больничной койке. Я что, набрала Дрю? Нет. У Дрю был телефон Кэти. Ракурс сместился на Кэти, которая выходила из ванной с капельницей на колесиках. Меня переполняла радость победы, одержанной в «Лучших друзьях», но вид Дрю, такого знакомого и веселого с Кэти, вернул меня к реальности.

– Кэти здесь, – послышался голос Дрю.

В поле зрения возник потолок, и Дрю застонал:

– Я пытался отрегулировать изголовье кровати. У нас не получается зафиксировать его под правильным углом.

У нас.

У Дрю с Кэти. Что ж, пожалуй, правильно. Мое отважное сердце встрепенулось и сказало: «Отлично». Я знала, что так и будет.

– Привет, Кэти! – сказала Холли. – Гляди, кто тут у нас.

Саммер навела камеру так, что морда Арахиса заполнила весь экран. Я не знала, что отражалось на моей физиономии, но чувствовала некоторое разочаро- вание.

– Арахис, – взвизгнула Кэти. – Привет, парнишечка. Привет, мой сладкий, это я. Мама. Ты мой хороший пес. Кто хороший мальчик? Он хорошо выглядит, девочки. И в то же время непривычно. Никогда не видела его так крупно.

Услышав радость Кэти, я почувствовала гордость за всех нас. Затем она переключилась на сюсюкающий голос, каким разговаривала с Арахисом:

– Ну конечно, ты красавчик, Арахисик. Ты мой Арахис. Ты самый красивый пес на свете.

Дрю рассмеялся, и Кэти сказала через плечо:

– Что? Ты не разговариваешь по-особому со своими близкими?

Дрю снова переместился, и Кэти обвила рукой его шею.

– Спасибо, что прислали Дрю. Он ужасно играет в «Эрудита» и не так вкусно пахнет, но ему известно, где в этой больнице есть мороженое.

– Я прекрасно пахну, – фыркнул он и затем спросил: – А где Саманта?

– Я за рулем, народ!

Это было приятно, но мне хотелось заглянуть в экран и увидеть лицо Кэти.

– Это разумно? – спросил Дрю. – Я шучу, Сэм!

– Отлично выглядишь! – сказала Холли.

Я внимательно посмотрела на лучшую подругу. Она в самом деле выглядела отлично. Разве только слегка зеленоватой под слоем тонального крема.

– У Дрю сегодня выходной. Он принесет карри.

Затем сигнал внезапно пропал, и оба исчезли.

– Верни изображение, – сказала Холли, и Саммер несколько раз ударила по экрану, пытаясь восстановить связь.

– Должно быть, мы в мертвой зоне, – сказала Холли. – Я напишу ей. Скажу, что мы позвоним, когда будем ближе к городу.

Я услышала, как Арахис опустился на сиденье. Саммер вела себя необычно тихо. Я почувствовала на плече руку Холли и услышала свой голос:

– Кэти ненавидит карри.

Саммер прислонилась к пассажирской двери, чтобы видеть нас обеих, и сказала:

– О’кей, я знаю, о чем ты думаешь. Давай рассуждать логически.

У Холли зазвонил телефон. Слава богу. Мне не хотелось рассуждать логически. Я знала, о чем все думают, потому что сама думала о том же. Кэти не стало лучше.

Холли ответила:

– Марлен, привет. Что-то случилось? Как Роузи?

Марлен была матерью Роузи. Холли выглядела испуганной.

– Хорошо. Хорошо. – Она кивала, словно находилась со своей собеседницей в одной комнате, и сжала челюсть. – А сейчас какое у нее давление?

Я покосилась на Саммер, и мы встретились взглядами. Саммер коснулась моей руки.

– С ней все будет в порядке, – пробормотала она.

– Когда я смогу с ней поговорить? Нет, понимаю. Скажите ей, что я знаю. Я не переживаю. Пожалуйста, держите меня в курсе, и пусть позвонит, как только сможет. – Холли нажала отбой и сказала: – Тормози. Я поведу.

Арахис сел, и его огромная башка заполнила зеркало заднего вида.

– В чем дело? – сказала я, пытаясь увидеть выражение лица Холли. Взволнованное.

– Саманта, тормози немедленно.

Лось взвизгнул. Арахис вывалил язык, точно якорь с борта лодки, и запыхтел. Я затормозила, съехав на гравий у края дороги.

– Здесь нельзя останавливаться. Это не обочина. – Саммер схватилась за руль и вывела машину обратно на шоссе.

– Эй! Ты чего! – Я отпихнула ее миниатюрные ручки от руля.

– Впереди стоянка.

Мимо пронеслась машина, водитель нажал на сигнал. Арахис трижды резко гавкнул, а Лось отозвался в более высоком регистре.

– Тормози, Сэм, и иди на мое место. Я поведу, – сказала Холли.

Я снова затормозила, прикрывая руль. Холли, как обычно, раскомандовалась, но ее лицо выражало настоящую боль, которую мне хотелось унять.

Машина полностью остановилась, и я переключила передачу в режим парковки. Водительская дверь с треском распахнулась, и я вылезла наружу. Саммер заорала:

– Живее, народ! Нам еще до дома добираться.

Саммер обежала вокруг машины и уселась на то же место, где сидела всю поездку – на пассажирское сиденье.

Я толкнула Арахиса и плюхнулась на заднее сиденье. Машина чуть продвинулась вперед и, заскрежетав, остановилась. Лось с Арахисом кубарем скатились вниз. Я услышала, как у Арахиса лязгнули зубы, когда он ударился подбородком о переднее сиденье.

– Где Юта? – У Холли был такой вид, словно ее вот-вот хватит удар.

Я искоса посмотрела на нее с заднего сиденья. На лице Саммер было растерянное выражение.

– Юта! Юта!

Саммер указала назад, и я поняла, что Холли имеет в виду кошечку, которую она взяла из приюта.

– Она должна быть здесь, – сказала я, ища кошку.

Холли выпрыгнула из машины.

– Нет, она всегда сидит у меня на плече.

Она распахнула боковую дверь, перегнулась через меня и попыталась заглянуть под зад Арахиса. Тот заворчал, а Лось втиснулся между ним и сиденьем. Я коснулась его гладкой шерсти и поискала на полу.

– Ее здесь нет.

Холли выпрямилась и с видом тощего нападающего, вытянув руку в сторону встречного транспорта, которого не было, пересекла дорогу.

– Она там! – девчачьим голоском прокричала она и исчезла в кустах.

Саммер сорвалась с места и пристегнула собакам поводки.

– Ты помоги Холли, а мы с парнями быстренько пописаем. Давайте, парни.

От переживаний за Роузи, Холли и Юту у меня похолодела макушка. Я уже собиралась выскочить из машины и начать поиски, но тут почувствовала что-то мягкое возле лодыжки. Из-под водительского сиденья появилась Юта.

– Саммер, кошка здесь!

– Посигналь.

Я перегнулась к переднему сиденью и нажала на сигнал. Один длинный и три коротких, а затем упала, как мешок, обратно на место.

Холли, словно луговая собачка, высунула голову над травянистым холмиком, покрытым растительностью.

– Она здесь! – закричала я и принялась отчаянно жестикулировать, чтобы Холли возвращалась к ма- шине.

Долговязая и сбитая с толку, Холли замерла, посмотрела в обе стороны шоссе и галопом понеслась обратно. Ее лицо было мокрым от слез, и, оказавшись у машины, она схватила котенка на руки и потерлась о него носом. О, Холли умеет смотреть с такой нежностью.

– Господи. О Юта.

Саммер посмотрела на меня и сказала:

– Сэм нашла ее под сиденьем.

– Спасибо, Саманта. – Она смотрела на меня, уткнувшись носом в Юту. – Большое спасибо, Са- манта.

Посерьезнев, Холли сказала:

– У Роузи зашкаливает давление. Мне нужно быть дома.

– Разумеется. И мы тебя туда доставим.

– Правдами и неправдами, – добавила Саммер.

Я слегка сменила позу, боясь побеспокоить Арахиса. Он прижался ко мне, а Лось, точно жокей, пристроился у него на спине. Кто-то испортил воздух, и я перестала дышать носом.

Холли, сидевшая за рулем, реализовывала свою потребность в контроле, Саммер была за штурмана и болтала о том, как снималась в эпизоде «Друзей» и что они с Лизой Кудроу практически сестры. Холли была напряжена, но спокойна. Саммер отлично разряжала обстановку в машине, рассказывая о сериале, который Холли редко смотрела, и о сестринских отношениях, которые с вероятностью 97,9 % были выдумкой.

Я открыла окно, чтобы глотнуть свежего воздуха, и Саммер среагировала на шум.

– Эй, красотка, как дела? – сказала она голосом сериального Джоуи.

Я дотронулась до мягкого пушка на выбритом боку Арахиса и спросила:

– Как Роузи?

– Пока хорошо, – сказала Холли.

Саммер прочитала последнее сообщение на телефоне Холли.

– Ее выписали после курса лечения.

Арахис зевнул и придвинул ногу ближе, чтобы я могла еще его погладить.

– Останавливаться будем только для того, чтобы покормить животных, пописать, заправиться и перекусить, – сказала Холли.

– Впредь останавливаемся только в случае крайней необходимости, – добавила Саммер, словно обращаясь к детям, дурачащимся на заднем сиденье, чтобы не налегали на бутылки с водой. А потом более тихим, почти кротким голосом произнесла:

– Спасибо, девочки, что взяли меня в компанию.

Саммер уперлась взглядом в лобовое стекло, а Холли протянула руку и похлопала ее по ноге. Я ожидала стеба, толики юмора, чтобы разрядить дискомфорт, который мог возникнуть из-за такого вопиющего проявления эмоций, но Саммер вместо этого сглотнула ком.

– У меня не так много друзей.

Холли понимающе улыбнулась Саммер, и настроение у меня упало. Я сменила позу, Лось поднял нетопырью голову и изучающе поглядел на меня глазками, отчасти напоминавшими чихуахуа, а отчасти – мопса. Мы установили зрительный контакт.

– Как вы с Роузи познакомились?

Холли явно прощупывала меня, оценивала мою искренность.

– Она работала в конкурирующей юридической фирме. Мы встретились в баре после работы.

Холли замялась. Мне хотелось, чтобы она поняла, что я достойна откровенности. Мне правда хочется знать, на что похожа любовь с первого взгляда.

– И о чем вы говорили?

– Не о юриспруденции. Точно этой общности у нас в помине не было. Я спросила ее о платье, которое было на ней в тот вечер.

– И какое платье?

– Я не помню. Дело было не в платье.

Она была за рулем, но вглядывалась в свое прошлое, снова впервые увидев Роузи.

– И я пропала.

Саммер прислонилась головой к окну.

– И как это было?

– Как в кино. Как бенгальский огонь на День независимости. Только он не обжигал, это было восхитительно.

– Она чувствовала то же самое?

– Роузи сказала, что на мне было красное платье с широким поясом, но я не помню. Она попросила меня одолжить ей помаду, потому что ей хотелось чего-то, к чему прикасались мои губы.

– Никогда ничего подобного не чувствовала, – сказала Саммер. – Бывало волнение, но оно сходило на нет.

Я не стала говорить этим двум женщинам, что тоже ничего такого не чувствовала. Я была рада за Холли, что ей довелось это пережить. Для Мэдди я хотела того же в будущем. Любви во всей полноте чувства.

Этот поток информации пробудил во мне жажду большего, и в этот момент я кое-что вспомнила о Холли. В колледже она справлялась с тревогой, разговаривая, а я слушала и тем самым помогала ей, и сейчас я откинула голову назад и слушала, точно мы снова разглядывали пятно в форме Италии на потолке нашей старой квартиры.

Через полчаса Холли сказала:

– Закрывай глаза, Саманта. Мне лучше.

Я так и сделала и тоже почувствовала себя лучше.

Глава 24

Столько всего происходит

Я проснулась от грохота проносившегося мимо полуприцепа, обдавшего нас мелкими камушками и брызгами. Я отодвинулась от двери.

– Фура проехала почти вплотную.

Пока я дремала, прошел дождь, мы рассекали по воде, в воздухе парило. Я посмотрела на часы. Колорадо?

– Такое ощущение, что он затеял с нами игру. Последние полторы сотни километров мы обгоняем друг друга. Он проезжает мимо, дает себя догнать, мигает фарами. Сзади у него есть наклейка с надписью «Дальнобойщики – герои автострады». Думаю, это так. Они ведь доставляют все, верно? Продукты. Материалы. Да что угодно.

Голос Холли звучал весело, даже, осмелюсь сказать, бодро. Я этого не ожидала. Думала, она будет уставшей, расстроенной из-за мыслей о Роузи, возможно, нетерпеливой.

Я взглянула на Саммер. На ней были наушники с шумоподавлением и маска для глаз. Голова покоилась на надувной спа-подушке в форме морской раковины. Придавленная Арахисом, я вытянула ноги и обнаружила на верхней части бедра слюнявое пятно. Юта втиснулась между подголовником и плечами Холли.

– Сколько ты за рулем?

Холли пожала плечами:

– Саммер дала мне «Аддералл». Не думаю, что он на меня действует, но пока все не так плохо. Пожалуй, я смогу проехать остаток пути ночью.

– У Саммер есть «Аддералл»?

Все это время я держусь без своих пилюлек, а у Саммер есть заначка?

– Вряд ли это то, что принимаешь ты. Говорю тебе, он на меня не действует. Я сама по себе такая энергичная.

Милое заблуждение человека, впервые принявшего «Аддералл». Сама была такая, пока не сходила на обследование и не выяснила то, что мне уже было известно: для здоровой женщины моего возраста я слишком быстро засыпаю в неподходящее время и сплю слишком много. Мне, хорошей девочке, которая в день выпивала чашку кофе и считала, что «Маргарита» со льдом по пятницам – это пьянство, «Аддералл» давал ощущение эйфории.

Когда пилюльки начинают действовать, внимание проясняется, и возникает ощущение, что можно работать в режиме мультизадачности – да что там, в режиме мультимышления – и переделать все дела, сохранявшие актуальность, начиная с шестого класса. Есть не хочется, а рот между тем превращается в болото. Но это – небольшая цена за жгучую ясность мыслей.

– Вода есть? Пить очень хочется, – сказала Холли.

Я протянула ей теплую бутылку.

– Это побочный эффект. Есть новости от Роузи или Кэти?

– Нет. Отсутствие новостей – уже хорошая новость. Смотри, догоняем фуру.

Я проверила телефон. Пришло сообщение от Дрю.

БДРЮ: Что нового?

Теперь, когда я увидела Кэти и Дрю вместе, моей радости поубавилось.

Боковым зрением я заметила, что восемнадцатиколесник замедляется при нашем приближении. Холли включила сигнал поворота и вырулила в левый ряд. Мы проехали вдоль всей фуры, миновав задние фонари, ось и выхлопную систему сразу за кабиной. Когда мы двигались параллельно, дальнобойщик включил верхний свет и поднял табличку.

– Это еще что? – сказала Холли, пытаясь разглядеть поверх шевелюры Саммер.

Я наклонила голову и через залитое дождем окно и разделяющее нас расстояние прочитала:

МИНЕТ? Все буквы были печатными, а после «Т» стоял огромный вопросительный знак, что мне показалось забавным. Водила использовал пунктуацию, чтобы со стороны было понятно, что это – предложение, а не погоняло.

– Минет, Холли. Там написано «минет». Газуй, и валим отсюда. Этот тип хочет минет.

Я пихнула собак и подалась вперед.

«Приус» вильнул от фуры, и Холли одновременно нажала на педаль газа – двигатель взревел, и машина рванула вперед. Холли перестаралась, крутанув руль назад – колесо ударилось о бордюр и зависло. Я наклонилась к собакам. Колесо сдвинулось, и машина оказалась так близко к переднему колесу фуры, что я накрыла собой Арахиса и Лося и, закрыв глаза, приготовилась к удару. «Приус» снова занесло, переднее колесо ударилось о гравий, но шина чудесным образом съехала с обочины, вместо того чтобы отправить нас в кювет. Машина качалась взад-вперед, пытаясь обрести устой- чивость.

– Господи Иисусе. – Саммер сняла наушники вместе с маской для сна. – Какого черта, девочки?

Все в машине сидели, оцепенев и тяжело дыша. Я резко повернулась и через заднее стекло увидела отъезжающую фуру – ее фары мигали, а массивная морда, казалось, смеялась над нами.

Холли убрала с руля дрожащую руку и плотнее прижала к шее Юту. Плечи у нее подрагивали, она переводила дыхание.

– Нужно поменяться, – сказала я.

– Нет! Останавливаться слишком рискованно – в ночное время дальнобойщик может оказаться рядом.

– Ты пережила шок. Мы все пережили, – ска- зала я.

– Я – нет, – запротестовала Саммер. – Такая хрень происходит сплошь и рядом. Редкий день, когда в Голливуде кто-нибудь не вытащит член и не попросит сделать минет. После Вайнштейна должно было стать лучше, но они становятся хитрее. Столько дряблых писюлек вы уже не увидите, но нужно держать ухо востро и соглашаться на батат, только если это в самом деле батат, а не ласковое прозвище пениса замысловатой формы.

Я не смогла удержаться и расхохоталась, приговаривая «батат», но, поскольку я хихикала, получалось «Бат. Ат. Бат. Ат».

Саммер на полном серьезе продолжала:

– Как-то мне предложили саммерский сквош, и я подумала, что это какая-то грязная шутка. Типа того: «Саммер, хочешь сквош?» А «сквош», как вы понимаете, означает «хрен». Это потом я узнала, что саммерский сквош – это овощ, нечто среднее между тыквой и кабачком.

Холли приглушенно хрюкнула и загоготала. Смех волной прокатился по ее плечам, голова откинулась назад. От этих звуков я засмеялась еще сильнее и почувствовала, как по лицу потекли слезы.

– Я сейчас обмочусь. Боже мой, я сейчас точно обмочусь, – приговаривала я.

На этот раз у Саммер был негодующий вид – ей явно не понравилось, что смеялись над ней, а не благодаря ей, но после секундного замешательства она тоже захохотала. В перерывах между приступами смеха я слышала, как жужжит мой телефон.

БДРЮ: Привет, милая леди. Какие новости?

Я: Сначала ты.

БДРЮ: Кэти чувствует себя неплохо. Много историй о тебе и Холли.

Я: Холли за рулем. Тип в большой машине только что сделал нам предложение. Саммер теперь наша лучшая подруга. Я встречаюсь с Арахисом.

БДРЮ: Не слишком привязывайся к Арахису.

Я: История моей жизни. Теперь мой плюс один – Лось.

Глава 25

Правдами и неправдами

Мы были в пути много часов, преодолели большое расстояние, и ехать нам оставалось, пожалуй, часов пять, в зависимости от пит-стопов. Мы поиграли в «города», в «Я беру с собой в дорогу» и в «Чур, моя корова!» – глупую игру, в которую играла только Саммер, ради шутки кричавшая «Корова!» при виде каждого рекламного щита. Через час Саммер потеряла интерес к игре и заснула, и я, должно быть, тоже.

Проснувшись, я поерзала на сиденье, чтобы высвободить затекшую левую ягодицу, и поняла, что машина не движется. Мы припарковались под желтыми огнями на стоянке ветхой заправки, ключи торчали в замке зажигания, и двигатель почти бесшумно работал на холостом ходу. Холли, вероятно, побежала внутрь, чтобы облегчиться. Саммер спала на пассажирском сиденье, согнув шею в очень неудобном положении.

Арахис сидел с настороженным видом и пыхтел, глядя в лобовое стекло. С его толстого розового языка на центральную консоль капала тягучая жижа. Пыхтение сменилось пронзительным скулежом, и я потянулась назад, чтобы почесать ему под подбородком. Он отпихнул мою руку носом.

– В чем дело, Арахис?

Пес облизнулся, посмотрел на меня и снова уставился в лобовое стекло. Я открыла бардачок, желая найти бумажную салфетку и вытереть ему подбородок, и тут увидела ее. Блестящую красную кабину восемнадцатиколесной фуры, припаркованной возле дизельного топливного насоса. Я узнала наклейку «Тигровая лапа».

– Холли? Саммер? Это минетная фура?

Саммер с неожиданно бодрым видом подскочила на заднем сиденье.

– Пожалуй. Да, думаю, это она.

– Пойду поищу Холли. Запри за мной двери и следи за собаками. Если мы выбежим, открой нам. Поняла?

Саммер кивнула, широко раскрыв глаза.

Я выскочила из «Приуса». Земля была мокрой, с единственного уличного фонаря над нашей машиной падали крупные дождевые капли. Когда я захлопнула дверцу, мои тенниски заскользили. Опустив голову, я преодолела небольшое расстояние до мини-маркета, примыкавшего к гаражу с одной дверью. Внутри никого не было. Стойка пустовала. Холли нигде не наблюдалось. Я приоткрыла дверь, почувствовала запах фритюрного жира и проскользнула в магазин. Тело покалывало от адреналина.

Ярко освещенное помещение было заставлено полками с ящиками пива и упаковками чипсов, вяленой говядины и конфет. В дальнем углу, рядом со стойкой с солнцезащитными очками, стояла Холли. Она съежилась, прижимаясь спиной к грязной стене, и говорила голосом, которого я никогда раньше у нее не слышала:

– Пожалуйста, отдайте мою кошку. Она же совсем маленькая.

Я отползла в сторону, пытаясь разглядеть, с кем она разговаривает. За аппаратом для хот-догов и автоматом с сухими кренделями стоял мужчина. Он был в потертой сетчатой бейсболке и на целую голову выше Холли.

– По-моему, ей хочется ко мне домой.

– Отдайте!

Так Холли выглядела в колледже за несколько минут до того, как ее начинало тошнить либо из-за алкоголя, либо из-за гриппа. Смотреть на то, как уверенная в себе, царственная Холли унижалась, было выше моих сил.

– Я просто пытаюсь подружиться. Улыбнись, сладкая.

Он поднял Юту, и крошечное тельце котенка повисло в воздухе.

Мне хотелось одного – подбежать и сделать так, чтобы Холли обрела силу, возмутилась и дала отпор. Я пронеслась через ряды с конфетами, по пути сбив с полки упаковку со снэком. Хорошая, аккуратная девочка во мне почти остановилась, чтобы поднять ее, но я подумала: «Э, нет, Человек-Паук не поднимает бисквиты с кремовым наполнителем. Уборка – не его профиль».

Оказавшись рядом с Холли, я обняла ее и, к нашему общему удивлению, сказала:

– Привет, любимая. Что так долго?

И поцеловала ее в губы. Почти. Мимо губ я промахнулась и угодила ей в край левой ноздри. В чрезвычайных ситуациях пролететь мимо кассы – обычная история. Я развернулась и обняла Холли за плечи. Она схватила меня за талию и удивленным голосом произнесла:

– У него Юта.

Я повернулась к дальнобойщику.

– Давай сюда, – сказала я и решительно вырвала котенка у него из лап. – Милая, ты бы приглядывала за девчонкой.

С этими словами я положила Юту на шею Холли. Та прижала ее к плечу и что-то пробормотала. Я почувствовала, как моя подруга, моя подруга, выпрямилась, воспрянув духом.

У мужика был огромный пивной живот и желтоватые пальцы заядлого курильщика – из его нагрудного кармана торчала пачка сигарет. На правом рукаве коричневой куртки «Кархарт» виднелись две прожженные дырки. Еще ему не помешала бы хорошая зубная щетка.

Мое решительное поведение не остудило его пыл.

– Твоя подружка малость ошиблась. Я застукал ее выходящей из мужского сортира.

Он мазнул глазами по Холли. Ну да, мы стояли перед закрытой дверью мужского туалета и в шаге от коридора, который вел к заплесневелым душевым кабинам стоянки дальнобойщиков.

– Женский туалет забит.

Холли откашлялась, ее голос стал тверже. Она крепче обняла меня за талию.

– Я предложил ей составить компанию.

Мужик искоса посмотрел на нас обеих. Мне пришло в голову, что заправщик неслучайно отсутствует. Ситуация была сюрреалистичной, как будто это происходило не с нами, а, скажем, в кино.

Возможно, именно это – ощущение невероятности происходящего – и решило дело. Это и то, что я уже была сыта по горло своим необоснованным бессилием. Меня тошнило от людей, считающих, что могут манипулировать посредством запугивания, как это делал мой отец. Или что при разводе имеют право на собаку больной женщины только потому, что у них есть деньги.

Я встала между мужиком и Холли. Вытянула руку, как швейцар, и сказала:

– Ты в душ шел? Вот и иди. Мы тебя не задерживаем. И зубную щетку прихвати за наш счет.

И я подмигнула. Впервые в жизни я одним взглядом ударила ниже пояса.

Он смерил меня взглядом с головы до пят.

– Ну ты стерва.

– Ты трюизм, – сказала я. – Стереотипный тролль, – пояснила я его крошечному мозгу. – Тролль, который задирает женщин, котят, а возможно, и младенцев.

Навыки оскорбления у меня проржавели, и сейчас это было очевидно.

Он сделал шаг вперед. Плана у меня не было. Позади нас была стена. На меня пахнуло дизельным топливом, в его бороде я заметила кусочек чипсов «Начос». Это была абсолютно бесполезная деталь.

Холли схватила мою руку холодными, как тиски, пальцами, потянула так, что мы встали рядом, и возродившаяся Жесткая Холли Яйцебой сказала:

– Проваливай, тролль!

Должно быть, в ее голове это звучало намного лучше. Дальнобойщик еще на шаг придвинулся к нам и занес кулак. Я отпрянула, закрыла глаза в ожидании удара, и тут Холли толкнула его в грудь.

Саммер мы услышали раньше, чем увидели:

– Эй ты, мешок с дерьмом, – произнес ее диснеевский голос.

Мы втроем повернулись, точно не скоординированная команда по синхронному плаванию. Саммер держала над головой красно-белую пластиковую бейсбольную биту в картонной упаковке. Не будь мое изумление столь велико, я бы рассмеялась.

Саммер размахнулась широко и неточно и сбила на пол пакет картофельных чипсов. Затем она перегруппировалась и снова занесла биту, без слов давая понять, что она еще не закончила.

– Вали отсюда, – сквозь стиснутые зубы сказала Саммер.

Из-за кассы и барьера из оргстекла показалась личность с каштановой шевелюрой и в очках с черной оп- равой.

– Вот ты где! – заорала я. – Спрятался, трусишка. Звони в полицию!

– Звони в полицию! – повторила Саммер, глядя на дальнобойщика.

Она сделала еще один замах и на этот раз на редкость точно поразила цель. Пакет с кренделями в шоколаде свалился с крючка возле упаковок с вяленой говядиной и полетел. На пике дуги у огнетушителя он затормозил, а затем исчез из виду.

– Что за?.. – сказал дальнобойщик.

– Эй! – завопил мужик за прилавком. – Не трогайте товар!

Саммер подняла над головой биту и обрушила ее на витрину «Фаньонс». И, о боже, в этот момент до меня, наконец, дошло. «Фаньонс» – это же веселый лук[14]. Безудержная и вершащая самосуд Саммер взмахнула битой и опрокинула вращающуюся стойку с солнцезащитными очками. Пластиковые оправы разлетелись по полу, а следом с грохотом рухнула хлипкая стойка.

– Это за то, что не позвонил в полицию.

– Оборзели, суки? – с искренним удивлением произнес дальнобойщик, пятясь от нас с Холли.

– Суки? – заорала Саммер. – Суки?

Она поочередно зыркала то на заправщика, то на дальнобойщика, который теперь прорывался к двери, сжимая ключи, висевшие на цепочке у него в кармане.

– Мы, суки, забираем нашу подругу и ее котенка и правдами и неправдами убираемся отсюда.

– Правдами и неправдами? – сказала я.

Не поймите меня превратно. Я была в полном восторге. Саммер размахивала бейсбольной битой посреди Небраски, пугая до усрачки огромного мужика, но фраза «правдами и неправдами» – это был облом. Это было еще хуже, чем «трюизм». Заправщик нажал кнопку на интеркоме. Устройство взвизгнуло, после чего послышался гнусавый голос:

– Мэм, пожалуйста, положите биту и заплатите за снеки.

Саммер хлопнула битой по холодильнику с мороженым и прокричала:

– А вот не будем за них платить.

И я подумала: «Действительно, какого черта! Мы не будем за них платить!»

– Отсоси! – крикнула Холли.

– Отсоси! – крикнула я.

Мы с Холли взялись за руки, схватили Саммер и, тяжело дыша, выбежали из мини-маркета, как три довольные старшеклассницы, только что укравшие презервативы.

Глава 26

Деменция по-дружески

Как только мы втроем выбежали на прохладный ночной воздух, за нами щелкнул засов. Заправщик выключил неоновую вывеску «Открыто», и тротуар погрузился во тьму. Но в моем случае отключить шаткие последствия выброса адреналина было не так легко. Наши тенниски шлепали по тротуару и отдавались эхом.

Я смогла противостоять. И не кому-то, а огромному агрессивному мужику, понуждавшему к сексуальным услугам. Или, точнее говоря, мы смогли противостоять. Конечно, миниатюрной Саммер пришлось спасать нас с Холли, но, если уж на то пошло, я не отключилась. Наоборот, я проявила агрессию! Я всегда задавалась вопросом, как поведу себя в критической ситуации – обмочусь и заплачу или прыгну очертя голову?

Выяснила. Я – из прыгунов. Мы все из прыгунов!

– Девочки, это что-то! Срань господня!

Мы по-прежнему держались за руки.

– Ого-го! – воскликнула Саммер.

Я посмотрела на Холли – она странно молчала. Злилась на меня за то, что я поцеловала ее? Ее это оскорбило? Она первой разжала руки – я сделала глубокий вдох и задержала дыхание.

– А-а-а! – закричала она в ночной воздух.

Она откинула голову назад, закрыла лицо рукой и снова закричала. Она вся дрожала, как Арахис или Лось, попавшие под дождь.

Я ждала, не зная, что последует. Я знала Веселую Холли студенческой поры и взрослую Свирепую Холли, но Парализованная Холли, а теперь Холли Вопящая были мне в новинку. Я пребывала в растерянности. Мне требовалась подсказка.

– Нужно дать выход, – сказала Саммер и сама издала громкий протяжный крик.

На этот раз в дело вмешались собаки, откликнувшиеся из машины коротким тявканьем, как бы говоря: Так точно! Да! А что происходит?

Я сказала:

– Вперед, команда Кэти! – Но в моем случае это не помогло. Я попыталась снова. – ВПЕРЕД, КОМАНДА КЭТИ!

Мы встретились взглядами, а потом все втроем закричали:

– ВПЕРЕД, КОМАНДА КЭТИ!

Громкий звук перекрыл наши голоса – динамик над бензоколонкой оживился и произнес мужским голосом:

– Домой можете не возвращаться, но отсюда выметайтесь.

Мы втроем захохотали так заливисто и самозабвенно, что в этот момент почувствовали себя одним человеком.

Пока мы были на заправке, Арахис перебрался на место водителя, а Лось – на пассажирское. Оба пса сидели с выжидающим видом, прямо как люди. Когда Холли, поддерживая Юту одной рукой, открыла дверь со стороны водителя, Арахис развернулся и всем телом навалился на нее. Одну лапу он положил ей на плечо, а другую – на грудь, попутно ласково коснувшись котенка.

– Ого, – сказала она, и тут Арахис мазнул ей языком по лицу. – Арахис!

Я обежала машину кругом и ухватила его за ошейник.

– Хватит, приятель. Так нельзя.

– Нет, пускай. – Пока Арахис облизывал ей шею, Холли отворачивалась от его слюнявой морды, прикрывая Юту. – Я его держу.

– Думаю, он рад, что с тобой все в порядке. Он переживал. Поэтому я пошла тебя искать.

– Правда? Арахис, ты переживал?

Я не собиралась портить этот момент, напомнив, что обычно она называла его «псом».

– Да, он беспокоился. Мы все беспокоились.

Я бросила взгляд на Саммер. Холли почесала Арахису за ушами, а затем помогла ему выбраться из машины, вытирая лицо тыльной стороной руки.

Когда мы шли к задней части «Приуса», пес ткнулся ей головой в бедро. Холли посадила Юту в импровизированный кошачий домик. Лицо ее помрачнело, когда она посмотрела на маленькое существо. Страсти улеглись, и победоносная Холли снова упала духом.

– Какой из меня родитель? – сказала она, не сводя глаз с котенка. – Этот субъект подошел ко мне вплотную и забрал Юту. Я не смогла ему помешать. – Она посмотрела на меня, и на ее лице отобразилась тревога. – У Роузи будет ребенок, ее привезут к нам домой. – Ее голос повысился на октаву. – Взять из приюта собаку труднее, чем обзавестись ребенком. Мы выйдем из больницы с человеком и в течение восемнадцати лет будем стараться не убить и не потерять его. А в мире есть вот такие типы. Они просто берут что хотят, а у нас будет девочка. У тебя девочка. Как ты справилась, Саманта?

– О, Холли.

Жесткость Холли по отношению к Арахису, Лосю и даже Саммер, ее проблемы с эмпатией за пределами узкого круга – все это было страхом. Страхом, что она не справится с любовью.

– Как ты ее уберегла? Я не способна защитить Юту. Я не способна защитить себя.

– Способна. И смогла бы. Я знаю.

– Нет, Сэм. Нет. Я бы не смогла. Я не смогла.

Саммер возникла за плечом Холли и сказала:

– Безопасность и представление о том, что ты можешь кого-то уберечь, – это иллюзия. Но любовь – это высшая степень защиты.

Мы с Холли смотрели на Саммер – женщину, которая продолжала удивлять нас своими наблюдениями.

– Она права. Что бы ни случилось с нами в жизни, мы всегда можем вернуться домой к тем, кто о нас заботится. Они – наша безопасная гавань. Это мы, Холли. Мы здесь для тебя, – сказала я. Наконец-то я закончила фразу, начатую много лет назад, когда Холли вышла за дверь.

Вступать в бой недостаточно, чтобы излечиться от страха конфликтов. Еще необходимо научиться смиряться с дискомфортом. В этом есть что-то похожее на мытье окон в солнечный день: сильное загрязнение убрать легко, но последнее пятно на стекле стирается труднее всего. Остатки храбрости по капле вытекали из моей нервной системы, и я сказала:

– Хочешь поговорить о том, что произошло на заправке? У меня такое ощущение, что это не все.

Холли подняла Юту и отдала мне. Я приняла ее мягкое теплое тельце и прижала к груди.

– Помнишь домашнюю вечеринку в ночь после выпуска?

– Конечно, – тихо и медленно произнесла я. – Мне хотелось поцеловать Джима Кэлхоуна, поэтому я весь вечер торчала у бильярдного стола.

– Наверху. Да.

– Это было так давно. Но я чувствую как сейчас несвежее пиво.

– Фу. Я тоже.

Она замолчала так надолго, что я уже не надеялась на продолжение. Потом она заговорила снова:

– У меня кончилось вино, поэтому я спустилась в подвал. Там был Такер.

– Такер. А, да. Смутно припоминаю его. Высокий, с щетиной. Вратарь.

– Он самый. Мы посещали одни курсы. Кто-то швырнул в него пивную банку и раскроил ему бровь. Повсюду была кровь. Такер поволок меня туда, где было светлее, и попросил посмотреть порез. Хотел узнать, нужно ли зашивать.

– Судя по всему, он был не в курсе.

– Это было до того, как меня стало мутить от крови. Я почти уверена, что именно поэтому не переношу ее вида, – тихо сказала Холли.

Я не пыталась облегчить разговор или уклониться от него. Наоборот, я мысленно представила себе ту вечеринку, услышала грохочущий бит, увидела висящие повсюду рождественские гирлянды, хотя был май. Красноватый бетонный пол в подвале – липкий, почти мокрый. Я ненавидела подвал этого дома и редко туда спускалась.

– Я была глупая. У меня не было опыта общения с парнями. – Она помолчала, и я воздержалась от комментариев. Мое дело было слушать. – Кровотечение остановилось, но его рана выглядела ужасно. Мне показалось, я видела кусочек кости. Тут он сильно толкнул меня, и я упала на голый матрац на полу. Вот так я облилась пивом. Стакан выскользнул из руки и облил нас обоих. Для него это, вероятно, было неожиданностью, потому что мне как раз хватило времени, чтобы приподнять колено. И я случайно попала ему прямо по яйцам. Он обмяк и скатился с меня. Назвал меня … дайком. Знаешь, слухи и тогда были. И плюнул в меня. – У нее напряглась челюсть.

– Холли, – я задыхалась от шока, – боже мой, почему ты мне этого не рассказала?

Я напрягала мозги, пытаясь яснее восстановить в памяти ту ночь. Мое разочарование сменилось печалью.

– Я была пьяна. Стыдно вспоминать, какой я была глупой. И потом, тогда на вечеринках это случалось сплошь и рядом. Изнасилования на свидании, нападения – это было в порядке вещей. Мне не следовало быть такой наивной. Ничего же не произошло.

Она поднималась по лестнице, вся в пиве, с дикими глазами. В углу ее вырвало. За входной дверью. Я попыталась вспомнить, как она выглядела, как я могла не заметить, что ее чуть не изнасиловали? Не потому ли она так разозлилась на меня? Винила за то, что я оставила ее одну?

– Мы вернулись домой, и тебя еще раз вывернуло.

– У него на лице была ненависть. Настоящая ненависть. Он толкнул меня так сильно, что у меня навсегда остался кровоподтек на ключице. Я угодила головой в цементную стену. В этом не было ничего игривого или сексуального – это было жестоко. Это изменило меня.

Ледяное покалывание на макушке скользнуло вниз по шее и плечам, когда я мысленно пробежалась по собственным воспоминаниям.

– Я думала, что ты переживаешь по поводу выпуска и отъезда.

До меня стало доходить, как много я пропустила той ночью. Неудивительно, что я не могла понять, что с нами произошло.

– Из-за этого тоже переживала. Я считала его своим другом. Тогда я поняла, что людям нельзя доверять.

– Затем был этот эпизод с Майком и гадость, которую он сказал. Должно быть, ты чувствовала, что тебя окружают, – я подбирала подходящее слово, – предатели?

Я испытывала удовлетворение от того, что можно дать определение случившемуся, найти для него осторожные слова. Как-то я смотрела по телевизору передачу про археологические раскопки и была поражена кропотливой тщательностью, с которой раскапывали фрагмент прошлого. Сейчас у меня было похожее ощущение.

– Что за Майк? И что за гадость? – спросила Саммер, напомнив нам о том, что мы не наедине обсуждаем эту очень личную историю.

Я замялась, давая Холли возможность ответить или возразить. Когда она промолчала, я сказала:

– Майк был парнем, с которым встречалась Кэти. Он сделал непристойный жест, намекая, что мы с Холли занимаемся сексом в гостиной.

– А вы им занимались?

– Нет, – сказала я. – Мы были очень близки. Мы проводили все время вместе.

– Мы действительно проводили все время вместе.

Она успокоилась. Я видела, что она вспоминает.

– Все мои воспоминания о колледже связаны с Холли и Кэти.

Холли вздохнула:

– Я никогда больше так не пила. Я вообще не напиваюсь.

– И это то, что случилось с вами двумя?

Нужно отдать должное Саммер. Пусть ее габариты не уступали палочке для мороженого, но она никогда не уклонялась от драки.

– Нет! – сказала Холли. – Нет, – повторила она.

«Эх», – подумала я. Эх, это еще не все. Я почувствовала тошноту. Было еще что-то. Это была не вся история.

Из телефона Холли, лежавшего на приборной панели, послышалась мелодия, поставленная на Роузи. Меня захлестнула волна разочарования. Я была готова выслушать остальное, каким бы ужасным оно ни было. Холли ответила на звонок и махнула всем садиться в машину.

– Привет, дорогая. Почему ты встала?

Она жестом показала мне садиться за руль. Я слышала, как Саммер размещается среди собак и хлопает дверью. Я выехала с заправки, слушая Холли.

– Как скоро? Малышка шевелится?

Холли выслушала ответ и сказала:

– Не забывай, что нам говорили про правило 411. Четыре минуты с минутным интервалом на протяжении по крайней мере одного часа. Потом в больницу.

До меня доносился из трубки металлический голос Роузи, но ее слов было не разобрать. Я поймала взгляд Саммер и беззвучно произнесла слово «схватки».

– Я не за рулем. Сэм ведет. Почему? Просто скажи мне. – Она сделала паузу. – Что происходит?

Я заткнула ухо и наклонилась к ней, пытаясь расслышать, что говорит Роузи.

– Тебе нужно в больницу!

Мое беспокойство возросло вместе с громкостью голоса Холли. Я коснулась ее руки. Саммер положила руку на плечо Холли.

– Когда отходят воды, больше шансов подхватить инфекцию.

Голос Холли стал высоким, и я автоматически нажала на газ.

– Нет, дорогая, не такси. Позвони Лютеру из соседнего дома. Он знает, что делать. Это не беспокойство. Нет, не ерунда. Мы на этот случай отдали ему весь хлеб из цуккини. – Она заговорила более решительно. – Не такси, ты меня слышишь? – Она вздохнула. – Мне жаль. Милая, извини за такой тон. Я так. О’кей. Мы в четырех часах пути. Будем через три. Я тебя люблю. Я люблю тебя еще больше. Я люблю тебя больше всех.

Она нажала отбой и посмотрела на нас:

– Я могу сесть за руль?

Типичное требование Холли превратилось в корректную просьбу.

– Мы тебя доставим до места, Холли. Скажи ей, Саммер. Слушай вселенную. Мы доедем, да?

– Кто бы сомневался, – сказала Саммер, наклоняясь вперед.

– Как вы думаете, сколько детей рождается в год? – спросила Холли.

– В мире или в Висконсине? – сказала я, надеясь ее отвлечь.

– Я погуглю, – сказала Саммер.

– Давайте только в США.

– Три целых восемь десятых миллиона.

– Если разделить это число на триста шестьдесят пять дней, получится, – Холли сделала паузу, чтобы перевести дух, – в день рождается десять с половиной тысяч детей.

Я и забыла, как легко она считала в уме. Сначала были студенческие годы узнавания, а затем все эти годы забвения, потому что ее больше не было рядом, чтобы напоминать мне об этом. Мы страдали дружеской деменцией. Лось издал свой знаменитый вздох, как бы говоря «Сколько времени впустую».

– И сколько из этих родов проходят неудачно? – спросила Холли, но тотчас передумала. – Погоди, я не хочу знать.

– Роузи здорова, и я уверена, что она следит за собой. Она не в группе риска, – сказала я.

– Насколько это было больно? Со стороны казалось, будто это агония.

На долю секунды мы с Холли встретились взглядами. Я понимала, о чем она спрашивала. Она хотела не фактов, она хотела ободрения.

– Тебе не о чем беспокоиться. Существует эпидуральная анестезия. Мне ее не делали, потому что момент был упущен. – Холли слушала. Я видела, что ей требовались подробности. – Мэдди родилась спустя несколько часов после того, как у меня отошли воды, но я мало что помню. Боль, толчки и потрясающее чувство освобождения. И потом уже Мэдди лежит у меня на груди и хочет есть.

– Я видела, что ты рожала Мэдди без Джеффа. Мне пришлось уйти оттуда. Мне стало так грустно, – тихо сказала Холли.

Я осмыслила сказанное. Она ушла не потому, что ненавидела меня или ей было все равно. Ей было не все равно, и внезапно к моим воспоминаниям о дне рождения Мэдди добавилось еще одно измерение. Это был бальзам для той черной полосы, которая навсегда врезалась мне в память.

– Кэти была там. Из-за боли я воспринимала все как в тумане, но видеть тебя было так приятно.

Поняв, что я сказала «боль» и тем самым напомнила ей о Роузи, я добавила:

– Но когда уже держишь ребенка на руках, действительно забываешь обо всем.

– Я не хочу, чтобы она терпела боль без меня.

– Роузи знает, что ты изо всех сил стремишься к ней. Ей так повезло с тобой.

– Мне не следовало ее оставлять перед самым концом.

– Но ведь ей еще рано, да?

Краем глаза я заметила, что Лось сел. Он тявкнул, как будто переживал из-за скорости, и ему было так же некомфортно, как и мне.

Холли взглянула на меня.

– Чрезвычайные ситуации – это не мое. Роузи говорит, что у меня отсутствует ген эмпатии.

– Думаю, именно это делает тебя эффективной в чрезвычайных ситуациях.

Лось дважды резко тявкнул и зарычал. Я повернулась – песик, который обычно вел себя тише воды, встал на задние лапы, а передними оперся о спинку сиденья. В его выпученных глазках отражались огни на приборной панели.

Мой мозг, как в замедленной съемке, переключился с «Это не похоже на Лося» на «Что это на него нашло?», на «А что там поделывает Арахис?» на «Что-то он затих» и на «О нет».

Я так рванулась вперед, что ремень безопасности, опасаясь за мою жизнь, крепко меня стиснул.

Саммер вздрогнула.

– Что стряслось?

– Арахис! – Я потянулась назад, дотронулась до его теплой шерсти. – Арахис! – Пес не шевелился. Лось снова залаял. Я посмотрела на время. Он давно не ел. – Похоже, у Арахиса упал сахар.

– Саммер, что с Арахисом?

– У него открыты глаза, но вид очень усталый. Арахис, сядь. Давай, парень. – Я слышала, как она копошилась сзади. – Он ведет себя так, точно спит, но он смотрит на меня.

– Холли, достань из бардачка инсулин.

Она нажала на кнопку – в узком отсеке лежала сумочка, которую нам дал Гриффин. В ней были инсулин, шприцы, тест-полоски и контейнер с сахарным раствором на случай резкого падения уровня глюкозы в крови.

– Холли, тебе придется проверить у Арахиса уровень сахара.

– Вот, давай ты.

Холли сунула черный нейлоновый футляр Саммер, которая подняла руки.

– Холли, я буду держать Юту и Лося. Я тебе помогу. Но ты не хуже меня знаешь, что тебе придется это сделать.

– Я не могу! Притормози, Саманта. Я поведу, а ты возьмешь анализ.

Я перевела взгляд на Холли.

– Саммер права. Мы должны попасть к Роузи как можно скорее. Выхода нет. Быстрее будет, если я объясню тебе, что нужно делать.

С этими словами Холли расстегнула сумку первой помощи.

– Фу. Все липкое. Тут все измазано.

Я нажала на выключатель верхнего света. Должно быть, раствор глюкозы пролился.

– Так, сделаем анализ крови, – спокойно сказала я, – и поймем, что к чему. Вон та штучка. – Я указала на ручку-прокалыватель. – Барабан заряжен. Приложи ее к лапе. Нажми на кнопку. Получится прокол.

Холли отстегнулась и встала на колени. Саммер сняла с ее плеча Юту.

– Холли, ты его пырни, а я соберу кровь. Я так делала своей бабуле, а она была почти такая же волосатая, как Арахис.

Саммер потянулась за полосками и с треском отвинтила крышку с пробирки.

– Девочки, – Холли кашлянула, – у меня кружится голова. Я не могу.

– Все в порядке. Я буду вести машину ровно.

Холли перегнулась между сиденьями.

– Возьми его за лапу. Подведи иглу, – сказала я.

– Слушай, обязательно говорить «игла»? – сказала Холли.

– Холли, открой глаза, – сказала Саммер.

Послышался щелчок, и Холли закричала:

– Получилось? Сработало? Саммер, она идет?

– Да. Есть кровь. Идет, – взволнованно воскликнула Саммер. Радостно.

– У меня кружится голова.

– Не думай об этом, – тотчас успокаивающе сказала я. – Думай о правонарушениях и исках. Или о контрактах. В контрактах есть что-то стабилизирующее, верно? Вставь эту штучку в слот на считывателе.

Почти про себя она сказала:

– Контракты не кровоточат. – Последовало молчание. – Как думаешь, у Роузи сейчас то же самое? У нее, наверное, берут кровь.

Машина угодила в яму и качнулась.

– Холли, сосредоточься на наших делах. Что видно на дисплее?

Холли, героически держа себя в руках, поднесла дисплей к лампе и прочитала:

– Тут значится 2,98 ммоль /л.

– У него упал уровень сахара. Ему нужно дать что-нибудь сладкое.

– У меня в сумке есть печенье, – сказала Саммер.

– Печенье не годится, – сказала я. – Он не совсем бодрствует. Он может задохнуться. Ему нужно дать сиропа. Что-то, что можно втереть в десны.

– В бутылке из набора ничего не осталось, – с отчаянием в голосе сказала Холли.

– У меня есть кленовый сироп! – вдруг завопила Саммер. – Он под твоим сиденьем, Холли.

Холли повернулась, и я услышала, как она роется.

– Нашла! Какое счастье, Саммер, что ты скопидомка.

– Я бережливая, – с достоинством сказала та.

Холли снова встала на колени и сдернула фольгу с бутылочки с искусственным сиропом для панкейков.

– Саммер, пасть ему открой, пожалуйста.

– Да, хорошо.

Последовала тишина, в продолжение которой, как я предположила, Холли цедила дешевый кленовый сироп в пасть Арахиса.

– Проникает! – сказала Саммер.

– Теперь помассируй ему горло, чтобы проглотил, – скомандовала я.

– У него губы обмякли, – сказала Саммер.

– Количество имеет значение? Он весь в сиропе, – сказала Холли.

– В этом и фокус с диабетиками. Им требуется сахар, но не слишком много, – сказала я.

– Арахисик, парнишка, ты как? – заворковала Холли.

– У-у-у, Лось его облизывает, – сказала Саммер.

Причитание в машине достигло симфонического размаха. Холли и Саммер старались наперегонки, призывая пса воспрянуть духом:

– Давай, приятель.

– Кэти тебя любит, дружище.

– Лось, вот тут еще капелька.

– Давай, чувачок.

И тут Холли воскликнула:

– Он открыл глаза. Он облизывается!

Она повернулась на коленях и торжествующе посмотрела на меня.

Саммер подняла руку, и Холли сделала «дай пять».

– Катастрофа предотвращена! – объявила Саммер.

– Я дам Арахису облизать пальцы. – У Холли дрожал голос, а мое сердце затрепетало от ее слов. – Но если вы, девочки, не возражаете, я блевану в окно.

– Нет уж, не надо, – сказала я. В горле у меня стоял комок, а глаза были на мокром месте. – Ты молодец! Ты спасла Арахиса.

– Мы спасли, – сказала она. – Это сделали мы.

Она схватила за руки меня и Саммер своими липкими пальцами, и мой внутренний олень прошептал: «Отличная работа, дамы. Вы молодцы».

После того как Холли отпустила мою руку, я, похоже, коснулась левого века, потому что оно было липким и медленно реагировало, когда я моргала. Холли схватила с подставки бутылку и полила себе на руки, подставив бумажный пакет из «Макдоналдса». Затем она вытерла руки и жестом показала мне последовать ее примеру.

Вода холодила ладонь, рука Холли, державшая мою руку, была теплой.

– Ты отлично справилась. Медицинская школа не за горами.

– Я уже много лет прививку от гриппа делаю с «Валиумом».

– Я тоже была брезгливой. Но твоя рвота в колледже, потом работа в больнице и материнские обязанности – это очень мобилизует. Если ты понимаешь, о чем я.

– Мобилизация – это не мое, ты знаешь. – Она показала мне на другую руку, и я протянула ее через руль. – Зато теперь я буду больше помогать Роузи.

Холли держала меня за руку, и мне хватило смелости сказать:

– Когда любишь человека, можешь справиться со всеми его выделениями. С кровью, какашками, блевотиной, со всем. Приятного в этом нет, но есть близость. Именно поэтому мне было так легко заботиться о тебе в колледже.

Я бросила взгляд в зеркало заднего вида и увидела, как Саммер подмигивает, указывая на свои наушники. Она надела их и, подняв вверх большой палец в своем фирменном жесте, предоставила нам с Холли возможность приватного разговора.

– Мне нужно знать, что с нами случилось, Холли. Мы можем закончить начатое? Скажи мне, пожалуйста.

Холли перестала вытирать и отпустила мою руку. Я поняла, что она, как и я, была готова разобраться с прошлым.

– Ты ведь не прочитала мое письмо, да?

Мое сердце билось ровно, руки спокойно лежали на руле.

– Что за письмо? – сказала я.

– Я поняла это во время этой поездки. Ты его не видела. Не читала. Вот почему ты не дала о себе знать.

– Погоди, что за письмо?

– Тем утром, перед отъездом, после выпуска, я сунула письмо в твой задрипанный рюкзачок, из-за которого мы тебя подкалывали. Ты с ним не расставалась.

– Ты написала мне письмо?

Холли кивнула.

Мне хотелось остановить время, найти то письмо.

– У меня потекла ручка, весь рюкзак был перепачкан синими чернилами. Я его выкинула, даже смотреть не стала.

– В боковом кармане было письмо. – Голос Холли дрогнул. – О Саманта. Это следовало предположить. Как же я могла не догадаться?

Дорожные шумы отступили, в голове стало легко.

– Значит, вот что случилось с нами. Так?

Лицо Холли выражало боль и утрату. Она покачала головой, словно желая, чтобы все это закончилось.

– Что ты написала?

Между нами была туго натянутая проволока, поток истории и печали, текущий назад и вперед и сквозь годы. Я снова увидела ту квартиру, в два этажа, как таунхаус, старые зеленые пластиковые столешницы на кухне, за углом от большой спальни.

– Это было признание.

Дыхание остановилось.

– Ох. – Я коснулась груди. – Признание. Теперь понятно. Теперь мне ясно. Холли. Я не догадывалась.

Я думала о той ночи. Я заплела ее короткие волосы, чтобы они не падали ей на лицо. Массировала ей спину. Пижама у Холли была белая с крошечными лошадками. Я помогла ей умыться, бросила джинсы в стирку. Я переосмыслила это воспоминание в свете новой информации. Любовницы? Подруги?

Она откинула волосы с лица, и я поняла, как тяжело ей было.

– Я написала все это в письме. Мой телефон и адрес, по которому ты могла меня найти. Я пыталась во всем разобраться.

Я осознала всю тяжесть потери дружбы, безысходность безответной любви, и, представив себе Юную Холли, ожидающую моего ответа, всхлипнула.

Она смолкла, вздохнула и заговорила снова.

– Я боялась своих чувств к тебе. Быть отвергнутой. Лишиться нашей дружбы. Какая-то часть меня не хотела этого разговора, но даже тогда я знала, что не могу это отпустить. Поэтому, когда ты не дала о себе знать, я испытала облегчение и ярость. Я делала вид, что это твоя вина. На протяжении многих лет. – Она вытерла лицо рукой и застонала. – Как глупо, как напрасно.

Мои руки тяжело лежали на руле, в горле у меня пересохло. Я взглянула в зеркало, увидела сочувственно приподнятые брови Саммер, ее увлажнившиеся глаза. Я поняла, что она слушает, обеспечивает поддержку с заднего ряда.

– Я… – Я подбирала самые точные слова, желая высказать все правильно после стольких пустых лет без Холли. – Мне очень жаль. – Я посмотрела на Холли, потянулась, чтобы коснуться ее лица. – Меня переполняет печаль о тебе и обо мне. И я… сержусь. Но не на тебя. Я сержусь на юную себя. И на юную тебя.

Я убрала ногу с газа, вырулила на обочину и услышала, как колеса захрустели по гравию. Я поставила машину на парковку, отстегнула ремень и повернулась, раскинув руки. Холли отстегнула ремень и наклонилась ко мне. Я не обнимала эту женщину много лет, но от нее по-прежнему пахло колледжем и пирожными, ванилью и лучшей подругой. Ее длинные руки обвили меня. Мои мышцы вспомнили, и сердце затрепетало, как виляющий собачий хвост. «Я знаю эту женщину, – говорило оно. – Она дома!»

– Не извиняйся. Это неправильно, – сказала она мне в волосы, и ее дыхание согрело мне висок.

– Я не говорю, что мне жаль тебя. Я говорю, что у меня на душе печаль.

– Да. Я хочу извиниться.

Она отстранилась, посмотрела мне в глаза. Она хотела прояснить ситуацию, но я увидела кое-что еще. Она снова хотела быть моей подругой.

– Мне хотелось, чтобы правда осталась за мной, – сказала Холли. – Мой гнев на самом деле был неприятием, и это было важнее нашей дружбы. Роузи пыталась мне сказать. Она пыталась убедить меня, что, возможно, я не все понимаю. Но я не стала ее слушать.

Мне припомнился один из наших с Кэти многочисленных разговоров за эти годы.

– Она ведь не обязана рассылать уведомления? – сказала Кэти, когда мы узнали, что Холли и Роузи съезжаются. – Скажем, я знаю, что мне нравятся мужчины, но ведь я не заявляю об этом во всеуслышание. Почему Холли должна объявлять свою любовную категорию? – Кэти улыбнулась. – Я люблю мудаков. Мне сообщать эту новость в рождественских открытках? Всех с праздничком! Я встречаюсь с новым придурком! – Мы засмеялись. Тогда я подумала, что меня нет в числе тех, кому Холли посылает открытки на Рождество, но озвучивать это было слишком противно.

– Мы с Кэти много думали о том, что произошло. Ни у одной из нас не было ответа, потому что ни у одной из нас не было всей информации.

Она отпустила мои руки и закрыла лицо.

– Мне так стыдно, Саманта.

– О Холли. – Я чувствовала ее страдание. – Не надо. Мы были так молоды. Не думаю, что нам следует винить нас юных в том, что нам не хватило опыта и муд- рости.

– Тогда я не понимала, а сейчас понимаю. Тебе и в голову не приходило, что я могу быть не только твоей подругой. Как я могла ожидать, что ты поймешь, когда у меня были проблемы с самоопределением? Я думала, что ты прочитала письмо, но не удосужилась ответить.

У меня перехватило дыхание, я попыталась откашляться. Мне было до слез жаль Холли, вчерашнюю выпускницу колледжа, которая оставила своей лучшей подруге любовное письмо, а та на него так и не ответила. До слез жаль всех наших потерянных лет.

– Я не доверяла тебе.

– Мне следовало из кожи вон вылезти и найти тебя. Мне следовало драться за нас. Наверное, отец был прав. Добиваешься того, за что сражаешься, так что лучше учись сражаться. – Я похлопала ее по плечу. – И теперь, подруга, мы умеем сражаться.

Саммер с наушниками на шее подалась вперед и присоединилась к нашим объятиям. Втроем было не очень удобно, мешала спинка переднего сиденья между нами.

Саммер, подмигнув, сказала:

– Я знала, девочки, что это что-то в этом роде, я так и знала.

Я откинула голову, смеясь, и в этот момент у Холли зазвонил телефон – это была Роузи по видеосвязи. Холли нажала на зеленый кружок, и экран осветился ее любовью, тревогой и преданностью, предназначенными только для Роузи.

Глава 27

Старший ординатор

– Роузи, малышка. Привет, зайка. Привет, моя милая.

Я улыбнулась. Слушать, как Холли разговаривает с Роузи, было все равно что слушать старые мотаунские мелодии без музыкального сопровождения. Столько сладости, столько меда, столько любви.

Роузи тихо говорила по телефону.

– Ты только не волнуйся. Меня положили в больницу. У меня преэклампсия.

Холли зыркнула в мою сторону.

– У нее повышенное давление, – мягко сказала я. – Это называется преэклампсией.

– У тебя давление? – сказала Холли в экран. – Это же бывает у пожилых. Ты же не старая.

– И при беременности, дорогая, – услышала я спокойный бархатистый голос Роузи.

Мне представилось, как она таким голосом будет читать дочке «Спокойной ночи, Луна». Повезет же ма- лышке.

– Понятно. И что теперь?

Холли одним грациозным движением сняла с плеча Юту и передала Саммер, которая подставила руки. Она как бы засучивала рукава – это было предзнаменование того, что в ближайшее время ей будет не до котят.

– Холли, отодвинь телефон от лица, а то мне видно только твои ноздри, – сказала Роузи.

Холли вытянула руку, и теперь мы обе могли видеть идеальную кожу и добрые глаза Роузи.

– Так-то лучше, – сказала она. – И не сходи с ума. Думаю, мне что-нибудь поставят для ускорения родов.

– Нет! Я хочу быть рядом с тобой. Я хочу держать тебя за руку.

– Так, наверное, будет безопаснее всего, – сказала я, касаясь ее запястья.

– Так, наверное, будет безопаснее всего, – тотчас повторила Холли.

На лице Роузи отразилось облегчение, а затем снова напряжение.

– Подожди. Похоже, схватка.

Роузи исчезла, и в объективе оказалась аккуратная больничная палата.

На любящем лице Холли сразу отразился испуг.

– Она под присмотром специалистов, – быстро проговорила я.

Саммер успокаивающе положила руку на плечо Холли, взгляд которой был прикован к телефону.

– Детка, сделай глубокий вдох. Теперь выдохни, – сказала Холли.

Кроме дыхания и тихого стона Роузи, никаких других звуков не было – мы затаили дыхание и ждали. Роузи снова взяла телефон.

– Очень тяжело было? – Холли морщила лоб, точно ей самой было больно. – Поделись со мной болью. Направь ее прямо в телефон.

– О боже! – воскликнула Роузи. Еще один стон, пауза, потом послышалось оханье. Схватка проходила. – Я не боюсь, Хол. Этому ребенку суждено быть.

– Нам суждено быть.

У Холли был такой вид, словно ей хотелось пройти сквозь экран телефона и оказаться рядом с Роузи.

– О, привет, – обратилась Роузи к кому-то за кадром. – Да, конечно. Мне хотят проверить раскрытие.

Это означало, что процесс идет полным ходом.

– Вы шутите. Боже, Холли. Ребенок.

– Что происходит?

И Саммер наиспокойнейшим голосом произнесла:

– Холли, сейчас родится ребенок. Поезжай, Сэм. Давай прямо туда, да, Холли? Мы скоро будем на месте, и ты сможешь взять на руки малышку.

Холли быстро кивнула, и я поняла, что у нее перехватило дыхание.

– Холли, ты дыши. И Роузи скажи о том же, – сказала Саммер.

– Верно. Роузи, не забывай. Дыши.

Арахис сидел весь во внимании. Лося я не видела, но предположила, что он имитирует позу лучшего друга. Арахис пыхтел, он чувствовал напряжение в воздухе. Ожидание новой жизни.

Из телефона послышался металлический лязг и шум голосов. Кто-то сказал:

– Я возьму телефон.

Изображение дернулось, качнулось – прежде пустая комната теперь наполнилась людьми. На экране появилось лицо незнакомой женщины, которая спросила:

– Вы – Холли?

– Да, – голос Холли звучал высоко и безумно.

– У нас в этом большой опыт. Мы специалисты.

Изображение перевернулось, и на экране возникло лицо Роузи. В динамике на полную мощность зазвучал женский голос:

– Все отлично. Идет. Приготовься.

Пальцы Саммер впились нам в плечи.

Холли потянулась к рычагу переключения передач, где лежала моя рука, и крепко сжала ее. Я пошевелила рукой, чтобы было удобнее.

– Мне тужиться? – крикнула Роузи.

Холли повернулась ко мне:

– Ей можно тужиться?

– Иногда все происходит быстро. Очень быстро. Но это неплохо, – сказала я.

Холли кивнула – доверчиво, по-детски.

Последовавший за этим гортанный вопль заставил меня похолодеть. Холли со всей силы сжала мою руку. Саммер положила свою, холодную, поверх наших. Я родила – вот что означал этот вопль. Не просто так женщины снова и снова рассказывали о том, как рожали. Это был опыт, как в Лас-Вегасе – запредельный и за гранью приличия. Роды – это оригинальный игровой автомат, где ставки выше, больше страхов и ожиданий, и в конце обещан грандиозный приз. Подарок, который подарит семью.

Саммер прошептала:

– Это чудесно.

Она наклонила телефон над плечом Холли и запечатлела весь процесс.

Безымянные голоса звучали ободряюще. Кто-то сказал:

– О’кей, теперь плечико.

Роузи втянула воздух и тужилась, испустив медленный стон, который, казалось, шел сам по себе.

Холли, Саммер и я замерли. В палате воцарилась тишина, словно весь мир подпрыгнул на батуте, и мы все зависли в воздухе, ожидая, когда снова коснемся земли.

А затем мы услышали, как ребенок издал звук, нечто среднее между хныканьем и плачем, и смех сквозь слезы Роузи:

– Вот она, Холли. Дорогая, наша девочка здесь.

С моей точки зрения как стороннего наблюдателя, это было откровением. В этот момент врачи и медсестры, присутствовавшие в палате, несмотря на всю их ученость и опытность, превратились всего лишь в привратников, билетных контролеров, зрителей. И уж если сравнивать, то организм Роузи был рок-звездой на сцене, кричащей: «Отойдите, умники, я здесь мать!»

В динамике послышались поздравления – дребезжащий, радостный шум. Особа, державшая телефон, повернулась, и в прямоугольнике айфона оказался черноволосый, абсолютно мокрый младенец.

– О Холли, – прошептала я.

Мне хотелось затормозить. Не смотреть поминутно то на шоссе, то на ребенка, но сейчас главным было думать о Холли, а не о том, как будет лучше Саманте.

– Привет, – сказала Холли, и младенец кашлянул и захныкал. Холли издала восторженный звук и вытерла с щеки большую-пребольшую слезу.

– Такая маленькая, – вздохнув, сказала Саммер.

Женщина в синем костюме подняла скользкого на вид младенца и положила его на грудь Роузи.

– Привет, моя дорогая девочка. – И она бросила быстрый взгляд на Холли.

Лицо Холли, освещенное экраном, излучало тепло. У Роузи лицо было иссушенным и сосредоточенным, но ласковым и тающим от любви. И я знала, что этот момент был подарком Вселенной. Что после всех этих лет я нахожусь рядом с Холли и присутствую при всем этом. Мне хотелось сказать всем в палате, с самым обыденным видом копошившимся вокруг Роузи: «Погодите, погодите. Притормозите! Посмотрите!»

Телефон вдруг упал – вероятно, державший его отвлекся, – и весь экран заполнила толстая бело-голубая блестящая веревка.

– Это что такое? – ахнула Холли. – Что за штука на ребенке?

Она поперхнулась и, закашлявшись, отвернулась.

– Это пуповина, – сказала я.

– Как? Такая огромная? – Она снова поперхнулась, и я не смогла удержаться от смеха.

– Нам ребенка не видно! – крикнула Саммер.

Телефон передвинули, и Роузи сказала:

– Не смотри, Хол. Сейчас будем перерезать пуповину.

Холли зажмурилась, потом передумала и снова открыла глаза:

– Нет, я смогу. Все в порядке.

Но, несмотря на это, она дважды поперхнулась, добавив:

– Они все правильно делают? Надеюсь, это старший ординатор, потому что я не хочу, чтобы из-за студента-медика у нашей малышки был некрасивый пупок.

И вот так Холли снова стала Холли.

Остаток пути Холли глаз не отрывала от Роузи и новорожденной, пытающейся приладиться к материнской груди. Холли сказала нам с Саммер:

– Как только мы узнали, что будет девочка, мы решили назвать ее Эленор.

Мне было трудно следить за дорогой, но я была полна решимости доставить подругу домой, к семье. Они должны были быть вместе. В жизни любой пары это очень личное время. Я знала это, потому что у нас с Джеффом этого не было. На все занятия по подготовке к родам меня сопровождала Кэти. Она неотрывно смотрела мне в глаза во время схваток, держала мои дрожащие ноги при последних толчках.

Слушая Холли и Роузи, я снова свернула на проторенный путь размышлений о том, как много пропустила за эти годы, вляпавшись в брак, в то время как могла бы активно выбирать себе партнера. Осталась вместо того, чтобы уйти, потому что не могла высказаться и выбраться. В прошлом острота этой потери усугублялась осознанием того, что я из-за боязни конфликта не справилась с этой задачей и не научилась добиваться своего.

Но в этой поездке я научилась многому. Первые слезинки, которые вытекли у меня из глаз и покатились по лицу, я попыталась скрыть. За ними последовали другие. Я услышала, как завозился Арахис, его голова возникла у меня на плече. Он лизнул мою челюсть, поймав соленую влагу. Я рассмеялась – получилось то ли хихиканье, то ли всхлип; облегчение было такое полное, такое приятное, точно я съела что-то вкусное.

Саммер посмотрела на Арахиса и по-доброму сказала:

– О-о-о, Сэмми.

И я решила, что в этом имени появилось какое-то новое значение.

– Эленор, познакомься с моими подругами, – произнесла Холли певучим тоном, какой появляется у каждой матери, как только рождается ребенок.

Глава 28

Спутница жизни

В пятнадцати километрах от больницы Святой Марии, в которой лежали и Кэти, и Роузи, Холли отстегнула ремень безопасности и вскинула на плечо сумку. Зазвучал сигнал безопасности.

– У нас есть еще десять минут, – сказала я.

– Я знаю.

– Холли.

Она снова пристегнула ремень, но казалось, вот-вот выпрыгнет из машины.

– Не думаю, что тебе удастся пронести туда Юту. По крайней мере, пока мы не проясним это с боль- ницей.

– Я спрячу ее в сумочке.

– Ты будешь брать на руки ребенка. Целовать Роузи. Юта – животное и общалась с кучей других животных. Кошка – неподходящая компания для Роузи и ребенка. Оставь Юту. Вымой руки. И иди к Роузи.

Холли моргнула.

– Я послежу за ней, – вызвалась Саммер и прижала к груди мурлыкавшего котенка.

Холли заерзала и обхватила мое запястье холодными костлявыми пальцами.

– Я нервничаю. Поверить не могу, что сейчас увижу малышку.

Она отстегнула ремень, и снова, точно правильный ответ в телевикторине, зазвучал сигнал. Холли послала поцелуй Саммер.

– Позаботьтесь друг о друге.

– Клянемся! – хором воскликнули мы и засмеялись над нашим единодушным порывом.

Я подъехала к полукруглому входу в больницу и остановила машину. Холли выпрыгнула и помчалась по тротуару, а я словно вернулась на сто лет назад, когда подвозила ее на семинар по истории. Она исчезла за вращающейся дверью.

– Она загребает ногами, как страус эму, – сказала Саммер.

– Как думаешь, мне удастся провести Арахиса к Кэти?

– Нашла у кого спрашивать про правила поведения. Но нет. Не удастся. От этого пса пахнет панкейками и мокрой шерстью. И потом, возможно, это действительно противозаконно. Обычно меня такие вещи не парят, но путешествие вышло эпическим. Сейчас главное – не облажаться.

– Ты на удивление мудра, Саммер.

– Тебя это удивляет только потому, что ты не знаешь, откуда берется мудрость.

С этим не поспоришь, она была права.

– Ты читаешь мою ауру? В ней говорится о том, что я могу повидаться с Кэти?

– Твоя аура уже в пути. Иди. Я посижу с собаками и Ютой. Все будет хорошо.

– Я ненадолго, подруга, а потом мы с тобой отправимся домой.

Прохладный влажный воздух Висконсина прояснил мне голову. Я на автопилоте проследовала в больницу через многоэтажную парковку – этот путь я проделывала множество раз. Внутри охранник не удосужился поднять на меня глаза.

Перед палатой Кэти я взяла себя в руки и, осторожно толкнув дверь, увидела, что моя ненаглядная подруга спит, и зеленый огонек капельницы бликует на ее волосах. Я вздохнула с облегчением. Где-то просигналил монитор, из коридора послышался стон, и заскрипела кровать.

Моя Кэти, с длинными ресницами и волосами, лежала, положив руку под подбородок.

– Кэти? – позвала я тем же тоном, каким говорила с Мэдди – в нем смешивались «Я здесь» с «Я люблю тебя».

Никакой реакции.

Я посмотрела на ее лоб, оправила свою одежду, заплакала беззвучно и отчаянно, как научаются плакать взрослые. Я вытерла лицо рукавом рубашки. Я снова позвала ее по имени.

Она открыла глаза и потянулась ко мне. Я забралась к ней в кровать.

– Я так рада, что ты здесь.

– А я-то как рада, что я здесь, – выдохнула я. – Ты пахнешь Кэти.

– А ты – «Макдоналдсом».

– У Холли и Роузи родилась малышка.

– Холли написала мне. И прислала фотографию. Такая славная.

Кэти была взволнована, но я видела, как она старается экономить силы. У меня екнуло сердце.

– Как ты себя чувствуешь?

– Дай воду. – Она указала на кувшин персикового цвета. – Устала. Ты знаешь, как это бывает.

Я знала. Слишком хорошо, и с этими словами в моем животе поселилось чувство, что вот я вижу Кэти и знаю, каково это, когда так бывает. Я села, придвинула тумбочку на колесиках и взялась за влажный пластиковый стаканчик.

– А где Дрю?

Я огляделась, почти ожидая увидеть на пороге палаты его красивое лицо.

– Он был здесь, но я отправила его домой.

Теперь я поняла, что они были парой, и восхитилась Кэти, которая заботилась о Дрю, в то время как он заботился о ней. «Чудесно», – подумала я.

Она с трудом села, сделала глоток воды.

– Расскажи про поездку.

– Мы с Холли теперь подруги.

Я выпалила это, как второклассница, усевшаяся в автобусе рядом с классной девчонкой во время экскурсии в музей.

– Правда?

Она потерла глаза, сжав кулаки, чтобы не оцарапать щеку капельницей. Этому она научилась за долгое время, проведенное в больнице.

– Она рассказала тебе о письме?

– Ты знала о письме? – Потрясенная, я схватила ее за пальцы.

– Не знала, пока Роузи не сказала. – Она снова отпила воды. – Я позвонила Роузи узнать, что нужно для ребенка. Мы разговорились. Получился долгий разговор о спутницах жизни, – она подмигнула мне.

Слова о спутнице жизни согрели мне душу. Мы время от времени говорили так в шутку, но это было правдой. Мы действительно были друг для друга спутницами по жизни. Так же, как мы с Мэдди, и, я надеялась, как впредь будем мы с Холли.

– Роузи просто замечательная. Она рассказала мне о письме, потому что, по ее словам, Холли нужно освободиться, и ты – единственная, кто может ей в этом помочь.

– Она так сказала? Как это приятно слышать.

– Холли – далеко не первая, кому разбили сердце.

– Ты сказала Роузи, что в колледже мы ничегошеньки не знали? Что я была глупой девчонкой с низкой самооценкой из маленького городка?

– Да. – Она засмеялась. – Именно так я и сказала. Я спросила Роузи, что она думает насчет вашей совместной поездки за Арахисом. И она была цели- ком «за».

– Так это был план.

Я засмеялась. При мысли о встрече с Роузи мне становилось не по себе. Я была уверена, что она отнесется ко мне с пренебрежением, как Холли. Но если это был план свести нас вместе и уладить наши разногласия, значит, Роузи была человеком доброжелательным и неоднозначным. Готовым относиться ко мне непредвзято. Тревога слегка отпустила меня.

– Это был план, преследовавший высокую цель, – сказала Кэти, нащупывая халат. – Давай навестим их. Посмотрим на малышку.

Палата Роузи нашлась не сразу. Мы несколько раз сворачивали не туда и двигались шумной кавалькадой – Кэти толкала капельницу на колесиках, а я – ее коляску. Добравшись до места, я услышала бархатистый тембр Роузи, которая что-то тихо говорила, и приоткрыла дверь.

– Девчонки! – донесся изнутри голос Холли.

Мы вошли в палату и увидели завернутое в белую пеленку крошечное существо в зеленой вязаной шапочке.

Кэти нажала на тормоз коляски и сказала:

– Она такая розовая! А волосы черные как смоль. Она потрясающая!

Ее лицо сияло от радости за Холли и Роузи. Я же при виде белых пеленок вспомнила о том, какими они бывают тяжелыми и теплыми, когда их укачиваешь и крепко прижимаешь к груди. Холли не могла оторвать глаз от малышки, и мы все сидели в тихой задумчивости, глядя на новорожденную.

Потом Роузи подняла на меня взгляд и улыбнулась.

– Я так рада познакомиться с тобой лично, Саманта, – сказала она. – Я много о тебе слышала.

– Слушай, Эленор, сегодня такой чудесный день. Я хочу, чтобы ты познакомилась с тетей Самантой и с тетей Кэти, – сказала Холли, встретив мой взгляд.

Мне казалось, моя голова вот-вот взорвется от ра- дости.

Через мгновение мы все разом заговорили. Кэти сидела на самом краешке коляски, что-то шепча Эленор. Она была вне себя от волнения за Холли и Роузи, но я-то знала, как тяжело ей сейчас. Кэти всегда хотела ребенка. Казалось, эти мечты остались для нее в прошлом, но во взгляде, каким она смотрела на малышку, читалась вся ее тоска. Холли, судя по выражению лица, понимала чувства Кэти. Положив руку ей на спину, она посмотрела на меня с пониманием, и прежняя треугольная геометрия нашей дружбы восстано- вилась.

Роузи схватилась за грудь.

– Кажется, у меня молоко пришло! Мне сказали, если я приложу малышку к груди, оно придет. Так и случилось!

Мы все замолчали от такого чуда.

– Ой! – До меня вдруг дошло. – Саммер в машине с собаками. Я про нее забыла.

Холли усмехнулась.

– Зря переживаешь. Она мажет лицо кремом и заводит знакомство со служащим на парковке. – Она повернулась к Роузи. – Скоро ты сама с ней познакомишься. Саммер – это что-то с чем-то.

– Но ключи от машины ей давать не стоит.

И мы с Холли улыбнулись шутке, понятной только нам двоим.

В палате Кэти я отсоединила капельницу от ножной педали, подключила к сети и повела Кэти в ванную.

– А завтра можно как-нибудь так устроить, чтобы я увиделась с Арахисом?

– Да. Просто сейчас он так перевозбужден, что я не рискнула привести его.

– Он не перевозбуждается.

Я укрыла ее одеялом и сказала:

– Мне столько нужно тебе рассказать.

– Я знаю.

Несмотря на усталость, в ее глазах мелькнул огонек, и я поняла, что сейчас она скажет мне, что влюблена в Дрю. И правильно. Мы привезли Кэти Арахиса. Я вернула себе Холли. Ко мне проявил интерес Гриффин. Будут и другие.

– Дрю от тебя без ума, – сказала Кэти.

– Что?

Будь у меня во рту вода, она бы брызнула струей.

– Да-да, – энергично закивала Кэти. – Ему хотелось знать о тебе все. Мы ели карри, которое, мне кажется, он принес для того, чтобы поговорить о тебе. Он спрашивал, как мы познакомились и действительно ли ты такая забавная, какой показалась.

– Ты же ненавидишь карри, – тупо сказала я.

– Он сказал, что в тебе есть что-то особенное. Что в первую минуту встречи у него возникло ощущение, будто он всю жизнь с тобой знаком.

– Он предназначался тебе.

Очередной растерянный, тупой ответ, но центр удовольствия в моем мозгу настолько распух, что, похоже, начал давить на речевой центр.

– Ну он хочет тебя. И не злись. Я написала ему. Он в коридоре.

– Боюсь, такого количества сюрпризов я не перенесу, – сказала я, мгновенно занервничав, как девочка-подросток, на которую впервые обратил внимание ее краш.

Кэти указала на дверь.

Дрю стоял возле палаты Кэти, небрежно прислонившись к стене и глядя куда-то вдаль. Я увидела его прежде, чем он увидел меня. Высокий, худощавый, с темной пышной шевелюрой и всклокоченной бородой, он производил впечатление человека, уверенного, что никто не станет интересоваться, не заблудился ли он. Синяя спортивная рубашка была заправлена в штаны с завязками, никаких признаков лишнего веса. Я слышала, что сказала Кэти, но не поверила – мне требовалось лично убедиться в его заинтересованности.

– Дрю, – сказала я, улыбаясь одними губами.

Эту ухмылку я использовала, когда надеялась, что проявление ликования будет как-то оправдано. Будет радость, буду скалиться во весь рот.

Его взгляд обратился на меня, и о, его улыбка.

– Саманта.

– Ага, – рассмеялась я и поправилась: – Это я.

– Это ты, – сказал он и дотронулся до своих волос, словно волнуясь из-за того, как выглядит.

– Не знаю, как тебя благодарить.

– Жаль, что все закончилось. Но я рад, что ты вернулась.

– Правда?

Он кивнул, посмотрел на свои руки и вытер их о штаны.

– Я знаю, что вроде как женат. В смысле, мы разводимся. Ну ты знаешь.

– Да.

Я почувствовала, что у меня пересохло во рту.

– Если тебе интересно, я буду рад узнать тебя по- ближе.

Я знала, что тоже буду этому рада. Потому что Дрю вызывал у меня интерес, а не страх. Он не производил впечатления тирана или человека ненадежного. В кои-то веки мне было любопытно и не страшно.

Я выпрямилась и сказала:

– Я тоже буду этому рада.

Это был официальный ответ на неофициальный запрос.

Мы переглянулись, и я сказала:

– Спасибо.

И я умолкла. Я испытала такое облегчение, увидев его, стоящего там, – его, который был моей опорой во время этой напряженной поездки.

– Можно я тебя обниму? – сказала я, чувствуя, как сжимается горло.

Он подошел ко мне, и я прижалась к нему. Моя скула уместилась прямо под его ключицей – будь здесь собаки с их сверхзвуковым слухом, они бы услышали щелчок при нашем соприкосновении.

Он приобнял меня и вздохнул:

– Ты пахнешь, как фруктовый салат.

На это у меня не нашлось остроумного комментария или колкой реплики. Я просто сказала:

– Это Саммер – лето.

– Ну да, лето и солнце.

Я не стала его поправлять, потому что хотелось, чтобы он так про меня думал.

Он наклонился и прошептал:

– Я рад тебя видеть.

И раз уж я была близко к нему, я поцеловала его – это было так же естественно, как запах грейпфрута, витавшего между нами. Я поцеловала его в гладкие прекрасные губы, и, как ни банально это звучит, друзья мои, но мое сердце действительно затрепетало.

Глава 29

Законсервируем его

Что я принялась делать, когда проснулась и вылезла из-под лежащего в моей постели Арахиса? Пихнула Саммер, которая спала рядом, взяла телефон и написала Дрю.

Я: Что ты выяснил?

БДРЮ: Дворик. Лучшее место. И никаких документов.

Я: Да!

Саммер, как всегда, голая, схватила мой халат, висящий на двери.

– Сделай кофе, – сказала она. – Крепкий.

БДРЮ: Рад был повидаться вчера.

Окрыленная, я бросилась на кухню, чтобы показать его сообщение Саммер.

– Пожалуй, сегодня мы воспользуемся одеколоном с лемонграссом. Мы не хотим давать обещаний – пусть он знает, что ты очень заинтересована, но легкой жизни не будет.

Я поцеловала ее в висок.

– Ты чокнутая.

– Шаман Шаманский гордился бы. Сегодня у тебя чистая аура.

Я жестом изобразила, будто взбиваю свой пышный начес, и Саммер сказала:

– Это лишнее. Он и так о-го-го.

Я написала Мэдди:

Через час мы привезем Арахиса к Кэти!

МЭДДИ: Пришли фотки!!! И я по тебе скучаю.

Не удивлюсь, если моя аура пульсировала от восторга.

Я: Я тоже по тебе скучаю.

Я отправила ей целую кучу смайликов: шприц, собаку и красный шлем с белым крестом. Мэдди прислала мне «большой палец вверх».

– Ладно, парни. Давайте пописаем и приведем себя в порядок.

Вернувшись в спальню, я вытащила из-под одеяла недовольного Лося – ночь он провел у меня в ногах. Песик зевнул во всю пасть, после чего одну за другой потянул задние лапки.

– Пошевеливайся, чувак, сегодня у нас важный день.

Юту я обнаружила между подушкой и спинкой кровати. После того как мы с Саммер вымыли собак и я рассказала ей все, я поставила в ванной лоток, и Юта каким-то чудом или недоразумением сделала в него свои делишки.

– Юта – молодец. Мамочка будет тобой гордиться.

Я выгуляла собак, достала из багажника «Приуса» кошачий и собачий корм и не менее тридцати семи раз уронила телефон. Я всех накормила, поставила Арахису инсулин и вымыла Лосю глаза. Восемь утра.

– Пей кофе, – сказала Саммер, подавая мне кружку. – Я хочу принять душ.

Я сделала глоток. Горячая жидкость скользнула по пищеводу, и мой мозг ожил, как огни на столе для пинбола.

Саммер отправилась в ванную, а собаки ходили за мной по пятам. Я посмотрела на мою любимую фотографию: первый день в детском саду, Мэдди и я на корточках, у меня из-под летнего платья видны загорелые колени.

Рядом с этим снимком была фотография Джеффа – его каштановые волосы и глаза точь-в-точь как у Мэдди. Я никогда не убирала его фотографии – мне хотелось, чтобы Мэдди знала отца, пусть даже она никогда его по-настоящему не узнает.

Я прикоснулась к рамке.

– Пришло время с тобой попрощаться, дружище.

Я взяла фотографию и поставила ее на тумбочку в комнате Мэдди. Я прослежу за тем, чтобы она взяла ее с собой в колледж. Его дух не витал вокруг меня, но я надеялась, что он витает вокруг Мэдди. В первом семестре духовный отец может оказаться как нельзя кстати.

Вернувшись в свою комнату, я сняла пижамные штаны, натянула джинсы и сунула ноги в теннисные туфли. Арахис стукнулся головой о мою ногу и обслюнявил мне бедро, а я похлопала его по башке.

Саммер вышла из ванной, завернувшись в белое полотенце и притащив за собой облако пара. Под глазами у нее расплылась черная тушь.

– Если хочешь, надень что-нибудь мое, – предложила я. – Пусть будет велико, зато чистое.

– Я надолго не задержусь.

Она сказала это как человек, которому часто приходилось слышать: «Съемки закончены, освободите площадку».

В начальной школе меня назначили на роль одной из принцесс в постановке «Король и я». Роль была маленькая, совсем без слов. Нужно было просто ходить по сцене среди других персонажей и во время смены декораций перемещать парочку растений. Несмотря на такую крохотную роль, в самом факте того, что я была частью труппы, в которой неделями декламировали одни и те же строки, распевали одни и те же песни, было что-то опьяняющее. Когда все закончилось, ощущение было такое, будто я заново родилась в запутанном социальном мире без команды и сценария.

Я посмотрела на Саммер. Она жила такой жизнью. Недели и месяцы псевдоблизости, тесного сотрудничества с одними и теми же людьми, точно они были семьей. Общие приколы, общие жалобы, общий расклад. И расклад таков – мы не семья, мы не друзья, когда все это закончится, придет время двигаться дальше. Удачи. Как спели NSYNC в альбоме 2000 года: «Пока. Пока. Пока».

– Саммер, оставайся столько, сколько захочешь.

– О нет! – весело сказала она. – Я скоро уберусь отсюда. Сегодня забронирую билеты.

Я знала, насколько трепетной темой была для нее карьера, непредсказуемость шоу-бизнеса, и потому не хотела загонять ее в угол, расспрашивая о подробностях. Вместо этого я сказала:

– Мэдди уехала на все лето. Ты можешь пожить в ее комнате. Или в моей. Где удобно. Я не привыкла быть дома одна.

Саммер стояла, выпрямив спину и внимательно глядя на меня. Я почти видела, как у нее крутятся колесики, оценивая мою искренность или, возможно, прикидывая, в чем моя выгода от этого предложения. Арахис залаял, и она, казалось, очнулась.

– В твоей комнате я не останусь. Моя половина кровати может понадобиться Дрю, – сказала она и подмигнула.

Затем она схватила две свои огромные сумки и направилась к двери. Поравнявшись со мной, она сказала:

– Ага, сегодня лемонграсс.

И потопала в комнату Мэдди, а я одновременно почувствовала свое великодушие и удачу.

В ванной я взглянула в зеркало. Кожа, нужно признать, выглядела хорошо – такой теплый цвет лица бывает у человека, который проводил время на солнце, решая вопросы из длинного перечня дел. Зашла Саммер, и мы посмотрели на отражения друг друга. Ясноглазые женщины в зеркале были способны на все.

Саммер, сбросившая образ девочки-маргаритки, сказала:

– Ты не ватная. Не мне тобой гордиться, но я горжусь.

Я сделала глубокий, очистительный вдох и сжала ее руку.

– Ты – хорошая подруга.

Саммер стиснула мне руку и сказала:

– Жаль, что мы не можем законсервировать это чувство. Гвинет заплатила бы за это миллионы.

Эта поездка в больницу по всем параметрам напоминала первую. Неужели всего неделя прошла с тех пор, как мы отправились в путешествие? Телефонные звонки, спешка, предвкушение, обязательная остановка в «Уолгринз». Я знала, что не стоит заморачиваться вопросом о том, что привезти. Мне уже пора было понять, что моего присутствия было довольно. На этот раз остановка была не ради меня самой или Кэти.

Милашка Юта свернулась калачиком на коленях у Саммер – обе были при полном параде, хоть сейчас снимай для календаря. Что же касается собак… Я взглянула в зеркало заднего вида: Арахис сидел столбиком и с экстравагантно свисающим толстым розовым языком выглядел неопрятно. Лось просматривался частично, но свои большие глазки пучил, пожалуй, больше обычного.

Что-то требовалось предпринять.

– Я мигом, – сказала я.

– Захвати мне диетическую пепси и сырные крекеры.

Должно быть, вид у меня был потрясенный, потому что она сказала:

– Детка, мы уже не в Калифорнии. Пословицу про чужой монастырь ты знаешь.

Я посмотрела на собак. Окна машины были опущены, дул ветерок. Лось моргнул, словно еще чуть-чуть – и завалится спать. Купание, которое мы устроили им вчера вечером, оказалось почти безрезультатным, разве что теперь у нас были две испуганные собаки. Лишившись своего естественного запаха, псы одурели. Будь у Арахиса аккаунт в «Тиндере», его статус гласил бы: «Для любителя бродячих собак внутри вас».

Я метнулась к рядам с товарами для животных и нашла то, что искала. Я присмотрела это, когда была здесь в прошлый раз. Два одинаковых галстука-бабочки с бело-голубым узором и петлей для ошейника. То, что нужно.

На парковке больницы я наблюдала за тем, как Саммер стряхивает с пальцев оранжевую пудру и делает последний глоток газировки.

– А знаешь, в химическом кайфе, который получаешь от искусственной пищи, есть что-то фантастическое. Понятно, почему люди от нее тащатся.

Я рассказывала ей о том, чем славится Висконсин.

– Посмотрим, что ты запоешь, когда попробуешь нашу творожную массу. В свежем виде она скрипит на зубах. Еще ее жарят и подают с бренди.

Она покосилась на меня и сказала:

– Ох уж этот Висконсин.

Саммер спрятала Юту во внутренний карман сумки. Котенок казался то ли мягкой тряпкой для мытья посуды, то ли мягкой игрушкой и вполне довольным, что его не контролируют.

Пристегнув поводки, мы широким строем прошли ко входу в больницу, сопровождаемые любопытными взглядами и снисходительными улыбками. Бетонная дорожка вела во внутренний дворик со скамейками и столами. Мы выбрали скамейку с металлической пластиной, привинченной к спинке и выгравированными словами: «В память о Лоретте Ларсон», и я почувствовала благодарность за то, что жива.

Мне не сиделось. Я приглаживала шерсть на макушке Арахиса, как мамочка ученика перед групповым снимком класса. В последней попытке придать всем менее расхлябанный и более опрятный вид я достала из сумки щетку для ворса и еще раз осмотрела всех, включая себя, придирчивым взглядом.

– Ой! Совсем из головы вылетело.

Саммер брызнула на меня одеколоном с лемонграссом и сказала:

– Прекрасно выглядишь. Два часа.

И стрельнула глазами.

Мы выпрямились. Псы дернулись и поставили уши торчком, и тут я увидела, как дверь приоткрылась. Холли толкала инвалидную коляску, в которой сидела Роузи. У обеих улыбка была до ушей, а взгляд осоловевший.

Псы стояли, дружно виляли хвостами и дергали поводки.

– Я так рада, что вы пришли, – пробормотала я. – Я так нервничаю и волнуюсь. Это выше моих сил.

– Мы бы раньше пришли, но Эленор никак не могла приладиться к груди.

У Роузи на плечах был красный палантин с узором пейсли.

– Если честно, это как пытаться засунуть арбуз в петлицу.

Холли жестом подозвала Саммер.

– Роузи, познакомься с Саммер.

– Говорят, успех этой поездки – твоя заслуга.

Я наблюдала за ними двумя, как нервная хозяйка, надеющаяся на то, что вечеринка всем понравится.

Саммер покраснела. Достала Юту всем на обозрение.

– Это заслуга всего актерского состава.

– О-о-о, я ее люблю, – воскликнула Роузи.

Я не сомневалась, что она имеет в виду Юту и Саммер, потому что как же не любить их обеих? Это просто невозможно.

Не успели мы разместить коляску Роузи, как дверь широко распахнулась.

– А вот и Дрю с Кэти, – сказала я. Мне хотелось ощущать только радость, но беспокойство за Кэти не отпускало, коренилось внутри.

Увидев всех нас, Кэти сказала:

– О боже мой, ребята!

Она прикрыла рот рукой, в глазах блестели слезы.

Если бы я не увидела ее прошлым вечером, я была бы потрясена тем, какой маленькой выглядела Кэти при свете дня. На ней была полинявшая больничная рубашка, цвет которой перекликался с синевой вокруг глаз, и больничный халат. Мне хотелось отвести взгляд, не замечать и сосредоточиться на непослушной шерсти Арахиса или прекрасных глазах Дрю, но я сделала над собой усилие и приняла это. Потому что всякий раз, когда я позволяла отрицанию взять верх и заблокировать мои чувства, я знала, что Кэти серьезно больна. И отрицать это сейчас было бессмысленно.

Истинная причина, по которой мы собрались здесь, рванулась вперед. Арахис дернул за поводок, и я отпустила его, но он не бросился к Кэти, а степенно двинулся к ней. Кэти опустила голову, и пес толкнулся в нее лбом. Для Холли, Саммер и меня это был коллективный момент, когда казалось, что здесь находимся только мы. Для каждой из нас это были плоды времени, проведенного вместе, каждая внесла вклад в торжество момента – подобно красной нити, оно объединяло нас.

– О, любовь моя, – выдохнула Кэти.

И все мы были частью этого вздоха. Даже Эленор, казалось, почувствовала это, прижавшись теснее к Роузи. Это было утешение любви. Оно не излечивало рак и не уменьшало боль при родах, но укрывало влюбленных, друзей и родных в объятиях, которые простирались далеко и широко и разорвать которые было в высшей степени трудно, несмотря на все наши идиотские усилия.

Дрю отошел от коляски, бесшумно пересек газон, и я легонько коснулась его между лопатками.

– Вы давайте тут воссоединяйтесь, а я не буду вам мешать.

– Спасибо за все, – прошептала я. – Я тебе позже напишу.

Я прижала руку к его спине и почувствовала дыхание Дрю, пока мы вместе наблюдали за Кэти.

Бросив последний взгляд, он улыбнулся и двинулся по дорожке в больницу. Кэти обняла Арахиса, а Лось тихо сидел и ждал, когда его заметят. Она махнула нам рукой, и я наклонилась, чтобы заключить в единое благодарное объятие собак и Кэти. Ее острые лопатки поведали мне историю о том, как трудно далась ей эта неделя, пока нас не было. Мне не хотелось слышать эту историю, но я была достаточно сильна, чтобы ее вы- слушать.

Глава 30

Ты сказала, что это сработает

Эленор пискнула, и Роузи улыбнулась.

– Я уже знаю, что она проголодалась.

Она взглянула на Холли.

– Мы возвращаемся в палату. В конце концов у нас, возможно, получится кормить малышку незаметно, но пока это сплошное тыканье и мыканье, – сказала Холли.

– И больнее, чем я думала, – добавила Роузи.

– Я для облегчения боли пользовалась ланолином, – сказала я, вспоминая о том, каким количеством сюрпризов, подсказок и уловок сопровождалось материнство.

– Я ни разу не вырубилась. – Холли подмигнула мне.

– Заглядывай в гости, когда сможешь. – Роузи взяла Кэти за руку, и они обменялись теплыми улыб- ками.

Я схватила Саммер за миниатюрное запястье и притянула к себе.

– Кэти, это Саммер Сильва. С ней наша поездка стала гораздо веселее.

– Когда услышала, что ты присоединилась к Сэм и Холли, я пересмотрела все твои видео на ютубе! Так приятно познакомиться. – Кэти двумя руками схватила руку Саммер.

– А видела серию, в которой та дама хотела заняться сексом в кемпере? – ухмыльнулась Саммер.

– Да, она во всеуслышание объявила: «Мне нравится секс в движении, детка!», и я все время думала, что сказала бы ее мать, увидев эту серию.

– Ее мать – это вообще отдельная история. Яблочко от яблоньки недалеко падает, если ты понимаешь, о чем я.

– Она тот еще фрукт?

– Да просто кекс с цукатами.

Кэти бросила на меня взгляд, и я пожала плечами: «Ага, вся поездочка в таком духе».

Холли выслушала наш обмен мнениями с радостной улыбкой и развернула коляску Роузи к входу в больницу.

– Я отвезу Роузи и через двадцать минут загляну в палату Кэти, – сказала она.

– Саманта, дай мне ключи, – сказала Саммер. – Я отвезу собак домой. Займусь стиркой. Заскочу за продуктами. На одних сырных крекерах не проживешь.

– Ты же ненавидишь сырные крекеры, – сказала я, но Саммер уже вела собак к машине.

Теперь мы с Кэти остались вдвоем. Снова вместе, толкая ее коляску по больничным коридорам, продолжая с того места, где остановились.

– Здесь Брэдли и Бебе, – сказала она. – Сейчас они в отеле, но позже навестят меня.

– Они все-таки приехали?

– У мамы случилась паническая атака, и папа решил привезти ее сюда, чтобы у них было чем заняться.

– И как ощущение?

– Я рада, что они приехали. Мама – крепкий орешек, но, знаешь, она все равно моя мама.

– Мамы стараются изо всех сил, – сказала я, думая о своей маме и о том, как ей не хватало твердости духа. – Можно лишь догадываться, что говорит обо мне Мэдди.

Кэти взяла телефон и сказала:

– Она говорит, что ты – лучшая мама в мире. А я ей сказала, что уже знаю это.

В палате я переставила стойку капельницы, два складных стула и прикроватный столик. Это был больничный тетрис, и его результат меня устроил. Мы болтали, а я поставила стул Кэти назад к кровати, чтобы было проще. Пришла Холли, и мы все расселись по местам.

– Итак, про поездку, – сказала Кэти.

Холли похлопала ее по плечу.

– Мы тебе потом расскажем.

– Холли вывернуло всего один раз. Причем в окно машины, а не в раковину.

– Просто раковины не было. Я бы продержалась всю поездку, но псов постоянно тошнит, а мой рвотный рефлекс всегда наготове.

– Видела бы ты ее, когда кошка окотилась. Она была в ужасе, но не отключилась.

– Люди меняются.

Она рассмеялась, и в этом замечании была грациозность попадания во все правильные ноты. Никакой горечи. Никакого Я же тебе говорила, только грация.

– Псы поживут у меня, пока мы оформляем бумаги на Арахиса как собаку-помощника. – Я рассказала, о чем мы с Холли договорились во время поездки. – Это, конечно, непросто, но у нас есть Холли, личный адвокат, и она все разложит по полочкам.

– Не могу передать, как я обрадовалась при виде Арахиса. Он пахнет как прежде. У него свой собственный Арахисовый запах, – сказала Кэти.

– Нам нужна его ветеринарная карта, данные о прививках и прочее. Сэм, ты можешь позвонить Гриффу и все узнать? – сказала Холли. Она озорно усмехнулась, и я закатила глаза.

– Кто такой Грифф?

– Суперклассный ветеринар, которому приглянулась Саманта. Он не знал про Дрю.

– Я тоже. Я имею в виду, не знала про Дрю.

Кэти кивнула.

– Дрю потрясающий, девочки. Он был так мил со мной. Сначала он скрытничал. Заходил. Спрашивал о самочувствии. Но как-то вечером мы разговорились, и он признался, что мониторит ситуацию и держит вас в курсе.

– Честно говоря, мы знали, что правды от тебя не дождешься, и не хотели оставлять одну, – сказала я. – Это был бросок наудачу.

– И замечательно. Здорово, когда кто-то печется о тебе втайне. Это дарит чувство свободы. Кроме того, он профессионал.

– Его сообщения были в основном отмазками. Но было приятно узнавать, что у тебя все хорошо. И за время нашего отсутствия тебе не стало хуже.

Атмосфера в комнате изменилась, связав нас воедино, словно нитью. Возможно, это было мое тотемное животное, тихий олень, скачущий сквозь пространство и время и влекущий за собой новое измерение.

И тут Кэти разрушила чары.

– Послушайте, девочки. На этот раз я действительно больна. По-настоящему.

Я тяжело опустилась на кровать, от одного слова все веселье разом выветрилось из комнаты.

– Ничего. Арахис здесь. Он включит твой иммунитет, и будет как в прошлый раз. Тяжело, но мы справимся. – Я покосилась на Холли. – Верно? Мы уже это проходили. И знаем, что надо делать. – Я взяла Кэти за мягкую ручку, почувствовала гладкую костяшку, теплую ладошку. – На этот раз у нас есть Арахис и Лось. И целительная сила двух собак.

Холли молчала, хотя один из аппаратов, подключенных к Кэти, издал звуковой сигнал, а в трубке капельницы, прикрепленной к тыльной стороне ее руки, появилась капелька крови.

Я поочередно смотрела на этих двух женщин, двух моих лучших подруг. На лице у Холли было спокойное, понимающее выражение. Ни тени гнева. Ни нетерпения или снисходительности. Никакого отвращения к тому, как медленно мой мозг обрабатывает информацию. Я видела только принятие и терпение. Поддержку без сарказма и любовь.

Я покачала головой, осознав это.

– О Кэти.

Я прикоснулась к груди, пытаясь утешить свое мужественное разбитое сердце, настолько измученное этой последней неделей прыжков и беготни, и биения, биения, биения. Нет бы сон пришел мне на помощь. Где мой бесплатный пропуск на выход из жизни?

Говорят, все переживания происходят в сердце. Но сердце – орган выживания, и у него нет времени на каждые трепет и дрожь. Какой бы сильной и напуганной, сложной и печальной я себя ни чувствовала в тот момент, я поняла, что жизнь – это сгусток любви, страха, потери и принятия, перемежаемых ударами сердца. Неумолчное биение сердца и способность чувствовать – вот что такое настоящее выживание.

– О Кэти, – снова сказала я вместо своего обычного отрицания – Нет! Я присела рядом с ней на кровати, положив руки на ее тонкие колени, укрытые толстым ватным одеялом.

– Ты сказала, что это сработает, – прошептала я.

Холли положила руку мне на плечо, ее пальцы коснулись волосков у меня на шее. Она тоже присела на кровати, обняла меня, коснулась лбом моего виска, как делала это много лет назад. Во время занятий по ночам, после любовной драмы, в тот раз, когда они решили, что у меня менингит, а это была странная реакция на прививку от гриппа. Столько лет прошло, а ее лоб был все таким же.

– Девочки мои.

Радость, отчаяние и любовь – три чувства сотрясали мою нервную систему. Кэти опустила руку мне на голову, как священник или добрая старушка, прожившая девяносто семь лет и повидавшая в жизни все, что только можно повидать. Она видела на века вперед и хотела передать свое видение дальше.

Я была ребенком, рыдавшим на коленях у матери, и могла лишь бормотать:

– Ты сказала, что это сработает.

Я судорожно вздохнула и ухватилась за свое новое шаткое приобретение – смелость, и встретилась взглядом с Кэти.

И, точно речь не шла о чем-то важном, об одной из важнейших вещей в моей жизни, она перевела взгляд на Холли, потом на меня и сказала:

– Ну да, Саманта, оно и сработало.

Благодарности

Когда я начала писать эту книгу, думала, что, возможно, на этот раз мне в какой-то мере удастся обойтись без помощи родных, друзей и издателей. Подобно новобрачной в медовый месяц, я думала: «Брак – это не так уж сложно, лишь бы была любовь».

Тогда вселенная смеялась до упаду.

Эту книгу я полюбила сразу, но, чтобы ее закончить, потребовалось нечто большее, чем шутки и сантименты. Потребовалась поддержка тех, кто никогда не говорит мне: «Энн, заткнись про свою книгу». Криста Аллен, Эрин Челло, Тайлер Фиш, Карен Карбо, Жаклин Митчард, Саманта Хоффман и Лиза Роу и в три часа ночи откликались на мои сообщения типа: «Как думаешь, главной героине следует [здесь место для плохой идеи]?» И мудро, по-доброму советовали мне выключить телефон и идти спать.

Мои не пишущие подруги Тэмми Шерпелла, Линда Уик, Кэролин Бах, Тери Осгуд и Тайс Ширли кормили меня и до бесконечности слушали, пока я, говоря о воображаемых людях, решала производственные задачи, в которых они ничего не понимали.

Даже не знаю, как подступиться со словами благодарности к моим агентам Джеффу Кляйнману и Рейчел Экстром из литературного агентства «Фолио». Я топталась на месте, они ждали, пока я закончу, после чего продали эту книгу «Лейк Юнион». Я так им благодарна.

Как ни нелепо это звучит, но мой редактор Кристофер Вернер, похоже, всегда нацеливает меня именно туда, куда я хотела попасть. Благодаря его беспримерному энтузиазму и проницательности, а также Тиффани Йейтс Мартин, эта книга стала намного лучше. Не знаю, за какие заслуги они были посланы мне в этом мире.

Огромное спасибо Эрике Уэстби и «Пристанищу Лучших Друзей», где на протяжении нескольких дней я путешествовала, разговаривала и общалась с животными. Оказывается, небо так близко к земле.

Писательское онлайн-сообщество Tall Poppy Writers всесторонне поддерживало мои мечты. Вряд ли я когда-нибудь смогу в полной мере отблагодарить их за то, как они помогают писателям найти своих читателей. Наша читательская онлайн-группа Bloom – самое счастливое место в интернете, и знание того, что есть читатели, вдохновляет меня в моем деле.

И наконец, Джон, Джули и Меган: у вас все сработает.

Об авторе

Энн Гарвин, доктор философии, автор бестселлеров USA Today «Мне просто отлично, когда тебя нет рядом», «Год собаки» и «На страже Мэгги». Энн пишет о женщинах с чувством юмора, которые слишком много делают в мире, который требует от них слишком многого. Она преподает писательское мастерство в Университете непрерывного образования Висконсин-Мэдисон и в рамках магистратуры изящных искусств Университета Дрекселя. Работала в Университете Майами и в Университете Южного Нью-Гэмпшира по программам магистратуры изящных искусств. Основала онлайн-сообщество Tall Poppy Writers, где помогает начинающим писателям обрести признание. Она востребованный лектор по писательскому мастерству, лидерству и здоровью. Активно выступает на конференциях и фестивалях. Более подробную информацию об Энн и ее работах смотрите на сайтах www.anngarvin.net и www.tallpoppies.org.

Примечания

1

Деятельность социальной сети Facebook запрещена на территории РФ по основаниям осуществления экстремистской деятельности. (Здесь и далее.)

2

Деятельность социальной сети Instagram запрещена на территории РФ по основаниям осуществления экстремистской деятельности. (Здесь и далее.)

3

ААП – Ассоциация американских пенсионеров.

4

Викканка – приверженка неоязыческой религии, основанной на почитании природы.

5

Барботёр – устройство для пропускания газа или пара через жидкость.

6

«Гууп» (Goop) – торговая марка Гвинет Пэлтроу.

7

«Крейгслист» – популярный сайт объявлений.

8

В оригинале shortgun – место охранника-стрелка рядом с водителем.

9

Бэнто – упакованная порция еды. Традиционно включает в себя рис, рыбу или мясо и несколько видов овощей.

10

Кейк-поп – бисквитное пирожное на палочке.

11

Герой одноименного вестерна 1973 года, с Клином Иствудом в главной роли.

12

Волей-неволей (лат.).

13

Тэмпл Грандин (р. 1947) – ученая и писательница, профессор животноводства в Университете штата Колорадо, США.

14

Игра слов: «Funyuns» – марка луковых колечек и «Fun Onions» – веселый лук (англ.).

Content

Энн Гарвин
Ты сказала, что это сработает

Глава 1 Если Кэти позвонила Холли

Глава 2 Посмеялись – прослезились

Глава 3 Нам не быть вместе

Глава 4 Это вряд ли

Глава 5 У меня все наладится. У нас все наладится

Глава 6 На этот случай у меня есть приложение

Глава 7 Никогда не меняйся

Глава 8 Усталая, сумасшедшая или знаменитая

Глава 9 Миротворица

Глава 10 Лучше всего на свете

Глава 11 Циничный, сомневающийся капкейк

Глава 12 Речь не о моей подруге

Глава 13 Не обзываться

Глава 14 Отвергни, прежде чем тебя отвергнут

Глава 15 Есть проблема? Заведи собаку

Глава 16 Без тебя я не была бы собой

Глава 17 Я сказала «да», но все было иначе

Глава 18 Заткнись. Заткнись. Заткнись

Глава 19 Милая леди

Глава 20 Ты только не злись

Глава 21 Саммер Сэнди

Глава 22 Ноленс Воленс

Глава 23 Учебная тревога

Глава 24 Столько всего происходит

Глава 25 Правдами и неправдами

Глава 26 Деменция по-дружески

Глава 27 Старший ординатор

Глава 28 Спутница жизни

Глава 29 Законсервируем его

Глава 30 Ты сказала, что это сработает

Благодарности

Об авторе

Примечания